Малика Ферджух

Мечтатели Бродвея

Том 2

Танец с Фредом Астером

Спасибо «Отель-де-Пляж» в Оссегоре, Кароль, горничным и официантам. Спасибо за вашу заботу и хорошее настроение. Спасибо виду на океан, штормам, серферам за то, что были на волне с рассвета исключительно для вдохновения автора.

Посвящается Франсуазе, Жану, Агли

Действующие лица

В пансионе «Джибуле», Западная 78-я улица, Нью-Йорк

Сестры, хозяйки пансиона

Миссис Селеста Мерл

Артемисия

Горничные

Истер Уитти

Черити

Силас, он же Дриззл, сын Истер Уитти, виртуоз укулеле

Их жильцы

Джослин Бруйяр, студент, пианист, лифтер

Фелисити Пендергаст по прозвищу Шик, модель, записная «золотоискательница»[1]

Пейдж Гиббс, актриса на распутье

Эчика Джонс, неунывающая комедиантка

Хэдли Джонсон, танцовщица, такси-гёрл[2], продавщица пончиков

Манхэттен (Венди Балестреро), смятенная танцовщица

Урсула Келлер, отважная певица

Огден, двух с половиной лет от роду, пока еще зритель

Бетти Грейбл и Мэй Уэст, домашние питомцы (кошки)

№ 5, душистый песик

Дидо, соседка с активной жизненной позицией

Просперо Беззеридес, ее папа

В дансинге «Кьюпи Долл»

Лили, усталая такси-гёрл

Людвиг, бармен американского класса

Бенито Акавива, их патрон

Лизелот, девяти лет, запойная читательница

В театре

Уиллоуби, костюмерша-философ

Рубен Олсон, секретарь звезды

Ули Стайнер, звезда

Юдора Флейм, стихийное бедствие, исполнительница экзотических танцев

Сесил Ле Рой, адвокат-янки

В актерской студии

Лестер Лэнг, двуликий преподаватель

Уэйн, ветреный герой-любовник

Бобби, жадная до ролей и не только

Рон, отличительный признак – жаккардовый свитер в шерсти

Фрэнки, статистка-умница

Виктор Вальдес, или просто Вик, фанат «Куба либре» во всех смыслах

Далее в Нью-Йорке

Фергюс Форд, любопытный литератор

Дина, фигуристка и пиратка в Центральном парке

Миджет, продавщица фиалок где придется

Купер, или просто Куп, продавец кренделей

Миссис Чандлер, поэтически настроенная библиотекарша

Мадам Люси-Джейн, няня из сказки

Бетти и Терри, гардеробщицы в клубе «Сторк»

Возлюбленные, воздыхатели и прочие верные рыцари

Эддисон Де Витт, критик в «Бродвей Спот»; Гэвин Эшли, пловец в мутных водах; Аллан Конигсберг, начинающий гений; Арлан Бернстайн, солдат (и многое другое); Космо Браун, фланирующий «золотой мальчик»; Эрни Калкин, он же Пробка, бездарный, но пылкий танцор; Джей Джеймсон Тайлер Тейлор, юноша из хорошей семьи; Нельсон Джулиус Маколей, воздыхатель из былых времен; Скотт Плимптон, скорая помощь; Уайти, осветитель на телевидении; Слоан Кросетти, вечный рассыльный; рассеянный в очках, падкий до такси

Приглашенные звезды

Вуди Аллен, Марлон Брандо, Энн Бэнкрофт, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Джон Гарфилд, Билли Холидей, Грейс Келли, Элиа Казан, Джеймс Мэйсон, Зеро Мостел и Сид Сизар, Пол Ньюман, Ли Страсберг, Лестер Янг… и Фред Астер!

В первом томе «Мечтателей Бродвея. Ужин с Кэри Грантом»

Всегда можно договориться: Джослину, 17 лет, французу, пришлось нелегко, но он всё же остался в «Джибуле», респектабельном нью-йоркском пансионе, где принимают только девушек. Здесь он попадает в круговерть жизни юных созданий, все они без гроша за душой, но богаты мечтами, страстями, тайнами…

Манхэттен, танцовщица, выдает себя за костюмершу, чтобы быть рядом со звездой Бродвея Ули Стайнером, которого преследуют «охотники на ведьм» из Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности[3]… Актер не знает, что Манхэттен – его дочь, которую он бросил, когда та была еще ребенком.

Шик, дорогая куколка, снималась в рекламе… и искала богатого жениха, пока однажды подросток по имени Аллан Конигсберг – будущий Вуди Аллен – не познакомил ее с Уайти, меланхоличным и замкнутым юношей, простым осветителем на Си-би-эс… Но кто он такой на самом деле?

Хэдли растит двухлетнего сынишку Огдена, выдавая его за своего племянника. Ее жизнь пошла под откос снежной ночью в поезде «Бродвей Лимитед». После многообещающего дебюта со знаменитым танцором Фредом Астером ей пришлось бросить всё. Поставив крест на карьере и личной жизни, она ищет Арлана, своего красавца-солдата, которого потеряла в результате нелепой ошибки. Теперь она не живет, а выживает. Это нелегко, хотя Джей Джей, кажется, не прочь ей помочь…

Есть еще Эчика, острая на язычок, но хороший товарищ. И оригиналка Урсула, которая поет и крутит любовь, взаимную, но запретную, с джазовым музыкантом Силасом.

Наконец, Дидо, соседка, бобби-соксер[4], противница предрассудков и ярая поборница свободы, митингующая против ФБР и охотников на ведьм, в которую Джослин сразу влюбляется.

Пансионом «Джибуле» управляют миссис Мерл и ее сестра Артемисия, чье бурное прошлое незримой нитью связывает эту даму с горячими юными сердцами 1948 года, полными решимости покончить с войной, такой еще близкой, в мире, где столько всего надо изменить.

1949. Что промокло в январе, заржавеет в феврале

1. One more time[5]

Дверь молодому человеку открыла девушка. Облачко тумана бесцеремонным призраком проникло в дом, где тут же рассеялось и растаяло – как обещание сенатора или клятва влюбленного.

Молодой человек щелчком сдвинул шляпу назад, открыв медно-рыжие, почти оранжевые кудри, смеющиеся глаза и пару симпатичной формы ушей. В руке у него был чемодан; к левой ноге жалась, оскалившись в улыбке, маленькая собачонка.

Девушка поспешно отбросила свисавший на щеку каштановый вихор и заслонила ладонями бедра, будто хотела скрыть повязанный на них грубый серый передник.

Молодой человек услышал, как что-то невнятно прошелестело, – возможно, это было «да?». Щелкнув пальцами, он совсем сдвинул шляпу на затылок, показав глаза, уши и кудри во всей красе.

– Добрый день! – весело поздоровался он, кошачьим прыжком преодолел последние ступеньки, буквально пролетев над ними, поставил в дверях чемодан и выпрямился с акробатической гибкостью.

Девушке волей-неволей пришлось поднять голову.

– Это пансион «Джибуле»?

Она кивнула, отгоняя упрямый локон.

– Вы здесь хозяйка? Положа руку на сердце, таких красивых глаз ни у одной хозяйки я еще не видел.

Девушка моргнула раз, другой, щеки ее залились краской, как будто она вдохнула сок розового плода.

– Нет… нет, – пробормотала она.

– О, не спорьте. Уверяю вас, таких красивых глаз…

– Нет, я здесь не хозяйка. Хозяйки – миссис Мерл и ее сестра Артемисия.

Он сунул руку в карман и небрежно прислонился плечом к лиловой каменной стене у самой таблички с выгравированными буквами «Пансион Джибуле». Еще выше подняв голову – пришлось, – она хотела вновь отбросить непослушную прядь – которая, однако, смирно лежала там, куда ее убрали, за левым ухом, – и, не найдя ее, просто погладила щеку.

– Уютный пансион, процветающий и, держу пари, с хорошим столом? – продолжал он шутливо. – Это я удачно попал.

Собачонка принюхивалась к складкам серого передника. У нее было пятнышко под глазом, как в кино, где все собаки игривы и добры. Девушка еще сильнее вытянула шею. Молодой человек был очень высокого роста.

– Здесь жилье предоставляется только женщинам. Мужчины не допускаются.

– О, я живу в Нью-Йорке! – весело отозвался он. – И вовсе не ищу комнату. Зато…

Он положил чемодан плашмя и, щелкнув замками, поднял крышку. Внутри лежали в ряд ножи – острые и закругленные, короткие и длинные, все до блеска начищенные.

– Так как вас зовут, красавица? – поспешно спросил он, упреждая предсказуемый отказ.

– Черити, но…

– Черити?.. Не может быть! У меня есть сестренка в Милуоки, ее зовут как вас, Черити.

Собачонка завертелась на месте, тоже радуясь такому совпадению.

– Милуоки?.. – Лицо Черити просияло. – Я ведь оттуда. Там живут мои родители. Слушайте, это правда? Вы из Милуоки?

– А как же! Вы наверняка знали миссис Трампас, воспитательницу в детском саду. Она еще носила красную шляпку.

Девушка задумалась, вопрошая взглядом туман, окутавший голубоватым шарфом лысые клены на 78-й улице. Брови ее нахмурились так сильно, что сошлись на переносице.

– …Миссис Трампас, вы сказали?

– Она переехала в Амарилло, когда я пошел в школу. Вы, наверно, ходили в сад много позже, вы такая молоденькая… Сколько вам лет, Черити?

В его золотистых глазах плясали шаловливые искорки. Завиток на лбу весело подпрыгивал от смеха. А уши у него были маленькие, вправду прелесть. И молодой, лет двадцати, не старше.

– Скоро восемнадцать, – сказала она и еще дважды моргнула.

Она немного преувеличила. Ей только что исполнилось семнадцать.

– А, ну вот, понятно! Красивая она была, миссис Трампас, но вы гораздо красивее, Черити.

Он повторял ее имя, как будто щекотал живот котенка, ласково и лукаво.

– Вы всё это продаете? – спросила она чуть дрогнувшим голосом, указав на приоткрытый чемодан.

– Туго, – вздохнул он с веселым фатализмом. – Моя бедная матушка одна растит маленькую Черити, я учился на бухгалтера, но пришлось бросить и стать коммивояжером. О, я не отчаиваюсь, когда-нибудь обязательно закончу учебу. А пока…

– Вы мужественный человек, сэр…

– Гэвин Эшли. Эшли, как в «Унесенных ветром». Таким красивым девушкам, как вы, – добавил он, облокотившись о стену, так близко, что рукав его куртки коснулся ее руки, – разрешается звать меня просто Гэвином.

Кончиком указательного пальца он дотронулся до ее подбородка и отстранился, как будто нехотя, чтобы взгромоздить открытый чемодан на стойку перил.

– Эта сталь выдерживает самые сильные моющие средства, ножи не тупятся с пожизненной гарантией. На всю жизнь, представляете? А этими лезвиями можно резать даже густейший немецкий акцент.

Девушка рассмеялась.

– Или такой туман, как сегодня? – поддержала она шутку.

Он тоже рассмеялся журчащим, теплым смехом.

– А вы еще и с юмором, Черити. Да уж, туман так туман. А ведь еще вчера был чудесный денек для конца января.

Она потерла руки о бедра, повернула, снова потерла тыльной стороной.

– Мне очень жаль, честное слово. Я бы с удовольствием купила у вас несколько ножей… Но я же вам сказала, я не хозяйка пансиона, не я решаю, что здесь делать и что покупать.

– Что ж, – весело отозвался он, – зато мы с вами познакомились, значит, день не пропал зря. Может быть, с вашими соседями мне повезет больше… Вы их знаете?

Он закрыл чемодан. Черити не хотелось, чтобы он уходил, не так скоро.

– Отлично знаю. Здесь живет мистер Беззеридес с дочерью Дидо. Их только двое, имейте в виду, вряд ли им нужно так много приборов.

– Надо полагать, – улыбнулся молодой человек. – Ваш пансион, конечно, был бы для меня прибыльнее. Их двое, говорите?..

Его пальцы поглаживали замки чемодана и всё медлили их закрыть. Кажется, ему тоже хотелось здесь задержаться.

– Минутку, – решилась девушка. – Я позову миссис Мерл. Как знать?

Она скрылась за дверью.

Молодой человек сделал знак собачонке, и та послушно села. Оставив чемодан открытым, Гэвин Эшли спрыгнул со ступенек крыльца и пропал в тумане, стелившемся по улице надменными клубами целого конгресса банкиров в Гаване.

Сквозь ограду он быстрым взглядом окинул соседний садик, всмотрелся в эркерное окно. После чего в новом пируэте кошачьим прыжком взлетел на крыльцо, как раз когда появилась Черити вместе с дамой преклонных лет.

– Гэвин Эшли, – представился он, как будто так и ждал их не сходя с места, и шутливым жестом приподнял шляпу.

– Селеста Мерл, – ответила дама, оценив безупречный костюм и учтивые манеры. – Боюсь, нам, к сожалению, не нужны столовые приборы, ни сейчас, ни в обозримом будущем. Все наши в прекрасном состоянии.

– Ничего не поделаешь! – сказал молодой человек, приняв удар с улыбкой – в ней, правда, чуть сквозила грусть, но улыбка эта не собиралась сдаваться, сколько бы ни осталось еще дверей, в которые придется постучать. – Две приятные встречи – это тоже кое-что.

– Вы очень любезны. Удачи вам, – сказала миссис Мерл, скрываясь в доме.

Скорбно поджав губки и еле передвигая ноги, Черити с неохотой последовала за хозяйкой.

Стоя перед закрытой дверью, молодой человек погладил по голове собачонку и засвистел мотив, похожий отчасти на Lulu’s Back in Town, отчасти на Easy to Love. Он закрыл чемодан – очень медленно, – окинул взглядом задыхавшуюся в тумане улицу и спустился – еще медленнее – с семи ступенек крыльца.

Прислушался к тихому скрипу открывающейся двери. Сосчитал до пяти и только тогда повернулся на сто восемьдесят градусов.

Она смотрела на него. В два прыжка он взлетел на крыльцо, оставив чемодан на тротуаре, и оказался вплотную к ней.

Черити заколола волосы, но сделала это в спешке, и новый вихор торчал, круто завиваясь, сбоку. Она сняла передник, под которым оказалась юбка с набивным рисунком из гортензий. Придерживая за спиной почти закрытую дверь, чтобы изнутри ничего не было слышно, она проговорила быстро и очень тихо:

– Ничего не вышло. А ведь я сказала ей, что у многих наших ножей погнулись ручки, но…

– Красота, чувство юмора… и доброе сердце, – прошептал он. – Вам очень идет эта юбка… эти цветы.

– Я… я хожу на курсы кройки и шитья, по четвергам. Уже много чему научилась. Я ведь как вы… Когда-нибудь я стану частной портнихой, буду шить на заказ. Никакой больше хозяйки, никакого начальства, и я куплю у вас целую кучу ножей, – заключила она с дерзким смешком, которого сама испугалась.

– Мир будет наш, надо только продержаться, верно? Чудесная, мужественная Черити. Я вас не забуду.

Он в последний раз приложил пальцы к полям шляпы, казалось, с нежностью. И прошептал:

– Прощайте.

– Как его зовут? – поспешно спросила она, чтобы не дать ему уйти.

Он молча коснулся большим пальцем ее невольно вздернутого подбородка.

– Вашего песика, – пояснила она с видом человека, пытающегося догнать автобус, который вот-вот скроется за углом. – Как вы его зовете?

– А, Топпер. Как призрака Топпера в том фильме с Кэри Грантом.

Он спустился с крыльца всё так же плавно и бесшумно, манерой напоминая туман. Туман, в котором, подхватив чемодан, молодой человек вскоре скрылся вместе с собачонкой, носившей имя призрака.

* * *

В кухне Черити заступила на свой пост у раковины, полной грязной посуды. Полшага в сторону… Она наклонилась, чтобы рассмотреть свое отражение в застекленной двери в сад. Увидела она себя под углом 30 градусов и не очень четко, но всё же достаточно, чтобы с ужасом обнаружить торчащий клок волос. Что он мог подумать о ней, он, этот красавец, продавец ножей? О боже мой, ему было над чем посмеяться.

Но он не смеялся.

Нет, и не думал даже. Его золотистые глаза смотрели на нее тепло, с симпатией и, может быть, даже чем-то вроде… Разум Черити не допускал слово «нежность» в ее мысли, хотя именно его подсказывало ей сердце.

Девушка жалела, что не смогла у него что-нибудь купить. С грохотом, нарочно чтобы досадить хозяйке, она швырнула в раковину ворох вилок.

В дверях появилась Эчика.

– Мне бы чистый нож, – сказала она, извлекая из вазы с фруктами лимон.

Яростным движением локтя горничная указала на сушилку. Эчика поблагодарила, разрезала лимон, взяла себе половину, оставив вторую вместе с ножом среди фруктов, и мимоходом отметила про себя, что Черити с этой прической похожа на обиженную скво.

Когда она ушла, Черити забрала нож и вымыла его под краном.

Четыре минуты спустя вошла миссис Мерл с намерением взять банку чатни из шкафчика с консервами.

– Черити, – прошелестела она, с печальной миной рассматривая этикетки. – Вы не находите, что в этом доме отчаянно не хватает… чего-то?

Черити, вытиравшая вилки, издала горлом неопределенный звук, полусердито, полувопросительно, что могло относиться как к словам миссис Мерл, так и к потускневшему металлу приборов, который упорно не желал блестеть, как она их ни терла.

– Мистер Макконахи тут расхваливал мне одну передачу по телевизору. Про коал в окрестностях Мельбурна. Мельбурн – это в Австралии, вы сами знаете, Черити. Они, оказывается, носят своих детенышей в сумках, как кенгуру. Вот ведь удивительная страна, где детки растут в сумках.

– Эти ножи никуда не годятся! – фыркнула Черити и принялась их оттирать, вымещая обиду на предмете своего негодования. – Ручки растрескались, что пятки бродяги, а тупые-то, тупые, ими уже и масло не разрежешь.

Рассеянно взглянув на нее, миссис Мерл взяла с полки банку.

– Мистер Макконахи, – продолжала она, – сравнил телевизор с агентством Кука. Можно совершить кругосветное путешествие за час. Чудо, не правда ли? Но, – перешла она на шепот, открывая банку, – боюсь, мне придется выдержать Мидуэйское сражение[6], чтобы убедить в этом мою сестру.

Уходя, она мельком обратила внимание на горничную. Боже мой! Чем эта крошка причесывалась, колом, не иначе!

Из столовой – где банка чатни заняла место на столе, после того как из нее была извлечена и облизана ложечка содержимого, – миссис Мерл слушала, как суетятся наверху ее юные жилички.

Возбужденный шепоток, нетерпеливый топот молодых кобылок, хлопки двери ванной… Одна из них, должно быть, готовится к выходу нынче вечером!

Селеста Мерл включила под сурдинку радио и, напевая вместе с Фредом Астером первый куплет Me and the Ghost Upstairs, позволила себе еще пол-ложечки чатни.

* * *

В ту секунду, когда Джослин готовился поместить буковки скрэббла – М и К – на колени Элейн Бруссетти, Пенхалигон-колледж огласил звонок.

– Гонг тебя спас! – торжествующе прошептал он.

Студенты встали с дружным вздохом, облегченно застонали стулья, шаркнув ножками по полу классной комнаты. Элейн украдкой собрала деревянные буквы в полотняный мешочек, в то время как профессор Патриция Гельмет стирала с черной доски два часа истории средневековой музыки. У нее тоже вырвался вздох, и даже очень глубокий, но никто из студентов этого не заметил.

– Я чуть-чуть не выиграл, – сердито буркнул Джослин. – Откуда ты взяла этот «дзен»? Спорим, сама выдумала?

– Это буддистская секта в Японии.

Однокашники вокруг гомонили и шумели, как взлетающая стая диких уток.

– Впервые слышу.

– Будет теперь что рассказать внукам… Когда найдешь им бабушку, – засмеялась она и, шутливо ткнув его локтем, добавила: – Хотя твоя Дидо на бабушку похожа мало.

Он дал ей в ответ шлепка. Элейн, смеясь, увернулась, и только Джослин ее и видел, пока складывал учебники и забирал из гардероба свой дафлкот.

Он нагнал ее, тепло укутанную в малиновое пальто из толстой шерсти, в затянутом туманом кампусе, где она нетерпеливо притопывала ножками среди других диких уток – стопроцентно студентов и по большей части селезней.

– Здесь закрытый клуб? – осведомился Джослин, присоединяясь к группе. – Или вход свободный?

– Welcome[7], Джо. Винсент рассказывает нам о приеме у его родителей в субботу.

– Коктейли у него подают такие огромные, что льдинки в них плавают размером с буйки.

– Тебе-то откуда знать, Элейн? – осадил ее Винсент. – Ты никогда у нас не была.

– О… Я просто дважды перечитывала «Гэтсби», – бросила она в ответ и замахала руками своему возлюбленному, как раз выходившему из корпуса sophomores – так называют в американских университетах второкурсников.

Влившись в стайку селезней в теплых пальто, Рой обнял свою дульсинею и в шутку куснул ее малиновый воротник.

– Ну и погодка! – буркнул он. – Идем погреемся где-нибудь?

Появление ладно скроенного бойфренда в шикарной куртке на меху, героя недавнего межколледжного турнира по американскому футболу, спугнуло селезней, стайка стушевалась и отплыла, вновь сгруппировавшись подальше на аллее. Туман набрасывал длинные лиловые шали на плечи кленов.

– Кто выиграл сегодня в скрэббл?

– Я всего лишь невежественный француз. Твоя невеста вовсю этим пользуется и выдумывает слова.

– Неправда твоя, я ничья не невеста. Рой, милый, угостишь нас какао? Твоя очередь, вчера приглашала я.

– На 85 центов, которые у меня выцыганила.

– Я тебе их верну, когда обрастешь бородой до колена, – проворковала девушка, прижимаясь к его куртке. – Ты не идешь? – крикнула она Джослину, который пятился под шумок, зажав под мышкой учебники.

– Ты же знаешь, как я не люблю проигрывать, чего доброго, придется тебе пить какао с солью. И потом, у меня весь вечер занят: пианино для миссис Мерл. А после покер с Драконом.

Он скрылся в ватных клубах.

– Дракон? – удивился Рой.

– Самый настоящий. Который грозит скормить Джо отравленное яблоко, если он не сыграет с ним, то есть с ней, раз в месяц в покер, – мрачно пояснила Элейн.

– Бр-р-р. А ты знакома с этим Драконом?

– Вот еще, нет, конечно. Но я трижды смотрела «Белоснежку» в пятом ряду кинотеатра «Бижу» в тот день, когда у меня выпал первый молочный зуб. Так мы выпьем когда-нибудь это какао, которым ты рвешься меня угостить, Рой de mi corazón[8]?

* * *

Джослин Бруйяр полюбил туман. Что нелегко, когда при малейшей дымке за окном одноклассники зовут тебя Джослин Хмарь или дразнят Молочной Пенкой[9]. Но это было во Франции. В Нью-Йорке над его фамилией никто не смеялся.

Другое дело, если бы его звали Джослин Фог[10].

Он вышел из Пенхалигона, ломая голову над вечной загадкой: как завязать узелок на бумажном платке? Изобретатель клинексов упустил два важных момента: размер маловат, а материал непрочный. Рвется в клочки или сминается в катыш. Невозможно одновременно высморкаться и о чём-то не забыть.

Он лавировал в толпе по проспекту, уже привыкнув к странностям этого города, ставшего почти родным. Еще поражавшей его всякий раз деталью были сизые мазки голубей, так отрадно похожих на парижских.

Ему захотелось навести глянец на свои ботинки. Случай представился у «Мартиз Сода Спринг» на углу 99-й улицы. Юный чернокожий чистильщик, священнодействовавший на краешке тротуара, очень удивился, когда Джослин спросил, как его зовут. Обычно, когда он трудился, согнувшись в три погибели у ног клиентов, они стояли, погруженные в «Нью-Йорк Таймс», – если были одни. Или в разговор – если компанией.

– Робинсон, – ответил он. – Как Шугар Рэй Робинсон. Знаешь его?

– Боксера? А как же.

– Он лучший в мире.

– Лучший в мире – Марсель Сердан.

Паренек так и покатился со смеху. Хорошо было зубоскалить с такими зубками, круглыми и блестящими, как капельки. Может быть, он и на них наводил лоск.

– До встречи в июне! – фыркнул он, старательно начищая ботинки Джослина. – Спорим на ужин с Бэтменом, что Джейк Ламотта сотрет его в порошок?

– По рукам. Хоть я и не знаком лично с Бэтменом.

– Я тоже. Зато хорошо знаю «Хорн и Хардарт» на 7-й улице, – серьезно сказал мальчишка. – Если проиграешь, а ты точно проиграешь, поставишь мне три тройных порции жареной картошки «Джамбо».

– До встречи в июне. Или раньше, чтобы освежить глянец?

– Я здесь каждый день, – с достоинством отозвался мальчик, кладя в карман мелочь. – Тебя как зовут?

– Джо. А тебя?

– Джамп.

– Ты умеешь завязывать узелки на клинексе?

– Это тебе зачем – узелок на клинексе?

– На память. Знаешь, когда надо что-то не забыть. Но клинекс сразу разлетается в конфетти.

– Оторви уголок, всего и делов. Посмотришь и вспомнишь. Всё равно что узелок.

Джослин просиял.

– Как я сам не подумал!

– Узелок не завязал? – хихикнул мальчишка.

Они расстались, дружески хлопнув ладонями.

– Джейка Ламотту все зовут «Бешеный Бык». А ты своего Сердана как зовешь?

– Боксер, который выиграет мне пари.

Джослин побежал к метро. В вышине туман обезглавил небоскребы.

Через двадцать минут он был на углу 78-й улицы и столкнулся с Шик, которая бежала от Коламбуса.

– Как-то ты странно говоришь, – заметил он, когда они поздоровались.

Она провела полдня на записи ролика, рекламирующего очередное лекарство от кашля. После вошедшего в историю декабрьского снегопада[11] Нью-Йорк косила эпидемия гриппа.

– Сироп на основе мексиканских специй, – поделилась она голосом, который шел как будто из ушей. – Эта пакость сожгла мне голосовые связки. Уж я и горло полоскала, и горячее пила, всё без толку.

– Содовой? – предложил Джослин. – Воды с мятным сиропом?

– Не учи ученого, я сразу пошла в ближайший бар. – Она поморщилась. – Освещение там было – синие огни. Все клиенты выглядели смертельно больными. Я сбежала. В следующем заказала сандвич с индейкой.

Они уже подходили к крыльцу «Джибуле».

– И?..

– Как тебе сказать? Мне показалось, что индейка у повара кончилась и он зажарил неизвестное науке животное.

Джослин проводил ее до верхней ступеньки.

– У меня в сундуке осталась коробочка вогезских леденцов[12]. Положишь в рот один и вдохнешь все леса французских гор. Спустишься ко мне?

– Ты лапочка, Джо, но эта съемка вымотала меня вконец. По сравнению со мной выброшенная на камни медуза покажется атомной бомбой. Ты не зайдешь?

– Моя галантность кончается здесь, мужчине нельзя переступать этот порог.

– А ты мужчина, Джо! И даже очень красивый.

Шик нажала пальчиком на его нос, как на кнопку.

– Готово дело! Ты покраснел.

И она скрылась в доме – одна, в то время как он спускался с крыльца и по ступенькам, ведущим с тротуара в его подвал.

* * *

У окна на последнем этаже пансиона чья-то рука отдернула занавеску… Тюль замер у лица Артемисии, на котором были написаны противоречивые чувства, обуревавшие ее всякий раз, когда она наблюдала тайком за своими жильцами. Она радовалась, видя их, таких молодых, веселых, оживленных, но радость эта отзывалась такой же болью в сердце, как и неотделимая от нее тоска по безвозвратно ушедшим дням. Она погладила Мэй Уэста между ушами и согнала его с софы, на которую они поочередно предъявляли свои права, иной раз доходя до драки.

Она только что закончила краситься к предстоящему вечеру. С ее далеких восемнадцати лет, когда Артемисия бывала в обществе ежевечерне, это был ритуал, который она исполняла с пяти часов и крайне тщательно… Правда, в обществе она больше не бывала.

К тому же вынуждена была признать, что с годами процесс нанесения макияжа изрядно удлинился, и это досадно. Она поставила пластинку 78 оборотов на граммофон-виктролу. Зашуршала игла, и зазвучал сладкий голос Бинга Кросби:

You must have been a beautiful baby

You must have been a wonderful child…[13]

А что, если надеть?..

Из ящика японского буфета, на котором красовались английские часы с вестминстерским боем, она достала плоский футляр из кожи ящерицы. Замочек, и раньше-то непослушный, оцарапал ей пальцы. Но они были на месте. Две сверкающие птички с целехоньким муарово- черным оперением. Это украшение было давним подарком Нельсона Джулиуса Маколея, ее красавца-возлюбленного с Парк-авеню, о котором в качестве зятя мечтали все матроны нью-йоркской аристократии, в ту пору, когда она сама была девчонкой, строптивой, капризной и с ветром в голове. Он тогда не знал, что это был прощальный подарок. Артемисия вздохнула.

Оставалось выбрать наряд для покера.

* * *

Его постель была аккуратно застелена, в студии чисто и прибрано. Даже свежие цветы стояли в круглой вазе. Черити не обязана была всё это делать, но делала, потому что ей нравился Джо. И потому, наверно, что он был мужчиной.

Джослин бросил дафлкот и книги на круглый столик Фреда Астера, где они придавили плюшевого олененка Адель, и лег поверх пухового одеяла, подняв глаза к окну-полумесяцу, выходившему на улицу вровень с асфальтом.

Сновали туда-сюда ноги прохожих…

Вернулась ли Дидо? Уроки в «Тойфелл» закончились. Чтобы обуздать свое нетерпение, он взял укулеле (рождественский подарок Силаса) и принялся вяло пощипывать струны, наигрывая Monsieur, monsieur, vous oubliez votre cheval, ne laissez pas ici cet animal, il y serait vraiment trop mal…[14] Песню прервало что-то мягкое, влажное, робко ткнувшееся в его локоть.

– О, привет, Номер пять. Научишь меня когда-нибудь проходить сквозь стены, как ты? – шепнул он метле, которая, судя по всему, была головой песика.

Он погладил его, продолжая высматривать за полукруглым окном пару белых носочков. № 5, верный товарищ, тоже уставился в окно. Он на диво добросовестно выполнял свои обязанности друга человека.

Джослин снова запел во всё горло, заглушая звуки укулеле: Grand-maman c’est New-York, c’est New-York, je vois les bateaux-remorques… Les mouettes me font bonjour, dans le ciel je vois les jolies mouettes, et je sens-z en moi de longs frissons d’amour…[15]

Он как раз начал On n’est pas des imbéciles, on a même de l’instruction, au lycée Pa-pa, au lycée Pa-pil, au lycée Papillon[16], когда раздался стук в дверь, не входную, а в дальнем углу, ведущую внутрь дома. Джослин вскочил, наскоро пригладил волосы, поправил галстук. № 5 сел, как подобает воспитанному псу.

В дверном проеме заколыхалась высокая прическа Селесты Мерл.

– Вы, должно быть, проголодались после целого дня занятий? Я принесла вам кусок орехового торта и стакан молока.

– О, э-э… Спасибо. Вы очень любезны, миссис Мерл.

И в эту самую минуту за подвальным окном простучали каблучки. Джослин с ужасом увидел белые носочки… Он поспешно кинулся к миссис Мерл, рассыпаясь в благодарностях. С единственной целью загородить от нее окно.

– Вы будете в форме к нашему сегодняшнему концерту? У вас что-то усталый вид, юный Джо.

– Не беспокойтесь, миссис Мерл! – почти пропел он боевым кличем Марка Антония, призывающего толпы Капитолия на смерть Цезаря. – Я подготовил вальс из «Евгения Онегина» и «Лунную сонату» Бетховена… э-э, миссис Мерл!

Ну, если Дидо его не слышит…

– О-о! – закатила глаза хозяйка, едва не выронив поднос от восторга. – Я обожаю обе эти вещи.

Джослин взял торт и молоко и остался стоять живой ширмой, холодея от мысли, что сейчас появится Дидо в своей любимой позе, на корточках у самого окна, – так она всегда давала о себе знать. И, о боже милостивый, чего доброго, еще запоет по своему обыкновению: «Поцелуй меня, потом я тебя!»

Чтобы убить в зародыше эту устрашающую перспективу, пришлось прибегнуть к не менее устрашающему кашлю. Миссис Мерл назидательно покачала высокой прической.

– Прилягте отдохнуть минут на десять, вам это нужно. Вы ведь не забыли, правда? Сегодня вечером? Этот, гм, этот… покер?

Она выплюнула последнее слово, как будто выронила склянку с нитроглицерином.

– Нет, нет, миссис Мерл! – зычно выкрикнул Джослин, кашляя. – Положитесь на меня, миссис Мерл!

Он взялся за дверную ручку в надежде, что она поймет и ретируется. Но хозяйка не двигалась с места.

– Позволю себе дать вам совет, – продолжала она, – девочки скоро оккупируют ванную. На вашем месте я бы воспользовалась ею сейчас.

С этими словами она повернулась вполоборота к двери.

– Огромное спасибо, миссис Мерл! Сию минуту так и сделаю.

Но она еще не закончила. Ее палец указывал вниз.

– Это что такое?

Два огонька, два жалобных глаза мерцали из-под разлегшейся на полу кучки шерсти.

– О, это, э-э… Это Номер пять, миссис Мерл. Урсулин песик.

– Я вижу. Что он делает у вас?

– Он заходит иногда ко мне в гости.

– Если он вам мешает…

– Вовсе нет, миссис Мерл! Он нисколько мне не мешает!

Мешая слова с кашлем, Джослин твердой рукой потянул на себя дверную ручку и добавил, хитро блеснув глазами:

– К тому же он имеет право. Он ведь мужского пола.

Это был тонкий намек на правило, которое установила миссис Мерл, когда Джослин поселился в пансионе. Никаких женщин в студии. Ни под каким видом. За исключением его матери.

Хозяйка нахмурилась, осознав, что в силу этого закона ей самой не полагалось здесь находиться.

– До вечера, – простилась она.

Он запер дверь и, тяжело дыша, повернулся к окну. Носочков больше не было видно! В три прыжка он взлетел по ступенькам, распахнул дверь на улицу. И чуть не сбил с ног Дидо.

– Она ушла? – дрожащим голосом проговорила девушка, превозмогая испуг и давясь от смеха.

Он крепко схватил ее за плечи, и они поцеловались так, будто не целовались еще никогда в жизни. Хотя вот уже месяц только это и делали.

Задернув занавеску, они упали на кровать, не переставая тискаться, переплетаться телами, обшаривать друг друга ладонями и тому подобное.

– Поцелуй меня! – прошептала она, переводя дыхание.

– Потом я тебя, – отозвался он, отшвырнув подальше галстук.

Из тактичности или просто пользуясь случаем, № 5 отвернулся и как ни в чём не бывало принялся за торт и молоко.

Ни Джо, ни Дидо не обратили на это внимания. На ней снова был шелковистый свитерок, буквально сводивший его с ума… и он как раз дошел до самого долгожданного, самого сладостного момента, когда его пальцы ныряли под него и подбирались к ее груди.

Куда меньше ему нравилось, когда Дидо внезапно и решительно его отталкивала. Что рано или поздно происходило всегда.

Произошло и сейчас.

– Тебе не нравится, – в очередной раз пожаловался он.

– Нравится, – заверила она, сидя на краю кровати и, как всегда, приводя в порядок пуловер и конский хвостик. – Но папа, наверно, уже беспокоится, где это я пропадаю.

Джослин вздохнул. Трудно всё-таки с девушками. Он взял укулеле и снова запел:

– Si les mystères de la vie vous mènent à zero, n’y pensez pas, n’y pensez pas trop! Si vous avez soif la nuit et qu’il n’y ait pas d’eau-ho…

– Нипон сепа нипон сепа нипон сепа т’во! – старательно подхватила Дидо.

– Pourquoi les vaches ont des puces, et les puces pas de veaux-ho? Pourquoi dit-on mon «beau-frère» à un type pas vraiment beau?

– Нипон сепа нипон сепа нипон сепа т’во!

– Et pourquoi le ver solitaire quand il y a tant d’anneau? Bah, c’est dégoutant. N’y pensez pas bah bah…[17]

Они снова упали навзничь, весело хохоча и забыв обо всём на свете, совершенно счастливые.

– Какие романтичные твои французские песни. Просто мурашки по коже. Эта про что?

– Да так… про банджо, воду, ночь, сказочных животных…

Они поцеловались (это был уже почти рефлекс после двух фраз).

– Папа дежурит сегодня вечером в «Пенсильвании». Будет показывать «Иоланту и вора». Мюзикл с Фредом Астером. Пойдем?

Ах, как бы ему хотелось! Самыми чудными, самыми сладкими часами его жизни были эти киносеансы, на которых ни он, ни Дидо фильма практически не видели.

– Не-воз-можно, ты же знаешь. Сегодня надо отбыть два наказания.

Он немного преувеличивал. На партиях в покер у Артемисии собирались прелюбопытные особы, а побренчать на пианино пару сонат для гостей Селесты Мерл было хорошей разминкой для пальцев. Но всё же жаль упустить случай побыть с Дидо.

– Я пойду, – сказала она, вставая.

И встала. Бросив укулеле на одеяло и сердито пофыркав в потолок, он нехотя последовал ее примеру.

Они снова обнялись на первой ступеньке и поднялись, тесно сплетенные, к двери, где еще добрых четверть часа простояли, привалившись к косяку.

– Bonsoir jolie madame, – промурлыкал он, зарывшись лицом в конский хвостик, – je suis venu vous dire bonsoir… Revenez vite, c’est le printemps…[18]

– Мурашки, – выдохнула она едва слышно. – Здесь. В сердце. Когда ты поешь по-французски… Хоть ты и испортил мне прическу.

Последний бесконечно долгий поцелуй, последний бесконечно долгий вздох, и она скрепя сердце решилась наконец уйти, а он – отпустить ее.

Он вернулся бегом, чтобы скорее открыть занавеску. Ради удовольствия увидеть, как пройдут мимо окна по улице ее ноги. До этого он прислушивался, карауля их приход…

Белые носочки появились очень скоро. Неожиданно остановились у полукруглого стекла. Раз-два-три… Они отбили на тротуаре степ, коротко, звонко, весело. И, простившись так, удалились вприпрыжку к соседнему дому. Джослин улыбнулся.

Пора было пойти принять душ.

2. I’ll be hard to handle[19]

Манхэттен взглянула на часы и бросила пьесу «Только не Мортимер» на кровать:

– Гораздо лучше, чем неделю назад. Тельма тебе наконец удалась.

– Угу. Но, мне кажется, я могла бы еще…

– Ты сногсшибательна. Поверь мне.

Пейдж со скептической миной молча крутила кончик косы.

– Не заморачивайся, лучше отдохни. Забудь про сцену. Забудь про завтра. А мне, – добавила Манхэттен, снова посмотрев на часы, – пора бежать.

Пейдж продолжала озабоченно теребить косу.

– Наверняка я могла бы сыграть лучше.

– Ложись баиньки. Тогда сыграешь.

– Мне бы еще уснуть. А где ты сегодня танцуешь?

– Где всегда, – соврала Манхэттен.

На прощание она ущипнула встревоженно вздернутый подбородок подруги.

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, завтра все от тебя обалдеют.

Десять минут – умыться, причесаться, надеть туфли, пальто и шляпку. Манхэттен была девушкой разумной и организованной, ей хватило восьми. Уходя, она задержалась в вестибюле и постояла с минуту, не сводя глаз с телефона на стене.

Сняла трубку, набрала три цифры… Подумала и положила на место. С тем и ушла из «Джибуле» в сгущающиеся сумерки и еще более густой туман.

А Пейдж наверху продолжала кружить по комнате и репетировать сцену, забыв добрый совет Манхэттен.

Ее бил мандраж. Ведь предстояло не просто прослушивание, но отборочный тур, пройдя который ей светило стать – может быть – студенткой Актерской студии. О ней мечтали многие, места были нарасхват.

Никто не знал о тайном плане Пейдж. Даже Манхэттен думала, что ее ждет просто очередной кастинг. Пейдж молчала отчасти из суеверия, отчасти из гордости. Если ее не примут, лучше пережить свой провал в одиночку.

– Я тебя не понимаю, Мортимер! – выкрикнула она, обращаясь к наклонному зеркалу. – …Ты выпытываешь у меня правду с коварной надеждой, что я виновата во всём… Ох, пошел ты к черту, кретин Мортимер! – не выдержала она, рухнув всем весом на подушки. – И ты тоже, дура Тельма!

В дверь застучали.

– Какого такого кретина Мортимера вы у себя прячете? – раздался сердитый голос из коридора. – Здесь приличный дом или что?

Пейдж открыла, просияв улыбкой.

– Меня мучит кошмар, Истер Уитти. Возможно, из-за пирога с почками на обед? – подколола она с самым простодушным видом.

– Тогда могу вас обрадовать! – злорадно парировала Истер Уитти. – Сегодня вечером я опробую новый рецепт омлета с требухой на свином жиру.

– О небо… Сжальтесь.

– Ай-ай-ай. Вы и вправду неважно выглядите, – встревожилась горничная. – Постойте-ка, цыпа моя, у меня есть самое лучшее лекарство.

Она ушла, порылась в одном из шкафов в коридоре и быстро вернулась со стаканчиком, наполненным бесцветной жидкостью.

– Медицина не изобрела ничего лучше после кровопускания. Ну-ка залпом.

Пейдж послушно выпила… закашлялась, задохнулась и чуть не упала.

– Высший сорт, отфильтровано через носки Панчо Вильи[20], – зашлась от восторга Истер Уитти. – Или Троцкого, запамятовала.

– Вы не переоцениваете достоинства текилы, Истер Уитти? – спросила Пейдж, отдышавшись и придя в себя.

– Люди скорее склонны переоценивать достоинства воды, цыпленочек. Только после этого лучше не дышите на вашу юбку или на стодолларовый чек, чего доброго, загорятся.

Она повернулась на сто восемьдесят градусов, потом еще на сто восемьдесят, оказавшись вновь в той же позиции.

– А что, этот Мортимер из вашего кошмара… Он женат?

Пейдж хихикнула. Она обожала Истер Уитти за ее самые неожиданные наития.

– Кажется, нет. А что?

– Да чтобы не осчастливить мерзавца по неведению.

Обе захохотали.

– А теперь, утеночек мой, не поесть ли вам немного?

– Мой желудок никогда не пустует, Истер Уитти. Спасибо.

Закрыв дверь, Пейдж слышала ее смех даже с первого этажа. Ничего, зато Истер Уитти открыла ей новые перспективы. Начинающая актриса встала перед зеркалом и сосредоточилась.

– Ты женат, Мортимер? – простонала она. – That is the question[21]. Автор об этом умалчивает. О боже! Если ты женат, нельзя сыграть Тельму, как я собиралась…

* * *

Фоном играла виктрола, а Артемисия всё еще выбирала между платьем «чарльстон», отделанным зелеными жемчужинами, чесучевым и черным с кружевами… когда в дверь постучали. Мэй Уэст запрыгнул на этажерку и застыл на полке в позе впередсмотрящего. Дверь открылась.

Еще не обернувшись и не услышав ни слова, Артемисия уловила замешательство сестры.

– Митци, – начала миссис Мерл, тихо кашлянув, – как твое здоровье?

– Понятия не имею. Целую вечность не показывалась врачу.

Она наконец удостоила младшую сестру взглядом и едва не поморщилась.

С тех пор как Селеста овдовела, она носила поочередно три платья, которые трудно было отличить друг от друга: из темного бархата, с вертикальным рядом маленьких тусклых пуговок до высокого ворота.

Они выглядят на ней татуировкой, с грустью подумала старшая сестра и вернулась к своим блестящим нарядам, развешанным перед ней на плечиках из красного дерева. Она так и не определилась с выбором.

– Митци… У тебя есть минутка?

– Мужчине, если он молод, красив, забавен, богат и умен, я подарила бы целый вечер. Просто мужчине в лучшем случае час. Ты всего лишь моя сестра, так что на минутку можешь рассчитывать.

Миссис Мерл обиженно поджала губы.

– В твоем возрасте ты еще мечтаешь о молодом, красивом, забавном, богатом и умном муже?

Артемисия обожгла ее косым взглядом зеленых глаз.

– Чтобы получить всё это, пришлось бы выйти замуж пять раз. Заметь, я говорила о мужчине, не о муже.

Она приподняла за плечики платье с жемчужинами.

– Замужество – единственное, чего я в жизни не испробовала.

Ее пальцы пробежались по жемчужинам. Если бы только один человек попросил ее руки. Но он этого не сделал.

Бюст Селесты выдавал легкую одышку, знак – догадалась старшая, – что она собиралась просить об одолжении.

– Я должна обсудить с тобой одну вещь, которую давно держу в голове, но хотела сначала всё обдумать, взвесить, подождать, пока мистер Макконахи подтвердит мне все преимущества и пользу…

Фраза оказалась слишком длинной. Сестра уже посмеивалась.

– Твой дружок Макконахи не молод, не богат, не красив и не умен. Забавен ли… Да, он может рассмешить. Но, к счастью, сам этого не знает.

– Он мне не дружок! – ощетинилась задетая за живое миссис Мерл. – Что ты выдумываешь? Макконахи женат.

– Ты можешь назвать мне более веский резон? Ладно, ты ведь тоже не забавна. Даже в покер никогда не играешь. Кстати, напомни о времени Истер Уитти и юному Джо.

– Они поднимутся после ужина. Ты меня сбила. Я подумала… я думала…

– Нелегко это, должно быть, тебе далось! – безжалостно перебила ее Артемисия.

Она хихикнула, всё еще удивляясь после стольких лет, как легко ей осадить младшую сестру.

– Ладно, – смягчилась она. – Заткни глотку Бингу Кросби, я хочу сказать, выключи граммофон и выкладывай.

Миссис Мерл повиновалась, по крайней мере в том, что касалось граммофона. Потрогала одной рукой рыжую пену своего шиньона, другой принялась перебирать пуговки у ворота, как будто лущила стручок фасоли.

– Как ты смотришь на то, чтобы поставить у нас телевизор? Это всё равно что радио, обычное радио, только с картинками, и…

– Я знаю, что такое телевизор.

– У всех соседей – почти у всех – уже есть.

На этот раз смешалась Артемисия.

– Ради бога, – взмолилась Селеста. – Не смотри на меня так, будто у меня три головы.

– Одной вполне достаточно. Господи… У всех соседей есть телевизор? Предлагаю самый простой выход: давай переедем.

Младшая сестра молча прошла через комнату к окну и приподняла край занавески. Туман стучал в стекло длинными бескровными пальцами. Она продолжала, не поворачиваясь:

– Можно поставить его в гостиной. Ты живешь затворницей в этих комнатах, не увидишь его и не услышишь. Я прослежу, чтобы он тебе не мешал. Ты и не узнаешь, что он у нас есть.

– Знаешь что? Ты еще способна меня удивить. Это надо запомнить. Селеста… ты серьезно? Тебе хочется, в самом деле хочется иметь такую вещь?

Младшая даже стала выше ростом, будто кто-то тянул ее сверху за шиньон.

– Да, Артемисия. Я в самом деле хочу эту вещь, которая расширяет горизонты, позволяет увидеть моря, джунгли, спуститься в каньон Колорадо, – отчеканила она, словно читала тщательно отрепетированный текст классической трагедии. – Которая даст мне возможность побывать в таких местах, где я никогда не была и уже не буду…

– …Которая показывает фильмы, где женщины целуются с мужчинами по-французски, в ночных рубашонках и чулках в сеточку.

– Ох, Митци, – вздохнула Селеста, вновь обретя обычный рост и голос. – Я целиком оплачу его сама. Даже если на это уйдут месяцы.

– Ты знаешь, сколько это будет в днях? Да эта штука сломается, прежде чем ты выплатишь кредит.

– В витрине висит плакат с предложением специалиста для бесплатной демонстрации. На дому.

Артемисия устало опустила веки. Она напомнила Селесте игуану из книжки с картинками, которая была у них в детстве. Старшая же тем временем недоумевала, зачем сестренке понадобилось ее разрешение.

– Ты совершеннолетняя, не так ли? Делай глупости, не спрашивая меня. Покупай на здоровье свою игрушку. Надеюсь хотя бы, что он окажется красивым мужчиной. Я имею в виду специалиста по ремонту на дому!

Миссис Мерл поправила две-три пуговки, покосившиеся под ее лихорадочными пальцами, и направилась к двери, изо всех сил стараясь не пуститься бегом и не расплыться в улыбке.

– Я зайду в магазин на той неделе. Это на Лексингтон-авеню.

Артемисия отмахнулась с горькой жалостью.

– Ты как маленькая, ей-богу. Сердце за тебя болит.

– А у меня печень от твоих нападок.

Уже закрывая дверь, миссис Мерл бросила через плечо:

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, ты тоже будешь его смотреть!

– На Лексингтон-авеню есть и магазины готового платья! – крикнула Артемисия ей вслед. – Купи себе что-нибудь, чего собаке не захочется закопать.

На лестничной площадке, вздохнув легко и освобожденно, миссис Мерл похлопала себя по щекам и обнаружила, что они чуть-чуть горят.

Ну вот. Победа, кажется, одержана, хоть Дракон и не преминул выплюнуть язычок пламени… Ничего, младшей сестренке не привыкать.

Этажом ниже то и дело хлопала дверь. Девушки расположились в своем штабе – наводили красоту в ванной. Интересно, сколько их там?

* * *

Трое. Их было только трое. Шик и Эчика примеряли наряды, украшения, пробовали макияж. Урсула просто случайно проходила мимо по коридору.

– На выход?

– Только через неделю. Сегодня испытательный полет. Тестируем прически и помаду.

– Просочиться в театр планируете?

– Нет, лучше: blind date[22]!

– Blind date только у меня, – поправила Эчика. – Шик-то знает своего Эрни.

Урсула порылась в памяти.

– Эрни… Эрни… А, тот, кого ты называешь… э-э… Кнопка?

– Пробка, дурища. Эрни из Кентукки. Наследник пробкового короля! – пропела Шик, прильнув к зеркалу. – Который отдавил мне все ноги на танцполе в «Эль Морокко». Будем надеяться, что с того раза он взял пару уроков.

Она пробежалась невесомым мизинцем по нижней губе, выравнивая тон.

– Он пригласил какую-то шишку из нью-йоркского издательства. У них дела. Тот тип один, и Эрни попросил меня найти для него девушку, образованную, красивую и непременно шикарную. «Извини, но я уже занята», – ответила я Пробке. Пробка обожает мой юмор. Я могу его рассмешить как никто. А когда он смеется, его волосы танцуют степ.

– Результат: мне досталась неведомая шишка, тайна, покрытая мраком, – подхватила Эчика, повернувшись спиной к Урсуле, чтобы та зашнуровала ей пояс. – Надеюсь, что он танцует лучше, чем Пробка. А то у меня ножки Принцессы на горошине.

– Если тайна, покрытая мраком, красивее и лучше танцует, оставь его себе, Шик. А Пробку отдай Эчике. Что у тебя с голосом?

– Я сменила зубную пасту.

– Не нужен мне Пробка, хоть обмажьте его кремом шантильи, – фыркнула Эчика. – О черт, эти волосы! Кто бы оплатил мне перманент «У Анри-Жана»?

– Не волнуйся. Незнакомец не будет смотреть на твои волосы.

– Пробка стоит полмиллиона долларов, – мечтательно произнесла Шик. – Ну, то есть его отец. Хорошие деньги – это те деньги, о которых не помнишь, так всегда говорила моя мама. А денег надо много, много, очень много, чтобы забыть об их существовании.

– Продаваться, что ли? – процедила сквозь зубы Урсула, вытаскивая из кармана свитера фляжку.

– Не знаю, о чём ты, но звучит неаппетитно. А ты знаешь, Урсула, что в этом почтенном пансионе до сих пор действует сухой закон?

– Это только для чистки зубов. Потрясающе отбеливает эмаль.

– Деньги, миллионы, состояние… – вздохнула Эчика. – Я-то думала, что эти слова встречаются только в кроссвордах по вертикали и по горизонтали.

– Но все эти богачи, убежденные, что могут купить всё на свете…

– …совершенно правы, Урсула!

Шик отвинтила крышку хрустального флакона размером не больше половины ее мизинца.

– Понюхай-ка. Это называется духи. Двенадцать долларов за вдох. Подарок Эрни. Всего лишь за то, что он обожает меня в красном платье.

– Наша девушка любит яркие цвета, – весело подхватила Эчика. – Ручаюсь, когда Шик выйдет замуж за президента Соединенных Штатов, она первым делом перекрасит Белый дом.

– Кто здесь говорит о замужестве? – ощетинилась Урсула. – Меня увольте.

– В этом, по крайней мере, мы согласны, – заметила Шик. – Замуж? Когда толпы мужчин рвут на себе волосы, надеясь на мой звонок?

Урсула хихикнула.

– Чего же ты ждешь? Перезвони им.

– А ты стала бы перезванивать лысым? Нет уж, мне – Рокфеллера! А себе оставь интеллектуалов, подписчиков газетенок, которые никто не читает… кроме ФБР.

Урсула лишь улыбнулась в ответ какой-то очень личной, мало кому понятной улыбкой, адресованной только себе самой. Улыбнулась и похлопала по карману свитера, в котором лежала фляжка.

– Пойду продолжу отбеливать зубы в обществе хорошей книги, – заключила она и направилась в свою комнату.

* * *

В дверь позвонили. Черити поспешно поставила на стол тарелку с рубленой телятиной, сполоснула пальцы, к которым прилипли кусочки мяса, пригладила торчащий клок волос и кинулась в прихожую. Бросив взгляд в зеркало у вешалки и глубоко вдохнув, она открыла.

– А, это вы.

На пороге стоял рассыльный из «Федерал Раш» с коробкой цветов под мышкой.

– Принимаю это за комплимент, – проворковал он, окинув ее зазывным взглядом и одарив приветливой улыбкой.

– Обычно приходит Билл. Вы новенький?

– Выхожу на замену с Рождества. Меня не гонят, из чего делаю вывод, что ценят. А вы?

– Я?

– Вы меня оценили?

Черити попыталась осадить его надменно поднятой бровью на манер Джоан Кроуфорд в «Милдред Пирс» вкупе с колкостью Бетт Дэвис в «Иезавели».

– Да вы нахал! – фыркнула она.

– Хо-хо-хо. Мисс Айсберг, не иначе? Отлично. Мое любимое занятие – колоть лед.

– Растопить его вам не удастся. Извините, у меня нет сдачи.

– Оставьте себе, – сказал очарованный молодой человек. – Купите штат Массачусетс.

Она хотела взять коробку с цветами. Рассыльный быстро спрятал ее за спину.

– У меня безупречная наследственность, – сказал он. – Мама наполовину шотландка, папа стопроцентный полицейский с 87-й улицы.

– А у меня есть голова на плечах.

– Прислоните ее к моей. Вот увидите, это не больно и даже приятно.

Она оскорбленно повела плечами (движение, почерпнутое у Оливии де Хэвиленд в любом фильме с Эрролом Флинном).

– Это приглашение потанцевать, – самоуверенно добавил, увы, отнюдь не Эррол Флинн, зато записной дамский угодник. – Ужин подразумевается. Я не скряга, боже упаси. Что вы делаете сегодня вечером?

– Не знаю, что я буду делать, но уж точно не с вами.

У него было круглое, до смешного юное лицо и буйная шевелюра, торчавшая щеткой из-под пилотки рассыльного.

Еще вчера могло быть иначе. Вчера Черити, пожалуй, приняла бы приглашение. Но вчера было вчера, а сегодня всё изменилось. Был утренний звонок в дверь. И красавец с ножами.

Она высоко вздернула подбородок, словно заглядывала через невидимую стену, надежно отделявшую ее от молоденького рассыльного.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– А по мне, не такая уж плохая. Ну же, скажите «да».

Он всё еще держал букет за спиной и приплясывал, уворачиваясь от нее.

– С какой стати?

– С такой, что мне нравится, как вы дышите, как грызете стебли сельдерея, как…

– Позвольте! Когда это вы видели, как я грызу стебли сельдерея?

– Я часто вижу сны.

– Вам снится сельдерей?

– Мне снитесь вы.

– Ну вы скажете! Мы с вами даже никогда не говорили до сегодняшнего дня.

– Во сне я не раз говорил с вами задолго до сегодняшнего дня. Так, значит, да?

– Так, значит, нет! – отрезала девушка, наконец выхватив у него цветы. – Не в моих привычках встречаться с малознакомыми людьми.

– Вот именно! – крикнул он, когда она уже скрылась за дверью. – Как раз для этого люди вместе ужинают и танцуют. Чтобы познакомиться!

Слоан Кросетти – так его звали – улыбался двери, которую Черити захлопнула перед его носом. Улыбался он довольно долго.

– Ты об этом еще не знаешь, – тихо сказал он, – но я на тебе женюсь.

* * *

Черити принесла коробку наверх, где царила привычная суета в ванной и вокруг нее, и отколола карточку.

– Это вам, мисс Фелисити.

– Пф-ф, букет для бабуси. Пробка как он есть. Сплавлю его миссис Мерл или Дракону.

– Ты этим обидишь и своего воздыхателя, и наших уважаемых хозяек, – укорила ее Эчика.

– Но камелии! Не правда ли, это чудовищно мелодраматично для вечера вторника?

– Простите, мисс Фелисити, – робко вмешалась Черити, – вы случайно не сохранили каталог «Сирс» прошлого сезона? Помните, с красивым голубым платьем на обложке, вы даже подумывали его купить?

На шум из своей комнаты вышла Пейдж, чтобы тоже поучаствовать в разговоре.

– Какой странный у тебя голос, Шик. Злоупотребила нецензурными словами?

– Только произнесла твое имя. Я никогда…

– Простите, мисс Фелисити. Насчет каталога «Сирс»…

– Он где-то валяется, я поищу, Черити. Я никогда не держала в руках банкноту в тысячу долларов. Пробка восполнит этот пробел. Полмиллиона… Ну, то есть его отец, конечно.

– Когда ты рассказываешь про свои вечера с этим парнем, чем-то заслужившим столь изысканную кличку, хочется спросить, как ты сможешь провести еще хоть один в его обществе! – не без ехидства заметила Пейдж.

Под ровной челкой Шик что-то дрогнуло. Решительно, сегодня не ее день. Урсула уже прочла ей нотацию, теперь вот Пейдж. Какая муха их всех укусила?

– Я девушка серьезная, – сухо ответила она. – Амбициозная и целеустремленная.

– Так вы уж поищите каталог, мисс Фелисити, – тихо напомнила ей Черити и ретировалась.

Шик рассматривала свой маникюр, толком его не видя. Себе-то хоть не ври. Прекрати думать о… Дура набитая. Он тебе так и не перезвонил. И… вообще, у него ни гроша. Простой осветитель на Си-би-эс.

– О… Мистер Джо! – раздался на лестнице голос Черити.

Шик вздернула подбородок.

– Джо! Подойди сюда, пожалуйста.

Джослин не заставил себя долго просить. Он пришел за мылом, забытым после утреннего душа. По крайней мере, такое алиби сгодится на случай, если миссис Мерл…

– У тебя найдется минутка? – пропела Шик не в меру сладко. – Нам нужен мужской взгляд.

Две кокетки покружились, взметнув складки платьев вокруг бедер.

– Как мы выглядим? Молчи, Пейдж.

– Так, будто нарушили уже восемь заповедей, – вставила Пейдж. – И смело идете на штурм двух оставшихся.

Джослин задумался, потирая пальцем уголок рта.

– Выглядите… как все девушки в вечерних платьях, – сказал он наконец.

– Как это понимать?

– Как мы выглядим, Джо? Молчи, Пейдж.

– С надеждой и обещанием.

– У кого-нибудь найдется килограмм аспирина? – простонала Пейдж. – У меня чудовищная мигрень.

Она ушла в свою комнату и заперлась наедине с Мортимером.

Джослин с усилием отвел глаза от ноги Эчики, которую та вытянула, положив на табурет, чтобы хорошенько разгладить чулок.

– Вы куда-то идете?

– Не сегодня. Через несколько дней.

– О! Так боитесь опоздать?

– Вот именно, – хихикнула Эчика. – Собираемся спать одетыми и накрашенными до следующей недели.

– Что же такое важное будет на следующей неделе? – полюбопытствовал Джослин.

– Blind date! – выпалили девушки хором.

– Наполовину blind, – уточнила Шик. – Я-то знаю Проб… моего кавалера.

Тут Джослину Бруйяру, неполных семнадцати лет, французу, from Paree[23], пришлось разъяснять всё про этот диковинный американский обычай: у него в голове не укладывалось, что можно назначить свидание и пригласить на ужин девушку, которую никогда не видел.

– То есть ты не знаешь, как выглядит твой кавалер, Эчика? – ошеломленно спросил он.

– Понятия не имею. Он, заметь, тоже. Не волнуйся, мы сразу друг другу представимся. Это полезно, чтобы завязать разговор.

– А представь, что это окажется… ну, не знаю… Борис Карлофф из фильма про Франкенштейна?

– Очень просто: мы больше не увидимся. Зато я бесплатно поужинаю. А может быть, даже получу подарочек на память.

– По идее, это против ее принципов, – подколола Шик, – но принципов у этой девушки нет.

– Борис Карлофф – утонченный английский джентльмен, – не осталась в долгу Эчика.

Джослин смотрел на них восхищенно и немного растерянно. Ох уж эта Америка, сплошные парадоксы! С одной стороны, здесь запрещается поцелуй в кино продолжительностью больше десяти секунд, с другой, девушка может принять приглашение на ужин и даже подарки от совершенно незнакомого мужчины без ущерба для своей респектабельности.

– Франция поражена целомудренно-распутными нравами Америки, кто бы мог подумать?

Джослин вспомнил про мыло и забрал его.

– А где все остальные?

– Пейдж зубрит Шекспира, а может, Граучо. Урсула отбеливает зубы пивом. Хэдли скоро приведет Огдена от новой няни и убежит на работу. А где Манхэттен… тайна.

3. Happy feet (I’ve got those happy feet)[24]

Знала бы миссис Мерл, в который раз подумала Манхэттен, что она встречается в баре с юношей, о котором практически ничего не знает, точно погнала бы ее из своего респектабельного пансиона поганой метлой.

Через свои очки – и стекло витрины «Миднайт сан» – она разглядела упомянутого юношу. Они условились встретиться в этой кофейне, «чтобы успеть поговорить» перед работой в театре. Девушка не спеша повесила пальто и шляпку и подошла к столику, за которым он ее ждал.

– Добрый вечер, – поздоровалась она суховатым тоном, которым, повинуясь инстинкту, всегда говорила с ним. – Я не слишком опоздала?

– Я только что пришел.

Вежливая ложь: его стакан с имбирным элем был изрядно почат. Она села рядом – он очень удачно выбрал угловой столик. Рубен, как и она, носил очки. Маленькие, круглые. И за ними, как у нее, крылись черные отцовские глаза.

– Ну и туман сегодня.

Она кивнула и заказала вишневую кока-колу.

Со своей бесплотной фигурой, в неизменном черном костюме страхового агента, Рубен Олсон, если встретить его в этом тумане, запросто мог напомнить Джека-Потрошителя. От этой мысли улыбка тронула губы Манхэттен. Видимо, сочтя ее за поощрение, он сразу приступил к сути:

– Вот. Прочти.

Это была статья за подписью знаменитого хроникера Уолтера Уинчелла.

Пьеса «Доброй ночи, Бассингтон» попала в блестящую струю самых успешных бродвейских спектаклей во многом благодаря великолепному Ули Стайнеру в заглавной роли. Автор, Томас Чамберс, находится в настоящее время в Голливуде. Нам хотелось бы верить, что привела его туда одна лишь слава большого писателя, если бы он не позорил свое имя, открыто оказывая поддержку Десяти Ренегатам[25], коммунистам, решение по делу которых будет вынесено в ближайшее время. Можно только удивляться, если мистер Ули Стайнер не последует за ним по этому пути! Известно ли вам, что во время войны этот гений и великий соблазнитель нью-йоркской сцены был близко (даже очень близко) знаком с некой Влаской Чергиной, русской балериной, известной не только своими антраша, но и горячей симпатией к мистеру Сталину?..

Манхэттен выронила газету.

– Это только начало, – сказал Рубен.

– Что насчет вызова Ули в комиссию?

– Сесил, его адвокат, добился отсрочки. Но когда назначат новую дату, деваться будет некуда.

– Чем он рискует? Хотя бы тюрьма ему не грозит?

– Еще как грозит. За инакомыслие или государственную измену.

– Ули вызвали как свидетеля. Он не обвиняемый.

Рубен хрюкнул – похоже, это был смех. Явление редкое и очень… готичное, на взгляд Манхэттен. Ситуация не располагала, и она скрыла вновь просившуюся улыбку.

– Для Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, – пояснил он, – свидетели делятся на две категории: дружественные и недружественные.

– Сторонники или предатели.

– Всё будет как всегда в таких случаях. Комиссия потребует от Ули список коммунистов, с которыми он знаком. Если он откажется, его запишут в недружественные, а значит… Welcome[26], крах, разорение и безработица. В лучшем случае он попадет в черный список в профессии. А в худшем…

– Тюрьма? – выдохнула она.

– В худшем то и другое, darling[27]. Волчий билет и тюремная камера.

Принесли кока-колу, но Манхэттен этого не заметила. Она наклонилась к Рубену, и их разговор стал заметно тише.

– Невозможно представить Ули коммунистом. А та… русская, та балерина, кто она?

Он со вздохом закатил глаза.

– Родилась в Огайо. Такая же американка, как ты и я. Их связь продолжалась пять с половиной недель. Вот и весь коммунизм Ули. Никаких политических убеждений там и в помине не было. Он ходил на собрания, потому что ему «хотелось развлечься и позабавиться». Это его слова.

Она медленно глотнула и отставила стакан.

– Значит, сам нарывался.

Рубен пожал плечами, темными, острыми.

– Мы должны ему помочь. Пусть он безбашенный, так и не повзрослевший эгоист, неважно, мы всё-таки… Всё-таки мы…

– …его дети. Увы.

Манхэттен горько рассмеялась. Сняла очки и снова надела их, достала сигареты, «Фатима» без фильтра.

– Как ты снисходителен к человеку, который не желает признать тебя своим сыном и помыкает, как слугой.

– Не так уж плохо он со мной обращается. Даже делает для меня всё, что может. По-своему. Уверяю тебя, он не такое чудовище, как тебе кажется.

– Если ты так говоришь, значит, он хорошо тебе платит.

– Ты права. Так он на свой лад… проявляет чувства.

Девушка закурила сигарету, чувствуя, что закипает, и злясь на себя за это.

– А ты? – вдруг спросил он в лоб. – Зачем ты изображаешь из себя костюмершу? Почему скрываешь, кто ты на самом деле?

Она задумалась. Стекла очков запотели.

– Чтобы посмотреть на монстра Стайнера в его разных жизнях и семьях. Чтобы понять, кто уморил Джину Балестреро, мою мать, надеждой и отчаянием; кто этот человек, наплодивший детей, которые даже не знакомы между собой?

– Мы с тобой знакомы, – мягко напомнил он. – Мы знаем, кто мы друг другу. Пусть даже он об этом ни сном ни духом.

– Не вздумай ему сказать.

– Я и не собирался.

– Я буду счастлива, когда однажды выскажу ему всё это, швырну в лицо. И этот момент я хочу выбрать сама.

– Ты не будешь счастлива, это я тебе говорю.

Он откинулся на спинку стула.

– Я был настроен так же, когда приехал два года назад, чтобы открыть ему, кто я. Обида. Горечь. Злость. А потом…

Рубен махнул рукой:

– …На самом деле это большой ребенок. При всех своих замашках примадонны он до того наивен, что оторопь берет. Ну кто, кроме скверного мальчишки, вздумал бы «развлечься и позабавиться», якшаясь с комми?

– Человек без убеждений и политической сознательности. Толстокожее животное, которому плевать на всё, что не касается его персоны.

Он вдруг наклонился вперед, почти лег тощей грудью на стол и прошептал:

– Манхэттен… Ты-то хоть не коммунистка?

Она тихо засмеялась.

– Нет. Но я подумаю над этим вопросом.

Они помолчали. За соседним столиком девушка сплетничала с подругами, рассказывая, что ее начальник носит накладные волосы. Все покатывались со смеху.

– Если бы ему в самом деле было плевать на всё, он бы не заморачивался, – снова заговорил Рубен. – Всё было бы куда проще. Такое толстокожее животное сдало бы своих бывших товарищей, объявив во всеуслышание, как ненавидит коммунизм, и комиссия оставила бы его в покое. Но Ули никогда этого не сделает.

– Почему? В нем много намешано, но порядочным я бы его не назвала. Даже наоборот, он совершенно непорядочен.

– В театре трус не бывает героем. Презрению Ули предпочитает ненависть. В сущности, роль гонимого ему, по-моему, где-то даже нравится.

Манхэттен допила кока-колу.

– Ты позвал меня, чтобы вместе посочувствовать горестям великого человека?

– Не только, – признался Рубен, отпив глоток имбирного эля.

Он вытянул под столом свои длинные ноги кузнечика.

– Послушай. Мы с тобой еще ни разу не говорили с глазу на глаз. Мне кажется, что брату и сестре не мешает… узнать друг друга получше. Я никого не принуждаю! – поспешно добавил он, подняв руки, словно хотел защититься от вспышки гнева. – Давай, скажем так… подружимся.

Ей вспомнился декабрьский вечер, когда их отец (ей было трудно произносить даже про себя эти два слова, особенно их, во множественном числе) заставил их обоих изображать в «Копакабане» влюбленную пару, чтобы усыпить ревность Юдоры, его последней пассии.

В тот вечер Рубен, более искушенный или просто прозорливый, догадался о родстве, связывающем его с Манхэттен.

И в тот же самый вечер – никуда не деться от этого вечера! – случай снова свел ее со Скоттом Плимптоном, частным детективом, который отыскал следы Ульриха Бюксеншютца Стейнера, ее беглого отца, ставшего Ули Стайнером, звездой Бродвея. Шел снег. Ей было холодно. Скотт привез ее к себе домой.

Манхэттен вздрогнула, охваченная печалью, и ей захотелось выпить, чтобы продемонстрировать беспечность, которой не было и в помине. Стаканы оказались пусты. Она протерла очки, надела их, убрала в сумочку сигареты и махнула рукой официанту.

– У нас нет никаких причин… не подружиться, братишка.

Узкое лицо Авраама Линкольна просияло улыбкой.

– Тогда давай пообедаем вместе на днях, сестренка. И познакомимся наконец как следует.

Они расплатились. Манхэттен встала, похлопала его по руке.

– Почему бы нет. Если ты перестанешь одеваться как на похороны.

* * *

Хэдли сбежала по ступенькам «Кьюпи Долл», своего второго места работы, на ходу снимая перчатки и шляпку. Опоздала на двадцать минут!

Хозяин клуба сделал ей грозные глаза. Но Хэдли знала, что мистер Акавива этим и ограничится.

Как только она вышла из раздевалки, Лили, такая же такси-гёрл, как и она, кинулась к ней, поправляя распустившийся завиток на лбу.

– Явилась наконец-то! Сегодня все как с цепи сорвались.

– Извини. Ошиблась линией на пересадке, когда везла Огдена домой, у него теперь новая няня, я еще не привыкла. Приходится таскаться аж в Бронкс. Но ему там хорошо, он к ней привязался.

– А ко мне привязался оптовый торговец щетками, и мне от этого совсем не хорошо.

– Щетки?..

– Обувные, зубные, посудные, для ногтей, колтунов, париков, бород… Самой впору открывать лавку, всё уже знаю. Ради бога, избавь меня хоть на время от этого бесноватого!

Не успела Хэдли открыть рот, чтобы возразить, как Лили подтолкнула ее к подвыпившему клиенту с обширной лысиной; жилет его костюма был украшен рельефными тюльпанами.

– Элвин Боллбек, – представила она его. – За один пасодобль он расскажет тебе всю жизнь щетки для ковров от рождения до гробовой доски. Вот увидишь, это нечто.

На какую-то долю секунды мужчина был раздосадован, когда завитки Лили улетели прочь, но его мордочка мыши с усами – разумеется, щеткой – тут же расплылась в улыбке при виде Хэдли. Оркестр грянул Toot Toot Tootsie Goodbye.

– Я буду наступать вам на пятки, как вторник понедельнику! – предупредил Мыш с утробным смешком, не предвещавшим ничего хорошего.

Он ухватил ее за бедра и, лавируя, вывел на середину танцпола. В глубине зала, где был тир, одержимые стрелки словно силились перекрыть музыку громом выстрелов.

– Я впервые в Нью-Йорке! – объявил Мыш. – Живу в Западной Виргинии, выехал поездом чуть свет и…

Хэдли наклонила голову, избегая дыхания, обдававшего ее запахом «Будвайзера» и тушенки.

– Расслабьтесь! – осадила она его. – Это румба, а не заплыв кролем. Вам нравится город?

Раздухарившись, он купил шесть танцев подряд. Этого, однако, не хватило, чтобы нарисовать ей масштабное полотно во славу щетины, заполнявшей его жизнь. Когда оркестр сделал паузу, Хэдли, едва живая, дотащилась до барной стойки, где уже сидела Лили в компании Джинкс и Ура, тоже такси-гёрлс.

– Уф-ф-ф-ф-ф! – выдохнула она, забираясь на высокий табурет. – Мне требуются литры разрядки.

– Людвиг! – позвала Лили, постучав по стойке веером. – Всем как обычно. Сам знаешь.

– Вода с мятным сиропом. Гренадин. Джин. Яблочный сок, – перечислил Людвиг, первоклассный бармен заведения.

– Только не всё в один стакан.

– Нью-Йорк – сказочный город, при условии что в сумочке найдется пластырь, – простонала Джинкс.

– Мамбо превращает пальцы ног в игральные кости, – подхватила ее подруга со странным именем Ура (как гип-гип).

Усталые ножки украдкой освободились от лодочек на шпильках. Оркестр наяривал A Pretty Girl is Like a Melody. В углу гремели выстрелы.

– Что-то слишком тут тихо! – прокричала Ура. – Аж слышно, как тает лед.

Мужчина лет шестидесяти с трепещущим на шее галстуком- бабочкой подошел к ней, протягивая билетик. Ура сунула ноги в туфли и допила содовую, пряча невеселую усмешку.

– Let’s go[28], юноша! – гаркнула она и потянула трепетного партнера за локоть.

Девушки проводили ее взглядом.

– A taxi-girl is like a melody-iii[29], – пропела Джинкс, вторя духовым. – Эй… А это правда, Хэдли, что ты настоящая танцовщица? Профи? Не чета нам, самоучкам?

Хэдли неопределенно кивнула, глядя в стакан воды с мятным сиропом. Да, она танцевала с Фредом Астером в Голливуде, она снималась в музыкальной комедии. Но Джинкс не надо было знать, что съемки она не закончила из-за малюсенькой горошины в животе – будущего Огдена.

– Сглазили тебя, что ли, почему ты топчешь бетон «Кьюпи Долл», когда могла бы взорвать Бродвей?

Соломинка Хэдли выпустила зеленые пузыри.

– Ошиблась линией в метро.

– Так пересядь, – фыркнула Лили. – Сигарет-гёрл, такси-гёрл… На твоем месте я давно завязала бы со всеми работами с окончанием на гёрл.

– Чтобы снова стать… гёрл в кордебалете? – прыснула Хэдли в соломинку.

– А я бы не отказалась от одной работы с окончанием на гёрл, – мечтательно протянула Джинкс, – кавер-гёрл[30] – это другое дело.

– Хэдли Джонсон, королева Бродвея! – провозгласила Лили и раскинула руки, изображая освещенную афишу. – Шампанское на завтрак.

– Шампанское, – пробормотала Хэдли. – Я пила его только один раз в жизни. Это было…

Это было в вагоне-ресторане поезда «Бродвей Лимитед». В 1946 году, которому шел только пятый день.

– Я должен вам кое в чём признаться… Я никогда не пил шампанского, только в кино с Кэри Грантом и Кэтрин Хепберн.

– Я тоже!

Это было с Арланом.

– …очень давно, – закончила Хэдли так тихо, что никто ее не услышал.

– Весь Нью-Йорк у твоих ног! – вздохнула Лили.

– Только не надо про ноги, – взмолилась Джинкс, потирая левой стопой о лодыжку.

– Обивать пороги театров, бегать по объявлениям, по прослушиваниям, брать уроки, мелькать, показываться, учить роли, репетировать… У меня на руках племянник, – твердо сказала Хэдли, – откуда мне взять время?

– Племянник? – переспросила Джинкс. – А я думала, что Огден…

Она закашлялась, поперхнувшись гренадином: Лили больно ткнула ее в ногу острым носком туфли.

– Огден – сын моей старшей сестры, – отчеканила Хэдли. – Лоретта в туберкулезном санатории в Северной Каролине. Выздоравливает. А он пока на мне.

Это была давно отработанная ложь. Лоретта действительно лечилась от туберкулеза пять лет назад. Сейчас сестра прекрасно себя чувствовала, и у нее никогда не было детей.

Оркестр умолк. Откуда ни возьмись появился хозяин заведения Бенито Акавива – блестящие от брильянтина волосы и бычья шея.

– Перерыв окончен. Клиенты заждались. За работу, девочки, за работу!

У хозяина были грубые манеры и луженая глотка, доставалось от него многим, но, с тех пор как в прошлом году под Рождество Хэдли обнаружила, что и у него есть тайна, спрятанная в задней комнате за его кабинетом, она знала, что он редкой души человек.

– Ступайте, красавицы мои. Покажите, на что вы способны.

– Как бы они не запросили пощады! – вздохнула Лили.

Но все повиновались. Акавива, пропустив остальных вперед, задержал Хэдли.

– Вас там кое-кто спрашивает, – шепнул он ей. – Как только у вас будет минутка?..

Она улыбнулась в знак согласия и пошла догонять товарок. Сквозь толпу пробился высокий блондин с ямочками и широченными ноздрями.

– Потанцуем? – засучил он ногами перед Лили.

– Лучше времени ты для этого не найдешь, красавчик. Но я на твоем месте всё-таки дождалась бы музыки.

4. Two sleepy people[31]

Манхэттен открыла дверь уборной и застыла на пороге.

Ули Стайнер ссутулился в кресле перед освещенным зеркалом, закрыв лицо руками. Он сидел к ней спиной, поэтому не увидел и не услышал, как она вошла.

Девушка быстро и бесшумно прикрыла дверь.

Ей еще не случалось видеть его таким… Она поискала слово. «Убитым» – ничего другого в голову не пришло.

При виде такого непривычного Ули Стайнера ей стало не по себе. Она не любила сантиментов и разозлилась на него за то, что вдруг ощутила нечто близкое к состраданию. В конце концов, во всех своих неприятностях он сам виноват. Связался с Влаской Чергиной, русской балериной из Оклахомы и коммунисткой… Какой непролазный дурак.

Взволнованная и недовольная собой, она отправилась на этаж, где хранились костюмы и аксессуары. Уиллоуби с полным ртом булавок подгоняла рукава. Она делала это, как и всякое другое дело, с царственным спокойствием.

– Вы видели Ули?

– Только мельком, – уклончиво ответила Манхэттен. – Что погладить?

Главная костюмерша кивнула на корзину с чистым бельем. Манхэттен разложила гладильный стол, включила утюг в розетку под потолком, наполнила водой кувшинчик, намочила тряпку.

Уиллоуби вынула изо рта последнюю булавку и воткнула ее в бархатную подушечку, привязанную к запястью.

– Как он выглядел?

– Кто?

– Ули. Которого вы видели-только-мельком.

– Не знаю. Я не успела разглядеть.

– Надеюсь, он не провалит сегодняшний спектакль.

– С какой стати? – спросила Манхэттен под шипение пара, вырвавшегося из-под алюминиевой подошвы.

– Вы сами знаете.

Уиллоуби всегда казалась незыблемой, как маяк среди ревущих волн. Ее прическа была рыжим огоньком этого маяка.

– Эти неприятности с комиссией… Ули ведь только притворяется, что ему на всё плевать, а на самом деле это грызет его, точит изнутри. Я-то знаю. На воскресном представлении он пропустил дюжину реплик, такого с ним никогда не случалось. Я не могу этого видеть.

– Никто даже не заметил.

– Публика – нет. Но партнеры-то заметили. И он сам, конечно.

– И вы.

– И я. Динозавры из этой проклятой комиссии… Они губят таланты нашей страны. Какое они имеют право подвергать такому театр? Такому нельзя подвергать никого.

Манхэттен уставилась на снующий взад-вперед утюг и ничего не ответила.

– Мне тревожно за артистов. Тревожно за Ули.

Даже в гневе Уиллоуби оставалась спокойной и хладнокровной.

– Вы давно с ним работаете? – спросила Манхэттен.

– Сто лет. Сигарета есть?

Манхэттен достала пачку «Фатимы» и спички.

– Я шила юбки всем соседкам и подругам в лицее, – продолжала костюмерша, лениво затянувшись и выпустив дым. – Меня ждала работа в ателье моей двоюродной бабушки Диандры, со временем я стала бы его хозяйкой. Такие вот у меня были планы. Но однажды… в мою жизнь вошел великолепный лицедей. «Веер леди Уиндермир»[32] в театре «Колони» в Панксатони, штат Пенсильвания. Он, разумеется, играл лорда Дарлингтона. Нет, не так: он был лордом Дарлингтоном. Как только опустился занавес, я кинулась за кулисы, и… вот. Так и оказалась в балагане Ули Стайнера. Я тогда не знала, что это пожизненно.

Манхэттен не осмелилась спросить ее, были ли они любовниками. Она не была уверена, что хочет это знать. Но ответ, пусть косвенно, всё же получила.

– Вы стали ему необходимы, Уиллоуби.

Костюмерша выдохнула дым вместе с воспоминаниями.

– Да, я рядом с ним. Всегда рядом. Мне неслыханно повезло, детка. Повезло стать для него почти всем… вот только не женщиной.

Жалела ли она об этом? Голос был ровный, лицо непроницаемое.

– Ули и театр – им я обязана всем. Больными зубами, которые вечно было некогда лечить. Ишиасом каждую осень. Морковными волосами, под краской давно седыми. Тремя детьми, которых я не родила… И тем, что никогда не была в Венеции.

Манхэттен открыла было рот. Она хотела сказать, что у нее тоже был театр, только не «Колони» в Панксатони, Пенсильвания, а «Бижу» в Манхэттене, округ Форт-Райли, штат Канзас. Что на нее точно так же действовал танец. Что она умирает, оттого что не танцует уже которую неделю из-за великолепного лицедея…

Но она ничего не сказала, потому что не могла себе этого позволить. И потому что именно в эту минуту открылась дверь.

В воздухе просвистела меховая рептилия. Норковый палантин Юдоры Флейм колыхнулся, переброшенный хозяйкой с одного плеча на другое. Комната сразу сузилась до размеров шляпной картонки. Манхэттен никогда раньше не замечала, как много места занимает широкое лицо Юдоры.

– Это правда? – выпалила она, не поздоровавшись.

– Что, мисс Флейм? – спросила Уиллоуби (снова обычная Уиллоуби, флегматичная и невозмутимая).

– Эта передача по телевидению? Ули будет в ней участвовать?

– Идея его адвоката. Сесил считает, что Ули полезно показываться, чтобы… заручиться поддержкой публики.

Норка, извиваясь, соскользнула с плеча и замерла на голой ключице Юдоры. Теперь палантин свисал, почти став вновь тем, чем был, – скопищем мертвых зверьков.

– Заручиться?..

– «Звезда после занавеса» – исключительно популярная передача, – терпеливо объяснила Уиллоуби. – Сесил Ле Рой убежден, что, приняв в ней участие, Ули завоюет симпатию множества людей, которые в театр не ходят. Но Ули еще не дал согласия.

– У этого старого перечника бывают иногда дельные идеи. Я пойду с Ули на эту передачу. Ему действительно нужна… симпатия.

Юдора разгладила черную перчатку, обтягивающую левую руку до самого плеча, и добавила мечтательно, понизив голос:

– Мне тоже не помешает симпатия людей, которые отродясь не видели экзотических танцев. Ули не было в его уборной.

– Он уже там, – сказала Манхэттен. – Я его видела.

Пушистая рептилия развернулась в гибком тройном прыжке и исчезла вместе со всем остальным под хлопок двери. Уиллоуби загасила сигарету, сосчитала до двадцати…

– Идем вниз, – распорядилась она глухо.

В уборной Юдора, Рубен и адвокат суетились вокруг Ули.

– Нет, нет и нет! Ты меня не переубедишь, Сесил, стать посмешищем смерти подобно. Я не буду кривляться в телевизоре, и не проси.

Актер был прежним – гордая осанка, громовой голос, жесты дивы. Ничего общего с согбенным человеком в зеркале.

– Ладно, стать посмешищем смерти подобно. Лишиться работы – тоже.

Адвокат устало провел рукой по серебристым волнам своей «дирижерской» шевелюры.

– Этот тип, который ведет передачу, этот кретин Вэл Кросби…

– Вон. Вон Кросби.

– Консерватор! Пуританин, спартанец! Может, и мормон, если на то пошло! Любитель поучать из клики Уинчелла!

– Это и есть краеугольный камень нашей тонкой стратегии. Кросби никогда не заподозрят ни в пособничестве тебе, ни в попустительстве. Таким образом, наша защита перед комиссией…

– К чертям комиссию! – рявкнул Ули.

– Сам отправишься в ад, если не образумишься. Подумай.

– Чистое полотенце, Манхэттен. Уиллоуби? Маникюршу вызвали?

– Сейчас будет, Ули.

Актер зарылся лицом в махровое полотенце. Довольно долго были слышны только его шумные вдохи и выдохи.

– Придется пережить несколько неприятных минут, – рискнул заметить Рубен вполголоса. – Но они с лихвой окупятся в дальнейшем. Публика сохранит в памяти новый образ звезды – простой, душевной, открытой.

Простая, душевная, открытая звезда под полотенцем фыркнула от неудержимого смеха.

– Я буду рядом с тобой, сокровище, – промурлыкала Юдора. – Ты пойдешь не один, не волнуйся.

Полотенце пролетело через комнату и шлепнулось на софу в противоположном углу. Манхэттен подобрала его и аккуратно сложила.

– Niet! И еще раз niet! Не хватало еще паясничать целой компанией!

Рот Юдоры перекосился от выволочки, и лицо ее внезапно подурнело.

– Тебе хотят помочь, любимый… Niet? – повторила она тихо. – Это не по-русски ли?

В черных глазах Стайнера мелькнул лукавый огонек. Он обнял пышные бедра Юдоры, принудив ее, если можно так выразиться, к одностороннему сближению.

– Da, мое сокровище, это по-русски, – прошелестел он. – А ты знаешь, голубка моя, что случится, если ты будешь показываться в обществе Красного Негодяя, гнусного пинко[33]? Тебя запишут в сочувствующие. Юдора Флейм – комми! Затаскают тебя, станут копаться в твоей жизни. И в Вашингтон тоже вызовут. И будут допрашивать до посинения. Тебе ведь этого не хочется, моя прелесть?

– Нет, – выдавила она, слегка побледнев. – Конечно, не хочется. Я ненавижу этих большевиков так же, как ты. Но…

Манхэттен различила едва заметную веселость, проступившую в бесстрастных чертах Уиллоуби.

– …но ты обожаешь камеры, я знаю, ласточка, – нашептывал Ули, словно больному ребенку. – И ты так любишь телевидение! Придется, однако, выбирать. Быть или не быть в ящичке.

– А ты? – вмешался усталым голосом Сесил Ле Рой. – Ты там будешь?

Ули Стайнер глубоко, мелодраматично вдохнул.

– Вы победили! Идущие на смерть от меча и падут… Моя судьба и мое спасение в ваших руках!

– Правильное решение, – ответил адвокат, не выказав никаких чувств. – Вот это и называется образумиться.

– По мне, так это называется сдаться.

– Передача состоится…

– Отречься!

– …в 20 часов в студии номер…

– Капитулировать!

– …Десять семнадцать в Эн-уай-ви-би, – подхватил Рубен, строча в блокноте. – Спектакль в этот день отменяем. Продюсеров я предупрежу.

– Еще одно, Ули, – сказал адвокат и, запустив руку в свой портфель из кожи ящерицы, достал оттуда папку. – Прочти это… Главная роль очень сильная, очень характерная. Как для тебя написана. И это могло бы уладить наши дела.

На гримировальный столик под лампочки легла пьеса.

– «Мой близнец коммунист», – прочел Стайнер.

Все затаили дыхание. Сесил Ле Рой уткнулся в портфель, Рубен в блокнот, Уиллоуби чистила щеткой рукав костюма, Манхэттен разглаживала галстук. Одна Юдора сосредоточилась на своем занятии без притворства: она подводила тонкой кисточкой контур верхней губы.

И тут уборную сотряс громовой смех Ули Стайнера.

– Стать посмешищем не смерти подобно… Нет, убийству! «Мой близнец комм…» Глазам не верю! И роль какого из близнецов мне достанется? Сесил, скажи, что это шутка! Почему бы тогда не «Мой котелок коммунист»? Или «Мой холодильник коммунист»! «Моя модистка»! «Моя дантистка»! Вот, отлично. Очень кассовое название. «Моя дантистка коммунистка». Это… умора!

Содрогаясь от истерического хохота, он яростным движением смел пьесу со стола. Подобрать ее никто не решился.

– Название автор готов изменить, – сказал адвокат после тягостного молчания. – Ты должен прочесть эту пьесу, Ули. Она может спасти тебя от больших неприятностей. Звезды твоего масштаба уже дерутся за подобные роли, чтобы заявить о своем отношении к красным. В Голливуде. На Бродвее. Одни по убеждению, другие ради репутации. Я буквально вырвал этот экземпляр, его хотели предложить Адольфу Менжу…

– Адольф Менжу! – повторил Ули – он уже не смеялся. – Шут гороховый, показавший себя на процессах Десятки?.. Трагик!

Он отбросил назад шевелюру, зажмурился, держа правую руку под идеально прямым углом к виску. Уязвленный человек не мог подавить актера.

– Уйдите. Уйдите все, – проговорил он тихо. – Кроме вас, Уиллоуби. И вы останьтесь, Манхэттен.

Словно холодным сквозняком, всех быстро выдуло из уборной. Только Юдора сочла за благо задержаться. Она подошла к Ули и прижалась щекой к его волосам.

– Любимый… Мне так хотелось пойти туда с тобой, – вздохнула она. – Ты произвел бы фурор, я уверена. Но ты прав, будем осторожны. Может быть, лучше, чтобы нас какое-то время не видели вместе? Нет, я не говорю, что буду этому рада, но…

Он прервал поток слов, шлепнув ее пониже спины.

– Может быть, и правда так будет лучше… любимая, – закончил он после паузы, когда Юдора была уже за дверью.

Стайнер медленно отвинтил крышку с баночки кольдкрема с таким видом, словно обезвреживал гранату.

– А что вы об этом думаете, Уиллоуби? – сказал он наконец.

Костюмерша тщательно расправила широкий шелковый халат с японской вышивкой.

– «Мое либидо коммунист»? – произнесла она без всякого выражения.

Он рассмеялся устало и благодарно. Она помогла ему продеть руки в рукава.

– Но что скажете вы? – настаивал он.

– Что вы, вне всякого сомнения, величайший актер Земли и окрест- ных галактик.

– Совершенно с вами согласен. Так что нас как минимум двое против Лоренса Оливье.

– Лоренс Оливье? Пф-ф-ф. Пигмей рядом с его величеством Стайнером.

– Король голый, – сказал Ули зеркалу.

Он тепло сжал руку Уиллоуби.

– Дорогой, дорогой мой друг. Оставайтесь такой всегда.

– Я стараюсь, сэр. Вот только счета от косметички растут с каждым годом.

Уже направляясь к двери, она обернулась и бросила ему:

– Ручаюсь, вы не подумали, что это была просьба о прибавке жалованья? Напрасно. Это она и была.

Уиллоуби открыла дверь. На пороге стояла хорошенькая брюнетка с маленьким чемоданчиком в руке. Костюмерша вежливо посторонилась, пропуская ее.

– Барбара, – представилась брюнетка. – Я маникюрша.

Уиллоуби, обернувшись к Манхэттен, выразительно повела бровями и поспешила ретироваться.

– Сюда, прекрасный варвар! – тотчас преобразился неисправимый комедиант, и его волосатые пальцы вспорхнули. – Я хочу быть пленником ваших ручек. Пятнадцать минут, не больше.

Манхэттен тяжело вздохнула про себя и принялась наводить порядок в гардеробе, который, надо сказать, в этом отчаянно нуждался.

* * *

Малышка Лизелот рисовала цветными карандашами, сидя за столом. В этой изолированной комнатке в недрах «Кьюпи Долл» выстрелы из тира были едва слышны сквозь стены.

Рядом с ней стоял поднос со снедью: кувшин молока, пицца с глазуньей, шоколадный крем в чашечке, розовое яблоко.

Хэдли подошла к инвалидному креслу и накрыла колени малышки соскользнувшим одеялом. Та не подняла головы и продолжала рисовать.

– Много танцев у тебя сегодня купили? – спросила она.

– Немало. Завсегдатаи меня уже знают, я имею успех, вот так-то.

– А я тоже умею танцевать, – сказала парализованная девочка. – Я уже выучила много па. Я танцую их в уме.

Она раскрашивала оранжевым пятна на жирафе. На рисунке их было два, большой и маленький, в саванне. Маленький жираф прятался за кустом, видны были только его ноги.

– Ты не веришь мне. Честное слово, я умею танцевать.

– Я тебе верю. Все сначала учат па в уме.

Малышка наконец подняла свои черные пронзительные глаза.

– Если я долго-долго смотрю на картинку, то могу в нее войти, чувствую запахи, тепло, слышу, как шуршит трава…

– О! То есть, если ты захочешь, твой рисунок оживет.

Хэдли провела пальцем по контурам большого жирафа.

– Это же чудесный дар. Значит, сейчас ты гуляешь там, в Африке?

Девочка кивнула.

– Только я их не слышу. Жирафы немые.

– Тебе повезло, что ты можешь так путешествовать. Когда весь город тонет в тумане, вот как сегодня, хотела бы я тоже иметь этот дар. Ты бы нарисовала большой пляж, солнце и море, а я… нырнула бы в него.

С лукавой улыбкой Хэдли достала из сумочки три книги.

– А с романами ты тоже так умеешь? Войти внутрь? Почувствовать запахи?

Улыбнувшись еще хитрее, Лизелот ответила как по писаному:

– Это все могут, когда читают.

И она с жадностью впилась глазами в названия книг.

– Сказки Андерсена. «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. «Аня… из Зеленых Мезонинов» Люси Мод Монтгомери.

– Это библиотекарша отобрала для тебя. Она сама их все читала.

Миссис Чандлер никогда не забывала приготовить для девочки стопку книг. Сегодня Хэдли задержалась из-за новой няни Огдена, и миссис Чандлер дождалась ее, закрыла библиотеку позже обычного, даже не сделав ей замечания.

– Ты не принесла «Крошку Доррит», я же просила.

– Кто-то ее взял. Миссис Чандлер просит извинить. Она обещала, что скоро мне ее даст. Надо бы вам когда-нибудь познакомиться. Она такая добрая, такая заботливая.

– Ты тоже добрая и заботливая.

– Наверно, потому что я тоже была библиотекаршей! – засмеялась Хэдли. – На каникулах. В городе, где я родилась.

– И ты могла читать все книги, какие захочешь?

– Надо читать много, иначе как же советовать людям?

Лизелот подумала немного.

– Когда-нибудь я тоже буду библиотекаршей.

Еще подумала.

– А почему же ты работаешь здесь? Тебе это больше нравится, чем быть библиотекаршей?

– Это… другое дело, – замялась Хэдли. – Мне нравится танцевать.

Девочка задумчиво потрогала обложку «Ани из Зеленых Мезонинов», рассматривая детали картинки.

– Я начну с этой, она на вид самая бриошная.

– ?..

– Это когда что-то мне очень-очень нравится.

– О! А если не нравится?

– Если не нравится, то бисквитное.

– Понятно. А моя юбка, например? Что скажешь?

– Цвет – бриошный. Длина – бисквитная.

Хэдли взъерошила темные кудряшки, скрепленные заколками с изображением Сиротки Энни[34].

– Ты ничего не поела. Тебе не хочется?

– Хочется. Очень.

– В чём же дело?

Девочка вздохнула и ответила мрачно:

– Ты можешь засунуть яйцо обратно в скорлупу и закрыть?

Хэдли удивленно вытаращила глаза.

– Папа всегда заказывает пиццу с яйцом. А я ее терпеть не могу. Это так…

– …бисквитно?

– Ужасно.

– Я попрошу Людвига приготовить для тебя сандвич с курицей.

– Вот это бриошная идея.

– Нельзя ложиться спать на пустой желудок.

– Правда же? В десять лет организм еще растет.

– Хочешь молочный коктейль? Твоему организму должно понравиться.

– М-м-м-м… ням. Хэдли?..

Уже стоя у двери, Хэдли повернулась.

– Большое спасибо. Хэдли…

Хэдли придержала створку.

– Ты самая-самая бриошная из всех, кого я знаю.

5. Moonlight and shadows[35]

Эхо отзвучавших аплодисментов сменила пыльная тишина дерева, бархата и кулис. Театр еще не остыл от дыхания, наполнявшего его каких-то полчаса назад.

Народу в «Адмирале» осталось немного. Все актеры ушли ужинать. Уиллоуби под шумок улизнула еще до конца спектакля.

Манхэттен попрощалась с Гарреттом, заведующим постановочной частью, и юркнула за левую кулису, откуда было ближе к служебному входу. Девушка торопилась – у нее было назначено свидание.

Она прошла через сцену с неразобранными декорациями. Их не тронут до завтра. Можно хоть сейчас еще раз сыграть «Доброй ночи, Бассингтон», если кому-то придет в голову такая блажь. В пепельнице даже лежали нетронутыми окурки с ободком красной помады исполнительницы главной женской роли.

Шаги девушки гулко звучали на подмостках.

– Доброй ночи, Манхэттен! – окликнул ее Ули Стайнер, пародируя свою финальную реплику, после которой падал занавес и гремели аплодисменты.

Он полулежал, развалившись, на диване в центре сцены.

– Извините, что не аплодирую, вы меня почти напугали, – ответила она довольно сухо.

Актер поелозил и сел, прислонившись к спинке. Пьеса Сесила Ле Роя валялась тут же на диване, измятая и скатанная в трубочку.

– Я пытаюсь проникнуться шедевром века. «Мой гроб коммунист»… Снотворный эффект гарантирован.

Он похлопал по подушке рядом с собой.

– Присядьте на минутку. Не бойтесь Большого Злого Комми, я не продаю партийных билетов. Садитесь, говорю.

– У меня свидание.

– С любимым?

Манхэттен подошла ближе, но не села. Он, кажется, успел выпить, подумалось ей.

– Вам интересно, успел ли я выпить? Ответ: да. Но немного, не до положения риз. Теперь, когда я ответил на ваш незаданный вопрос, ответьте на тот, который задал вам я: вас ждет любимый?

– Я не знаю.

Он смешно захлопал ресницами.

– Вы не знаете, есть ли у вас любимый? Или не знаете, любим ли любимый и любит ли?

– Не знаю, может быть, он меня уже не ждет… я опаздываю…

– Ха! – хмыкнул Стайнер и похлопал пальцами ноздрю.

– А вы? Вы не ужинаете с вашей любимой?

Он вытаращил глаза.

– Кого вы, черт возьми, имеете в виду, девушка?

– Мисс Флейм.

– Ха! – повторил он тем же тоном и снова похлопал, но по другой ноздре.

Повисло неловкое молчание.

– Всего хорошего, Ули. Я правда опаздываю.

Она не прошла и трех шагов. Стайнер вскочил и загородил ей дорогу.

– Мне хочется побеседовать с вами, Манхэттен.

Она сглотнула.

– Почему со мной?

– А вы видите здесь кого-то еще?

Шекспировским жестом он обвел утопающий в потемках пустой зал, кулисы, едва различимые в тени колосники над головой.

– Вы должны быть польщены. Обычно женская болтовня мне скучна.

Манхэттен искала в его словах иронию. Ее не было и в помине. Ули Стайнер, записной дамский угодник, имел о женщинах представления не больше, чем желторотый школяр. И он думает таким образом разговорить ее!

– Сядьте сюда, в кресло. А я на свое место, напротив.

Стиснув пальцами замок сумочки, она повиновалась.

– Странно всё-таки, – сказал он, вновь томно откинувшись на подушки. – Я бы скорее подумал, что в этом невзрачном, застегнутом на все пуговицы пальтеце вы возвращаетесь, как пай-девочка, домой, к спящему братишке, больной тетке или старой матери. В общем, к кому угодно, только не к любимому.

– Моя мать не успела состариться.

Манхэттен прикусила изнутри щеку.

– Почему же, на ваш взгляд, женщины скучны? – сменила она тему, чтобы разговор не принял опасный оборот.

– Не знаю. А у вас есть мнение на этот счет?

– Может быть, они скучны только с вами?

Она глубоко вдохнула.

– Вам не приходило в голову, что вы… можете быть им скучны?

– Я? Ули Стайнер? Подать сюда принцессу-несмеяну, он рассмешит ее за два доллара.

– Вам нравится, когда женщины – только балованные крошки. Других вы боитесь?

Он метнул на нее острый, как бритва, взгляд.

– С другими я работаю. Вот и вы мне уже скучны.

– Я не умею смешить, даже за два доллара. К тому же этот разговор – не моя инициатива, – сказала Манхэттен и встала. – Доброй ночи, Ули.

Она поправила воротник, зажала под мышкой сумочку. Руки взлетели в новом шекспировском жесте, приказывая ей сесть. И как ей ни хотелось уйти, она покорно села. Хорошие девочки слушаются папу, с досадой подумалось ей.

– Странный вы человечек, Манхэттен. Чем вы вообще занимаетесь?

– Чем я?.. – поперхнулась она, застигнутая врасплох. Совладала с голосом, расставила ноги, чтобы не дрожали коленки. – Если вы забыли, я помощница главной костюмерши бродвейского актера.

– Величайшего бродвейского актера, – уточнил Стайнер без улыбки.

Теперь он сидел на диване из декорации очень прямо и выглядел профессором на кафедре, приступающим к изложению сложнейшего постулата высшей математики.

– Я задам вопрос иначе, девушка: когда вы не трудитесь, облегчая работу нашей дорогой Уиллоуби, и не идете на свидание с любимым, чем вы в жизни занимаетесь?

На коже сумочки была царапина, у самого замка. Манхэттен никогда раньше ее не замечала. Правда, она никогда так внимательно не всматривалась в свою сумочку.

– Я… танцую, – раскололась она.

Стайнер запрокинул голову и воздел руки к небу, вернее, к колосникам над сценой.

– Она танцует! – воскликнул он. – Мисс Балестреро танцует!

В пустом зале возглас отразился от стен гулким эхом, как в пещере.

– Если вы танцуете, если вы танцуете… – он сделал вид, будто размышляет, задействуя серые клеточки на манер Эркюля Пуаро, – это значит, что вы хотите стать… танцовщицей?

– Я и есть танцовщица.

– Простите? Какого же черта вы гнете спину на неблагодарной работе прачки?

– Вероятно, из глупого, но непреодолимого желания не умереть с голоду.

Он скрестил руки на груди. Рукава поползли вверх.

Щеголяет, как аристократ с Восточного побережья, а руки-то волосатые, что у лесоруба из Орегона, подумала она со злостью.

– Чертовски странный человечек, вот вы кто, Манхэттен, – повторил он почти ласково. – Вы очаровательны, вы даже красивы, несмотря на невзрачное пальтецо и жуткие очки. Но вы… слишком взрослая. Вы, наверно, родились тридцатилетней.

Смутившись и разозлившись еще пуще, она лихорадочно искала верную реплику, острую шпильку.

– Моя мама… – только и удалось ей сказать. – Моя мама всегда говорила, что…

Она жадно глотнула воздуха, сердце билось в висках.

– …что все мужчины – мальчишки лет семи, не старше.

Рукава Ули Стайнера медленно опустились и повисли вдоль тела, а глаза блеснули как-то по-особому.

– Я знал одного… одну особу, которая так говорила, – медленно произнес он. – Это было… целую вечность назад.

Манхэттен встала, вцепившись в сумочку.

– Боюсь, я в самом деле опаздываю. До завтра.

Девушка ощущала стреляющую боль в голове и с трудом удерживала свои ноги, которые хотели бежать быстрее ее, прочь с этой сцены, из этого театра, подальше от запретной черты, которую она едва не переступила.

Метро ее немного успокоило. Пока поезд вез ее в Вест-Сайд, она смотрела на мальчишку, который выделывал акробатические трюки на центральной перекладине вагона. Очевидно, это было его любимое занятие, судя по протертым почти до дыр штанишкам.

– Будущий олимпийский чемпион, – предсказал его матери кто-то из пассажиров.

– Есть в кого. Его отец в пятнадцать лет строил Эмпайр-стейт.

Папа. Мама. Как же повезло этому малышу. Манхэттен вышла на своей станции, подмигнув ему на прощание. Мальчик, оседлав перекладину, в ответ показал ей язык.

Утопая в тумане, она шла по проспекту к их обычному месту встречи в двух шагах от его дома – бистро под названием «Соломенная крыша», принадлежавшему француженке.

Манхэттен ни разу не была у Скотта Плимптона после той ночи в «Копакабане», безумной ночи в безумный снегопад, когда он привез ее к себе, напоил чаем, а потом отвез домой на такси[36].

Чаще всего он приходил в ресторан первым и садился за столик, уже ставший их столиком. Услышав, как она открывает стеклянную дверь, он поднимал голову. И каждый раз она пыталась уловить этот свет, короткий, но такой характерный для него промельк в глубине его серых глаз. Это длилось четверть секунды, но ей хотелось верить, что он счастлив видеть ее.

Сквозь стекло витрины и туман Манхэттен увидела его, он беседовал с Розиной. Она толкнула дверь, всматриваясь в его лицо. Он обернулся… и да, ей не почудилось, она была – короткая, но яркая и счастливая вспышка в глазах Скотта.

– Добрый вечер, мисс Балестреро, – сказал он, как всегда, устало, но с теплотой. – Розина стряпает специально для нас цыпленка-кокотт. По-французски в тесте.

– Кокотт? А что это такое?

Розина Блюм, маленькая, вся из острых углов, прятала свои черные кудри под косынкой, каждый вечер – другой. Уже шесть лет она жила в Нью-Йорке с мужем Жюлем и дочерью Моникой, но ее английский оставался весьма приблизительным. Манхэттен, конечно, не могла расслышать, что Розина и по-французски говорила с акцентом.

– Это вкусно, – только и ответила Розина. – Знатно.

Она так и сказала: знатно. Из чего Скотт и Манхэттен заключили, что им предстоит познакомиться с аристократией кулинарного пантеона.

– Простите за опоздание, Скотт, – извинилась Манхэттен. – Но Стайнер…

Теплая рука накрыла ее ладонь, положив конец оправданиям. Она вспомнила, как он согревал в такси ее ледяные пальцы. Ей еще тогда понравились его руки, большие и шершавые. Это было больше месяца назад. Что произошло между ними с тех пор?

Ничего.

– Вы чем-то взволнованы. Ничего не случилось?

Не считая Рубена, он был единственным человеком, знавшим, что Ули Стайнер ее отец. Ей вообще казалось, что она для него прозрачней воды. Странное ощущение, если четырнадцать лет своей жизни приходилось держать все тайны в себе.

– Ули должен участвовать в «Звезде после занавеса», передаче Вона Кросби на телевидении. Сам он считает, что это глупо и недостойно его таланта. Он вне себя.

Поцелуй меня, думала она про себя, о, поцелуй же меня.

Может быть, сказывался разговор с Ули? Она злилась, не могла больше терпеть, чувствовала себя побирушкой. Если бы он любил меня, если бы вправду меня любил, он поцеловал бы меня уже тысячу раз.

За всё это время Скотт даже не попытался, ни разу.

– Он рвал и метал, разыграл перед нами Сида, Гамлета и Ричарда III. Бедный Ули… Мы пойдем с ним, чтобы поддержать его.

Конечно, поведение Скотта можно было бы назвать тактичностью. Но после пяти недель встреч и чинных ужинов с молодым и довольно привлекательным мужчиной этот статус-кво начинал ее раздражать. Это даже могло стать невыносимым мучением, если влюбиться. Неужели она влю…

– Хорошего винца, что радует сердца? – предложила Розина.

– Я уже пью и блаженствую, – сказал Скотт, заглянув серыми глазами в самую душу Манхэттен.

С этой своей неизменной полуулыбкой, небрежно и как будто чуть подтрунивая.

Слова.

– Детективы иногда перевоплощаются в поэтов? – вырвалось у нее, и она сама удивилась, как язвительно это прозвучало.

– Увы. Так они надеются сойти за людей.

Манхэттен не рассмеялась.

Розина открыла свое фирменное вино из Турени, потом принесла черный чугунок, исходящий паром и запахами.

– Знатный кокотт… Осторожно, горячий.

Она расставила вокруг целую колонну разноцветных розеток с соусами и корзинку с ломтями своего домашнего багета, совершенно упоительного на вкус. Они молча принялись за еду.

Через несколько минут Скотт вдруг отложил вилку. Наклонился через стол, пальцем приподнял ей подбородок.

– Что человек, который вас уважает и наслаждается вашим обществом, может сделать, чтобы вернуть вам улыбку?

Подари мне поцелуй, дурень! Всего лишь поцелуй. Человек, который вас уважает… уважает! Ей хотелось плакать.

– Я устала, – вяло ответила она.

Он взял из ее рук нож и вилку, аккуратно положил их по обе стороны от тарелки, заглянул ей в глаза.

– Каково сейчас, в эту минуту, в вашем маленьком личном аду, мисс Балестреро?

– Это… очень закрытый клуб, – сказала она, поджав губы, с непроницаемым лицом. – Допускаются только круглые дуры и неудачницы.

Она видела очень близко его глаза, добрые и печальные; таким взглядом он иногда смотрел на мир и часто – на нее. Он подлил вина.

– Вы не дура и не неудачница.

Нет, подумала она. Смешно. Ули прав, стать посмешищем смерти подобно. Не зная, куда деваться, она отгородилась от него стеной бессильного молчания.

Скотт чокнулся с ее бокалом, к которому она не притронулась, и пригубил вино.

– Питие – великая вещь, оно делает вас прелестной и такой восхитительно маленькой девочкой.

– Я еще ничего не пила.

– Нет. Но я пью.

На этот раз она не удержалась от улыбки.

– Наконец-то… – вздохнул он.

От десерта и кофе оба отказались. Когда они вышли на улицу, город по-прежнему тонул в молочно-белом тумане.

– Я провожу вас.

– Это не обязательно.

– Не обязательно, но приятно.

Они с нарочитой ленцой шли рядом, направляясь к Коламбус-серкл. Он сдвинул фетровую шляпу назад, засунул руки глубоко в карманы; ее же лица почти не было видно под шляпкой, затянутый в перчатку кулачок сжимал ручку сумочки. Время от времени, когда из тумана миражом выплывал прохожий, их рукава или плечи соприкасались.

Недалеко от ограды Центрального парка из белых клубов вдруг донеслось негромкое пение:

…on the Atchison, Topeka and the Santa Fe…[37]

Yoo hoo hoo

В молочной тьме на скамейке вырисовывался силуэт. Сидящая женщина с корзинкой рядом.

– Букетик? – окликнула она их, когда они поравнялись с ней.

Это была та самая продавщица фиалок, которую они встретили осенью в баре отеля «Уилбур», и ракушки на шарфе, покрывавшем ее корзинку, были всё такими же зелеными. Скотт остановился, купил букетик и приколол его, как тогда, к воротнику Манхэттен.

– Спасибо, – сказала та очень тихо.

Они еще долго слышали куплеты, когда силуэт на скамейке растаял в тумане, как сахар в стакане чая:

…all aboard![38] Yoo hoo hoo…

– Не могу припомнить ее имя. Она нам его назвала.

– Миджет, – без колебаний ответил Скотт. – Миджет, продавщица фиалок. Она пила вермут со смородиновым ликером.

Вот так и отличишь детектива от обычного человека.

– Скотт… – решилась она вдруг, когда они подходили к 75-й улице – вернее, к ее призраку, потому что разлившееся молоко затопило всё вокруг, – вы должны мне сказать…

Он поправил шляпу, снова сунул руки в карманы и посмотрел на нее, ожидая продолжения.

– Я вам… до такой степени не нравлюсь?

Она ненавидела его за то, что он вынудил ее задать такой вопрос, из тех, что часто услышишь с экрана на двойных сеансах в кинотеатрах 42-й улицы.

– Вы мне очень нравитесь, Манхэттен, – улыбнулся он.

– Мы часто видимся…

– Вот именно. Потому что вы мне нравитесь. Надеюсь, что и я вам тоже. Скажите, это только мне кажется, что я слышу диалог из какого-то фильма, что крутят в воскресные вечера на 42-й улице?

– Скотт… Я очень рада, что мы встречаемся, – выпалила она, преодолевая страх, будто разбегалась перед прыжком в пропасть. – Только…

– Вам уже надоело?

Он взял ее за руки, поцеловал одну за другой ладони. Что-то сродни отчаянию в его лице, когда оно приблизилось вплотную к ее лицу, тронуло Манхэттен и одновременно напугало.

– Скотт… Я очень рада, что вы ведете себя со мной как джентльмен. Только времени прошло так много, что это становится всё менее лестно. Это даже… обидно.

Он молча отпустил ее.

– Вы ведь понимаете, правда?

Длинные клочья тумана колыхались между ними, точно обвисшая паутина усталого паука.

– Вы очень молоды, Манхэттен.

– Вы тоже не старик, – возразила она, цепляясь за последнюю надежду. – Сколько лет разницы между нами? Шесть? Семь? И вообще, это глупая отговорка.

– У вас планы, мечты, амбиции, ваша карьера только начинается…

– Ну и?..

– Ну… я не знаю.

– Вы не знаете!

Она выкрикнула это, но тихо. Их дыхание пробивалось сквозь белизну тумана двумя серыми линиями навстречу друг другу, они стояли теперь лицом к лицу, как дуэлянты.

– Любить вас непросто, Манхэттен.

– Боже мой, да почему же? Не такая уж я сложная, поверьте.

Они смотрели друг другу в глаза. Неотрывно. Бесконечно долго.

– Я говорил о себе.

Манхэттен надеялась, что последует продолжение. Но нет.

– Моя гордость не перенесет такого положения вещей, я не должна была делать первый шаг, – сказала она обескураженно, дрожащим голосом. – Боюсь, что… так продолжаться не может, Скотт.

– Манхэттен…

– Доброй ночи.

Она высвободила руку, которую он пытался удержать, и пошла прочь.

Один, окруженный зыбкой стеной, Скотт прислонился к фонарному столбу и медленно достал сигарету. Он сломал три спички, прежде чем ему удалось сделать первую затяжку.

– Сигаретку? – прожурчал призрачный голос из тумана совсем рядом.

Он узнал шарф, зеленые ракушки на нем. Дал ей сигарету, поднес огонь. Старушка поблагодарила, качнув шляпкой, пошла своей дорогой и вскоре растаяла, как привидение, только песня еще доносилась из белых клубов:

In the roaring traffic’s boom,

In the silence of my room

I think of you[39]

* * *

Партия в покер закончилась.

– Кто приходит домой после полуночи, тому трудно было вырваться из чьих-то объятий.

Импровизированная максима прозвучала как сигнал: тюлевая занавеска опустилась, закрыв оконное стекло. Артемисия застыла у окна. Там, внизу, Манхэттен только что переступила порог «Джибуле» босиком, с туфлями в руках, не подозревая, что ее позднее возвращение заметили с верхнего этажа.

– Ты что-то сказала, carissima?[40] – спросил Северио Эрколано, убиравший со стола сукно и карты.

– Не сейчас, – буркнула она. – Прилягу-ка я на софу и задумаю революцию.

– Когда выигрываешь, – пробормотал себе под нос Джослин, потягиваясь, – это можно себе позволить.

Артемисия нарочно улеглась так, что жемчужинки на ее платье оказались под лампой «Тиффани», чтобы полюбоваться их старинным блеском. Она тихонько погладила оперение птицы, украшавшей правое плечо.

– Я бы не отказался от пары льдинок с чем-нибудь согревающим, чтобы они не мерзли, – шепнул ей Эрколано. – А ты, cara[41]?

Истер Уитти поспешила достать из серванта бутылочку с «согревающим». Она налила Артемисии, итальянцу, не забыла и себя.

– Теперь мы можем быть уверены, что не вы ухажер нашей Манхэттен, юный Джо. На этот вечер у вас железное алиби. Но какая, однако, скрытница… Я говорила вам, что вы недурно играете?

– Спасибо, Артемисия. Здесь хорошие учителя.

– А вот ваш сегодняшний концерт… Фу, это пианино! Надо пустить его на растопку будущей зимой.

Джослин распустил галстук. Истер Уитти движением бровей указала ему на стаканчик для «согревающего». Поколебавшись, Джослин развел большой и указательный пальцы на скромных два сантиметра. Она налила на все четыре.

– Вы порезались? – язвительно поинтересовалась Артемисия.

Тьфу ты черт, галстук. Не надо было его развязывать. От старой лисы ничего не скроешь. Она отодвинула хохолок пернатого украшения, щекотавший ей шею, и Джослин сразу вспомнил, как эти птички достались от нее Дидо на новогоднем балу. Он до сих пор не мог думать об этом без волнения.

– Да, утром, когда брился.

– Вы брились консервным ножом?

– Нет. Я думал о вас.

По тому, как прищурились ее веки, затенив зеленые радужки, он понял, что польстил ей.

– Ваши успехи просто ошеломляют, юный Джо.

– Он же француз, – нараспев проговорил Эрколано. – È un bambino parigiano…[42]

Он залпом опрокинул свой стаканчик, удовлетворенно крякнул и показал в улыбке все свои золотые зубы.

– Пойду уложу малыша в его комнате, – сказала Истер Уитти, подойдя к широкому креслу, в котором уснули, перепутавшись руками и лапками, Огден и № 5. – Знала бы мисс Хэдли, что он, в его-то возрасте, бывает на партиях в покер…

Джослин осторожно поднял мальчика. № 5 проснулся, всё понял, и комок шерсти скатился на пол.

– Сегодня Огден выучил слово «джокер». Это может пригодиться ему в будущем.

Северио Эрколано облачился в свое вигоневое пальто, нахлобучил шоколадного цвета шляпу-борсалино. Перчатки надевать он медлил, ибо еще не исполнил свой неизменный ритуал целования ручек присутствующих дам. Он присел на пол подле Артемисии, раскинувшей на софе свои жемчуга и перья, чтобы исполнить столь же традиционные тремоло.

Иначе она бы на него обиделась.

– Когда мы поедем в Лас-Вегас и поженимся, Митци? – проворковал он.

– Единственный плюс брака, Эрко, это возможность стать вдовой.

– Я готов умереть от любви к тебе.

– У меня уже есть два могильщика. Мой ишиас и моя сестра Селеста.

Итальянец безропотно встал, приложился к руке Истер Уитти, которая до сих пор диву давалась, что белый мужчина может вести себя с ней до такой степени по-джентльменски, и надел перчатки жеманными движениями денди. Попрощавшись с Джослином, он покинул комнаты хозяйки, а затем и пансион. Бесшумно.

– Un vero Siciliano…[43] Послушайте, у меня идея! Не пойти ли нам выпить дайкири в «Плаза»? – предложила Артемисия, уже клевавшая носом.

– Разумно ли? – усомнился Джослин.

– Уже полвека Ингерсолл, тамошний бармен, смешивает лучший в мире дайкири. Помню, в 1919 году Фифи Эшфорд его отведала. Весь следующий час она бегло говорила на суахили.

– В этом мире, возрождающемся из пепла, полезно быть полиглотом.

– Наша мисс Артемисия хорошо пожила, как говорится, жгла свечу с двух концов, – вздохнула Истер Уитти, отстегивая птичек от хозяйкиной бретельки. – Заметьте, я не знаю никого, кому удалось бы жечь ее с середки.

Она убрала украшение в атласные складки футляра и развернула плед из мягкой теплой шерсти. Заботливо укрыла им задремавшую старуху, задернула шторы, за которыми по-прежнему клубился туман, приглушила свет. Приложив палец к губам, она дала понять Джослину, что пора уходить.

– Я еще не сплю! – проворчала Артемисия, не открывая глаз. – Фифи Эшфорд была само совершенство! Хорошенькая. Белокурая. Писала только правой рукой. Никогда не рвала чулки. Но ах, прошу прощения… Она всё равно не была настоящей леди! Нет, нет, нет, потому что…

Истер Уитти, Джослин с похрапывающим ему в ухо Огденом на руках и замыкающий процессию № 5 гуськом, на цыпочках покинули хозяйские покои.

Когда щелкнул замок, старая лиса чуть приоткрыла один глаз.

– …Фифи Эшфорд снимала перчатки зубами!

6. But on the other hand, baby[44]

– Мисс Гиббс? – позвал вежливый и определенно мужской голос из центра зала.

Пейдж одернула юбку, прочистила горло и отделилась от толпы кандидаток, прижимая к груди свой текст. У нее была слабая надежда пройти последней. Она оказалась пятой.

– Что вы нам покажете?

Пять – несчастливое число, она была в этом уверена. Ее выступление к концу прослушивания успеют забыть. Претенденток в списке девятнадцать. Она слышала, что иногда вообще никого не брали.

– Я… я выбрала отрывок из третьего акта пьесы «Только не Мортимер» Кертиса Морроу, где… где Тельма упрекает Мортимера в неверности.

Сцена в театре «Вист» была небольшая, но ей показалось, что она шла целую вечность, километры и километры, вдобавок ее угораздило споткнуться о плохо пригнанную доску подмостков.

Зал был ярко освещен. Пейдж могла бы разглядеть все лица, но от паники у нее помутилось в глазах… и скрутило желудок.

Она дошла до авансцены и остановилась на подгибающихся ногах. В голове закружились в вальсе советы Манхэттен. Пейдж закрыла глаза, надавила ладонями на веки, лихорадочно вспоминая… Манхэттен, Манхэттен, что же ты мне говорила? Когда у тебя мандраж… Не помню… Что-то про порыв ветра…

Представь, что сильнейший порыв ветра проникает в тебя через кончики ног, поднимается по икрам, выше, раздувает твою грудь, наполняет голову, вздымает к небу волосы, отрывает тебя от земли, уносит! Ты стала легкой-легкой…

Пейдж усилием воли сосредоточилась на кончиках ног… После третьего воображаемого порыва мандраж буквально вылетел из головы, выветрился бесследно, изгнанный химерическим сквозняком. И вымышленное создание по имени Тельма завладело ее телом и душой.

– Я не понимаю тебя, Мортимер. Ты выпытываешь у меня правду с коварной надеждой, что я виновата во всём, тогда как сам…

Это продолжалось семь минут.

Повисла тишина, достаточно долгая, чтобы рассеять Тельму. Пейдж прямо-таки ощутила, как она отхлынула, развеялась, испарилась из нее и вернулась туда, где была, на отпечатанные страницы.

Ноги на подмостках сцены снова стали очень тяжелыми.

Ей зааплодировали. Но, подумала она, сегодня все аплодируют всем. Им так нужна поддержка.

Она наконец позволила себе взглянуть на двух человек, составлявших жюри. Казнить нельзя помиловать, где они поставят запятую? Она едва расслышала имена, когда их представляли.

Главным был темноволосый молодой человек лет тридцати; его ассистенткой – женщина постарше, с седой челкой, завитой по моде военных лет. Брюнет постоянно делал записи по ходу каждого выступления.

Пейдж давно закончила, а он всё продолжал что-то строчить. Потом не спеша отложил карандаш. Облокотившись о пюпитр, сложил ладони перед носом, так что Пейдж видела две половинки его лица.

У него были необычные глаза, ясные и темные одновременно.

– Зачастую, – прозвучал наконец его степенный голос, – актер забывает держать паузу. Он слишком спешит и боится бездействия. А между тем держать паузу не значит терять время впустую. Даже сидя без движения, мы не выходим из роли, мы всё равно играем. Можно ведь играть и без единого слова. Вы могли бы, мисс Гиббс, оставаться на сцене час, не произнося ни звука, но при этом выстроить суть конфликта между вашей Тельмой и Мортимером.

Пейдж ничего не поняла из того, что он сказал. Ее интересовало одно: это порицание?

– Я… я знаю, что иногда слишком тороплюсь, – сказала она. – Научиться держать паузу – моя цель, и я изо всех сил стараюсь ее достичь.

– Это вы молодец. Но вы путаете игру с возбуждением от игры. Ваши собственные эмоции с эмоциями вашей героини. Это совершенно разные вещи. Вы позволите дать вам совет, мисс Гиббс?

– Да… да, конечно, – жалко пролепетала Пейдж.

– Прежде чем выходить на сцену, займитесь стиркой, а еще лучше порубите дрова.

Голос был неизменно мягкий, но оглоушил ее, как удар молнии. Выпавшие из рук листки разлетелись по сцене. Пейдж присела на корточки, борясь с рыданиями. Ее сердце перестало биться, последние слова ее сразили. Она провалилась.

Пытаясь собрать пьесу, она чувствовала, что сама разваливается на кусочки.

Девушка не сразу услышала голос, раздавшийся за ее спиной из-за правой кулисы. Она подобрала последний листок, лежавший перед парой кожаных ботинок табачного цвета.

Взгляд Пейдж медленно переместился вверх, на их владельца. Он возвышался над ней, слегка всклокоченный, и внимательно на нее смотрел.

Лицо было приветливое и… удивительно знакомое, но Пейдж была слишком взволнована, чтобы задуматься, где могла его видеть.

– О, привет, Гэдж, – сказал брюнет за пюпитром совсем другим тоном. – Я и не знал, что ты здесь.

– Привет, Лестер. Я зашел повидать Бада, он уже здесь?.. Что касается этой девушки, ты совершенно прав. Она, судя по всему, и впрямь полна эмоций. Интересных эмоций. Но они слишком ее захлестывают.

– В точку, Гэдж. Я бы сказал, что девушка в них тонет. Отсюда и результат на сцене – невразумительный.

Всклокоченный – стало быть, его звали Гэдж – сощурился и подпер кулаком подбородок, словно хотел потеребить несуществующую бороду.

– Точно. Ты, конечно же, прав, Лестер. С таким талантом, как у нее, приходится нелегко. Он не дается в руки, чуть что – прячется, потому что у него есть вопросы к себе. Много, очень много вопросов. А между тем на его вопросы нет однозначного ответа. Все ответы верны и возможны, но…

Он замолчал, подыскивая слова. Атмосфера в зале изменилась. Этот новый человек, казалось, вбирал в себя, как большая река, бурные потоки коллективной энергии.

– У нас еще четырнадцать кандидаток на прослушивание, – сказал наконец Лестер уважительно и чуточку нетерпеливо.

– Думается мне, только одного мы можем ждать от мисс… мисс?..

– Гиббс, Пейдж Гиббс, – выдавила она из себя, ни жива ни мертва.

– …только одного и, по сути, главного…

– Чего, Гэдж?

– Чтобы мисс Гиббс доросла до своего таланта. Мы с тобой знаем, Лестер, что Актерская студия не может дать талант. Как, впрочем, и ни одна театральная школа.

Он всматривался в нее, так близко, что теперь она видела его черные брови и широкий нос крупным планом.

– Но мы можем заставить актера стать достойным таланта, который у него есть. А у этой девушки, мне кажется, есть, и большой.

Он ловко спрыгнул со сцены в зал и заговорил шепотом с двумя членами жюри.

Прижимая к груди листки, Пейдж так и стояла в нерешительности посреди сцены и чувствовала, как ее оценивают и препарируют восемнадцать недоумевающих и двусмысленных взглядов других кандидаток.

– Что ж, мисс Гиббс, – воскликнул Лестер, чуть поколебав непрошибаемую мягкость голоса, – вы слышали мнение мистера Казана[45]? Актерская студия готова помочь вам стать достойной таланта, который он в вас видит.

Пейдж покинула сцену на подгибающихся ногах, забыв поблагодарить. Она шла к коридору, сутулясь, придавленная вниманием всего зала к своей особе.

Забывшись, она столкнулась с какой-то девушкой. И узнала черные, полные огня глаза, являвшие великолепный контраст с белоснежными зубами.

– О Dio[46], просто не верится! Я всё слышала. Ты приглянулась самому Элиа Казану!

Анна Итальяно училась вместе с Пейдж в Школе драмы в Карнеги-холле. Она поступила в Актерскую студию несколькими неделями раньше.

– Привет, Анна. Да, правда, – кивнула Пейдж, – мне… мне тоже не верится. Уколи меня, если у тебя есть булавка. Это всё не сон?

– Уверяю тебя, что это наяву. Ну не чудо ли? Мы будем вкалывать до седьмого пота, и всё у нас получится, клянусь.

– Да, поклянись, пожалуйста.

Анна цепко ухватила ее за плечи и зашептала:

– Знаешь, я решила последовать твоему примеру… Возьму сценический псевдоним.

– Итальяно – звучит красиво, – пробормотала Пейдж, раздумывая, зарыдать ей или истерически расхохотаться.

Ее приняли. Приняли! Она теперь студентка знаменитой Актерской студии!

Вдруг она подумала об Эддисоне. Надо сообщить ему эту новость, пусть узнает, что сам мистер Казан…

Но с Эддисоном всё было кончено. Да и начиналось ли вообще?

Она почувствовала, что рыдания готовы одержать верх.

– Энн Бэнкрофт, – шепнула Анна ей на ухо, как большой секрет. – Неплохо будет на афише, а? Ты только представь: Энн и Бэнкрофт. Пушистое с шероховатым. Нежное с яростным.

– Всё про тебя, Анна. Ты всё-таки оставишь за друзьями право называть тебя по-прежнему Анной?

И ее одолел неудержимый смех.

– Две красивые девушки хохочут-заливаются… Хо-хо, как же это тревожно.

У остановившегося рядом с ними молодого человека была самая ласковая на свете улыбка, самые темные глаза, самый нежный и самый загадочный взгляд. Кремовый пуловер почти не скрывал его мускулы, бугристые, по-тигриному томные.

– Тревожно… и волнующе.

– О, Бад! Что ты здесь делаешь? – воскликнула Анна.

Он фамильярно обнял ее за шею, одновременно пришпилив Пейдж острым взглядом из-под сумрачного лба.

– Мы, кажется, знакомы? – спросила Пейдж, нахмурив брови.

– Ох-ох-ох, да она нахалка, твоя прелестная подружка с косичками, вылитая вожатая скаутов! – сказал он на ухо Анне, но достаточно громко, чтобы все услышали. – Смотри, как она ко мне подкатила! Обычно этот вопрос парни задают девушкам. Так вы думаете, мы знакомы, мисс? – продолжал он, на этот раз наклонившись к самому уху Пейдж.

Он под шумок стянул у нее перчатку и с ленцой ею поигрывал.

– Допустим, – сказала Пейдж – ее и забавляли, и слегка раздражали его номера, – что твое лицо я уже где-то видела, вот и всё. Ты актер, да?

– Бад действительно актер, – хихикнула Анна, отчего-то развеселившись. – Он играет в…

– Я иду сегодня вечером в «Палладиум», – перебил он, крутя перчатку в руках, точно куклу. – Будут Тито, бонги, мамбо и mucho[47] удовольствия… Приглашаю вас обеих, guapitas[48].

– Мне завтра рано вставать, – нашла отговорку Анна – вот хитрюга! – Пейдж?

Пейдж процедила сквозь зубы что-то вроде «да, мне тоже». Бад отделился от стены, прислонившись к которой стоял всё это время, и вернул ей перчатку с улыбкой неотразимого соблазнителя.

– Она сказала «да». Встретимся там в полночь, Пейдж?

– Но я не…

– Да, – повторил он шепотом. – Ты придешь, конечно, придешь, и я тоже. Мы научим друг друга танцевать мамбо.

И он пошел прочь по коридору тяжелой, но гибкой походкой.

– И где он играет… этот паяц? – спросила Пейдж.

– Ты не видела «Трамвай» в постановке Казана? Автор отхватил Пулитцеровскую премию. А Бад – это надо видеть, он там творит нечто невероятное!

Девушки из «Джибуле» давно поставили крест на этой пьесе. Успех был такой оглушительный, что в продаже оставались только билеты по непомерной цене – 6 долларов. Двенадцать обедов в «Хорн и Хардарт». Юбка и свитер на распродаже. Три похода в парикмахерскую. Пейдж с Урсулой и Эчикой несколько раз пытались просочиться в антракте[49], но их всегда опережали фанатки, тоже знавшие этот трюк.

– Пусть тебя пригласит мужчина, который платит шесть долларов за зубную пасту, – смеясь сказала Анна. – Пока ее играют в театре Этель Берримор. Но Бад скоро сделает ручкой. Его ждет Голливуд!

* * *

В это утро жизнь благоволила к Джослину: в университете не было занятий, а ветер разогнал туман.

Был пасмурный денек из тех, когда Крайслер-билдинг выглядит свечкой на праздничном пироге, а Нью-Йорк – акварелью Жоржа Барбье. Или платьем для пикника от Скиапарелли, как скорее определила бы Шик.

Джослин свернул с 72-й улицы на Бродвей и поплыл по течению в людском море. Он всегда держал в кармане немного мелочи, чтобы не упустить тысячи сюрпризов, которыми изобиловал этот удивительный город. Опустишь монетку и – оп-ля! – получай любой фрукт будто только что с дерева, сандвич с пастрами, бутылку лимонада, свежий номер «Нью-Йорк Таймс»…

Он шел с газетой под мышкой, грыз на ходу яблоко и вдруг остановился как вкопанный перед многообещающим магазином. «Бродвей Рекординг Стор» – гласила вывеска.

Витрина была украшена разноцветными пластинками Джо Стаффорд, Фрэнка Синатры, Эллы Фицджеральд, Перри Комо, Каунта Бейси. Если смотреть с улицы, все они улыбались вам с глянцевых конвертов, а внутри можно было услышать их голоса. Одного этого уже было достаточно, чтобы повысить настроение. Но в то утро Джослина потянуло в самую дальнюю секцию, к двум застекленным кабинкам.

Два сюрприза, да каких!

На табличке было написано, что здесь можно записать свой собственный диск. Такого юный француз никогда не видел. Одну из кабинок занимали две дамы. Он прислушался. Стенки были звуконепроницаемые.

Он подошел к прилавку, где продавец с отсутствующим видом мерно покачивал головой. Из его ноздрей вырывалось то ли мычание, то ли повизгивание – Джослин понял, что он подпевает Перри Комо, чей медовый голос разливался по всему магазину.

– So tired… really love you…[50] Что вам угодно, сэр?

Десять минут спустя Джослин в наушниках, с бакелитовым микрофоном под подбородком, опутанный проводами и окруженный замысловатой техникой, сидел в кабинке на вертящемся табурете.

– Не слишком близко к микрофону, сэр, – предостерег его продавец. – Иначе фоном будет слышен конский галоп.

– Галоп?..

– Ваше дыхание, сэр. Вы хоть не жуете резинку, надеюсь?

– Н… нет.

– Этот звук в записи похож на треск пожара в прериях Среднего Запада.

– Но я хотя бы могу петь, говорить…

– …кричать, читать, декламировать, чмокать и всё, что вам вздумается. Только осторожней с вашим шарфом, сэр… На шерсти скапливается статическое электричество, оно может дать звуки, напоминающие… э-э… пищеварительный процесс.

– Понятно.

Продавец вставил в аппарат восковой диск, повозился с кнопками и розетками, вторя своим мычанием несчастной Эдит Пиаф, сменившей в динамиках Перри Комо.

– Eune clocheu sonneu sonneu…[51] Запритесь на щеколду, снаружи загорится красный сигнал «on air»[52], и дверь будет заблокирована. А то, если кто-то случайно войдет, запишется рев бомбардировщика B-29, пикирующего на остров в Тихом океане. Доллар семнадцать, сэр.

– А?.. Да-да, конечно. – Джослин порылся в кармане дафлкота.

– Это только за запись, сэр. Добавьте еще тридцать два цента за диск. Лучше не звените мелочью, сэр. Запишется колокол собора Святого Патрика в день Святого Патрика… Villâââjofon deu lâ vallêêê, comm’égaré. Pwresqu’inioré… Ouaci qu’en la noui étouâlêêê…[53]

– Вы исполняете «Три колокольчика» на несравненном французском, – польстил ему Джослин, пряча улыбку.

– Спасибо, сэр. Какой хит эти «Три колокольчика» в Америке! Вот так, снизу вверх… dong dong… C’est pour Jon-Fwronçois Nikôôô…[54]

Мало-мальски усвоив, как обращаться с аппаратурой, и оставшись один, Джослин дал себе минуту на размышление. Потом откашлялся, вставил вилку в розетку и дрогнувшим голосом выдохнул в микрофон:

Дорогая сестричка, дорогая моя Розетта,

голову даю на отсечение, ты отпала? Письмо на диске! Ты могла себе такое представить?

Это Америка, соринка!.. о-о, нет… Ах, черт! Черт!

Чертыхаясь, он выдернул вилку из розетки. Выпростался, обливаясь потом, из дафлкота, поправил микрофон, вставил вилку. Аппарат заурчал. Джослин еще раз хорошенько прочистил горло и изо всех сил надавил на кнопку on.

Вот. Продолжим…

Так я говорил, это Америка, сестренка.

Жаль, что я не могу вынести микрофон на 53-ю улицу, она в двух шагах, ты бы послушала удивительный концерт. Полицейские сирены, торговцы, уличные оркестры, мегафон, из которого голосит реклама мыла «Люкс»… Всё вместе, в сущности, немного похоже на мычание и звуки пищеварения нашего стада коров. Продавец предупредил меня, что диск кончится через шесть минут.

Одна из женщин в соседней кабинке сочувственно кивнула ему через стекло. Он улыбнулся и кивнул в ответ.

Надеюсь, что у тебя всё хорошо. У меня, как ты уже знаешь, закончился контракт репетиционного пианиста. Сейчас я должен идти в один отель в Мидтауне, где требуется лифтер – это по-здешнему garçon d’ascenseur[55]. Работа, думаю, несложная, знай нажимай кнопки, 10, если клиенту нужно на десятый этаж, 47, если он предпочитает сорок седьмой. Остается надеяться, что на такой высоте меня не одолеет горная болезнь.

Джослин задумался. Сестра удивится, если он не расскажет о Дидо. Но что рассказывать, когда они только и делают, что целуются как безумные? Он снова нажал на on.

Я помогаю Дидо писать политические воззвания. Ты же знаешь, какой она отчаянный борец за свободу убеждений. Она поминает и цитирует по поводу и без повода Всеобщую декларацию прав человека, ты, наверно, знаешь, ее недавно подписали во дворце Шайо[56]. Сказала, что, если ей придется делать ноги из Соединенных Штатов, она эмигрирует во Францию. Бедненькая, по-французски она разве что еле-еле может выговорить «Parlez-vous français?[57]», что во Франции, признай, не самое необходимое.

Папиным друзьям здесь вряд ли были бы рады… Я уже начинаю думать, что американские коммунисты другой породы, не чета нашим. Здесь их готовы всех перевешать.

Свободного места на воске оставалось всё меньше. Джослин заговорил быстрее.

Миссис Мерл только и твердит о покупке какого-то чудного ящика, который показывает картинки и называется телевизор. В витринах их уже можно увидеть десятки. У меня есть тайная надежда: вдруг она так на него западет, что забудет о своих окаянных музыкальных вечерах и будет вместо этого смотреть шоу Эда Салливана[58]! Япоспешу! КончаютсяроковыешестьминутцелуютебякрепкоибыстробыстромояРозетта!!

Запыхавшись, как хроникер на бейсбольном матче, он полдюжины раз хлопнул по кнопке off. С надрывным пш-ш-ш-ш воск за стеклом сбавил обороты и остановился. С диском в руке Джослин пулей вылетел из кабинки. Одновременно вышли его соседки.

– Куда ты дела четыре доллара, которые отложила на черный день? – спрашивала одна другую.

– Они в баночке из-под гуталина. А что?

Первая потрясла пустым кошельком.

– Доставай их. Вон какие тучи! И льет как из ведра.

Продавец заверил Джослина, что пластинка будет готова завтра. Джослин поблагодарил, спустился в метро и поехал в отель «Норрис».

* * *

Выглядывая из мраморных драпировок фасада в стиле ар-деко, золоченые, но печальные ангелочки уже два, а то и три десятилетия созерцали пробки на Ленокс-авеню.

Прежде чем подойти к стойке, Джослин украдкой прошелся по холлу. Когда открылись двери лифта, краем глаза заглянул внутрь. Панели, бра, бархатный диванчик с бахромой. Ни дать ни взять уютный чайный салон.

– Какой этаж, сэр? – услужливо спросила униформа женского пола.

Джослин, извинившись, сказал, что не едет. Лифтерша была ненамного старше его. Она прятала веснушки под слоем косметики толщиной с чизкейк, зато улыбалась очень славно. Ее высокая прическа, явно не привыкшая быть высокой, так и норовила рассыпаться.

– Француз, да? Помочь?

– Вообще-то я пришел насчет места лифтера. Здесь есть еще лифт?

Прическа обмякла, лицо вытянулось.

– Только этот. Боюсь, что… Я только сегодня приступила.

Он опоздал. Место было занято.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул он. – Я рад, что это ты. Хотя какой из тебя, девочки, garçon d’ascenseur…

Лифтерша молчала. Покосившись на стойку портье, она выразительно повела бровями. Джослин понял и нырнул вместе с ней в лифт.

Она нажала двадцать вторую кнопку – последний этаж – и затараторила:

– Ты француз. В моей семье французов любят. Люк, мой старший брат, воевал во Франции. В Провансе. Ты знаешь, где это – Прованс? Он был ранен в живот… Французские пастухи спрятали его, лечили. Если бы не они, Люк никогда бы не вернулся домой. Просто не могу себе представить… Я бы тоже хотела тебе помочь. Что ты умеешь делать?

– Я… – Он задумался. – Жонглировать тремя абрикосами. Свистеть в травинку. Складывать кролика из моих носков. Я еще не научился сплевывать косточку от сливы в банку с фасолью, но я над этим работаю.

Девушка расхохоталась. Двери заскользили в разные стороны, и одновременно выскользнули две шпильки из ее прически. К счастью, на двадцать втором этаже никого не было.

– Меня зовут Сэди.

– Джо.

Укротив прическу, Сэди поспешила нажать первую попавшуюся кнопку. Это оказалась седьмая.

– В Хаксо-билдинг кто-то требуется. В восемь часов место было вакантно. Если ты быстро бегаешь… Мэдисон, 36-я улица.

– Мэдисон? Уже бегу. Спасибо, Сэди.

– Хаксо! – повторила девушка, когда Джослин пулей вылетел из кабины в холл. – Au revoir![59] – добавила она по-французски, и все шпильки в ее прическе заходили ходуном, исполняя френч-канкан в миниатюре.

Жизнь решительно проявляла максимум благосклонности в это утро, и Джослин, вспугнув серебристую стаю голубей, успел догнать автобус на Мэдисон, который домчал его в два счета.

И работу он получил.

* * *

Шик проснулась от крика Черити, которая колотила в дверь ее комнаты. Где-то на заднем плане, кажется, завывала сирена.

Выброшенная из атласных складок сна под холодный душ действительности, Шик открыла один глаз со смутной мыслью, что война, кажется, еще не совсем закончилась.

– Мисс Фелисити! К телефону! К телефону!

С запечатанными, как два письма от судебного пристава, веками Шик облачилась в пеньюар и побрела к двери. Еле волоча ноги, она одолела коридор и дотащилась до первого этажа. Прижала к уху трубку висевшего на стене телефона.

Звонила Вэлли, ее агент.

– Ты в форме, красавица?

– Проплыла десять дорожек в бассейне, пятнадцать километров крутила педали на велосипеде, час танцевала линди-хоп. Если учесть, что через пятнадцать секунд я запасусь чем-нибудь тяжелым и пойду бить моего агента, можешь не сомневаться, что я в олимпийской форме.

– Отлично, – отозвалась Вэлли, очевидно, начисто лишенная чувства юмора – или туговатая на ухо. – Жан-Рене Дакен ждет тебя в салоне своего дома моды. 5-я авеню. Показ весенней коллекции. Он молиться готов на француженок. Я сказала, что твоя двоюродная прабабушка парижанка.

– La Vie en rose, Champs-Élysées, Jean Patou, bon voyage[60], – пробормотала Шик, еле ворочая языком. – Не говори мне, что это завтра, у меня не осталось ни цента на парикмахерскую.

– Сегодня в десять часов.

Шик разлепила один глаз и посмотрела на стенные часы.

– Сейчас три минуты одиннадцатого.

– Потому что ты опаздываешь, голубушка.

Всхлипнув, Шик повесила трубку, всё той же нетвердой походкой побрела в свою комнату и забралась под одеяло.

Через двадцать восемь секунд она вскочила с душераздирающим криком:

– Черити!!! Двенадцать литров черного кофе, пожа-а-а-а-алуйста!

Душ занял две минуты, кофе еще две, макияж и прическа девять. Для выбора наряда, однако, пришлось сосредоточиться. К французскому кутюрье нужен подход.

– Изысканность, сдержанность… У меня есть костюмчик цвета мимозы с вишневым поясом.

В одном поясе и пристегнутых к нему чулках она нырнула в недра гардероба, потом стенного шкафа. Вскипела, не находя того, что искала, заметалась, размахивая руками… С верхней полки лавиной ссыпались четыре шляпные картонки. Покатилась по полу розовая шляпка (одолженная у Пейдж), за ней еще одна, с фиалками (Урсулина), следом соломенная с лентой (ее) и, наконец… четыре книги!

С минуту она тупо смотрела на них, как смотрела бы, упав, на разбитую коленку. Или на заплесневевший сто лет назад кусочек сыра.

Шик никогда не держала у себя книг.

Кроме этих четырех.

Которые, собственно, были не ее. И она их никогда не открывала.

Это были книги из книжного магазина Трумана в Гринвич-Виллидж. В один ужасный снежный вечер она принесла их домой и забросила в шкаф в обиде и ярости, с надеждой забыть о них навсегда.

Она подняла одну, которая, упав, раскрылась. Разгладила помявшуюся от падения страницу, прочла начало: «Каждый вечер Лусия Холли писала мужу, который сражался где-то в Тихом океане».

Шик захлопнула книгу. Посмотрела на корешок, и вдруг чья-то злая рука так сжала ей сердце, что перехватило дух. Она слышала свое частое дыхание, в носу захлюпало. Пришлось сесть прямо на пол.

Время поджимало, но она прочла названия. «Кровавая жатва», «По эту сторону рая», «Сорок пять», «Глухая стена»[61]. Они ничего не говорили Шик, да и имена авторов тоже. Какой-то фильм она, может быть, видела, но не была уверена.

Зато она до удушья отчетливо помнила, как Уайти пулей вылетел из магазина, оставив пакет с купленными книгами, забыв обо всём… Забыв о ней, Шик[62].

Он бросил ее и бежал в ночь, в снегопад, бежал, бежал, если бы знать, от чего… А перед этим маленькая девочка – как бишь ее звали? Нелли? Минни? Тилли? – и ее мать говорили с ним о каком-то жутком происшествии в поезде, о девушке… Вот после этого он и убежал из магазина сломя голову.

И больше она его не видела.

Шик чувствовала, догадывалась – нет, она знала, – что эта девушка, о которой он спрашивал и которую даже не назвал по имени, и была его загадкой, его тайной раной, пожаром, сжигавшим его изнутри.

Наверняка эта девушка его бросила. В этом самом поезде, на перроне затерянного в глуши вокзала, наверно, под проливным дождем, как Богарта в «Касабланке». Иностранка (предположила Шик), которая бежала сюда на время войны и уехала на родину, в далекую европейскую страну – одну из тех, чьи названия кончаются на ия, – и больше он никогда ее не видел и не увидит…

Голова у Шик пошла кругом от догадок, домыслов и разбросанных шляпных картонок. Она бессильно прислонилась к шкафу… Стопка книг костяшками домино рассыпалась рядом.

И Скотт Фицджеральд, как никто знавший смятенные души молодых девушек, протянул ей из своего рая руку помощи. Тот факт, что девушка, в одном поясе и шелковых чулках, была красива, очень возможно, сыграл свою роль.

Томик «По эту сторону рая» открылся на четвертой главе первой книги…

* * *

Погода, к счастью, стояла хорошая, хотя Шик было немного холодно.

Чтобы не подвергать лаковые туфельки и костюмчик цвета мимозы рискам в сутолоке метро и невзирая на критическое состояние финансов, девушка взяла такси.

Было почти одиннадцать, она опаздывала, повсюду пробки; если она упустит работу, Вэлли ее съест… Но не поэтому Шик была напряжена, как струна, и вся горела.

Крепко сжав пальцы, она крутила в них маленький белый прямоугольник, откуда ни возьмись появившийся на открытой странице четвертой главы первой книги «По эту сторону рая», где еще мерцали блестки, которые продавщица книжной лавки Трумана насыпала в пакет в тот злополучный вечер.

Это была визитная карточка с именами Альмы и Руди Молден. Адрес в Ван-Верте, штат Огайо, телефон. Шик помнила: в книжном магазине мать маленькой Нелли-Минни-Тилли представилась Уайти этим именем. Она сказала, что приехала на праздники к сестре, которая недавно перебралась в Нью-Йорк. И дала ему эту карточку, которую Уайти в шквале своих эмоций забыл вместе с книгами.

Впрочем, не важно, кто такая эта Альма Молден и где она живет. Самое главное, рассуждала Шик, что теперь есть целых два благовидных, просто-таки железных предлога, чтобы увидеться с Уайти.

Первый: вернуть книги, как-никак принадлежащие ему. Второй: отдать визитную карточку женщины, с которой он, как знать, возможно, хочет еще повидаться.

Нет, три. У нее было три повода. Третьим, не столь благовидным и далеко не железным, скорее даже жалким и патетически зыбким, было ее отчаянное желание увидеть его.

– Приехали, красотка, – сообщил шофер такси.

Дом моды Дакена оказался зданием из белого камня, без архитектурных излишеств и не очень высоким. На первом этаже его строгого фасада над большим окном красовался гриф с надписью округлыми золотыми буквами:

Jean-René Daquin

Mode de Paris[63]

За стеклом загорал неестественно худой целлулоидный манекен в белом купальном костюме.

– На счастье мужчин нашей планеты, Господь скроил вас лучше, чем эту куклу! – сказал шофер, протягивая раскрытую ладонь.

Он пересчитал монетки.

– Сдачу оставьте себе, – сказала Шик.

– А ее нет.

Она с достоинством выпростала из салона одну ногу.

– Всё равно оставьте.

Она захлопнула дверцу… но до тротуара так и не добралась. Во всяком случае, не на ногах.

Прямой удар, прилетевший невесть откуда, опрокинул ее на пятую точку, и, по закону подлости, приземлилась она в лужу.

– Ох! Тысяча извинений… Мисс? Я бесконечно сожалею…

Оглушенная, ошарашенная, тщетно пытаясь встать, Шик увидела склонившееся над ней лицо (выражавшее в самом деле бесконечное сожаление), в очках и багровое от стыда.

– Вы ушиблись? Мисс… Как я мог…

Молодой человек помог ей принять вертикальное положение, продолжая сбивчиво лопотать:

– Я не заметил, как вы вышли из такси… Я бежал и… Дело в том, понимаете, что я ужасно спешу…

Расстроенная, злая, она смерила его взглядом, враждебно поджав губы.

– Дело в том, понимаете, что я тоже ужасно спешу, – передразнила она его. – Но я почему-то не толкаю ваш костюмчик-тройку в грязь! Вы только посмотрите на мою юбку! На мои чулки! Как я теперь пойду на деловую встречу? – всхлипнула она, внезапно осознав, что всё пропало.

– Тут за углом есть прачечная. Я просто обязан оплатить вам чистку, или купить такую же юбку, или…

– Вот еще! У меня нет времени, я и так из-за вас опоздала! – с наслаждением покривила она душой. – Уйдите с моей дороги! С этой улицы! Из моей жизни! Берите вон чертово такси и катитесь на нем хоть в Берлин!

С ужасом поняв, что он бессилен ее успокоить – и выбирать ему остается между смертью и бегством, – багровый молодой человек в очках ретировался в ближайшее такси.

Смертельно обиженная, кипя от гнева, Шик прошествовала в дом моды Дакена, где первым делом очень кстати приметила дамскую комнату. Там она кое-как почистила изгвазданную об асфальт юбку, поплакала над порванными чулками (марки «Кайзер», чистый шелк, по тысяче долларов за квадратный сантиметр!) и со вздохом выбросила их в мусорное ведро; потом умылась, причесалась и побежала на этаж, который указал ей портье, когда она сообщила ему (усиленно раскатывая р, как французская актриса Симона Симон), что ее ждет месье Жан-Рене.

Ее, правда, уже не ждали. Но, поскольку для дефиле, которое должно было состояться через час, по-прежнему не хватало одной манекенщицы, ей были рады.

Шик влетела в примерочную и оказалась словно в улье среди роя более или менее одетых девушек – их было всего семь, но суетились и гомонили они как семьдесят, бесконечно отражаясь в настенных зеркалах и наклонных псише в золоченых рамах. Вопреки тому, что говорила Вэлли, только одна, которую все звали Мюге[64], оказалась француженкой.

– Новенькая пришла! – громко крикнула Мюге, раскатывая р как Симона Симон (но ей-то это давалось без усилий), и закружилась, взметнув пышные складки. – Сейчас и Мушка явится. Она бз-з бз-з как жаждет тебя видеть! – предупредила она тише.

– Мушка? Бз-з бз-з? – тупо повторила Шик.

– Босс. Большая шишка. Главнокомандующий. Короче, Мушка.

– Ее так и зовут? Мушка?

– Ее по-всякому зовут, только не в глаза.

Она красноречиво повела своим хорошеньким французским носиком в сторону задрапированной стены и отчалила.

Полная, даже пузатая дама лет пятидесяти – черная коса уложена короной вокруг головы, родинка в тон (мушка!) справа на подбородке – вышла навстречу Шик, оценила ее с полувзгляда, сунула в руки ворох одежды и указала пальцем на кабинку, обитую нежно-голубой тканью…

– Поторопитесь.

…где Шик надела пляжный ансамбль с анисово-зеленой юбочкой и шляпу с полями шириной с крыло бомбардировщика.

Она вышла и покружилась под ничего не выражающим взглядом пузатой мушки с черной косой, демонстрируя себя анфас и в профиль.

– Надо еще уметь ходить. Вы это уже делали? Участвовали в дефиле?

– Конечно, – заверила Шик.

Она участвовала в дефиле на сельскохозяйственной ярмарке в Ньюпорте, в костюме яблока.

– Отлично.

И работу она получила.

7. A table in a corner[65]

– …и спаржу, если найдете!

Пробормотав «да, мэм», Черити ретировалась из «Джибуле» с большой корзиной и списком продуктов на залитую солнцем 78-ю улицу.

Чтобы умаслить старшую сестру, миссис Мерл теперь в изобилии покупала спаржу и поручала Черити и Истер Уитти стряпать про запас три-четыре кастрюльки супа по рецепту, присланному из Франции Жанин Бруйяр, мамой Джо.

Мужчина в каскетке, читавший газету в припаркованном у тротуара темно-синем «додж-кастоме», поднял глаза и зазывно улыбнулся ей сквозь ветровое стекло. Черити надменно шмыгнула носом. С заляпанными засохшей грязью колпаками кем, интересно, он себя возомнил, деревенщина?

Она успела вскочить в трамвай до Юнион-сквер, где располагался рынок. Надо бы вернуться пораньше, тогда можно будет одолжить швейную машинку у Джейни Локридж, пока та нянчит пятерых детишек Донахью на углу Амстердам-авеню и 78-й.

За последнее занятие на курсах кройки и шитья Черити очень продвинулась с новым платьем. Она замыслила кружевные манжеты и карман с кантом, которых не было у модели из каталога «Сирс». Хорошо бы закончить его ко дню Святого Валентина. Нет, не ради праздника. У Черити не было возлюбленного, перед которым хотелось бы покрасоваться в этот день, она просто любила всем своим планам намечать точные даты. Ей казалось, что так они выполняются быстрее.

Спаржа. Лук. Картошка. Почки, куда же без них… Зная рынок как свои пять пальцев, Черити гибко и проворно пробиралась между прилавками и тележками зеленщиков. Фермеры даже козочек привозили из Хэмптона, чтобы расхваливать жителям Нью-Йорка свои сыры.

– Эй, Черити! – окликнул ее Родни из-за горы фруктов и овощей. – Глянь-ка! Спаржа, спецом для тебя. Видит бог, сейчас не сезон, и…

– Сколько?

– Еле отыскал ее, уж поверь. Прямо из Южной Каролины.

– Сколько?

– Полдоллара.

– За кило? – ахнула девушка с притворным ужасом.

– Не, за корзину! Пять фунтов, не меньше. Только для тебя.

– Тридцать, – сказала Черити.

Она унесла корзинку, заплатив сорок центов.

– Только для тебя, – еще раз повторил Родни. – Слушай… в воскресенье мы едем на Кони-Айленд, – поспешно добавил он, когда она уже уходила. – Присоединишься?

– Кто это «мы»?

– Мой брат с женой, я… и ты, хочешь?

Родни был славный, всегда делал ей скидку, вот только губы у него подкачали, тонкие, а Черити не любила тонкогубых парней. Она покачала головой, не забыв сопроводить свой отказ улыбкой на прощание.

– Тогда под Пасху? – крикнул он ей вслед.

Движение бровей и губ сказало ему «почему бы нет?», и девушка скрылась в толпе рыночной площади. У ограды она отыскала торговку галантереей, сидевшую перед тремя перевернутыми зонтиками. Черити поставила у ее ног тяжелую корзинку.

– Привет, Эмми. Остались у тебя кружева?

Эмми, женщина в годах с узловатыми пальцами, порылась в одном из зонтиков и вытащила всё вперемешку. Черити щупала клубок, прикидывала, размышляла. Она уже выбрала, но не хотела показывать этого так сразу и, поторговавшись, получила именно то, на что положила глаз: десять дюймов кружева за два дайма[66].

– Еще за два дам тебе в придачу вышитого галуна, вот, смотри.

Искушение было велико. Черити заколебалась. Галун дивно смотрелся бы на поясе. Или на бутоньерке. Она заглянула в кошелек… Этого она и боялась: всё было куплено, и у нее осталось только две монетки по пять центов.

Старая Эмми и слышать ничего не хотела. Вышивка-то чистым шелком. Десять центов за полметра, да ты спятила?

Возле зонтиков крутились две собаки.

– Придержишь мне этот галун до среды? – взмолилась Черити.

Эмми замахала шарфом, отгоняя большую собаку. Вторая, поменьше, жалась к ногам Черити.

– Ладно уж, – согласилась Эмми. – Оставь мне задаток. Твоих двух пятицентовиков хватит.

На пятицентовики надо было еще купить хлеба. Черити вздохнула. Ничего, она скажет миссис Мерл, что забыла зайти в булочную. Купит хлеб позже, на свои.

В ту минуту, когда она вновь открывала кошелек, ее мозг зафиксировал одновременно две вещи. Смешливую мордочку собачонки, когда та повернула к ней голову, пятнышко под глазом. И, совсем рядом, веселый голос:

– Отдай девушке этот галун, Эмми. Я беру его для нее.

Черити перестала дышать. Щеки вдруг вспыхнули огнем.

– Привет, Черити, – просто сказал Гэвин Эшли, когда она подняла на него глаза.

Он щелчком сдвинул шляпу на затылок, словно хотел лучше ее видеть.

– Да упакуй в красивый пакетик, слышишь, Эмми? – добавил он, расплачиваясь за кружево и галун. – Это подарок.

Старуха сунула в карман мелочь, упаковала покупку, поглядывая на них обоих украдкой снизу вверх. Рукой, в которой уже был чемодан, Гэвин поднял корзину, другая завладела рукой Черити, собачонка засеменила следом.

Отойдя в сторонку от рыночной сутолоки, он поставил чемодан у ограды и с улыбкой посмотрел на девушку. Похоже, он был и вправду рад ее видеть. Только бы не заметил, как она дрожит.

– Вот сюрприз так сюрприз. Не сказать, что мы сто лет знакомы, и, надо же, видимся каждый день.

– Мы виделись… только один раз.

– Теперь два.

– Два, верно. Но ведь уже пять дней…

Черити осеклась, щеки снова запылали. Чего доброго, он догадается, что она считала дни с их встречи!

– Вы правы, это сюрприз, – только и сказала она.

Губы у него не были тонкими, отнюдь. Он был даже еще привлекательнее, чем в ее воспоминаниях. Солнце над Юнион-сквер так красиво играло в его рыжих волосах… Она никак не могла унять дрожь в коленках…

– Вы обедали? Я нет. Я тут знаю одно…

И она дала себя увести, всё так же за руку, на соседнюю улицу, в забегаловку, куда ходили перекусить торговцы с рынка.

Здесь было шумно и весело, столами служили большие перевернутые бочки, а половинки бочек – стульями. Гэвин Эшли заказал морские гребешки, картошку фри, бекон и жареную кукурузу. Как ей было не гордиться таким кавалером?

– И пива ко всему этому!

Черити пива никогда не пила, но отказаться не посмела. Компания в углу затянула песню: Make it one for my baby, and one more for the road…[67]

– Я вас еще не поблагодарила, – вспомнила она, вдруг смутившись. – За галун и кружево. Они мне пригодятся на курсах кройки и шитья.

– Эти прелестные ручки сотворят из них чудеса, я уверен. На, Топпер…

Он дал песику кусочек бекона.

– Вы молодчина, что ходите на курсы. Хотя у вас, наверно, много работы.

– Хватает, – кивнула она и робко пригубила пиво. – Миссис Мерл с характером, мисс Артемисия тоже, но я не жалуюсь.

– Вы, наверно, хорошо управляетесь с детишками…

– Я сижу иногда с маленькими Донахью. Их пятеро, семь потов сойдет, пока всех угомонишь.

– Они живут в пансионе?

– Нет, соседи. Их дом на Амстердам-авеню.

– Малыши, должно быть, вас обожают. Сразу видно, что вы сама доброта, Черити.

Они принялись за жареную кукурузу. Она была горячая, истекала маслом, и оба на время замолчали.

– Вы, кажется, упоминали, что в соседнем доме живет мужчина с дочерью? – возобновил он разговор. – С ней вам тоже приходится сидеть?

Черити вытерла жирные губы, прыснув в салфетку.

– Мистер Просперо действительно один у Дидо, но она ходит в лицей. Ей самой уже впору подрабатывать няней! Она милая девочка, просто прелесть, всегда готова оказать услугу, только немного…

Салфетка развязно колыхнулась в ее руке.

– С придурью?

– Да нет. Я бы не сказала, что она с придурью. Скорее…

Она откусила кусочек хлеба и принялась сосредоточенно жевать.

– Здесь даже хлеб – объедение, правда? А кукуруза прожарена просто…

– …тютелька в тютельку, – вздохнула Черити.

От этой болтовни она расслабилась, от пива ее разморило. В голове немного шумело, зато колени больше не дрожали. Он переложил несколько гребешков со своей тарелки в ее. Она запротестовала, но больше для проформы.

– Значит, ваша соседка милая, но с приветом.

– Я этого не говорила. Она скорее… ну… не очень покладистая. Есть для этого слово. Она…

– Ветреница? Строптивица? Сумасбродка?

Она качала головой.

– …Бунтарка?

– Вот! Бунтарка! Вы-то все слова знаете. Есть фильм, где героя так называют, да? Про архитектора, который не хочет работать как все, у него свои понятия.

– «Источник». С Гэри Купером, кажется.

– Это мой любимый актер. Я обожаю его в «Северо-западной конной полиции».

– Как бы мне хотелось быть похожим на него, – тихо сказал он. – Тогда я мог бы надеяться понравиться вам.

– О, но вы мне нра… в общем, вы мне по душе, мистер Эшли.

Черити поспешила сделать глоток и, чтобы замять неловкость, сменила тему, вернув разговор чуть назад.

– Бунтарка, – повторила она. – Точно. У Дидо на всё свои взгляды. Пару раз я помогала ей сшивать эти ее транспаранты. Чем митинговать, лучше бы шить научилась.

Она рассмеялась. И вдруг увидела, что он смеяться и не думает. Он наклонился к самому ее уху, понизив голос до шепота:

– Вы говорите об этих… воззваниях, о смутах? О, но… Не надо, Черити.

– Да ладно. Подумаешь, школьники бузят. Перебесятся.

– Не надо, – повторил он. – Вы хоть знаете, что было написано на этих транспарантах?

Девушка пожала плечами. Она помнила только, что они подшивали края, чтобы ткань не обтрепалась.

– Вспомните. Что она на них писала?

Черити почти испугали его глаза, вдруг ставшие свинцовыми. Он понял это и поспешил весело чокнуться с ее стаканом.

– Я был знаком с одной девушкой… О, совсем недолго. Она раздавала листовки у входа на свой завод, составляла петиции, все уши мне прожужжала этими бреднями, которыми нам забивают голову. Я скоренько сделал ей ручкой. Они тоже из таких?

– Кто? – спросила Черити: из всей тирады у нее в голове отложилось только то, что он был знаком с девушкой, и ей не давал покоя вопрос, что значит для него «недолго».

– Ваша соседка с транспарантами и ее отец. Тоже составляют петиции, митингуют на улицах и всё такое?

– Я не знаю, – осторожно ответила она. – Миссис Мерл считает мистера Беззеридеса чудаком. В чём-то она права. Он делает автоматы ростом с нас с вами. А работает киномехаником в «Пенсильвании». Вдовец, бедняга. Сам растит Дидо.

Гэвин Эшли как будто расслабился.

– Дидо? Чтобы назвать дочку таким имечком, папаша должен быть немного… – Он постучал себя по лбу.

– Он же молодчина, правда? – вступилась Черити за соседа. – Растит ее один…

– Это вы молодчина, милая. Я тоже, – продолжал он, отправив в рот два жирных гребешка, – как только подкоплю деньжат, обязательно доучусь. Знаете, даже начинающий бухгалтер получает 42 доллара в неделю. Буду работать и смогу помогать моей семье в Таллахасси. Через год-другой возьму ссуду, куплю домик и женюсь на славной девушке. Красивой, вроде вас. С пеной от пива на верхней губе.

Он, смеясь, опередил ее и вытер пивные усы своей салфеткой.

– Вы сейчас похожи на Нантукета, тушканчика моей сестренки. Доберется, бывало, до чизкейка, тоже весь перемажется. Вам холодно, Черити? Вы дрожите.

– Нет-нет, – ответила она, стягивая жилет на груди, не потому что замерзла, а потому что снова вся дрожала и боялась, как бы он этого не заметил. – Наоборот, мне жарко. Это от пива. Ваша семья… я думала, она в Милуоки… А вы сказали – в Таллахасси.

Гэвин Эшли как раз положил в рот жареную картошку, поэтому не отвечал, пока не проглотил.

– В Милуоки и в Таллахасси. Там и там. Смотря кого иметь в виду, отцовскую сторону или материнскую. У меня большая семья! – комично улыбнулся он.

Компания в углу распевала теперь You do something to me… something you can’t ima-a-a-agine…[68]

– Вы… удачный у вас сегодня день? – спросила Черити, показывая на стоящий рядом с Топпером чемодан.

– Еще бы! Один малый купил у меня три десятка ножей для своего ресторана. – Он повел бровями, словно на него снизошло озарение. – Конечно же, потому что вы были поблизости! Вы приносите мне удачу, Черити.

Она рассмеялась, сама толком не зная почему, отпила большой глоток пива, еще один и еще. Дрожь отчего-то стала приятной.

– Хотела бы я быть волшебницей.

– Вы и так фея, моя дорогая.

С этими словами он потянулся к ней пальцами. Она склонила щеку, надеясь на ласку.

Он вдруг убрал руку. Щелкнув пальцами, как фокусник, – ей это движение всегда казалось несуразным, – он показал монету в полдоллара, как будто вытащил ее из-за уха Черити.

– Это вы волшебник! – захлопала она в ладоши.

Но, надо признать, слегка разочарованная.

– Что вы делаете в воскресенье?

Ей показалось сначала, что она ослышалась. Когда же до нее дошло, сердце, не веря своему счастью, так и запрыгало в груди.

– Ничего, – выдохнула она. – В воскресенье совсем ничего.

– А вот и нет. В воскресенье у вас есть важные дела. Вы будете на Кони-Айленде смотреть женщину-змею, самого толстого человека в мире, лакомиться сахарной ватой…

Гэвин Эшли подцепил вилкой кукурузное зернышко и ловко закинул его прямо ей в рот.

– …со мной! – прошептал он, словно большой секрет. – Не забудьте захватить купальный костюм.

* * *

Во Франции ему никогда не случалось бывать на катке. Поэтому каток в Центральном парке символизировал для Джослина вершину американской экзотики.

Овальный, гладкий, как небольшое тихое озеро, он походил бы на любой другой каток, если бы не был окружен одновременно деревьями и небоскребами. В зеленом павильончике, где работал буфет и прокат коньков, лилась из динамика музыка ярмарочной карусели.

Кроме Джослина Дидо зазвала своих друзей из «Эллери Тойфелл» – все они были членами ее Комитета за свободу слова. Джослин уже имел случай встретиться с ними перед Рождеством, на бурном и малопонятном ему митинге[69].

Он узнал Ронду с носом в тон красной шапочке, Фэй, Лео, Пэта и Сандру. И, конечно же, Джеффри, его всё такую же романтичную худобу и как никогда изысканную меланхолию – не без досады вынужден был признать Джослин. Как и тот факт, что по льду Джеффри передвигался с шиком героя русского романа. Девушки так и вились вокруг него.

– Держи меня за руку, Джеффри, я падаю! – визжала Ронда.

– Джеффри, дай перчатки! Я свои потеряла! – просила Фэй.

– Смотри, Джеффри! Я умею делать восьмерку! – хвалилась Сандра.

Больше всего раздражало то, как он себя вел: ни дать ни взять старший брат вывел на прогулку сестренок в свободный от школы день.

Они катались долгий час, и Джослин мало-мальски освоился с тяжелыми и неустойчивыми лезвиями, в которых он чувствовал себя стреноженной лошадью, изо всех сил сопротивляясь их явному намерению уложить его ничком на лед, а то и сломать две-три ноги.

После череды свободных падений и неуправляемых заносов он пришел к выводу, что катание на коньках – не такая уж тяжкая повинность, и даже начал получать удовольствие. Когда Дидо просигналила общий сбор, он последовал за компанией нехотя.

Они сдвинули стулья в сторонке, между голым вязом и наклонной елью, и сели, повесив связанные шнурками коньки на шею. Заседание комитета можно было начинать. Собраться в общественном месте, среди толпы, требовали (по мнению вице-председателя Дидо и председателя Джеффри) соображения осторожности.

Джослин посмеивался про себя. Во что они все играют? В шпионов?

– Почему не надеть маски, если на то пошло? – спросил он по дороге в Центральный парк.

Взгляд Дидо уперся в его глаза с точностью сталактита. Он прикусил язык.

И всё равно. Он посмеивался. Про себя. Семь лицеистов на катке затеяли игру в секретных агентов, кто может принять это всерьез? Уж точно не гражданин страны Декарта[70].

– Мы собрались здесь, – начала Дидо, когда все расселись, – потому что стало рискованно обсуждать волнующие нас темы за стойкой «Виллидж Слэшер», да и любого другого бара тоже.

Брошенный на Джослина мрачный взгляд подчеркнул серьезность этих слов.

– …Они повсюду, в бистро рядом с вашей чашкой какао, в школах и университетах, в аптеках, иногда они ваши соседи…

Они? – подумал Джослин, про себя уже откровенно залившись хохотом, который, к счастью, никто не мог распознать по его лицу, кроме его близняшки Роземонды. Да о чём, о ком она говорит?

Небо было чистое и казалось острым, как стекло. Рядом с ними рос большой куст форзиции, в котором, еще никому не видная, притаилась весна.

– На одного сослуживца моего брата клиент написал донос, что он-де социалист, – рассказывала тем временем Сандра. – Почему? Этот сослуживец носит густые усы… Доносчик сделал вывод, что это тайная дань уважения Иосифу Сталину! Ему 800 долларов заплатили за эту подлость.

– А нас на прошлой неделе соседи просто ошеломили. Они ждали «друзей» к ужину. Знаете, что они сделали перед их приходом? «Почистили» свою библиотеку от неудобных авторов. Драйзера, Дос Пассоса, Брехта… Даже альбомы Пикассо ликвидировали. А месяц назад они отказались от подписки на «Нью-Йорк Таймс»…

– …между прочим, умеренную до тошноты.

– Радуйтесь, – усмехнулась Дидо, – комиссии блюдут интеллектуальное здоровье американцев.

– Какой идиотизм, – вздохнула Ронда. – Что, если меня затаскают за цвет моей шапки? Или за то, что я читаю «Американскую трагедию»?

– Вот она, настоящая американская трагедия! – перебила ее Фэй. – Что творят с нашим дорогим мистером Магби – это же слепому видно, что мир сошел с ума.

Высоко и широко посаженные брови придавали лицу этой девушки неизменно удивленное выражение.

– А что случилось с мистером… э-э… Магби? – поинтересовался Джослин.

– Мистер Магби – наш преподаватель латинской цивилизации. Его заставили отменить подписку на некоторые журналы для «Эллери Тойфелл», иначе ему грозило увольнение, санкции или вызов на какую-нибудь комиссию по лояльности.

– Дело в том, что это уже репрессии. Семь лет назад мистер Магби организовал акцию и добился приема в школу двух чернокожих. Некий «патриот» счел нужным освежить этот эпизод в памяти руководства.

– Комиссия по лояльности? Что это такое?

Брови Джослина поднялись почти так же высоко, как у Фэй.

– Преподаватели, и не только они, теперь обязаны приносить присягу в том, что никогда не были коммунистами и не поддерживали коммунистических демаршей. На слово им не верят, всё проверяют досконально. Если выяснится, что кто-то солгал или просто забыл упомянуть какие-то пункты… всё, уволен. Или занесен в черный список. Официально, разумеется, этот список не существует, – как всегда степенно объяснил Джеффри.

– Вот почему люди вдруг решают, что больше не имеют права читать некоторые газеты, – подхватила Дидо. – Мы организуем движение протеста в поддержку мистера Магби. Жаль только, что нас мало. Большинство учеников относятся к этому наплевательски.

– Или трусят, – добавила Ронда.

Перед ними вдруг остановилась бежавшая с другого конца аллеи девочка лет пяти.

– У вас есть монетки? Это для тети, которая выдает коньки, – объяснила она, крутя желтый бантик в косичке.

Все полезли в карманы. Джослин первым нашел мелочь и разменял ей доллар на монетки.

– Как тебя зовут?

– Дина. Как Дину Дурбин.

– И ты так же хорошо поешь, как она? – спросила Дидо.

Девочка замотала косичками и бантиками.

– Только папа хочет меня слушать, когда я пою. Но он говорит, это потому, что я его дочка, а он хороший папа.

Они заметили довольно молодого светловолосого мужчину ирландской внешности, который с улыбкой наблюдал за сценой со скамейки неподалеку. Очевидно, это и был папа с выносливыми ушами.

Малышка сказала «спасибо» и упорхнула, как воробушек. Отец на скамейке поблагодарил, приложив пальцы к полям шляпы. Можно было продолжить разговор.

Джослину хотелось больше узнать о списках. Откуда они берутся? Кто их составляет?

– Мистер Кларк. Он у нас типа государственного секретаря. Любую ассоциацию может объявить неблагонадежной. Надо ли уточнять, что по доносу? Но… – Пэт понизил голос, – его и ФБР информирует. ФБР внедряет всюду «кротов», чтобы собирать сплетни, а свидетелям на слушаниях платит.

– Если ассоциация считается диссидентской, – добавил Джеффри, – она может быть запрещена просто по решению мистера Кларка. А ее члены в таком случае оказываются под колпаком и должны держать ответ.

Джослин не верил своим ушам.

– Ответ перед кем?

– Перед работодателем, например. Который может их уволить. А если они не желают отказываться от членства, считай, уже вне закона. И их семьи тоже будут преследовать.

– Наш Комитет за свободу слова, к счастью, еще не попал в список мистера Кларка.

– Какой ужас, – вздрогнул Пэт. – Будь мы под колпаком, хоть в черном списке, хоть в сером, нам был бы заказан путь в университет. И наши родители лишились бы работы.

Джослину трудно было представить, как в «стране мисс Либерти» можно оказаться в каком-то сомнительном списке… чтобы попасть из него в другой, еще более мутный.

– Переходим к повестке дня! – напомнила Ронда. – Речь пойдет о нашей акции в поддержку легендарного, талантливого, несравненного… Ули Стайнера!

Она произнесла имя с таким придыханием, что даже ухо вылезло из-под шапочки.

– Ули Стайнер? – воскликнул Джослин. – Я его видел в «Доброй ночи, Бассингтон»!

Он благоразумно обошел молчанием тот факт, что был только на последнем действии, просочившись без билета в компании девушек в ночных рубашках[71].

– Кто из нас хоть раз не видел Ули Стайнера! – живо откликнулась Дидо. – Но даже будь он никому неизвестен, мы поддержали бы его во имя свободы слова и мысли. Кто хочет перечитать хронику гнусного Уолтера Уинчелла в «Бродвей Спот»?

Джослин уставился на свои коньки, брошенные на серую январскую траву. Задумчиво подтолкнул их ногой. Что же за двуликий Янус эта Америка?

Пэт читал вполголоса, так, чтобы слышать могли только они:

…был близко (даже очень близко) знаком с некой Влаской Чергиной, русской балериной, известной не только своими антраша, но и горячей симпатией к мистеру Сталину? Мы уже подчеркивали странное пристрастие Стайнера к авторам-смутьянам. Его выбор ролей в последнее время со всей очевидностью говорит о склонности к бунтарству. Но русская любовница на жалованье большевиков? Вот что раз и навсегда подрывает наше доверие! Вот что окончательно убеждает нас в сомнительности патриотизма Ули Стайнера. Ему придется объясниться. Мы ждем ваших доводов, мистер Ули Стайнер.

Пэт сложил газету.

– Ули Стайнер на афише театра «Адмирал». Пока.

– Недавно сообщили о его участии в передаче «Звезда после занавеса», – сказал Джеффри. – Я предлагаю поднять шум у студии в этот день.

– Передача будет записываться или пойдет в прямом эфире? Это важно.

– Я могу выяснить, – подняла руку Фэй. – Подруга детства моей сестры – хостесса в Эн-уай-ви-би.

– Только расспрашивай очень осторожно, – посоветовал Джеффри.

Фэй кивнула с немного испуганным видом, преисполнившись сознанием серьезности своей миссии.

– У Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и ФБР есть картотека на триста тысяч имен, – прошептала она.

– Они этого не скрывают. Наоборот, трубят на всех углах! Чтобы держать нас в страхе.

– Триста тысяч граждан под колпаком, триста тысяч доносов, только потому что кто-то прочел книгу, кто-то подписал петицию еще до войны, а кто-то просто считает, что негры справедливо требуют равноправия.

– Триста тысяч? – повторил Джослин. – Черт…

– Список мистера Кларка в масштабе всей страны, – кивнула Дидо. – Но мы не боимся.

Джослин расслышал легкую дрожь в ее голосе на последней фразе.

– Не боимся, – поддержал ее Джеффри. – Мы молоды, мы только что пережили войну. И не хотим новой. Судьба Америки в наших руках.

Все замолчали, проникшись важностью момента. Даже Джослин забыл усмехнуться про себя.

– Подведем итоги, – заговорила Ронда и принялась делать записи в тетради. – Определиться с акцией у дверей студии Эн-уай-ви-би в день передачи. Дату уточнит Фэй. Ваши предложения?

– Не стоит ли предупредить Стайнера? – решился Джослин. – В конце концов, он…

– Нет, – сухо перебил его Джеффри. – Наш комитет прежде всего свободен. Мы не нуждаемся в разрешениях. Кроме того, это может создать ему лишние сложности. Ему или его адвокату.

– Я не уверена, что смогу прийти, – робко пискнула Ронда. – Я подрабатываю, сижу с детьми.

– Уж постарайся, – отрезала Дидо. – Нас и так мало.

Заседание было закрыто. Лео, Пэт и Фэй решили еще покататься. Ронда уехала на метро, Джеффри ушел пешком, один. Джослин и Дидо вместе сели в трамвай.

– Какой, однако, успех имеет у девушек твой Джеффри!

Он заплатил кондуктору 20 центов и добавил с самым равнодушным видом:

– Может быть, и ты питаешь слабость к сумрачным красавцам?

Дидо ответила ему долгим взглядом, спокойным и, пожалуй, довольно сумрачным.

8. It takes two to tango[72]

Мушка руководила дефиле Дома моды Дакена перед самой изысканной клиентурой всё в том же черном платье, с косой-короной, родинкой и выдающимся животиком. Она лишь украшала воротничок красной камелией.

– «Возвращение с пикника», – выкликал нараспев ее атональный голос, в то время как ослепительная белокурая Лаверн в пятый раз вышагивала по длинному подиуму перед дамами и господами с Парк-авеню.

– Юбка из хлопчатобумажного пике с лоском, болеро в тон, обратите внимание на карман с тоненьким красным кантом, украшающий ансамбль и одновременно функциональный. А теперь полюбуемся последней моделью нашей коллекции…

Воздушная Лаверн сделала кокетливый пируэт и разминулась с Шик, чья теперь была очередь.

– Когда я разбогатею, – прошипела она сквозь зубы, ни на миллиметр не поколебав приросшую к лицу улыбку, – буду посылать себе подарки.

– Упакованные в норку! – таким же шепотом отозвалась Шик.

– …«Солнечной ванной». Муслин и вышивка гладью, – заунывно продолжала Мушка. – Шея открыта солнечным лучам, юбка нью-лук, не стесняющая движений, идеальна для прогулок в зеленых лугах…

«Солнечная ванна» – она же Шик, – держа два пальчика у бедра, четыре раза прошлась по подиуму туда и обратно воздушным, неспешным шагом, подражая товаркам-манекенщицам. Уф… Последняя модель последнего дефиле этого дня.

– Какая прелесть! – восхитилась под конец постоянная клиентка в нутриевой шапочке.

– Месье Жан-Рене превзошел себя, – как автомат повторяла Мушка.

– Он здесь? Можно зайти поздравить его, мисс Поттер?

Да, у Мушки было имя. Мисс Поттер – так ее звали, – просияв улыбкой не шире игольного ушка, увела восторженных дам и будущих покупательниц приветствовать гения ножниц.

Шик присоединилась к своим товаркам в тесном пенале, помпезно именуемом будуаром. Джоанна развалилась на диване, занимавшем почти всё пространство, прикрыв лицо номером «Харперс Базар». Ее бессильно повисшие руки казались тряпичными.

– Считаешь барашков? – спросила Шик, разуваясь.

– Скорее бараньи котлетки! – прыснула Мюге.

– Ничего не ела с утра, – умирающим голосом пожаловалась Джоанна из-под журнала. – Так боялась, что не влезу в «Вечеринку в саду».

– С журналом на лице ты хороша как никогда, – подпустила шпильку Долли.

– Мне бы тоже надо попоститься, – вздохнула Анита, восхитительная брюнетка с совершенными формами. – Смотрите, сколько жира наросло на животе! А ведь детей у меня не было.

– Ты хочешь сказать, что их следов никому не удалось найти? – подколола ее Мюге.

– Ты-то, – фыркнула Анита, – если сбавишь килограмм, тебя придется объявлять в розыск.

– Уж не обижайся, милая… но без очков видно, как ты обзавидовалась.

– Не слушай эту французскую чуму, Анита. Ты хороша, как чемодан, набитый долларами…

– …о котором можно только мечтать! – прыснула Джоанна под журналом.

– Вы видели? Он здесь! – простонала Лаверн. – Якобы сопровождает свою мамашу, а на самом деле пришел поглазеть и попытать счастья. Вот проклятье!

– О ком ты? – заинтересовалась Шик, сдирая с себя муслин и юбку, которые, может быть, и не стесняли движений на прогулке в зеленых лугах, но кожа от них зудела, как от сухого сена.

Мюге загадочно взмахнула ресницами.

– Скоро узнаешь, Шик. Пошли, Джоанна. Не то придется тебе есть свои котлетки завтра.

Когда все при полном параде гуськом вышли из будуара, Мюге предостерегающе дернула подбородком.

В коридоре топтался, кого-то поджидая, молодой человек в костюме- тройке и галстуке в горошек. Он походил на пупса, вскормленного маслом и жирными сливками. Таких оттенков, кстати, были его шляпа и перчатки. Тяжелая нижняя губа отвисала, розовато поблескивая изнутри.

– Мадемуазель, – сказал он, вежливо приподняв головной убор, и шагнул к Лаверн, которая шла, пятясь. – Мисс Лаверн?

Та делала вид, будто ищет что-то в сумочке. Подняв голову, она изобразила удивление.

– О, мистер Экернарти! – протянула она с каким-то одышливым смешком. – Ка… как вы себя чувствуете? А ваша матушка?

– Мы чувствуем себя прекрасно, спасибо. Я передам ей, что вы интересовались ее здоровьем, она будет тронута. Мисс Лаверн… Думаете ли вы дать положительный ответ на мое приглашение поужинать?

– Дело в том, что…

Зажатая в угол Лаверн с немой мольбой взглянула на посторонившихся товарок. На помощь звали даже ее волосы.

Первой решилась вмешаться Мюге. Она была самой рослой из всех, ее красивые покатые плечи возвышались над плечами Экернарти. Французский акцент довершил дело.

– Лаверн не осмеливается вам сказать, мистер Экернарти… Так я скажу за нее, ничего не поделаешь. Видите ли, ей сейчас не до веселья. Умер ее младший братишка. Он утонул месяц назад в озере Тахо. Пошел купаться… Вдруг судорога, он был один и… вот. Трагедия. Колоссальная трагедия. Вы понимаете, не правда ли? Ее единственный маленький братик.

– Боже мой, бедная, бедная Лаверн! – воскликнула Шик в порыве искреннего сочувствия. – Как это печально, какое горе… У меня тоже есть брат, и…

– Примите мои соболезнования, мисс Лаверн. Если бы я знал, поверьте, я…

Шик дала Лаверн клинекс, и та поспешила спрятать в нем лицо.

– Вот видите, – снова заговорила Мюге, обнимая подругу за плечи и глядя в бледные глаза мистера Экернарти. – Видите… Вы разбередили ее рану.

– Я сожалею, поверьте, глубоко сожалею. Если вам нужна поддержка или что бы то ни было, мисс Лаверн, я…

Уткнувшись в целлюлозу, Лаверн сотрясалась от рыданий. Мюге с трагическим лицом увела ее под крылышком, остальные девушки молча последовали за ними по коридору, всё это очень напоминало похоронную процессию.

В лифте Лаверн выпростала лицо из платка.

– Спасибо, Мюге! – сказала она, просияв улыбкой. – Я просто не знала, как от него избавиться. У меня есть только сестра, несносная малявка и плавает не хуже Джонни Вайсмюллера[73]. Как это тебе в голову пришло?

– Я же француженка, – скромно ответила Мюге.

– Теперь Экернарти надолго оставит меня в покое!

– Пошли отсюда скорее, пока до него не доехало, что озеро Тахо ледяное и купаться в нем нельзя.

– Экернарти, Экернарти… – пробормотала Шик. – Это не?..

– Да! Магазины Кука. Джарвис Экернарти – отпрыск и наследник.

– Его мать пачками скупает платья от месье Жана-Рене.

– Невозможно послать этого чурбана подальше, – объяснила Лаверн. – Мушка сразу вышвырнет меня за дверь.

– Жаль, что у него такие красные губы, – вздохнула о своем Шик. – Они как-никак стоят миллионы долларов.

– Ей-богу, – вставила голодная Джоанна, – предложи он мне прямо сейчас каре барашка с жареной картошкой, я бы, наверно…

На улице Лаверн снова уткнулась в целлюлозу клинекса на случай, если наследник магазинов Кука выйдет следом. Они разошлись, кто парами, кто поодиночке, простившись до завтра и стараясь не смеяться слишком громко.

Было еще светло, но ненадолго. Шик доехала на метро до Мэдисон-авеню и направилась к Си-би-эс-билдинг. Под мышкой у нее был пакет с четырьмя книгами.

Войдя, она увидела всё ту же дежурную с мертвой белкой на шее, оживленно болтавшую с каким-то типом в твиде, облокотившимся на стойку.

– Уайти? Осветитель? – переспросил он, как только Шик произнесла имя. – Он здесь больше не работает.

В груди заныло.

– У меня тут его вещи.

Она показала пакет, как бы подтверждая, что ей необходимо с ним увидеться. Он как-то странно улыбнулся. Словно определял степень ее близости с человеком, чьи «вещи» она принесла. Шик залилась краской.

– Это книги, – сочла она нужным уточнить, мысленно обозвав себя дурой.

Он пожал плечами.

– Я даже не знаю, где он теперь работает. И работает ли вообще.

Дежурная смотрела на них из-за стойки, такая же мрачная, как ее белка. Посетителей в этот час было немного, студии пустели.

– Вспомните, пожалуйста, – попросила Шик типа в твиде. – Может быть, он кому-нибудь что-нибудь сказал? Он… он очень дорожил этими книгами, – добавила она жалобнее, чем хотела.

– Да, Уайти много читал. Но говорил мало. Извините, ничем не могу помочь.

Он всмотрелся в нее внимательнее. И снова эта нагловатая улыбка.

– Может быть, я его заменю?

Боже мой, она и вправду так прозрачна? Неужели заметно, как крепко меня зацепило? – с тоской подумала она.

Над стойкой она увидела свое отражение в застекленной афише «Алка-Зельцер-шоу»[74]… Если начистоту, очень заметно, и выглядишь ты отвратительно, Фелисити Пендергаст.

Она поблагодарила и ушла как могла быстро, стараясь при этом идти медленно. В вечерней толпе она была лишь клеточкой выплескивающегося на город планктона.

* * *

Молчание Дидо не давало Джослину покоя. Трамвай был битком набит, дышать нечем. Они решили выйти на две остановки раньше и пройтись пешком вдоль Центрального парка.

– Ты не ответила на мой вопрос, – снова заговорил он, остро ощущая себя посмешищем из посмешищ. – Тебе нравится сумрачный Джеффри?

Она метнула на него тот же взгляд, с тем же выражением. И, вздохнув – так вздыхают, когда разыгравшийся щенок кусает за ногу, а в руках горячая кастрюля, – ответила:

– Глупый Джо. Не будь таким ребенком.

– Ты всегда так говоришь, если речь заходит о нем.

Он чувствовал себя глупо, но ничего не мог с собой поделать. И почему она не ответит просто «да» или просто «нет»?

– Что за детство, в самом деле. Правда, Джо, ты… О, смотри!

– Уличный оркестр! – воскликнул он, с облегчением сменив тему.

– Женский уличный оркестр!

Девушки, девушки и еще раз девушки, подумал он, с трудом поспевая за Дидо к южному входу Центрального парка. Сам Нью-Йорк был девушкой, любопытной и музыкальной, веселой и жизнерадостной, в белых носочках и нахлобученной шляпке. И Джослин его – ее – обожал.

Девушки впятером наяривали Traffic Jam – перед кругом зевак, притопывавших в такт ногами, – так же энергично, как оркестр Арти Шоу в полном составе, – плюс-минус несколько фальшивых нот. На большом барабане ярко пламенели красные буквы:

Silly Sally and her Swingin’ Syncopators[75]

Силли-Салли во главе своего оркестра чуть не лопалась, дуя в корнет, и одновременно дирижировала эпилептической палочкой в другой руке своими четырьмя свинг-джаз-банд-гёрлс – на вид бывшими явно моложе ее и распределившими между собой саксофон, тарелки, барабан и контрабас.

Дидо потащила Джослина поближе к музыке, и они встали прямо за тарелками. Рука Джослина обвила талию Дидо, и оба принялись отбивать ритм пятками и качать в такт головами.

Traffic Jam удостоили аплодисментами. Потом Силли-Салли на своем корнете сыграла соло I’ll Be With You in Apple Blossom. Четыре ее свингующие товарки, получив паузу, подкреплялись из термоса у пожарного столбика.

– Если в теле человека шестьсот тридцать девять мускулов, – сказали Тарелки, видимо, продолжая начатый раньше разговор, – то у него природа расположила их по-тря-са-юще!

– Он богат? – поинтересовался Барабан, хрупкое кудрявое создание.

– У него есть как минимум тридцать семь долларов, которые он одолжил у меня на прошлой неделе.

– Тебе с ним весело, надеюсь? – спросил Контрабас, такая же бобби-соксер, как Дидо, только на два-три года постарше. – Чувство юмора – это очень серьезно.

– С ним не соскучишься… если вынесешь его маму. Его сестра Энид выносит. Все говорят про нее «бедняжка Энид». О… еще он очень хорошо готовит.

– Познакомь нас с ним скорее! – не без лукавства ввернул Саксофон, единственная участница в брюках.

– Гм. Каковы твои намерения, Джулия Ливингстон? – строго спросили Тарелки.

– Боюсь, не самые благородные, Донателла Револи. После шести месяцев на одном омлете с сыром я мечтаю о сочном тибон-стейке, толстом, как матрас моей бабушки.

Силли-Салли подняла палочку, словно маршальский жезл, и посмотрела в их сторону. Они тотчас заняли свои места и грянули Heartaches.

Когда песня кончилась, саксофонистка стала обходить толпу с маленькой желтой лейкой. Все бросали монетки. Кроме…

– Мне очень жаль, – сказал молодой человек с кукольным лицом, одетый в дорогой костюм. – Нет при себе ни цента.

Над галстуком в горошек отвисала нижняя губа, ярко-красная, блестящая от слюны. Как ни странно, именно из-за элегантности его перчаток и шляпы оттенков свежего масла и сливок в его словах и впрямь слышались нотки жизненных невзгод.

– Добро пожаловать в клуб, – ответил сердобольный Саксофон.

Молодой человек окинул взглядом толпу, словно боялся, что вот-вот появится цербер – или мама.

– В порядке компенсации я могу пригласить вас поужинать? – подмигнул он.

Саксофон закатил глаза со вздохом, означавшим «нам не привыкать», и перешел к следующему.

Поспособствовав процветанию желтой лейки, Джослин и Дидо покинули зевак и музыку и сделали крюк, чтобы вернуться по Бродвею.

Музыка и подслушанный разговор юных оркестранток отвлекли их. Дидо на ходу спрятала руку в карман дафлкота Джослина, как делала всегда. Он прижал ее к себе. Да, Нью-Йорк был девушкой, пылкой, но прагматичной, с причудами, но реалисткой, затейницей, мечтательницей, хохотушкой, но главное – целеустремленной.

– Эй! Эй! – окликнул их зычный голос с другой стороны улицы. – Что затеваете, заговорщики?

Синий с белыми крыльями «бьюик-ривьера», пренебрегая правилами дорожного движения, вильнул зигзагом сквозь поток машин под протестующий рев клаксонов и с визгом шин затормозил прямо перед ними, едва не заехав на тротуар.

На пассажирском месте сидела молодая девушка. С опаловой кожей и черными волосами, свитер и шерстяная юбка на ней тоже были черные, поверх наброшен прозрачный дождевик. Единственным ярким мазком выделялись оранжевые губки.

– Привет, Космо! Добрый день… э-э… Лорна, – поздоровался Джослин, мучительно припоминая имя.

В последний раз он видел ее… где же это было? В том джаз-клубе, куда его затащил Космо?

– А вот и нет, – засмеялась девушка. – Я не Лорна. Я Микаэла.

– Как в «Кармен», – подмигнув, уточнил Космо. – «Кармен» – это же French, а? Жорж Бизетт, верно? Микаэла, перед тобой полномочный представитель Гэ Пари-и[76], прямиком с Эйфелевой башни. Ты говоришь по-французски, Микаэла?

– Je vois la vie en ro-o-o-ose…[77]

Где-то под сиденьем играла музыка. Чарли Паркер терзал саксофон между правым бедром Космо и левым бедром Микаэлы.

– Радиоприемник? – воскликнула Дидо. – Никогда не видела таких маленьких.

– Эра миниатюризации, – провозгласил Космо. – Меньше стали яблоки, меньше стали мозги, маленький экран рулит, а микробы как были маленькие, так и есть. К счастью, еще остались большие сиськи.

Микаэла, чей бюст был плоским, пожала плечами и прибавила звук радиоприемника.

Обвиненный в даче ложных показаний по делу «Документов из тыквы» Элджер Хисс[78] подает апелляцию. Процесс будет продолжен весной. Напомним, что Элджер Хисс был правой рукой президента Рузвельта. Он присутствовал при подписании Ялтинских соглашений. Участвовал в создании Организации Объединенных Наций. В прошлом году раскаявшийся коммунист Уиттекер Чемберс обвинил его в шпионаже в пользу Советского Союза. Поскольку по фактам шпионажа истек срок давности, он осужден за лжесвидетельство под присягой.

Послушаем, что говорит мистер Ричард Никсон, сенатор от штата Калифорния, который работает без устали, дабы пролить свет на это темное дело…

– Вас подвезти?

– У тебя только два места… и они уже заняты, – заметила Дидо.

– Садись вперед, мы потеснимся. А Джо сядет сзади.

Поколебавшись, Дидо кое-как уместилась между Микаэлой и дверцей, Джослин же втиснулся за сиденья, только голова виднелась над спинками. В мини-приемнике разорялся мистер Ричард Никсон:

Мистеру Элджеру Хиссу посчастливилось жить в Америке, стране равных возможностей и правосудия для всех!

Запомним главные факты этого судебного процесса: мы имеем дело со шпионами, которые продают за тридцать сребреников стратегические планы наших новых вооружений странам, враждебным демократии. Эти предатели позволяют неприятелю покушаться на наши политические свободы. Более того, эти люди проникли в высшие инстанции нашей власти! Этот чудовищный урок мы все должны отныне иметь в виду.

– Вы откуда? – спросил Космо.

– С катка! – хором ответили Джо и Дидо.

– Какая трогательная гармония! – фыркнул Космо. – Головка одна на двоих, а? И куда вы?

– Никуда, – сказал Джослин.

– Домой, – сказала Дидо.

– Хо-хо. Гармония-то сбоит. Домой я могу вас отвезти. А вот никуда…

– Космо там давно обосновался! – хихикнула Микаэла.

– Не дерзи, красотка, я за рулем.

Девушка открыла розовую лаковую пудреницу, чтобы добавить оранжевых мазков на свои губки. Ресницы ее были покрашены синей тушью.

…В ходе операций по прорыву блокады Берлина наш «Боинг В-29» столкнулся с русским боевым самолетом. Наш летчик погиб как истинный патриот. Наша доблестная армия каждый день доставляет 8000 тонн продовольствия и боеприпасов берлинцам, которых морят голодом коммунисты[79]. Им приходится противостоять проискам Советской армии.

А теперь новый шлягер Митча Бэйкера «Не важно, как ты танцуешь, просто танцуй!» и шампунь «Доп», от которого ваши волосы, милые дамы, станут мягкими и шелковистыми!

– Ужасная гадость! – процедила сквозь зубы Микаэла.

– Да, – закивала Дидо. – Когда же наконец наша страна одолеет своих демонов?

– Я про шампунь «Доп». Липкий, и волосы от него лезут.

9. All is fun[80]

– Так ты француз? – спросила Микаэла, обернувшись к скорчившемуся за сиденьями Джослину.

– Из Пари-и…

Оранжевые губки округлились и выпустили восторженное вау-у-у! Закинув ноги на приборную доску, Микаэла заголосила во всё горло Quand il me prend dans ses bra-a-as…[81]

– Всё такая же суфражетка, а? – крикнул Космо в ухо Дидо, выворачивая руль, чтобы не сбить разносчика, катившего ручную тележку с товаром.

– Всё с такой же гражданской позицией.

Они свернули на Западную 78-ю улицу, едва не врезавшись в темно- синий «додж кастом», который вырулил со встречной и на всех парах промчался мимо.

– Странно. Этот тип меня не обложил, – заметил Космо.

Он проследил в зеркальце заднего вида траекторию удаляющегося «доджа» и заключил:

– Не иначе, скрывается. От любовницы едет, руку даю на отсечение.

«Бьюик» затормозил у пансиона, как раз когда умолк Чарли Паркер, закончив Donkey Serenade.

– Паркер выступает в «Тин-Пан-Клубе», – сказал Космо. – Когда бывает в форме. С Диззи… Тебе обязательно надо это послушать, Джо.

Джослин выкарабкался из-за сидений, чтобы открыть дверцу Дидо.

– Когда захочешь.

Он с волнением вспоминал вечер с Сарой Воан. Она тогда спела специально для него April in Paris…[82] У него до сих пор бежали мурашки по спине.

– Спасибо, Космо. Bonsoir, ma chère[83], – попрощался он, склонившись к ручке Микаэлы, чего она наверняка ожидала от француза из Пари-и.

Дидо уже притопывала от нетерпения у ограды.

– Родители предоставляют мне шале в Вермонте на ближайший уик-энд, – сообщил Космо. – Там можно покататься на лыжах, на санках, а если повезет, задружиться с гризли…

– Питаться снегом, политым кленовым сиропом, и сладко скучать, – продолжила Микаэла.

– Как тебе такая перспектива, Джо?

– Покататься на лыжах с кленовым сиропом? Почему бы нет.

– Бери с собой кого хочешь, – добавил Космо, скосив глаза над туфлей-лодочкой, служившей ему носом. – Шале большое!

Стоя на тротуаре, Джослин и Дидо махали руками, пока «бьюик» не скрылся за углом. После чего, на пустынной в этот час улице, под защитой вечерних теней и ограды, они смогли предаться своему любимому занятию.

– Ты поедешь со мной в Вермонт? – выдохнул он в ноздри Дидо.

– Там будет Космо.

– Ну и что?

Она со вкусом завершила поцелуй и только тогда ответила:

– Он мне не нравится.

– Что ты имеешь против него?

– Не люблю Лигу Плюща.

Разговор прервался – они снова перешли от слов к делу.

– Что это значит? – спросил Джослин, когда отдышался.

– Сынок богатых белых родителей с Восточного побережья. Учится непременно в Йеле, Гарварде или Принстоне.

– Вот и не угадала. Ни в Йеле, ни в Гарварде, ни в Принстоне. Космо бездельничает. Смотрит на мир, на людей.

– Особенно с оранжевыми губками.

Снова пауза – они были очень заняты.

– Пожалуйста… Зачем мне Вермонт без тебя?

– Falling leaves of a sycamore, – пропела она ему в щеку. – Moonlight in Vermont[84]…

Шестой поцелуй затянулся надолго. Времени хватило, чтобы решиться на то, что он будет последним.

– Мне надо спросить папу.

– Уж постарайся, чтобы он разрешил. Иначе я не поеду.

Они обнялись, поцеловались – в последний, самый последний раз, ну правда, самый-самый! – и Дидо побежала домой, а Джослин пошел к себе в подвал.

* * *

«Полиш Фолк Холл» в Мидтауне был не самым приятным воспоминанием, вернувшим Шик в тот ледяной декабрьский вечер, когда она повела себя с Уайти как последняя дура, в тот вечер, когда он захлопнул дверцу такси перед ее поцелуем.

Однако на внутреннем топливе, питавшемся из истоков ее детства гимнастки, чемпионки Калифорнии среди юниоров, она вошла в этот кабак геройским решительным шагом.

Ее обдало знакомым запахом сухой колбасы, пота, водки. Зал был битком набит. Она отыскала местечко и заказала чай, поглядывая на танцующих. Чай здесь подавали в стаканах под венгерские рапсодии.

Медленно, методично осмотрела она большой зал, вглядываясь в каждое лицо. Уайти здесь не было. Шик вздохнула. За соседним столиком польская семья с тремя детьми угощалась блинами и сельдью в сметане. Оркестр грянул польку.

Мать, молодая краснощекая женщина, покосилась на столик Шик. Положив на блин селедку и целую горку сметаны, она протянула его одному из своих малышей и что-то ему сказала. Поупиравшись немного, мальчик слез со стула и принес блин Шик.

– О, большое спасибо, вы так любезны.

– Это моя мама, – перевел он стрелки.

– Скажи ей от меня спасибо. Как тебя зовут?

Но он уже убежал. Шик благодарно улыбнулась польке, тремя пальцами приподняв блин. Соблазн съесть его был велик, но она колебалась. А что, если сейчас войдет Уайти? Даже самую романтическую встречу может погубить полный рот селедки.

Она съела блин быстро и пожалела, что так быстро. Он был маслянистый, изумительно вкусный. Она с удовольствием уплела бы целую горку таких блинов.

– Танцевать?

Шик обернулась и узнала волосы ежиком, юную пухлогубую улыбку, оранжевый галстук. В прошлый раз они много танцевали вместе. Почему бы нет? Чем тупо сидеть и ждать неведомо чего… Она допила чай, показала матери малыша на свою сумочку – мол, последите, пожалуйста, – и упорхнула в объятиях кавалера.

Их тела сами узнали друг друга сразу. Это было приятно. По правде сказать, никак иначе договориться было практически невозможно, потому что парень почти не понимал по-английски. Он танцевал всё так же весело, его живость была заразительна. В прошлый раз они даже не познакомились. Шик дождалась затишья и, когда полька сменилась вальсом, решила восполнить этот пробел.

– Шик, – сказала она, ткнув себя указательным пальцем в грудь. – Ты?

– Марек.

Своей сильной рукой он крепко обнимал ее за талию и так прижимал к себе, что она чувствовала пуговицы его пиджака. Он долго что-то обдумывал и наконец сказал:

– Ты… красивая.

– А ты хорошо танцуешь, – засмеялась она.

После вальса они станцевали еще польку и две мазурки. Потом выпили пахты у стойки бара. Она дала ему понять, что устала. Это была правда. И накатила грусть. Слишком всё было похоже на прошлый раз. И в то же время всё наоборот.

– Ты… искать что-то? – спросил он, когда она в сотый раз шарила по залу взглядом.

– Кого-то.

– Парня?

– Всё того же, – вздохнула Шик. – Помнишь? Я искала его в прошлый раз. Так до сих пор и ищу.

Марек понял не всё, но суть уловил.

– Любовь?

Шик вскинула на него глаза. Как это мило, что он такой внимательный и так искренне огорчен.

– Нет, – сказала она, помешав ложечкой пахту. – Не любовь.

Он прикурил сигарету, дал ей, прикурил вторую и затянулся сам. У него были сильные пальцы, под коротко остриженными ногтями что-то белело.

– Ты работаешь?

– Я красить, – сказал он. – Красить дома. Ты? Ты работаешь?

Она? Впервые в жизни Шик не знала, что ответить. Я глотаю супы из банок, от которых меня тянет блевать, с улыбкой обрызгиваю собак спреем от блох, дефилирую перед дамочками, у которых только духи стоят столько, сколько я зарабатываю за полгода…

Глаза предательски защипало.

– Нет работа? – пожалел он ее. – Не плачь. Я поискать тебе работа.

– Нет, нет. Всё в порядке.

Она высморкалась в валявшуюся на стойке бумажную салфетку, поморгала, удерживая готовые вновь пролиться слезы, и подняла голову.

– Ты правда не знаешь Уайти? Его еще зовут Арланом. Уайти – это прозвище. Арлан… не знаю, как дальше.

– Арлан? – повторил почти детский голосок совсем рядом. – Это его вы хотите видеть?

Салфетка, сделав в воздухе пируэт, упала на пол. Молодая девушка, рыженькая, миниатюрная, сидела в одиночестве на высоком табурете, потягивая айс-крим-сода через две соломинки.

– Арлана, который воевал в Бирме? – продолжала она. – Который пишет романы?

Шик тупо посмотрела на нее, не понимая. Потом, разочарованная до глубины души, тяжело вздохнула.

– Нет. Тот, которого я знаю, не пишет. Он работает… работал осветителем на Си-би-эс.

Она прищурилась. Эти веснушки, улыбка, открывшая мелкие зубки…

– Мы знакомы, не так ли?

Рыженькая, хихикнув, перебросилась парой слов на польском с Мареком.

– Да, мы уже виделись, – сказала она. – В тот вечер я была здесь с Арланом. А потом пришли вы.

Она вроде бы закончила фразу, но за ней угадывалось многоточие, полное обиды и упрека. И тут Шик вдруг вспомнила.

– Салина… Сабрина?..

– Сарина. Память у вас всё-таки неплохая.

– Значит, мы говорим об одном и том же Уайти. Или Арлане, не важно. Вы с ним видитесь?

– Здесь он Арлан. Если вы скажете Уайти, никто не поймет. Нет, мы его не видели с того самого вечера.

Снова многоточие, как будто для нее присутствие Шик было связано с исчезновением Арлана в тот декабрьский вечер. И опять она заговорила с Мареком на их языке.

– Вы знаете, где он работает? Где… живет?

– Нет. Здесь о таком не говорят. Здесь мы танцуем, едим, пьем, рассказываем друг другу, что помним о родине или других местах. Вот и всё.

Шик закусила губу.

– И что рассказывает он… Арлан?

Девушка погрузила обе соломинки в остаток айс-крим-сода.

– Что он провел полвойны в Бирме. И пишет об этом книжку. Вроде роман, не помню точно.

Шик молча переварила информацию. Уайти, осветитель на Си-би-эс, оказывается, писал книжку.

– Он печатался?

– Кабы так, он был бы у нас знаменитостью. Его книжка была бы здесь у каждого, даже у тех, кто вообще не читает. Знаете, как бы мы гордились нашим соотечественником!

– У меня тут его книги. Может быть, они нужны ему для работы. Вы не знаете, как бы я могла их ему вернуть?

Девушка поджала губы. Нет. Шик почувствовала, как рука Марека стиснула ее плечо. Ей стало ясно, как ему жаль, что они не могут поговорить. Она подавила рыдание. Боже, что с ней происходит? В последний раз она плакала в пятнадцать лет. Когда отец запретил ей отпраздновать свой день рождения в «Голливудском буфете» в Соледад с Хетер и Розали, ее лучшими подругами.

Тогда ей казалось, что хуже горя быть не может… Совсем приуныв, она сменила тему:

– Еще содовой, Сарина? Марек, еще что-нибудь?

Себе она заказала шнапс. Спиртного она терпеть не могла и никогда не пила, но чувствовала, что иначе завизжит и станет кататься по полу.

От рюмки, опрокинутой залпом, защипало глаза, горло запылало огнем. Она простилась с Сариной и Мареком.

– Ты приходить еще? – спросил он, удержав ее за руку.

Она высвободилась, ничего не ответив. Вернулась к своему столику. Семьи с тремя детьми не было. Ее вещи спокойно лежали на стуле. По легкому кивку пожилого мужчины, сидевшего рядом в одиночестве, она поняла, что охрану препоручили ему.

Час был поздний, книги тяжелые. Хотелось домой, и она позволила себе такси.

* * *

А тем временем наверху…

Морщинистая рука старого Дракона отодвинула занавеску на окне. Чуть раньше Артемисия сделала то же самое, чтобы понаблюдать за Джослином и Дидо, когда они обнимались у ограды. На сей раз она следила за фигуркой Шик, пока та не скрылась за дверью, и опустила занавеску не сразу, поэтому видела, как медленно проехал темно- синий «додж-кастом».

10. Between a kiss and a sigh[85]

– Заклинаю вас, – взмолилась она срывающимся от рыданий голосом. – Не трогайте меня. Если вы только коснетесь моей щеки, уха… Я, наверно, вас убью.

Она выгнулась, уворачиваясь от его рук, и добавила тихо:

– …или упаду в обморок.

– Мне нравятся оба варианта. Даже очень.

Он принялся играть с локоном девушки. Та попятилась, но вовремя вспомнила, что половица за ней отчаянно скрипит. Это могло погубить всю их сцену. Она снова шагнула к нему.

– Я не отказался бы увидеть себя мертвым, – насмешливо бросил он. – Равно как и вас в обмороке. Выберите за меня, будьте добры.

Их взгляды встретились, и повисла тягостная пауза, показавшаяся черным провалом. Девушка прильнула к нему, дала себя обнять, прижалась к его рубашке.

– Я выбрала, – сказала она, потупив взгляд. – Убейте меня, Натанаэль.

Несколько долгих секунд было слышно только дыхание, их и публики.

Пейдж высвободилась, почти отскочив в сторону. Уэйн, ее партнер, пригладил рукой волосы. В тревожном ожидании они одновременно повернули головы к преподавателю.

Лестер Лэнг, сидя по-турецки на краю сцены, покусывал карандаш, которым только что исчеркал страницу блокнота. Он встал, по-кошачьи гибко, и шагнул за рампу. Полтора десятка учеников ловили каждое его движение с прилежным любопытством.

– Недуг, смертельный недуг актера, – высказался он наконец, – опережение персонажа. Пейдж?..

Он выдержал паузу, не глядя на нее. Она стояла, сцепив руки за спиной и затаив дыхание, охваченная внезапным и горьким чувством одиночества.

– Вы сделали шаг назад, а потом вновь подошли к Уэйну. Почему?

– Я… я не знаю, – растерялась Пейдж.

Она ожидала массы замечаний, но не этого. И ей не хватило духу сказать про скрипучую половицу, это было слишком глупо.

– Я как-то не заметила.

– И всё же… Все мы видели, как вы попятились от партнера и вдруг вернулись. Не заметили, говорите?

Прошлым летом Пейдж слушала по радио сериал «Час частного сыска», где детектив, разоблачая виновного, сыпал точно такими вопросами. Вы не заметили крови на окне, мисс Понедельник? Свидетель видел в ваших руках тупой предмет, мистер Вторник. Вы утверждаете, будто не знали, что миссис Четверг завещала вам всё свое состояние, мисс Суббота? Тот же ледяной тон.

– Я сделала это не думая. Я… слушалась инстинкта, – отважно пустилась она в объяснения. – Инстинкта персонажа.

Дыхание с трепетом вырывалось из ее губ.

– Мисс Гиббс, вы сказали две прямо противоположные вещи. Нельзя следовать одновременно своему инстинкту и инстинкту персонажа.

Детектив Лестер повернулся спиной. Какой резкий у него голос, подумала Пейдж.

– Актер следует своему инстинкту актера. Персонаж – своей судьбе персонажа. Когда вы отступаете, это пятится персонаж. Но приближаясь, вы становитесь актрисой, вы снова мисс Гиббс.

Она-то сейчас чувствовала себя в незавидной шкуре мисс Понедельник, когда ее подставил мистер Вторник, убийца миссис Четверг. Виновной, сконфуженной, уязвленной.

– Я… я не понимаю.

– Само собой. Иначе вы смогли бы назвать нам причину вашего нелепого па-де-де.

– Я не сознавала его нелепости.

Ее голос прозвучал над подмостками жалким пришепетыванием.

– В том-то и беда.

Он повернулся. Его глаза – колючие, жесткие, золотистые – пришпилили ее к месту.

– Вы не сознавали, но вы это сделали. Персонаж, однако, никогда не знает, что он сейчас сделает и что произойдет в следующий момент. Он не знает пьесы. Он-то ее не читал.

Пейдж пыталась выдержать его взгляд, но ее хватило ненадолго, и она уперлась глазами в геометрический узор на галстуке, который он завязал криво.

– Зато актер знает. Он знает, чем кончится пьеса, чем кончится сцена. Вот почему вы приблизились к вашему партнеру. Вы знали то, чего еще не знал ваш персонаж: знали, что ваш персонаж уступит, сдастся и прижмется к нему.

Он повернулся к остальным.

– Вы сейчас видели худшее, что может сделать актер на сцене: дать понять зрителю, что он знает.

Небрежным взмахом руки он отпустил Пейдж и Уэйна со сцены. Они молча повиновались и сели среди сокурсников.

– Смертельный недуг актера! – повторил он, глядя на слушателей сверху вниз. – Он выходит на сцену, чтобы сыграть пьесу, которую играл вчера и позавчера. Он знает наизусть будущее своего персонажа. И, даже не думая, он использует это знание. Он предвосхищает события. Это одна из ловушек нашего ремесла, с которой вам придется беспощадно бороться.

Его взгляд пробежался по всем лицам, на долю секунды задержался на Пейдж, скосился, точно сбившись с пути.

– Я призываю вас неустанно задаваться вопросом: а если бы следующего акта пьесы не было, что бы произошло? Что бы я делал? Ваши жесты, ваше поведение, ваша игра не должны раскрывать, что будет дальше. Наоборот. Актер должен заставить зрителя поверить, что его персонаж находит ответ ровно в тот момент, когда он его находит. Не играйте заранее последствий. Порождайте их своей игрой! До скорого.

Он покинул зал в гробовом молчании.

– Пф-ф-фу! – выдохнул Уэйн, утирая несуществующий пот со лба. – Слава богу, я-то не сдвинулся с места.

– Бедняжка Пейдж, – посочувствовала Валери. – Лестер Лэнг – он как Северная Дакота: холодный душ. По первости дух захватывает, потом привыкаешь.

Пейдж через силу засмеялась. Фрэнки, новенькая в студии, как и она, обняла ее за плечи.

– Ну что, идем, поднимем настроение у «Философов»? Я слышала, у них новый музыкальный автомат, там есть Стэн Кентон и Джун Кристи.

– Отличная идея, пить хочется, – поддержал ее Рон.

– А мне есть.

– Бобби! Ты же весь урок что-то жевала! – воскликнула Фрэнки. – Как в тебя столько влезает?

– Легко! – ответила Бобби, не стесняющаяся своих прелестных форм. – Всего-то и нужно позитивное мышление, рыжий кот и стакан воды натощак.

Хотя они еще были едва знакомы, все как могли старались развеселить несчастную Пейдж. Эта солидарность ее немного утешила.

Поступив, она занималась очень старательно. Ее курсу уже посчастливилось прослушать лекцию настоящего мэтра, самого Ли Страсберга, и пройти мастер-класс мистера Казана, которого все здесь по-свойски называли Гэджем.

Элиа Казан ее сразу узнал. Он лишь кивнул ей в знак привет- ствия, поговорить не подошел. Пейдж поняла, что он счел это невежливым в присутствии преподавателя. Она тактично кивнула в ответ, подавив желание кинуться к нему и рассыпаться в благодарностях. Ничего, она еще встретится с Гэджем. Так упоительно было называть его Гэджем про себя. Теперь она имела на это право: она поступила в студию.

«Философы», бистро с беспорядочно расположенными нишами и лесенками, было излюбленным местом окрестной молодой богемы без гроша в кармане – будущих актеров и начинающих резонеров. Набившись ввосьмером в бокс, рассчитанный на четверых, студенты восторженными криками приветствовали внушительное брюшко новенького музыкального автомата.

– Ни дать ни взять моя бабушка Лукреция на рождественском ужине! – фыркнул Рон.

– «Вурлитцер», модель тысяча пятнадцать, – прочла Валери, поглаживая лакированные бока. – Вот сюда надо бросить пятицентовик.

– Двадцать четыре пластинки, – сосчитала Фрэнки. – Смотрите, какой список. Мел Торме, Пегги Ли, Каунт Бейси, Вуди Герман… Вау, Стэн Кентон!

Она сбегала к стойке и принесла мелочь. Пятицентовик, звякнув, скатился в чрево монстра, и тот заурчал. Бока вспыхнули розовым, желтым, оранжевым. Металлическая игла упала на край черного диска.

– Вертится! – радостно воскликнули все хором в подражание Галилею. Стэн Кентон грянул I Been Down in Texas.

– Потанцуем? – предложила Валери и тотчас увела Рона.

И они пустились кто во что горазд отплясывать линди-хоп, не в лад, но от души. Несколько посетителей последовали их примеру. Фрэнки, Пейдж, Уэйн и Бобби устроились на горчичного цвета диванчиках и заказали поп[86].

– Говорят, в студию пожалует Мамулян, – сообщил Рон.

– Рубен Мамулян, постановщик «Королевы Кристины»? – нараспев проговорила Фрэнки, пародируя приподнятую бровь, акцент и царственную позу Греты Гарбо.

– Он приехал в соседний театр, «Корт», ставить «Лист и ветку». На днях состоялась премьера.

– О-о-ох! Умираю, хочу посмотреть, – простонала Бобби. – Мне говорили, там герой-любовник красив, как античный бог, его зовут, кажется, Чарльстон.

– Чарлтон Хестон, – поправил Рон, просматривая экземпляр «Афиши», завалявшийся у него в кармане.

– Джошуа Логана наверняка тоже пригласят, – с надеждой вставила Пейдж. – Он сейчас репетирует «Юг Тихого океана» в «Маджестик- театре». Это будет гвоздь сезона.

– Солнце встает над нами, мы его дети! – провозгласил Уэйн, ловко, на публику, сбив крышечку со своей кока-колы уголком зажигалки «Зиппо».

– Как ты это делаешь? – впечатлилась Валери. – Покажи.

– Если поставишь мне еще кока-колу!

В бистро вошла молодая девушка. Ее пышная рыжая грива пламенела, как на пленке «Техниколор», а личико было продуманно хмурое.

– Это же Ли! Привет, Ли! – хором закричали все парни.

– Привет. Я только что с кастинга «И вот мы снова любим».

– Тебя взяли? – спросила Фрэнки.

Ли встряхнула огненной шевелюрой.

– Они заявили мне в глаза: «Очень жаль, вы наша героиня, но нам нужно имя».

– Вот кретины! Тупицы!

– А я им отвечаю такая с видом герцогини: «Имя? А что папа с мамой мне, по-вашему, дали? Номер?»

Реплика вызвала взрыв смеха.

– Туше! А как пьеса, в которой ты сейчас играешь? Народ валит?

Ли отпила глоток из стакана Бобби.

– Пятьдесят человек на сцене. Одиннадцать в зале.

– Очень… интимная обстановка.

– Сойдите со сцены! Заполните хотя бы партер! – предложил Уэйн. – Устройте сами себе овацию!

Пару минут Ли как будто обдумывала идею, потом, перебросив волосы на одно плечо, смешалась с танцующей публикой. Бобби посмотрела ей вслед с завистью.

– Вот бы покраситься в такой цвет, – вздохнула она.

– Ты шутишь? – пропыхтел Рон – он как раз вернулся, обливаясь потом, и втиснулся на забитый до отказа диванчик. – Она натуральная рыжая!

– Ты-то откуда знаешь?

Рон был уютно полный юноша в неизменном жаккардовом свитере, украшенном шерстью Чмока, его домашнего любимца, таксы.

– Она сама мне сказала. Мы дружим. А пить всё равно хочется.

– На, – сказал Уэйн, плеснув ему половину своей колы. – Попей этого лака, заблестишь.

Пейдж чувствовала себя лучше. Обидные слова Лестера Лэнга постепенно забывались в веселой атмосфере «Философов».

В то же время внутренний голос, тихий, но проникновенный, нашептывал ей, что замечания преподавателя на многое пролили для нее свет. И неожиданно, как это иногда случалось, Пейдж подумала об Эддисоне. Она поспешно отпила колы, чтобы заглушить тайную боль, проснувшуюся где-то в области сердца.

– Забудь этого олуха, – шепнула Фрэнки, похлопав ее по плечу. – Он выдал нам свой коронный номер. Тоже тот еще комедиант.

Она имела в виду, разумеется, Лестера Лэнга, а не Эддисона. Фрэнки ничего не знала о личной жизни Пейдж. Однако ее слова с равным успехом можно было отнести и к тому и к другому.

– Всё, что говорил Лестер… Про опережение и всё такое. Я думаю, он прав, – сказала она.

– Конечно, прав, – вздохнула Фрэнки. – Потому и невыносим.

Общий гомон перекрыл голос Бобби:

– А я бы съела чизбургер, истекающий чеддером.

– Опять? – испуганно воскликнула Фрэнки.

– А что, я же худая!

– Будет несправедливо, если ты такой останешься! – фыркнула Валери, которая, в свою очередь, покинула танцпол и без сил опустилась рядом.

Стиснутые на горчичном диванчике, они походили на десертные ложки, кое-как брошенные в коробку.

– Когда наша Бобби совсем состарится, когда ей стукнет, скажем, двадцать три года, ее лучшей ролью будет «воздушный шарик, зацепившийся за двадцать первый этаж Крайслер-билдинг», – торжественно предсказала Валери.

– Наев столько жира, – заключила Фрэнки, – она упадет с двадцать первого этажа и не поморщится… А куда девалась Пейдж?

Пейдж, сидевшая на самом краю диванчика, успела улизнуть в дальний угол зала.

Вытирая о юбку взмокшие ладони, она смотрела на телефонный аппарат, висевший на стене кабины. Номер она знала наизусть, она так часто его набирала. Рука сама сняла трубку.

После четырех гудков ей ответили.

– Алло?

Она старалась дышать животом.

– Добрый вечер. Я хотела бы поговорить с мистером Де Виттом.

Повисла пауза. В трубке, казалось, шумел прибой.

– Это мисс Пейдж?

– Да, Хольм, – вздохнула она. – Это я. Мистер Эддисон дома?

– Пойду посмотрю, мисс.

Квартира была не так велика, чтобы Хольм мог не знать, дома хозяин или нет. Пойду посмотрю означало Пойду спрошу, хочет ли он с вами говорить.

Она хотела было повесить трубку. Но не повесила. Стала считать в уме. От двадцати до одного. От одного до двадцати. Заключала сама с собой пари. Чет: Эддисон подойдет к телефону. Нечет: Хольм вернется с сожалениями. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двена…

– Его нет дома, мисс. Сожалею.

Бедный Хольм, совсем смешавшийся от сочувствия к ней.

– Он здесь, правда же? – тихо сказала Пейдж. – Просто не хочет со мной говорить.

Ее собеседник помедлил с ответом.

– Он очень занят, мисс.

Она поморгала.

– Спасибо, Хольм. До свидания.

– До свидания, мисс. Мисс?..

– Да?

– Всего хорошего.

С минуту Пейдж боролась с нездешней силой, которая обрушилась ей на сердце, придавила его, растерзала, как кусок мяса.

Она вырвалась из кабины, как вырывается из леса беглец, преследуемый собаками. И вернулась к компании, преследуемая лишь звуками оркестра Каунта Бейси из музыкального автомата.

За столиком в их полку прибыло. Все говорили одновременно.

– Тише! – шикнула на них Фрэнки. – Я заплатила, чтобы послушать эту пластинку. А вас круглый год могу слушать бесплатно.

Диванчик уже трещал, столько на нем уместилось народу. Уэйн, сидевший на самом краю половинкой зада, при виде Пейдж вскочил. Не спрашивая согласия, он обнял ее за талию и закружил под The Gentleman is a Dope. Она пошла с ним безропотно и даже засмеялась, заливисто и чуточку слишком громко. Он хотел было прижаться щекой к ее щеке. Пейдж уклонилась.

– Нет, заклинаю вас, – жеманно залепетала она с видом испуганной лани. – Если вы меня тронете, если только коснетесь моего уха… Я вас укушу!

Она выгнулась в крепко обнимавших ее руках.

– Я откушу вам ухо… или сорву этот жуткий галстук!

– Фи-фо-фам![87] Одно другого заманчивее! – прорычал Уэйн, изображая людоеда.

Их друзья свистели, притопывали, отбивали ритм ложечками по стаканам.

– Вот только галстук у меня из «Сакса», мне его подарила мамочка! – захныкал Уэйн, накрыв голову салфеткой. – Так что лучше съешь меня… Ай! Пейдж меня вправду укусила!

Теперь все вокруг топотом, криками, свистом оценивали пародийную версию сцены, которую они играли на уроке.

– Ухо вкуснее с расплавленным чеддером! – прозвучал тонкий голосок Бобби.

– Занавес! – хором выкрикнули остальные.

Уэйн и Пейдж рухнули на диванчик, все потеснились, попадали друг на друга, визжа и хохоча как безумные.

– К черту опережение, смертельный-недуг-актера! – протянул нараспев Уэйн, состроив изысканно-пренебрежительную мину Лестера Лэнга. – Мы импровизируем!

– Импровизируем! – повторила Пейдж.

Компания недолго усидела за столиком, все вскочили и завертелись в ритмах маракас, которые изливал Тито Пуэнте из динамиков «Вурлитцера-15».

Пейдж осталась на пустом диванчике. Сидела одна, забившись в уголок. Допивая остатки последней колы, потихоньку переводила дыхание. Никогда с тех пор, как Эддисон захлопнул дверь за ней и их романом, она не чувствовала себя такой несчастной, такой уязвимой.

* * *

Днем, когда Хэдли работала в киоске, она любила, если не было наплыва покупателей, наблюдать за привычками 7-й авеню. Она издалека узнавала светловолосого юношу, который всегда выходил с вокзала в полдень и возвращался вечером. В первый раз, уже давно, когда она увидела его со спины в непромокаемом плаще, ей показалось, что это Арлан.

Была еще молодая пара, которая всегда ссорилась, но, расставаясь у входа в вокзал, пылко целовалась. И дама, которая покупала у нее пончик с корицей и ела его на одном и том же месте, в уголке террасы, когда день подходил к концу.

Еще вчера ее взгляд зацепился за силуэт молодого солдата, чьи светлые волосы на солнце казались соломенными. Сердце зашлось, она пулей вылетела из киоска… Разумеется, это был не он. Она поняла, как сглупила, ведь Арлан наверняка больше не солдат.

– Разогреть тебе блинчик? – спросила она Купа, своего соседа, торговавшего прямо на тротуаре. – Я нажарила слишком много.

Шестнадцатилетний Купер продавал с деревянного ящика сдобные крендели, нанизанные на жердочки, точно дуги на деревянных лошадках.

Каждый вечер перед закрытием Хэдли заворачивала для него в вощеную бумагу непроданные пончики и блинчики. Она специально пекла побольше. Посыпав сахаром блинчик, блестящий от горячего масла, она дала его парнишке.

– Я тебя люблю! – расплылся он в улыбке, проглотив первый кусок. – Выходи за меня замуж.

– Не могу. Ты же знаешь, что мое сердце занято.

– Брось! – отмахнулся он, пожав худыми плечами, на которых мешком висел свитер. – Любовные истории – как телефонный справочник, всегда знаешь, чем кончится. Як, Янг или Яшпшибушек… если, конечно, жить в стране, где есть Яшпшибушеки.

Хэдли начала прибираться в киоске. Дело шло к вечеру, скоро закрываться.

– А почему не Я-верю? – поддразнила она мальчишку. – Ты что, не веришь в любовь?

– Любовь? – задумался он с полным ртом. – Находка для сочинителей песен, чтобы положить в карман миллионы?

– А постреленок-то прав, – сказал кто-то рядом.

– Ванда!

Подруги не виделись с того вечера, когда Хэдли уволили из «Платинума». Они крепко обнялись. Ванда, в строгом костюме няни из богатых кварталов, держала за руки двух очаровательных мальчуганов. Засыпав ее вопросами о Пегги, еще одной сигарет-гёрл из клуба, и о Нелл, гардеробщице, Хэдли быстро приготовила стаканчик кофе.

– Рэм Боуэн часто о тебе спрашивает.

Тромбонист «Платинума» всегда неровно дышал к Хэдли.

– Сколько им лет? Они уже говорят? – спросила она, показывая на малышей.

– Два и три с половиной. Да, такие болтуны. Это сейчас они оробели, а через пять минут дадут фору Эду Салливану в конкурсе языков без костей.

Как Хэдли и многие другие, Ванда трудилась на двух работах – только так можно свести концы с концами в Нью-Йорке, когда платят мало. По ночам она продавала спички, скорее раздетая, чем одетая в костюм, единственным элементом которого, хоть что-то прикрывавшим, был большой атласный бант на попке. Днем, надев строгий жакет и накрахмаленный чепец, превращалась в няню респектабельного семейства. Больше всего на свете она боялась, как сама говорила Хэдли в ту пору, когда они вместе переодевались в раздевалке «Платинума», столкнуться у одного из столиков нос к носу с родителями малышей!

– Примерно ровесники Огдена, – заметила Хэдли, ставя кофе на прилавок. – А Огден не говорит.

– Говорить, как ходить, каждый начинает в свое время. Тебя это беспокоит?

– Да так. Огден не дурачок, – поспешно добавила она. – Мне скорее кажется, что он размышляет об этом огромном мире. Понимаешь, как будто он когда-то умел говорить, а потом решил, что это ни к чему.

– Заговорит, когда вернется к мамочке, – сказала Ванда. – Ты ведь ему всего лишь тетя. Он, наверно, скучает по ней. Я тут читала в «Фэмили» про детей, которые росли без папы из-за войны. Говорят, что им из-за этого трудно приходится в жизни. А еще говорят, что зато они быстрее взрослеют и умнеют, – добавила Ванда, увидев, как помрачнело лицо подруги. – Не переживай, всё будет путем.

Хэдли перегнулась через стеклянную полочку над прилавком.

– Как тебя зовут? – спросила она старшего.

Огден, когда ему задавали этот вопрос, лишь смотрел серьезно, словно прикидывая, заслуживает ли собеседник ответа, а этот мальчонка ответил сразу:

– Бродерик. А его Рэндольф. Он взял мой грузовик.

– Это не я! – возразил его брат. – Он мне…

– Хотите лакрицы?

Рэндольф энергично закивал. Бродерик надулся.

– Я тебя не знаю.

– Я Хэдли, – сказала она смеясь.

– Ты знаешь, что в клубе «Сторк» требуется персонал? – спросила Ванда, пока она отрезала палочки лакрицы.

– Да? – рассеянно отозвалась Хэдли.

– В гардероб. Платят лучше, чем в «Платинуме». Клиенты тоже, говорят, щедрее. И никакой Милтон Тореска не портит настроение.

– Ты хочешь поступить?

– Я туда уже ходила.

Ванда помолчала.

– Почти! – уточнила она наконец с горьким смешком. – Приготовилась, явилась и… сдрейфила. Так и ушла ни с чем.

– Почему? – ласково спросила Хэдли. – Ты же лучшая сигарет-гёрл, другой такой не найти. Ты продавала втрое больше и быстрее нас всех.

Но она догадывалась, в чём дело. В «Платинуме», где дискриминация распространялась и на персонал, Ванда всем говорила, что она кубинка, каждый день разглаживала волосы утюгом и прятала смуглую кожу под толстым слоем тонального крема.

– Сил моих больше нет. Не могу каждый раз вешать им на уши одну и ту же лапшу. Достало, что меня всегда отбраковывают только потому, что я не на сто процентов белая.

Хэдли налила стакан яблочного сока подростку, неловкому в маловатой ему мышиного цвета школьной форме.

– А почему бы тебе не попытать счастья? – спросила Ванда, когда мальчик ушел.

– Мне? В «Сторке»?

– Ты предпочитаешь, чтобы тебе отдавили все ноги на танцах по двадцать центов? Хорошо оплачиваемой работой не бросаются, Хэдли. А у твоего «Кьюпи Долл» вдобавок не лучшая репутация.

– Не так уж там ужасно, уверяю тебя. Мистер Акавива больше лает, чем кусает. К тому же Тореска наверняка спалил меня во всех элитных местах.

– Он сам спалился. Весь Нью-Йорк говорит о том, как он не самыми честными способами переманивает клиентуру у других клубов. Поверь, тебя сочтут героиней.

Хэдли задумалась. Если она уйдет из «Кьюпи Долл», ей будет труднее навещать Лизелот.

– Чем ты рискуешь? – настаивала Ванда. – Мало-мальски выбраться из нищеты?

Она посмотрела на часы, покачала головой, допила кофе и, простившись, потащила прочь Бродерика и Рэндольфа, которым очень не хотелось уходить от этого чудесного места, осененного запахами лакрицы и свежей выпечки.

– Ты всё-таки подумай!

Помахав на прощание рукой, Хэдли продолжала прибираться.

– У вас открыто, мисс? Мой друг умирает от жажды.

Черт. Ну почему всегда появляются запоздалые клиенты, когда уже пора закрываться?

– Извините… – начала она, поворачиваясь.

Сердце ухнуло куда-то в живот. У прилавка стояли два морских пехотинца, один черноволосый, другой белокурый. В памяти всплыл кадр, почти один к одному, ее встречи с таким же белокурым Арланом в «Бродвей Лимитед», где он ехал тогда со своим таким же черноволосым другом Стэнли.

Белокурый солдат стоял спиной, облокотившись на пустой прилавок. Он внимательно изучал вывешенное под козырьком меню.

Она неотрывно смотрела на его затылок, парализованная надеждой, почти не дыша.

11. Oh, look at me now![88]

– Вы еще обслуживаете? – осведомился черноволосый солдат. – Эй, эй, мисс! Я к вам обращаюсь.

– Нет… нет, нет. Но для солдат могу сделать исключение, – пробормотала она, не в силах отвести глаз от спины и подстриженных ежиком светлых волос под пилоткой.

Он наконец повернулся. Голубые глаза улыбались ей.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал он, и голос его звучал ласково. – Вы, должно быть, торопитесь домой.

Дрожь прошла по всему ее телу, кровь отхлынула от затылка к пяткам. Он вправду мог быть Арланом.

Мучительное сомнение вдруг пронзило ее, да так, что голова пошла кругом и перехватило дух. А что, если Арлан изменился? Ведь прошло три года… Она с ужасом поняла, что время идет и неминуемо настанет день, когда она, возможно, его уже не узнает.

Эта мысль ее сразила.

Молодой солдат видел, что стал средоточием ее смятения. Его спутник тоже. Они развязно толкали друг друга локтями. Хэдли вздохнула. Конечно, она узнала бы Арлана, иначе быть не могло. Она налила им два стакана вишневого рутбира и спросила, протирая губкой совершенно чистое стекло витрины:

– Вы воевали?

– И даже, кажется, победили, не так ли? – хохотнул брюнет.

– Теперь развлекаемся, отрываемся по полной, – добавил блондин. – До следующей войны.

Хэдли перехватила его быстрый взгляд и поняла, на что он надеялся.

– Вы были в Тихом океане?

– Тарава-Бич[89]. Тысячу морских пехотинцев за три дня разнесло в клочья. Как попкорн. Слыхали?

– Кто в Америке не слыхал о Тарава-Бич? – кивнула Хэдли.

– Мы высадились на Бич-Ред-Уан. Жарко там было.

– А… в Бирме вы не воевали?

– Чего нет, того нет. Но под конец нас занесло в Новую Зеландию, там встретили многих, кто возвращался оттуда. И с Гуадалканала.

– Арлан Бернстайн… знаете такого? – тихо спросила она с бешено колотящимся сердцем, зачем-то продолжая водить губкой по стеклу.

Брюнет поджал губы.

– Бернстайн? Нет, не знаю. А ты? – спросил он товарища. – Тебе это что-нибудь говорит?

– Постой, постой… Вроде был у нас Бернстайн, помнишь, когда мы рубили лес для противотанковых заграждений?

Хэдли выронила губку. Блондин наклонился к ней через прилавок.

– Если это тот, кого ты ищешь, милочка, мы, может быть, тебе поможем.

– Какой он был? – выдохнула она, сжав кулачки под фартуком.

– Ну… ростом примерно с меня. Волосы…

– Светлые? Как у вас? И голубые глаза? – жадно допытывалась Хэдли.

Солдаты переглянулись. Блондин улыбнулся еще шире.

– Хотел бы я быть его близнецом, детка, если тебе такие по вкусу.

– Он даже запросто может быть им, – подхватил, развеселившись, брюнет. – А я другой, мне и так неплохо.

Они с толком, с расстановкой допили пиво, тихонько посмеиваясь. Брюнет вдруг стукнул кулаком о ладонь.

– Да нет, я вспомнил… Это был Барнс! Вот я дурень. Не Бернстайн, Барнс.

Он хлопнул по пилотке друга, и оба расхохотались уже в открытую. Хэдли молча смотрела на них.

– Полноте, мисс. Мы же не со зла, – сказал блондин, которого вдруг смутило мрачное выражение обращенного к нему личика.

Оба больше не смеялись.

– Держите… За вишневый рутбир, – сказал брюнет и положил на прилавок доллар.

– Мы просто пошутить хотели… Извините нас, мисс.

Хэдли взяла монету и положила ее в нагрудный карман солдата.

– Подарок, – сказала она. – Браво, у вас получился отличный дуэт клоунов.

Чувствуя себя немного неловко, они отошли от киоска и двинулись дальше по проспекту.

В следующую секунду слезы так и брызнули из глаз.

– Они к тебе приставали, эти сопляки? – окликнул ее Куп.

– Да нет. Просто повеселились.

Она наклонилась, поспешно вытерла глаза рукавом и заодно подняла губку.

– А кто была та красотка, сложенная как Эмпайр-стейт, с двумя молокососами? – поинтересовался он. – Твоя подружка?

– Куп! – воскликнула Хэдли, выпрямившись и глядя на него с притворной строгостью. – Ванда могла бы быть твоей старшей сестрой!

– Полно девчонок могли бы быть моими старшими сестрами, но я им этого не желаю! Да и себе тоже.

– Ты, помнится, говорил о какой-то Марте, твоей ровеснице, в вечерней школе.

Плечи мальчика вновь заколыхались под свитером.

– Да, Марта. Она перекрасилась в блондинку, – сказал он, выпятив губу так, словно ему вместо пирожного с кремом дали рыбий жир. – У нее были чудесные кудри, – продолжал он печально. – Цвета… меда. Глядя на них, я вспоминал… ну да, мои крендели. Когда мама вынимает их из печи. А теперь просто желтые.

– Если она милая, не недотрога и ты ей нравишься, немного пергидроля вас не разлучит. Или я неправа?

– Они, может быть, отрастут, – признал он – очевидно, до сих пор такая вероятность ему в голову не приходила. – Такого же цвета, как были, правда?

– Мы живем в стране второго шанса, верно? Помоги-ка мне закрыть ставни.

Клиентов, слава богу, больше не было видно, и они вдвоем подняли тяжелый брус, на который запирался киоск.

– Смотри, Хэдли. У меня растет борода. Скоро мне не придется больше продавать крендели. Я смогу поступить на настоящую работу.

Хэдли остановилась и внимательно посмотрела на подростка. Ей отчего-то стало очень грустно. Шестнадцать лет – рановато познавать самые тяжкие и совсем не детские стороны жизни. Она провела пальцем по подбородку Купа, ощутила округлость детства, мягкую, умиротворяющую.

– Десяток волосков, Куп, не больше. Ты еще успеешь наработаться на заводе.

Она чмокнула его в щеку, надела пальто и побежала к проспекту.

– Пока! До завтра.

И начался для Хэдли привычный бег по кругу, тем же маршрутом, что и утром, но в обратном направлении. Она упустила поезд метро, который шел в южный Манхэттен, и пришлось долго ждать следующего.

В библиотеку она влетела за несколько минут до закрытия.

Скромная «Джин Уэбстер Лайбрери» в тихом уголке Гринвич-Виллиджа притаилась между маленькой баскетбольной площадкой и зеленой изгородью. Это было старое кирпичное строение с садиком позади, за которым библиотекарша ухаживала сама. Сейчас, в начале года, два кипариса изо всех сил старались зеленеть. Даже когда миссис Чандлер потеряла мужа – он погиб в Арденнском лесу в 1943-м, – она не перестала заниматься садом. Лучше книг и цветов никто не утешит, утверждала она.

Замученная дамой в лиловом, искавшей книгу, с которой не заскучаешь, желательно про любовь, и чтобы хорошо была написана, а то не хочется чувствовать себя дурой, миссис Чандлер всё же нашла минутку приветливо улыбнуться Хэдли, которая терпеливо ждала, листая лежавший на стойке журнал.

– Прогуляйтесь в секцию Вики Баум[90], – посоветовала даме библиотекарша. – Это самая плодотворная секция, самая зажигательная, прямо-таки королевская, вот увидите.

Книги миссис Чандлер характеризовала зачастую очень неожиданно.

– Приходил недавно тот господин, весь растрепанный, что твой Альберт Эйнштейн… Он взял целую кипу, но вы не волнуйтесь, еще остались.

Она обладала еще одним замечательным качеством: читателей и книги, которые они брали, запоминала на редкость точно. Ее формуляры были чистой формальностью, без которой она запросто могла обойтись.

– Добрый вечер, Хэдли, – сказала она, освободившись. – Опять вы бежали. Вы же знаете, что я никогда не закрываюсь вовремя.

Моложавая сорокалетняя миссис Чандлер укладывала волосы в шиньон и носила очки, как библиотекарши в кино, только ее шиньон был высоким и выглядел не уныло, а весело. Очки на носу не скрывали искорок смеха в ее чудесных серых глазах.

Хэдли не сомневалась, что в прошлой жизни миссис Чандлер была голливудской звездой. И сохранила с тех пор походку Кэрол Ломбард, острые каблучки, незабываемого оттенка помаду на губах и коллекцию блузок с немыслимыми узорами. Сегодняшняя была цвета пармских фиалок, вся в розовых кометах.

– Мне очень жаль, – сказала она. – «Крошки Доррит» всё еще нет. Ее взял один юноша… У него были руки музыканта. С тех пор он не появлялся. Наверно, занят чем-то. Или кем-то. Читать надо, когда голова свободна. Дадим ему время, было бы бесчеловечно лишить человека удовольствия дочитать «Крошку Доррит». Вы ведь со мной согласны?

– Конечно, – улыбнулась Хэдли. – Поищем для Лизелот что-нибудь другое.

– Мне пришла в голову вот эта, – сказала миссис Чандлер, показав отложенный томик. – Ее героиня, Джеруша Эббот, очень дорога моему сердцу. Потому что ее автору наша маленькая библиотека обязана своим именем.

– «Длинноногий дядюшка»[91]! – воскликнула Хэдли. – Я обожала эту книгу. Как же давно я ее читала.

Библиотекарша взглянула на нее лукаво, розовые кометы на шелку, казалось, заговорили.

– Не так давно, как я! В ваши двадцать лет прошлое еще не очень далеко.

– Далеко, миссис Чандлер. Просто ужас как далеко.

Смущенная внезапной серьезностью Хэдли, библиотекарша окинула ее быстрым взглядом.

– Война нам всем накинула несколько лишних лет, – сказала она мягко и ласково.

Ничего не зная об истории Хэдли, миссис Чандлер, чуткая душа, о многом догадывалась. Она тряхнула головой, уходя от темы, которая, она поняла это, была для собеседницы острым ножом.

– Как поживает наша маленькая подопечная? Вы бы привели ее как-нибудь сюда. Я положу на ступеньки две доски, чтобы вкатить ее кресло. Я уверена, что среди всех этих книг она будет счастлива.

– Она сама это уже понимает, миссис Чандлер. Я никогда не видела, чтобы ребенок так глотал книги.

Хэдли взяла «Длинноногого дядюшку», сборник Марка Твена, иллюстрированный журнал, а библиотекарша от себя добавила еще альбом с картинками.

– Для вашего племянника. Его ведь Огденом зовут? Здесь приключения очень славного дракончика.

Хэдли поблагодарила ее, убрала книги в сумку и побежала дальше – задерживаться было некогда. Она втиснулась в поезд метро, ехавший на север, в Бронкс, где жила няня.

– Добрый вечер, мадам Люси-Джейн, – сказала она, когда та открыла дверь с толстеньким карапузом на руках, двое других держались за ее юбку.

– Привет, привет, мадам Хэдли. Входите, входите.

Она произносила мадам на французский манер, как настоящая креолка из Нового Орлеана. Не то что многозначительно-двусмысленное обращение «мисс» сухопарой миссис Тарадаш, прежней няни.

Квартира мадам Люси-Джейн выглядела уютным базаром. Семеро малышей, которых она нянчила, спали после обеда рядком в одной большой кровати, как братья Мальчика-с-пальчика, и эта замечательная женщина, не имеющая диплома педагога, да и вообще образования, учила их, сама того не зная, быть самостоятельными, дружить и делиться, а они любили ее за доброту и веселый нрав.

Не успела Хэдли переступить порог, как мадам Люси-Джейн, сияя, схватила ее за руку.

– Знаете что, мадам Хэдли? Наш малыш… Он играет на пианино.

– На пианино?

У окна в гостиной действительно стояло пианино под висевшим на стене календарем. Но его трудно было заметить, потому что оно смахивало больше на придаток кухонного буфета. На крышке теснились целое семейство медных кастрюль, будильник, навсегда остановившийся на 8:20, стопка чистых полотенец на случай всякого рода неприятностей, красная вазочка с оставшейся с Рождества омелой, бутылка из-под кьянти с вставленным в нее пером фазана, пшеничные колоски, чтобы притягивать в дом богатство, жестяная коробочка, из которой, если нажать, выскакивал клоун – если пружину не заедало, – и, наконец, Библия, открытая каждый день на другой странице.

– Да, на пианино. Я напевала мотив, а он – вот чудеса – возьми да и выстучи его точно на клавишах. Вот так! Дринь-дринь-дринь. По слуху.

Блюзы мадам Люси-Джейн пела детям с утра до вечера – блюзы своего родного Юга, песни Этель Уотерс и Бесси Смит.

– Он слушает, слушает, слушает… и дринь-дринь-дринь своими ручонками. Иди-ка сюда, сделай нам дринь-дринь-дринь на пианино, сокровище мое. Покажи тетечке, как ты хорошо играешь.

Она открыла пианино, напела Stormy Weather раз, другой. Но Огден как будто вдруг оглох, завороженный оборками на юбочке Клодетты, самой младшей воспитанницы мадам Люси-Джейн. Он сидел и теребил кружева с сосредоточенным лицом ученого, выводящего сложную химическую формулу.

– Хм, – хмыкнула Хэдли. – Кажется, он скорее замышляет новую модель Диора.

– У него золотые пальчики, мадам Хэдли. Кроме шуток. Музыка, высокая мода, да, да, почему бы нет… А может быть, скульптором станет… или хирургом? Правда, розанчик мой? Надо на такие вещи обращать внимание, мадам Хэдли. Если у ребенка дар, поддержите его, не давайте зачахнуть.

– Учту, мадам Люси-Джейн. Огден? Ты готов?

С четвертого раза он наконец послушался. Хэдли надела ему пальтишко, мадам Люси-Джейн расцеловала в обе щеки и дала орешков на дорогу.

– Тебе нравится у мадам Люси-Джейн? – спросила Хэдли, когда они уже сидели в вагоне метро.

Огден разгрыз орешек и кивнул. Напротив сидели двое мужчин, очень высокий, трубно сморкавшийся в платок, и очень толстый, благоухающий одеколоном. Огден с интересом поглядывал то на одного, то на другого.

– Ты не хочешь ответить «да», милый? Д-а…

Он снова кивнул, давая понять, что уже ответил. Хэдли даже всхлипнула: что же это такое? Ни словечка. Ну, почти. А ведь еще пару месяцев назад он хоть лепетал свои шапапюту глюпья и баляпюйк сюляминипо. Но в последнее время – ничего. Тишина.

Черити клялась, что он произносил при ней покер и джокер. Но своими ушами Хэдли этого не слышала. И потом, покер и джокер… как-то…

В «Джибуле» она, как и каждый вечер, поспешила накормить малыша ужином в уголке кухни, пока Черити домывала посуду, а ужин, приготовленный Истер Уитти, уже ждал обитательниц пансиона в горячей духовке.

– О! Ты побывала у парикмахера, Черити?

– Д-да, – краснея, выдавила из себя юная горничная. – Это брат Джейни Локридж. Знаете, моей подружки, той, что нянчит детей Донахью на углу Амстердам-авеню. Пятерых пострелят, бедняжка. В общем, Томми учится на парикмахера. Говорит, что ему нужно набить руку. Вот я и подумала, что будет хорошо… ему помочь. Он сделал мне эту завивку для…

Она осеклась и залилась краской, совсем запутавшись в объяснениях.

– Тебе очень идет, – сказала Хэдли. – Ты стала просто красоткой, Черити.

Комплимент доконал Черити, и она спрятала пылающее лицо в кухонное полотенце. Хэдли заметила еще кое-что новенькое: на шее у нее были бусы из розового жемчуга.

Накормив Огдена, она понесла его купать.

Было слышно, как Джо барабанит на пианино в комнате, которую миссис Мерл помпезно окрестила «музыкальной гостиной». Пока Огден плескался в ванне в обществе плавучего птичьего двора, Хэдли расчесала волосы, на всякий случай заклеила пятки пластырем и надела платье. Чулки и лодочки потом, перед самым уходом в «Кьюпи Долл».

Она вытерла сына, унесла его в комнату вместе с деревянными уточками, надела ему пижамку и отыскала в сумке альбом миссис Чандлер.

– Смотри, Огден. Приключения славного дракончика. Хочешь, я… Огден! – позвала она, увидев, что он успел нырнуть в платяной шкаф. – На тебе же чистая пижамка!

Она хотела было поймать его за штанишки, но он увернулся и пополз на четвереньках внутрь, расталкивая коробки и свертки.

– Что ты там делаешь? Я тороплюсь.

Хэдли вспомнила, что утром туда закатился мячик. Малыш полез его искать. Ей удалось наконец подхватить его, но он вцепился в платья на вешалках, она потянула… Из шкафа выкатилась коробка и открылась.

Это был ее ларец с сокровищами, ее кладезь воспоминаний, та самая коробка, где она хранила, среди прочих вещей, свои туфельки для степа. Два маленьких состояния, сшитые на заказ, когда-то Хэдли дорожила ими больше всего на свете. Сколько же она в них танцевала! Они были на ней во время сольного выхода с Фредом Астером на съемочной площадке того фильма в студии «Парамаунт»… Но это было в другой жизни. С другой Хэдли.

С тех пор она ни разу их не надевала. Даже не знала, впору ли они ей теперь, и плевать на это хотела, хоть и была не в силах с ними расстаться. Она взяла их, чтобы положить на место. Из коробки что-то выпало.

– Смотри, – выдохнула она. – Это папина тетрадь. Твоего папы. Он написал историю, вот она, здесь, на этих страницах. Видишь эти слова? Когда вырастешь, ты их прочтешь.

Малыш прижимал к груди найденный мячик, глядя на маму, которая прижимала к своей тетрадь.

– Это папино. Па-па. Повтори, любовь моя. Па. Па.

Он смотрел на нее исподлобья, не двигался с места и молчал, хоть плачь. Хэдли вздохнула, убрала тетрадь и туфельки в коробку с сокровищами и повела сынишку в комнату Черити, где юная горничная будет охранять его сон, пока она не вернется.

Уткнувшись подбородком в любимую игрушку, Огден лежал на софе, укрытый одеялом, и слушал сказку про славного дракончика. Он ведь как будто всё понимает, думала Хэдли, читая. Когда глаза мальчика закрылись, она ушла в ванную, чтобы закончить свой туалет. На другом конце коридора разорялось под пальцами Джо пианино.

Чуть позже, выйдя из ванной, Хэдли встретила Урсулу с дымящейся чашкой в руках.

– Уж лучше бы Джо навсегда завязал с музыкой, – сказала та. – Плакать хочется от этого лепета.

В эту минуту дверь музыкальной гостиной распахнулась. Ноты Happy Feet раскатились в беспорядке по всему второму этажу, не в лад, но весело. На пороге появился Силас, сын Истер Уитти, и незаметно для Хэдли подмигнул Урсуле.

– Идите-ка сюда, мисс! – позвал он, заломив свою шляпу порк-пай[92] на манер шпрехшталмейстера. – Идите, ну! Идите же.

Заинтригованные, они вошли.

На табурете за пианино вместо Джо сидел Огден в пижамке. Он сам барабанил по клавишам двумя пальцами усердно и восторженно.

– Огд… – начала Хэдли сердито.

– Ш-ш-ш! – живо перебил ее Силас. – Полюбуйтесь лучше на маленького гения, недостойная злая тетка! Чудо природы! Вундеркинд! Только сегодня. Только у нас. В Нью-Йорке. На нашей 78-й улице!

Приложив руку к сердцу, с лирическим выражением лица он провозгласил:

– Огден… или реинкарнация Моцарта!

12. La televisión pronto llegará, la televisión po’ aquí, la televisión po’ allá… (mambo!)[93]

На пересечении 8-й авеню и 41-й улицы в любое время дня и часть ночи можно увидеть небольшую плотную толпу перед магазином «Электрик Корнер». Внутри, в самой середине витрины, красуется телевизор, на золотом пьедестале, в складках белого атласа, точно «Оскар» современности в действии.

В 1949 году покупка этого Грааля еще требовала от среднего жителя Нью-Йорка многих жертв… Радио, однако, не сдавало позиций, и песенка La televisión pronto llegará обещала стать хитом в ритме танца, на котором уже помешались во всех модных клубах.

На той же авеню, только на углу 39-й улицы, высились двадцать два этажа Эн-уай-ви-би – «Нью-Йорк Вижен Бродкаст».

Под маркизой, осененной четырьмя буквами, которые заливали пламенеющим светом триста метров тротуара и фасадов, толпились люди, облепив желтый оградительный шнур. За ними флегматично надзирал охранник в сером.

– Милтон Берл! Это Милтон Берл, да? Не толкайтесь!

– Я три часа жду! Эд Салливан не выходил?

– А это кто такие с транспарантами? Против чего протестуют?

– Я пропустила Синатру! Вы меня толкнули, и я успела увидеть только шляпу!

– Это красные митингуют!

– Больно зелены они для красных! Я пришел за автографом Дайны Шор.

– Лучше унести ноги подобру-поздорову. Где комми, там жди потасовки.

– О боже мой, Джун Эллисон! О боже мой, Бетти Гарретт! О боже мой, да прекратите же толкаться!

Вдоль проезжей части, выстроившись в ряд, очень молодые люди – их было с дюжину – размахивали флагами и транспарантами. Они одни молчали. Их полотнища с синими буквами на белом фоне говорили за них:

Нет допросам!

Позор охоте на ведьм!

Где Первая поправка?

– Вот и он! Он приехал! – так и подпрыгнула вдруг молодая женщина с микрофоном. – Ули Стайнер выходит из сверкающего «Плимута Флитлайн» кремового цвета с гранатовыми крыльями! В сопровождении двух красивых женщин и двух мужчин. Один из них его адвокат, другой секретарь… Послушайте, как трещат вспышки фотоаппаратов!

Цепь манифестантов пришла в движение. До сих пор они безмолвствовали, теперь же принялись скандировать:

Ули Стайнер думает как хочет!

Ули Стайнер – свободный человек!

Свободу слова, свободу мысли Америке!

– Его уже окружила толпа фотографов! – разорялась между тем женщина с микрофоном. – Дорогие радиослушатели, в прямом эфире сенсационное прибытие Ули Стайнера на студию Эн-уай-ви-би, Нью-Йорк… Вы слышите овации! Людское море! Я попробую с ним поговорить… Это нелегко, его взяли в кольцо… Ага, удалось. Добрый вечер, Ули, как вы элегантны! Какое счастье видеть вас здесь. Два слова для слушателей «Ист Кост Ньюс», самого гламурного радио?

– Добрый вечер, Хильда, вы сами воплощение гламура. Моя дорогая! Всё так же очаровательны…

– Спасибо, Ули. В этот довольно сложный для вас период вы, полагаю, рады и счастливы принять участие в передаче Вона Кросби «Звезда после занавеса»?

– Могу я доверить вам один секрет, гламурнейшая Хильда?

– С удовольствием, Ули. Само собой, это останется между нами. Дорогие слушатели, подойдите поближе к приемникам и обратитесь в слух: Ули Стайнер скажет нам нечто строго конфиденциальное…

– Я предпочел бы, – прошелестел он в микрофон, – быть на месте того, кто задает вопросы. Он, по крайней мере, знает, что не зря теряет время здесь, со мной. В обратном я не уверен.

– …

– И вот что, Хильда, у меня идея для слушателей, не имеющих телевизора: пусть повесят на приемник мой портрет. «Звезда на радио» – это куда как изысканнее, чем «Звезда на панели».

– Гм… Ха-ха. Наш дорогой Ули, как всегда, за словом в карман не лезет.

– Поужинаешь со мной потом, детка? У моего желудка скверная привычка в полночь требовать пищи.

– Вы можете убедиться, что великолепный Ули Стайнер в отличной форме, совершенно спокоен… Не стану вас задерживать, Ули. Вас очень ждут.

Журналистка поспешно выключила микрофон и испепелила Стайнера взглядом из-под враждебно нахмуренных бровей.

– Что за фамильярности! Ты чуть не погубил мое интервью! Хочешь, чтобы меня выкинули с работы? Нет? Тогда впредь воздержись от непристойных предложений, когда тебя слышит миллион ушей!

Он посмотрел на нее сверху вниз, как смотрел, наверно, пузатый дворянин на девочку со спичками в канун Рождества.

– Миллион? Хо-хо, крошка. Склонность к преувеличениям – большой порок.

Он отвернулся и поднял руки, приветствуя цепь транспарантов, занявшую позиции за рядом машин.

Рубен Олсон тихонько вздохнул. Сесил Ле Рой крепко вцепился в свой адвокатский портфель – только этим он позволил себе выдать сдерживаемое раздражение. Ули ухватил под руки Манхэттен и Уиллоуби – одну справа, другую слева, – и вся эта пестрая компания проследовала в ярко освещенный мраморный холл Эн-уай-ви-би.

Студия 1017 на четырнадцатом этаже явила во всей красе свою просторную площадку и ряд клубных кресел вокруг полированного стола, ощетинившегося микрофонами.

Уиллоуби позаботилась, чтобы в уборную Ули был доставлен прямо из химчистки чесучевый костюм, в котором он должен был выступать. Великий человек удалился переодеваться в означенную уборную, которую счел тесной и грязной, о чём сообщал во всеуслышание каждому встречному во всех коридорах, по которым прошел потом.

– Вы забыли нанести тональный крем на руки! – рявкнул он гримерше, у которой и без того дрожали коленки от страха. – Руки – это самое главное!

– Идите передохните, – тихо обратилась Уиллоуби к Манхэттен. – Я сама им займусь.

Девушка с облегчением повиновалась. Весь день она не могла избавиться от неприятного ощущения кома в груди.

Вокруг софитов и целой паутины проводов суетились люди. В освещенной оркестровой яме маленький оркестр настраивал духовые и струнные. Их ноты беспощадно соперничали с гаммами распевающегося хора – трех дам в розовых вечерних платьях и двух мужчин в маково-красных смокингах, едва умещавшихся на крошечной эстраде.

Какой-то осветитель толкнул Манхэттен и даже не заметил в спешке, что сбил с нее очки. Потом еще какой-то рабочий метнул на нее уничтожающий взгляд, когда она едва успела уклониться от длинного шеста, который он нес. Зато другой, с очень светлыми волосами и катушкой пленки под мышкой, вежливо посторонился, пропуская ее.

– Спасибо, что поднимаете уровень галантности мужчин! – усмехнулась она.

– Вам будет спокойнее вон в том углу, – шепнул он и скрылся за огромной камерой.

В указанном им углу, зажав ладони между колен, дремал пожарный. Напротив, в середине площадки, лицом к уже сидевшей в зале публике, Вон Кросби, в кремовом костюме, манишке и галстуке-бабочке, просматривал с ассистентом свои записи.

– Можете застегнуть мне сзади молнию? Пожалуйста! Я так опаздываю, просто ужас!

Из складок занавеса вынырнула блондинка. Ее голая спина в абрикосовом платье-футляре показалась Манхэттен миндалиной в скорлупке.

– Я могла бы попросить этого пожарного, – засмеялась она, изгибаясь, пока Манхэттен возилась с молнией. – Но он так сладко спит… Спасибо.

– Вы участвуете в передаче?

– Более или менее. Я дежурная мисс Пш-ш-пш-ш.

Она обернулась… и обе одновременно ахнули, узнав друг друга! Они встречались в театре прошлой осенью, когда Манхэттен пошла на прослушивание с Пейдж.

– Вас зовут… Келли, верно?

– Называйте меня Грейс. Я боюсь ошибиться, но вас зовут… кажется… Бруклин?

– Манхэттен.

Грейс смущенно прижала два пальчика к своим очаровательным щечкам. Потом показала на огромный спрей у своих ног. Флай Килл[94], ваш домашний Аттила, было написано на этикетке.

– Я представительница спонсора передачи. Рекламная пауза, если угодно. Но «представительница» лучше звучит, не правда ли? Летают, ползают, кусают – «Флай Килл»! Смерть насекомым! Пш-ш-пш-ш… и в доме тишь и благодать! – продекламировала она с несокрушимой серьезностью прилежной ученицы.

– Только не опрыскивайте Вона Кросби, – лукаво посоветовала Манхэттен. – А то, чего доброго, его бабочка упадет замертво.

Прелестница от души рассмеялась.

Манхэттен смотрела ей вслед, пока она уходила по коридору. В поле ее зрения появился давешний любезный блондин. Он заканчивал заправлять пленку в черную камеру. Их взгляды встретились, и они ободряюще улыбнулись друг другу.

Оркестр сыграл четыре такта до того громко, что заложило уши. На светящемся прямоугольнике замигало слово ТИШИНА. Все замолчали.

За стеклянной стеной в аппаратной склонилась над пультами съемочная группа. Таймер начал обратный отсчет. 12… 11… 10… Стажер прикурил Вону Кросби сигарету. Тот опробовал одну, две, три позы, выбрал первую: стоя, левая рука в кармане, микрофон и сигарета в правой. Другой стажер кинулся к нему, наклонился проверить складку на брюках, поправил лацканы пиджака и пулей вылетел из кадра. Включился красный сигнал ЭФИР. 3… 2… 1… Оркестр грянул музыку под титры.

Вокруг залитой ослепительным светом площадки разверзлась черная бездна, где теснился весь теневой персонал.

– Добро пожаловать на Эн-уай-ви-би, леди и джентльмены! С вами Вон Кросби, на сегодняшний вечер ваш церемониймейстер у алтаря богини Телевидения. Я счастлив снова представить вам шоу, возбудившее весь Нью-Йорк: «Звезда после занавеса»!

Слово АПЛОДИСМЕНТЫ сменило ТИШИНУ на прямоугольнике, и публика послушно захлопала в ладоши.

– И как прелюдия к вечеру, который обещает быть исключительным, волшебный голос, всеми нами любимый…

Манхэттен съежилась в углу, скрытая ширмой. Ни певец, который открыл телевизионный бал, проворковав Just You, Just Me, ни оркестр, усиленный микрофонами, не потревожили сон пожарного, который так и посапывал в нескольких шагах от нее.

– Возьмите, мисс. Вам это, похоже, нужно.

Тот самый блондин поставил стаканчик кофе на выступ стены, у которой притулилась Манхэттен. Он держал в руке еще один и пил сам.

– Спасибо, – тихо выдохнула она. – Вы очень любезны.

Допив свой кофе, он поднял тяжелую треногу и скрылся в тени.

После певца вышла грациозная мисс Келли и выпустила вверх первый залп – пш-ш-пш-ш – из «домашнего Атиллы». И наконец Вон Кросби объявил гвоздь программы, мистера Ули Стайнера.

Давящий ком в груди Манхэттен исчез, но на смену ему пришло еще более неприятное чувство страха – такого страха, от которого впору задохнуться, когда стоишь на вершине утеса в сильный ветер. Она спрятала большие пальцы в кулаки и сжала их так, словно они могли убежать.

Ули был на редкость привлекателен в чесучевом костюме. Всё же у Уиллоуби глаз-алмаз. Он любезно поздоровался с Кросби, сел рядом с ним в одно из клубных кресел и тоже закурил сигарету. Рука у него не дрожала.

– Дорогой Ули, какая встреча! Какой чудесный вечер намечается, не правда ли? Знаете ли вы более шикарное, более сногсшибательное место для дружеской беседы, чем большая площадка Эн-уай-ви-би?

– Да, а что? Самое шикарное место, которое я знаю, у меня дома.

Вон Кросби моргнул, это было едва заметно, и улыбка его осталась столь же ослепительной. Он даже прыснул.

– Но здесь, дорогой Ули, вы окружены поклонниками и друзьями.

– У меня дома есть Дороти, моя золотая золотая рыбка, и Джорджия, моя черная золотая рыбка. Они любят меня не меньше.

По залу прокатился смех.

– Дороти, Джорджия… Женские имена для золотых рыбок… Это память о былых возлюбленных, Ули? – поинтересовался Кросби медоточивым тоном, понимающе подмигнув, как мужчина мужчине.

– Ничего подобного. Их имена я забываю. Ни воспоминаний, ни памяток не храню. Былая любовь – как пустая бутылка из-под шампанского. Кому придет в голову ее наполнять? Лучше открыть новую!

Метафору встретили аплодисментами. Оркестр заиграл популярный мотивчик, и хор на маленькой эстраде проникновенно и уверенно запел:

Три розовые дамы

Мыло Кадум!

Два маковых господина

Ла-но-линовое!

Дамы

Мыло Кадум!

Господа

Ла-но-линовое!

Все вместе

Мойтесь с головы до ног

Ла-но-линовым мылом Кадум!

Манхэттен еще глубже забилась в угол. Их имена я забываю. Ни воспоминаний, ни памяток. Пустые бутылки… А ее мать Ули Стайнер тоже выбросил, как пустую бутылку? Стер из памяти обременительное воспоминание об их ребенке?

Неужели все мужчины рассуждают так же, как он? Нет. Не все. Не Скотт. Он-то хранит воспоминания, это видно по глазам. Девушка схватила стаканчик. Пуст. Упершись локтями в колени, она принялась грызть ноготь на мизинце.

– Дорогие друзья, мы снова в студии Эн-уай-ви-би со звездой Бродвея, несравненным, неотразимым Ули Стайнером. Дорогой Ули, в последнее время о вас ходят кое-какие слухи. Скажите по секрету, разумеется, это останется между нами, мужчинами…

Слухи. С каменным лицом Стайнер закинул ногу на ногу, вновь поставил ее на пол.

– Это пикантное создание, с которым вас так часто видят… Положа руку на сердце, дорогой Ули. Не кроется ли здесь что-то серьезное?.. Брак, к примеру?

– К примеру? Увольте. Что до брака – избави боже! Брак сочетает в себе самые агрессивные начала греко-римской борьбы и Второй мировой войны.

Грянул взрыв смеха, хохотала вся студия 1017, от публики до аппаратной. Ули окинул зал равнодушно-удовлетворенным взглядом.

– Есть здесь две-три пары женских глаз, которые ставят мне в вину сам факт моего существования, – произнес он.

– Всё идет отлично, – тихо шепнул Рубен Олсон. – Публика с ним.

Манхэттен и не слышала, как он подошел. Он сидел прямо за ней, на каких-то металлических кубах. Она отмахнулась и сосредоточила внимание на площадке… где мисс Пш-ш-пш-ш Келли выпускала новое облачко домашнего Атиллы в такт пению хора.

Летают, ползают, кусают —

«Флай Килл»! Смерть насекомым!

Пш-ш-пш-ш… и в доме тишь и благодать!

Она скрылась, следом прозвучал куплет Goodnight Angel, и Вон Кросби снова взял микрофон.

– Смею сказать, дорогой Ули, что вы большой оригинал.

– Это я смею сказать, дорогой Вон. Не вы.

– Что вы способны или были способны на экстравагантные поступки, продиктованные страстью или чудачеством. Вас не мучает раскаяние? Случается ли вам, скажем, жалеть о ролях?

– Никогда.

– О романах?

– Я их не помню, я же сказал.

– О неподходящих… или неразумных знакомствах?

Манхэттен выпрямилась. Вот оно, началось. Вон Кросби смотрел Ули прямо в глаза. Ули опять закинул ногу на ногу и сразу же поставил ее на пол. Его раздражение становилось прямо-таки осязаемым.

– Об абсурдной приверженности ложным идеалам? – продолжал ведущий, сияя улыбкой. – О политических химерах? О вере в опасные заблуждения?

Ули Стайнер побледнел. Выдержал взыскующий взгляд. Голос его стал тверже.

– Я верю в себя, – выговорил он, чеканя слоги. – Верю в узлы моих галстуков. Верю в Джеки Робинсона и «Бруклин Доджерс»[95]. Не обязательно в таком порядке, но это никоим образом не опасные заблуждения.

Манхэттен вздрогнула. Зачем он упомянул Джеки Робинсона? Она обернулась к Рубену. Он тоже задавался этим вопросом.

– Черт побери, – проворчал он. – Уж лучше бы Ди Маджо[96], что ему стоило?

Робинсона Ули назвал нарочно, в этом она нисколько не сомневалась. Выбор не был ни безобидным, ни случайным. Джо Ди Маджо был великим бейсболистом. Белым. Лояльным. Вполне приемлемым.

Не то что Джеки Робинсон, навлекший на себя громы и молнии консервативных газет, когда его, первого чернокожего в истории бейсбола, приняли в белую команду. Всем было известно, сколько грязи вылилось на тренера «Доджерс», сколько яростных нападок он выдержал, чтобы сломать табу. Как всем было известно и то, что Вон Кросби принадлежал к этой своре, что его передача была ударным оружием ненавистников.

– Вы, стало быть, в душе… придерживаетесь прогрессистских взглядов, Стайнер?

Голос звучал всё так же слащаво, но нельзя было не заметить, что Кросби перешел с дорогого Ули на просто Стайнера.

– Америка придерживается прогрессистских взглядов, когда она верит в прогресс. Человек, который строит Эмпайр-стейт, – прогрессист. А тот, кто прыгает с него, – дурак.

На этот раз публика смеялась как-то робко. Улыбка на лице Кросби еще держалась, но стала тоньше иглы.

– Итак, отметим, что вы сторонник прогресса, – продолжал ведущий ровным голосом. – Но, кроме того, сердцеед, упрямец, задира, скандалист…

– Вы правы, это всё я.

– Ваша репутация…

– Моя репутация! Вы имеете в виду то, что пятнадцатая хористка в левом ряду рассказывает машинисту сцены? Который пересказывает это автору пьесы, а тот режиссеру, а тот швейцару, а тот вам, Кросби? Дорогой мой, лично я называю это сплетнями.

У Вона Кросби отвисла челюсть, лицо побелело, улыбка погасла. Манхэттен вцепилась в рукав Рубена, Рубен в рукав Манхэттен. Они смотрели друг на друга, кусая губы.

– Он показывает себя в наилучшем свете, – пробормотал секретарь.

Ули Стайнер. Его гордыня, его спесь, его высокомерие сейчас погубят всё!

За стеклянной стеной режиссер щелкнул пальцами. Мисс Келли буквально вытолкнули на площадку, и она всё так же грациозно и старательно, под музыку и пение хора, выпустила очередное облачко «Флай Килл»… Ее чуть не сбил с ног вскочивший с кресла Стайнер. Он раздраженно отогнал рукой дезинсекционный туман. Она извинилась, залившись краской. Все раскашлялись. Новый щелчок пальцами: оркестр грянул Smoke Gets in Your Eyes[97], отнюдь не в насмешку, репертуар был определен заранее.

Контрольные экраны показывали теперь только хор, музыкантов, кларнеты и трубы крупным планом… Кросби и его гость больше не были в кадре. Центральная площадка оставалась невидимой для зрителей.

– Кросби, – холодно бросил Ули. – Я ухожу.

– Это невозможно, Стайнер… Передача идет в прямом эфире.

Кросби сдерживал ярость, так раздувая ноздри, что они приобрели оттенок беж.

– Ули! – вмешался невесть откуда взявшийся Сесил Ле Рой. – Ты должен закончить передачу. Будет беда, если…

– Беда – это он, – отрезал Стайнер, махнув на Кросби. – И вы все, кто вынудил меня паясничать в этом балагане. Договаривались же, что речь пойдет о профессии, спектакле, театре! Но этот тип, – продолжал он, тыча пальцем в лацканы ведущего, – этот тип со своим шоу – плацдарм охотников на ведьм. Как и Уинчелл. «Крот» всем известной комиссии.

– Надо закончить передачу, – мрачно повторил Сесил Ле Рой, уже потеряв надежду.

– Без меня.

– Не принимайте поспешных решений, Стайнер, – с нажимом выговорил Кросби. – Мне не нужна дыра в тринадцать минут в сетке вещания. Закончим, прошу вас. Потом мы сможем вместе над всем этим посмеяться.

– Посмеемся, может быть, но уж точно не вместе.

Рядом с Манхэттен и Рубеном возникла Уиллоуби.

– Это катастрофа, – вздохнула Манхэттен. – Катастрофа…

Уиллоуби прижала кулак ко рту.

– Полное фиаско! – согласилась она, прыснув. – Но… смешно до колик, правда?

Там, на площадке, длинный шарф Ули Стайнера закружился с царственным размахом, как будто его хозяин воображал себя на сцене театра «Парамаунт» и готов был выкрикнуть «Корону за коня!»… Однако в силу реальных размеров студии и особенно ее загроможденности он смахнул микрофон вместе с тяжелой металлической подставкой, и тот, покатившись по столу, рухнул прямо на ноги Вона Кросби.

– Ух-х-х, – героически стиснул зубы ведущий.

Стайнер уже размашисто шагал к кулисам, Уиллоуби, Манхэттен и Рубен поспешали следом. Ули бросил через плечо:

– Сочувствую вашим ногам, Кросби. У вас и без того плоскостопие, не так ли?

Под светящейся табличкой ВЫХОД двое рабочих сматывали провода. Один придержал перед ними дверь. Манхэттен узнала того блондина со стаканчиком кофе. Ни слова не говоря, он взял руку Ули и горячо ее пожал. Закрывая дверь, она услышала, как второй рабочий проворчал:

– Смотри, Уайти. Если только Кросби…

Сесил Ле Рой за ними не пошел. Адвокат рухнул без сил на табурет в том углу, где, невзирая на хаос, зажав ладони между колен, по-прежнему храпел пожарный.

Ле Рой с завистью посмотрел на спящего, нашарил в своем дорогом кожаном портфеле трубку, хорошенько набил ее.

На площадке – всего в нескольких метрах – метались, суетились, жестикулировали, пытаясь во что бы то ни стало заполнить тринадцать минут, оставшиеся до конца программы, а оркестр в порядке скорой помощи играл Just One of Those Things.

Адвокат в своем временном коконе вяло выдохнул три серых облачка. От дыма пожарный чихнул… и проснулся.

* * *

Лифт привез их в холл, оказавшийся на диво пустым. Охранник загородил им выход. Даже через стеклянный тамбур были слышны многоголосые крики с проспекта.

– Молодежь бесится. Сами знаете, как это бывает. Кто за, кто против. Выйдите там, – сказал охранник усталым голосом, показывая куда-то в сторону.

– За или против кого? За или против чего? – поинтересовалась Манхэттен.

– Выйдите через служебный вход. В конце вон того коридора.

– Я Ули Стайнер. Я не пользуюсь служебным входом.

– Он имеет в виду выход для артистов, – уточнила Уиллоуби.

– Выбирать всё равно не приходится, – буркнул охранник. – Как там, парни? – спросил он у своих запыхавшихся собратьев, вбежавших с улицы. – Горячо?

– Звони в полицию, Мэтт. Эти детишки пошли вразнос. Того гляди дойдет до драки.

– Выходите там! – снова махнул рукой Мэтт и устало взялся за телефон на стойке портье.

Уиллоуби тащила за собой Ули, Рубен подталкивал Манхэттен; все четверо пробежали рысцой по длинному коридору, выходившему к привратницкой, где швейцар слушал радио под светящейся табличкой «Служебный вход».

– Как, черт побери, можно путать вход для артистов со служ…

– На вашем месте, – крикнул швейцар из окошка, – я бы подождал, пока полиция заберет это отродье. Ваш шофер отъехал и стоит подальше, здесь становится опасно.

– Я не собираюсь здесь ночевать! – возмутился Стайнер.

Уиллоуби прижала палец к губам: диктор по радио упомянул Эн-уай-ви-би.

…стычки у входа в студию на 39-й улице!

Лицеисты устроили митинг в поддержку знаменитого актера Ули Стайнера, который участвовал сегодня вечером в…

Железная дверь с грохотом открылась. И вместе с хором автомобильных гудков людская волна заполонила маленький холл и привратницкую. Манхэттен вцепилась в руку Уиллоуби. В них целились микрофоны, слепили вспышки.

– Стайнер! Эй! Не надо никуда подниматься, ребята… Он здесь!

– Я принимаю твое приглашение на ужин, Ули! – крикнул женский голос. – Я хочу первой осветить сегодняшний вечер на «Ист Кост Ньюс»…

– Поздно, Хильда, милочка, твой поезд ушел. Гламурное радио обойдется сегодня без ужина.

Вспышки стрекотали пулеметной очередью, выпуская пахнущий железом дымок. Швейцар прятался в своей будке, закрывшись на засов. Фотоаппараты и микрофоны окружили Ули со всех сторон, словно в каком-то диком танце.

– Сюда, Стайнер! – кричали отовсюду. – Сюда!

– Быстро! – распорядилась Уиллоуби, схватив первую подвернувшуюся руку.

Они пробились сквозь толпу и дым, решительно орудуя локтями, и в последнем рывке добрались до двери.

Подобно большинству служебных входов, дверь вела в тупик с кирпичными стенами, мусорными баками и пожарной лестницей.

– Ули Стайнер! – остановил их почти тотчас же красивый запыхавшийся подросток с вдохновенным лицом. – Вы сегодня наш герой. Вы хорошо подразнили гусей…

Вокруг толпились еще молодые люди, очень молодые и возбужденные не меньше журналистов, но с кардинально иными намерениями. Вместо вспышек и микрофонов они размахивали порванными в клочья транспарантами.

– Может быть, не стоит здесь задерживаться? – уклонился от ответа Стайнер. – Эти проклятые журналюги…

– Манхэттен! – вдруг воскликнула девушка с конским хвостиком, которую до сих пор было не видно за плечами красивого запыхавшегося подростка. – Джеффри, я ее знаю!

– Дидо! – ахнула Манхэттен. – Что ты здесь делаешь?

– Вы якшаетесь с этой недисциплинированной и бунтарски настроенной молодежью? – игривым тоном отчитал ее Стайнер. – С чем вас и поздравляю, Манхэттен.

– Это соседка. Я не знала, что…

Загнанные в тупик непрерывными судорогами слепящих вспышек, все рванули к огням проспекта… На полпути Рубен вдруг остановился.

– Ты что? – заволновалась сзади Манхэттен. – Беги! Надо отыскать машину.

– Да, – тихо отозвался он, – только между ней и нами… вот!

Выход к проспекту загораживала плотная масса. Выстроившись в ровную шеренгу, прямые, как прутья тюремной решетки, перед ними стояли другие подростки, с вызывающе вздернутыми подбородками и высоко поднятыми транспарантами.

– Эти – не мои поклонники, – заметил Ули.

– Анти-пинкос из высшей школы Святого Олафа, – тихо сказала Дидо. – Наши заклятые враги.

На бурых полотнищах можно было прочесть:

Коммунисты, вон из Америки!

Если ты предпочитаешь СССР, убирайся туда!

Долой предателей!

– Мы не коммунисты! – завопила Дидо. – Мы хотим иметь право быть ими!

– Красная сволочь! – выкрикнул кто-то в шеренге.

– Bad, bad, bad Americans![98] – подхватили остальные.

В полной огней темноте невидимого проспекта завыли сирены.

– Полиция, Джеффри, – выдохнула Дидо. – Надо смываться.

Все отчаянно искали выход.

– Пожарная лестница? – предложила Уиллоуби.

Но и она была уже недоступна: ее заполонили до отказа репортеры. Они цеплялись за ступеньки на всех этажах, точно стая обезьян на дереве, и продолжали щелкать фотоаппаратами.

– Вперед, – скомандовал Ули. – Посмотрим, кто мне помешает идти, куда я хочу.

Из-под светящейся таблички «Служебный вход» вылетели люди в форме.

– Мы вас прикроем! – крикнул охранник по имени Мэтт.

– Оставайтесь сзади, – велел им его товарищ. – Мы расчистим вам путь.

Наконец-то! – подумала Манхэттен. Руководство Эн-уай-ви-би, должно быть, приняло меры. Речь шла о репутации студии: ни один волосок не должен упасть с головы звезды.

Охранники выстроились в ряд, наступая на молодчиков из Святого Олафа. В десяти метрах от загородившей выход цепи униформы напружинились и ринулись в атаку. Последовала всеобщая свалка, стычки, тумаки и затрещины, крики боли, гиканье и свист, Святой Олаф дрогнул, и цепь рассыпалась. Все побежали к вновь открывшемуся перед ними проспекту, к его мерцающим огням, движению, дыханию.

– Туда, вон машина! – крикнул Рубен.

Шофер увидел их и включил зажигание.

– Господа часовые, – Ули церемонно приподнял шляпу, обращаясь к охранникам, – спасибо за эскорт. Надеюсь, что…

– Ули Стайнер! – вдруг крикнул какой-то зевака. – Это Ули Стайнер!

Позже, когда Манхэттен вспоминала эти события, она поняла, что именно в ту минуту всё покатилось, как снежный ком с горы.

13. Two o’clock jump[99]

Эчика терпеть не могла опаздывать.

Не в пример ей, Шик считала дурным тоном для девушки приходить на свидание вовремя. Из «Джибуле» они вышли вместе, но, когда Эчика на грани апоплексического удара сучила ногами у дверцы такси, Шик на верхней ступеньке крыльца не спеша достала из золотой сумочки мини-спрей и выпустила облачко «Шанели» в свой открытый ротик.

– Никто не будет нюхать твои миндалины. Скорей!

Эчика села в машину, поздоровалась с шофером, чуть помедлила, располагая вокруг себя ярусами клубы розового органди своей юбки, и решительно опустила стекло.

– Считаю до трех и уезжаю одна.

– Иду, иду.

Шик спустилась с семи ступенек неспешно и величаво, точно Клеопатра у врат Рима, придерживая затянутой в шелк рукой край белой меховой накидки.

– Ну ты и копуша, – проворчала Эчика, когда она села.

– Ты слишком спешишь, дорогая.

– Или жизнь идет слишком медленно.

– Куда едем, босс? – осведомился таксист, который только что отвез голливудскую звезду с семнадцатью чемоданами в аэропорт, предварительно задав ей тот же вопрос примерно теми же словами.

– Восточная 46-я улица, пожалуйста.

– Шагом мустанга или шагом верблюда?

– А вот Гэри Купер утверждает, что и верблюд может бегать очень быстро, – возразила Эчика, видевшая «Красавчика Жеста».

– Редкий рысак обойдет верблюда из Мэдисона, – философски заметил шофер и рванул с места так, что их отбросило к спинке сиденья.

Выпрямившись, Шик достала пудреницу и проверила, не размазалась ли помада.

– Какая программа вечера? – поинтересовалась Эчика.

– Коктейль в «Коппер Слиппер», где ты познакомишься с твоим прекрасным незнакомцем, потом кино, ну или театр, и в завершение ужин.

– Где-нибудь, где танцуют, надеюсь. Сто лет не разминала ноги.

– Для этого дела я уступлю тебе Пробку. У меня на ногах шедевр Delman из «Бергдорф Гудман» за девятнадцать долларов тридцать четыре цента.

Ночные улицы казались рекой, на которой играли блики витрин множеством разноцветных солнц. Рассеянно похлопывая себя по коленке, Шик вздохнула раз, другой.

– Всё в порядке? – спросила ее Эчика, услышав неизвестно какой по счету вздох.

– М-м. М-м.

Она стянула полы накидки, смяла перчатку.

– От тебя потребует сверхчеловеческих усилий выразиться точнее?

Шик повернулась к ней. Лицо под ровной темной челкой было опрокинутым.

– Почему мне так грустно? – сказала она тоном, какого за ней не водилось.

Девушки посмотрели друг на друга. Одна удивленно, другая с тоской. Наконец Эчика отмахнулась от вопроса щелчком по розовой перчатке.

– Есть масса приемлемых причин. А: твой пояс давит на седьмое ребро. В: ты встретила под лестницей черную кошку. С: мама прислала тебе свой знаменитый яблочный пирог, перед которым невозможно устоять и который сдвинет стрелку весов в плюс на два фунта. D: ты красивая брюнетка типа Линды Дарнелл, а хочешь быть брюнеткой уродливой типа Джудит Андерсон. Е: ты встала с левой…

– Хватит, алфавит я без тебя знаю.

Шик, развеселившись, ответила ей таким же щелчком. Эчика в облаке расползшегося по сиденью розового органди состроила восторженную мину.

– Бери пример с меня.

Она открыла рот, продемонстрировав пломбу в коренном зубе слева.

– У меня есть немного золота…

Провела рукой по волосам.

– И платины…

Показала на свою накидку из серого каракуля.

– Верные звери меня охраняют…

Тут она рассмеялась жизнерадостным смехом.

– …и я встречу прекрасного незнакомца, который поведет меня на бал. Чего еще желать?

– Погоди радоваться, ты его еще не видела. Я-то с Пробкой, по крайней мере, знаю, что меня ждет: ничего хорошего.

– Так может ли быть что-то хуже Пробки?

– Скорее всего, ты убедишься, что нет.

Шик снова посерьезнела.

– Я хотела бы… Я бы так хотела…

Она умолкла, не договорив.

– Брось, – сказала Эчика, похлопав ее по руке. – Вечер будет чудесный, вот увидишь. И пусть наши рыцари не Кэри Грант и не Ван Джонсон, зато в компенсацию есть шампанское.

– Сорок шестая! – объявил таксист. – Можете слезть с верблюда. Спасибо, красавицы! – добавил он, оценив чаевые.

– Это чтобы наполнить горбы.

– Мой верблюд заправляется галлоном пива! – отпарировал он и рванул, как по взлетной полосе.

«Коппер Слиппер» был заведением шикарным и очень модным, потому что открылся только этой зимой. Швейцар в эполетах под цвет медной Золушкиной туфельки гигантского размера, украшавшей вход, толкнул перед ними дверь-вертушку. Они миновали тяжелые портьеры из золотистого бархата, и им открылся зал.

Овальный, сияющий, огромный. Все кресла имели форму женских туфелек, отчего кафе выглядело гигантской каруселью для взрослых.

Острый взгляд Шик сразу нашел того, кого искал.

– Пробка здесь, – прошептала она, не шевеля губами, как на дефиле у Дакена.

– Я забыла его настоящее имя! – встревожилась Эчика. – Как его там?..

От барной стойки в виде фасолины Пробка усиленно махал им руками. Эрни У. Калкину третьему, единственному наследнику «Калкин Фэкториз» в Кентукки, едва сравнялось двадцать два года, но с его широкими плечами ковбоя он так удачно косил под Джека Карсона, что легко мог сойти за тридцатилетнего.

– Не забудь, – прошипела Шик сквозь зубы, – когда он смеется, его волосы бьют степ.

– Что-что?

Шик жестом дала понять, что они его увидели, и очень скоро девушки присоединились к нему у стойки.

– Какое счастье видеть вас снова! – воскликнул он, просияв. – Фелисити! Вы лучшая девушка в Нью-Йорке! Очаровательная, элегантная, задорная, кокет…

– Добрый вечер, Эрни. Знакомьтесь, моя подруга Эчика.

Молодой человек поклонился, бесцеремонно разглядывая подругу.

– Фергюс еще не пришел, – сообщил он, – но, знай он, что его ждет, бежал бы бегом.

Эчике любезность понравилась. Шик отвернулась и закатила глаза.

– Значит, так зовут моего сегодняшнего кавалера? Фергюс?

– Нет в мире совершенства, – вздохнул он, продолжая есть ее глазами. – Я заказал шампанского, я знаю, как вы его любите, Фелисити.

– Отличная идея, – обрадовалась Эчика.

Фужеры словно слетели с неба на маленьком хрустальном ковре-самолете в руках у молодого официанта с очень добрыми голубыми глазами.

– Разрешите представить вам моего друга Оуэна, – сказал Эрни, энергично хлопнув официанта по плечу. – Мы только что познакомились. Оуэн в Нью-Йорке всего десять дней. Он приехал из Айовы.

– За каким бесом? – буркнула Шик.

– Из Огайо, сэр.

Кончиком мизинца Шик коснулась поверхности шампанского в бокале, потом мочки своего уха. Эчика едва заметно мигнула ей ресницами. Если Шик решила выступать в амплуа гадкой девчонки, вечер будет безнадежно испорчен. Гадкая девчонка уловила послание.

– Вам удалось найти хороший отель, Эрни? – спросила она, смягчившись.

– Тот, в котором я всегда останавливаюсь, закрыт на ремонт. Моя секретарша заточила меня в апартаментах «Плаза». Глупо же – апартаменты для одинокого холостяка, правда? Но мисс Попсайкл, видите ли, виднее. Она считает, что человек моего положения бла-бла-бла… Она также счастлива сообщить мне, что государственный секретарь провел две ночи в этих самых апартаментах.

– Мисс Попсайкл права, – сказала Шик. – Вы ведь не абы кто.

– Я нигде не бываю так счастлив, как в палатке на берегу Рэскадо, моей родной реки. Когда сплю под открытым небом. Ныряю в холодную воду, лазаю по горам… Ах.

На его лице было написано чистое блаженство. На лице Шик несказанное отвращение. Эчика спрятала улыбку в пузырьках шампанского.

– Видели бы вы, какого размера ванна, – продолжал он. – Государственный секретарь, надо думать, размещал в ней весь свой кабинет.

Шик отпила глоток и сочувственно поджала губки. Ее уму было непостижимо, как можно предпочитать ледяную речку и галечный берег в Кентукки комфортабельной ванной в апартаментах «Плаза».

– Расскажите нам про вашего таинственного гостя, – предложила она. – Кто этот Фергюс?

– Фергюсон Форд. Технический директор у «Шуйлера и Хармонда». Вы ведь знаете «Шуйлера и Хармонда»? Издательский дом.

– «Хэмонд и Шуйлер». Конечно, весь Нью-Йорк их знает, – сказала Шик, и в голосе ее невольно вновь прозвучали язвительные нотки. – Они издают… э-э… знаменитых писателей.

– Три Пулитцера, посмертный роман Марка Твена, неопубликованные путевые дневники Хемингуэя, – невозмутимо перечислила Эчика между двумя глотками шампанского. – В этом году они переиздали все романы Джейн Остин с комментариями известного профессора из Принстона.

Шик уставилась на нее, раскрыв рот. Потом – потому что не могла не оставить за собой последнее слово – сказала:

– Еще, кажется, календари у них шикарные.

Эрни восхищенно таращил глаза. Он поймал искусно наманикюренные пальчики Шик, стиснул их в своей большой ладони.

– Ого… Вы чертовски хорошо выбрали подругу, Фелисити. Хорошенькая – глаз не отвести, и вдобавок найдет о чём поговорить с моим молодчиком. А вы тонкая штучка.

Шик высвободила руку. Предлагая им по очереди блюдечко с орешками, Пробка искоса поглядывал на Эчику.

– Хотела бы я знать, на что он похож, ваш молодчик, – сказала та. – Какой он, этот Фергюс?

– Понятия не имею, – ответил он. – Я говорил с ним только по телефону. Он показался мне… обыкновенным.

– А что делает технический директор?

– Он занимается закупкой оборудования у «Шуйлера и Хармонда»… Простите, «Хэмонда и Шуйлера». Обеспечивает девятнадцать этажей мебелью, стеллажами, копиркой, стаканчиками для карандашей. Цель сегодняшнего вечера – предложить ему нечто… новенькое! – радостно сообщил он.

– Что же?

Эчика наклонилась к нему, чтобы лучше слышать.

А Шик подумала, что директор чего бы то ни было у «Хэмонда и Шуйлера», пожалуй, был бы для нее более подходящей кандидатурой, чем лесоруб из захолустья и турист-палаточник, торгующий пробковым деревом. Она с тоской представила себе, как Пробка отправляется на рыбалку в какой-нибудь кошмарной куртке от Abercrombie & Fitch в жуткую красную клетку, в шапке-ушанке, подбитой плюшем, в тяжелых ботинках на шнурках и ремешках… Бр-р… Она в глаза не видела вышеупомянутого Фергюсона Форда, но уже завидовала Эчике от всей души.

– Знаете доски объявлений, которые висят во всех конторах? Для циркуляров, памяток, фотографий, приказов и тому подобного?

– Да, – кивнула Эчика. – В театре на них вывешивают расписание репетиций и даты прослушиваний.

– Ну вот. А вы когда-нибудь пробовали забить гвоздь или кнопку в эти деревяшки?

– Боже милостивый, ни за что! – возмутилась Шик. – Ноготь сломаешь в два счета.

Она повела гранатовым кокетливо заостренным ноготком под носом у молодого человека.

– И придется тратить шесть долларов на «Красный гладиолус» от MaxFactor.

– А больно-то как! – весело добавила Эчика.

– Вот именно! А хуже всего их из дерева выдирать. Зато в пробковую доску острие входит как… в крем! И так же легко выходит. Но при этом держится сколько надо.

– Отличное изобретение, – согласилась Эчика.

– Увы, не мое. Но благодаря «Калкин Фэкториз» оно совершит настоящий прорыв. Пробка заменит дерево. Благодаря пробке…

– …и благодаря вам.

– …каждая машинистка сохранит в целости свои кукольные ручки. Никаких больше сломанных ногтей, оцарапанных пальцев, облезшего лака. Даже если вы сто раз приколете и отколете ваш рабочий график. Кнопки будут входить легко, как… как…

– …в крем, – улыбнулась Эчика.

– Вот-вот!

Он был горд своей идеей. Хрусталь его фужера звякнул о фужеры девушек.

– Я наводню этими досками весь Нью-Йорк. Головной офис, конторы, редакции… Если «Шуйлер и Хармонд» отхватит следующий Пулитцер, в этом будет и моя заслуга, не правда ли?

– Крем хорош на торте, – подпустила шпильку Шик и подумала, не пора ли переименовать Пробку в Доску.

– О! Вот вам и слоган! – просиял он. – Как в крем.

– Фу. Машинистке будет казаться, что у нее пальцы перемазаны кремом.

– Можно будет придумать что-нибудь получше, – примирительно сказала Эчика.

Эрни поставил фужер на стойку.

– Я не очень-то смыслю в таких вещах. Может быть, Фергюса Форда осенит идея?

– В этот час в моей бедной голове живет только одна идея… выпить! – произнес голос сзади.

Все одновременно повернулись на табуретах. Фергюс Форд представился.

– Как вы нас узнали? – удивилась Шик. – Мы же никогда не встречались?

– Украдкой сунул доллар официанту.

Эрни предложил ему фужер, но Фергюс предпочел радугу-шипучку.

– Не хочу показаться снобом, – сказал он, – но шампанское становится лимонадом издателей. Они даже придумали файф-о-клок-шамп. Радуга-шипучка прикольнее.

Шик нашла его чертовски юным и, пожалуй, чересчур богемным для технического директора. Эчике сразу понравились большие очки и кудри, бросавшие вызов земному притяжению. Трудно было представить его закупающим стулья, настольные лампы и стаканчики для карандашей.

– Что такое радуга-шипучка?

– Состава я не знаю, но налицо все цвета взрослой игуаны в разгар брачного периода.

Как бы то ни было, радовал тот факт, что четвертым игроком в партии оказался этот весельчак без претензий. Эрни Калкин подумал, что вести с ним деловые переговоры будет не труднее, чем забить гвоздь в… пробковый крем.

* * *

39-я улица.

Шофер, нанятый Эн-уай-ви-би вместе с «плимутом», затормозил у самого тротуара. Уиллоуби укрылась в машине первой. Ули Стайнер посторонился, чтобы пропустить Манхэттен, но… Манхэттен рядом не было.

Она увидела поодаль Дидо, которая не могла выбраться из кольца коричневых транспарантов Святого Олафа.

– Иди сюда! – закричала она. – Не стой там!

– Манхэттен! – рявкнул Стайнер от дверцы машины. – Где вы, черт возьми!

Зевака, который узнал его и назвал по имени, далеко не ушел. Он околачивался вокруг Стайнера с наглым видом, засунув большие пальцы в карманы жилета, и вдруг буквально ткнулся в него носом.

– Ну да! – заорал он прямо в лицо великому человеку. – Это он. Ули Стайнер!

На нем была куртка на меху, тесная в плечах, ирландская каскетка с большим козырьком, зеленые кожаные перчатки, а лицо не из приятных. На его крик подбежали еще двое и встали рядом, наружность обоих тоже не предвещала ничего хорошего.

– Где там застряла Манхэттен? – торопила их Уиллоуби из машины. – Садитесь, Ули. И вы, Рубен.

– А этот Стайнер-то дружбан комми! – продолжал зевака в зеленых перчатках.

– Он сам комми, ты хочешь сказать! – заржал его приятель.

– Комми! Комми! Ули Стайнер комми!

На это дружное скандирование тотчас сбежался весь Святой Олаф, а следом и «Тойфелл». Все толкались, сбивались в кучки, горланили. «Плимут» уже был окружен со всех сторон.

– Коммунисты проникли на Бродвей! – заорал один молодчик.

– А евреи в Голливуд! – подхватил другой.

– Уезжайте, мистер Стайнер! – крикнул юноша из «Тойфелл».

– Едем, сэр? – спросил шофер, уже готовый нажать на акселератор.

– Нет еще. Боже мой, Манхэттен… Где ее носит?

Чуть дальше на проспекте выли сирены, красно-синий свет мигалок заливал вход в Эн-уай-ви-би. Рубен высунулся, пытаясь отыскать Манхэттен, но приезд полиции усугубил панику, и он ретировался.

– Ее не видно.

К окну «плимута» приникло лицо с высунутым языком.

– Господи… – выдохнул Стайнер, содрогнувшись от омерзения.

Два репортера щелкали его во всех ракурсах. По сверкающему капоту покатился гамбургер и развалился на ветровом стекле, точно окровавленный череп.

– Она, наверно, укрылась в холле Эн-уай-ви-би. Я уверена, она не пропадет. Езжайте! – приказала Уиллоуби шоферу. – Выбора нет, Ули.

А Манхэттен, стиснутую в толпе, нес людской поток. Добраться до «плимута» было невозможно. Схватив Дидо за рукав, она сначала попыталась вернуться назад и укрыться в здании, как и предполагала Уиллоуби. Но когда они были уже у самой стеклянной двери, пожарный с грохотом опустил железный занавес.

В сутолоке проспекта они увидели Лео, Пэта и Джеффри, которые дрались с парнями из Святого Олафа. Вокруг слепили глаза вспышки фотоаппаратов, фары, мигалки… Девочек из «Тойфелл» как ветром сдуло.

– Бежим отсюда!

Ни за что на свете Дидо не хотела оказаться ни на страницах «Таймс», ни в полицейском фургоне. А чтобы отец пришел вызволять ее из участка – этого она и вообразить не могла.

Справа полицейские так и сыпались из машин, точно индейцы из вигвамов. Слева бушевала озверевшая толпа. Прямо – железный занавес Эн-уай-ви-би. Девушки взяли ноги в руки и кинулись к тупику.

На углу они остановились. Швейцар погасил свет над служебным входом и в привратницкой, погрузив проулок в темноту.

– Всё равно деваться некуда! – выдохнула Манхэттен. – Лишь бы было открыто.

На полпути они притормозили. В конце тупика, на пожарной лестнице, темнели силуэты…

– Святой Олаф, как ты думаешь? – испуганно спросила Дидо.

– Не знаю.

Они услышали сзади топот и крики. Толпа бежала в их направлении, спасаясь от… уже никто толком не знал от кого. От полиции. От ударов. От коммунистов, от почти-коммунистов, от антикоммунистов… Они рванули вперед со всех ног.

На подступах к пожарной лестнице сгрудились люди в форме. Охранники! – с облегчением поняла Манхэттен.

Они разговаривали с двоими в штатском. Несмотря на темноту, она их узнала: это были рабочие из студии 1017, блондин по имени Уайти и его товарищ. Манхэттен успела открыть рот, чтобы сказать, что она чертовски рада их видеть… Но ее намерение так намерением и осталось.

Кто-то бросился на нее, схватил за волосы, сбив с носа очки, и с силой швырнул в кирпичную стену. Только благодаря мусорным бакам девушка осталась цела. Она сгруппировалась и забилась между ними под грохот железных крышек.

Кто-то сильный поднял ее и посадил поодаль у стены. В следующую секунду он же с быстротой молнии развернулся, и его кулаки полетели в носы, животы, подбородки. Бой состоялся быстрый, короткий и яростный. Удары были отчасти заглушены криками боли и топотом убегавших молодчиков.

Те же сильные руки помогли Манхэттен подняться, протянули ей очки.

– Вы в порядке?

– Я… кажется… да. Спасибо, э-э, мистер Уайти.

Подбежала Дидо.

– Тебе больно? Ой, смотри, шишка. И кровь…

Она дала ей носовой платок, отвела в сторонку. Манхэттен вытерла лоб. Голова немного болела.

– Отныне каждому встречному мусорному баку я буду низко кланяться. Кто эти типы?

– Негодяи. Пойдем-ка в укрытие.

Они пробежали вдоль стены до пожарной лестницы, поднялись на три уровня… и остановились, наткнувшись на пару красивых ножек, обтянутых шелком в сеточку.

– Боже мой, нет, вы представляете? Видел бы папа, как я сижу тут на насесте между небом и адом, он сказал бы, что я бесстыжая и пустоголовая…

– Мисс Пш-ш-пш-ш! То есть мисс Келли… Рада видеть вас снова.

– Как вы думаете, они еще долго будут отрываться?

Она показала пальчиком на театр теней от продолжавшегося под лестницей побоища.

– Грейс Келли, – представила ее Манхэттен.

– Да вы поранились, милая! – встревожилась Грейс. – У вас есть под рукой что-нибудь? Я очень хорошо умею делать перевязки.

– Ничего страшного. Ох… Там, наверху, еще кто-то?

В самом деле, на два десятка ступенек выше сидела Хильда, журналистка с гламурного радио «Ист Кост Ньюс». Положив микрофон на колени, она грела руки о стаканчик с кофе. С верхнего этажа лился слабый свет.

– Окно оказалось открыто, – объяснила она. – Слава богу, оно ведет в кабинет, а в кабинете есть чайник, кофе, сахар и даже сливки. Ули не с вами?

– Он, к счастью, успел уехать.

– Опомниться не могу, как он повел себя сегодня с Воном Кросби, это же совершенно… абсолютно…

– Мужественно?

– Неслыханно. И фатально. Кросби – существо столь же злопамятное, сколь и влиятельное. Вы наверх? Ради бога, принесите мне еще кофе. Боюсь, мы застряли здесь надолго.

В открытом кабинете Дидо и Манхэттен действительно нашли еще горячий кофе, стаканчики, пачку печенья «Орео» и радио, которое тотчас включили.

О! О! Орео!

Круглое печенье – два цвета.

Круглое печенье – два вкуса.

…Продолжаем нашу программу, в эфире вечерние новости.

Послушайте репортаж с места событий, 39-я улица кипит.

Полиция уже арестовала зачинщиков беспорядков и постепенно берет ситуацию под контроль…

– Тебе больно? – забеспокоилась Дидо, увидев, что Манхэттен держится за висок.

– Ничего страшного.

Они нагрузили поднос и полезли вниз разносить кофе по всем площадкам лестницы. У мисс Пш-ш-пш-ш Келли вырвался вздох, полный несказанного блаженства, когда она сделала первый глоток.

– Заварушка внизу, похоже, стихает, – заметила она, с непревзойденным изяществом надкусив два цвета и два вкуса круглого печенья. – Мне кажется, полиция забирает всех поголовно.

Манхэттен просунула голову между прутьями лестницы. В тупике еще суетились темные фигуры, но их было куда меньше, и шум стихал.

Зажглась табличка «Служебный вход». Это был хороший знак.

– А куда девалась гламурная Хильда?

– Делает свою работу, вынюхивает-выпытывает.

– Твоя рана всё еще кровоточит, Манхэттен. Платок насквозь мокрый.

– Ничего, мы скоро…

Манхэттен осеклась. Рывком вскочила. Кофе выплеснулся из стаканчика… Кто-то внизу громко звал ее по имени.

– Манхэттен! Отзовитесь… Манхэттен!

Девушка замерла, не веря своим ушам.

– Где вы? Манхэттен!..

Голос удалялся.

Так быстро, что все ее движения словно слились в одно, она бросила на ступеньки стаканчик, схватилась одной рукой за перила, другой прижимая ко лбу платок, и буквально скатилась по лестнице.

Заварушка внизу еще продолжалась. Взгляд Манхэттен, однако, упал именно туда, куда нужно. Она кинулась к нему, выпустив из руки платок, который улетел за его раскинутые руки.

– Я здесь… Здесь.

Задыхаясь от волнения, она упала в его объятия.

Скотт прижал ее к себе, стиснул, почти задушил и, почувствовав, что она дрожит, распахнул пиджак, в который она нырнула с головой.

– Я слышал по радио новости… Ох, Манхэттен, одна другой страшнее и чудовищнее. Без конца повторяли имя Ули Стайнера и упоминали эту окаянную передачу. Я знал, что вы там были, вы сказали мне, когда…

Манхэттен даже не пыталась сосредоточиться на том, что он говорил. Она едва держалась на ногах и думала о стольких вещах одновременно! Сердце так сильно стучало в висках, что она почти оглохла. Девушка откинулась в обхвативших ее руках и между лацканами пиджака подставила ему лицо с закрытыми глазами.

– Скотт Плимптон, болван вы этакий, кончайте рассказывать вашу жизнь и поцелуйте меня!

14. Suppertime[100]

– Где бы вы хотели поужинать?

– Где-нибудь, где танцуют! – без колебаний ответила Эчика.

Они вышли из «Люмет энд Любич Бокс», кинозала на 44-й улице, где шел новый фильм с Хамфри Богартом. Шик предпочла бы театр, но Пробка так долго расхваливал Фергюсу свои чудо-доски, что они опоздали. Фильм ей понравился, но хотелось немного покапризничать.

– Какой пронзительный финал, правда? – сказал Фергюс. – Эта буря, золотая пыль…

– Да ну, – скривилась она. – Еще одна роль плохого парня мало что добавила Богарту.

– В жизни он совсем не такой, – вмешалась Эчика. – Он поддержал Голливудскую десятку. Знаете, сценаристов, которых Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности обвинила в коммунизме. Богарт, его жена Лорен Бэколл, Ричард Конте и еще многие знаменитости зафрахтовали самолет и прилетели, чтобы оказать им поддержку на слушаниях в Вашингтоне. По-моему, это смело.

Фергюс Форд пожал плечами, богемный как никогда. На этой стадии вечера его волосы пустились в свободный полет. Решительно, директора теперь не те, что прежде, подумала Шик. Она посмотрелась в витрину, проверяя, в порядке ли ее собственная прическа. Новый лак (Charles of the Ritz, 2 доллара 25 центов) достойно выдержал кактусы «Сокровищ Сьерра-Мадре».

– М-м-м, – протянул Фергюс. – Ваш Богарт не совсем тот крутой парень, каким видится на экране. Пара-тройка угроз… и вот уже из страха попасть в черный список, лишиться ролей, прекрасного дома и яхты он довольно резко переменил свои взгляды.

– Правда? Расскажите нам.

– Вы не читали «Фотоплей» в прошлом мае? Огромными буквами на обложке: I’m no communist, by Humphrey Bogart[101]. Он там раскаивается в том, что его подвело большое сердце или что-то в этом роде. О героизме после этого как-то не хочется говорить, не правда ли?

– А вы бы не поступили как он? – возразил Эрни. – Вы готовы потерять работу, друзей только потому, что поддерживаете каких-то субчиков с завиральными идеями – которые даже не разделяете?

– Согласен, я не знаю, как поступил бы на его месте. Скажем так, с 44-й улицы, в двух шагах от ужина и танцев с нашими очаровательными спутницами, это представляется мне пошлым, чтобы не сказать постыдным.

– Будь мы коммунистами, – добавил Эрни, – каши бы с вами не сварили, это точно. У них есть бомба, да, а бумага-то есть? Гвозди? Независимые газеты?

– Не Богарт в этом виноват, – вступилась за кумира Эчика. – Виновата эта удушливая атмосфера, этот моральный террор, который ощущается повсюду. Кто может устоять?

– Отважные! Непокорные! – воскликнул Фергюс. – К сожалению, их немного. А остальные отупели или сошли с ума. Я слышал, как Айн Рэнд, не самая плохая писательница, с пеной у рта поносила уж не помню какой голливудский фильм, в котором усмотрела прокоммунистическую пропаганду, потому что русские показаны там улыбающимися. Русский, на полном серьезе утверждала она, улыбаться не может по определению. Ошеломительное заявление со стороны интеллектуалки, правда?

– Как бы то ни было, пробковые доски вряд ли актуальны для русских… и для меня! – вздохнула Шик, которой этот разговор уже осточертел.

– Им остается водка, голубые глаза и икра, – примирительно улыбнулся Эрни, взяв ее под руку.

– И еще Чехов, – добавил Фергюс. – Это их спасет.

В «Рио Лобо» они нашли загадочное меню, свинг-оркестр и сверкающий танцпол. Метрдотель провел их к столику, расположенному, несомненно, идеально и накрытому безупречно. Когда Эрни заказал французское вино, Шик немного ожила. Эчика в ритме музыки незаметно толкнула ее локтем.

– Что вы можете нам предложить, старина? – спросил Фергюс метрдотеля беспечным тоном, на диво нехарактерным для технического директора у «Хэмонда и Шуйлера».

– Сегодня у нас лазанья с маниокой из Алабамы, к ней рекомендую ломтик утиного филе, томленный с цедрой горького апельсина, тертым китайским имбирем, бермудским острым перцем, мускатным орехом из Атланты, и всё это фламбе с выдержанным «Наполеоном», сэр.

Все подняли брови, пытаясь вообразить, на что может быть похож такой список ингредиентов, материализованный в тарелке.

– И?.. – ободряюще кивнула Шик.

У респектабельного вида метрдотеля прямой пробор, казалось, делил надвое и лицо. Левая половина подмигивала весело и задорно. Правая же смотрела сумрачно и строго.

– Есть паштет из меч-рыбы, выловленной в Техасском заливе, припущенной в соку пулярки, залитый соком лимона и красного сладкого перца, с зеленым перчиком и желтым шафраном, с гарниром из протертой тыквы, обжаренной в арбузном соусе с добавлением виски и швейцарского шартреза. Виски пятнадцатилетний, из мякоти секвойи.

Он украдкой перевел дух, а все четверо озадаченно подняли брови еще выше.

– Или?.. – поинтересовался Фергюс.

– Сэр, попросту жареный цыпленок с картошкой-фри.

– Мне цыпленка! – с облегчением воскликнул Эрни.

– Мне тоже! – подхватили остальные.

Задорный глаз блеснул, сумрачный метнул молнию.

– Картошка с Бруклин-стрит, – уточнил метрдотель.

Две половинки лица вежливо склонились и вместе удалились от столика.

– Красно-зелено-желтый паштет из меч-рыбы – это, должно быть, новое воплощение радуги-шипучки. Или влюбленной игуаны, – ввернул Фергюс.

– Не станцевать ли нам хоть один танец перед цыпленком? – предложила Эчика, с завистью косясь на парочки, извивающиеся на танцполе под Cream Puff Boogie.

– Прошу прощения, это без меня. В издательских домах так дергаться не учат.

Шик тоже очень хотелось танцевать, но совсем не хотелось, чтобы ее драгоценные туфельки Delman из «Бергдорф Гудман» за 19 долларов 34 цента погубил этот неповоротливый шкаф Эрни Калкин.

Когда он поклонился, она уклонилась. Он повернулся к Эчике… которая уже стояла и сияла! Они сложились, как детали пазла. И закружились волчком.

Фергюс Форд принялся крутить в руках уголки своей салфетки и сложил из них мышиные ушки.

– Теперь, когда мы одни, Шик, могу я задать вам один вопрос?

– Рискните.

– Которой из вас я предназначен в кавалеры?

– Эчике.

Пролетел тихий ангел, и даже не один, прежде чем она спросила:

– А что?

– Не похоже, что это вы выгуливаете Эрни.

– Тонко подмечено. Скажем так, это Эрни выгуливает меня.

Этот лапидарный ответ его как будто удовлетворил, и он занялся превращением мышиных ушек в крылья чайки.

– Могу я попросить вас об услуге, Шик?

– Рискните.

– Вы не могли бы признаться за меня любезному Эрни, что я не технический директор у «Хэмонда и Шуйлера»?

Она взяла у него салфетку, распустила крылья чайки и соорудила зайчика.

– Можно было догадаться.

Он забрал салфетку назад. Зайчик превратился в лисичку – или в собачку.

– Как же вас угораздило вляпаться в это осиное гнездо?

Он подвигал тремя пальцами нижнюю челюсть лисички – или собачки – на манер марионетки.

– Я унаследовал замок в Версале. По условиям завещания от меня требуется выдать себя за технического директора славному парню из Кентукки.

Марионетка обмякла на тарелке с золотым ободком.

– Миссис Пиллет-Уилл, – со вздохом признался он. – Это она на самом деле директор.

– Директриса, – поправила Шик, развернув лисичку-собачку и превращая ее в кораблик Попая. – Если это «миссис».

– Увы, нет. Хоть и женского рода, миссис Пиллет-Уилл именно директор. Костюм-тройка, галстук, ботинки на шнурках и голос людоеда. Мистер Форд? Чем слоняться без дела по коридорам, пойдете за меня на встречу, которую назначила моя дура-секретарша с неким Эрнестом Пампкином. Деревенщина из Кентукки наверняка хочет всучить нам партию виски. Должен сказать, что никто никогда не посмел ослушаться миссис Пиллет-Уилл. Даже держатели контрольного пакета акций «Хэмонда и Шуйлера».

Шик прыснула.

– Кто же в таком случае вы, мистер Фергюсон Форд?

– Простой читчик. Винтик в гигантской машинерии «Хэмонда и Шуйлера». Рукописи, которые мы получаем, я раскладываю на три стопки. Смотри-ка-кажется-неплохо (самая скромная стопка, иногда и вовсе исчезающая). Так-себе-но-чем-черт-не-шутит (средняя стопка). И наконец Ни-в-коем-случае. Эти поступают горами, особенно по вторникам. Почему по вторникам? На этот счет теории у меня нет. Короче говоря, я читаю Так-себе-но-чем-черт-не-шутит и Смотри-ка-кажется-неплохо и пишу подробные рецензии.

– Вам платят за каждую рецензию?

– Да, за каждую рукопись.

Шик развернула салфетку, разгладила ее ладонью и сложила в классический квадрат.

– Вам всё же дана какая-никакая власть, а? Скотт Фицджеральд обязан своей славой «винтику», написавшему рецензию на его первую рукопись.

Она была горда, что смогла упомянуть Скотта Фицджеральда. Хотя единственной слабенькой ниточкой, связывавшей ее с ним, была визитная карточка Альмы Молден, найденная на четвертой главе первой книги «По эту сторону рая»… которую она так и не прочла.

– Но у меня нет, увы, ровным счетом никакой власти над пробковыми проектами Эрни Калкина. Жаль, он показался мне симпатичным.

– Ничего не говорите. Просто дайте ему прямой телефон миссис Пиллет-Уилл.

Он посмотрел на нее и восхищенно присвистнул.

– О! Отличная идея. А вы, похоже, дока в том, что касается мести.

– С тех пор как впервые надела бюстгальтер, – скромно потупилась она.

Чувства юмора у него было достаточно, чтобы расхохотаться. Впрочем, она никогда не сказала бы такого настоящему техническому директору – и даже директрисе.

Принесли цыплят. Шик ножом показала на Эрни и Эчику, которые отрывались вовсю.

– Им так весело, что не до еды. Начнем без них?

Оркестр заиграл One, Two, Button Your Shoe. На танцполе, где выплясывала небольшая толпа, Эчика хохотала как безумная.

– Еще один? – предложила она Эрни. – Перед цыпленком?

– Раз, два, три, четыре, – считал Эрни, сосредоточившись на ее каблуках и коленях. – Раз, два, три, четыре…

– Это вы танцуете?

– Не мешайте, а то я собьюсь с ритма… Два, три…

– Давайте я поведу. Раз, два. Раз, два. Раз, два, три… Иначе с вашим темпом мы, чего доброго, улетим в окно… Уй!

– Простите! Ваши ножки так и норовят сунуться под мои. Начнем сначала?

– Идет. Только в этом году модно без «уй!».

– А давайте заведем новую моду? Споем?

Перекрывая звуки труб и кларнетов, Эчика и Эрни запели хором, громко и задорно:

One, two!

Button your shoe

Put on your coat and hat

I’ll play a game like that

While I’m waiting for you.

Three, four!

Open the door

Hurry for heaven’s sake

I count each step you take

While I’m waiting for you

Five, six!

My eyes are fixed

On that picture of your charm

Seven, eight!

You’re at the gate

And you walk

Into my arms

Nine, ten!

Kiss me again

Tell me you get a thrill

Just as I hope you will

While I’m waiting for you[102].

Едоки подняли головы, танцующие остановились, чтобы полюбоваться ими. Какой веселой парой, каким нежданным развлечением были этот здоровенный взъерошенный детина и его спутница, пикантная блондиночка в розовых оборках! Круг расступился, чтобы дать им место, похлопать в ладоши в такт… и избежать столкновения с выделывающими кренделя ножищами детины.

– Этот танец очень… ваш! – выдохнула Эчика, с трудом переводя дух. – Вам бы надо его запатентовать.

– Вы правы, черт возьми! – пропыхтел он из последних сил. – Я десять лет его вырабатывал.

Когда музыка смолкла, весь зал, смеясь, устроил им овацию.

– Браво! – крикнул мужчина за соседним столиком, поспешно проглотив кусок лазаньи с маниокой из Алабамы, когда они возвращались на место.

– Уф-ф-ф-ф… – отдувался Эрни, засунув палец между галстуком и адамовым яблоком. – Я не смог бы больше танцевать одной секунды.

– Ни одной секунды, – поправила Шик.

– И вы?

– Нет, вы! Вы не могли бы больше танцевать ни одной секунды.

– Черт побери! А я что сказал?

Фергюс и Эчика от души хохотали.

– Ну что? Я что-то пропустил?

Подумав, он последовал их примеру. Волосяной покров отчаянно заколыхался. Шик подцепила на вилку кусочек жареной картошки, чтобы избежать укоризненного взгляда Эчики. Фергюс с аппетитом принялся за цыпленка.

– Потрясающее место Бродвей, не правда ли? – воскликнул он. – Вы идете на шоу – вам показывают ножки. Потом идете в ресторан – и вам приносят их на тарелке.

* * *

Дидо тревожилась за своих друзей из школы «Тойфелл»… Неужели мальчиков забрали в полицейский фургон? Если родителям Джеффри придется вызволять сына из участка, это будет катастрофа. Они у него такие строгие.

Как бы то ни было, в «Тойфелл» все вернутся героями. И это была большая заслуга.

– Надеюсь, они не слишком пострадали в драке, – поделилась она с Манхэттен на заднем сиденье такси по дороге на 78-ю улицу.

По другую сторону от Манхэттен сидел тот самый молодой блондин, которого Дидо не успела толком рассмотреть. В такси они сели так быстро! Кто же это? Симпатичный – насколько она успела заметить, когда они наспех познакомились. Манхэттен в тупике буквально повисла у него на шее, называя его Скоттом…

Но после этого ни он, ни она не проронили ни слова. Они сидели рядом, очень прямо, почти в одинаковых позах, положив руки на колени. Как незнакомые. Дидо догадывалась, что их сдерживает ее присутствие.

– Только бы не встретить миссис Мерл, – сказала она, чтобы нарушить молчание. – А то я окончательно упаду в ее глазах.

– Она в это время накручивает волосы на бигуди. Но нам не ускользнуть от недреманного ока старого Дракона. Каждый раз, когда кто-то из нас уходит или возвращается, на ее окне колышется занавеска.

– Дракон?

Первое слово Скотта (отметила про себя Дидо).

– Артемисия. Наш здешний феномен. В свое время она, должно быть, была красавицей… и хорошо пожила.

Несколько окон еще светились на темных каменных фасадах 78-й улицы, куда свернуло такси.

– Чего тут ждет эта машина? – проворчал Скотт, вдруг повернувшись, чтобы разглядеть в заднее стекло автомобиль, мимо которого они проехали.

– Какая? – хором спросили девушки.

– «Додж-кастом», вон там. С погашенными фарами. Кто-то сидит за рулем и не двигается.

Ни Дидо, ни Манхэттен ничего не заметили.

– Какой-нибудь коммивояжер ночует в машине, чтобы не тратиться на гостиницу? – предположила прагматичная Манхэттен.

– Влюбленный греется, поджидая свою дульсинею? – выдвинула другую идею романтичная Дидо.

– Наверно, вы правы, – кивнул Скотт, еще раз взглянув в зеркальце заднего вида.

Профессиональная деформация, улыбнулась про себя Манхэттен.

Дидо выскочила из машины первой.

– Папа!

Просперо Беззеридес в тот же миг оказался у калитки.

– Бобби-соксер! Я весь извелся. По радио передавали такие ужасы, что…

– Всё хорошо, папа. Я здесь.

– Идем скорей домой, холодно, а ты не ужинала. О, добрый вечер, мисс Манхэттен. Спасибо, что привезли мне мою анфан террибль[103]. Идем, бобби-соксер, расскажи мне всё.

– Пока, Манхэттен! – крикнула Дидо, обернувшись к такси, где так и остались сидеть Манхэттен и Скотт. – До свидания, мистер Плимптон.

Под фонарем, который каждую ночь нес вахту, освещая два дома, Дидо впервые за весь вечер отчетливо увидела лицо молодого человека. Она замешкалась. Эта улыбка была ей знакома. Откуда?

Встречала ли она Скотта Плимптона раньше? Когда?

Вскоре она скрылась в доме вслед за отцом, и улица снова стала тихой и пустынной.

– Куда теперь? – спросил таксист.

Ни один из двух пассажиров не шелохнулся.

– Пока никуда, – сказал Скотт. – Пусть счетчик крутится.

15. Blues in the night[104]

– Я… – начали они одновременно.

Обхватили друг друга, крепко обнялись.

Шофер тактично поднял разделительное стекло и потянулся к лежавшему под сиденьем табаку. Желто-розовый войлочный кисет напоминал ванильно-клубничное мороженое, которое обожала Сьюки, его девятилетняя дочка; и недаром, ведь это она сама его сшила и подарила ему на день рождения. К войлоку липли крошки табака, а ванильно- клубничные цвета никак не вязались с серьезным имиджем нью-йоркского шофера – потому он и прятал его под сиденьем, но ни за что на свете он не расстался бы с подарком своей дорогой Сьюки.

Шофер не поднимал глаз к зеркальцу заднего вида, но по тишине и шороху пальто пассажиров догадывался, что поцелуй еще далек от завершения. Он принялся аккуратно сворачивать самокрутку.

Манхэттен откинула голову, прижавшись щекой к спинке сиденья.

– Всё становится проще, когда мы с вами в такси, – прошептала она.

– Почему вы так говорите?

– Когда вы первый раз назначили мне свидание, это было в такси.

Он придвинулся ближе. Его дыхание щекотало ее ресницы, веки.

– Вы всерьез решили больше не встречаться?

– Да. Нет.

– А сейчас?.. Вы серьезно?

– Если вы наверстаете все поцелуи, которых недодали мне с Рождества.

– Давайте скажем шоферу, чтобы ехал куда глаза глядят до рассвета, и всё это время я буду вас целовать.

– Этого не хватит. Вы слишком много пропустили.

Скотт надел шляпу, откатившуюся на сиденье.

– Манхэттен…

– Так меня зовут.

– Я должен вам кое-что сказать.

Девушка ждала, часто дыша.

– Целоваться сподручно на заднем сиденье такси. Но делиться такими вещами не очень. Я предпочел бы другое место. Вы можете еще потерпеть?

– Нет. Но разве у меня есть выбор?

Она приоткрыла дверцу. Он удержал ее.

– Пожалуйста. Не уходите с обидой.

– Очень поздно.

Он взял ее лицо в ладони.

– Так нечестно, – прошептала она после долгого поцелуя. – Если это всё, что вы можете придумать, чтобы удержать меня.

– Воображения у меня как на дне стакана.

Поколебавшись, он спросил встревоженно, почти робко:

– Мы увидимся?

Чем скорее, тем лучше, подумала она. А сама тем временем ломала голову, как сказать ему, не слишком унизившись, чтобы он… чтобы не… не очень ждал.

– Новую пьесу Ули в ближайшее время начнут обкатывать в провинции. Я, скорее всего, должна буду поехать с ним. Это скоро, – добавила она, помедлив.

Они долго смотрели друг на друга. Скотт кивнул.

– Я вам позвоню.

Он провожал ее взглядом, пока она не скрылась в холле.

Шофер выбросил в окно окурок (второй), выслушал адрес, со вздохом ему сказанный. В зеркальце заднего вида ему были видны глубокие морщины, пересекавшие лоб пассажира. Проехав несколько кварталов, он заговорил:

– Моя дочурка, ее зовут Сьюки, ей скоро десять, заявила мне вчера, что, когда вырастет, хочет быть доктором Швейцером в Тимбукту. И что прикажете с этим делать?

Он с радостью увидел, что морщины разгладились.

– Право же… У детей бывают идеи самые блестящие и самые разумные, – ответил после паузы пассажир и улыбнулся. – Я готов хоть сегодня записаться волонтером в миссию вашей маленькой Сьюки. Носильщиком, санитаром или дромадером, на выбор.

* * *

Шик не очень нравился «нэш-амбассадор» Эрни. Она находила его громоздким и пошлым. Почему, с его состоянием, ему не придет в голову купить более изысканную машину? «Линкольн-континенталь», например, или «шевроле-флитлайн».

Однако под начинавшимся мелким дождиком она укрылась в ней с откровенным облегчением.

Они сделали крюк через Ист-Виллидж, чтобы завезти домой Фергюса. Эчика осталась сзади, Шик рядом с водителем.

– Хороший парень этот Фергюс, и вечер, по-моему, удался. Всё равно, – весело вздохнул он. – Вот только мы так и не нашли мне слоган.

– О… – Шик зевнула настолько широко, насколько позволяли приличия. – Тот, что вы придумали, тоже неплох. Как там было?

– Если вы не помните, значит, он точно не блеск, – ответил он впопад и без иронии.

– Прошу прощения, моя память имеет лично для меня полезный дефект: я забываю всё, что мне неинтересно. Но я стараюсь исправиться.

– Старайся больше, – шепнула Эчика ей на ухо.

– Приехали, – объявил Эрни, сбросив скорость.

Он вышел из машины под дождь, открыл им дверцы и сопроводил до крыльца «Джибуле».

– Вечер был чудесный, не правда ли?

Шик подняла пальчик к окнам и облакам:

– Потише, Эрни. Дракон наверняка на страже. Дождь, кажется, расходится всерьез. Идем скорей, Эчика? Умираю, хочу спать.

Шик подставила щеку. Эрни запечатлел на ней целомудренный поцелуй, на который она и рассчитывала.

– Доброй ночи, – сказала она и изящно прикрыла тремя пальчиками рот, уже не сдерживая зевоту.

– Доброй ночи, Фелисити.

Он повернулся к Эчике, тепло сжал ее пальцы в своих. Переминаясь с ноги на ногу, хотел что-то сказать, но так и не сказал.

– Пришпильте ваши идеи! – вдруг выпалила она.

Шик уже укрылась от дождя в холле.

– Что? – переспросил Эрни, не выпуская руки Эчики.

– Реклама для вас. Слоган… Пришпильте ваши идеи. На ней может быть красивая девушка, ну или юноша, и пусть они пришпиливают записки к пробковой доске, а сверху вот такая надпись. С восклицательным знаком, конечно же.

Он слушал ее, и лицо его светлело.

– Да… Ну да… Великолепно! Пришпильте ваши идеи! Отличная мысль, просто чудесная формулировка!

Молодой человек смотрел на нее в восхищении.

– Если нашей коммерческой службе понравится так же, как мне, милая Эчика, «Калкин Фэкториз» отстегнет вам неплохой процент.

– Сводите нас потанцевать, и достаточно. Это тоже будет неплохо.

Он всё еще держал ее пальцы.

– Правда? Вам было весело? Я же отдавил вам все ноги.

– Ничего, они не жалуются.

Он склонился к ее руке. Задержал на ней губы не дольше, чем на щеке Шик. Эчика была благодарна ему за такую деликатность. Она высвободила руку и почему-то убрала ее за спину.

– Доброй вам ночи, дорогая Эчика.

– Доброй ночи, Эрни.

Холл «Джибуле» был пуст. Шик уже поднялась наверх.

* * *

В «Кьюпи Долл», в самый наплыв публики, молодой человек за бутылкой вишневого рутбира выглядел так, будто совсем запутался.

– Закинул голову на чердак и не может ее найти, – определила Лили, покачав своей головой. – Содовая в его стакане такая же содовая, как я Лана Тернер.

– Похоже, freshman[105], – заметила Хэдли.

– Пьет, а еще ни годами не вышел, ни опытом. Такие мальчишки самые наглые, – диагностировала Джинкс.

– И самые неуклюжие, – заключила Ура.

Каким-то непостижимым наитием молодой человек их засек. Прихватив свою бутылку, он направился – не совсем по прямой – к четырем такси-гёрл.

– Добрый вечер! – гаркнул он с такой же неустойчивой улыбкой. – Вам не нужен адвокат?

Девушки переглянулись.

– Есть некий порог, за которым интеллекта в них не видно невооруженным глазом, – заявила Лили.

– Те из наших друзей, кого это могло заинтересовать, уже отдыхают в «Райкерс Айленд»[106], – сказала мальчишке Ура. – А что?

– В 1952 году, если я буду паинькой, меня будут называть мэтр Чарлтон Доусон-Эймс. Всегда полезно иметь законника среди знакомых. Так давайте познакомимся.

– Вы уже очень близко познакомились с бутылкой бурбона, которую маскируете под вишневый рутбир.

Он долго размышлял над этим замечанием и всё же уловил иронию. Обнял бутылку, как обнимал, наверно, кипы книг на письменном столе, и расхохотался во всё горло. Зубы у него были редкие, детские. Смеясь, мальчишка согнулся пополам перед Хэдли.

– Могу я пригласить вас на танец, прелестное дитя? – прошамкал он голосом восьмидесятилетнего старика.

– Лучше с билетиком за 20 центов, чем с соской во рту, – посоветовала Лили и отчалила вместе с Джинкс и Урой.

Юноша последовал за Хэдли на центральный танцпол. Подавив вздох, она смотрела, как он высасывает остатки содержимого бутылки и ставит ее, пустую, под носом мужчины с таким же расплывчатым лицом (надо полагать, по той же причине). Он повернулся так резко, что Хэдли испугалась, как бы не упал.

– Думайте о хорошем, – сказал он ей. – Я сейчас.

Он вернулся через две минуты, торжествующе размахивая двумя блоками билетиков на танец.

– Теперь я могу провести с вами весь вечер!

Она позволила себе мысленно содрогнуться.

– Вы очень любезны.

– Да, воспитание у меня безупречное.

Очевидно, это была правда. Пробор в его волосах явно не менял своего местоположения с пяти лет. Изысканными манерами и здоровой кожей, чуть тронутой свежим загаром из Флориды или Аспена, он напомнил ей Джей Джея.

– Если вам нужен адвокат… – снова начал он, повысив голос, чтобы перекрыть потуги оркестра на подражание Song of India Томми Дорси.

– Вы это уже говорили. Что мне делать с адвокатом?

– Танцевать, например.

Его руки прижимали ее крепко, с той хитроватой самоуверенностью, что бывает только от сильной робости. Он то и дело вздрагивал от выстрелов в тире.

– Вы только думаете, будто свингуете, а сами семените.

– Признаюсь, я совсем не умею танцевать.

– Зачем же тогда вы купили столько билетиков?

– Чтобы побыть с вами. Поболтать. Это я умею.

– Что вы еще умеете, будущий мэтр Доусон-Эймс?

– Стараюсь убедить дам называть меня Чаком.

Он продолжал свинго-семенить. Она подлаживалась.

– Вы прекрасны, как сокровища Бегумы, – выпалил он в порыве, подобном прыжку с моста над горным потоком.

– Спасибо. Только меня не украсть и не похитить.

Он замолчал. Наверно, рассердился.

– А еще? – заговорила она мягче. – Помимо учебы на адвоката, полезного для моих знакомых?

– Гуляю. В воскресенье хотел посмотреть Большой Каньон. Но он закрыт.

Хэдли невольно рассмеялась над этой бородатой шуткой. Приободрившись, он спросил:

– Как вам мой ритм? Я прибавил опыта за четыре минуты, правда?

– История рассудит.

– Вы давно в Нью-Йорке, Хэдли?

– Три года.

– Как? И я три года потратил впустую, не зная вас?

Он прижал ее еще крепче и, кажется, собрался поцеловать. Она уклонилась.

– Минутку, мэтр Чак. Не надейтесь наверстать за один танец три упущенных года.

Три года назад сосед-лавочник еще дарил ей палочки лакрицы, леденцы и шарики.

Три года назад Арлан…

Арлан.

– ОК. Тогда я потерплю. Скажем, секунд тридцать?

– Вы шалопай, Чак.

Имитацию Song of India сменила имитация Moon Over Miami. Мужчина в галстуке цвета индиго хлопнул шалопая по спине. Тот дернулся, отгоняя чужую назойливую руку, как муху, и не переставая при этом свинго-семенить.

– Я хочу потанцевать с мадемуазель! – не отставал Галстук Индиго, продолжая отбивать зорю между лопаток юноши.

– Она занята. Вы же видите.

– Я вам потом ее верну, – примирительно пообещал мужчина.

Чак решительно отстранил его ладонью. Галстук Индиго от возмущения аж выскочил из клетчатого пиджака.

– Эй-эй! Не лапай меня своими грязными…

Увесистый кулак пронесся перед самым носом Хэдли и врезался точнехонько в скулу будущего адвоката с таким звуком, словно спелый арбуз упал на асфальт. Парень отлетел прямо в центр танцующей группы. Та с визгом увлекла его под столик, где ужинали парочки. Те с воплем вскочили с мест.

В считаные секунды образовалась куча-мала. Хэдли видела, как жестикулируют руки, падают тела, опрокидываются столы и стулья, бьются тарелки и стаканы. Музыка смолкла.

Откуда-то вывернулась Лили, толкнула Хэдли под локоть.

– Самые неуклюжие. Я всегда говорила.

В какофонии воплей, тумаков и затрещин из толпы вынырнул патрон.

И в обычное время Бенито Акавива отличался луженой глоткой и орал, даже чтобы попросить стакан воды. Но никогда еще Хэдли не слышала такого феноменального трубного гласа.

– Fuori! Fuori![107] Довольно! Basta! – гремел он, расталкивая дерущихся олимпийскими бицепсами.

За ним поспешал Людвиг, официант, при необходимости выполнявший и функции вышибалы. Они быстрым взглядом окинули побоище, выхватили двух зачинщиков и за шиворот потащили их по прямой к выходу.

– Не переживай за этого сопливого дурака, – шепнула Лили, увидев лицо Хэдли. – Он просто сопливый дурак.

По-прежнему в сопровождении Людвига, вытиравшего руки, мистер Акавива поставил всем выпивку по случаю возвращения в колею. Толпа растеклась по залу под гомон голосов, взрывы смеха, музыку и пальбу из тира.

Патрон с хмурым видом остановился перед Хэдли.

– Она не виновата! – вступилась за нее Лили. – Этот мальчишка не хотел ее отпускать.

– Вас не спрашивают! – рявкнул он, даже не взглянув на нее, и продолжал, тыча пальцем в Хэдли: – Вы! Что такая девушка, как вы, делает в этой дыре? А? Давно ломаю над этим голову. Почему бы вам не танцевать в другом месте?

– Вы… Вы увольняете меня, мистер Акавива? – всхлипнула она дрожащим и каким-то особенно тонким голосом.

– Разве я это сказал, дурочка? – состроил он гневную гримасу. – Я только говорю, что вам здесь не место.

С этими словами, произнесенными – небывалое дело – вполголоса, он отвернулся и пошел восвояси. Людвиг, направляясь к бару, пообещал на полном серьезе:

– Если этот перец еще вздумает приставать, я сам сломаю ему руку в трех местах. На первом этаже. На втором. На чердаке.

– Ты забыл антресоль и подвал, – хихикнула Лили. – Хэдли, – продолжала она, когда бармен ушел, – ты ловишь мух? На твоем месте я бы поостереглась тех, что залетают в «Кьюпи Долл», от здешнего климата они шалеют. Иди лучше отдохни.

Хэдли не возражала. Ей и в самом деле нужно было проветриться. Она зашла в гардероб, взяла сумку и направилась в заднюю комнату мистера Акавивы.

Лизелот доедала кусок яблочного торта. Хэдли открыла сумку и показала ей книги от миссис Чандлер.

– «Крошка Доррит»? – с надеждой воскликнула девочка.

– Увы, нет. Еще не вернули.

Малышка сердито фыркнула в торт.

– «Крошка Доррит» – длинный роман, – объяснила ей Хэдли. – Тот молодой человек, что взял книгу, еще ее не дочитал. Миссис Чандлер сказала, что у него руки пианиста, – добавила она в утешение. – И предложила тебе взамен вот эту.

Лизелот погладила фигурку с проволочными ножками, бегущую по обложке романа, который Хэдли положила рядом с тарелкой.

– «Длинноногий дядюшка», – прочла она. – Это про дядю, который быстро бегал?

– Можно и так сказать.

– Папа говорит, что до полиомиелита за мной было не угнаться. Он так и звал меня – бегуньей-попрыгуньей. Мне было четыре года.

Она рассказывала об этом очень спокойно. Хэдли попыталась представить себе мистера Акавиву деликатным и полным юмора.

– Что ж, – кашлянула она. – Значит, миссис Чандлер угадала. Я тоже читала ее в твоем возрасте. Это очень… бриошно.

– Я вижу.

– Я не могу остаться, – сказала Хэдли, когда Лизелот погрузилась в чтение четвертой сторонки обложки. – Сегодня много народу.

– Да ладно. Папа никогда не станет тебя ругать. Он тоже думает, что ты очень-очень бриошная.

Хэдли взъерошила темные кудряшки и простилась, чмокнув кончики пальцев девочки.

Она пошла напрямик через тир. Идя вдоль ряда стрелков, ускорила шаг и зажала уши. Дружески помахала на ходу Коре, девушке, в чьи обязанности входило раздавать желающим картонные мишени и снимать с цепей винтовки.

– О, наконец-то я вас нашел! Идемте. Будем пить, танцевать, петь, а потом поженимся!

– Сначала успокоимся! – нахмурилась Хэдли, высвобождая руку, которую будущий мэтр Доусон-Эймс, завладев ею, пылко тискал.

Решительным слаломом она преодолела последний отрезок пути между стрелками и танцующими. Чак нагнал ее. Он пошатывался. Лиловый синяк расплывался под глазом, там, где достал его кулак Галстука Индиго.

– Вы меня избегаете, – пожаловался он.

– Да.

– Хэдли, знаете что?

– О да, знаю. Потому и избегаю вас.

– Никто меня не узнал, – похвастался он. – В этом вообще своя драма. Я патологически невидим.

– Но в высшей степени слышны.

Она остановилась.

– Ладно. Но уйдемте с танцпола, прошу вас. Иначе патрон нас засечет.

Хэдли потянула его за рукав, но, когда они уже были у стойки бара, зазвучала музыка She Didn’t Say Yes, She Didn’t Say No, и Чарлтон Доусон-Эймс не устоял. Он обнял Хэдли и закружился в танце.

– Вас не стошнит? – встревожилась она. – Вы что-то зеленый.

– Не беспокойтесь. Я крепко держу жалкие восемь двойных скотчей, которые принял перед тем, как идти сюда. Как и пять тройных, добавленных по дороге… Нет, во всем виноват проклятый чай с лимоном, который я выпил, пока ждал вас.

Она сделала испуганное лицо. Он прыснул.

– Шучу. Ни капли после нашего последнего танца. Я зеленый, потому что плохо переварил апперкот того психа.

И в этот самый миг его хлопнули сзади по плечу.

– Я хочу потанцевать с мадемуазель.

Перед ними стоял Галстук Индиго, улыбаясь во весь рот. Хэдли тоненько, по-мышиному пискнула:

– Прошу вас…

– Она занята, вы же видите.

Первым делом Чак Доусон-Эймс ответил улыбкой на улыбку Галстука Индиго. Потом так же уверенно ответил ударом на его удар.

К несказанному ужасу Хэдли, Галстук Индиго полетел, как в замедленной съемке, и грохнулся на стул. Зазвенела посуда, парочки (те же самые?) завизжали.

И абсурдным факсимиле повторяющегося кошмара вновь появился надрывающий глотку мистер Акавива в сопровождении верного Людвига.

16. Strange drink[108]

Розетта, сестренка,

я пишу тебе (в третьем часу ночи), потому что письмо любящей сестре – единственное средство, которое нашел твой любимый близнец для успокоения измотанных бессонницей нервов.

Сегодня вечером Дидо отправилась на митинг в поддержку звезды Бродвея. Я, сама понимаешь, хотел присоединиться. Но ее отец меня решительно не пустил. Просперо и так был не в восторге, что его дочь вмешивается в эти дела, но очень трудно, даже, я бы сказал, невозможно противостоять Дидо, если она что-то вбила себе в голову!

Он подробно рассказал мне про Акт Смита[109], цитировал статьи, параграфы и всё такое. Я тебя от них избавлю. Знай только, что этот Акт Смита запрещает иностранцам участвовать в политических акциях, представляющих опасность для правительства Соединенных Штатов. Между нами говоря, не понимаю, чем обтрепанный транспарант, вывешенный у входа на телестудию, опасен для Конгресса? Тем не менее я, как ни крути, чужой в этом раю, а в нынешние времена вокруг нас сгущается атмосфера – как бы это сказать? – подозрения и неприятия.

Поскольку у меня не было ни малейшего желания метаться в четырех стенах, как лев в клетке, весь этот вечер, я составил компанию моему Космо, который планировал провести его в «Боп-Ча», одном из джаз-клубов, которых полно на 52-й улице.

– Твое прелестное облачко не с тобой? – спросил Космо.

«Бьюик Ривьера» проскакивал один за другим светофоры на 5-й авеню.

– Дидо?

Космо прибавил звук радиоприемника. Саксофон с виртуозной небрежностью выводил Midnight Sun.

– Дидо, конечно. Кто же еще?

– Она ждет того актера перед телестудией.

– Не знал, что она охотница за автографами.

Джослин понизил голос:

– Политика. Она там на митинге. Они протестуют против…

– Что творит, а? – перебил его Космо, указав туфлей-подбородком на транзистор, как будто оттуда мог появиться живой саксофонист. – Лестер Янг! Послушай. Какой изыск. Боп боп боп… дуу уа.

Вот. Таков наш Космо. Мотылек с жальцем. Утомительный, но вся компания из Пенхалигона его обожает. Напомни мне отдать тебе тюбик оранжевой помады, сестренка, darling[110]. Я тебя познакомлю с Космо (поверь, ты очень ему понравишься! Понравится ли он тебе, не знаю). Жальце у мотылька, если вдуматься, забавнее, чем постриг в семнадцать лет. О милая, милая Розетта, как мне убедить тебя, что в этом мире стоит жить? Он вдохновляет, он такой жгучий, волшебный, волнующий, почему же, черт побери, ты выбрала жизнь за его пределами…

Перо повисло в воздухе. Джослин перечитал последние слова четыре раза и тяжело вздохнул.

– Поучать вздумал, мой мальчик? – сказал он сам себе вслух тоном отца Поля Бофена, их учителя катехизиса в Сент-Ильё.

Он зачеркнул всё, что написал после скобки. Завтра перепишет начисто.

С новой строчки он начал:

И вот мы приехали в «Боп-Ча». Это, дорогая моя Розетта, в точности отвечает представлению, которое уже могло сложиться у тебя о джаз-клубе в Нью-Йорке.

На улице было 19:30.

Внутри уже 4 часа утра…

«Боп-ча» расцветил ночь желтыми и белыми неоновыми огнями своей вывески вслед за кабаре со стриптизом, пиано-баром и магазинчиком ликеров. Это была типичная последовательность для 52-й улицы, иной раз с вариациями.

Из своего открытого «бьюика» Космо окликнул группу, расположившуюся под ослепительно сверкающей маркизой. Его машину тотчас окружили темные и светлые лица, возгласы, смех, свист, звон бокалов. По своему обыкновению, он знал всех и каждого.

– Как дела, Эл? Играешь сегодня? Привет, Слипи Боунс, а Смолл Пиллз не здесь? Добрый вечер, Персик-Энни…

Он представил своего французского друга from Paree, что очень всех впечатлило.

– Пари-и? У-у… Йе-е-е.

– Пари-и мун амюр, жё т’эмё.

– Вив лямюр энд Франс!

– Лямюр, тужур лямюр…[111]

Френчи обнимали, целовали, обдавали парами джина и оспаривали друг у друга привилегию проводить его внутрь. И вдруг наступила тишина.

Всё замерло.

Плавно подкатил роскошный «линкольн». Скрипнули шины, лимузин припарковался у тротуара, урча, как ангорский кот. Распахнулась дверца, вышел коричневый бульдог, за ним черное атласное платье, наполовину скрытое под белой норкой.

– Эй! Ущипните меня. Это же…

– Боже мой, да…

И слился в хор крик, сорвавшийся со всех губ.

– Леди!

К высокой угольно-черной прическе дамы, блестящей, словно раскрашенной чернилами каракатицы, были приколоты три огромные гардении, такие же ослепительно белые, как ее улыбка. Их дурманящий запах опережал ее, когда она шла к их группе, высокая и статная, как античная богиня.

– Вау, Леди! Что ты делаешь в Нью-Йорке?

– Мы думали, ты в Сан-Франциско…

– …В Чикаго…

– …В Голливуде!

– Я была во Фриско, в Чикаго… Но в Голливуд больше ни ногой! Лучше сдохну.

– Мы видели твой фильм, Леди.

– Да ну? Дам совет: не ходите в сортир «Маджестика», ребята. Это ведь там крутят эту бурду, да?

– Ты там поёшь как королева.

– Королева дураков, ага. Уроды. Развели меня как лохушку и вырезали мои лучшие реплики горничной. Yes, Miss Marylee. Oh, no, Miss Marylee. Эта дурища-блондинка… Она орала, что я краду ее сцены. Я же не виновата, что камера меня любит. Ладно, ребята, пойдем, что ли, выпьем?

Дама с норкой и гардениями быстро огляделась. Губы ее смеялись, но в глазах затаилась подспудная тревога.

Джослин толкнул Космо локтем и вопросительно поднял бровь.

– Она самая, – лаконично ответил Космо.

Зал «Боп-Ча» в форме подковы был переполнен табуретами, банкетками, клубами всевозможного пахучего дыма. Навстречу Леди в атласном платье вышел сам Валентино Прицци, хозяин заведения. Его успели предупредить, и оркестр – простой квартет – грянул Fine and Mellow.

– Вэл! – воскликнула она с обезоруживающей улыбкой, залившей светом самые темные углы. – Я заехала в Нью-Йорк ради тебя, милый, ты это знаешь? Завтра улетаю. Чем ты меня угостишь?

– Коньяк и мятный ликер, разумеется.

– Ты знаешь, как мне угодить, милый. Пусть несут скорее, ладно? Мистер тоже хочет пить.

Норка зашевелилась и соскользнула, обнажив ее красивые прямые плечи и длинную мускулистую шею. Она уселась на банкетку под бурные аплодисменты.

Джослин вдруг заметил коричневого бульдога, который пытался пробиться к своей хозяйке сквозь лес ног и ботинок. Он поднял его вместе с поводком, украшенным драгоценными камнями. Интересно, настоящие ли они, подумалось ему.

– Мистер, псина моего сердца! – воскликнула атласная Леди, приняв на руки собаку, которая тотчас пристроила свой немалый вес у нее на коленях. – Спасибо, молодой человек. Как тебя зовут?

– Э-э… Джослин.

– А? Как? Повтори. Кончайте галдеть, ребята. Со мной говорит очаровательный молодой человек. Джош Ли?

– Джо. Просто Джо.

– Он из Парижа, – сообщил Космо с такой гордостью, будто сам оттуда приехал.

– Иди сюда, садись, беби. Подвинься, Мистер. Освободи место Джо Эйфелевой Башне.

Джослин неловко сел, смущенный всеобщим вниманием, вдруг сосредоточившимся на его особе. Космо без приглашения уселся рядом. Поболтав о том о сем, небольшая толпа вокруг их столика начала редеть. Вернулся Валентино Прицци.

– Тебя сегодня ждет сюрприз, Леди. Кое-кто, кого ты сто лет не видела.

– Я два года не видела надзирательницу из тюрьмы Алдерсон, но по ней я не скучаю.

– Я надеюсь, что он придет. С ним никогда не знаешь.

– Кто это?

– Тс-с. Молчок. А то ты разочаруешься, если он не придет.

Леди огляделась, увидела вокруг только влюбленные лица и вздохнула. Быстро опрокинула бокал коньяка с мятным ликером и помахала рукой, требуя его близнеца. Потом, тиская крепкую холку Мистера, повернулась к Джослину и Космо.

– Если увидите лбов в непромокаемых плащах и фетровых шляпах, не паникуйте, это педералы. Они меня обожают, ходят за мной по пятам.

– Педералы? – вежливо переспросил Джослин.

– Федералы, – перевел Космо. – ФБР.

– О.

Сияя улыбкой, проникающей в самое сердце, соседка предложила Джослину глотнуть коньяка необычного цвета из своего бокала. Он помотал головой, вцепившись в свой лимонад, как в спасительный ледоруб на краю бездны.

– Это ты шампанское пьешь? – спросила она насмешливо. – Терпеть не могу шампанское. No offence[112], Эйфелева Башня. Но это не лучшее изобретение французов.

Она налила немного своего коктейля в блюдечко и подвинула его Мистеру, который вылакал всё в мгновение ока на удивление ярким розовым языком.

– А почему, – решился Джослин, – федералы… э-э, ходят за вами по пятам?

– Поди знай, Эйфелева Башня. Потому что будет много шума, если прищучат Билли Холидей. Потому что я не того цвета на фото. Они здесь, и точка. Всегда и везде. На моей улице. В моем доме. В театре. В ресторане. В суде. У выхода. У входа. Разве только в сортире они оставляют меня в покое.

Она покачала бокалом вправо-влево, прислушиваясь к позвякиванию льдинок.

– На днях на ступеньках здания суда подвалил один, стрижка ежиком… Улыбается так ласково, будто сейчас преподнесет мне ложе из роз и попросит руки. И шипит мне на ухо: «Смотри, детка, мы с тебя глаз не спускаем. Мы хотим тебя прижать и прижмем, можешь мне поверить». Знаете что? Я ему верю.

Леди молча уставилась на мускулистую спину своего боксера.

– Может быть, – вдруг сказала она, как будто это только что пришло ей в голову, – им не нравится мой голос? Может быть, от моего пения их тянет блевать?

Ты себе представить не можешь, моя Розетта, в каком я был состоянии! Я сидел рядом – я мог ее потрогать! – с великой (в том числе и ростом) Билли Холидей! Я знаю, ты ее не очень любишь. Помню, когда Стив, калифорнийский муж нашей нормандской Одетты, крутил нам My Man, ты морщилась: «Что за мяуканье больного котенка? Эта женщина не поет, она хнычет», – в то время как мы все рыдали над пластинкой, даже Папидо, хоть он ни слова не понимает по-английски.

Неважно. Сегодня вечером и ты бы отпала. Даже несмотря на твое отвращение к ругательствам, потому что она-то ими так и сыплет. Но у нее это выходит так живо, так естественно, что брань кажется ее специфическим языком.

Вот так сидим мы с Космо, очень гордые тем, что избраны быть ее соседями по банкетке, и тут подкатывает к нашему столику новая подружка Космо и садится с нами.

Я здороваюсь… Кошмар и тихий ужас! Догадываешься? Я спутал ее с предыдущей! Черт бы взял эти оранжевые ротики а-ля Дейзи Дак![113] Ты бы и сама в них запуталась. В общем, я ей сердечно: «Привет, Микаэла!» (так звали последнюю из списка), а это, оказывается, уже другая, вот непруха…

– Нет, – весело ответил новый оранжевый ротик. – Меня зовут Блэр.

Джослин уткнулся в стакан; Билли прыснула в свой, ткнув его локтем.

– Зови их всех «милыми», – посоветовала она ему на ушко. – Жить станет чертовски легче, Джо Эйфелева Башня.

– А можно, – начал Космо сдержанно, что было для него необычно, – гм, можно попросить вас об огромном одолжении… спеть для нас сегодня, мисс Холидей? Одну песню. Порадуйте нас. Музыканты только этого и ждут.

Билли выгнула брови, меланхоличный рисунок которых был обильно подчеркнут макияжем, с почти фанфаронским выражением. Одна из гардений, наиболее распустившаяся, разливала дурманящий аромат. Певица достала сигарету из золотого портсигара с инициалами Э. Ф.[114] Космо поспешно поднес ей спичку. Она безмятежно выдохнула две струйки дыма через ноздри.

– У тебя есть спички, браво. А имя у тебя есть?

– Космо.

– Спасибо, Космо. Поверь, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем доставить удовольствие тебе.

– Эхм… Это правда? ОК? Вы согласны спеть?

– Я так люблю Now Baby or Never! – захлопала в ладоши Блэр. – Из ваших песен это моя лю…

– К сожалению, я не могу.

Всё так же безмятежно она понизила на добрых пять сантиметров уровень причудливой смеси в стакане. Мистер прижался своей коричневой тушей к атласному боку ее платья. Квартет на сцене наигрывал Body and Soul.

– Если вам очень хочется, чтобы десять лбов возникли ниоткуда, схватили даму в норке за патлы и вышвырнули за дверь… мне достаточно спеть первую ноту Strange Fruit.

Она вздохнула.

– Эти сукины дети конфисковали мою cabaret card. Без нее запрещается петь везде, где подают бухло. В театрах, университетских залах, Карнеги-холле – пожалуйста, имею право… Но не в клубах, не в барах, не в ресторанах.

Леди прикончила третьего близнеца.

– Хочешь еще, Мистер? Как только мне вернут эту проклятую карту, уж я напущу адвокатов на их кретинские задницы. Клянусь. Америка заплатит за все концерты, которые помешала мне дать. И все будут довольны. Ты хочешь еще коньяка с мятой, собачка? Старый ты пьяница, Мистер, ты меня огорчаешь. Если ты умрешь раньше меня, я заведу чихуахуа. Нет, трех. Чтобы были одного с тобой веса.

С упоением тиская собаку, она не заметила ни того, что музыка смолкла, ни саксофона, который медленно выплыл из-за кулис и был уже перед их столиком. За ним стоял маленький человечек, чья плоская серая шляпа плохо скрывала синеву под усталыми глазами.

– Дин-дон, Леди Дей, – пропел он тонким и ломким голосом. – Как жизнь?

– А-а! Сам видишь: черная, как всегда! – ответила певица, не поднимая головы.

И вдруг она посмотрела на него. Он церемонно приподнял свою смешную плоскую шляпу порк-пай.

– През! Мерзавец моего сердца… През! Сколько лет, сколько зим! Где ты пропадал?

Саксофонист пожал плечами. И инструмент у него под мышкой, казалось, сделал то же самое.

– Я пил ветер. Там и сям.

Он наклонился к ее ручке, и поцелуй был долгим, как жаркое объятие. После чего, выпрямившись, он крепко прижал ее к груди. Она была намного выше его и шире в плечах, теперь ей пришлось к нему склониться. Он улыбался уголком рта, то ли волнуясь, то ли робея, и лицо его под шляпой порк-пай выглядело совсем мальчишеским.

– Садись, это надо отпраздновать, Лестер! – сказала она. – И пить мы будем не ветер, я тебе гарантирую.

– Айви Дайви, Леди, – прошептал он. – Хорошо снова покачаться на одних качелях.

И маленький черный человечек со светлыми глазами сел к ним за стол. Он покачивался из стороны в сторону, словно обдуваемый ветром печали.

Билли потребовала еще выпивки на всех. Джослин попросил лимонаду, Блэр и Космо кофе.

Вот так, в окружении боксера Мистера, лучшего друга Лестера Янга, он же През (это уменьшительное от «Президент», насколько я понял), присмиревшего Космо, Джо Эйфелевой Башни, Блэр Оранжевых Губок и зала, полного глаз, смотревших только на нее, мисс Холидей восседала, как королева, как божество среди поклоняющихся ей смертных. Но… спеть ей было нельзя. Конфисковали чертову карту, сама понимаешь.

Лестер достал из кармана пиджака клетчатый мешочек, где притаилась фляжка. Отпив из горлышка, он смочил несколькими каплями кончик пальца и любовно смазал язычок саксофона.

– Осторожней с лимонадом, – тихо сказал он, поводя пальцем под носом Джослина. – От искрящихся звезд можно порой оступиться.

– Французы пьют лимонад? – удивилась Блэр.

– Французы пьют всё, – расхохоталась Леди.

Лестер поймал язычок губами с таким выражением лица, будто это было сладкая конфетка, и заиграл mezza voce[115]. За столиками воцарилась тишина, и музыка исподволь заполоняла зал.

Гардении покачивались в такт, сначала робко, потом всё сильнее. Поводок Мистера в руке Леди постукивал по краю банкетки.

– А, гори всё огнем! – вдруг воскликнула она и вскочила, отпихнув Мистера к норке. Собралась с мыслями, глубоко вдохнула.

You say either and I say ’yther

You say neither and I say n’yther

Either, ‘yther, neither, n’yther

Let’s call the whole thing off![116]

Закончив песню, она быстро оглядела зал, задерживаясь на каждой двери, будто ожидая появления львов.

Но ни львы, ни лбы не появились. Зато грянуло «браво!», многоголосое, восторженное, пылкое, со всех концов зала. Лестер Янг по случаю повторил поцелуй ручки.

– Леди Дей, – сказал он своим певучим голосом, – ты бабочка Леди Вайолет.

…Это была единственная песня, которую она позволила себе спеть. Леди и вправду боялась, это была не показуха. Хоть и бравировала, повторяя: «Да гори всё огнем. Всякий клиент имеет право спеть песенку, правда? Разве я не клиентка, ведь это я плачу за выпивку?»

Трудно сказать, кто из них, она или През, больший забавник и кто меланхоличнее. В них чувствуется невесомость людей, познавших худшее. Он изъясняется загадками… Изволь ломать голову! Леди Вайолет – так он зовет свой саксофон. Вообще, для него «Леди» – все, кого он любит, будь то женщины, мужчины, собаки. «Леди Дей», Леди День, – так он зовет Билли. Говорят, он никогда не сердится. Он играет на саксофоне так же, как гладит клетчатый чехол своей фляжки с бурбоном, как говорит, как ходит, садится, закидывает ногу на ногу, плавно, вне закона всемирного тяготения, так, будто мир сделан из хрупкого хрусталя.

– Эй, През… Я тебе не рассказывала про придурка-шерифа в Кентукки? Когда я пела с Арти?

– Айви Дайви, Леди Шехерезада, мой слух внемлет твоей тысяче и одной ночи…

– Это было средь бела дня, дружище! Дуболом меня не хотел. Не хотел чернокожую. Но он знал, что без меня не будет и Арти. Арти – величайший в мире зануда, но черный ли, белый, зеленый – ему плевать, лишь бы хорошая музыка. Так что или я, или никто. Этот козел собрал полный зал. Я видела по его тупой роже, что ему до смерти хочется вышвырнуть меня и обозвать сам знаешь как. И знаешь что?

– Eenie, meenie, moh, – напел Лестер. – Catch a nigger by the toe, if he hollers, let him go[117].

– Я поспорила на доллар со всеми ребятами из оркестра, что он не сможет удержаться. И вот шоу начинается… Дуболом развалился в первом ряду. Я пою. Одну песню. Вторую. Третью. Думаю про себя: черт, из-за этого ублюдка я проиграю пари! Это сколько ж долларов потеряю по его милости… Четвертая песня. Встаю прямо перед его носом и нашептываю ему: «Any old time you want me, I’ll be yours…»[118] Кокетничаю перед микрофоном, делаю медоточивые глаза… Мой шериф весь взмок, рожа что твой арбуз… И прорвало его! Вышел родимый из себя, вскочил с кресла! Я выиграла! Он как заорет на меня: «Прекрати сейчас же, черномазая!» Трижды повторил. Трижды! А сам был… красный.

Она откинула голову и задорно расхохоталась, обнажив мелкие зубы.

– На выходе каждый музыкант раскошелился на доллар, и я сорвала куш, През! Их было много в биг-бэнде Арти Шоу.

Она смеялась. И мы смеялись вместе с ней, Розетта. Но как тут не ужаснуться? Как эта большая страна допускает, чтобы мисс Холидей и все такие, как она, красивые, знаменитые, ходили через служебный вход, а не через ярко освещенный холл? Поднимались на грузовом лифте вместе с корзинами овощей, а не в кабинах, отделанных золотом и хрусталем? Как может эта великая демократия находить естественным, что человек с черной кожей не может жить в одном отеле с белым и есть в одном ресторане?

– А ведь моей заслуги, ребята, в этом никакой. Мы были в Кентукки. Эти штаты, близкие к Югу, хуже самого Юга. Юг по сравнению с ними – оперетка. А эти почти-южане хотят быть святее папы римского. Прицци? Джо Эйфелева Башня допил свой лимонад и что-то загрустил. Принеси-ка ему заколдованного томатного сока.

Леди стиснула его руку, и Джослин понял: она догадалась, что он чувствовал.

– Он же француз, французы пьют всё.

Ты не знала, little sister[119], что томатным соком не только поливают макароны? Его надо «заколдовать» сельдерейной солью, мускатным орехом, еще тысячей тайных приправ и… пить. Положа руку на сердце, клянусь тебе: в Америке томатный сок пьют! И после второго глотка мне стало так легко… Этот томатный сок совсем не похож на наш, что к макаронам. Вопрос рецептуры, уверяет Космо, ведь, ручаюсь, он никогда не оказывал на меня такого действия с мамиными ракушками болоньезе.

Так я парил над моим напитком, как вдруг тощий блондин, которого здесь зовут Слипи Боунс, сказал:

– Говорят, сегодня было горячо на Тридцать девятой, у студии Эн-уай-ви-би. Полицейские пустили в ход дубинки. Демонстрантов изрядно помяли. Есть раненые. Я слышал по рад…

– Эн-уай-ви-би! – Я так и подпрыгнул, расплескав томатный сок, который Мистер тотчас принялся лакать. (Этот пес пьет всё, хоть и не француз.) – Телестудия? Раненые?

Никто ничего не понял. Я вскочил, что-то пробормотал, наспех со всеми попрощался.

Дидо! – билась в голове одна мысль. Что там произошло? Невыносимая тяжесть давила на грудь, не давала дышать, не давала думать. Голова кружилась. Дидо ранена, Дидо бьют, Дидо мучают… Схватив дафлкот, я помчался прочь как оглашенный.

– Что на тебя нашло? Куда ты? – кричал Космо, нагнав Джослина у входа в метро.

– На Тридцать девятую. Там Дидо!

Космо потянул его назад.

– К машине. Быстрее доедем.

Из «Боп-Ча» вышла Блэр. Она припустила бегом и запрыгнула в «бьюик» с откинутым верхом уже на ходу. Ее губки Дейзи Дак отчасти растеряли оранжевые нюансы.

– Скорее, Космо! – умолял Джослин. – Пожалуйста.

Космо молча указал на красный свет. Блэр посмотрелась в зеркальце заднего вида и, смочив пальцы слюной, поправила челку. Но машина тронулась, и дыхание Нью-Йорка вновь причесало ее на свой лад.

– Как ты думаешь, я смогла бы стать актрисой в Голливуде, Джо? Я красивая?

– Ты красивая, – ответил он, думая о своем. – Голливуд – это далеко.

– Я встречалась с кларнетистом, – снова заговорила она на следующем светофоре, кутаясь в свой красный кардиган крупной вязки.

– С Арти Шоу? – поддел ее Космо. – С Бенни Гудменом?

– Того звали Джерри Моцарт.

– Моцарт? – расхохотался он. – Джерри Моцарт? Такое бывает?

– Почему нет? Его дед был австрийцем. Как и твой, кстати. Кларнет его не кормил, и он…

– Если тебя зовут Моцарт, музыкой не прокормишься.

– В Джерри два метра, ему надо много есть. Ну вот, и он уехал сниматься в Голливуд. Маленькие рольки там и сям. Я думаю, не написать ли ему. У него даже была одна престижная роль.

– Где? – рассеянно спросил Джослин, нимало не интересуясь ответом.

Космо, которому это было интересно еще меньше, ничего не спросил.

– В «Миражах иллюзий». Он играл руку и рукав крупье, который бросает кости.

– Престижная? – повторил Космо, сворачивая на 39-ю. – Рука и рукав?

– От смокинга. Пуговицы на манжетах были бриллиантовые.

На 39-й улице было тихо, почти безлюдно. Редкие прохожие спешили по своим делам. Фасад здания Эн-уай-ви-би был освещен, железный занавес опущен. Трудно представить, что час или два назад здесь было побоище.

– Я домой, – решил Джослин, оглядевшись.

Когда четверть часа спустя «бьюик» подвез его к пансиону, соседний дом был погружен в темноту.

Он растерялся.

…Надо ли было позвонить в дверь, Розетта? В доме ни огонька. Спят? Ушли? Может быть, Просперо сейчас в больничной палате у искалеченной, изуродованной дочери? Или ждет в полицейском участке, чтобы вызволить ее?

Космо посоветовал мне пойти домой и лечь. Когда они уехали, я еще долго торчал на улице у ограды, дожидался знака, света, звука… Тишина, темнота. Мне ничего не оставалось, как уйти домой.

И вот я здесь. Вот такие мои дела, сестренка. Я пытаюсь уснуть, но не могу. Томатный сок утратил свои чары. Но, рассказав тебе всё это, я немного успокоился. Я тебя поцелую, только сначала почищу зубы.

Нет, всё-таки я поцелую тебя прямо сейчас, я слишком по тебе соскучился.

Он правильно сделал, что не стал откладывать поцелуй, потому что, почистив зубы, забрался в кровать и закрыл глаза. Через полтакта он уже спал.

Святой Валентин, святой Патрик…

(All the saints go marchin’ in)[120]

17. Softly, as in a morning sunrise[121]

Фотография занимала всю первую полосу «Нью-Йорк Хедлайнер».

С той минуты, когда Нед, продавец газет, оставил ее на крыльце, миссис Мерл смотрела на снимок со смесью испуга и недоверия, как восьмая жена Синей Бороды на пороге запретной комнаты. Масштаб катаклизма был таков, что она сочла нужным позвать Артемисию. Та с неохотой покинула свои пенаты и в компенсацию поклевывала стоявшее на столе медовое печенье.

– Манхэттен! Как, черт возьми, вас угораздило? – в тринадцатый раз простонала миссис Мерл.

– Нас сфотографировали без нашего ведома.

– Так ты знаешь Стайнера? – спросила ошеломленная Шик. – Настолько, чтобы идти с ним под руку? В газете? И ты молчала?

Манхэттен возилась с кофейником. На фотографию она едва взглянула. За окном, в садике, Силас приколачивал на аллее крестовины для будущих розовых побегов. Огден, сидя рядом на корточках, подавал ему рейки и болты, сосредоточенно следя за каждым его движением.

– Всем известно, что этот мистер Стайнер дружит с коммунистами. Если не сам коммунист.

– Это слухи, миссис Мерл, – терпеливо отвечала Манхэттен. – Обычные сплетни. Ули не коммунист.

– Ули? – округлила губки Шик, алчно блеснув глазами. – Так ты его знаешь очень хорошо.

– Отстань от нее, – одернула ее Урсула, неотрывно глядя поверх чашки в окно.

Хэдли дружеским жестом подвинула Манхэттен сахарницу.

– Какова наглость! – кипятилась миссис Мерл. – Так подвести бедного Вона Кросби! Прервать передачу! На глазах у тысяч зрителей. Мы могли бы своими глазами увидеть, что там произошло, если бы у нас был телевизор, – добавила она и пристально посмотрела на сестру, которая так же пристально смотрела на печенье.

– Этот мед старше нас с тобой вместе взятых, – отметила Артемисия. – Мне тоже случалось попадать в газеты. В первый раз это было, когда я искупалась на три четверти голой в бассейне с кувшинками в «Ритце» в компании самой Зельды. Я о Зельде Фицджеральд, конечно, о ком же еще? У нас были клементины на поясе и бананы на…

– Dear, dear, dear![122] – оборвала ее воспоминания Селеста, прерывисто дыша. – Это было не лучшим поступком в твоей жизни.

– А ведь ей-богу, как раз лучшим. Я была счастлива. Мы веселились как безумные, откуда тебе знать, тебя бы туда и посмотреть не пустили. Другой раз меня щелкнули, когда полиция нагрянула в «Эл Фей Клуб», спикизи[123] Техас Гуинан. Та еще штучка была мадам Техас! Мужчин, с которыми не была знакома, всех называла Фредами. Им это очень нравилось. А в третий раз…

Миссис Мерл с мукой на лице замахала рукой, призывая ее замолчать. Она была близка к обмороку.

– Какая пагубная случайность занесла вас на страницу «Хедлайнера», Манхэттен? Это ведь случайность, правда? А кто… кто это создание с прической под мальчика?

Уиллоуби на снимке стояла слева. Манхэттен справа. Между ними Ули. Удивительное трио моргало, как выманенные из норки мыши в слепящем свете фар грузовика-рефрижератора. Рубену повезло оказаться лишь расплывчатым пятном на заднем плане.

– Такую прическу называют «порыв ветра», – любезно подсказала Шик.

– И правда, заметно, что над ней потрудился ветер, а не парикмахер, – ответила хозяйка с язвительной ноткой.

– Уиллоуби – личная костюмерша мистера Стайнера.

– Ты танцуешь в спектакле, Манхэттен? – простодушно спросила Эчика. – Я что-то не помню музыкальных номеров в «Доброй ночи, Басси…»

– Их и нет! – отрезала Манхэттен с отчаянным желанием уйти и хлопнуть дверью. – Так что я не танцую.

– Если я правильно поняла, – сказала миссис Мерл, – вы работаете на эту… миссис Уиллоуби. А мы-то думали, что вы танцовщица в…

– Я знала когда-то одного Уиллоуби, – перебила ее Артемисия мечтательно. – Хэмиш Эверетт Уиллоуби. Самая изящная стопа в Нью-Йорке… Это редкость у мужчин – красивая стопа.

– Митци, я… тебя… заклинаю! – еле выговорила миссис Мерл, напуганная выводами, которые могли сделать присутствующие из знания ее сестрой мужской подологии. – Манхэттен, и вас прошу, слышите… Вы не должны якшаться с друзьями коммунистов. Это неразумно. Речь идет о вашей чести, о нашем спокойствии. Вы же знаете, что сейчас…

– Она знает, Селеста! – вдруг рявкнула Артемисия, отшвырнув надкусанное печенье. – Все знают, что мы возвращаемся в Салем, во времена сожжения ведьм!

– Я знаю, миссис Мерл, – только и сказала Манхэттен.

Она разложила на блюде горячие блинчики, попутно бросив благодарный взгляд на Артемисию. На лестнице появилась Пейдж в халате, ни о чём ни сном ни духом. Шесть минут назад она еще видела сны.

– Потише, ради бога, – попросила она. – У меня сегодня Минни отплясывает конгу.

– Кто отплясывает конгу? – спросил Джослин, спускавшийся следом.

Он только что вышел из ванной.

– Минни! – прыснула Урсула. – У меня была на прошлой неделе.

– А у меня две недели назад, – вставила Черити, появившись в дверях в пальто и с сумочкой. – У всех всё есть? Я вам больше не нужна, миссис Мерл?

Миссис Мерл раздраженно отмахнулась, давая понять, что, хоть бы она умерла на месте, ничто больше не имеет значения.

– Черт возьми, Черити… Тебя-то точно причесывал не «порыв ветра»! Какие красивые локоны на лбу и над ушами! Тебе очень идет.

– Вы находите, мисс Эчика? – зарделась девушка. – Это Томми, брат Джейни Локридж. Он учится на парикмахера в «Будуаре Карлотты» и набивает руку на знакомых.

– Никто не видел, Дидо выходила? – спросил Джослин.

– Это он твой дружок, Черити?

– Мисс Фелисити! Я… у меня нет дружка.

– Ты похожа на Гарбо в «Камилле». А какое чудесное платье!

– Это из каталога «Сирс», что вы мне дали.

– Ты его заказала?

– О нет, это слишком дорого. Я сшила по образцу. Шить пришлось быстро, чтобы было готово сегодня.

– А что такого особенного сегодня? – спросила миссис Мерл, морщась и зажимая рукой разыгравшуюся изжогу. – Кроме этой ужасной газеты…

– У нее сегодня выходной, – вздохнула Артемисия. – Приготовьте мне стакан бикарбоната, прежде чем уйдете, Черити, будьте добры.

Бросив взгляд на часы, Черити пробормотала: «Конечно, миссис Мерл», – и бегом поднялась к аптечному шкафчику.

– Вот это скорость! – заметила Шик. – Наверно, парень должен за ней зайти. Она, часом, не флиртовала не так давно с тем мальчишкой в прыщах и угрях, что работал на бруклинских бойнях?

– Ну что за везение, поясницу ломит – хоть плачь, – пожаловалась Пейдж. – Мне сегодня днем играть сцену, Лестер меня съест.

– Кто-нибудь знает, где Дидо?

– Если кто-то здесь и может что-то о ней знать, это ты, Джо! – улыбнулась Хэдли. – Пейдж, объясни своему Лестеру, если он об этом не знает, что у девушки твоего возраста каждый месяц бывают…

– Девочки, девочки! – запротестовала миссис Мерл на грани апоплексического удара или рыдания. – Вернемся к…

– Моя Минни вот уже лет двести как свалила с концами, – поддала жару вредная Артемисия. – Туда и дорога! Одной стирки сколько было каждый месяц!

Для миссис Мерл это было слишком. Оставив на тарелке недоеденные тосты, она удалилась, проклиная Минни, ее конгу и коммунистических прихвостней. Лишенная своей вечной девочки для битья, Артемисия отвлеклась от печенья и принялась чистить яблоко, глядя в сад. Силас уже устанавливал крестовины вдоль клумб. Огден наполнил железную лейку… и весь облился.

Хэдли метнулась к окну, крича Огдену, чтобы он немедленно бросил проклятую лейку, им скоро уходить, нельзя же идти к няне мокрым! Огден повиновался с фаталистическим выражением лица и занялся рытьем туннеля, перепачкав руки в земле до локтей. Хэдли обреченно вздохнула.

– Есть причины беспокоиться за Дидо, юный Джо? – тихо проговорила Артемисия.

Ах, старая хищница. Она между тем резала яблоко, будто ей всё равно. Нет, он ничего не расскажет.

– Никаких причин, – покачал он головой и тоже взял яблоко.

Артемисия доела свое и, решив, что с нее довольно, попрощалась со всей компанией воздушным взмахом трости.

– И всё же, девочки, всё же, – сказала она, уходя. – Терпите конгу и Минни, иначе знайте: вас ждут усы и морщины.

Девушки захихикали в кулачок. Джослин надкусил яблоко. Морщины? Конга? Усы?

– Какая связь между танцовщицей Минни и… – начал он.

И осекся, зацепившись взглядом за «Нью-Йорк Хедлайнер».

– Да-да, – фыркнула Шик. – За одну ночь наша Манхэттен стала звездой. Мне не выпадало чести быть напечатанной под заголовком, даже когда я позировала для «Собачьей радости».

Но кровь Джослина сделала кульбит в жилах не из-за фотографии и не из-за Манхэттен.

Нет, дело было в словах, набранных жирным шрифтом: «Скандал после занавеса! Ули Стайнер провоцирует Вона Кросби… Осада студии Эн-уай-ви-би … Полиция… Беспорядки… Стычки на 39-й улице… Передача прервана…»

Он схватил газету, пробежал глазами первую полосу. В эту минуту тренькнул дверной звонок… Дидо??!

Джослин кинулся вон из комнаты, не выпуская газету из рук. Урсула встала и последовала за ним. На три секунды они оказались в коридоре одни. Не говоря ни слова, она наморщила нос и быстро сунула ему в руку бумажку. «Силасу», – прочел он. Кивнул, и они разошлись, она пошла обратно в столовую, он к входной двери. Одним прыжком его опередила Черити.

– Это ко мне! – запыхавшись, выпалила она.

Поправив перед зеркалом шляпку, пощипав себе щеки и отдышавшись, она виновато улыбнулась Джослину и вышла.

Джослин сунул бумажку в карман. Он отнесет ее Силасу в сад и постучится в соседний дом. Плевать на завтрак.

Урсула вернулась на свое место за столом. Ее короткой отлучки никто не заметил. Слава богу, в центре внимания оставалась Манхэттен.

– Надо было мне поблагодарить Артемисию, – говорила она. – Старуха здорово замяла тему. Ладно, девочки, мне пора…

– Эй-эй-эй! – Эчика удержала ее за юбку. – Думаешь так и свалить, негодяйка? Ну-ка сядь.

– Да, рассказывай! – потребовала Урсула как ни в чём не бывало, будто и не покидала своего места.

– Эй! – вдруг воскликнула Шик.

Она стояла у эркерного окна, выходившего на улицу, и подсматривала в щелку между занавесками.

– Это вовсе не тот прыщавый с боен!

– О ком ты? Брось, Манхэттен нам сейчас…

– Ухажер Черити. Этот даже очень видный малый.

Встали только Урсула и Эчика. Урсуле в основном нужен был предлог, чтобы пройти мимо окна в сад. Но они успели лишь мельком увидеть Черити, удаляющуюся под ручку с авантажного вида фигурой в шляпе, из-под которой выбивались медно-рыжие кудри, да маленькую собачку, которая бегала вокруг с таким упоением, будто над улицей кружили бабочки.

– Собачка, по-моему, симпатичнее, – заявила Урсула. – А его глаза мне не нравятся.

– Мы же их не видели.

– Тем более.

– Нет, он тоже душка. Напоминает этого нового актера… Ну как его, у которого четыре улыбки в одной? Берт Манчестер… Ланкастер! Эй-эй, мы про тебя не забыли! Выкладывай как на духу. Что за фокус, каким чудом скромная жительница пансиона оказалась на первой полосе под руку с нефтяным королем?

– Глотни кофейку за труды, Манхэттен, – подбодрила ее Пейдж. – А где Джо?

– В саду, – сказала Урсула. Ее взгляд исподволь перемещался с окна на чашку, с чашки на подруг. – Увлечен беседой о секаторе и поливальном шланге с сыном Истер Уитти и племянником Хэдли.

– Если я не вылечу отсюда через одиннадцать минут, упущу городской экспресс, – мрачно предупредила Хэдли. – И, наверно, работу. Так что поторопись, Манхэттен.

– Какую работу? – поинтересовалась Манхэттен.

– Потом. Не увиливай. Говори.

Манхэттен сглотнула. Уклониться? Нет, они вцепились мертвой хваткой. Ее величеству Скрытнице ничего не остается, как расколоться. Но. Но. Она выдаст им минимум миниморум, ровно столько, чтобы утолить их любопытство. Не больше.

Чтобы задобрить их, она призналась для начала, что действительно работает костюмершей на спектакле «Доброй ночи, Бассингтон».

– Мне не предлагали другого шоу, – солгала она. – А работать надо.

– Ты отлично танцуешь, не бросай это. Лучше хоть задрипанное шоу, чем никакого.

– От кого я это слышу? – удивилась Пейдж.

Хэдли уклончиво пожала плечами и уткнулась в чашку.

Манхэттен приступила к изложению событий в хронологическом порядке, расцвечивая их множеством несущественных деталей, которые могли – она надеялась – заполнить белые пятна. «Плимут». Шофер. Хильда с «Ист Кост Ньюс» и ее гламурное радио. Вон Кросби в роли мальчика для битья. Рекламный хорал. Встреча с мисс Пш-ш-пш-ш Келли и ее инсектицидной бомбой (тут Пейдж ахнула). Далее – храпящий впотьмах пожарный. Любезный блондин и стаканчик кофе. Демонстранты, транспаранты, появление Дидо, фотографы, полиция, повальное бегство, атака охранников, снова мисс Пш-ш-пш-ш Келли на пожарной лестнице, кофе и «Орео», возвращение в такси…

Разумеется, ни слова о родстве со Стайнером. Разумеется, ни слова о Скотте.

– Твой Стайнер, похоже, увяз по маковку, – заключила Шик.

– Он не мой Стайнер, – мягко возразила Манхэттен. – Он мой патрон.

– Это не делает его менее привлекательным. Не последовать ли нам всем твоему примеру? – мечтательно сказала Эчика. – Пойти в маникюрши к Генри Фонда?

– В массажистки к Мелвину Дугласу… В камеристки к Таллуле… Нет, к Таллуле не надо, – спохватилась Шик. – Я буду ее затмевать!

– Жан-Пьер Омон сыграет главную роль в спектакле «Мое имя Аквилон» в Лицейском театре, – насмешливо сообщила Пейдж. – Наймись штопать его трико. Может быть, тоже окажешься на первой полосе?

– Она не умеет шить, – сказала Хэдли. – Ладно, мне пора. До вечера, девочки.

Она привела Огдена из сада, отмыла ему под краном руки и лицо. Это оказалось непросто, потому что Огден поймал майского жука и не хотел ни отпустить его, ни утопить. Она опустошила спичечный коробок, который стал жуку домиком. Огден остался очень доволен. Хэдли поднялась взять чистый свитер, чтобы переодеть его в метро.

На экспресс она, конечно, опоздала.

Но, по правде говоря, виноват был не Огден. И не майский жук.

* * *

Две руки закрыли ей глаза.

– Ты не пришла на мамбо, злодейка.

Пейдж повернулась на сто восемьдесят градусов.

– О… Привет!

– Так сегодня ты меня узнала.

Бад окутал ее своей бархатной улыбкой.

– Меа кульпа[124] за прошлый раз, – сказала она, смеясь. – Не узнать вундеркинда, по которому сходит с ума весь Бродвей, было непростительно. Я не видела твой «Трамвай „Желание“», но я приметила тебя еще в роли джи-ая в «Траклайн Кафе». Овация после твоего монолога… это была фантастика.

Она умолчала о том, что подружки из «Джибуле», хоть и тоже приметили на сцене красивого сумрачного джи-ая, потом никак не могли вспомнить его такое необычное имя. Брандон Марло? Барро? Барто? Уменьшительное Бад было примитивным, зато удобным.

– Меа кульпа принимается, – промурлыкал он, легко коснувшись шарфика девушки. – Но мне очень хочется потанцевать с тобой. Я иду в «Палладиум» в среду. Это будет моя последняя нью-йоркская гастроль перед долгим перерывом.

– Анна мне говорила. Ты уезжаешь в Лос-Анджелес? Сниматься?

– Обожаю, когда девушки с чарующим смехом говорят обо мне в мое отсутствие, – сказал он, проигнорировав вопрос.

Не меняя расслабленной позы, он ощупывал ее взглядом из-под густых бровей. В одной статье в «Бродвей спот» Эддисон написал о его «поразительной плотской силе под маской кошачьей лености». Эддисон умел найти самую сердцевину слов.

– В среду, – повторил Бад этим только ему свойственным говорком – казалось, слоги, перемежаемые вздохами, с неохотой падали с его губ. – Это у них лучший день. Я буду ждать тебя. В «Палладиуме».

Пейдж заметила Лестера Лэнга, который вышел из аудитории и направлялся к ним. Она смутилась. Ей полагалось уже быть на занятиях.

– Добрый день, мисс Гиббс. Привет, Бад.

Что-то мелькнуло в глазах преподавателя, когда он перевел взгляд с Пейдж на Бада, с Бада на Пейдж, и она зарделась, сама не зная почему.

– Мы скоро увидим тебя в фильме Гэджа? – воскликнул он, крепко хлопнув Бада по плечу. – Ты счастливчик, старина.

Впервые она увидела у него такое лицо. Золотистые глаза заблестели, смягчился жесткий взгляд. Бад оперся о стену, выставив вперед бедро.

– Брось, – фыркнул он. – Тебе-то светит Куба. Тоже неплохо. Ты едешь с Ли и его «Большим ножом»?

Лестер, не убирая руки с лопатки Бада, отмахнулся другой – прямо-таки сама скромность и простота.

– Мистеру Страсбергу не нужен ни я, ни кто другой. Он всего лишь доверил мне дополнительную программу. Я везу коротенькую пьесу с моей группой.

Пейдж тотчас навострила уши.

С моей группой. Ее группой. Лестер три недели репетировал с ними «Лотерею», одноактную пьесу, написанную студентом с отделения драматургов на основе новеллы Ширли Джексон, которая наделала много шума, появившись несколько месяцев назад в «Нью-Йоркере». Курс по очереди исполнял все роли. По рукам побежали мурашки. Неужели Лестер планирует вывести их на сцену в первой части шоу Страсберга? В одной программе с «Большим ножом», новой и с таким нетерпением ожидавшейся пьесой Клиффорда Одетса?.. С Джоном Гарфилдом в главной роли! О, и… на Кубе?

– С некоторыми из моих учеников. Не со всеми, – уточнил Лестер, бросив при этом на Пейдж такой острый, такой пронзительный взгляд, что она, казалось, услышала свист стрелы. – Они будут играть по несколько ролей. Взять с собой весь курс я не могу.

– А куда денутся остальные? – осведомился Бад, перенеся тяжесть тела на другое бедро.

– Я договорился с Ютой. Она возьмет их в свою мастерскую.

Сердце Пейдж мучительно сжалось. От досады. От гнева. От бесконечного горя. Стрела попала в цель… она всё поняла. Ее не будет среди избранных. С первого дня Лестер Лэнг ее ненавидел, он ненавидел всё, что она делала. Лучше расстаться с иллюзиями, если Бог без конца сводит на нет все твои усилия.

– «Большой нож» начинает обкатку. Первые представления пройдут в Гаване, – продолжал преподаватель. – Премьера на Бродвее в конце марта.

Бад с силой хлопнул ладонью о ладонь Лестера.

– Везунчик-то ты! Тебе – горячие кубинки. Мне – старлетки-губки-бантиком с Западного побережья.

Пейдж вслушивалась, всматривалась в лица, точно серая мышка в кулисах. Надменная маска Лестера исчезла. На него, как на всех, действовало неотразимое обаяние Бада. Преподаватель вдруг как будто вспомнил о студентке.

– Урок уже начинается, мисс Гиббс.

– Я… я как раз шла, – пробормотала она.

– Моя вина, Лес. Мадемуазель не любит мамбо, и я потребовал объяснений за все разы, что она меня продинамила.

– Бад! – возмутилась Пейдж, залившись краской. – Но я… Я не…

И снова его обволакивающий насмешливый взгляд из-под темных ресниц.

– Урок начинается, мисс Гиббс, – повторил Лестер Лэнг.

Она повернулась на каблуках, чувствуя, как пылают щеки.

– «Палладиум»! – произнес ей вслед тягучий голос Бада. – В среду вечером…

Преподаватель вошел вскоре после нее. Он постоял немного на возвышении, держа руку в кармане.

И наконец раскололся – сообщил всё, о чём только что узнала Пейдж. Ему придется, заявил он, произвести отбор. Ему заранее искренне жаль. Предстоит играть «Лотерею» в «Гран-Театро» в Гаване. Три вечера. Обкатка перед Бродвеем. Поедут шесть студентов. Каждый будет играть как минимум две роли. Выбор был нелегким. Он еще раз повторил, как ему жаль.

– Возьмите весь курс! – предложил Рон. – Будем дублерами. Мало ли что, говорят, там свирепствует дизентерия!

Лестер Лэнг снова надел свою профессорскую маску.

– Ром – отличная профилактика кишечных инфекций, – возразил он. – Запрета на продажу алкоголя несовершеннолетним на Кубе нет. Прошу прощения, что сообщаю вам об этом так поздно, но «Гран-Театро» долго отказывался доверить свою сцену и свой международный престиж студентам, даже для скромной первой части. Мы обязаны этой честью авторитету и ауре мистера Ли Страсберга. Теперь скажите, кто из вас уже знает, что не сможет принять участие в гастролях?

Руку поднял один Пол. Новичок в Актерской студии, недавно покинувший штат Огайо и отцовский магазин спортивных товаров, он был очень привлекательным юношей с глазами исключительной голубизны, старше их всех лет на восемь. Пейдж находила, что он чем-то похож на Бада, только в более солнечном варианте. Девушки на курсе страдали: Пол уже был женат и готовился стать отцом.

У него есть другая работа, сказал Пол, да и свою Жаклин он не может оставить даже на три дня.

– Хорошо, Ньюман. Мы вас понимаем. В наше отсутствие будете заниматься в мастерской Юты со всеми остальными.

– Какими остальными? – прошептала Бобби.

– Теми, кого не выбрал его высочество, – сквозь зубы процедила Фрэнки.

Скрестились за спинами пальцы, наступила мертвая тишина. Голос Лестера Лэнга отчеканил:

– Я хочу быть уверен в вашей решимости. Для большинства из вас это шоу станет боевым крещением. Если подобная перспектива претит вам или пугает, если вы чувствуете, что не дозрели до такого опыта, не бойтесь, скажите прямо. Это никак не повлияет на ваше будущее. Просто лучше сразу внести ясность.

– О-о-о-ох, – чуть слышно простонала Фрэнки. – Родит он уже свой список?

– Роли вы все знаете. Однако на данный момент никто не готов, ни вы, ни я. В оставшиеся десять дней мы будем трудиться не покладая рук, свернем горы… Всем надлежит быть здесь каждый день с утра.

Последовавший обзор ближайшего будущего – повышенные требования, работа без продыха, сущая пытка – мог отбить охоту даже у самых решительных.

– Дни будут долгими. Есть и спать придется немного.

Валери подмигнула Бобби, которая славилась тем, что всё время жевала. Та ответила страдальческой гримаской.

– Вот садист, играет на наших нервах, – прошипел Уэйн.

– У него ногти лопатками. Они все такие, у кого ногти лопат…

– Вы хотите что-то сказать, Рон?

– Н… нет. Кого… вы выбрали, сэр?

– Сейчас дойдем и до этого.

Он спустился с возвышения к ним. Развернул лист бумаги, без спешки, но и без особой медлительности. Пятнадцать пар глаз разглядели на нем просвечивающие с обратной стороны шесть рукописных строчек. Шесть имен. Шесть избранников из пятнадцати студентов курса.

Нет, из тринадцати, мысленно поправилась Пейдж, уставившись в одну точку на стене. (Она чувствовала себя очень спокойной, от этого спокойствия даже леденел затылок.) Пол отказался. А она… Давешняя стрела в коридоре была красноречивее всяких слов: она исключена.

Преподаватель медленно скомкал список.

– Те, чьи имена я сейчас назову, встаньте справа от меня.

Распоряжение было коротким, отрывистым, так же коротко и напряженно он вдохнул и перечислил единым духом, тыча в каждого пальцем:

– Патриция Черин. Валери Баумзингер. Джина Манкузо. Морин Хилл-Блатт. Майкл Мак-Гоан. Бруно Бюле. Донни Мьюлик. Пако Перес.

Вызванные послушно встали в ряд справа, не смея смотреть друг на друга и тем более на остальных, не прошедших отбор.

Внезапно у Пейдж скрутило живот. Она обхватила себя руками и едва не согнулась пополам от неудержимого желания помочиться.

– Эй! – воскликнул Пол. – Счет неверный. Их же…

– Браво! – перебил его Лестер.

И повернулся на каблуках налево, то есть к Пейдж и остальным пятерым, которых не назвал.

– Готовы? – обратился он к ним. – Я жду от вас триумфа «Лотереи» на Кубе. Это приказ.

Шестеро перед ним остолбенели и только переглядывались, ели друг друга глазами, растерянные, сбитые с толку, не веря своим ушам. Мы? – безмолвно шевелились их губы. Когда до них наконец дошло, у всех, словно из одной груди, вырвался дружный выдох.

Пейдж подняла глаза на других, стоявших справа от преподавателя, своих товарищей, восемь опрокинутых лиц.

– Извините меня, – вырвалось у нее. – Извините, мне надо…

Она пулей вылетела из аудитории и помчалась, пригнув голову, в сторону туалета.

* * *

Из садика миссис Мерл они видели, как убегает Хэдли, таща за руку Огдена.

– Девушка спешит на свидание, – сказал Силас.

Он покрывал лаком крестовины, которые всё утро устанавливал.

– Скорее вкалывает как проклятая. Хэдли работает двадцать четыре часа в день. И ночами тоже. Но, – лукаво добавил Джослин, – я знаю одну девушку, которая действительно спешит на свидание.

И он быстро сунул Силасу в руку записку, которую дала ему Урсула в прихожей. Тот спрятал ее в карман, не прочитав. Джослин молча подобрал листик букса, понюхал его.

– Мне всегда казалось, что букс пахнет кошачьей мочой, – заметил Силас. – А тебе?

– Мне даже нравится запах кошачьей мочи. Он напоминает мне, как я жил в деревне во время войны. Мамидо кормила целую стаю бродячих кошек. А они в благодарность писали на ее грядки.

– Вот за что я люблю кошек, – ухмыльнулся Силас.

Джослин показал на соседний дом.

– Ты не видел Дидо?

– Нет. Она, наверно, ушла рано.

– Я не знаю.

– Горячо ей пришлось вчера, а?

– Ты в курсе?

– Просперо не отходил от приемника, я был с ним. Мы с ним любим поболтать… Огорошил я тебя, смотрю. Он гордится своей дочуркой. И вчера тревожился, но гордился. И он прав. Такие Дидо изменят эту окаянную страну.

Он засвистел мотив, водя кистью в такт.

– Истер Уитти знает про… тебя и Урсулу? – тихо спросил Джослин.

– От моей матушки трудно скрыть что бы то ни было. У нее по два глаза на каждом пальце. Что ж ты хочешь, старина… Она такая же, как Просперо. Тревожится. Но гордится своим сыночком. Тревога и гордость – в этом весь американский гражданин.

– Ты тоже тревожишься и гордишься, Дриззл?

– Я нет, Джо. Всего лишь влюблен и устал.

Он снова засвистел Lulu’s Back in Town, постукивая кистью по краю банки.

– Фэтс Уоллер, – узнал Джослин.

– Не он один. Многие пели «Лулу». Черные. Белые. Каждый свою версию. Ты замечаешь разницу?

Джослин перевернул глиняный горшок и сел. Потеплело. Почки высунули зеленые язычки.

– Есть белая версия, слегка такая… оле-оле. И негритянская версия… приемлемая. Понимаешь, это песня о человеке, который узнал, что его Лулу возвращается. И вот он решил помыться-побриться, навести лоск, чтобы предстать перед ней в этот вечер во всей красе. Он делает это для нее, для Лулу, потому что она возвращается, понимаешь?

– Понимаю.

– Если поет белый, скажем, Дик Пауэлл, он зовет горничную, требует подать ему бритву, одеколон, пришить пуговицы, отнести смокинг в химчистку. И просит передать всем своим блондинкам и брюнеткам, пусть себе одеваются, потому что в город вернулась Лулу. А вот…

Он пристроил кисть между двух серых камней, отошел под клен и свернул самокрутку.

– …если ты поешь гуталиновую версию, как старый добрый Фэтс Уоллер, ты свой смокинг чистишь щеткой. Сам. И пуговицы пришиваешь сам. Сгинула субретка! Канули блондинки и брюнетки! Вместо них Harlem coquettes… Гарлемские кокетки, вот оно как. Чудеса! Слова изменились!

Он улыбнулся и похлопал по карману, где лежала записка Урсулы.

– Вот видишь, какие тонкости, Джо. Даже в песне черному запрещена прислуга. У него в мозгах сидит: «Это я раб, это я служу». В точности как ты видишь меня сейчас. А уж представить себя с блондинкой… В страшном сне не приснится.

Он перешел на шепот:

– Я влюбился в Урсулу, когда она пела «Лулу» в черной версии. Это было в «Наливай покрепче». Меня как ударило. Это была моя девушка, то, что доктор прописал. Безбашенная, настоящая. Я запал на нее… сразу.

Он хлопнул в ладоши и снова взялся за кисть. Капли лака стекли на один из серых камней, и тот заблестел. Его сосед-близнец выглядел тусклым и унылым.

– Ступай к своей Дидо, юный Джо, ступай. Только не вздумай увезти ее во Францию, она позарез нужна нам здесь.

18. So near and yet so far[125]

Она вскочила в автобус в последнюю минуту, не стала даже садиться, чтобы остаться у двери и выйти первой. Что и сделала, с Огденом под мышкой, у северного входа в Центральный парк.

Светловолосый мужчина был сначала лишь отражением в витрине магазина, где продавали скрипки. По привычке, чисто инстинктивно, она развернулась. Он стоял в три четверти оборота, в пальто с шевронами, и сердце Хэдли забилось чаще. Чтобы скорее подойти, она подняла Огдена, которого только что поставила на землю, и попыталась бежать.

Пальто свернуло на Ленокс-авеню. Хэдли шла следом, не сводя с него глаз. Мужчина особо не спешил, но у него были длинные ноги, и ей никак не удавалось сократить разделявшее их расстояние. У нее закололо в боку, заболели руки. Огден играл ее ушами, его эта гонка забавляла.

– Прекрати! – прикрикнула она на него, с трудом переводя дыхание.

Мужчина замедлил шаг у гаража. Хэдли видела, как он скрылся внутри. Боже! – мысленно взмолилась она. Только бы он не выехал на машине…

Обливаясь потом, она добралась до нужной двери. Это был не гараж, а салон Форда. Мужчина в пальто действительно был там, спиной к ней, среди новеньких капотов.

– Мисс, – приветствовал ее продавец. – Я могу вам помочь?

Не отвечая, она шагнула к пальто с шевронами. Мужчина обернулся… и Хэдли пригнула голову. Сердце заходилось, как шальное. Она ждала, когда оно хоть чуть-чуть успокоится. Огден, воспользовавшись моментом, снова стал тискать мочку ее уха. Потом вытащил коробок, без спичек, но с майским жуком, и поводил им перед ее носом.

– Я могу вам помочь? – повторил служащий, уже дивясь странному поведению молодой особы.

– Нет… спасибо. Я ошиблась, – сказала Хэдли, ставя сына на пол.

Она вышла на улицу. Абсурдная гонка увела ее далеко от метро. Снова бежать не было ни сил, ни духу. Ну и ладно. Она не повезет сейчас Огдена к няне. Поздно, времени уже нет. Придется идти в «Сторк» с ним. Должен же там найтись кто-нибудь, швейцар, портье, барменша, кому она могла бы доверить его на время собеседования. Это вряд ли займет много времени. Ее попросят улыбнуться, показать ножки, произнести фразу-другую, и жребий будет брошен.

Она села в метро с гадким ощущением, что жизнь вокруг замедлилась, которое накатывало на нее всякий раз, когда ей казалось… она надеялась… что увидит его… и всё напрасно.

– Я думала, это папа, – шепнула она сынишке на платформе. – Но это был не он.

Малыш посмотрел на нее так, будто всегда знал, что она гоняется за химерой. Проглотив готовые пролиться слезы, она устремилась в подъехавший поезд.

– Поехали, – сказала она, храбрясь. – Посмотрим аиста[126].

В доме 3 по 53-й улице они увидели не одного аиста, а целую стаю. Большущий аист в цилиндре – гипсовый, объемный, разумеется, – красовался над козырьком подъезда, но и внутри их было множество, в качестве фирменного знака на портьерах, пепельницах и меню, а также на зеркальных стенах и светильниках. Огромный клуб «Сторк» был разделен на зоны, более или менее интимные, в зависимости от того, были ли они снабжены дверями, портьерами, зеркалами.

В центральном обеденном зале ноги ступали по мягкому ковру с разводами, как в роскошной квартире. В углу показывало зубы пианино.

Хэдли прошла через несколько гостиных с панелями и зеркалами, следуя указаниям портье (глаза у него напоминали волчьи, и она не решилась доверить ему трехлетнего ребенка).

Она толкнула обитую кожей двустворчатую дверь и потащила Огдена за собой в коридор, освещенный красным от светящихся табличек «Выход» под потолком. Еще одна дверь – и она нашла то, что искала.

Четыре девушки ждали своей очереди, все хорошенькие, все сидели, высоко закинув ногу на ногу. Две были блондинки, посветлее и потемнее. Две другие шатенки, потемнее и посветлее.

Они улыбнулись Хэдли без особого тепла.

– Моя мама, – сказала светлая блондинка, – говорит, что после двадцати минут ожидания надо уходить. Вопрос чести. Как вы думаете?

– Никак, – ответила светлая шатенка. – Коль скоро я еще здесь.

Огден внимательно смотрел на них.

– Сколько тебе лет, цыпленок? – спросила блондинка потемнее.

Он уставился на нее так серьезно, словно она читала проповедь на мессе.

– Он застенчивый, – объяснила Хэдли.

– Это ваш сынишка?

– Сестры.

Интересно, подумалось Хэдли, понимает ли Огден такие вещи, знает ли, что она лжет. Она поцеловала его. Помедлила еще немного и решилась.

– Извините меня… Можно попросить вас об услуге?.. Когда подойдет моя очередь, кто-нибудь из вас может присмотреть за малышом? Я должна была завезти его к няне, но опоздала на экспресс.

Ответить никто не успел: дверь открылась. Мужчина в блейзере, как у яхтсмена, сделал всем знак войти. Хэдли встала.

– Сэр, может кто-нибудь присмотреть за малышом, пока я?..

– Некому, – покачал он головой. – Абсолютно некому. – Он задумался. – Сходите к Бетти. Гардеробщице, которой ищут замену. В гардеробе А. Поторопитесь.

Четыре претендентки последовали за ним, а Хэдли развернулась и, подхватив Огдена, помчалась в гардероб.

– Вы Бетти? – спросила она молодую азиатку в бордовой блузке с белым воротничком. Та разбирала по номеркам целый ящик вешалок.

– Это я. Бетти Охара. В одно слово. Чем могу вам помочь?

Хэдли объяснила ей, в чём дело.

– Огден очень смирный, – заверила она, от души надеясь, что малыш ее не подведет.

Мелкие черты девушки расплылись в улыбке.

– У меня самой есть младший братишка. Огден поможет мне разобрать вешалки. Удачи с работой.

– Это трудно? – спросила Хэдли. – В «Сторке» требуются какие-то особые умения?

– Те же, что и везде. Улыбаться, опрятно выглядеть, не мешкать. Нас всего шесть гардеробщиц.

Хэдли поблагодарила ее и пообещала Огдену, что скоро вернется.

– Еще одно, – остановила ее Бетти. – Униформа… Если вас наймут, по традиции «Сторка» каждая должна отличаться, добавить свой личный штришок. Брошку, булавку, бант, что хотите, лишь бы смотрелось элегантно. Быть оригинальной не запрещается, наоборот. Мистер Биллингсли говорит, что индивидуальность благоприятствует контакту с клиентами. Они становятся щедрее! – добавила она, лукаво подмигнув.

– Понятно.

На обратном пути Хэдли запуталась в гостиных и коридорах. Наконец узнала нужную дверь, постучалась. Мужчина в блейзере яхтсмена молча впустил ее в кабинет.

Там сидел другой мужчина, весь темный и тонкий, как муравей, положив ноги на стол. Он не поднял глаз, когда она вошла, занятый изучением четырех других кандидаток. Выстроившись у противоположной стены, приподняв юбки до бедер, они медленно поворачивались.

– Вы, слева, скажите: «Добро пожаловать в „Сторк“. Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Дагмар Аронеанушеску!» – распорядился он.

– Как? – переспросила светлая блондинка.

– Отчетливо, пожалуйста.

– Хм. Добро пожаловать в «Сторк», как приятно видеть вас в…

– Снова видеть вас.

– …снова видеть вас, графиня Тамар Ранокасску.

– Следующая. То же самое.

– Мне сказать фразу? – спросила темная шатенка.

– Если можете.

– Если вы мне ее напомните.

– Добро пожаловать в «Сторк». Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Дагмар Аронеанушеску.

– Добро пожаловать в «Сторк»… Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Армар Арно… Арноску. Вы не могли бы повторить имя? – жалобно пролепетала темная шатенка.

Он со вздохом отмахнулся. Было ясно, что две предыдущие кандидатки показали себя не лучше. Мужчина в блейзере яхтсмена сделал знак Хэдли. Она шагнула вперед. Муравей наконец посмотрел на нее.

– Рыжая. Неплохо для разнообразия. Ноги…

Хэдли приподняла юбку до середины бедер.

– Выше.

Она повиновалась.

– Теперь скажите: «Добро пожаловать в „Сторк“» и так далее.

Она глубоко вдохнула.

– Добро пожаловать в «Сторк». Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Дагмар Аронеанушеску.

– ОК. Приступайте в субботу.

Ей стало неуютно от четырех устремленных на нее жгучих взглядов, готовых испепелить ее на месте.

– Вы понимаете, – говорил мужчина в блейзере, провожая их в коридор, – здесь, в «Сторке», строго запрещено коверкать имена нашей элитной клиентуры. И только попробуйте спутать миссис Уоллес Симпсон с миссис Уолтер Сэмпсон! Мистер Биллингсли в таких случаях беспощаден.

– Мне надо примерить униформу? – пробормотала Хэдли, глядя вслед удаляющимся неудачницам.

– Разберитесь с Бетти, – бросил он и закрыл дверь кабинета.

Хэдли вновь оказалась перед дверью главной гостиной, которая открылась в ту самую минуту, когда она ее толкнула. Она с размаху налетела на чье-то пальто… Сильная рука подхватила ее, не дав упасть. Тут зажглась лампа под потолком, залив всё светом.

Она изумленно вскрикнула, узнав светловолосого молодого человека, который держал ее и выглядел еще более ошеломленным.

* * *

Столы красного дерева, бордовый потолок, пышущая алым жаром дровяная печка, дымок над самоваром… В «Украинской чайной» было так по-домашнему тепло, так уютно. Хоть она и не была здесь, кажется, вечность.

Шик заказала черный чай. Она узнала официанта и улыбнулась ему своей самой чарующей улыбкой.

Он вернулся, налил чай. Она наклонилась, закрыв глаза, вдохнула душистый пар над высоким стаканом. Аромат наполнил рот и ноздри. Всё было… как в первый раз, когда она приходила сюда с Уайти и юным Алланом Конигсбергом, в день той ужасной рекламы яичного шампуня, от которого на волосах остались розовые блики. Они ели ржаное печенье. Скрипач играл «Очи черные».

Сегодня скрипача не было.

Не было и Уайти.

– Вы знаете Уайти? Арлана?

У официанта были голубые глаза, добрые и печальные, и русский акцент, тоже добрый и печальный.

– Он часто бывает здесь, – рискнула она.

При виде недоумевающей гримаски ей понадобились все силы, чтобы побороть охватившее ее смятение.

– Блондин, бледный. С ним бывает мальчик лет тринадцати- четырнадцати. Иногда. Рыжий.

– А, да, – сказал официант по-русски. – Рыжий мальчик. Я понял. Работает рядом, на Си-би-эс, верно?

– Уже нет, – вздохнула она. – Вы не знаете, где его найти?

Он пожал плечами.

– Давно его не видел. Позвольте…

Его позвали.

Уайти знал номер телефона «Джибуле». У нее его номера не было. Единственный раз, когда они говорили по телефону, позвонил он. Но он тебе больше не звонит, одернула она себя. А ты позвонить не можешь. Ты не знаешь о нем ничего.

Нет. Не совсем ничего. Кое-что у нее осталось. Четыре точки.

Си-би-эс (вычеркиваем из списка). «Полиш Фолк Холл» (вычеркиваем). «Украинская чайная» (тоже можно вычеркнуть). Книжная лавка Трумана. Скрепя сердце она уже готова была покинуть чайную и отправиться по холоду в Гринвич, как вдруг чей-то живот, упакованный в темный пиджак, толкнул дверь, когда она взялась за ручку. Она попятилась. В английском котелке на круглой голове вошедший походил на комика немого кино – то ли на Толстяка Арбакла, то ли на Оливера Харди.

– О ангел небес, проходите! – пропел он елейным голосом, приподняв шляпу в издевательском поклоне.

Шик машинально посмотрела на двух его спутников: логично было ожидать появления Чарли Чаплина или Стэна Лорела.

– Аллан Конигсберг! – воскликнула она.

Рыжий щенок просиял. Они обнялись.

– Конигсберг? – повторил толстяк в котелке и икнул так, словно на его глазах бабочка превратилась в мерзкую гусеницу. – Нет! Твоя фамилия правда Конигсберг?

Он ткнул локтем в грудь третьего дружка.

– Слушай, немец, что ли? О боже! – пронзительно завизжал он, подпрыгивая на месте и корча немыслимые гримасы, как будто съел целый лимон. – Боже, боже… Конигсберг!

Их спутник подхватил игру и тоже кривлялся. Все взгляды устремились на эту троицу.

– Немец! Конигсберг немец! – повторяли они, озираясь, будто искали пожарный выход. – Ну-ка быстро меняй фамилию!

– Да ладно вам, – вздохнул подросток и направил свои окуляры на Шик. – Это Сид. А этот, с брюхом Дж. Эдгара Гувера, – Зи.

– Молчи, несчастный! Никогда не произноси этого имени вслух. Про волка речь, а он навстречь!

– Мам’зель зули[127], – проворковал Сид, церемонно склонившись к руке Шик, с невесть откуда взявшимся несуразным французским акцентом. – Оченно зули-зули…

– Кончайте паясничать. Это мисс Фелисити.

Шик уже опознала Зеро Мостела, чумового комика из шоу на Одиннадцатом канале. И Сида Сизара, исполнителя одной из главных ролей в шоу «Будь моим, Манхэттен», на которое водил ее один поклонник (она не помнила какой) в прошлом году. Сердце кольнула тоска по далекой и беззаботной вечности.

– Что ты делаешь с людьми, не менее известными, чем президент Соединенных Штатов? – спросила она мальчишку.

Но ответ волновал ее меньше всего на свете. Мозг Шик уже отдавал приказ, требуя беспрекословного повиновения: Давай, спроси его. Он-то наверняка знает. Ну же, давай.

Она приняла приглашение сесть, надеясь, что огромные кружки русского пива заткнут рты словоохотливой троице. Словно сквозь вату она слышала рассказ юного Конигсберга о том, как он теперь зарабатывает карманные деньги, сочиняя репризы, и дела идут неплохо благодаря Зи и Сиду.

– Мы не призываем гениев всех стран соединяться, ни-ни! – уточнил Сид Сизар. – Мы только учим сосунка, который еще не знает, что он гений.

– Так я вас и дожидался, чтобы познать тяготы цепей гениальности и рабства таланта! – возразил сосунок. – Еще в колыбели передо мной стояла первая экзистенциальная проблема: как придать материнскому молоку вкус тибоун-стейка?

Ты знаешь что-нибудь про Уайти? Видел его недавно? Когда в последний раз? Знаешь, где он работает? Живет? Обедает?.. Она умирала от желания грубо оборвать их клоунаду. Но, сидя с застывшей улыбкой, терпела.

– В наше время, – хихикнул Зи Мостел, – тебя за такие лозунги ipso presto[128] переименуют, и быть тебе тогда Владимиром Колхозом или Дмитрием Кремлем.

– Откуда ты взял какое-то ipso presto? Давай лучше будем просто товарищами, а? – предложил мальчишка, щуря свои голые веки.

– Молчи, несчастный! Еще того хуже! Товарищ?.. Строжайше verboten![129]

– А вы в курсе про Уайти? – вдруг спросил Аллан, повернувшись к Шик. – Он больше не работает на Си-би-эс.

– Да? – только и пробормотала она, как будто для нее это была новость.

Она готова была его поцеловать. Вместо этого надкусила огурчик.

– Где же он теперь?

– Понятия не имею, – пожал плечами мальчик. – Не видел его с Рождества.

Он метнул на нее быстрый взгляд поверх очков.

– Наверно, влюбился.

Сид и Зи теперь выламывались перед официантом с печальными глазами, тот сдавленно посмеивался, содрогаясь всем телом. Она завязала концы шарфика.

– Вы уходите? – засуетился Аллан. – Сниматься в рекламе? Можно я вас провожу?

– Я домой.

– Тем лучше.

Его дружки загомонили хором:

– Мы тоже хотим!

Шик нажала на плечо мальчишки, который уже было вскочил.

– Сообщи мне, если узнаешь, где пропадает наш друг, – сказала она, разглаживая перчатки. – И давай выпьем вместе чаю на днях.

Он молчал, только смотрел на нее. Заверив Зи Мостела и Сида Сизара, что была счастлива познакомиться, – на что они ответили дружным йодлем, – она простилась со всей троицей и стала пробираться к выходу.

Уже на улице кто-то удержал ее за руку. Аллан Конигсберг вышел следом.

– Я зайду к Уайти, узнаю, как он там. Скажу ему, что вы беспокоитесь.

– Я ничуть не беспокоюсь о… А ты знаешь, где он живет? – вырвалось у нее.

Мальчишка улыбнулся кривоватой улыбкой, в которой смешались невеселое удовлетворение – он таки подловил ее! – и разочарование. Он немного помедлил с ответом.

– В Сохо. Дейл-стрит. Номера дома не помню.

Досада залегла глубокой складкой между губами и щекой девушки.

– Единственное красное здание на улице, между парикмахерской и магазинчиком кормов для птиц. ФБР платит сто долларов, – выпалил он. – А вы мне чем заплатите, Фелисити?

Девушка рассмеялась с внезапным облегчением, точно солнечный свет залил ее черты. Она взъерошила рыжий чуб, требовавший от юного Аллана двадцати минут упорной борьбы и полтюбика помады каждое утро. И запечатлела благодарный поцелуй на его сомкнутых губах.

– Обманщица. Киношный поцелуй не считается! Он не стоит сто долларов!

– Он стоит гораздо больше!

Стоя у входа, он долго смотрел ей вслед, пока наконец не решился вернуться к Сиду и Зи в «Украинскую чайную».

19. Riders in the sky[130]

– Я обожаю эту песню! – воскликнула она, силясь перекричать грохот дощатого настила.

Уже которую неделю по всем радиостанциям Америки вдоволь звучала Riders in the sky. Кони-Айленд с его дощатым променадом, ярмарочными киосками и каруселями не был исключением. Черити чувствовала, как ее легкие наполняются музыкой, солью океана, запахами вафель и супа из моллюсков. Трагическая меланхолия певца Вона Монро трогала ее сердце. Она представила себе всадников из песни, как они скачут галопом в небесах в каком-нибудь горячем вестерне.

– Вы захватили с собой купальник? – сказал ей на ухо Гэвин Эшли.

– Холодновато! – засмеялась она. – Как-никак февраль на дворе.

Нахмурив брови, он взял ее двумя пальцами за кончик носа.

– А я ведь вам говорил взять его обязательно. Здесь открыли новый бассейн, огромный! С горками в виде верблюжьих горбов, а по ним течет вода, всё равно что купаться в водопаде. Он крытый и с обогревом.

Рука, смилостивившись, соскользнула с носа к подбородку Черити. Девушка расстегнула верхнюю пуговку.

– Он здесь! – призналась она лукаво. – На мне.

Она была счастлива вновь увидеть его улыбку, а от обнявшей ее за талию руки совсем размякла. Топпер бежал вприпрыжку за ними по пятам.

– Я хочу сначала покататься на большом колесе, – сказала она. – Потом на поезде-призраке и, пожалуй, еще на каруселях, пока не намочила волосы.

Он купил сахарной ваты. Черити откусывала кусочки розового облака осторожно, чтобы не запачкать лицо и платье. Чуть поколебавшись, она просунула свободную руку ему за спину, сжатый кулачок под хлястик пиджака. Когда они встретились утром, она нашла его великолепным в этом зеленом твидовом костюме с жилетом в тон и синем галстуке.

– Нам повезло, правда? Сегодня хорошая погода.

– Вы заметили? Каждый раз, когда мы вместе, погода стоит чудесная!

Казалось, он и вправду так думал. Свою сахарную вату он ел не церемонясь, длинными пластами. Она уже почти кончилась. Черити кольнуло сожаление. Было так приятно лакомиться ею вместе, вдвоем.

Они остановились перед цыганкой – автоматом в натуральную величину, хлопавшим пластмассовыми веками каждые пять секунд. Разрисованная сердечками табличка гласила: МАДАМ МЕЛЬПОМЕНИЯ знает о вас всё! Прошлое, настоящее, будущее! Всего за 20 центов!

Гэвин бросил монетку в щель в кармане Мадам Мельпомении. Механическая кукла заурчала, ее рот приоткрылся со зловещим щелчком. Из-за лакированных зубов медленно выполз лиловый листок.

– О святой Георгий! – воскликнула Черити, ей было и смешно, и страшновато. – Я думала, она показывает нам язык!

Он прочел:

– Любовь пришла к тебе на всю жизнь… Надеюсь! – подмигнул он ей. – Берегись того, кто сядет на твое плечо. Всегда оглядывайся, не идет ли кто сзади. Подпись: Мадам Мельпомения.

– Я ничего не поняла! – рассмеялась Черити. – Надо прочесть раз десять, не меньше.

– Да ладно. Тот, кто пишет эти штуки, должно быть, взбадривает себя джином.

Он хотел бросить вторую монетку для нее, но она удержала его и полезла в свой кошелек.

– Нет. Чтобы сбылось, я должна сама.

Мадам Мельпомения заурчала, снова похлопала веками. Черити взяла лиловый листок и дала его Гэвину.

– Прочтите мне.

Ей плохо давалось чтение, и она это знала. Буквы она расшифровывала медленно, особенно если приходилось читать вслух. В общем, хорошей ученицей Черити никогда не была. Она еще не жалела об этом, но немного стыдилась. Если Гэвин Эшли и заподозрил что-то подобное, то никак этого не показал. Он лишь откашлялся.

– Когда любовь к тебе стучится, смотри, не открой ей не ту дверь, не то придется танцевать не с той ноги… Боже мой, такой же бред, как в моей! – прыснул он. – А что до умения стучаться в двери, я могу читать лекции в университете.

– Смотри, берегись… Любит она поучать, эта Мадам Мельпомения, а?

– Вы сами-то в это верите?

– Не очень, – осторожно ответила девушка. – Это же просто кукла.

– Я хотел сказать, в любовь. Вы верите в любовь, Черити?

– Конечно, – кивнула она, избегая его взгляда. – А вы?

Он выпустил листки, которые улетели и закружились в воздухе в компании воздушных шариков, вырвавшихся из детских рук. Топпер залаял им вслед.

– Да. Я верю. И буду верить еще крепче, когда мы нырнем в этот новый бассейн.

Они бродили среди аттракционов. Топпер обнюхивал валявшиеся там и сям огрызки сосисок.

На поезд-призрак была давка. Они пошли к Волшебной реке. Пока он расплачивался с кассиром, она успела выбросить палочку от сахарной ваты с остатками розового облака. В маленькой лодочке Гэвину пришлось согнуть ноги так, что колени уперлись в подбородок, и они стали спинкой для сидевшей на носу Черити. Так, в плену его рук, ей хотелось, чтобы Волшебная река текла вечно.

После этого она была готова к упоению большого колеса.

Когда она уже подняла ногу, чтобы забраться в корзину, он вдруг подхватил ее за бедра, оторвал от земли, перенес через барьер и усадил; она вскрикнула удивленно и испуганно, но тотчас просияла. Он сел рядом с ней на скамью, сдвинув набекрень шляпу на своих медных кудрях, и обратился к ней с жуликоватым видом и выговором Джеймса Кэгни.

– Никогда не забирались так высоко, красавица? – сказал он, закрывая засов. – Никогда-никогда?

Она покачала головой, через силу улыбаясь: ей было и страшно, и хотелось скорее наверх. Он рассмеялся, прижал ее, запыхавшуюся, к себе.

– Не надо бояться, – выдохнул он в ее волосы. – Я с тобой.

Он с ней.

Она крепко-крепко зажмурилась – и улетела в небо.

Так она и летала весь остаток дня. Даже в тире, куда он непременно захотел пойти.

Там брюнетка в красном трико выдавала карабин за четвертак. Плата давала право на четыре выстрела. Надо было сбить фигурки животных, двигавшиеся по рельсу. Гэвин выстрелил четыре раза, выиграл плюшевого Бэмби и подарил его Черити.

– Теперь вы.

Девушка покачала головой. Оружия она побаивалась. Но он настаивал, встал сзади и обнял ее, чтобы помочь вскинуть ружье на плечо и прицелиться. Она дважды промахнулась, испугавшись хлопка и отдачи в плечо, но в третий раз попала точно в цель. Брюнетка в красном захлопала в ладоши, подбадривая ее перед последним выстрелом. Черити догадалась, что ей хотелось понравиться Гэвину. Она прицелилась в медведя и нажала на гашетку.

– Есть! – воскликнул он и даже подпрыгнул от радости.

Заговорщически подмигнув Гэвину, брюнетка предложила ей на выбор керамическую вазу и флакон одеколона. Черити выбрала вазу. Вообще-то ей было безразлично, ничто не могло сравниться с Бэмби. Она сохранит его навсегда. Ей вспомнилось, как она плакала в кино, когда убили олениху-мать. И сейчас ей тоже хотелось плакать, но это потому, что она была счастлива, никогда она не чувствовала себя такой счастливой.

– Вы на редкость хорошо справились для человека, никогда не прикасавшегося к оружию.

– Это случайно, – улыбнулась она. – Просто повезло.

– Уметь стрелять полезно. Всегда можно защититься.

– От кого?

– От дикого зверя. От воров. От злонамеренного соседа. Чему вы смеетесь?

– Воров мне бояться нечего, у меня ничего нет. Самый дикий зверь, которого я знаю, это Номер пять. А, теперь еще Топпер. И никто из соседей не желает мне зла.

– Ба, что мы знаем о соседях? Сказать по правде, ровным счетом ничего. Помните историю с похищенным ребенком, его выловили в мешке из реки в Коннектикуте? Это была месть. Соседка родителей, кто бы мог подумать. Нет, мы не знаем своих соседей, а сказать вам почему? Потому что мы их не выбираем.

От этого разговора ей вдруг стало не по себе.

– Вот этот мистер Лазаридес в доме рядом с вами…

– Беззеридес. Мистер Беззеридес.

– Вы часто с ним разговариваете? Вы хоть знаете, чем он занимается помимо своей работы и своих автоматов? Из какой страны он приехал с этой чудной фамилией? Нет, я уверен, что нет.

Девушка задумалась.

– И правда, мистер Беззеридес говорит с акцентом. Но ведь в Америке многие говорят с акцентом. Это не значит, что они все плохие или опасные.

Едва сказав эти слова, она о них пожалела. Ей не хотелось сердить его.

– Вы правы. Но и я не совсем неправ. Возьмите хоть этого актера, ну, театрального, о котором сейчас столько говорят. Хлещет шампанское, разгуливает то с блондинками, то с рыжими, ужинает в «21», весь город от него без ума, ему рукоплещут, ему готовы целовать ноги, и вдруг оказывается, что он красный.

Последнее слово он произнес беззвучно.

– Вы хотите сказать, комму… – испуганно прошептала она.

Он жестом остановил ее, утвердительно кивнул.

– Часто бывают европейцы. Большинство с акцентом.

Она вспомнила утреннюю сцену в «Джибуле». Эта фотография, крупные буквы в газете, взволнованная Манхэттен, гнев миссис Мерл… Черити не слышала всего, она была занята приготовлениями к свиданию с Гэвином.

– Но, – простодушно возразила она, – если подозревать каждого, всех друзей растеряешь.

Он привлек девушку к себе, потерся подбородком о ее волосы.

– Вы мне дороги. Очень. Очень. Я не хочу, чтобы с вами случилась беда. Будьте осторожны, Черити. Вот и всё.

Она закрыла глаза. Подбородок продолжал свою ласку. Чуть кололась щетина. Она решила умолчать о присутствии Манхэттен в газете с пресловутым актером. Не надо ему знать, что он подарил плюшевого Бэмби кому-то, знакомому с кем-то, кто, оказывается, дружит с коммунистами.

Она хотела одного – чтобы не кончались эти ласки, чтобы вечно обнимали ее эти руки.

– Ну что, нырнем? – сказал он, отстранившись и заранее радуясь перспективе.

Она кивнула.

Кабины-раздевалки были выложены черно-желтой мозаикой с золотыми шариками. Черити разделась, осмотрела свой купальник. Он был почти новый; купалась она нечасто. Перед крошечным зеркалом в кабине она надела шапочку и пожалела, что та не подходит по цвету к купальнику. Она одолжила ее у Джейни Локридж.

Уборщица при кабинах дружелюбно улыбнулась ей, и Черити почувствовала себя красивой. Она и была красивой в большом зеркале рядом с душем. Она видела в нем семнадцатилетнюю девушку с маленьким, крепким и славным телом, в совсем простом, зато бирюзового цвета купальном костюме.

Мимо прошли две изумительно стройные девушки в новых, недавно появившихся купальниках из двух частей, которые называли «бикини». Лифчики были красивые, в цветочек, и красиво наполненные. Черити позавидовала их смелости и удивилась, что такая малость ткани может выглядеть так восхитительно.

– О! – воскликнул Гэвин при виде ее.

Она шла прямо на него. У него были загорелые ноги, безволосый мускулистый торс. Он принял ее в объятия.

– Ты потрясающая. Просто потрясающая.

Он сразу потащил ее на вершину гигантской горки. И снова было как на большом колесе! Головокружительно, ослепительно, восхитительно. Они скользили вместе, друг за другом, в узкой голубой струе, и вода журчала между их ног теплым бурным потоком. Черити цеплялась за Гэвина в облаке брызг, и они достигли воды, визжа от радости. Она окунулась с головой и на миг задохнулась, но, когда вынырнула, мокрая, на поверхность, Гэвин всё еще крепко держал ее. Они переводили дыхание среди множества купальщиков и ныряльщиков. Она чувствовала его ноги, прижимающиеся к ее ногам. Он приблизил губы к ее уху:

– Я тебя люблю.

Рядышком они поплыли к бортику. Плыть пришлось долго – огромный бассейн был переполнен. Черити чувствовала себя пробкой на воде, легкой-легкой; ничто не могло ее потопить.

– У тебя ведь кружилась голова наверху, признайся?

– Немножко, – ответила она, заправляя прядь волос под шапочку.

– Я с тобой, – сказал он.

– Да.

– Я знаю, где мы встретимся в следующий раз!

Он хотел снова с ней увидеться… У них будет следующий раз…

Она ждала, затаив дыхание.

– На крыше Эмпайр-стейт-билдинг!

И, смеясь, он поцеловал ее в губы.

* * *

– Никак не ожидал встретить вас… Вот так сюрприз!

С гладкими, аккуратно подстриженными волосами, в дорогом пальто, он по-прежнему выглядел джентльменом с рекламы шелковых галстуков, заблудившимся в мире Эдварда Хоппера[131]. Они сидели на высоких табуретах у стойки бара-закусочной недалеко от «Сторка». Огден, громко булькая, втягивал через соломинку миндальное молоко, Хэдли и Джей Джей заказали кофе и рассеянно его прихлебывали.

– Я как раз выходил после встречи с управляющим. Боюсь, мне часто придется скучать на их административных советах. Да, это была последняя шутка дедули: он завещал мне свою долю в «Сторке».

Бобби-соксер в плиссированной юбочке бросила монетку в переливающийся всеми цветами радуги «Вурлитцер», и голос Синатры негромко запел You Go to My Head.

– Вы хотите сказать, что вы – хозяин «Сторка»?

– Я, к счастью, не владею контрольным пакетом. Но увы, имею достаточную долю, чтобы грузить себя скучнейшими ежеквартальными совещаниями. Я серьезно подумывал передать эту обузу моему зятю. Но теперь, когда вы здесь работаете, у меня есть причина заинтересоваться клубом.

– Я никогда раньше не была в «Сторке», – сказала Хэдли, прижимая к груди бумажный пакет, в котором лежала аккуратно сложенная Бетти ее новая униформа. Надо будет попросить Черити ушить ее в проймах.

Она покосилась на часы.

– Вы торопитесь? Мы даже не успели толком поговорить.

– Няня живет довольно далеко. А оттуда мне надо на работу.

Он расплатился, крутанулся к ней на табурете.

– Я отвезу вас куда скажете.

Предложение было заманчивое. Но ей не хотелось, чтобы он менял из-за нее свои планы. Он жестом отмел возражения и взял на руки Огдена.

– Пойдем, паренек, посмотрим большую бибику.

Ванильно-карамельный «кадиллак» ждал напротив клуба. Джей Джей открыл заднюю дверцу. Только тогда Хэдли увидела за рулем шофера. Оробев, она поздоровалась и шепотом велела Огдену сидеть смирно. Джей Джей сел с ними.

– Куда едем?

– На север. – Она поколебалась. – В Бронкс.

– Пруэтт? Следуй в направлении Арктики.

Хэдли дала точный адрес. В широком и длинном зеркальце заднего вида моргнули сдержанно удивленные глаза Пруэтта. Для Джей Джея же всё было как будто в порядке вещей.

Мальчик сидел между ними. А еще между ними был телефон. Хэдли никогда не видела телефона в машине. Она озадаченно почесала лоб. Такой лимузин в квартале, куда они едут… Господи, что подумает мадам Люси-Джейн обо всей этой роскоши?

– Паренек, что-то тебя не слышно. Нравится тебе машина?

– Огден еще не гово…

– Джокер! – вдруг выпалил Огден.

Джей Джей рассмеялся и показал ему кнопку, открывавшую маленький бар с рюмочками, чашкой льда и хрустальным графином. Потом дал самому найти пружинку, благодаря которой раскладывался и складывался палисандровый столик, и предложил позвонить по телефону. Огден покрутил диск и проговорил:

– Алло… Покер?

Хэдли раскрыла рот от удивления. Значит, Огден умел говорить слова. Но откуда он взял эти?

– Обычно, – сказал Джей Джей, – при всём моем теплом отношении к Пруэтту, я предпочитаю водить сам или беру такси. Но сегодня мне надо было пустить пыль в глаза моим новым компаньо… О, Хэдли, – вдруг сменил он тему, – я болтаю какие-то глупости, а ведь я так счастлив. Мы с вами встретились! Тысячу раз я хотел нагрянуть в «Кьюпи Долл». Тысячу раз запрещал себе туда идти… Я же помню, что это из-за меня вас уволили из «Платинума». Не могу себе этого простить.

Она легко коснулась его рукава.

– Не надо. Вы были к нам очень добры.

Внезапно бросив телефонную трубку, Огден подполз к Джей Джею и забрался к нему под пальто. Хэдли никогда не видела его таким. Молодой человек погладил мальчика по волосам.

– Знаете, – заговорил он ласково, – я сохранил униформу, которую вы забыли в ту ночь. Однажды, много позже, после похорон дедули, я нашел ее в гардеробной… Она так и лежала там. С вашим запахом. Я видел вас как наяву… это просто невероятно.

«Кадиллак» плавно скользил по странно тихому за закрытыми окнами городу. На очередном светофоре Огден вдруг рыбкой спрыгнул с сиденья. Он приник к дверце и застучал по ней кулачком.

Напротив сонный старик продавал заводных обезьянок. Их было с дюжину, прямо на тротуаре, и они били в тарелки, если повернуть на спине ключик.

– Остановитесь здесь, Пруэтт.

Джей Джей открыл дверцу, и мальчик кинулся к игрушкам.

– Сколько малышей на попечении у вашей няни?

– Шесть, семь, точно не помню.

Он вышел из машины и купил сразу всех обезьянок. Старик, повеселев, сложил их в коробку из-под печенья, служившую ему подсобкой, и поспешил припрятать банкноты.

– Спасибо, милорд. У меня еще есть зайцы. Они бьют в барабан, а еще музыкальные шкатулки, смотрите, они играют My Darling Clementine.

– ОК, – кивнул Джей Джей и добавил еще банкнот.

– А дома у меня остались кенгуру-боксеры, ящерицы, которые сами бегают, и медвежата…

– В другой раз. Я захвачу с собой диплом ветеринара.

Они вернулись в машину, с трудом удерживая в руках три полные коробки.

Мадам Люси-Джейн открыла им дверь и ничуть не удивилась, увидев Хэдли в обществе шикарно одетого молодого красавца, нагруженного коробками. Огден сразу побежал к пианино и принялся выстукивать «Хлеб с маслом» Моцарта.

– Я вам точно говорю, – понизила голос няня, – у мальчугана дар свыше.

Джей Джей открыл коробки и поставил их прямо на пол. Малыши облепили их, точно мышата головку сыра. Вскоре стало невозможно ни пройти по комнате, ни расслышать друг друга: били в тарелки обезьянки, стучали по барабанам зайцы, играла Darling Clementine, и всё перекрывали звуки пианино.

Джей Джей, сидя на корточках с одним малышом на плече и еще двумя на спине, поворачивал ключик, как только игрушка останавливалась.

– Такой молодой человек вам и нужен, – шепнула мадам Люси-Джейн на ухо Хэдли на прощание. – Правильно вы его выбрали.

Хэдли отчаянно покраснела и молча поцеловала Огдена. Молчала она и на улице. Вокруг «кадиллака» крутились зеваки, свистели ветровому стеклу или, вернее, Пруэтту за ветровым стеклом.

– Где вы работаете?

– Не… не стоит, Джей Джей. До метро два шага.

Он взял ее под локоть и решительно усадил в машину.

– Спасибо, что порадовали детей, – сказала она через несколько минут.

– Это я должен их благодарить. Давненько мне не было так хорошо. И вам отдельное спасибо.

Он держал руку Хэдли в своей до самого киоска на 7-й авеню.

– Ты здорово опоздала! – заметил Купер, когда лимузин уехал. – Это из-за того типа, что внутри?..

Он оставил свои крендели, чтобы помочь ей открыть ставни.

– Выходи за него замуж. После развода тебе останется «кадиллак».

Хэдли искоса взглянула на него.

– А твоя Марта? Как она?

Он просиял улыбкой.

– Растут.

– Ее волосы?

– Мои чувства.

20. Love me a little little[132]

Звякнули ключи, она проснулась и не сразу поняла, где она. Болела шея, рука затекла. Над ней склонилось лицо, которое она так надеялась увидеть.

– Вы? – опешил он. – Но… Что вы здесь… В такой час?

Она проморгалась и взглянула на часы, морщась от боли в шее. И от осознания, что провела два часа на лестнице, уснув под дверью.

– Я ждала вас.

Он смотрел на нее ошеломленно. Она потянулась и встала, растирая затекшую руку. Пятая ступенька крепко врезалась в левое бедро, оно тоже болело… но не так сильно, как сердце, которое отчаянно колотилось в груди и, кажется, только теперь понимало, до какой степени пусто было без Уайти. От этого Шик совсем расстроилась.

– Вы ждали меня? В полночь? На лестнице? Вы совершенно…

– Впустите меня? Или вы ждете девушку пятницы?

Его квартира… была в точности такой, как она ожидала и какие всегда терпеть не могла. Простая меблирашка, заурядно обставленная и явно перевидавшая множество жильцов до него. В углу стоял раскрашенный глиняный кенгуру. Он, судя по всему, тоже не принадлежал Уайти.

– Я сварю вам кофе, и вы пойдете спать, – строго сказал он.

– Здесь? – поддразнила она его.

– Дома. Я вас провожу.

Взгляд у него был тревожный, озабоченный, как будто она принесла с собой несчастье.

– Ну что вы мрачнее тучи? Я не опасна. Я должна отдать вам… книги.

– Книги?

Она скинула ему на руки пальто. Перевернув сумку, высыпала на стол вперемешку Хэммета, Фицджеральда, Дюма и Санксей Холдинг.

– Четыре ваши книги. Вы купили их в книжной лавке Трумана, когда… довольно давно.

Он уставился на них. Шик пыталась уловить хоть что-то в этих чертах, в бледном лице, в голубых глазах, в его молчании, но читала в них лишь замешательство и усталость.

– Продавщица отдала их мне, после того как вы бросили их в магазине, будто старые рваные чулки. Всё это время они пролежали у меня в шкафу. Вели себя очень смирно… Хотя, наверно, чувствовали себя одиноко и недоумевали, почему вы вдруг сбежали, оставив их вот так, без единого слова, без объяснения, а ведь они, вероятно, хорошие книги… Я не знаю, не читала.

Его лицо, в которое она не переставала всматриваться, чуть смягчилось.

– Мне очень жаль.

Повисло молчание.

– Так вы сварите кофе или это обязанность Мортимера?

– Мортимера?

Она показала на глиняного кенгуру. Уайти извинился, заспешил. Она последовала за ним до порога кухни, выложенной ядовито-зеленой плиткой, и, стоя в дверях, смотрела, как он суетится.

– С утра мои руки фотографировали для рекламы колец, которые их уродовали, а после обеда я дефилировала в платьях, от которых всё чешется. А вы? Чем вы теперь занимаетесь, Уайти?

– Всё тем же. Монтировщик в студии.

Он включил электрический чайник, нашел фильтры в буром шкафчике.

– Я справлялась о вас на Си-би-эс.

– Мой контракт истек в конце года. Теперь я на Эн-уай-ви-би.

Она удивленно ахнула.

– Скандал с Ули Стайнером!.. Вы там были?

Ей вдруг вспомнилась одна деталь из рассказа Манхэттен. Кофе… Светловолосый рабочий?..

– Вы случайно не тот, кто пожал руку доблестному рыцарю Стайнеру?

– Как вы узнали?

– Мир тесен, – только и ответила Шик, радуясь, что сумела его удивить. – Я вас не выдам! Обещаю.

Она взяла поданную им чашку. Они сели в два кресла – других не было, – цвет обивки которых мог бы служить снотворным.

Зато кофе был изумительный. Шик огляделась. Повсюду были книги, и лежали они где попало. На полках и не только, в ряд и стопками, на полу, за Мортимером, под бумагами на письменном столе, рядом с черным «ундервудом»…

На нее при виде этого накатило глубокое уныние.

– Вы их все прочли? – спросила она с ноткой вызова.

– Только четыре.

Беззвучно засмеявшись, он пропел:

– I’m mad about good books, how about you?

– I like potato chips, moonlight motor trips, how about you?[133] – тотчас подхватила Шик.

Этот хит Джуди Гарланд она часто пела, когда ей было девять лет.

Она открыла один томик, лежавший рядом с пишущей машинкой.

– А Мортимер? Вы читаете ему истории?

В книге лежала закладка, формуляр из библиотеки.

– «Крошка Доррит», Чарльз Диккенс. И много книг продает этот тип?

– Этот тип давно умер. И да, напечатали их немало. Но, на мой взгляд, недостаточно.

Он взял книгу у нее из рук, закрыл, открыл наугад:

– Дом был двухэтажный, с высокими узкими окнами в массивных рамах. Много лет назад он обнаружил намерение свалиться набок; его спешно подперли, чтобы этого не случилось, и так он и стоял с тех пор, опираясь на полдюжины гигантских костылей, однако теперь вид этого сооружения – излюбленного пристанища соседских кошек, – подгнившего от дождей, замшелого от времени и почерневшего от дыма, не внушал особого доверия[134]. Не правда ли, так и видишь этот дом?

Шик кивнула, но несколько… неуверенно.

– «Оливер Твист», «Большие надежды», «Дэвид Копперфильд»… Вам это правда ничего не говорит?

– «Дэвид Копперфильд»! Я видела фильм с У. К. Филдсом. Он, наверно, очень богат, этот Диккенс, если Голливуд покупает его истории. И вообще, книги дорого стоят.

Он неожиданно улыбнулся. Самой теплой на свете улыбкой. Как будто вдруг полюбил весь мир и ее в этом мире.

– Можно брать их на время, для этого есть библиотеки.

– Наверно, – протянула она, поджав губы. – Только там запрещено открывать рот. Самые скучные места на свете, по-моему. Я уж молчу о библиотекаршах.

– А что не так с библиотекаршами?

Он внезапно развеселился, и что-то ласковое мелькнуло в лице, она не могла понять, с какой стати.

– Очки в металлической оправе, серые волосы пучком, похожие на крыши старых хижин…

Она чуть не упала от взрыва смеха – он хохотал от души.

– Вы почти так же талантливы, как старый добрый Чарльз! Но миссис Чандлер не такая, – возразил он. – Всё что угодно, только не… гм, крыша хижины. Она держит свою библиотеку, как держала бы ресторан. Каждая книга – лакомство, а читатель – гость, о котором она заботится и которого помнит. Она похожа на Кэрол Ломбард, вам бы понравилось, я уверен.

Шик с сожалением увидела, как улыбка медленно сошла с его лица, сменившись привычной печалью и меланхоличным молчанием.

– Я хочу есть, – сказала она.

– Здесь ничего нет. Я собирался выйти в закусочную.

– Давайте выйдем.

На 9-й авеню уже кокетничала весна, расцветив ночь нежными бликами. Шик продела руку под локоть Уайти. Не доходя до вывески «Уолгринс» ее привлекли огни стеклянной маркизы.

– Мне хочется шампанского. How about you? По моей теории, бокал шампанского делает светлее любой момент жизни.

Она почувствовала, как напряглась его рука. Ему совсем не хотелось продлить вечер… Но она догадывалась, что над ним довлеет долг вежливости. Он не мог снова бросить ее одну.

И он повел ее в освещенный холл уютного отеля «Литтл Карлтон». Молоденькая цветочница в тесном магазинчике перевязывала атласными лентами букетики нарциссов.

– Не только шампанское годится, чтобы скрасить жизнь, – сказала Шик, стараясь придать голосу шаловливые нотки. – Цветы…

Она выбрала три орхидеи на обтянутом бархатом стерженьке. Цветочница хотела приколоть их к ее лацкану, но Шик повернулась к Уайти.

– Приколите сами.

Она с удовлетворением отметила, что у него нет привычки к таким действиям; ей пришлось немного ему помочь. Потом они решили присесть в уголке холла, а не в баре, потому что ей до безумия понравилась яркая расцветка широких кресел. Он заказал бокал шампанского и пиво.

– Вы не выпьете шампанского?

(Со мной? – разочарованно додумала она).

– Не очень его люблю.

Неужели у нее с ним всегда всё будет невпопад?

– И никогда не пьете?

– Никогда, с тех пор как…

За самую красивую девушку в этом поезде. За выпавшую мне удачу ее встретить. За счастье ужинать с ней вдвоем…

Наше с вами первое шампанское. И вместе. Загадаем желание?

– …уже давно, – просто закончил он.

Принесли бокал, легкий, золотистый, воздушный, на серебряном подносе, с кружочками апельсина.

– За нашу встречу, – сказала она, шестым чувством догадавшись, но слишком поздно, что этих слов, вероятно, произносить не стоило.

– За гадкую девчонку, за вас, – шепнула ей непроницаемая голубизна его глаз. – За балованное дитя, которое вы из себя строите.

Она отпила шипучий глоток.

В холл вошла пара лет по тридцать и направилась к стойке портье. На молодой женщине был костюм цвета лаванды, белая шляпка и белые перчатки, спутник любовно обнимал ее за талию. Шик впилась в нее взглядом, внезапно и абсурдно завистливым.

– У вас остались свободные номера? – спросил молодой человек.

– Вы бронировали?

– Нет. Видите ли, этот заезд в Нью-Йорк не был запланирован…

– Могу предложить вам номер окнами в сад. Далеко от улицы, тихо и спокойно. Будьте добры, напишите ваши имена и адрес.

– Эта красавица стала миссис Герберт Гольдман только три дня назад, – сообщил молодой человек, горделиво приосанившись, и взял бланк. – Мы поженились в Миннесоте.

– Мои поздравления.

Несколько секунд портье смотрел, как он пишет.

– Простите, одну минутку, – вдруг сказал он вежливо. – Я, кажется, вспомнил… Надо проверить…

Как только он скрылся в помещении за стойкой, Шик ощутила напряжение… Она повернулась к Уайти.

Тот, забыв про пиво, смотрел в какую-то точку на двери, за которую ушел портье. Казалось, он кого-то выслеживал. Молодожены вопросительно переглянулись. Через некоторое время портье вернулся.

– Видите ли, я искренне сожалею, но наш последний номер, который я считал свободным, был, увы, забронирован сегодня днем. Мой коллега забыл отметить это в книге.

Пара снова переглянулась. Молодой человек покраснел, нахмурился. Он открыл было рот, но жена удержала его, накрыв его руку своей, и успокоила движением век. Оба молча повернулись и вышли. Ни «спасибо», ни «до свидания» не последовало ни с той ни с другой стороны.

– Ваш коллега допустил профессиональный промах! – воскликнул Уайти, резко оттолкнув свой стакан. – Он нанесет ущерб репутации вашего заведения.

– Совершенно верно, увы, – невозмутимо кивнул портье. – Я же сказал, что мы сожалеем.

Шик ничего не понимала, но чувствовала, предчувствовала… Уайти встал, бросил на стол банкноту и потащил ее за локоть прочь. От хватки его твердой, как сталь, руки было почти больно.

– Что случилось? – недоуменно воскликнула девушка, остановившись под навесом. – Только не кусайте меня! – добавила она, наполовину смеясь, наполовину и впрямь испугавшись. – Я знаю, что я аппетитнее того портье.

Проходивший мимо мужчина задел их тяжелым коммивояжерским чемоданом.

– Спешка до добра не доводит, – извинился он. – Я ехал весь день. Четыреста пятьдесят миль… Хочу одного – залечь в ванну!

Еще раз извинившись, он вошел внутрь. Уайти часто, свирепо дышал.

– Скажите хоть что-нибудь, – взмолилась она. – Ради бога.

– Я мог бы заорать, – произнес он после паузы с таким ледяным спокойствием, что ей подумалось, не лучше ли было его молчание. – Я мог бы заорать, но не стану. Вы знаете…

Он взглянул в холл. Коммивояжер у стойки оживленно беседовал с портье, заполняя бланк.

– Идемте!

Уайти снова схватил ее за руку – чуть менее грубо, – и они вернулись в холл «Литтл Карлтона». Он остановился на полпути, достаточно близко, чтобы слышать разговор у стойки.

– Удобства в номере или на этаже? – спрашивал портье, листая регистрационную книгу. – Окна на улицу или в сад? Есть выбор. Вчера у нас были музыканты, целый джаз-банд, но они освободили номера сегодня утром.

– Мне всё равно, – ответил мужчина. – После четырехсот пятидесяти миль в угольной пыли я готов ночевать в погребе, лишь бы там были ванна и мыло.

Шик не успела оглянуться, как вновь оказалась на улице наедине с яростью Уайти.

– Теперь вы понимаете… Понимаете, почему в этом отеле для одних есть номера, а для других нет?

Она моргнула.

– Я… нет. Уайти, вы в ужасном состоянии!

– Вы не понимаете? – прохрипел он.

– Потому… потому что эти двое на самом деле не женаты? – В отчаянии она даже стала заикаться. – Они адюльтерная пара?

Он долго молча смотрел на нее и вдруг обнял, прижал к себе. Он обнимал ее крепко, по-настоящему, сбылось то, о чём она столько мечтала, чего так хотела, но ее это почему-то совсем не радовало. Слишком много надрыва, слишком много терзаний крылось в его груди.

– Это фамилия… Будь у них черная кожа, они бы не имели права даже переступить порог. Но их фамилия! Америка не заставляет носить желтую звезду, как Европа во время войны. Она своих граждан… вычеркивает. Из определенных мест, из корпораций, из административных советов. Им запрещают… но не говорят об этом.

Он прижался пылающей щекой к ее щеке. Его губы были совсем близко, но он не поцеловал ее.

– Простите, – пробормотал он. – Я не хотел вас обидеть. Вы еще так наивны, в вас столько детского…

Никогда, с тех пор как она узнала цену своей фигуры и смазливой мордашки, Шик не говорили, что она наивное дитя. Ей вспомнился воздыхатель из прошлого, прозвавший ее «командиршей», девушки из «Джибуле», которые считали ее бессердечной и чуть ли не продажной. Она закрыла глаза и замерла в объятиях этого редкостного экземпляра. Как он мог так быстро перевернуть ей душу, как ему удавалось одним дыханием бросать ее от слез к улыбке?

– Простите за шампанское. Я даже не дал вам его допить.

Она показала ему орхидеи.

– На сегодняшний вечер их хватит, чтобы скрасить жизнь. Знаете, а я по-прежнему хочу есть.

Они съели по сандвичу, стоя, у первого попавшегося киоска. Ужин получился немного вымученный, на скорую руку и невеселый. Она не решалась задать вопросы, бившиеся в голове.

– Я провожу вас, – сказал он, расплатившись; было видно, что ему не терпится закончить этот незадавшийся вечер, которого он не хотел.

– Засуньте меня в такси. У вас это так хорошо получается, – не удержалась она от шпильки, напомнив об их самом первом вечере, и отметила с горечью, что Уайти не возражал, и с ненавистью – что такси уже подъехало.

– Спасибо за книги.

– Спасибо за орхидеи.

Мы, по крайней мере, хорошо воспитаны, подумала она, забираясь в машину. Он вдруг наклонился к дверце. Она поспешно распахнула ее.

– Я вам позвоню.

– У вас сохранился мой номер? – спросила она, надеясь, что он не уловил дурацкого пыла, от которого дрогнул и сорвался ее голос.

– Заложен в книгу, – улыбнулся он. – Забыл в какую. Придется всё перечитать благодаря вам.

Он шутил. Не всё было потеряно. Она щелкнула его на прощание по тыльной стороне ладони.

– Передайте привет Мортимеру!

Когда такси отъехало, Шик чувствовала себя уже не такой несчастной.

– Сегодня, – сказала она шоферу, – я обнаружила, что шампанское не всегда радует.

– А?

Шофер – табличка на приборной доске сообщала, что его зовут Панкрацио Хорнблоуэр, – порылся в бардачке, извлек круглую желтую коробочку и протянул ей через плечо.

– Держите французские леденцы. Полезно, меньше будете рыгать.

21. Lover man (oh, where can you be)[135]

Накануне ей понадобилось занести в «Сторк» свою новую форму, идеально подогнанную виртуозными стежками Черити. В гардеробе Хэдли застала Бетти Охара, та протирала от пыли какие-то вещицы, у ее ног стоял открытый ящик.

– Я узнала, что вы получили работу. Браво! Я рада, что это будете вы.

– Спасибо, Бетти. А вы и днем работаете? Уже второй раз я вижу вас здесь.

– Нет, я не на службе. Видите, я без формы. Разбираюсь тут перед уходом, сортирую, выбрасываю ненужное. За три с половиной года чего только не накопилось во всех уголках гардероба.

– Вы нашли другую работу?

Бетти мило сморщила носик и показала тонкое золотое кольцо с голубым камнем на безымянном пальце.

– О! Мои искренние поздравления!

– Спасибо. Я счастлива. Юджин представит меня своей семье в Дублине. И мой братишка будет жить с нами. Юджин такой добрый…

Она помолчала и добавила с улыбкой, чуть тронутой горечью:

– Удача наконец-то перестала отворачиваться от меня. Я стану миссис О’Грэди. После Охара… смешно, правда? По документам моих родителей часто принимали за ирландцев. Это даже спасало нас иногда, в начале войны… Вы подумали насчет личного штришка? – спросила она, когда Хэдли распаковала форму.

– Ах ты, и правда. Совсем забыла. Боюсь, у меня нет ничего особенно примечательного. Это обязательно?

– Скажем так, желательно. Мистеру Биллингсли понравится. Смотрите…

И Бетти показала ей свой «личный штришок»: большой цветок пиона из каплевидных нефритов и гранатов; он прикалывался плашмя на плечо блузки, а жемчужная листва ниспадала до самых пуговок.

– Он великолепен!

– Все клиентки хотят его погладить. Нефрит – такой нежный, теплый камень… Это моей бабушки Сэцуко.

Она убрала пион в шелковый мешочек.

– Бабушка умерла в лагере для перемещенных лиц, вместе с мамой… Пневмония. В пустыне такие холодные ночи, а днем пекло.

Хэдли слышала краем уха об этих лагерях, где американцев держали несколько лет только за их японское происхождение. Америка стыдливо замалчивала эту тему.

После нападения японцев на американскую базу в Перл-Харборе Соединенные Штаты постановили, что все граждане с японскими фамилиями являются подозрительными лицами. Возможными шпионами. Потенциальными врагами.

Без причин, без доказательств людей хватали целыми семьями и сажали в лагеря, охраняемые военными, среди пустыни.

– Вы… вы тоже были там?

– Да, я была с ними, и мой братишка Джерри тоже. В Юте.

Бетти сняла с вешалки жакет и принялась чистить щеткой рукава.

– А ведь мы американцы. Настоящие американские граждане. Папа был тренером бейсбольной команды в Кертис-Хилле. Он покупал «Честерфильд» тайком от мамы, подражал Рональду Рейгану в рекламе. Он был немного похож на него. До лагеря, а когда его выпустили, в самом конце войны, уже совсем не был похож. А мама работала в кинозале Кертис-Хилла, она знала наизусть все фильмы с Джорджем Рафтом, Мириам Хопкинс, Бобом Хоупом и Дороти Ламур… С утра до вечера крутила пластинки Руди Валле. Она выписывала «Сатердей Ивнинг Пост», ее любимый роман был «Бэк-стрит»[136]. Она дала нам американские имена. Брата назвала Джереми. Меня Элизабет.

С самого начала своего рассказа она медленно водила щеткой по одному и тому же рукаву. Хэдли молча слушала, и сердце у нее сжималось.

– Это началось с объявлений в витринах, с расклеенных по городу афишек: Запрещается лицам японского происхождения выходить на улицу после такого-то часа. Запрещается лицам японского происхождения передвигаться в радиусе больше пяти миль от дома. Директивы и инструкции для лиц японского происхождения… Каждую неделю появлялись новые. Нас стали называть япошками, косоглазыми, желтыми… Если незнакомый человек спрашивал: «Япошка или китаёза?», мы отвечали «китаёза», чтобы нас оставили в покое.

Когда в 1942 году за нами пришли фэбээровцы, никто ничего не понял. Мы были американцами и патриотами. Мы ненавидели эту Японию, объявившую нам войну. Так за что же? Мы родились в Сан-Франциско, в Цинциннати, в Вашингтоне, в Питтсбурге… Только позже, в битком набитых поездах, куда нас загоняли толпами, да, только тогда нам открылась правда. Это было… из-за наших черных и жестких волос, из-за маленького носа и раскосых глаз, из-за нашей кожи, не такой светлой, как ваша. Нас сажали в лагеря, потому что мы звались Хаядзаки, Хэцудо, Мудзияка, Ямао.

Щетка остановилась.

– Меня будут звать О’Грэди, на что мне жаловаться? Зачем я морочу вам голову моими историями…

Она увидела слезинки в глазах Хэдли.

– О, не надо…

– Мне очень жаль, Бетти. Мне ужасно, ужасно жаль.

Они молча пожали друг другу руки под сенью аиста на настенном светильнике, дружелюбно склонившего к ним клюв.

– Ну, за работу, – сказала Бетти с вымученным смешком. – Когда выйдете, найдете вашу униформу в этом шкафчике. Вот ключ. И не забудьте, слышите… Personal touch[137].

* * *

Вернувшись в «Джибуле», Хэдли приступила к поискам.

Она не сходила с ума по украшениям, и было у нее их немного: брошь с выпавшими камешками, колечко, которое стало ей велико. И нитка жемчуга, вдвойне дорогая ее сердцу: жемчуг принадлежал ее матери, она его ей подарила, к тому же нитка была на ней тогда, в поезде, когда она встретила Арлана.

Но это всё неоригинально. Нужно… Она сама не знала, что нужно. У Шик была брошка в виде павлина… Ладно, там будет видно.

Она вспомнила об этом через день, когда почтальон вручил ей конверт с аистом в цилиндре на печати.

– Приглашение на раут к богатеям?

– Письмо о приеме на работу в «Сторк», Бенни.

Почтальон присвистнул. Хэдли закрыла дверь и, распечатав письмо, лишь мельком взглянула на него, потому что Огден остался один с чашкой какао и тремя тостами; она знала, что, если его не поторопить, завтрак может затянуться до полудня.

Стена позади зашлась звоном. Хэдли сердито фыркнула – фр-р-р, – сунула письмо в карман и сняла трубку.

– Алло?

– «Фаст Пантеон Гараж». Мистера Тобака, пжлста. Это насчет приводного ремня к двигателю, который…

– Извините, – перебила Хэдли. – Мы делим эту линию с мистером Тобаком, но он живет в Бронксе, и мы с ним незнакомы. Вы можете звонить ему по этому номеру в нечетные часы.

Выругавшись и скупо поблагодарив, «Фаст Пантеон Гараж» повесил трубку. Хэдли тоже. Но она не успела отойти и на два шага, как телефон зазвонил снова.

– Фр-р-р! – снова фыркнула она, показав стене зубы. – Алло?..

– Добрый день, я хотел бы поговорить с Фелисити, – сказал приятный мужской голос.

– Одну секунду.

Оставив трубку висеть на витом проводе, она побежала к лестнице.

– Шик! К телефону!

Над перилами показалась голова в бигуди.

– Спроси кто, – отозвалась Шик. – Я занята.

– Спроси сама. Я опаздываю.

Шик вздохнула и спустилась по ступенькам. Под мышкой она держала толстую книгу.

– Читаешь? Ты? – опешила Хэдли. – «Мистера Пиквика»? Ты встречаешься со студентом Гарварда?

Шик уже схватила трубку.

– У него красивый голос, – сказала Хэдли и, смеясь, убежала.

– Алло… Да?.. О.

Она выронила книгу, и радуясь, и страшась дурного предзнаменования. Уайти… Как скоро он позвонил… Слишком скоро. Чтобы сказать, что больше не хочет с ней видеться? Уезжает из Нью-Йорка на Западное побережье? Или вообще покидает Америку?

– Я прошу вас простить меня за давешнее дурное настроение.

Она подняла книгу, зацепилась бигуди за провод, дернулась, раскрутила прядь волос, чуть не ойкнула…

– О! – воскликнула она вместо этого (всё приличнее). – Конечно, Уайти.

– Что там у вас происходит? – спросил он о пронзительном визге, которым Огден наверху оглашал весь дом.

– О. Ничего. Наш домашний ангелочек. Это замечательно, что вы… позвонили.

Шик выдержала паузу. Пригласит ли он ее на свидание? Наверняка пригласит. Ох, хоть бы несносный мальчишка перестал орать!

– Мы сможем еще увидеться? Если вы на меня не обиделись.

– Нет… Нет, конечно, нет! – выговорила она непослушными губами. – Вы рассердились. Я всё поняла.

Она ждала, сглатывая ком в горле.

– Вы прелестная девушка, Шик. Мне очень хотелось вам это сказать. Спасибо.

И это было всё. Он повесил трубку. Шик тоже – с пылающим лицом, часто дыша, как будто десять часов играла на трубе. Она беззвучно хлопнула в ладоши и убежала к себе, как испарилась.

Наверху Хэдли гонялась за Огденом, который бегал по всем коридорам с № 5. Но Шик ничего не слышала и почти не видела. Он позвонил. Уайти хочет еще увидеться… Она заперлась на ключ в своей комнате и долго лежала на кровати, глядя в потолок и напевая I like Gershwin tune, how about you…[138]

Огден тем временем забрался на самый верхний этаж. Он хорошо знал эту лестничную площадку. А вот его мама сюда не поднималась; по крайней мере, не так часто, как он. Малыш похлопал № 5 по хвосту и постучал в знакомую дверь.

– Покер! – взвизгнул он. – Поке-е-ер!

– Огден, вернись! – испуганно зашептала Хэдли. Она размахивала свитером, который уже пять минут не могла на него надеть. – Сюда нельзя.

Она потянула его за руку… но он упирался.

– Огден, – зашипела она сердито, – если мы разбудим тетю, которая здесь живет, она рассер…

– Уже разбудили, – сухо произнес голос в проеме открывшейся двери. – Что здесь за шум?

– Извините нас, Артемисия, – пробормотала Хэдли. – Мы…

– Покер, – нежным голоском повторил Огден.

Старуха и ребенок обменялись взглядом и, судя по всему, отлично друг друга поняли, чего совершенно не поняла Хэдли (но понял и № 5).

– Вернись! – простонала она, когда, к ее несказанному ужасу, малыш бесцеремонно юркнул в комнаты, куда она зайти никогда не осмеливалась. – О боже милостивый, Огден…

Дракон запахнул свой изумрудный пеньюар, шутливо нахмурился.

– Ну, чего же вы ждете? Я не плююсь огнем. Берите с него пример.

В щель между плохо задернутыми шторами пробивался утренний луч, освещая угол темной комнаты. Постель была смята. На софе, бархатная обивка которой явно была любимым кушаньем моли, Бетти Грейбл охраняла стопку старых пластинок в гнезде из подушек, а на круглом столике Мэй Уэст занимался маникюром.

– Надень свитер, – строго приказала Хэдли. – Ну-ка быстро!

Но разыгравшемуся Огдену было не до свитера. Он раскинул руки и принялся летать чайкой, вызвав бурную радость песика и любопытство кошек.

– Ваш ребенок умный… для ребенка. Вообще-то я не люблю детей. Этот хотя бы умеет молчать. Это ваш сын?

От заданного в лоб такого неожиданного вопроса Хэдли задохнулась и с минуту молчала, комкая в руках свитер. Потом отчаянно затрясла головой.

– Мой… племянник. Сын моей сестры Лоретты, – выговорила она с силой убеждения человека на краю гибели.

Проворный Огден, не обращая на нее внимания, хлопал крыльями перед лакированным комодиком с инкрустациями в японском стиле. Хэдли кинулась к нему и прижала к себе.

– Мы уходим! – скомандовала она глухо.

Она была на грани срыва. Ей хотелось бежать, скорее покинуть эту комнату и эту женщину со слишком проницательными глазами.

– Я знаю, что его интересует, – безмятежно проговорила Артемисия. – На днях постреленок весь вечер хотел поиграть с… этим.

Она выдвинула верхний ящик лакированного комодика.

– На днях? Весь вечер? – повторила Хэдли.

– Он участвует во всех наших партиях в покер. Вы не знали? Сам пришел в один прекрасный день. Вернее, в одну прекрасную ночь. Ему позволили посмотреть, потому что он умеет молчать. И его это, похоже, чертовски увлекло. Вы растите будущего игрока… Знала я такого в свое время. Он хотел на мне жениться. Клайв Хантер его звали. После крупного выигрыша в клубе «Техас Гуинан» он подарил мне ожерелье из розовых бриллиантов… и забрал его назад через два дня, чтобы оплатить не менее крупный проигрыш.

Не переставая говорить, Артемисия достала из ларчика пару удивительных черных птичек. Она держала их перед собой. Огден жадно тянул к ним ручонки и с восторгом теребил упругие, как пружины, перышки.

Хэдли молчала, восхищенно уставившись на украшение. Вот. Это он, тот самый «штришок», необходимый для «Сторка». Достаточно будет одной птички. Она приколет ее к плечу… Перышки наверняка такие же нежные, как нефритовые капли.

Она коснулась их кончиками пальцев. Они были волшебно невесомыми.

Но нет, она не осмелится.

– В чём дело? – спросила Артемисия.

– Они… невероятные.

Артемисия мягко отстранила ручонку Огдена и поднесла птичку к лицу Хэдли.

– Они вам идут почти так же, как мне. Цвет ваших волос похож на мой тогдашний. Мои волосы были пышнее и сильнее вились. Надо быть молодой, чтобы носить это. Иначе выглядишь старой метелкой. Быть молодой… и иметь возлюбленного. У вас есть? Возлюбленный! – повторила она громче, и Хэдли, погруженная в свои мысли, вздрогнула.

– Нет! О нет…

– А ведь вы хорошенькая.

Она положила птичку в ларчик рядом с ее близняшкой. Потом взяла из рук Хэдли свитер и надела его на мальчика, который послушно дал ей это сделать.

– Когда найдете возлюбленного, я дам вам их поносить, если хотите.

Хэдли взяла Огдена за руку, поблагодарила хозяйку. Уже в дверях, глубоко вдохнув, обернулась.

– А можно… Можно мне взять на время одну? Не сейчас… В конце недели.

– К концу недели вы найдете возлюбленного?

– Я начинаю работать в клубе «Сторк». Это для формы… Девушкам там полагается носить какое-нибудь украшение, и…

Хэдли умолкла, оторопев от собственной дерзости. Зеленые глаза изучали ее, пауза затянулась.

– «Сторк». Я бывала там до войны. Шерман Биллингсли был от меня без ума, на задних лапках передо мной ходил. Он по-прежнему владелец?

– Да, это имя упоминали.

Артемисия снова достала птичку из ларчика, посмотрела на нее задумчиво.

– При одном условии, – тихо проговорила она.

– …

– Вы представите мне возлюбленного в конце недели.

Хэдли рассмеялась.

– Спасибо. О, спасибо, Артемисия.

– Зовите меня лучше Драконом. Если хорошо ко мне относитесь.

22. Elite Syncopations (rag time)[139]

Чуть позже Дракон раздвинул шторы и смотрел вслед Хэдли, пока та не скрылась за углом улицы, по обыкновению бегом, таща за ручку Огдена.

Когда-то, очень давно, до Первой мировой, Артемисия тоже ждала малыша. Эта новость тогда окутала ее несказанным блаженством. Нельсон любил ее, и она его любила. Было несомненно, очевидно, как то, что вслед за днем приходит ночь, что они поженятся. Их любовь просто немного… опередила события.

Однако Нельсон Джулиус Маколей при жизни так никогда и не узнал о малыше.

Артемисия. Весна 19…

Поезд «Бродвей Лимитед», который вез их в тот день на скачки в Плейнсфилде, был очень молод. Молод был и XX век – совсем мальчишка и еще не играл в войну.

Молода была и красавица Артемисия. Она еще не научилась прятать свою радость и притворяться пресыщенной. Оживленная, сияющая, она много смеялась и хлопала в ладоши всему новому, потому что всё новое ошеломляло в эту эпоху всех начал.

В пути предстояло провести четыре часа.

Они с Нельсоном выехали не одни, это была большая компания молодых людей из нью-йоркской «джентри». На совсем новеньком Пенсильванском вокзале они позавтракали в «Саварене», входившем в моду шикарном ресторане.

С ними были Мюрреи, только что из-под венца, блистательные Хайди и Фейт Уортон, Бо Ллевеллин, в высшей степени достойный своего имени[140] и заставлявший Нельсона (беднягу) так отчаянно ревновать, скучный до зубной боли Стерлинг Крейн и его выряженная в страусовые перья сестра Барбара, которая так отчаянно флиртовала с Нельсоном (беднягой!) и с другими тоже.

Артемисия считала всех снобами – кроме Нельсона, разумеется, потому что в него она была влюблена. Но она неплохо ладила с ними, всё же эти люди умели быть забавными.

В «Саварене», как везде и всегда, разговор шел об отсутствующих. В данном случае о близняшках Латимер с Западной Парк-авеню.

– Вы с ними не знакомы, Артемисия? – удивлялась Хайди Уортон, смеясь воркующим смехом горлицы. – Тогда вам надо знать, что одна сестра зануда, а другая бесстыдница.

– Знайте также, Митци, – шепнул ей Бо, – что близняшки Латимер отзываются на имена Пруденс и Маргарет.

– Так вот, в тот день, – продолжала Хайди, – мисс Латимер-Бесстыдница прогуливается в Центральном парке, и с ней заговаривает незнакомец. Я не знаю, о чём они беседовали и чем занимались, но потом незнакомец незамеченным последовал за ней до ее дома. Он записал адрес. Два дня спустя он звонит в ее дверь. Она открывает. Он держит пламенную речь: после их встречи в парке он думал о ней не переставая, ему дорого каждое слово, которое она шептала в тот день, эти слова пробудили в нем надежды и так далее, и тому подобное. Он говорит, говорит и вдруг хвать ее – и целует! Он не знал, что это была не мисс Латимер-Бесстыдница, а мисс Латимер-Зануда. Она…

– В губы? – смеясь, воскликнула Артемисия. – По-настоящему, с языком?

Хайди моргнула длинными ресницами. Ошеломленно покосилась на остальных. Мюррей поспешил налить воды в стакан своей новоиспеченной супруги, та выпила и поперхнулась, Фейт глупо прыснула в митенку. Барбара залюбовалась росписью на потолке. Бо криво улыбнулся в бороду. Один только Нельсон от души рассмеялся.

– Можно предположить, – вздохнула наконец Хайди. – Короче. Мисс Латимер-Зануда схватила часы с маятником, стоявшие за ее спиной, и пришибла бедолагу.

Все вежливо посмеялись. Хайди еще раз вздохнула. Бесцеремонное вторжение Артемисии с ее пошлым вопросом испортило эффектный конец ее рассказа.

– Выпьем лимонада за хорошую шутку, – сказала Фейт.

– Коль скоро речь зашла о часах, а мы на вокзале, – начал Стерлинг Крейн с ноткой педантизма, – я знаю уморительную историю про двух пассажиров в поезде… Один спрашивает второго: «Который час?» Тот отвечает: «Вторник». Тогда первый говорит: «Спасибо. Мне здесь выходить».

Он засмеялся. Все улыбнулись. Кроме Артемисии.

– А дальше? – спросила она.

– Всё. История закончена, – отозвалась с раздражением Барбара, которая вообще заговаривала с ней редко.

Тут, к счастью, у входа в «Саварен» протрубил рожок. Через зал ожидания достойные путешественники проследовали за шестнадцатью красными кепи с фанфарами к платформе № 4, где новенький с иголочки «Бродвей Лимитед» ждал их, нервно подрагивая, как молодой дог в наморднике.

Толпа была веселая, говорливая, богатая и по большей части обеспокоенная. Многие пассажиры ехали на поезде впервые. Тем, у кого был билет до конечной станции – Чикаго, предстояла ночь в поезде, то есть больше двадцати часов пути.

На перроне напудренная молодая женщина с пунцовыми щеками пела песню. Под высокими металлическими сводами ее голос отдавался гулким эхом, словно из глубины аквариума:

Говорят, румянить щеки гадко,

И поводить плечами, и бедрами вилять,

А я, девица, вам отвечу: «Хочу быть гадкой!»

Говорят, соблазнять мужчин гадко,

До полудня в постели валяться тоже,

А мой ответ: «Хочу быть гадкой!»

Что делать, если я полна сил и здоровья?

Знайте все, мой девиз: «Хочу быть гадкой!»

Перед тем как сесть, они купили у разносчика пакетики драже и леденцов. Артемисия выбрала себе мятные – по утрам ее тошнило.

У них с Нельсоном были билеты в пульмановский вагон, который назывался «Таймс-сквер». Название очаровало Артемисию, но в еще больший восторг привело ее купе, отделанное красным деревом, и чудесная кушеточка с перкалевыми простынями цвета слоновой кости. Нельсон занимал такое же соседнее.

На столике Артемисия обнаружила укутанную белой салфеткой бутылку в хрустальном ведерке и два высоких бокала. Она постучалась в купе Нельсона, чтобы чокнуться с ним.

Он что-то писал и прервался, когда она вошла. Отложил ручку, завинтил крышку дорожной чернильницы.

– Опять ваши таинственные тетради, – прошептала она, устраиваясь у него на коленях. – Я долго думала, что это одна и та же, они все переплетены в светлый сафьян. С кремовыми страницами. И коричневой кожаной застежкой. Что вы там пишете такого серьезного?

Прежде чем ответить, Нельсон обнял ее и долго целовал.

– Про жизнь, – сказал он наконец. – Про меня. Про вас. Про наш завтрак в «Саварене». Про фанфары. Про певицу, которая так хочет быть гадкой. Про этот поезд. Про скопище дураков, которые едут с нами. И еще про вас. И всегда про вас.

– Про меня, когда я вас целую, к примеру? – прошептала она, подкрепив слова делом.

– К примеру.

– Так это интимный дневник?

– Скажем так, путевой дневник. Разве жизнь – не путешествие?

– Вы правда пишете там про меня?

– По большей части. Вы забыли, Митци, что вот уже два года мы путешествуем по жизни вместе?

Ее сердце забилось чаще.

– Ты бы хотел, чтобы это путешествие продолжалось? – спросила она едва слышно. – Чтобы оно длилось… всю жизнь?

– Я ничего другого не хочу в этой жизни, дорогая. Ничего.

Она заставила себя молчать и ждать.

Ждать пришлось долго. Их глаза вопрошали друг друга. Потом Нельсон молча разжал объятие. Артемисия медленно встала.

– Но?.. – спросила она тонким голоском.

Он закрыл тетрадь, тяжело, будто это был короб с камнями.

– Против меня вся генеалогия Маколеев. Прямые ветви и побочные. Тут требуется ловкость, умение лавировать и… определенная ударная сила.

Артемисия еще помолчала.

– Я пришла пригласить вас выпить шампанского, – сказала она.

Он убрал тетрадь и последовал за ней в ее купе. Они чокнулись за прелестным столиком с фестонами, на котором букет роз с приколотой к нему карточкой с золотым ободком желал счастливого пути.

– Вы не допьете бокал? – спросил он.

Ее опять тошнило. И щемило сердце. Она заставила себя улыбнуться.

– Мы еще не раз выпьем, правда? Наше путешествие не закончено.

Она вышла в коридор, почти жалея, что ехать всего четыре часа.

– Мы вернемся сюда, хотите? – сказала она ему позже. – Поедем в Чикаго, хоть нам там нечего делать. Просто ради удовольствия провести ночь в «Бродвей Лимитед», а потом поедем обратно… ради удовольствия провести еще одну ночь.

Услышав этот прозрачный намек, Нельсон с нарочито шокированной миной окинул взглядом коридор, в котором они стояли. Барбара Крейн рассеянно поигрывала страусовыми перьями. Бо Ллевеллин тоже слышал, он смотрел в окно, посасывая леденец. Артемисия улыбнулась ему своей самой ласковой улыбкой, ей всегда хорошо удавалась роль простушки-инженю.

– Сколько остановок до Плейнсфилда? – спросила она.

– Семь или восемь, кажется, – сказал Бо, который только и ждал предлога, чтобы подойти к ней поближе.

Нельсон испепелил его взглядом и, ухватив Артемисию за талию, увел ее в вагон-обсерваторию, чудесное, поистине сказочное изобретение инженера-поэта: сквозь прозрачный потолок можно было смотреть, как проносится над головой небо.

Первый час пролетел как пять минут. В салон-вагоне они играли всей компанией в шарады, в фанты, в пикет…

В углу возле буковой барной стойки механическое пианино выстукивало Easy Winners Скотта Джоплина.

Кто-то предложил партию в покер. Артемисия захлопала в ладоши. Покер она обожала. Она играла с дядей Дональдом с самого детства и знала, что довольно сильна в этой игре. Юная миссис Мюррей решительно отказалась: она лучше пойдет в свое купе и почитает. Фейт Уортон последовала за ней, сказав, что ей неинтересны развлечения для бутлегеров.

Они играли уже полчаса, и Артемисия выигрывала, как вдруг Хайди сказала:

– Дорогая, не знаю, может ли такое быть, но у меня такое чувство, что вы жульничаете.

Артемисия, никогда в жизни не жульничавшая, лишилась дара речи.

– Мне тоже так кажется, – подхватила Барбара, которая всё время путалась и играла скверно.

Она смотрела на нее из-под ресниц, опустив прозрачные веки, поглаживая страусовый воротник. Артемисия вскочила, оттолкнула стул, бросила на стол карты:

– Докажите, тогда поговорим.

Две девушки напротив нее сначала опешили, не ожидая такого отпора, потом противно захихикали.

– Полноте, не кипятитесь. Вы же видите, что это блеф. Мы пошутили. Ну же, сядьте.

Но Артемисия не села. Она ушла из-за стола. Бо, сидевший рядом, попытался удержать ее за руку. Она высвободилась, сдерживая злые слезы.

Миновав тамбур и стык, она прошла в пульмановский вагон «Млечный Путь» и остановилась, держась за медные перила, которые тянулись вдоль всего коридора.

Какая же она дура, что не сдержалась, поддалась порыву. Теперь она злилась на себя. Эти трещотки… Как искусно они умели сохранять хладнокровие! Впрочем, кровь у них, наверно, холодная от природы. Как и глаза, когда они мерили ее взглядом.

Она вдруг услышала голоса, совсем близко, они доносились из открытого купе.

– Неудивительно, каких хороших манер можно ожидать от дочери торговца овощами из Хобокена.

Артемисия узнала голос, он принадлежал юной миссис Мюррей. А ответил ей голос Фейт Уортон:

– Я от всей души надеюсь, что бедный Нельсон не так глуп, чтобы сделать ей предложение. Вы только представьте, какое лицо будет у мистера Маколея-отца!

– Я скорее представляю себе лицо миссис Маколей. Вот уже два года она приглашает Барбару на все их обеды, пикники и барбекю с явной надеждой, что… Она даже звала ее погостить в их доме в Мэне этим летом. Барбара сама мне сказала.

– Говорят, эта штучка живет в семейном пансионе в квартале Боуэри. Боуэри! Семейный пансион! Представляете себе картину? Как вы думаете, Нельсон и она…

Голоса стали тише и потерялись в стуке колес.

Артемисия расправила складки платья и, решительно шагнув вперед, встала, прямая как палка, на пороге купе.

– Я оставила партию в покер, – сказала она весело. – Вы были правы, Фейт. Ваши друзья играют в карты, как бутлегеры закупают бурбон. Я никогда бы не подумала, что Хайди может быть такой прозаичной, а Барбара поведет себя как торговка овощами.

И, улыбнувшись самой очаровательной своей улыбкой, она сделала им ручкой.

Она дошла уже до третьего стыка, когда ее обняли сзади за талию.

– Куда же вы ускользаете, серебряная рыбка? – шепнул Нельсон ей на ухо.

– На открытую площадку, полюбоваться видом.

– Он будет красивее, если смотреть вдвоем.

– Партия кончилась?

– Для меня да, раз вы не играете.

Он шутливо щелкнул ее по носу.

– Не обращайте внимания на этих дурочек.

Артемисия промолчала.

– Вы пахнете свежим мылом и одеколоном, – сказала она потом, когда они остались одни на открытой площадке последнего вагона под навесом.

– В поезде есть парикмахер. Я успел зайти до всех этих глупых игр. Вам нравится?

Справа и слева луга, поля, желтые и теплые, проносились мимо них, как в кинетоскопе[141]. На ветру ее платье флагом из розовых кружев билось о ноги Нельсона. Она держалась за него, он был такой надежный.

– Чтобы узнать, нравится ли, – поддразнила она его, – мне надо вас поцеловать.

Оказываясь в его объятиях, она каждый раз думала, что больше всего на свете ей хочется провести в них остаток своих дней. Нельсон пылко гладил ее волосы, и у нее не хватило духу сказать ему, что он разрушает произведение искусства, над которым всё утро трудилась парикмахерша.

– Ну что?..

– Попробуем еще раз. Я не уверена.

После этого она и вправду чуть было не сказала ему про ребенка, их ребенка. Она не сомневалась, что он будет счастлив не меньше ее, может быть, даже больше… Но вместо этого у нее вырвалось:

– Что, мои поцелуи лучше поцелуев Барбары Крейн?

Это было чистой воды любовное озорство. Но ответ Нельсона разбудил в ней вулкан.

– Ваши поцелуи определенно лучше, Митци, – сказал он. – Потому что без страусовых перьев. От поцелуев Барбары хочется чихать… Вероятно.

Это «вероятно» было добавлено непринужденным тоном. Но секундой позже. Артемисия ощутила в сердце укол измены. Неужели Нельсон целовался с Барбарой Крейн? Он же только и делал, что высмеивал ее, всячески издевался? Она, однако, прикусила язык и не задала ему больше ни одного вопроса.

Смолчала, но надулась, уставившись на рельсы, которые убегали назад и сливались в одну линию на горизонте.

И тут он вдруг добавил:

– А у меня для вас сюрприз. Я хотел отдать вам его позже, но… Идемте!

Он вел ее за руку. Всю дорогу назад, вагон за вагоном, она верила, в самом деле верила, что это будет кольцо и с ним предложение руки и сердца.

В купе он достал с багажной полки обтянутый бархатом ларчик и протянул ей. Артемисия открыла его чуть дрожащими руками, ей не терпелось. Разве может быть спрятано кольцо в таком большом…

Это были они. Птички. Две чудесные птички!

– Я их выбрал, потому что они такие же, как вы, Митци. Воздушные и неуловимые.

Он приколол их к ее плечам, подвел к зеркалу.

– Сегодня вечером в Плейнсфилде после скачек будет бал. Вы их наденете?

Она смотрела на себя. Длинные перышки колыхались, образуя овал вокруг ее лица, точно темные струи чернильного фонтана.

– Ты похожа на фонтан в Италии. Я покажу тебе Италию, Митци.

– В свадебном путешествии? – спросила она сухо.

Он моргнул, задумался, но слов не нашел.

Взгляд Артемисии вновь устремился на птичек. Они были так прекрасны. Она влюбилась в них, как только увидела.

Но сердце ее было полно разочарования, боли и гнева. Как он не понимает, что у нее нет больше сил надеяться? Она носит их ребенка – и это всё, что он готов ей предложить?

На самом деле, думала она, удерживая горькие слезы, он вовсе не хотел брать ее в жены. Он ее просто хотел. Миссис Маколей-мать не потерпит мезальянса, и никогда ее сын не осмелится…

На нее вдруг накатила ярость, свирепая, животная; она швырнула птичек на паркетный пол и растоптала их с наслаждением и злостью своими острыми каблучками. Нельсон смотрел на нее, оторопев.

Артемисия хлопнула дверью перед его носом, не сказав ни слова. Убежала и заперлась на ключ в своем купе, прежде чем он, опомнившись, кинулся ее догонять.

Она рухнула на кушетку под окном и разрыдалась, закрыв лицо руками.

К середине третьего часа Нельсон стучал в ее купе уже семь раз. Она не открыла.

На этом же третьем часу «Бродвей Лимитед» вдруг булькнул, всхлипнул, как больной щенок, замедлил ход и лениво затормозил среди залитых солнцем холмов.

Артемисии, которая, лежа на кушетке, переваривала свою обиду, подобно большинству пассажиров, в этот час переваривавших обед, внезапная тишина показалась благодатью. Вдали шелестели тополя. У нее не было сил встать, чтобы опустить шторы.

– Эге! – вдруг воскликнул чей-то голос снаружи, под самым ее окном. – Я нашел, что это было. Зверек попал под колеса. Как его сюда занесло? Опоссум. Мертвый.

Она привстала на локте.

В ту же минуту за стеклом, в самой середине, появилось молодое лицо под синим козырьком фуражки. При виде Артемисии темные брови взлетели вверх от удивления, округлившийся рот выдохнул ошеломленное облачко пара и широко открылся, показав крепкие ровные зубы. Правое ухо было порвано, как у флибустьера в исполнении Дугласа Фэрбенкса-старшего.

Она этого еще не знала, но звали его Баббер. Баббер Кибби.

Артемисия вскочила с кушетки, опустила окно и высунулась наружу почти по пояс. Она увидела железнодорожников, которые суетились чуть дальше, извлекая мертвого опоссума из-под вагона.

Пахло скошенной травой, золотистым роем кружилась в воздухе пыльца.

– Где мы? – спросила она парня с рваным ухом.

– Фернес-Узловая. Нечасто нам выпадает такая честь, чтобы здесь останавливался «Бродвей Лимитед». Даже никогда.

– До вокзала далеко?

Он показал на крошечный домишко в сотне метров.

– Мой дом. У меня отец здесь стрелочником.

– Можно к вам?

– Вам там плохо? – хмыкнул он, махнув рукой на сияющее роскошью купе.

– Ужасно.

– Ну ладно, тогда идемте…

С быстротой молнии она надела туфли, жакет и шляпу, схватила чемодан и, стрелой промчавшись по коридору, вышла из вагона.

* * *

Разумеется, она не влюбилась в Баббера Кибби.

Он угостил ее холодным лимонадом, его мать – куском домашнего пирога. Два дня Артемисия прожила в домике стрелочника – местный поезд до Нью-Джерси ходил только два раза в неделю.

Баббер был очень мил, он пытался ухлестывать за ней, но она по-прежнему любила Нельсона.

Она вернулась в Нью-Йорк и погрузилась в пучину беспросветного горя. Ей пришлось пойти к ужасному доктору с каштановыми бакенбардами, который за 120 долларов избавил ее от ребенка. Она заплатила ему в пять приемов.

Об этом она никогда никому не рассказывала.

Она покинула семейный пансион, где жила в Нью-Йорке, и ее приютила сестра Селеста, только что вышедшая замуж за Финлейсона Мерла, бухгалтера по профессии.

Накануне отъезда из пансиона рассыльный в ливрее принес для нее сверток.

– Вы его не развернете? – спросила ее хозяйка, строгая женщина с красными от черного мыла руками, увидев, как она стоит, застыв, не в силах скрыть своего волнения.

С бешено колотящимся сердцем Артемисия читала и перечитывала приложенную к посылке карточку: Наденьте их сегодня вечером и приходите за наш столик в «Уолдорфе». Мы будем ждать вас там, я и ваш любимый суп. Говорят, ранняя спаржа этой весной изумительна. Любите ли вы меня так же, как любите ее? Боюсь, что нет. А я люблю вас больше всего на свете. Ваш Нельсон.

Она развернула шелковую бумагу, подняла крышку ларчика… Птички! Не те, которые она растоптала в поезде, но похожие на них, как близнецы. Нельсон купил – или заказал – точно такие же для нее.

Первым порывом Артемисии было вернуть их отправителю. Но перышко нежно коснулось ее щеки, и она почувствовала, что не в силах расстаться с ними во второй раз. Она решила, что это будет прощальный подарок.

Больше Артемисия никогда не видела Нельсона.

Из светской хроники в газетах до нее долетали отголоски его жизни. Он женился, но не на Барбаре, а на некой Эмили Олдрич, через пять лет после бегства Артемисии в Фернес-Узловой.

Этой осенью она узнала о его смерти.

На «Бродвей Лимитед» она не ездила больше никогда в жизни.

23. Moonlight in Vermont[142]

Космо улыбался Джо и Дидо, которые улыбаться и не думали.

– Я знаю, что мы сделаем, – сказал он, похлопал друг о друга рукавицами и сунул их в карман своей куртки на меху, толстой, как два стейка. – Вернемся назад, к тому приюту, который мы видели по дороге. Оттуда позвоним в гараж и попросим кого-нибудь прислать.

Дидо шмыгнула носом, личико ее казалось совсем крошечным над маленьким красным воротником из искусственного меха. Огромные сугробы вокруг них походили на иглу, и никто бы не удивился, выйди оттуда эскимос.

– Если предположить, что мы пройдем больше тридцати шагов по этой каше. Если предположить, что мы найдем приют. Если предположить, что телефонная линия исправна и что гараж отыщет добровольца, который рискнет своей шкурой в такую погоду… и помяните мое слово, доброволец будет либо пьян, либо не в своем уме.

Джослин посмотрел на нее изумленно и даже с восхищением. Как у Дидо хватило дыхания на такую тираду? Натренировалась на слоганах? Сам он едва мог говорить, губы растрескались, а от ветра перехватывало дух.

– А ты, Джо? Что ты думаешь?

– Джо думает, что хватит думать. Бежим в приют!

При слове «бежим» Дидо хихикнула. Джо заметил, что она озирается, прямо-таки шарит взглядом вокруг.

– Ни кошки нет, – насмешливо констатировал он, – по-французски это значит «ни души».

– Я искала собаку! – ощетинилась она.

– Шпионы не любят холода, – сказал он и быстро чмокнул ее в надутые губки. – В Вермонт они ни ногой.

Сегодня утром, перед отъездом, когда они с вещами ждали Космо у ограды, она узнала темно-синий «додж-кастом», припаркованный в сотне метров, с шофером, который явно вел наблюдение. Дидо никогда бы его не заметила, не обрати их внимание Скотт, друг Манхэттен, в тот вечер в такси.

Она связала появление машины со странным визитом десять дней назад: что было надо рыжему продавцу ножей со смешной собачонкой?..

Неужели за их домом следят? Они даже не давали себе труда прятаться. Они плевать хотели. Пусть их жертва чувствует себя загнанной, им это только в радость.

– Ты же знаешь папу, – рассказывала она Джослину, пока Космо уверенно рулил на север по Бронкс-Ривер-паркуэй. – Он впустил этого типа, дал напиться его собаке, купил пару вещиц, предложил чаю. Когда я пришла из школы, тип торчал у нас уже два часа. Мне сразу не понравились его глаза. Они как будто фиксировали всё.

Дидо заметила, как парни переглянулись чуть насмешливо. Она скрестила руки на груди и больше не проронила ни слова.

Космо запер предмет их гнева и забот – большой «паккард- универсал», отделанный изнутри деревом (он одолжил его у кузена- спортсмена) с привязанным к крыше полным лыжным снаряжением, надел рукавицы, и все трое гуськом двинулись по снегу.

Они шли вдоль дороги. По крайней мере, так они полагали, потому что ни одной машины не встретили. Какой сумасшедший сунется в эту ледяную ловушку? Кроме них?

– Зеленые горы[143] на самом деле белые! Хорошо увидеть собственными глазами то, что впаривают путеводители.

Джослин старался сосредоточиться на следах шин «паккарда» и параллельном им ряде елей, жесткие от инея иглы которых позвякивали, как снасти, у них над головами.

– Эй! Эй! Эгей! Что я вижу! – вдруг заорал Космо и пошел вперевалку, точно гризли. Его обезумевшая рука кружила, как муха, нацелившаяся на сыр.

Под ледяной синевой неона стеклянный куб горного приюта у подножия гор казался большим аквариумом.

– И открыто! – подхватил Джослин и побежал, насколько это возможно, когда ступаешь по полуметровому снегу.

Тепло внутри показалось им такой же благодатью, как бочонок рома заблудившемуся трапперу, чувствующему, что силы убывают, а пневмония приближается.

В левой части, у пустого бара, Дайна Шор щебетала Buttons and Bows из розовощекого, как веселый пьяница, музыкального автомата. В правой, где был магазинчик, их встретил мужчина в клетчатой куртке лесоруба, казалось, всю субботу только их и поджидавший.

– Волхвы! – воскликнул он, подняв уши своей подбитой мехом шапки.

– Наша машина сломалась, – объяснил Космо.

– ЕГО машина сломалась, – поправила Дидо.

Она терпеть не могла Дайну Шор.

Остатки конфетти от Рождества валялись там и сям под барными табуретами. Был почти март.

– Я видел, как вы давеча проехали! – заметил хозяин со смешком, выражавшим то ли симпатию, то ли жалость, трудно сказать.

У него были оттопыренные уши Бинга Кросби и зубы Кларка Гейбла, только не такие белые. Он отодвинул свисавшую с потолка чахлую гирлянду; от нее отвалился кусок и упал на стойку, точно сердитая кошка повела хвостом.

– То-то, думаю, эти…

Они ждали конца фразы. Но последовал только новый смешок, выразивший всё недосказанное.

– У вас есть телефон?

Хозяин вытер руки о засаленную тряпку и указал в угол, который скрывала огромная картонная красотка с бутылкой кока-колы в руке, вся утыканная пластмассовыми стрелами. Дидо содрогнулась.

– Мелочь? – спросил Космо, помахав пятидолларовой банкнотой.

– О-ля-ля. Нет. В такой снегопад народу у меня было немного, касса пуста.

Космо вопросительно посмотрел на друзей. У Джо нашелся только один пятицентовик. Шмыгнув носом – и вложив в этот звук всю свою обиду и враждебность, – Дидо достала две монетки.

East is east, and west is west, and the wrong one I have chos’, лился голос Дайны Шор из круглых щек румяного пьяницы… I am yours in buttons and bows…[144]

Космо полистал потрепанный справочник и набрал номер, утирая свой длинный нос рукавом. Холод превратил туфельку в красный башмак.

– Алло? Алло? – проворковал он так игриво, будто приглашал очаровательную соседку на бал. – Гараж Акенблумера?

Ботинок Дидо постукивал по желтому бетонному полу. Джослин рассматривал Эмпайр-стейт-билдинг в стеклянном шаре, стоявший на барной стойке. Взял его, повертел в руках. Эмпайр-стейт-билдинг растаял в снежной круговерти. Он поставил его на место.

– У вас никого нет? – удивлялся Космо всё так же жизнерадостно. – У нас поломка, мы одни, темнеет, а из соседней психушки сбежал буйный сумасшедший! О… хорошо. А… отлично!

Он подмигнул через плечо, подтверждая, что им наконец-то готовы помочь. Тем же веселым тоном изложил их плачевную ситуацию. Дидо подумала, что их окоченевшие трупы в канаве он описывал бы с таким же благодушием.

– Спасены! – сказал он, повесив трубку. – Механик ушел, машину починить некому… Но сын хозяина за нами приедет.

Они заказали три какао и три пончика. Сели за столик напротив косо прибитого кукольного домика, населенного фигурками Микки-Мауса: Микки в ночном колпаке делает ручкой, Микки режет розовый торт и делает ручкой, Микки читает журнал и делает ручкой, Микки дарит букетик Минни и т. д.

Дидо снова вздрогнула.

Она сняла перчатки и грела руки о чашку. Пучок золотых нитей с гирлянды переместился на банкетку цвета охры.

– Ты не пьешь?

Again… This couldn’t happen again, this is that once in a lifetime…[145] – ворковал теперь обволакивающий голос Вика Дамоне.

– У этого какао привкус. Только грелкой оно и может служить.

На взгляд Джослина, она преувеличивала. Ладно, был у шоколада легкий привкус. Но не такой уж неприятный.

– Привкус? – повторил Космо с полным ртом.

Джослина захлестнуло сочувствие к Дидо. А Космо, похоже, находил их злоключение уморительным, такой уж он. Но всё равно, это здорово, что он их пригласил. Он же не обязан.

– Очень вкусно, – поспешно заверил он и, надкусив пончик, уткнулся носом в чашку, чтобы не замечать обиженного вида Дидо.

– Самое смешное, – сказал хозяин, когда пришел убрать со стола, – что, пройди вы такой же конец, но в обратную сторону, уперлись бы прямо в ваше шале, чем возвращаться назад!

Это было уж слишком. Дидо поперхнулась глотком какао. Джослин перехватил украдкой брошенный на него взгляд: она смеялась! Она не смеялась с тех пор, как они выехали из Нью-Йорка.

Он тоже засмеялся. И Космо только того и надо было. На миг они снова стали дружной компанией. Только на короткий миг. Дидо, спохватившись, снова приняла позу оскорбленного величества.

– Ты же местный, Космо, – строго укорила она. – Ты не знал?

– Что больше похоже на дорогу под снегом, чем другая дорога под снегом, – вздохнул тот. – Я бываю здесь раз в году и еду с вокзала, а он в другой стороне.

– Еще чего-нибудь выпьете?

Они ответили отрицательно, но купили яиц, бекона, сосисок, кофе, консервированной фасоли и персиков, муки, содовой и, коль скоро были в Вермонте, банку кленового сиропа. Хозяин (который откликался, когда хотел, на имя Олдос Рашуорт) снова захихикал без всякой причины. Видно, он был из того же теста, что и Космо, ничто не могло поколебать его хорошего настроения, даже пронзительные трели Джейн Пауэлл, сотрясавшие теперь музыкальный автомат.

Он обещал им, что перезвонит Акенблумеру утром и сам пригонит «паккард» в шале, когда его починят. Космо хлопнул ладонью о его ладонь, и оба прыснули под сердитым взглядом Дидо.

У пьяницы наконец иссякли песни, и он умолк.

Снаружи вдруг донесся мелодичный перезвон колокольчиков. Олдос Рашуорт радостно повел бровями.

– Вроде приехали!

В дверь ворвался ледяной вихрь. Очевидно, не «приехали», а «приехал»: на пороге стоял один человек расплывчатых очертаний, одновременно темный и белый от снега…

– Пьян и не в своем уме! – шепнула Дидо, завороженно глядя на вошедшего.

Фигура была высокая, с ног до головы укутанная в шарфы и прочую шерсть. Она указала на запряженные лошадью сани, ожидавшие их на дороге.

Джослин забрался первым, с наслаждением нырнул под лоскутные одеяла, наваленные на скамьях и образующие нечто вроде мягкой палатки. Дидо и Космо не замедлили присоединиться к нему.

Олдос помахал им с порога.

– Гони! – крикнул он.

И снова зашелся своим многозначительным смехом вслед саням, которые сильная лошадь уносила всё дальше по снежному ковру.

Несмотря на колючий ветер в лицо и тряскую дорогу, Джослин чувствовал, как его окутывает сонное тепло.

Дидо сидела между ним и Космо, очень прямая в заснеженном пальто; глаза ее были открыты, красивый профиль хлестали пряди волос, выбивавшихся из-под шапочки и трепетавших в том же ритме, что и грива лошади.

– О чём ты думаешь? – шепнул ей Джослин (Космо сидел с закрытыми глазами).

Дидо ответила не сразу. Потом выдохнула полушепотом:

– Когда-нибудь… Когда Америку и весь мир захватят марсиане, у каждого будет свой телефон прямо в кармане, звони кому хочешь, когда хочешь и откуда хочешь. И не надо будет километры вязнуть в снегу из-за какого-то… разгильдяя!

Карманные телефоны? Вечно Дидо выдает диковинные идеи в не самые подходящие моменты.

– И как перемещаться, таская за собой километры телефонных проводов? Да все в них запутаются… И аппараты тяжелые. И длины всё равно не хватит.

Она пожала плечами под красным искусственным мехом, уже побелевшим от снега.

– Балда. Никаких проводов не будет.

– Что же будет?

– Излучения. Волны. Как радио и телевидение.

Она совсем спятила.

– Ну, это не раньше трехтысячного года, – сказал он, любуясь вершинами елей.

– Или двухтысячного? Полвека – это долго.

Она наконец прижалась к нему под теплыми одеялами и задремала.

Мелкой рысью они добрались до «паккарда», превратившегося в сугроб на обочине. Лыжи на крыше походили на усики насекомого в спячке, готового проснуться и улететь по первому тревожному знаку.

Космо, Джослин и пьяница-не-в-своем-уме вышли, чтобы перенести в сани багаж и лыжи.

Закончив, они расселись – пришлось потесниться – и снова покатили под звон колокольчиков в сгущающихся сумерках.

– Ты забыла, – тихо возобновил Джослин прерванный разговор (Космо уже похрапывал, прислонившись щекой к паре лыж), – что в двухтысячном году мы будем стариками. И, может быть, с карманными телефонами, но будем воевать с марсианами. Знаешь что? Я предпочитаю мои семнадцать лет сегодня, и телегу со старой клячей в тысяча девятьсот сорок девятом, и уик-энд на лыжах.

– Человек без воображения. Консерватор!

Слева за ними на цыпочках следовали горы, похожие на юных валькирий в свадебных фатах.

Как по волшебству вдруг раздвинулся за последним поворотом занавес елей, и появился домик, прижавшийся к небольшому холму, над которым вставала луна. Они восхищенно переглянулись.

Колокольчики смолкли, копыта замерли перед блестящим от инея деревянным крыльцом.

Космо спрыгнул с саней, вовсе не такой сонный, как казалось.

– Загородное имение семейства Браун! – объявил он, широко раскинув руки. – Хижина дяди Тома!

Он опередил Джослина, чтобы подать с почтительным поклоном руку Дидо. Она ступила на подножку и спрыгнула на лед. Ботинки заскользили. Девушка едва успела ухватиться за протянутую с готовностью руку.

Она подняла голову, чтобы поблагодарить, и с удивлением обнаружила, что глаза у разгильдяя орехового цвета.

* * *

Казалось, они попали в картинку в детской книжке.

Чуть устало, но с восторгом рассматривали они стены из необработанного камня, каменную же печь, теплые тесаные балки, пушистые, похожие на добрых псов кресла. Дидо нашла руку Джослина, все обиды забылись.

– Добро пожаловать к Гензелю и Гретель, – сказал Космо, нырнув в шкафчик с электрическим щитком. – Кто хочет наколоть дров?

Джослин поднял свободную руку.

– Ты хочешь сказать, что умеешь? – Выразительный взгляд на пальцы пианиста. – Это делается топором, ты в курсе?

– Во время войны я расколол поленьев больше, чем ты получил единиц с начальной школы. Дом моего Папидо тоже был в горах, рядом с лесом.

Кстати, эта хижина дяди Тома немного напоминала ему тот дом. Здесь так же пахло корой и горной свежестью. Джослин зажмурился…

– Растопи пока теми, что здесь есть. Знаешь правило? Всегда оставляй запас, покидая дом.

Пианино, стоявшее под толстой темной балкой, немного расстроилось от холода. Тем не менее, затопив печь, Джослин сел и заиграл сонату К263 Скарлатти. Он выучил ее тогда и чаще всего играл там, в Сент-Ильё.

Пламя в печи гудело и распространяло тепло. Они осмотрели комнаты, постелили в трех из них постели.

– Я голоден, – сказал после этого Джослин.

– Я нет, – отозвался Космо. – А мой желудок – да.

Но оба так и сидели, развалившись в креслах-псах у печи.

– Предполагается, что ужин приготовлю я? – поинтересовалась Дидо.

Мальчики переглянулись украдкой.

– Потому что я женщина?

– Нет, нет, нет, – ответили оба одинаково елейными голосами.

– Лучше я наколю дров. Дома стряпней занимается папа. Я не умею даже смешать соус для салата, – сообщила она победоносно и с ноткой вызова.

Джо и Космо хором вздохнули. Они тоже предпочли бы наколоть дров.

Вечер обещал быть возмутительно голодным, как вдруг снаружи донесся треск мотора и крики. Космо прислушался.

– О нет, – простонал он. – Это не могут быть…

В дубовую дверь громко, настойчиво застучали.

– Космо! Космо! – раздались смеющиеся голоса. – Мы знаем, что ты здесь! Олдос Рашуорт нам сказал! Открывай же, черт побери!

Космо глухо заворчал и открыл группе молодых людей. Все были загорелые, все в вязаных шапках, толстых свитерах и ботинках на меху.

– Милли, Стеф, Билл, Нед и Сэди, – представил он их. – Ах да, и Осмонд, всегда его забываю. Дидо. Джослин.

– Квебек?

– Франция. Пари-и.

– С возвращением на родину! – гаркнул тот, кого звали Биллом, полностью соответствующий представлению о парне по имени Билл. – Вермонт был французским, вы это знаете?

– Учил, – сказал Джослин. – Остался даже город под названием Монпелье. Одно «л» утонуло в Атлантике, и это всё меняет[146].

– Мы все во «Флэминг Стар», – сообщила Милли. – Идемте, сегодня у нас вечер сквэр-данса[147]. Будет кленовый сироп.

– Отсюда все уезжают с гриппом и кленовым сиропом.

– Кто поведет машину? Тот получит бонусом бочку сиропа.

– Я поведу, – вызвалась Милли. – При условии, что мне дадут носовые платки и бочку авансом.

Они набились в черный «форд». Снег перестал, ночь была темно-синяя, полная ледяных звезд. Кто-то включил радио… и Вик Дамоне завел всё ту же шарманку: Again, this never happened before… this doesn’t happen again…[148]

Джослин был прижат к Дидо с восточного фронта и к Милли с западного.

– Ты видел? – шепнула Дидо ему в ухо. – Эту Милли?

– Что? – спросил он так же тихо.

– Оранжевые губки.

Неоновые огни отеля «Вермонт Флэминг Стар» сияли так ярко, что звезды померкли, точно испуганные светлячки. Отель стоял на сваях, утопавших в снегу.

Внутри было как в их шале, только в варианте семимильных сапог: гигантские балки, столетние камни, огромного размера печи. Персонал тоже составляли деревенские великаны. Через холл шла группа шикарных молодых людей в шикарных жаккардовых свитерах, с шикарными лыжами на плечах.

Зал, где проходил вечер сквэр-данса, был уже полон. В углу располагался буфет, куда Джослин и Космо тотчас устремились, не обращая внимания ни на танцующих, ни на оркестр, игравший… Buttons and Bows.

– В Вермонте знают только две песни? – спросила Дидо у Космо, когда он предложил ей сандвич с форелью.

– Четыре, – поправил он, жуя свой. – Есть еще «Again с кленовым сиропом» и «Buttons and Bows с кленовым сиропом».

Она ответила кислой улыбкой и удалилась, чтобы съесть сандвич в тишине на террасе с сосновыми перилами. Джослин вышел следом почти сразу, угощаясь жареной кукурузой.

– Забавные друзья у Космо. Правда?

Она пожала плечиком и ничего не сказала. Глаза ее были устремлены в темную долину, раскинувшуюся у их ног.

– Знаешь старую шутку? Если так красиво внизу, наверх не стоит и соваться.

– Во всяком случае, никакого рыжего продавца ножей на горизонте, – сменил он тему, силясь постичь ее иронию. – И ни одной собаки. Я видел только сову, она…

– Думаешь, очень остроумно?

Дидо раздраженно вздохнула и со злостью вонзила зубы в сандвич.

– Дуешься? – спросил он, взяв ее за плечо.

Она высвободилась.

– Ничего я не дуюсь. Я не люблю эту элиту Новой Англии. Вот и всё. Слишком золотая молодежь со своими фетишами – Лига Плюща, Альфа, Каппа, доллар и всё такое прочее. Я тебе уже говорила.

Джослин выдержал паузу, сгрыз несколько зерен.

– Твой Джеффри такой же золотой мальчик из Лиги Плюща, – заметил он нейтральным тоном.

Она так и вскинулась.

– Ничего подобного! У Джеффри есть убеждения. Он-то не плывет по течению на родительские деньги. С ним интересно, у него такая душа… особенная. И он не мой Джеффри.

– Особенная душа? – повторил он, задетый за живое.

– Он хочет изменить мир, сделать его лучше. Такие вот жизненные планы, ты можешь назвать прекраснее? Ох, оставим это.

Джослин поискал, куда бы выбросить недоеденный початок, который ему расхотелось доедать. Ничего не найдя, он оставил его в пепельнице.

– Принести тебе содовой?

– Спасибо. Мне не хочется.

Он вздохнул, глядя на обгрызенный початок в слишком маленькой для него пепельнице.

– Я не умею танцевать сквэр-данс. Научишь меня?

Он потянул ее за руку. Дидо заартачилась.

Он подхватил ее, упирающуюся, и увел в зал.

24. Mañana (is soon enough for me)[149]

Назавтра денек выдался просто изумительный. Под голубым, словно промытым небом заснеженные горы подмигивали солнечными зайчиками всякому, кто удостаивал их вниманием.

Джослин не умел кататься на лыжах, но это было как с катком: через час у него уже вполне сносно получалось. Он часто падал, тискался с Дидо в ледяной каше и визжал от счастья.

За обедом они распределили обязанности: Космо бил яйца, Дидо их взбивала, а Джослин жарил на большой чугунной сковороде. Потом они снова вышли в горы, катались на лыжах, на санках, заглянули в отель, где у колоссальной печи поели в компании Лиги Плюща блинчиков с лакрицей, а также отведали местного фирменного кушанья: миски наполнялись снегом, и на него половниками лился горячий кленовый сироп. Масса обжигала и холодила, и глотать ее надо было быстро. Даже Дидо развеселилась, и день пролетел стремительно.

Когда они вернулись, «паккард-универсал» стоял у шале в исправности. Они поехали к Олдосу, чтобы поблагодарить его и купить хлеба, стейков и масла. На обратном пути стемнело.

Космо напек блинчиков и почистил всё, что надо было почистить. Джослин пожарил стейки и картошку. Дидо сообщила, что нужны дрова, и вызвалась сходить за ними.

Она вышла с корзинкой в светлую ночь. Месяц на небе был тоненький, с заостренными кончиками, как на картинке Уолта Диснея. После солнечного дня слежавшийся снег хрустел под ногами.

Дидо тщательно распределила полешки, набрала маленьких и побольше. Наполнив корзинку, вдохнула колючий морозный воздух. Скрестив руки, растерла локти и плечи: на ней был только свитер, и даже шарф повязать она забыла.

Так она стояла неподвижно, обнимая собственную тень, под луной Уолта Диснея, и вдруг почувствовала, что рядом кто-то есть. Она обернулась. Он стоял и тоже смотрел вверх.

– Луна как из мультфильма, – сказал Космо.

Она улыбнулась украдкой:

– Прекрасный был уик-энд. Только слишком короткий.

– Правда? По тебе я бы этого не сказал. Я счастлив, что ты так думаешь.

Он подбирался всё ближе к ней, по-прежнему задрав нос кверху.

– Когда луна прячется над плывущими облаками, кажется, что это она бежит.

– Да.

Они помолчали. Вдруг он спросил:

– Я ведь не нравлюсь тебе, правда?

Она поджала губы, глядя на него искоса.

– А ты мне очень нравишься, – продолжал Космо. – Еще с новогоднего бала.

Он повернулся и вдруг обнял ее. Дидо запрокинула голову. Он смотрел на нее молча. Высокий воротник его свитера пропах дымом кленовых дров. Она не стала противиться поцелую.

В первый раз он поцеловал ее со знанием дела, даже с опытом, губы были подвижные, дерзкие, нос-туфелька принимал активное участие. Второй поцелуй, последовавший почти сразу за первым, был спокойнее и от этого еще слаще, к тому же с преамбулой. Дидо оттолкнула Космо в каком-то оцепенении, словно видела себя со стороны.

– Если хочешь извиниться, – тихо сказала она, – еще не поздно.

Голос ее чуть дрожал. Он поднял корзину с дровами.

– Я извинился бы, если бы было о чём жалеть.

Дидо держала руки опущенными вдоль тела, сжав кулаки, будто они были неподъемно тяжелы.

– Ты мне не нравишься, – вздохнула она, – но мне нравятся твои поцелуи.

И, развернувшись, быстрым шагом пошла в сторону шале.

Ей было ужасно холодно.

* * *

Ей было чертовски жарко.

Месяц в небе хотел подцепить на рог то ли печенье в буфете, то ли голову в подсвеченном синим бассейне. Маракасы оркестра громыхали в унисон шелесту пальм. Гавана оказалась в точности похожа на мечту о Гаване, подумала Пейдж. От цветного кино Натали Калмус[150] до музыкальной комедии. Еще минута – и ввалится с шумом и гамом вся гоп-компания Кармен Миранды.

– Говорят, на этом острове готовится революция, – томно прошептал под томные звуки бонгов – бонг-бонг – мужчина в светлом льняном костюме. – Кому помешали лангусты и пина-колада?

– Криминалиссимо, – отозвалась языческая богиня, танцевавшая с ним в тесном объятии на высоких сверкающих каблуках.

Сегодня вечером они отпразднуют последнее представление «Большого ножа» на Кубе. И девять вызовов на бис «Лотереи»!

После спектакля вся труппа поужинала на скорую руку под аркадами у моря, на Молеконе, не переодевшись, – в сценических костюмах остались даже Нэнси и Джоан, исполнительницы главных женских ролей в пьесе, даже Джон Гарфилд, голливудская звезда, которого все почему-то звали Джули. Потом они вернулись в отель «Капри» одеться в цивильное и навести красоту для прощания с Гаваной… которое должно было неминуемо закончиться в баре «Слоппи Джо» или в клубе «Буэна Виста»…

Если это и есть жизнь артиста, мне, пожалуйста, билет в один конец, думала Пейдж.

– Хотите потанцевать с нами? – пророкотал ей на ухо незнакомый мужчина – она не заметила, как он подошел.

– С нами?

– Со мной и моим пуншем, – пояснил он, фатовато улыбаясь и показывая бокал.

Девушка закатила глаза к тропическому небу.

– Вы с виду не бедный. Могли бы позволить себе более блестящую реплику.

И она отвернулась, выискивая знакомые лица.

Но она была первой. Встречу назначили здесь, у бассейна. Пейдж наскоро приняла душ, надела вечернее платье (позаимствованное у Эчики), совсем простое, белое, из струящегося шелка. Она лишь потеряла две минуты, провозившись с застежками золоченых сандалий, купленных на последней распродаже в «Бонвит Теллер» (и, стало быть, по определению маловатых) за целое состояние.

Недалеко от нее беседовали две женщины в шезлонгах.

– После смерти папы, – говорила одна, давясь от смеха, – мама стала настоящей полуночницей. Она теперь говорит «добрый вечер» молочнику и «доброе утро» ночному сторожу.

– Немыслимо! – отвечала вторая так же весело. – В холодильнике у нее одни орхидеи.

– Ее не узнать. Раньше она была похожа на картинку с пакета муки для блинов. Слушала сериалы по радио и пекла пирожки…

Официант-метис нес поднос с коктейлями, цветовой гамме которых позавидовал бы Пикассо. Какая-то женщина тотчас протянула пальцы с алым маникюром… которые резко отстранил муж, уже державший бокал.

– Я брошу пить, когда мы вернемся, – пообещала она капризно-томным голоском.

– Столь же вероятно, как чернокожий в Белом доме, – невозмутимо ответил он.

– Умориссимо, – проворковала богиня на сверкающих каблуках, покачивающаяся в танце рядом с ними.

– Как знать? – сказал кто-то рядом с Пейдж.

Это был Виктор, ее однокурсник. Вик Вальдес, робкий юноша, по жизни говоривший мало и тихо, оборачивался на сцене яростным демоном, который мог и до смерти напугать, и рассмешить до колик.

– Как знать? – повторил он, усаживаясь в гамак рядом с ней. – Быть может, однажды Америка выберет президента с таким же цветом кожи, как у меня.

– Думаешь, у Америки хватит наглости? – спросила она, сделав знак официанту.

– Это у нее в генах. Он будет негром, евреем или латиносом… Однажды. Боюсь только, что я не доживу.

Он блаженно вздохнул.

– Сто лет я не чувствовал себя в таком ладу с самим собой. Заходить в любое кафе, не боясь, что тебя вышвырнут, подниматься в свой номер не по черной лестнице… Да и просто быть в этом отеле… вместе с друзьями. Это как если ты сам не знаешь, до чего устал. Только когда отдыхаешь, чувствуешь, как вся эта тяжесть наваливается на плечи. Выучусь-ка я меренге[151] и переберусь сюда.

– Но ведь президент Кубы белый, – возразила она. – У этого Сокарраса вид бухгалтера, который подворовывает из кассы.

Внезапно проснулись бонги и заиграли крещендо зажигательную мамбу. Пейдж отставила бокал.

– Потанцуем?

Стоя перед ним, она уже задвигалась в ритме. Вик сидел и смотрел на нее, такой нерешительный… Она потянула его за руку и заставила встать.

Некоторое время они танцевали молча, тесно прижавшись друг к другу. О, этот мотив, этот рефрен… она знала! Только не в этой непривычной версии мамбо (определенно более веселой, чем та, что звучала повсюду).

– Again… – пропела Пейдж. – This couldn’t happen again…

Она инстинктивно прижалась щекой к щеке Вика. Он отпрянул.

– Тебе не нравится мой запах? – спросила она с притворным испугом.

– Твой запах божественный, небесный, фантастический, Пейдж! Но…

– «Флореаль», последняя новинка от Корде, Париж, Рю-де-ла-Пе, 15.

– Неважно, всё равно хорошо пахнет. Но… Ты знаешь, что было бы, вздумай мы танцевать вот так, щека к щеке, в танцзале нью-йоркского отеля? Со мной бы свели счеты под мостом, а тебя выволокли бы за волосы в тупик, полный отбросов и трущобных кошек.

– Мы сейчас не в Нью-Йорке. Мы друзья, сокурсники и вместе танцуем мамбо в стране, где всё это не имеет никакого значения.

– Ладно. Дай мне привыкнуть. Я никогда не танцевал с белой девушкой. Тем более на людях. Мне кажется, будто я на Марсе.

– В таком случае один-один: ты черный, я зеленая.

Никто из янки вокруг бассейна и не думал смотреть на них косо. Вик расслабился, приблизился сантиметров на десять.

– This couldn’t happen again, – пропел он. – Это было потрясающе, все эти три дня представлений, правда? У меня такое чувство, что это поворотный момент, что я становлюсь наконец настоящим актером.

– У меня тоже.

Внезапно и бесцеремонно, как всегда, мысли Пейдж занял Эддисон. Ей хотелось, чтобы он был здесь, вживую, чтобы увидел ее на сцене. Он мог бы констатировать, какие она делает успехи.

– Привет!!!

– О… Привет! Долго же вы!

Наконец-то они пришли! Фрэнки, Бобби, по обыкновению что-то жующая, Уэйн с его нарочитым видом последнего ученика в классе, Рон без жаккардового свитера в шерсти, но в гавайской рубашке. Шесть счастливчиков снова вместе! Спустился и Джули, его мощное тело было затянуто в белый пиджак с атласными лацканами.

– Я выгляжу как бродяга на свадьбе племянницы, которую не видел пятнадцать лет, – веселился он. – Кто-нибудь знает, где Ли?

– У себя в номере, весь в стансах, – ответила Нэнси Келли, одна из партнерш Джули по сцене. – Спускаться или не спускаться? Вот в чём вопрос.

– «Большой нож» покорит Бродвей, – предсказал Уэйн.

– Будем надеяться! – вздохнула Джоан Мак-Кракен, исполнительница второй женской роли, скрестив пальцы.

– Вы тоже были недурны, молодежь, – сказал Джули.

– Жаль, что здесь нет моей мамы! – воскликнула Фрэнки.

– Жаль, что здесь нет моего доктора! – отозвался Рон, прижав ладонь к гавайской рубашке на уровне желудка.

Жаль, что здесь нет тебя, Эддисон, подумала Пейдж, глотнув через соломинку кокосового молока прямо из ореха, который ей подали.

– Мне даже не хочется есть, – заметила Бобби. – Я слишком возбуждена, слишком счастлива! Пожалуй, обойдусь крекерами и стаканом гренадина.

– А на десерт, – сказал Уэйн, улыбнувшись проходящему официанту, – она закажет лангуста, стейк и жареную картошку.

Тут появился Ли Страсберг. С заправленными за уши седыми волосами, в круглых очках, с вечным акцентом, он напоминал школьника из русских романов. Состарившегося школьника. Страсберг вроде бы ни на кого не смотрел, но вдруг оказывалось, что он подмечает в каждом собеседнике всё до мелочей. Он поднялся к себе в номер через четверть часа, чокнувшись со всеми, но не выпив.

– Лестера еще нет?

– Его высочество заставляет себя ждать.

Фрэнки, обменявшись в сторонке парой слов со Мной-и-моим-пуншем, вернулась озадаченная.

– Этот псих спросил, не хочу ли я потанцевать с ним и его…

– Тебя тоже? Не может быть! – прыснула Пейдж. – Ты, надеюсь, послала его подальше?

– Как? Ракеткой?

Они разбрелись вокруг мерцающей воды. Пейдж осталась с Уэйном, Бобби и Джули. Ей никак не верилось, что она сидит рядом со звездой кино, называет его этим странным уменьшительным именем, а он беседует с ними – с ней, – как будто они старые друзья[152].

– Лестер Лэнг блестящий преподаватель, – говорил он. – Ненамного старше вас всех, но что ему удалось из вас вытащить – это просто фантастика.

– Мы оценили это сегодня, – с пафосом согласился Уэйн. – Теперь «Гран-Театро», который так долго нам не доверял, приглашает нас в следующем сезоне с новой первой частью.

– Лестер гонял нас, как ослов, – добавила Фрэнки, – и розог не жалел, но оно того стоило.

– Мы еще прибавим мастерства, – сказала Бобби, уплетая креветку. – Благодаря Лестеру.

– Неужели мы будем весь вечер лестерить? – вмешалась Пейдж. – Классное шампанское. Кто хочет?

Она повернулась и оказалась нос к носу с преподавателем.

– С удовольствием, – сказал Лестер. – Попросим официантов разнести его всем.

Растерянная Пейдж вышла из положения, перехватив многострадального Вика, который по счастливой случайности оказался рядом.

– Потанцуем! – воскликнула она.

И они удалились, приплясывая: оркестр как раз заиграл Six Lessons from Madame La Zonga.

– Всё хорошо? – встревожился Вик.

– Неплохо. Мне нравятся такие зажигательные румбы с примесью фокстрота.

– С тобой и правда не всё в порядке.

– Это у тебя, Вик, странный вид.

– Значит, у нас обоих странный. Это потому, что ты… в курсе?

– В курсе? В курсе чего?

Он наклонился к самому ее уху.

– Не думай, что я так крепко прижимаю тебя, потому что чертовски обнаглел за час, но я должен открыть тебе один секрет. Только поклянись никому не говорить, что это я тебе сказал.

– Поклясться поклянусь. А потом поступлю как мне захочется.

Вик возмущенно вытаращил глаза.

– Ладно, ладно, – буркнула она через его плечо. – Давай, колись.

– Это заговор. Наша развеселая компания…

– Ну?

– Они… (Он покрутил головой.) Они собираются… бросить тебя в воду.

Пейдж застыла на месте, хотя шел еще только третий урок Мадам Ла Зонга.

– В воду? – недоверчиво повторила она.

– В бассейн.

– Одетой?

– Да. Хотя я не стал бы утверждать, что в этом платье ты очень одета.

– А зачем?

– Для смеха.

– Почему меня?

– Почему нет?

Они нагнали румбу на пятом уроке. В эти две минуты Пейдж чувствовала себя в шкуре загнанной лани.

– Наверно, потому что ты самая легкая, – утешил ее Вик.

– Легкая? В каком смысле?

– В чисто физиологическом.

– И кто же подал идею этого чудо-заговора?

– Не знаю. Она родилась сама собой. Кто-то возьми и предложи: «А не бросить ли Пейдж в бассейн?», и все сразу закричали: «О да, о да!» Ты умеешь плавать? – встревожился он.

– Когда? В какой момент?

– Да всё равно когда. Я даже удивляюсь, что ты еще не там.

– И ты знал с самого начала? – возмутилась она. – Даже когда говорил о себе, о черном президенте, о планете Марс, ты всё знал?

– Бурлеск не мешает трагедии, детка.

Она метнула на него грозный взгляд.

– Скажу, что у меня разболелась голова, и закроюсь в номере.

– Мой тебе совет: не делай этого. Ты всех разочаруешь, если не подыграешь. Тебе никогда не быть «Пейдж, классной девчонкой, ни разу не ломакой». Брось… это не больно. В худшем случае мокро.

Она вздохнула. Мадам Ла Зонга приступила к шестому уроку. Отойдя в сторонку, Пейдж начала расстегивать свои золоченые сандалии.

– «Брюстер», чистое шевро, из «Бонвит Теллер». С распродажи, но еще надо было их урвать. Сохранишь их для меня, ладно? – сказала она, бросая их Вику, и остановила на ходу официанта: – Для справки, por favor[153]. Этот бассейн подогре…

Что-то вдруг толкнуло ее в спину так сильно, что она взлетела в воздух. На долю секунды зависла над голубым фосфоресцирующим зеркалом. В тот же миг чье-то тело накрыло ее, чьи-то руки обхватили, понесли.

Удар о воду ослепил, дыхание перехватило.

Она вынырнула и отдышалась спустя короткий век. Мокрая ткань тяжело липла к плечам, а чья-то рука подхватила ее и закружила. В вышине гремела музыка, оркестр играл на бис тропический Again. Да, бассейн подогревался. Или горячими были руки, которые подняли ее и?.. Знакомое лицо вынырнуло из воды в сантиметре от ее лица. Лестер Лэнг прыгнул с ней!

– На нас смотрят, – шепнул он. – Постараемся выглядеть… и потанцуем!

Пейдж вынырнула на поверхность в облаке брызг, когда он поднял ее за бедра в импровизированном, но довольно слаженном танце. Она дала вести себя под музыку, и он бросал ее, удерживал, обнимал между водой и невесомостью. Она чувствовала себя такой легкой… Их положение было восхитительно ненормальным, небывалым, озадачивающим. От такта к такту она видела Лестера, мокрого и сосредоточенного, он то приближался, то бежал от нее, приближался и вновь бежал…

– Поклонитесь! – приказал он вполголоса, когда бонги смолкли.

Девушка повиновалась, еле переводя дух. Подняла руку над головой, как это делала Эстер Уильямс в каком-то дурацком фильме про сирен. Она очень надеялась, что грациозна… Как сирены ухитряются улыбаться под водой, когда нос не дышит и волосы залепляют глаза?

– Браво! Браво! Браво!

Им долго аплодировали. Компания разошлась вовсю, кричала, свистела, топала, облепив бортик бассейна с риском нырнуть следом.

– Здесь нет кулис, не скроешься, – прошептал Лестер. – Попытаемся эстетично дойти до лестницы.

Пейдж старалась как могла. Платье, на суше такое легкое, облепило ее, стесняя движения; она порадовалась, что успела разуться.

– Назовем это смелой импровизацией, – заключил он, изящно подсадив ее на прохладный мраморный бортик.

Вырвавшись из жидкой стихии, они тотчас оказались в руках метрдотеля и официанта, материализовавшихся откуда ни возьмись с халатами.

– Уже? – пропыхтела она. – Значит, вы тоже были в курсе?

– Ах, сеньорита, – вздохнул метрдотель, – если б вы знали. Каждый вечер одно и то же. La calor y los tropicos, seguro[154].

– Халаты «спецом для падающих в бассейн», – проворчал официант.

– Entoncés[155] ваше представление было лучшим из всех. Lo mismo que Ester Williams y Ricardo Montalban en una película de Busby Berkeley![156] Вы, наверно, долго репетировали?

Пейдж засмеялась, поблагодарила, еще не вполне восстановив дыхание. Лестер исчез. Она тщетно искала его глазами. Ей подали стакан рома. Она извинилась, не осилив больше одного глотка.

– Иначе, боюсь, снова нырну и забуду, что умею плавать.

– Да вы просто чародейка! – воскликнул с неподдельно ошарашенным видом Я-и-мой-пунш, которому так ничего и не обломилось…

Она отдала ему остаток рома.

– Гипнотиссимо! – ахала языческая богиня на каблуках. – Решительно вулканиссимо…

– Как может мужчина так обращаться с женщиной? – возмущенно вопрошал клиент в сером пиджаке.

– Я всегда мечтала это узнать, – вздохнула сопровождавшая его супруга.

Пейдж хотелось поблагодарить Лестера. Он играл честно. Не оставил ее барахтаться одну; а ведь не обязан был мочить крахмальную рубашку и смокинг. Что это было? Преподаватель испугался, что ученица выставит себя на посмешище? Гордость в нем заговорила? Галантность? Милосердие? Сострадание?..

– Повезло, бассейн подогревается, – сказала она Бобби и Фрэнки.

– Разогрелся не только бассейн, – хихикнул Уэйн.

– Это был шикарный жест со стороны Лестера, правда? Прыгнув со мной, он избавил меня от конфуза.

– Черта с два! – Таков был скупой комментарий Бобби, занятой молочным коктейлем с ананасом. – Алиби, чтобы без помех тебя потискать, вот что.

– Его руки на твоем мокром платье! – прошептал Вик, прижав палец к губам. – Боже мой. Это было так… чувственно.

– Но… нет… Банальный урок импровизации! – защищалась Пейдж, не находя больше аргументов.

– Банальный? Вау, детка. Чистой воды похоть, если хочешь знать наше мнение.

– А он, оказывается, ходок, наш Лестер, – заключил Рон. – Странно, мне и в голову не приходило… Я бы скорее подумал…

Он мимикой изобразил многоточие.

– Договаривай, – сухо бросила Пейдж.

Рон выдохнул в сторону пальм.

– Ну… Я готов был поспорить, что он не любит женщин. Вот и всё.

Повисло молчание, многозначительное, витиеватое, молчание, сопровождающее табу.

– Да уж, старина, – первым нарушил его Вик, откашлявшись. – Не знаю, какие законы на Кубе, но осторожней с этим у дяди Сэма! Такие сплетни могут привести ни в чём не повинного человека прямиком к смирительной рубашке и электрошоку.

I’m beginning to see the light[157]

25. I like New York in spring…[158]

Черити украдкой выскользнула из пансиона со свертком под мышкой.

Она делала всё с быстротой молнии, чтобы поскорее закончить утреннюю работу в «Джибуле» и освободить себе три четверти часа. Теперь она бежала к своей подруге Джейни, у которой была швейная машинка. Черити непременно хотела закончить новое платье к свиданию на Эмпайр-стейт-билдинг.

Она была так погружена в свои мысли, что у дома 37 наткнулась на прохожего.

– Эгей! – воскликнул он. – Самая красивая девушка на этой улице падает тепленькой в мои объятия!

Она не сразу вернулась на землю. Уставилась на парня, не узнавая его. Ее мысли были за тысячу миль от 78-й улицы и… очень высоко.

– Ох, – сказала она. – Извините. – И хотела идти дальше своей дорогой, но он остановил ее.

Черити всмотрелась и узнала буйные кудри, выбивавшиеся со всех сторон из-под пилотки рассыльного.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

– То же, что делаю всегда с тех пор, как знаком с вами. Жду вас.

Она ничего не поняла. Попыталась обойти его, чтобы идти дальше. Он снова загородил ей дорогу.

– Мне надо было доставить шоколад на Уолл-стрит, вот я и решил: воспользуюсь-ка случаем, хоть поздороваюсь.

– Уолл-стрит? – удивилась она. – Но это же на юге, на другом конце города!

– Да ладно, – улыбнулся он уголком рта, – всего каких-то восемьдесят кварталов отсюда.

– Вы сошли с ума.

– По тебе – да, Черити.

– Вы слишком фамильярничаете.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– А?

– Моя сестра говорит, что эта штука только экономит время. А я считаю, что это шанс, который грех упустить. Ты чертовски мила в этих розовых бусиках. И с новой прической.

– Пропустите меня.

– Я должен сказать тебе одну вещь.

– Пишите письма.

– Я могу доверить тебе тайну?

– Попробуйте – увидите.

– Я женюсь на тебе.

Черити вытаращила глаза и расхохоталась. Она так закатилась, что пришлось прислониться к ограде дома 43.

– Вы и правда сумасшедший.

– Поэтому я такой забавный.

– Надо еще поработать над собой.

Он пристально посмотрел на нее.

– Знаешь, я не шучу. Я в самом деле хочу на тебе жениться.

– Но… но… Я даже не знаю, как вас зовут! – только и нашлась она что ответить.

– Кросетти. Слоан Кросетти. Черити Кросетти – красиво звучит, правда?

– Люди женятся, когда любят друг друга, а я вас не люблю, Слоан Кросетти.

Голос Черити еще подрагивал от смеха.

– Это не важно, – серьезно ответил он. – Я тебя научу, как это делается.

Да что он о себе думает, этот молодчик? Не знает, что ли, что где-то в городе есть красавец Гэвин Эшли, что он назначил ей свидание, ей, Черити, наверху, у самого неба, и что он, может быть, когда-нибудь женится на ней, как знать.

Она мечтательно смотрела на рассыльного, не видя его.

– У вас доставка в нашем квартале?

– Если угодно. Доставка, скажем так, личная. Ты любишь фиалки?

– Я… ну… Фиалки.

– Какая удача. Я тоже.

Он достал из кармана и протянул ей коробочку. Черити повертела ее в руках, раздумывая, обяжет ли это к чему-нибудь, если она ее откроет. В то же время ей было любопытно. Она редко получала подарки. Тем более от парней.

– Что-то ты не торопишься открывать, – заметил он, потирая нос, очень, кстати, курносый. – Я успел бы съездить из Нью-Йорка в Майами и обратно на велосипеде.

Она присела на парапет ограды, аккуратно развернула бумагу, открыла коробочку. В ней лежал букетик фиалок, перевязанный белой ленточкой.

– Я купил его вчера у старухи Миджет, в Бэттери-парке. Ты ее знаешь?

Нет, Черити никогда не видела продавщицу фиалок. Ее пальцы сжали стебельки. Она была тронута. Тронута и смущена.

– Спасибо, Кросетти, – сказала она.

– На здоровье. Я закончил на сегодня. Пообедаем вместе?

Девушка покачала головой.

– Это ни к чему.

– Кому это повредит? Уж точно не голодному желудку. Сходим потанцевать как-нибудь на днях?

– Нет, Кросетти. Еще раз спасибо за фиалки.

Она посмотрела на часы на руке у рассыльного. О боже! Теперь ей не успеть дошить платье…

И она пустилась бежать, сжимая под мышкой сверток, в руке фиалки.

– Опоздаешь на метро! – насмешливо крикнул он ей вслед.

Черити не ответила. Зачем ей метро, если ноги несли ее как по облаку.

* * *

Хаксо-билдинг был вертикальным городом. В нем можно было найти всё на каждом из сорока восьми этажей.

Здесь люди могли жить, работать в одной из многочисленных контор, купить хоть фиалки, хоть жареную курицу в магазинах торгового центра, постричься, одеться, обуться, поесть в одном из трех ресторанов, сходить к врачу, к адвокату, к гадалке, пристроить ребенка к няне, научиться танцевать пасодобль, играть на трубе, в бильярд, печатать на машинке, заняться любым спортом, разместить рекламу, решить административные вопросы, отправить почту… не покидая небоскреба. Людской поток дренировали четыре лифта со стороны Мэдисон-авеню и еще четыре сзади. Вишенкой на этом каменном пироге был бассейн на крыше.

Принятому на неполный рабочий день Джослину пришлось за два дня изучить все этажи; он пока еще путался. Вдобавок униформа лифтера вызывала у него сомнения. Это темно-синее кепи и огромные медные пуговицы вышли прямиком из смешных оперетт, которые обожали его сестры Марселина и Эдит. Но когда в первое утро он явился на пост, никто не засмеялся. Его как будто перестали замечать. Униформа делала невидимым. Его лифт под номером 2 носил имя Топаз.

Слим, хозяйка лифта № 3 по имени Рубин, знала все этажи как свои пять пальцев. Вопреки своему прозвищу[159] это была хорошенькая брюнетка со всеми нужными формами в нужных местах.

– Слушай, Джо, что это за дела с кроликом? – спросила она, когда они перекусывали бургерами в кафе самообслуживания на седьмом этаже.

У них было всего двадцать минут, чтобы подкрепиться, и, если бы не опыт и расторопность Слим, Джо провел бы их в поисках или, совсем глупо, в очереди.

– А, – сказал он, соскребая кетчуп, который не любил. – Алисин кролик? Это наша с мамой фишка. Знаешь, когда видишь что-то непонятное? Думаешь, ломаешь голову, ответ где-то рядом, но никак не дается. Убегает… ускользает… как Белый кролик из «Алисы в Стране чудес».

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – кивнула Слим, слизывая кетчуп, который обожала. – Однажды в школе мне не давалось задание по химии… Я никак не могла вспомнить формулу воды. Я знала, что она где-то рядом… но не вспоминалось. Уроки кончились, я прихожу домой, принимаю душ, и… бинго!

– Ты ее вспомнила.

– Лучше. Я ее увидела! Накануне я записала ее на руке, на всякий случай. И совершенно забыла. Твой Алисин кролик что-то вроде этого, да?

– Если угодно, – улыбнулся он, надкусив толстенный гамбургер. – Во всяком случае, я видел убегающего кролика… Прямо сегодня! На пятнадцатом этаже. Я высадил там группу из трех альтистов. На площадке играла музыка. Ну и вот. Кролик помахал мне лапой, издевательски улыбнулся и – пф-ф-ф! – исчез.

– Он вернется.

– Он всегда возвращается. Место встречи – пятнадцатый этаж.

Он наполнил ее стакан содовой, прежде чем налить себе.

– Ах, французская галантность! – жеманно просюсюкала она, отставив мизинчик над гамбургером. – Спасибо, Джо. Здесь у нас каждый за себя.

– Ты давно работаешь?

– Два года. И всё на одной и той же зарплате. Видел нашего патрона? Мистер Ван Киллерфилзее сегодня сел в твой лифт специально, чтобы посмотреть на тебя.

– Не заметил. Какой он, этот Фон Ликкерзее?

– Ван Киллерфилзее. Весь красный. Но не коммунист! – уточнила она шепотом и засмеялась. – Особая примета: идет на три шага впереди своей секретарши. Мисс Шаумшлагер носит белый круглый воротничок, у вас его называют «Клодина».

– А. Тогда я их, кажется, видел.

– Сколько тебе платят, Джо?

Его всё еще поражало, как просто американцы обмениваются такого рода информацией. Французы куда сдержаннее на язык. Он назвал ей точную цифру. Слим отпила содовой.

– На три доллара больше, чем мне. Я так и думала.

– Этого не может быть. Меня только что приняли.

– Очень даже может. Вот и доказательство.

– Это несправедливо. Ты работаешь дольше, знаешь и умеешь в сто раз больше меня. Почему же?

Слим поставила стакан с содовой.

– Поди знай, – выдохнула она. – Потому что патрону не нравится форма моих зубов? Ногтей? Ушей? Потому что я женщина? Хуже того: чернокожая женщина?

Он посмотрел ей в лицо, ошеломленный, пришибленный. Последний кусок бургера остался на тарелке. Есть больше не хотелось. Слим подвинула тарелку ему под нос.

– Ешь, Джо. Ты милый, но голодный желудок делу не поможет и правил не изменит.

– Ты называешь это правилами? Я всё равно закончил.

Она молча похлопала его по руке.

– Хочешь десерт? – спросил он.

– Еще как. Но времени нет.

Они разошлись по своим лифтам. Поток посетителей входил, поднимался, спускался, выходил, входил, поднимался, спускался, выходил…

Джослин закончил работу в четыре, так и не увидев больше ни мистера Ван Киллерфилзее, ни мисс Шаумшлагер… Ни Белого Кролика.

Попрощавшись со Слим, он переоделся в раздевалке и помчался к метро. Он надеялся успеть к школе «Тойфелл», чтобы перехватить Дидо на выходе.

Джослин почти не виделся с ней после поездки в Вермонт. Однажды встретил ее у крыльца, но она очень-спешила-была-ужасно-занята. Назавтра он постучался к ней. Ему открыл Просперо.

– А, Джо! Как дела? Наша суфражистка учит уроки.

Он и звонил ей, но она как будто его избегала.

Высшая школа «Эллери Тойфелл» была длинным зданием из темно- красного кирпича с ухоженными лужайками и белыми, словно лакированными платанами вокруг. Джослин прибежал, запыхавшись, за минуту до звонка. Но сколько он ни ждал, сколько ни таращил глаза и ни метался от ворот к калитке, Дидо не было.

– Привет! – крикнул он, увидев на аллее Джеффри и Фэй. – Дидо ушла?

Вечно удивленные брови Фэй поднялись еще выше.

– О, привет, Джо! У нас сегодня не было общих занятий, но я знаю, что она собиралась после уроков зубрить в библиотеке. Наверно, она там.

– Я могу зайти посмотреть?

– Тебе нужно разрешение мистера Денфилда, старшего преподавателя, – сообщил Джеффри. – Мистер Денфилд еще и наш декан. Он должен подписать гостевой пропуск, но… это займет столько времени, что проще тебе дождаться Дидо здесь.

– Или дома, – добавила Фей. – Вы ведь соседи.

– Хочешь, пойдем с нами, посидим в кафе? – предложил Джеффри, и его мягкие темные глаза улыбнулись.

Джослин подумал, что ему нравится спокойный голос Джеффри, нравится его дружелюбная вежливость и тот факт, что он борется за правое дело с – приходилось признать – бесспорным мужеством. Ему вообще нравился этот Джеффри. Жаль только, что парень так красив и все девочки за ним бегают. А то они могли бы стать хорошими друзьями.

Джослин покачал головой.

– Ничего срочного, я просто… был поблизости.

Кивнув им на прощание, он вышел на проспект. Дождался, когда они скрылись за углом, и вернулся к воротам. Две девушки в носочках и беретках объяснили ему, где находится библиотека.

Он поднялся по дубовой лестнице под кессонным потолком и пошел в указанном направлении. Постоял несколько минут, читая и перечитывая медную табличку «Библиотека» на двери. Без гостевого пропуска он рассчитывал закосить под дурачка и надеялся на свой акцент little Frenchy[160] в качестве сезама. Наконец он толкнул тяжелую дверь.

Первое, что бросалось в глаза в библиотеке, – портрет во весь рост почтенного Эллери Д. Тойфелла, основателя школы. Застыв, как изваяние, на строгом фоне дубовой обшивки стен, Эллери смотрел на него испепеляющим взглядом из-под черной шапочки и накидки.

И прямо под ним были еще одни глаза – мисс Памелы Андерсон-Пим. Красивые глаза, редкого сапфирового цвета, но Джослин не мог их оценить, ибо в эту секунду они были опущены.

Мисс Памела Андерсон-Пим была занята подсчетом употреблений глагола «любить» – и его производных – в комедии Гольдони и пребывала в глубоком убеждении, что никому не понять важности и срочности этой задачи. Когда посетители библиотеки отвлекали ее от работы, мисс Памела Андерсон-Пим отвечала негромко и немного- словно. Вопросы могли быть разные, например: «Автобус до музея „Метрополитен“ останавливается где-нибудь поблизости?», или: «У вас найдется мелочь для автомата с содовой?», и, наконец, самый частый: «Скажите, пожалуйста, где здесь туалет?»

– Извините, пожалуйста, – робко начал Джослин. – Я ищу ученицу Дид… то есть Теодору Беззеридес.

Сапфировые глаза были по-прежнему устремлены на комедию дель арте XVIII века.

– Вы учитесь в лицее? – спросила она.

– Н… нет.

– У вас есть гостевой пропуск?

– Н… нет. Я не собираюсь здесь задерживаться. Мне только надо предупредить ее, что я здесь… если она здесь.

– Всё равно нужен гостевой пропуск. Мистер Денфилд, наш декан, вам его подпишет. Его кабинет на первом этаже в корпусе, который называется «Бригам Янг». Это рядом с нашим корпусом. Но боюсь, что в этот час… – добавила она, наконец подняв глаза к часам из кованого железа.

Ответа не последовало. Памела Андерсон-Пим так и не узнала, к кому обращалась. Джослин исчез.

Он покинул кампус по боковой аллее и вскочил в первый попавшийся автобус.

Конечная остановка оказалась у Центрального парка. Там он и вышел.

Уличный фотограф без спроса щелкнул его, когда он входил в парк. Джослин покачал головой: не надо.

– Новая техника! – не отставал фотограф, на шее у которого красовался плакат с надписью «Поляроид». – Через пять минут вы получите снимок! Всего пять минут!

И в самом деле, из аппарата вскоре вылез плотный, резиновый на ощупь квадратик, который фотограф протянул ему.

– Снимок не получился, – сказал Джослин.

Ответом была веселая гримаска: надо подождать. И в самом деле, на квадратике медленно проступили очертания, а потом и краски.

Джослин посмотрел на себя.

Он давно не видел себя на фото. В последний раз – перед отъездом из Франции, мама настояла. Джослин отправился в студию Анисе Фарфалли на улице Шевалье-де-ла-Барр, у подножия Монмартрского холма.

Месье Фарфалли предлагал множество вариантов фона. На песчаном пляже в Ла-Боль, с ведерком и совком у ног. Или на стуле под ивами в Живерни у водоема с кувшинками[161]. Или на Эйфелевой башне под нарисованным небом.

Джослин не хотел никакого фона, просто портрет, для мамы, перед долгой разлукой.

Слегка разочарованный, месье Фарфалли всё же настоял, чтобы он причесался и припудрился каким-то светлым порошком.

– А то нос будет блестеть, – объяснил он.

Когда Джослин вернулся со снимком, мама пришла в восторг и сказала, что он «очень, очень похож, о мой милый!». «Милый» же не понравился себе в застывшей позе, прямой как кол.

На пластиковом поляроиде в Центральном парке Джослин увидел себя совсем иным. Как он изменился за неполные полгода! Просто другой человек…

Фотограф поймал его в движении у ограды Центрального парка, тень от листвы легла на лицо, сделав щеки впалыми, брови рельефными. Он знал, что его мысли в эту минуту были сосредоточены на Дидо. И он выглядел… он казался себе… молодым человеком.

Как он мог не купить снимок?

Разорившись, он поставил крест на кока-коле с лимоном, которую собирался выпить, и под лучезарным солнцем спустился к озеру.

Он шел не спеша среди парочек, прогуливающихся на ветру, бегунов трусцой, одиноких прохожих, читателей вполглаза и просто влюбленных… Едва проклюнувшаяся весна выгнала жителей Нью-Йорка на гостеприимные и сговорчивые лужайки их любимого парка.

Джослин сел на скамейку у озера.

Он подумал, вдруг развеселившись, что попал в самую настоящую оперетту. Каждый был здесь в костюме и в образе. Няни в накрахмаленных накидках катили колясочки или покрикивали на непоседливых бесенят, детишки в матросках с визгом пускали по воде кораблики, продавец воздушных шаров и мороженого стоял весь в белом у своей белой тележки, муниципальные уборщики в хаки подцепляли длинными крючьями жирную бумагу и забытые газеты, а еще были конные полицейские, коляски с кучерами, лебеди на водной глади… Всё это под бдительным и добродушным присмотром небоскребов с 59-й улицы, выстроившихся в ряд за невысокими холмиками… Картина казалась репетицией шоу на бродвейской сцене.

Его рука нащупала что-то в кармане. Шоколадки «Тоблерон». Он захватил их с собой утром с мыслью найти подходящее место для ежемесячного ритуала. Очередной треугольник. Французская шоколадка, отмечавшая каждый новый месяц его американского года. Центральный парк – да, это было то что надо.

Он долго перекатывал ее во рту. Пятый треугольник из восьми, что были в упаковке. Уже…

Что будет у них с Дидо, когда останется последний, восьмой? Ему возвращаться во Францию… Джослин сжал губы, уперся языком в нёбо и замер, чтобы шоколадка не растаяла как можно дольше.

– У тебя есть монетки? – спросил детский голосок.

Он сразу узнал две косички и желтые банты.

– Здравствуй, Дина!

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Ты уже однажды просила у меня монетки. Помнишь?

– Ой, я тебя узнала. Только теперь это не для коньков, это для Элвина.

– Кто это – Элвин?

– Вон он, там.

Она показала на старика, выдававшего напрокат кораблики у водоема. Джослин пошарил в карманах, нащупал мелочь. Всего четырнадцать центов.

– Вот всё, что у меня осталось. Хватит?

– Дина!.. – позвал укоризненный мужской голос.

Это был отец. Они тоже узнали друг друга, хотя виделись лишь мельком в тот день на катке. Джослин поздоровался. Мужчина ответил на приветствие и протянул дочке монетку.

– Спасибо, папочка! – сказала малышка и бегом помчалась к Элвину.

– Веревки из меня вьет, негодница. Это же тактика. Вечно просит мелочь у прохожих, чтобы меня считали скрягой… и как после этого ей отказать?

– Хитрюга! – улыбнулся Джослин.

Отец Дины сел рядом с ним, снял шляпу и, положив ее на колени, открыл книгу под названием «Я вышла замуж за тень»[162].

Дина тем временем выбрала четырехмачтовый парусник и пустила его по волнам у берега. Отец время от времени поднимал голову от книги и смотрел на нее.

Это был совсем молодой отец – Джослин не дал бы ему и тридцати – с густыми волосами и внимательным взглядом прозрачных, как вода, глаз.

– У вас есть еще дети? – спросил Джослин.

– Нет.

Он помедлил.

– Нам не дали времени. Моя жена умерла, рожая Дину.

– О. Простите.

Мужчина промолчал. Он убрал книгу и закинул ногу на ногу. Двигался он медленно, но без небрежности, скорее как будто тщательно обдумывая каждый жест. Как и каждое слово.

– Обычно Дина живет у моей сестры, в Статен-Айленде. Там красивый домик с садом, собака и три веселых маленьких кузена. Я беру ее к себе, когда позволяет моя работа.

Он помолчал, запустив пальцы в свои соломенного цвета волосы, и добавил совсем тихо:

– Я надеюсь, что она счастлива.

– Похоже на то.

– Вы француз. Студент?

– Да, по музыке.

– Когда вы пришли, я сидел на соседней скамейке. Я наблюдал за вами, потому что вспомнил, что мы уже встречались здесь, в парке. Вы, кажется, грустите.

– Да так, ностальгия, бывает, накатит, – ушел от ответа Джослин. – Хотя в Нью-Йорке есть всё что нужно, чтобы развеять печаль.

Дина на берегу яростно набросилась на шестилетнего моряка, который опрокинул ее суденышко. Малыш таращился на нее, ошеломленный, явно ничего не понимая.

– Бедный малый, – пробормотал Джослин. – Он впервые знакомится с тем, что можно назвать «вечной загадкой женской души».

Он уловил мелькнувший в глазах соседа лукавый огонек.

– Не факт, что он разгадает ее, когда вырастет.

Приободренный ответом, Джослин повернулся к нему, опираясь локтем о спинку скамейки.

– Вы тоже? – спросил он. – Не правда ли, с ними трудно? Не правда ли, они настолько сложные, что… их просто не понять?

Его собеседник улыбнулся, отчасти весело, отчасти обреченно.

– Потому-то так страшат и так воодушевляют наши отношения с родом человеческим. В сущности, всё просто. Потому что существуют только три возможных варианта развития любовной ситуации.

– Какие? – жадно заинтересовался Джослин.

– А: вас любит человек, которого вы не любите. В: вы любите человека, который не любит вас. С: вы любите человека, и он тоже вас любит. Если бы не «вечная загадка», это было бы до смерти скучно, не так ли?

Джослин задумчиво покачал головой.

– Я был уверен, что пребываю в варианте С, – сказал он. – Но теперь боюсь, не угодил ли я в вариант В!

– Терпение, – посоветовал молодой отец, в оживленном тоне которого проскальзывали нотки разочарования. – Всегда есть вариант А, чтобы отвлечься.

Его пальцы вертели шляпу на коленях, методично, словно вырисовывая геометрический узор.

– Вопреки расхожему мнению, – вздохнул он, – этот окаянный вариант С может иной раз оказаться чертовски неудобным.

Веселость исчезла из его светлых глаз.

К ним подбежала Дина, ее косички прыгали от гнева, как на ветру.

– Папа! Скажи этому гадкому мальчишке, что нельзя топить наши кораблики! Идем скорее, папа…

Папа повиновался, всё так же неспешно и рассудительно. Джослин, поколебавшись, последовал за ними к берегу, где «гадкий мальчишка» гонял по воде свой миниатюрный парусник.

Когда подошла Дина, юнга смерил ее надменным взглядом.

– Я тебя не люблю, Дина, – бросил он и повернулся к ней спиной.

– А я, – яростно закричала она, – я тебя терпеть не могу, Милхауз!

Джослин понимающе переглянулся с папой Дины.

– Черт. Мы не учли вариант D. Когда никто никого не любит.

– Хотите знать мое мнение? – ответил тот. – С большой долей вероятности вариант D рано или поздно приводит всё к тому же окаянному варианту С.

26. …how about you?[163]

У Малколма, продавца газет на Лексингтон-авеню, Шик купила свежий номер «Хоумли Уикли».

– Новая реклама, мисс Шик?

– Опасаюсь худшего.

Она торопливо пролистала страницы, нашла ту, которую искала, взглянула на фото и, закатив глаза, показала ему.

– Гм, – оценил Малколм. – Вы намного лучше… в объеме.

Реклама превозносила достоинства зубной пасты под названием «Даззл Смайл» – «Ослепительная улыбка». Шик была снята крупным планом с зубной щеткой в руке. Беда в том, что не было видно ее собственных зубов, белых и очень красивых. Вместо них внизу лица пририсовали розовое облачко, напоминавшее то ли пузырь жевательной резинки, то ли дезодорант для туалета, то ли и вовсе беззубые десны.

Она вздохнула. Полдня съемки, и ради чего? Ладно… заплатили как-никак 58 долларов.

– Хорошая паста? – спросил Малколм, во рту у которого слева был серый резец.

– Понятия не имею. На щетке ничего не было.

– Не хватило?

– Жмоты.

Она попрощалась с Малколмом, увидела, что упустила автобус, и направилась к метро. Сегодня пришлось дефилировать у Дакена четыре часа подряд, и ей не терпелось вернуться домой и принять ванну с розовой пеной. Нет, только не розовой. Реклама «Даззл Смайл» пополнит список тех, которыми она никогда не хвасталась, например, слабительного от «Доктора Фишера» в прошлом году – она согласилась на нее только ради 70 долларов, сумма ее убедила.

Ванну. Полную пены. Она должна поторопиться, надо вовремя освободить ванную для Хэдли, но чтобы ванна была достаточно долгой, а то не взбодрит.

Но, не доходя до метро, на углу 40-й улицы, она услышала музыку, быструю, приятно рваного ритма, от которой так и тянуло в пляс.

Не удержавшись, Шик свернула с пути, чтобы посмотреть поближе. Она дала себе тридцать секунд.

Silly Sally and her Swingin’ Syncopators: название оркестра пламенело на алых боках большого барабана. На всех инструментах играли девушки. Дирижерша, наверняка Силли-Салли, размахивала палочкой и дула в корнет.

Пригревало чудное весеннее солнышко, совсем еще слабенькое, и Шик дослушала до конца, отбивая ритм каблуками, подобно другим зевакам.

Happy feet!

I’ve got those happy feet!

Give them a low down beat

And they begin dancing!

I’ve got those

Ten little tapping toes

And when they hear a tune

I can’t control

My dancing heels

To save my soul

…

‘cause I’ve got

Happ happ happy feet![164]

Когда песня кончилась, Тарелки и Саксофон обошли всех с симпатичной желтой леечкой.

– Ну вы и виртуозы! – сказала Шик, бросив в нее монетку.

– Спасибо, – ответил Саксофон. – Не забудьте рассказать обо мне Альфреду Ньюману со студии «XX век Фокс» или Бенни Гудману, если вы с ними знакомы.

– Я знакома только с Бенни Ньюманом, он моет окна в здании Си-би-эс, – не осталась в долгу Шик. – Интересная помесь, а?

– В таком случае должен быть и Альфред Гудман. Я оставляю его тебе, – сказали Тарелки Саксофону, – а себе возьму первого.

– В Си-би-эс, да? Мойщик окон? Если придется лезть в окно, буду иметь в виду.

– Джулия – лучший саксофон-альт из всех, кого я знаю, – сказали Тарелки.

– Не подлизывайся, я на тебе не женюсь, Донателла Револи. Она делает мне комплименты, – поделилась Джулия с Шик, – каждый раз, когда хочет позаимствовать норку моей бабушки для важного свидания; думает, я куплюсь.

Шик рассталась с ними, смеясь. Взглянув на часы на Таймс-билдинг, она ускорила шаг и перешла на бег, увидев свой автобус у светофора. Припустила еще быстрее на повороте перед остановкой…

…и на голову ей обрушился Таймс-билдинг!

Таково было, по крайней мере, ее неприятное и болезненное ощущение. Как ни странно, несмотря на силу удара, она удержала равновесие. Огляделась, пошатываясь, но увидела только, что все пятьдесят два этажа на месте; задрала голову, высматривая предмет в свободном падении.

– Послушайте! – возмутился голос где-то под ее ногами. – Вы идете по жизни и по 7-й авеню грациозно, как танк «Паттон»!

Шик опустила глаза.

Она разглядела пару ног, длинных и беспорядочно перепутанных в позе новорожденного теленка. Оглоушенный теленок сидел на асфальте и искал свои очки. Одной рукой он, морщась, потирал лоб, другой шарил по тротуару. Шик, добрая душа, подняла очки и подала их ему. Он надел их, не переставая потирать лоб.

– О! Но?.. – воскликнули они одновременно.

– Вы!

– Вы?

Он поднялся достаточно ловко. Это был не новорожденный теленок, но молодой человек, и теперь он энергично отряхивал пиджак, брюки, галстук.

Шик скрестила руки, в носу вдруг защипало, как от горчицы.

– Девяносто четыре фунта в одежде, – проговорила она медовым голосом, – девяносто два без ничего, девяносто три после двух гам- бургеров. Прямо скажем, с танком «Паттон» таких габаритов мы бы вряд ли выиграли войну.

Он не был красным от смущения, как в прошлый раз, скорее сбледнул с лица от двух потрясений сразу.

– Я ловил такси, а вы буквально бросились под…

– Да вы проживаете в такси, как я погляжу, – перебила она, хихикнув. – Полагаю, и спальный мешок у вас с собой.

– Да… Нет… Мне надо… Послушайте, я теряю время! – раздраженно воскликнул он. – А времени у меня мало. Так что, если вам нужен протокол, врач, дантист, химчистка или парикмахер, садитесь со мной в первое же такси, мы решим все вопросы по дороге. Я отвезу вас куда скажете, если только не в Канзас и даже не в Бруклин, на мосту адские пробки.

Искушение было велико. На машине она доберется до «Джибуле» куда быстрее, чем на автобусе или на метро. Она даже подумала было соврать, что у нее болит нога, пусть торопыга чувствует свою вину.

Но эта мысль пришла лишь на полсекунды. Ехать с его надутой рожей не хотелось.

– Ни за что на свете я не сяду в машину с хамом, – произнесла она царственно-надменно.

– Отлично. Я, со своей стороны, тоже предпочту не ехать в обществе девяноста двух фунтов глупости.

Молодой человек махнул проезжавшему «желтому кэбу», который тотчас припарковался у тротуара.

– Вы настоящий джентльмен, – прошипела Шик.

– Джентльмен, который очень спешит.

Он заметил, что его пиджак лишился при падении одной пуговицы, и прищелкнул языком от досады.

Шик сладко улыбнулась.

– Это компенсация за мою пару чулок, которую вы погубили в прошлый раз.

Он взялся за дверцу, постоял несколько секунд неподвижно и вдруг обернулся.

Его очки блеснули. Он улыбался.

– Ничья. Мы оба идиоты. Садитесь. Я отвезу вас в Бруклин или в Арканзас, если это доставит вам удовольствие.

Она гордо выпрямилась, отбросила назад волосы.

– Спасибо, я предпочитаю чай без сахара. А идиот – это вы.

И она со всех ног помчалась к следующему автобусу, который как раз показался из-за поворота, чтобы не упустить и его.

Молодой человек еще некоторое время провожал ее взглядом, так и держа руку на открытой дверце такси.

– Догоним? – предложил шофер с ноткой нетерпения в голосе.

Молодой человек сел, достал из кожаного футляра квадратик замши и принялся сосредоточенно протирать очки.

– Не сегодня. Но в следующий раз обязательно. Ведь Бог любит троицу, не так ли?

* * *

В первую же неделю по приезде в Нью-Йорк из родного Висконсина Черити пришла постоять у Эмпайр-стейт-билдинг. Старший брат в Милуоки просил ее об этом. Она обещала.

Запрокинув голову на 90 градусов, Черити посмотрела в глаза чудовищу. Она не поднялась наверх, потому что всё-таки ужасно боялась. Перед глазами стоял Кинг-Конг на шпиле, сбивающий самолеты.

И потом, входной билет стоил дорого.

Сегодня – нет, ей не было страшно. Привыкшую к каньонам большого города Черити теперь трудно было впечатлить. К тому же с ней многое произошло за это время.

Во-первых, прошлым летом она посмотрела «Любовный роман», фильм, на котором рыдала так, как, наверно, никогда в жизни. Герои назначили свидание через год после встречи там, на самом верху, потому что это место в Нью-Йорке ближе всего к раю!

Черити увидела его впервые в «Ривьере» на 44-й улице и потом пришла еще раз в воскресенье на два сеанса подряд. Место ближе всего к раю! В Нью-Йорке! Прежде она никогда об этом не думала и обещала себе, что поднимется туда. Однажды.

И вот. Здесь, ближе всего к раю, Гэвин Эшли назначил свидание ей. Видел ли он тоже этот фильм? Была ли это случайность? Неважно. Сердце Черити трепетало. Такое чудесно романтичное место встречи, не знак ли это, что он… что Гэвин…

Она гнала от себя слово, которое так и норовило заполонить ее мысли. Такое сладкое слово, что уже было больно.

И вот она бежала, летела на свидание. Не через год, не через неделю… Сейчас! Сейчас она его увидит! Забыты страхи, забыт Кинг-Конг с его рыком.

Она еще побаивалась только одного, да и то чуть-чуть, – что ему не понравится ее платье. Но она так старательно, с такой душой его шила целых пять дней, до поздней ночи, что этого просто не могло быть. Материя с узором из больших остроконечных черных листьев на голубом фоне была чистым разорением. Она сшила немного короче, чем на выкройке, чтобы совсем не вылететь в трубу, но и это не имело значения. Черити знала, что у нее красивые ноги. Не то что у Джейни, у той толстые лодыжки.

Гэвину обязательно понравится платье и она в платье, иначе быть не может. Он, конечно, заметит, что она обшила его галуном и кружевами, которые он подарил ей на рынке, эта тонкая работа потребовала много времени, но она ею гордилась. Да, он обязательно заметит.

И потом, погода стояла такая солнечная и теплая. Сегодня впервые весна открыла один глаз, и это было, о, совершенно… Что-то захлестнуло ее всю. Пришлось остановиться и отдышаться.

На ней было ожерелье из черных граненых бусин и белые перчатки, которые она так берегла. Однажды на большой палец попала капля мороженого. Черити чуть не плакала. Она пыталась вывести пятно лимоном, содой, теплым молоком – тщетно. Пришлось нести перчатки в химчистку. Несмотря на то, что за пятно пришлось доплатить, легкий развод остался. Но со временем он стал почти призрачным.

Прежде чем войти в холл здания, она запрокинула голову, как в первый раз. Бросая вызов облакам, чудовище оставалось чудовищем… Но нет, решительно, она его больше совсем не боялась.

Она встала в очередь, огляделась, не пришел ли уже Гэвин. Нет. Она его намного опередила, мужчины никогда не приходят заранее.

Не сказать, чтобы она гуляла со многими. Митч, брат Джейни, водил ее иногда в кино, на танцы или в мюзик-холл, но она не любила его так, как Айрин Данн Шарля Буайе в «Любовном романе». Он срывал у нее пару поцелуев, глуповато хихикая, когда провожал домой, на большее не осмеливался, и Черити это устраивало.

Три месяца она встречалась с Реджи. У него были ласковые руки, ей нравилось, когда он гладил ее во время сеанса (это с ним она впервые увидела «Любовный роман» в «Ривьере»). И милая улыбка. Он ей и правда очень нравился. Жаль, что из-за прыщей на его лбу было не очень приятно показываться с ним под руку на людях.

Работа на бойнях так его угнетала, что он замучил ее жуткими рассказами о животных, которых потрошат заживо, разделанных телятах, обезглавленных курах, еще хлопающих крыльями, ее от таких подробностей трясло, а он мрачнел и молчал, бывало, целый вечер. Он был старшим из семерых детей в семье, отец получал пособие по инвалидности, и Реджи приходилось работать. Мало-помалу Черити стала косо поглядывать на стейки, почки и кур, которые готовила Истер Уитти.

Когда вечера с Реджи утратили свою прелесть и она больше не ждала их с прежним нетерпением, она сама сказала ему, что всё кончено. Он долгую минуту молчал, потом, пожав плечами, пробормотал: «Как хочешь», сунул руки в карманы и ушел. Она и не ждала слез и крика, он был не из таких. И всё же его реакция неприятно поразила ее. Впрочем, вдруг вспомнилось ей, он не пролил ни слезинки на «Любовном романе»… Больше Черити не видела Реджи.

Подошла ее очередь в кассу Эмпайр-стейт. Билет стоил по-прежнему дорого.

Вслед за толпой туристов она пошла к лифтам. Тот, в который она села, весь отделанный темным мрамором с красными прожилками, помчал ее прямиком на восьмидесятый этаж. На полпути заложило уши. Люди вокруг зевали, смеясь.

– Декомпрессия, – коротко объяснила девушка, нажимавшая кнопки и открывавшая двери.

Черити не знала, что это такое, но ученое слово придало поездке в лифте особую важность. Она тоже зевнула и с удивлением обнаружила, что уши прочистились.

– Можно пожевать резинку, – посоветовала лифтерша (сама она жевала розовую).

На восьмидесятом всех пересадили в другой лифт, который привез их на восемьдесят шестой и выплюнул на площадку вокруг большого шпиля.

Свежий весенний ветер хлестнул ее в лицо. Еще не взглянув на вид, она испугалась за свою прическу. Ощупала шпильки и заколки, посмотрелась в стекла обсерватории… Ничего, всё держалось. Черити с ужасом вспомнила их первую встречу на крыльце. Какой же растрепой она была в тот день!

Она прошлась по узкому коридору, удивляясь, что совсем не удивляется. Она ждала чего-то необычайного, и оно, конечно, таким и было. Но необычайное отчасти теряет свое великолепие, когда перестает быть сюрпризом. В конечном счете Эмпайр-стейт-декорация из фильма взволновала ее куда больше.

Сейчас же Черити больше всего хотелось смеяться. Так потешно выглядели люди отсюда, сверху. И люди вокруг тоже были забавные на свой лад. Все то и дело встречались на этой круговой дорожке, так близко, что задевали друг друга, так близко, что друг друга слышали.

Мальчишка в школьной фуражке плевать хотел на вид. Он не сводил глаз со своего маленького Эмпайр-стейт-билдинг из керамики с Кинг-Конгом на шпиле; любовался им, крепко сжимая в руке. Поодаль двое мужчин беседовали, покуривая на повороте, над Ист-Ривер.

– Не может быть, – говорил тот, что помоложе. – Ты – и женат… Не могу поверить.

– Вот доказательство, – ответил второй, помахав рукой с кольцом. – Или ты думаешь, что эта штука нарисована у меня на пальце?

Черити обошла их, притворившись, что любуется видом за ними. Они проводили ее взглядом, притворившись, что любуются видом за ней.

Она остановилась чуть дальше и облокотилась на парапет, подставив грудь ветру. Далеко внизу летали чайки, словно клочки бумаги. Она была выше, намного выше их! Черити зажмурилась, внезапно задохнувшись от пустоты и синевы.

Рай – неужели, приблизившись к нему, умирают? Площадка вибрировала от порывов ветра, создавая ощущение качки. Она услышала разговор группки женщин, которых ей не было видно, должно быть, они сидели на скамейках.

– Серебристую лису? Просто серебристую лису? – удивлялась одна.

– Вот хам. Он мог бы подарить тебе золотую.

– Да у него не хватит и на позолоченную.

Все хохотали взахлеб. Черити открыла глаза, держась за решетчатую ограду. Она сделала еще круг, боясь упустить Гэвина, заставить его ждать. Взглянула на часы на чьем-то запястье: прошло восемь минут.

– Гр-р-ро-о-о-оа-а-ау-у-у! – вдруг взревел мальчишка в фуражке так, что она вздрогнула.

Он размахивал у нее перед носом своим керамическим Кинг-Конгом.

– Извините его, – смутилась мать.

– Ничего, оставьте. Он просто играет.

Мать отошла, вполголоса отчитывая сына.

Черити присела на краешек парапета, заглядевшись на снующие внизу паромы, на их кильватерные струи, белыми косами переплетавшиеся на реке.

Рукав пиджака приблизился к ее глазам, задрался, открыв запястье с дешевенькими часами.

– Они в твоем распоряжении, если хочешь, сладкая, – сказал хозяин часов, молодой парень с задорным лицом, на котором выделялся нос, почти такой же смешной, как у Джимми Дуранте. – Вот уже раз десять ты на них косилась, и они исправно показывают тебе время.

– Простите, – пролепетала она срывающимся голосом, задохнувшись, оттого что ей показалось… она думала…

– Они продаются в здешнем магазине. С Кинг-Конгом на минутной стрелке.

Черити покачала головой, оглядывая два края площадки, которые были ей видны. Если Гэвин застанет ее с этим незнакомцем… Чего доброго, подумает… Она встала и снова пошла по кругу.

И еще раз. Сделала остановку с видом на Гудзон. Еще одну с видом на Ист-Ривер. И еще с видом на Крайслер-билдинг. Прошлась с северной стороны, потом с южной, где высился лес небоскребов нижнего Манхэттена.

– Ей-богу, – говорил солидный мужчина в полосатом черно-желтом, как оса, галстуке двум женщинам. – Маклер с Уолл-стрит, желающий примкнуть к этому Ганди, – это же эксгибиционизм.

Ей снова встретился юный Джимми Дуранте в часах, он стоял на возвышении, прильнув к платному телескопу. Он сделал ей знак, предлагая подойти посмотреть. Поколебавшись, она забралась на ступеньку.

– Осталась одна минута, – сказал он. – Мисс Либерти[165] там.

Она потеряла время, настраивая объектив, успела увидеть крупным планом чайку на крыше, вентиляционный люк с развешанным бельем, факел статуи Свободы. Тиканье машинки захлебнулось, и объектив почернел.

– Спасибо, – сказала Черити.

– На здоровье, сладкая. Красивое у тебя платье. Мне нравится, не слишком длинное, то что надо.

Он подмигнул ей и, уходя, помахал перед ее носом рукой с часами. Она смотрела ему вслед с чувством бесконечного одиночества.

Боже мой, вдруг подумалось ей. Боже мой, неужели прошел уже час?

27. Let a smile be your umbrella[166]

Венанцио тринадцатый год работал в ресторане «Сардиз» на 44-й улице. Он знал наизусть, в каком порядке расположены шаржи на знаменитостей, покрывавшие красные стены второго этажа. Говорили, что на сегодняшний день их пятьсот. Сам он никогда не считал, времени не было. Когда ты метрдотель в ресторане, самом популярном у артистов на Манхэттене, найдется достаточно других дел и слишком многое надо держать в голове. Забытая мелочь может стоить репутации и обернуться адом пустых столиков.

Например, боже упаси посадить мисс Таллулу рядом с супругой губернатора из… Всегда ставить блюдечко со свежим редисом у прибора мистера Уолтера, который любит похрустеть за беседой. Вывинтить лампочку из бра над столиком мистера Роберта Т., равно как и мисс Джоан К., чтобы приглушить свет над, гм, недозволенными шалостями публичного лица в конце вечера. Или оставить определенный диванчик за мисс Г., чтобы она могла сидеть, показывая только левый профиль, или, наоборот, лицом к окну для мистера Л., который любит, чтобы его видели с улицы. И не забыть подушечку под спину для мисс Мартин. И традиционную вазу с желтыми розами для мистера Эддисона. И т. д., и т. п.

Такие вот вещи. Основополагающие.

Венанцио позаботился о желтых розах, потому что нынче вечером столик заказал мистер Эддисон Де Витт. Он окинул умиротворенным взглядом безупречно накрытые столики. Скоро придут клиенты, именуемые «До занавеса», в большинстве своем зрители. К полуночи появятся другие, «После занавеса», актеры, продюсеры, вся большая театральная семья.

Венанцио выдохнул и занялся метафизическим делом – складыванием трехсот двадцати семи салфеток из белого камчатного полотна.

* * *

Рубен настаивал, и Манхэттен, хочешь не хочешь, пришлось пойти с ними в «Сардиз». Тронутая вниманием, она не решилась ему сказать, что это совсем, ну нисколечко не вяжется с ее сердечными делами.

На самом деле она в этот вечер хотела позвонить Скотту… коль скоро он сам не звонил. Может быть, он предложил бы снова сходить к Розине? На данный момент, во всяком случае, из-за этого сборища в «Сардиз» ее смелые решения пришлось отложить.

Ули Стайнер бросил на скатерть раскрытый номер «Биг Эппл Пост».

На правой странице Юдора Флейм танцевала в объятиях обувного магната: «Экзотическая Золушка нашла себе туфельку по ноге». На левой Юдора с голыми ногами, в бикини и пляжных тапочках, взывала: «Я не знаю, что мне надеть на пасхальный парад на 5-й авеню. Кто мне поможет?»

На лице Ули не отражалось никаких эмоций, ни ревности, ни уязвленного самолюбия. Как, дивилась Манхэттен, мужчина мог любить женщину так мало… но так долго? Она вспомнила Джину Балестреро, свою маму, и поспешила сделать подряд три глотка.

– С ее гардеробом можно одеть целый пансион, – заявила Уиллоуби с чисто профессиональной серьезностью.

– Я уверен, – сказал Ули, – что она скрывает свой размер. Наверняка просит на два номера больше, чтобы ботиночки дороже стоили.

Сесил Ле Рой резким жестом закрыл таблоид.

– Автор изменил название пьесы, как ты просил.

– Лучше бы он вообще ее не писал.

– Не начинай, Ули, – проворчал адвокат. – Теперь она называется «Коммунист в доме».

– Вы заметили? – проговорил Ули, обводя зал поднятым бокалом. – Вино красное. Диваны красные. Стены и ковер тоже красные…

Он наклонился к столу и закончил громким шепотом:

– Неужели Винсент Сарди комму…

– Того же самого, Венанцио! – перебил его Рубен громко и отчетливо, обращаясь к метрдотелю.

Он сменил свое вечное одеяние ворона на темно-синий костюм и галстук цвета слоновой кости. Это шло ему ненамного больше, но Манхэттен умилилась.

– Вот график предварительного турне перед Бродвеем. Он утвержден продюсерской компанией, – продолжал Сесил Ле Рой, доставая бумаги. – Свеженький, только сегодня днем.

Стайнер грыз орешки, загребая их ложечкой, как икру.

– Тебе уже скоро надо быть в Вашингтоне на Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности.

– Очень любезно с твоей стороны, дорогой Сесил, напомнить мне об этом.

– Это моя работа. Надо, чтобы о твоей новой пьесе заговорили раньше…

– Это не моя пьеса… И слава богу.

– Чтобы ее антикрасный посыл утвердился в умах до слушаний. Чтобы все знали, что ты сделал выбор в пользу…

– Я не делал никакого выбора. Мне его не оставили. Что вы там бормочете, Уиллоуби?

– Что пасхальный парад и Хэллоуин вместе взятые не стоят моего мизинца на левой ноге.

Ули Стайнер расхохотался.

– Молодчина, Уиллоуби.

Он вдруг поднял руку. В зал вошли два актера, с которыми он играл в пьесе «Будь моей, Аризона!». Но как он ни крутился на месте, ни один его будто бы не видел. Манхэттен переглянулась с Рубеном, переглянулась с Уиллоуби. В третий раз за вечер Ули окликал знакомых, которые не отвечали или делали вид, будто не заметили его.

Всё стало более чем очевидно, когда явился хроникер Уолтер Уинчелл, прошел мимо их столика, подчеркнуто повернув голову в другую сторону, и скрылся во втором зале.

– Кстати, – вновь заговорил Ули, которого это, казалось, ничуть не задело. – Если вы внимательно посмотрели на фото, на Юдоре не только бикини и шлепанцы. На ней еще и браслет.

Все склонились над снимком.

– Мне знакома платоническая любовь, – сказал он. – Но не платонические драгоценности.

От его актерского смеха содрогнулись стены.

– У публики короткая память, – спокойно продолжал Сесил. – Через месяц, когда ты будешь вовсю гастролировать с «Коммунистом в доме», она…

Когда он произнес название пьесы, Стайнер скорчил гримасу и притворился, будто выплевывает орешки на скатерть.

– …забудет этот печальный эпизод с Эн-уай-ви-би, – невозмутимо договорил адвокат. – Надо только ей немного помочь.

Он выдержал паузу.

– Внимание, леди и джентльмены, наш друг Ле Рой сейчас достанет из своей шляпы инкуба, – процедил сквозь зубы Ули. – Абракадабра.

– Не инкуба, нет. Обычное интервью, дату публикации которого я тщательно продумал. Пьеса будет в это время на афише театра Джефферсона в Вашингтоне. Там же, в Вашингтоне, будут и члены комиссии. Это совпадение никоим образом не случайно.

Сесил Ле Рой втайне насладился молчанием, повисшим после его последней фразы.

– Сегодня утром я встречался с главным редактором вашингтонской газеты Херста. Он посвятит тебе обложку и закажет большую статью о тебе, Ули.

– По поводу пьесы?

– Разумеется. Но не только. Статья будет называться…

– Ах! Ха! Эй! Эгей! – вдруг воскликнул толстяк в котелке, направлявшийся по проходу к их столику. – Мое почтение, Безумец Ули! Над твоей передачей я хохотал неделю!

– Зи! – радостно ахнул Ули и хлопнул ладонью о его ладонь с раскатистым и звучным смехом. – Что же ты не прячешься? Не боишься зачумленного?

– Мое рагу из ягненка с луком остывает сейчас на первом этаже, но, когда я узнал, что ты здесь, быстренько поднял свои сто восемьдесят три фунта.

– Ты друг, Зи. Настоящий. Спасибо тебе. Многие другие уже сделали ноги.

Зеро Мостел исполнил короткий, но кокетливый менуэт, напоминавший старинный итальянский балет с поправкой на «Фантазию» Диснея.

– Ты видел мои ноги? Я тебе что – Элинор Пауэлл? Далеко не убегу, к Пасхе еще буду здесь.

Он похлопал Стайнера по щеке и шепнул ему на ухо:

– Мы еще повоюем, старина. Этому отребью Вону Кросби и всей его клике нас не одолеть.

Они в последний раз ударили по рукам, и Мостел ушел вниз к заждавшемуся рагу из ягненка.

– Я обожаю Зи, – тихо сказал Ули Стайнер. – Просто обожаю.

Манхэттен была искренне тронута.

– Но какая же гнусность, что он коммунист, – еще тише добавил актер в бороду и ложку орешков.

Она прыснула, Уиллоуби тоже. Адвокат постучал по краю стола.

– К нашим баранам.

– Да, Сесил. На повестке дня репортаж обо мне в подтирке этого мерзавца гражданина Херста…[167]

– Вот какое я предлагаю название…

Сесил Ле Рой тщательно прочистил горло.

– «Я не коммунист и никогда им не был», – говорит Ули Стайнер.

Ули Стайнер перестал жевать орешки. Уставившись на своего адвоката, отложил ложечку, отодвинул блюдце.

– Покаяние? Вот ты о чём? От меня требуют самобичевания? Мук совести? Искупления?

– Разъяснения сути дела. В новом свете.

– Нет, Сесил. Я отказываюсь…

– Добрый вечер, дорогие друзья!

Манхэттен только раз в жизни видела Эддисона Де Витта. Однако она хорошо его запомнила.

Это было в тот вечер прошлой осенью… Вечер столь примечательный, что он запомнился ей во всех подробностях. Примечательный потому, что они – Манхэттен, Джослин и девочки из «Джибуле» – пробрались зайцами на «Доброй ночи, Бассингтон».

Примечательный в особенности потому, что она впервые за четырнадцать лет увидела своего родителя. Увидела Ули Стайнера на сцене. Тогда, на спектакле, она и приняла решение получше узнать, сохраняя инкогнито, своего отца, о котором сохранилась в памяти только пощечина, полученная от него в пять лет после музыкальной комедии.

На улице их экстравагантная группка – Джослин и девушки в пижамах под пальто! – случайно встретили знаменитого хроникера. Эддисон Де Витт остановился и вежливо приветствовал Пейдж… А та была так потрясена этой встречей, что Манхэттен поддержала ее, боясь, как бы подруга не хлопнулась в обморок.

Она с благодарностью отметила, что Эддисон не уподоблялся сегодня большинству, не делал вид, будто не замечает Ули… Он пожал всем руки и присел за их столик.

– Я восхищен вашей свободой перед Воном Кросби. Какая царственная дерзость, Стайнер! Вы один сделали то, о чём мы все мечтаем.

Он, однако, криво улыбнулся, когда Ле Рой заговорил о новой пьесе «Коммунист в доме».

– Поговорим начистоту, Эддисон, – перебил Ули. – Думаете ли вы, как думаю я, что мир бы обошелся, если бы я не сыграл в этой бурде? О статье не стоит и говорить.

Эддисон не спешил с ответом и прежде заказал бокал шампанского. Он просто сделал быстрый и неприметный жест метрдотелю. При виде знакомого лица он не размахивал руками, как Стайнер. Он приветствовал его легким наклоном головы, сердечным светом в серых глазах. Наблюдая за ним, Манхэттен поняла, почему Пейдж в него влюбилась.

Хроникер с видом знатока отпил глоток шампанского (и в этот момент было очевидно, что он не думает ни о чём, кроме вкуса и букета вина) и наконец заговорил, тщательно подбирая слова:

– С точки зрения эстетической и мир, и вы могли бы обойтись без этой пьесы. Без статьи Херста тем более. Но вы же знаете, дорогой Ули, как наши житейские бури… неэстетичны.

Манхэттен вдруг увидела, что пальцы его слегка дрожат, а у глаз залегли усталые морщинки.

– Самое главное – оставаться честным, Ули. Честность – тоже форма эстетики. Вот где настоящий бой. Это как танцевать танго. Танцор может позволить себе простое, банальное, даже вульгарное па, если в глобальном результате выходит прекрасный и неповторимый танец. А ваша карьера, что бы вы ни делали, уже сама по себе – прекрасный и неповторимый танец.

Все смотрели на него вопросительно, и он улыбнулся.

– Короче говоря, друг мой, эта бездарная пьеса будет вашим ответом дуракам. Мне кажется, это самый отрадный и упоительный способ послать их к чертям. К тому же эта пьеса обречена вскорости быть забытой публикой.

– У которой короткая память, – елейным голосом напомнил Ле Рой.

– Я желаю вам мужества, Стайнер.

Эддисон поднялся, не допив свой бокал. Снова пожал всем руки и удалился к заказанному столику, где его ждали только желтые розы в скромной вазе.

– У этого малого язык лучше подвешен, чем у тебя, Сесил, – вздохнул Ули. – Он убедителен.

И он широко, как распятый, раскинул руки.

– Твоя взяла. Я готов к окаянному турне! Пусть меня выставляют напоказ! Пусть пригвоздят к первым полосам всех газет!

– Начинаешь во вторник в театре «Колони» в Олбани, – спокойно сказал Сесил. – Вот календарь. Потом – Покипси, театр Гарри Кэри. Они уже получили и расклеили афиши. Это значит, что вы все выезжаете завтра.

– Завтра так завтра. Скорее разделаемся… Уиллоуби? Манхэттен? Мой багаж! Вперед по дороге из желтого кирпича! Отчалим… эстетично!

Мозгу Манхэттен понадобилось некоторое время, чтобы оценить ситуацию. Завтра? На месяц? Коктейль попал не в то горло.

– Но как же? – всполошилась она. – Уже? Так скоро?

– Нашего мнения никто не спрашивал, милая, – прошелестел Ули.

Она заозиралась в панике, увидела телефоны для клиентов за красными диванчиками, но так и сидела, застывшая, парализованная, только внутри всё кричало: «Тревога! SOS! Аврал!»

Спустя целую вечность она вполуха прослушала череду названий: Балтимор, театр «Маджестик»; Нью-Хейвен, театр «Бэрримор»; Вестпорт, Атлантик-Сити, театр «Коронет», театр «Стрэнд»…

– Я… я пойду попудрюсь, – пролепетала она, чувствуя, как пылают щеки.

И, схватив сумочку, почти побежала через зал, провожаемая ошеломленными взглядами спутников.

– Извините, мисс, – сказал ей мужчина, которого она толкнула в дверях и только позже, на улице, поняла, что это был Джеймс Мэйсон.

Она порылась в кошельке. На такси не хватало.

Пришлось бежать к метро.

* * *

Она вынырнула в сердце Вест-Сайда, галопом пробежала несколько кварталов до заветной двери. Остановилась, запыхавшаяся, призывая свое сердце к порядку.

Заставила себя повернуть назад, размеренным шагом прошлась вдоль домов, даже не замечая начавшегося весеннего ливня… и снова оказалась у двери. Сосчитала до десяти.

И нажала на кнопку звонка. Через минуту щелкнул замок.

Наверху она увидела силуэт Скотта в дверях. Как будто он всегда ее ждал. То есть… не совсем. Она знала его в рубашке, галстуке, пальто и шляпе. А сейчас увидела в свитере, с полотенцем на шее, с взъерошенными после душа волосами, очень… домашнего. Невероятно умиротворяющего. И привлекательного.

Он вздохнул. Невозможно было понять, что значил этот вздох. Он на нее рассердился?

– Входите, – просто сказал он.

– Я завтра уезжаю, – поспешно затараторила Манхэттен. – Я вам говорила. В предварительное турне. Это на месяц.

Она помолчала и повторила:

– На месяц!

Скотт тихонько притворил дверь.

– Вы промокли.

И он молча обнял ее.

– Простите. Простите, что явилась вот так, без предупреждения, и в такой поздний час… О, Скотт, нам надо было увидеться до моего отъезда. Обязательно, правда?

Он вытащил щепку из дотлевавших в камине углей, прикурил сигарету, подбросил в камин полено.

– Вы сердитесь?

Он едва заметно улыбнулся.

– Нет. Конечно, нет.

По его лицу казалось, что думает он прямо противоположное. Или столкнулся с уморительной шуткой, над которой не может заставить себя рассмеяться.

– Есть горячий чай. Хотите?

Она села на диван, поджав под себя ноги, как в первый раз. Под отсветами реки на потолке от широкого окна. Как в первый раз.

Он бросил недокуренную сигарету на угли и пошел в кухню за двумя чашками чая.

– Я знаю, что вы меня не ждали. Я надеялась… Вы сказали, что позвоните.

Ответом ей было звяканье фаянса. Когда он вернулся, она уже поднялась и стояла у двери.

– Я ухожу. Мне очень жаль, я вижу, что помешала вам.

– Вы мне не помешали, Манхэттен. Я просто пытаюсь… найти слова. Я не очень силен в импровизации.

Стоя столбом, девушка чувствовала себя глупо. Она присела на табурет.

– Это так трудно? – тихо проговорила она.

– И да и нет.

Он поставил перед ней чай.

– В сущности, не очень.

Она глубоко вдохнула.

– Что касается меня, я их нашла. Слова.

И, отпив глоток, выдохнула в чашку:

– Я люблю вас, Скотт.

Отсветы на потолке вдруг погасли, потому что он склонился над ней и заслонил их своей тенью.

Он аккуратно взял у нее из рук чашку, поднял с табурета и обнял за талию. Так, обнимая, повел в коридор, где она еще не была.

Бесшумно открылась дверь какой-то комнаты. Манхэттен увидела ночник с голубыми бабочками, кроватку из белого дерева, а в кроватке спящую девочку.

– Моя дочь, – сказал он очень ласковым голосом. – Ее зовут Дина.

28. If what you say is true[168]

Вчера, отработав первый вечер в «Сторке», Хэдли чувствовала себя такой же разбитой, как после ночи в «Кьюпи Долл». В сущности, все работы чего-то-там-гёрл были похожи. Единственным отличием был костюм… и чаевые. Она вернулась из «Сторка» с почти шестью долларами в кармане.

Из трех гардеробов в разных концах клуба ее поставили в А, в тандеме с некой Терри, девушкой из Вайоминга, которая отнеслась к ней очень хорошо. Она посвятила ее в правила, привычки клиентов и тонкости работы.

– Вешай сначала сумки и шляпы, освобождай руки, чтобы аккуратно принять меха.

Мехов было много, и все на знаменитых плечах. За пять часов Хэдли успела увидеть Энн Миллер, Герберта Маршалла и Лоренса Оливье, мэра города, Бетти Хаттон, Мэри Мартин, двух из четырех сестер Лейн, Ди Тернелл и Дэна Эндрюса.

– Видела бы ты гардероб В! – сказала ей Терри, которая за два года в «Сторке» знаменитостями была сыта по горло. – Для тех, кто хочет войти и выйти незаметно. Сзади…

В этот вечер, как и вчера, Хэдли примчалась бегом… но не опоздала. Чтобы сэкономить время, она попросила Истер Уитти искупать и накормить Огдена. У Черити был выходной. Девушки видели, как она уходила, вся расфуфыренная, в новом платье.

В «Сторке» царило относительное спокойствие. Музыканты в обеденном зале настраивали скрипки, из-за дверей кухни слышались окрики, ругань, охи и ахи. Но всё стихало, словно окутанное ватой, когда клуб открывался для публики.

Она взяла свои вещи из шкафчика и переоделась за ширмой. Форма, в сущности, не особенно отличалась от той, что она носила в «Платинуме». Тут, правда, не было банта на ягодицах, но нельзя сказать, чтобы остальное – облегающий полукафтан и отделанная кружевами юбочка – прикрывало намного больше.

Хэдли приколола на плечо птичку-брошку. Вчера она имела большой успех. Женщины трогали крылышки, мужчины щелкали пальцами по хвосту. Даже «яхтсмен» в блейзере одобрительно кивнул.

Терри явилась за девять минут до открытия, но – о великая сила привычки! – преобразилась в мгновение ока: бобби-соксер из Вайоминга в юбке и свитере скрылась за ширмой… и через четыре минуты оттуда вышла брюнетка в диадеме и красных лодочках. Диадема была «личным штришком» Терри.

– Идут, – предупредила она задолго до гомона первой волны.

– Я ничего не слышу, – удивилась Хэдли.

– О, пока и не услышишь. Просто движение воздуха.

И в самом деле, гости появились очень скоро. Парами, втроем, вчетвером и поодиночке, в шляпах, в перчатках, благоухающие духами и богатством.

Одни тебя вовсе не замечали, другие оценивали ножки, когда ты, стоя спиной, вешала шляпу, но утыкались в свой номерок, стоило повернуться лицом. Одни дружелюбно улыбались и нашаривали в кармане мелочь, другие ее не находили и пожимали плечами, иные теряли номерки, а другие, бог весть как, обнаруживали у себя два или три.

Пока гардеробщицы вешали, складывали, размещали, сортировали, раздавали номерки, по ту сторону стойки жил целый мир – мир богачей, мир в норковых мехах, в сладких запахах денег и процветания.

– За кого ты меня принимаешь? – спрашивала дама в обуженном платье и вуалетке у своего спутника. – Нет, пожалуйста, не отвечай на этот вопрос.

Позже (уже прошли Джозеф Коттен, Люсиль Болл и ее муж Деси Арнас) мужчина с наполеоновским зачесом проворчал:

– Моя мать поистине блестящая женщина. Моя супруга совсем на нее не похожа.

Еще позже (вскоре после Джейн Грир, Марты Рэй и Гленна Форда) прошли две озабоченные пятидесятилетние кумушки:

– У него честные намерения?

– Боюсь, что да.

Около половины десятого на город пролился первый весенний ливень. Появились мокрые зонты, и девушкам приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы убирать их, не залив весь гардероб.

– Хочешь передохнуть? – предложила Хэдли напарнице, когда поток начал иссякать. – Я потом.

Второй за вечер волны оставалось недолго ждать. Она нахлынет часам к одиннадцати. В отсутствие Терри Хэдли воспользовалась затишьем, чтобы немного прибраться.

– Мисс? – окликнула ее сзади какая-то дама.

Хэдли, сияя улыбкой, подошла к стойке, поздоровалась, взяла у дамы шубку и шляпку.

– У моего мужа еще есть сверток, с ним надо обращаться аккуратно.

Хэдли подняла глаза на мужчину, который ждал поодаль.

– Добрый вечер, – вежливо сказал он и вдруг показался таким невероятно знакомым, что Хэдли готова была броситься ему на шею, как старому другу.

Ни цилиндра, ни фрака на нем не было – он носил их только в фильмах. Никто бы никогда не догадался, что в жизни он терпеть этого не мог. Только люди, работавшие с ним, знали.

Знала и Хэдли. Однажды в павильоне 23 студии «Парамаунт-фильм» она танцевала с ним.

Она моргнула, слегка покраснела. Вспомнит ли он? Узнает ли юную танцовщицу, которая когда-то упала в обморок прямо в его объятия, потому что ждала ребенка?

Он едва успел подхватить ее в разгар уанстепа, не дав упасть с лестницы из папье-маше. У Фреда Астера были красивые длинные руки, изящные, но очень крепкие.

– Добрый вечер, мистер Астер, – еле выговорила она, принимая у него пальто и сверток.

На нем был жемчужно-серый шелковый галстук-бант, заколотый золотой булавкой. И знакомый перстень, который он носил всегда. Взгляд серых глаз на миг остановился на Хэдли… и задержался чуть дольше.

Она тотчас повернулась спиной и, уставившись в пол, стала вешать пальто.

Когда она вернулась к стойке, Фред Астер уже отошел. Он посторонился в дверях, пропуская супругу в зал.

Прежде чем в свою очередь войти, он оглянулся через плечо в сторону Хэдли и нахмурил брови, вспоминая. Через минуту он исчез.

Она вздохнула, почти не испытав облегчения.

– Всё хорошо? – спросила, вернувшись, Терри.

– Д… да. Я немного прибралась.

– Правда всё в порядке? Ты такая бледная и красная одновременно.

Хэдли глупо хихикнула.

– Такое бывает? Я, наверно, похожа на клоуна.

Приподняв откидную доску стойки, она убежала на перерыв, заскочив по дороге в дамскую комнату, где на несколько долгих минут заперлась в кабинке, пока не успокоилось сердце.

Фред Астер не узнал ее, и слава богу. Не то в простоте душевной спросил бы, наверно, как поживает ребенок… О боже! Когда он будет уходить, она как-нибудь исхитрится, чтобы пальто ему выдала Терри.

Неподалеку, у раковин и зеркал, беседовали три невидимые ей женщины.

– Ты бы поостереглась его, Лина, – говорила одна, и было слышно, как она вытягивает губы, чтобы нанести мазок помады.

– О, Джуни, ты думаешь? Он обращается со мной как папочка!

– Слушай Джуни… Она со многими папочками в жизни ужинала.

Хэдли дождалась, когда они уйдут, вышла, ополоснула лицо, попудрилась. Поздоровалась с Моникой, «мадам пипи», которая пятнадцать лет проработала в «Сторке» гардеробщицей, и поднялась наверх.

Терри из-за стойки выразительно хлопала ресницами.

– Тут тебя спрашивает мистер Тайлер Тейлор.

Джей Джей в белом пиджаке с бордовым галстуком-бабочкой шел к ней, улыбаясь.

– Добрый вечер, Хэдли. Я позволил себе навестить вас, чтобы удостовериться, что вас всё устраивает на новой работе.

– Добрый вечер, Джей Джей. Всё хорошо. Спасибо.

Он шагнул в сторону, чтобы представить белокурую молодую женщину, на которую Хэдли не обратила внимания.

– Элла Тарлингтон. Хэдли Джонсон, та самая, что так помогла мне, когда умирал дедуля.

Блондинка любезно улыбнулась. Ее золотистые глаза были теплыми, но Хэдли рассматривали с любопытством.

– Рада с вами познакомиться. Джей Джей говорил мне о вас много хорошего.

Хэдли озадаченно кивнула. С какой стати он говорил о ней? Кто это – его новая невеста? Ей невольно подумалось, что уж слишком быстро он нашел замену Эйлин.

У Эллы Тарлингтон была изумительная посадка головы, такой горделивой осанки Хэдли в жизни не достичь. Она выглядела постарше Джей Джея на несколько лет.

– Очень приятно, – проговорила Хэдли слабым голоском, до смерти стыдясь своей коротенькой юбчонки.

Ну почему она не за стойкой, всё видно. Надо немедленно вернуться на свое место, спрятать ужасный костюм.

Она шагнула в сторону, чтобы обойти пару. Джей Джей вдруг протянул к ней руку.

– Хэдли! Откуда у вас это?.. – начал он.

В ту же секунду дверь обеденного зала распахнулась, выплеснув мелодию в исполнении оркестра. Створка со всего размаха ударила Хэдли. Она полетела на пол, размахивая руками, подняв одну ногу в попытке удержать равновесие, – юбчонка задралась бы на голову, если бы не была такой короткой.

Откуда ни возьмись чья-то рука, гибкая и крепкая, бережно обхватила ее за талию. Точно невидимая пружина остановила падение. Чудесная, умелая рука вернула Хэдли центр тяжести.

– Вот это реакция! – восхитился Джей Джей.

– Я сожалею, мисс… Вы не ушиблись? О, да это же вы… к вам-то я и шел!

Рука уже скромно нырнула в карман, и Фред Астер смотрел на Хэдли своими огромными серыми глазами с улыбкой где-то в уголке красивейшего геометрического узора, который являло собой его лицо.

– Я вернулся, чтобы… Не подумайте плохого, мисс, но… мы ведь, кажется, уже встречались?

Оцепеневшая Хэдли лишилась дара речи.

Увы, отсрочка была недолгой. Как тот уанстеп, быть может? Как райфл и флэп-хоп-тап, к примеру?

Ибо мистер Астер вдруг сделал великолепный снэп – щелкнул пальцами, подстегивая возвращавшуюся память.

– «Голубые небеса»! – воскликнул он, просияв. – Это было на съемках «Голубых небес». Наш сольный выход, который мы столько репетировали! Вы оступились… Я подхватил вас на лету, в точности как сейчас! У вас были красные помпончики на шее… Вас зовут… простите, если ошибусь, я не молодею… Хэдли, не так ли?

* * *

Пошел дождь, холодный ливень едва проклюнувшейся весны. Незадолго до того стемнело.

– Мы скоро закрываемся, мисс, – сказала лифтерша.

По мере того как посетители становились призраками, любезная девушка несколько раз предлагала Черити укрыться в ее кабине.

Но Черити, съежившись на скамейке, каждый раз молча качала головой.

Намокшее, холодное платье липло к коленям и ляжкам. Жакет насквозь промок на плечах. Она не знала, куда девались ее перчатки. Потерялись, ну и плевать. Наверно, улетели вместе с грезами и химерами.

Ночь и пустота глухо урчали вокруг небоскреба. Ей было жутко от мысли, что придется вернуться в этот город, который ревел так далеко внизу.

– Мисс?

Ее руки коснулся мужчина в фуражке. Она подняла лицо. Он увидел ее – бледную, мокрую, продрогшую.

– Пора уходить, мисс, – сказал он с ноткой жалости. – Мы закрываемся.

Она последовала за ним в лифт, еле передвигая ноги, все мышцы затекли от долгого сидения на каменной скамейке.

– Вам бы сейчас хорошего супу и горячую ванну, – сказал он, понимающе переглянувшись с лифтершей.

Он наблюдал за Черити весь последний час. Ограда не очень высокая, кто знает, что на уме у девушек, потерявшихся под дождем?..

На первом этаже он проводил ее до выхода на 34-ю улицу и задвинул за ее спиной длинную решетку.

– Доброй ночи, мисс. Идите скорее домой.

Щелкнул замок. Черити сощурилась, огляделась. Она видела только дождь. Всё блестело чернотой.

Ей даже в голову не пришло сесть на автобус или в метро. Она пошла прямо по проспекту, ничего не видя перед собой. Шла, обхватив себя руками, согнувшись под тяжестью мокрой одежды, низко наклонив голову.

Она пересекла Таймс-сквер и шла, шла, шла, вся дрожа, вдоль стен Центрального парка.

Черити добралась до «Джибуле» в хлюпающих от грязи туфлях, с растрепанными, намокшими волосами, синяя от холода, мелко стуча зубами.

Ей не сразу удалось вставить ключ в замочную скважину. Дом был погружен в темноту.

Она тихонько разулась в прихожей, сняла жакет, превратившийся в половую тряпку. Долго стояла, держась за вешалку и продолжая клацать зубами.

Внезапно изо рта ее вырвался странный звук, что-то вроде мяуканья, и она сама испугалась, услышав его, потому что не могла сдержаться.

Через несколько минут зажглась лампа под потолком, осветив второй этаж. Черити закусила губу, изо всех сил стиснула зубы, пытаясь заглушить это мяуканье, но оно было сильнее ее.

– Боже милостивый! – воскликнула миссис Мерл, сбежав по лестнице. – Черити? В такой час! Ну и вымокли же вы… Ни дать ни взять только что выловленная сардинка!

И тут на глазах у ошеломленной миссис Мерл ее прислуга осела на пол и затряслась в беззвучных рыданиях.

29. Let’s face the music and dance[169]

– Это правда? Вы танцевали с Фредом Астером? – спросил «яхтсмен» в блейзере, которого все в «Сторке» звали Саффолк Даунс, потому что он играл на скачках[170].

– Один раз. Только один раз. Давно, – сказала Хэдли тоненьким голоском, как будто чего-то стыдилась.

Он навис над ней с другой стороны стойки.

– Все мечтают посмотреть, как он танцует. Клиенты требуют. Оркестр требует. Я сам…

Держа палец на верхней пуговице блейзера, он смотрел на нее. Хэдли отвела глаза.

– Я только что с ним говорил. Он не хочет. Сказал, что предпочитает спокойно поужинать со своей дражайшей Филлис.

Он вздохнул.

– Нельзя принуждать коронованных особ. В «Сторке» это не принято. Но…

Он отпустил пуговицу и снова склонился над стойкой.

– Но если Лоренс Оливье решит сыграть короля Лира между двумя ложками вишисуаза, или Полетт Годдар вздумает станцевать френч-канкан на столике, чтобы разморозить свою пина-коладу, мешать тоже никто не станет.

– Я не танцевала… несколько лет.

Он выпрямился, приложив другой палец к другой пуговице. Заговорил медленно, негромко, с расстановкой, как будто обращаясь к ребенку, который не хочет доедать шпинат.

– Тц-тц-тц. Плаваем мы ведь тоже не каждый день, но, если умеешь, – поплывешь. Клиентам это доставит колоссальное удовольствие. Для этого они сюда и приходят, чтобы увидеть такое, чего не увидишь больше нигде. Cheek to cheek[171] с Фредом… О боже, вот это был бы класс. Ну же…

Он ущипнул ее за щеку. Она попятилась.

– Разумеется, вы не Джинджер, но, если танцевали с ним однажды, значит, что-то можете. Давайте же, детка, попросите его. Клянчите. Умоляйте. Мистер Биллингсли будет прыгать от радости. И я тоже.

Хэдли убрала с шеи перышко птички-брошки, которое кололось. Сглотнула слюну.

– К… как я смогу убедить мистера Астера, если это не удалось вам?

Саффолк Даунс пристально посмотрел на нее. Его верхняя губа приподнялась, открыв зубы и десны – первые очень длинные, вторые высокие, – в улыбке, напоминавшей о конюшнях, стойлах, жокеях, ипподроме.

– У нас разная конституция.

Она смотрела ему вслед. Терри, внимательно слушавшая весь разговор из угла гардероба, хлопнула ее по спине.

– Хочешь, я пойду? Я не побоюсь заговорить с Фредом Астером. Однажды я спросила у Дугласа Фэрбенкса-младшего, как ему удалось в «Синдбаде-мореходе» запрыгнуть задом с пола на высокий шкаф.

– Да? И он тебе объяснил как?

– Бери выше, продемонстрировал! – прыснула Терри. – Знаешь как? Он забрался на вот эту стойку… И – оп-ля – спрыгнул на пол. Как и мы с тобой могли бы, если бы нам разрешили.

– И?

– Пленку просто прокрутили назад.

Хэдли улыбнулась.

– Он правда спрыгнул с этой стойки? Дуглас Фэрбенкс-младший?

– Может быть, это был Тайрон Пауэр. Или мой братишка Том.

Хэдли с благодарностью стиснула ей руку.

– Ты меня приободрила. Спасибо.

Перед дверью в обеденный зал она обернулась. Терри подняла вверх сжатый кулак в знак поддержки.

Сегодня вечером в «Сторк» был приглашен Генри Россотти y su orquestra tropical[172]. Вчера был дуэт фокусников-комиков.

Хэдли пробиралась по боковому проходу, как можно дальше от круглых столиков под белыми скатертями, в дальний угол, где в изысканной серебристой драпировке располагалась маленькая сцена с тропическим оркестром, который баюкал публику, лениво наигрывая Let’s face the music and dance.

– Хэдли, – вполголоса окликнул ее Джей Джей, когда она юркнула мимо его столика, не заметив его самого. – Присядьте к нам. Элла до смерти хочет с вами поговорить.

– Я на работе, – прошептала она.

– Да, но на этот раз, – возразил он с широкой улыбкой, – я отчасти представляю вашего работодателя. Садитесь, Хэдли Джонсон, это приказ. Мне надо задать вам один вопрос.

Если она задержится, мужество покинет ее, и она никогда не решится на то, что задумала. Хэдли подошла к столику, но осталась стоять.

– О чём?

– Откуда вы взяли эту птицу, что красуется на вашем плече?

– Подруга дала поносить.

– Вы можете спросить ее, каким образом это пернатое попало к ней? Это важно. Правда важно, Элла?

– Да, очень, – кивнула молодая женщина и, откинув свою лебединую шею, выпустила дым из блестящего длинного мундштука.

Она не носила никаких украшений. Осанки и повадки было достаточно. Хэдли опустила глаза.

Нет… На руке у Эллы Тарлингтон было обручальное кольцо.

– Я спрошу.

Найти столик Фреда Астера оказалось легко: все взгляды в тот или иной момент устремлялись на него и его супругу. Хэдли мысленно сосчитала до шести – она любила эту цифру, – приосанилась и направилась прямо к оркестру.

Остановившись напротив Россотти, который томно покачивал маракасами, она поднялась на две ступеньки и прошептала ему кое- какие указания. Если он и был удивлен, то, без сомнения, приятно: под его усами а-ля Сизар Ромеро расплылась широкая улыбка. Он показал на микрофон. Хэдли встала перед ним, держась очень прямо.

Сердце шептало ксс сисс ксс сисс в такт маракасам и отбивало бэнг бэнг бэнг под глухие вибрато бонгов. Она вдруг почувствовала, что не может дышать. И заговорила:

– Леди и джентльмены, клуб «Сторк» имеет честь и счастье принимать сегодня вечером в своих стенах величайшего гения танца.

Она подала условленный знак дирижеру, и оркестр сыграл первые такты вступления. Зал узнал I’ll be Hard to Handle[173] и, угадав, что сейчас произойдет, выдохнул восторженное «А-а-ах!».

Искусственная луна пробежалась по Хэдли и поймала ее лицо. Вдали, у дверей, она узнала блейзер «яхтсмена», который крадучись вошел в зал. Поближе – блестящий, пристальный, устремленный на нее взгляд Джей Джея. Рядом поблескивание длинного мундштука.

Хэдли грациозно подняла руку в сторону публики и пропела в микрофон:

– Дорогой Фред Астер, не хотите ли потанцевать со мной?

Он поколебался. Потом с обреченной медлительностью отложил салфетку, встал, поправил галстук и своей неподражаемой походкой направился к Хэдли, держа руку в кармане.

– Филлис, – прошептал он жене в микрофон, прикрыв ладонью глаза под лунным лучом. – Сделай что-нибудь, чтобы помешать этому, дорогая. Пожалуйста… Любое тупое орудие сойдет!

Его белозубая улыбка внезапно озарила весь зал. Повернувшись на каблуке, он обхватил Хэдли кончиками пальцев, трижды покружил ее.

– Шим-шам? – прошептал он, наклонившись, лбом ко лбу.

Хэдли засмеялась, в голове лопались пузырьки шампанского, она готова была взлететь.

– Со мной будет нелегко!

Он обнял ее за талию, оркестр грянул, как артиллерийский залп, и… Хэдли взлетела!

30. Isn’t this a lovely day (to be caught in the rain)?[174]

Под предлогом ежедневной гигиенической прогулки с № 5 Джослин вышел в частый весенний дождь.

Час был поздний. Дождь разогнал прохожих с 78-й улицы.

На фасаде соседнего дома Джослин увидел свет. Он спустил собаку с поводка, подошел к ограде. Светилось окно комнаты Дидо.

Пальцы Джослина жестоко мяли горсть камешков в кармане, подобранных в саду миссис Мерл и припрятанных с заранее обдуманным намерением.

Он встал на линии огня, прицелился, бросил первый камешек… который улетел в ночь.

Второй попал слишком низко и отскочил на тротуар рядом с № 5, спокойно обнюхивавшим уличный фонарь. Песик с укоризной оглянулся на неуклюжего двуногого.

– Прости, тысяча извинений, Номер пять.

Третий камешек вскользь задел мишень. Четвертый наконец гулко звякнул о стекло. Джослин затаил дыхание.

Ничего. Не. Произошло.

Последовало еще полдюжины камешков. Звяк! Звяк! Звяк! Звяк! Только два пролетели мимо цели.

Никакой реакции.

– Дидо! – крикнул он шепотом.

Звяк! Звяк! Звяк…

№ 5 залаял, гоняясь за камешками, которые отскакивали на мокрый асфальт. Джослин отвел с лица намокшие пряди, с которых уже текло по щекам.

– Мы с тобой начинаем пованивать мокрой псиной, – заметил он, побросав камешки довольно долго. – Не в обиду тебе будь сказано, Номер пять.

Под конец – это была катастрофа, непонимание, смятение – окно почернело.

Дидо погасила свет!

Неужели она не слышала, как стучали о стекло камешки? Может быть, решила, что это капли дождя?

Нет, ошибки быть не могло. Она сделала это нарочно. Занавес. Отказ. Отлуп.

Вот чума!

Он вернулся несолоно хлебавши к себе в подвал, расстроенный и злой. И воняющий мокрой псиной.

– Не в обиду тебе будь сказано, Номер пять.

* * *

Дорогая моя сестренка!

Я видел первый американский подснежник. Сегодня в Центральном парке. Ты помнишь, как мы рвали их в саду мадемуазель Ле, чтобы подарить маме? И говорили, что принесли их из леса. Заявляю со всей ответственностью: американские пахнут так же, как французские.

Надеюсь, что у тебя всё хорошо. Здесь у меня ничего нового. Музыка, учеба, пансион, всё идет ни шатко ни валко.

Я задаюсь вопросом, можно ли задать тебе вопрос, который я очень хочу тебе задать.

С одной стороны, ты девушка. Ты могла бы просветить меня, что за загадки задают нам сфинксы, как-никак тебе подобные.

С другой, ты приняла решение любить дух, прости, Святой дух, и я не уверен, что ты еще в курсе этих дел.

Я хочу сказать, помнишь ли ты, например, какие у тебя были причины кокетничать напропалую и сводить с ума несчастных Шарля Дюшмена, Виктора Шантелу, Антонио Понтекорво, Франсуа-Оливье Шмидта… и многих других?

Помнишь ли ты хотя бы, были ли у тебя вообще причины?

Короче. Моя проблема – Дидо. Мы больше не видимся. И хуже всего, что я не знаю почему.

Это началось с Вермонта. Всю дорогу в машине с Космо она не раскрывала рта. Не сердилась, нет (во всяком случае, мне так кажется), скорее была чем-то озабочена и расстроена. Я всё время пытался поймать ее взгляд и не мог. Кажется, мне это так и не удалось.

С тех пор – тишина. Она избегает меня, не отвечает на мои звонки, не показывается, когда я прихожу, не реагирует даже на камешки, которые я бросаю в ее окно.

Я уже подумываю о худшем: пригласить ее на бейсбольный матч. Как видишь, я готов на всё, сестренка. Настоящая любовь должна быть способна на подвиги. В том числе поболеть за «Бруклин Доджерс» в матче-реванше против «Нью-Йорк Янкиз» в высшей лиге.

Я знаю, что ты мне сейчас ответишь: «Ты этой девушке надоел хуже горькой редьки, она хочет просто… бросить тебя. Спрячь свое самолюбие в карман и смирись».

Я наотрез отказываюсь даже рассматривать эту гипотезу. Потому что не вижу причин. Всё было прекрасно до Вермонта.

Что же произошло в этой головке?

У нее был, конечно, как всегда, пунктик насчет ФБР. И еще ей не нравились студенты в этом отеле, слишком шикарные, слишком самодовольные, на ее вкус, но… Ох, мне только сейчас пришло в голову… Господи! Надеюсь, она не вздумала тоже посвятить себя Богу!

Но что же тогда? КАКОЕ ЭТО ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ К… О черт! Она здесь, на улице! Перед моим окном! Я вижу ее носочки!!!

Он выронил ручку, в три прыжка взбежал по ступенькам, распахнул дверь и пулей вылетел на улицу.

Дидо и правда была там, стояла под дождем, уже вся мокрая, прислонясь к мусорному баку.

– Что ты делаешь? – крикнул Джослин.

И сам удивился этому… удивительно нелепому вопросу.

– Я искала тебя, – с вызовом проговорила она тоненьким голоском.

– Ты ищешь меня в помойке? – фыркнул он, сам поражаясь тому, что от себя слышит.

Она ощетинилась, как ежик.

– Ты думаешь, я искала бы такого идиота в таком изысканном месте?

– Отлично. Что ты скажешь в свою защиту?

Она пожала плечами.

– Спроси меня позже.

Он почувствовал себя глупым и жалким.

– Дидо! Ты не представляешь… Если бы ты знала… Я хочу… Я дал бы руку на отсечение, лишь бы узнать, что происходит у тебя в голове!

Дидо улыбнулась, и глаза ее внезапно вновь стали каштановым медом.

– Мне очень нравится эта рука. Ты не хочешь найти ей лучшее применение? Скажем, обнять меня?

Чуть помедлив, Джослин повиновался с долгим вздохом.

– Что случилось, Дидо? – прошептал он, прижавшись щекой к ее щеке.

Она закрыла глаза. Он нашел ее губы, пылко, благодарно, они были еще слаще под каплями дождя.

– Зачем мы потеряли столько времени?

№ 5 важно сидел на пороге, в укрытии, наблюдая за бедными двуногими.

– Вдохни, – прошептала она, не ответив. – Чувствуешь этот запах?

– Это ты хорошо пахнешь.

Она вдруг замерла, насторожившись, чуть отстранилась.

– Эта машина… Она только что была здесь?

Джослин властно притянул ее к себе.

– Конечно, нет. Когда с неба льет на машины, вырастают новые. Как грибы от сырости.

Дидо прыснула, помотала головой, снова прижалась к нему и начала тихонько напевать.

– Смотри, опять. Этот запах… Где-то здесь, на улице.

Она запела громче, запрокинув к небу мокрое лицо.

I’m singin’ in the rain, just singin’ in the rain… What a glorious feeling, I’m happy again… Let the stormy clouds chase everyone from the place… There’s the sun on my face… singin’ and dancin’ in the rain…[175]

– Ты поешь лучше, чем Джуди Гарленд.

Они смотрели вместе – кадр, ласка, кадр, поцелуй – «Малышку Нелли Келли» в «Музыкальной шкатулке» в январе. Век назад.

– Э, а пахнет-то всё сильнее.

– Весна! – воскликнул он, чувствуя, как переполняет его счастье. – Этот ливень, джибуле[176]. Почки распускаются. Весна повсюду пахнет одинаково. В Нью-Йорке. В Париже. В Сент-Ильё. Да, вот оно что. Весна.

– Никакой это не джибуле, – проворчала она, ёжась. – Это целый потоп! Мы пропахнем мокрой псиной.

Джослин не смел шелохнуться. Его сердце было полно. Он лишь чуть вытянул шею, ровно настолько, чтобы шепнуть через ее плечо:

– Не в обиду тебе будь сказано, Номер пять.

Конец второго тома

Париж, 6 августа, 3:09 пополудни

Приложение

Музыка

1. One More Time

One More Time – «Еще раз» (англ.). 1931. Музыка – Рэй Хендерсон (Ray Henderson). Слова – Бадди Де Сильва (Buddy DeSylva), Лью Браун (Lew Brown). Де Сильва, Браун и Хендерсон – авторы ряда популярных песен 1920-х годов; One More Time – одно из последних произведений, написанных ими в соавторстве. Песню исполнял оркестр Гаса Арнхейма (Gus Arnheim and His Cocoanut Grove Orchestra), вокальную партию – Бинг Кросби (Bing Crosby), для которого она стала последней записью в составе биг-бенда, перед началом сольной карьеры.

Lulu’s Back in Town – «Лулу снова в городе» (англ.). 1935. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Эл Дубин (Al Dubin). Звучит в киномюзикле «Бродвейский гондольер» (Broadway Gondolier, 1935) в исполнении Дика Пауэлла (Dick Powell) с оркестром Теда Фио Рито (Ted Fio Rito and His Band). В том же году песню записал пианист Фэтс Уоллер со своей группой Fats Waller and His Rhythm.

(You’d Be So) Easy to Love – «(Тебя будет так) легко полюбить» (англ.). 1936. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Песня была написана для бродвейского мюзикла «Что бы ни случилось» (Anything Goes, 1934), но не вошла в него и впервые прозвучала в фильме «Рожденная танцевать» (Born to Dance, 1936) в исполнении актера Джеймса Стюарта (James Stewart). Песня быстро стала популярной, в том же 1936 году свои версии записали сразу несколько артистов, включая Билли Холидей (Billie Holiday).

Me and the Ghost Upstairs – «Мы с привидением со второго этажа» (англ.). 1940. Музыка – Берни Ханиген (Bernie Hanighen). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Фред Астер (Fred Astaire) исполнил эту песню и танцевальный номер в фильме «Второй припев» (Second Chorus, 1940), где сыграл главную роль, но фрагмент был вырезан при монтаже и дошел до наших дней по чистой случайности. Однако на пластинках с записью песни всё равно значилось: «Из фильма Second Chorus».

You Must Have Been a Beautiful Baby – «Наверное, ты была красоткой еще в пеленках» (англ.). 1938. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Звучит в фильме «Неприступная» (Hard to Get, 1938) в исполнении Дика Пауэлла (Dick Powell). В том же году песню записал Бинг Кросби (Bing Crosby) с оркестром Боба Кросби (Bob Crosby and His Orchestra).

Vous oubliez votre cheval – «Вы забыли вашу лошадь» (франц.). 1938. Музыка – Шарль Трене (Charles Trenet), Аркади (Arcady). Слова – Шарль Трене. Эту шуточную песню о господине, который оставляет лошадь в гардеробе дискотеки, Трене исполнил в сопровождении оркестра Валь-Берга (Wal-Berg et son orchestre). Шарль Трене – французский шансонье, пользовавшийся огромным успехом в конце 1930-х – 1940-х годах. Помимо лирических песен, с которыми сейчас ассоциируется имя «короля французского шансона», современники Трене любили слушать и его комические произведения – как те, что вспоминает в этой главе Джослин.

Grand-maman c’est New-York – «Бабушка, это Нью-Йорк» (франц.). 1948. Музыка и слова – Шарль Трене (Charles Trenet). Эту песню о «мальчике сорока пяти лет», который с бабушкой приезжает в Америку, исполнил Шарль Трене в сопровождении оркестра под управлением Альбера Ласри (Albert Lasry).

Au lycée Papillon – «В лицее Бабочек» (франц.). 1936. Музыка – Робер Жюэль (Robert Juel). Слова – Георгиус (Жорж Гибур) (Georgius (Georges Guibourg)). Георгиус – популярный в 1920–1930-х артист, исполнитель комических песен – представлял «Лицей Бабочек» как «дурацкую и поучительную песню без конца». Ее персонажи – ученики вымышленного лицея, демонстрирующие свои «познания».

«Евгений Онегин». 1878. Музыка – Петр Чайковский. Либретто – Константин Шиловский. Опера («лирические сцены») по роману в стихах Александра Пушкина. Вальс звучит в сцене бала у Лариных.

«Лунная соната» (Соната для фортепиано № 14 до-диез минор, ор. 27, № 2). 1801. Музыка – Людвиг ван Бетховен (Ludwig van Beethoven). Название «Лунная соната» появилось уже после смерти Бетховена, когда музыкальный критик Людвиг Рельштаб написал, что ночная прогулка на лодке по Люцернскому озеру напомнила ему первую часть этого музыкального произведения.

N’y pensez pas trop – «Не думайте об этом слишком много» (франц.). 1947. Музыка и слова – Шарль Трене (Charles Trenet). Записана в сопровождении оркестра под управлением Альбера Ласри (Albert Lasry). Песня построена на игре слов и каламбурах.

Bonsoir, jolie madame – «Добрый вечер, очаровательная мадам» (франц.). 1941. Музыка и слова – Шарль Трене (Charles Trenet). Записана в сопровождении оркестра под управлением Жака Метена (Jacques Météhen).

2. I’ll Be Hard to Handle

I’ll Be Hard to Handle – «Со мной будет нелегко» (англ.). 1933. Музыка – Джером Керн (Jerome Kern). Слова – Бернард Дугалл (Bernard Dougall). Песня написана для бродвейского мюзикла «Роберта» (Roberta) и звучит также в его экранизации 1935 года. В фильме ее поет Джинджер Роджерс (Ginger Rogers), исполняющая под эту песню танцевальный номер с Фредом Астером (Fred Astaire).

3. Happy Feet (I’ve Got Those Happy Feet)

Happy Feet – «Беспокойные ноги» (англ.). 1930. Музыка – Милтон Эджер (Milton Ager). Слова – Джек Йеллен (Jack Yellen). Песня написана для фильма «Король джаза» (King of Jazz, 1930), где звучит в исполнении оркестра Пола Уайтмена (Paul Whiteman and His Orchestra), вокального трио The Rhythm Boys – Бинга Кросби (Bing Crosby), Гарри Барриса (Harry Barris) и Эла Ринкера (Al Rinker) – и дуэта The Sisters G. В том же году песню записали еще несколько коллективов, в том числе оркестр Кэба Кэллоуэя (Cab Calloway and His Orchestra).

Toot, Toot, Tootsie (Goo’ Bye!) – «Ту-ту, Тутси (прощай!)» (англ.). 1921. Музыка и слова – Гас Кан (Gus Kahn), Эрни Эрдман (Ernie Erdman), Дэн Руссо (Dan Russo). Песня написана для бродвейского мюзикла «Бомбо» (Bombo), главную роль в котором играл Эл Джолсон (Al Jolson). Он же исполняет ее в «Певце джаза» (The Jazz Singer, 1927) – одном из первых полнометражных звуковых кинофильмов.

A Pretty Girl is Like a Melody – «Красивая девушка как мелодия» (англ.). 1919. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Песня написана для бродвейского музыкального ревю «Безумства Зигфелда» (Ziegfeld Follies). Звучит в фильме «Великий Зигфелд» (The Great Ziegfeld, 1936), где под нее исполняется главный танцевальный номер, получивший премию «Оскар» за лучшую хореографию.

4. Two Sleepy People

Two Sleepy People – «Два сонных человека» (англ.). 1938. Музыка – Хоги Кармайкл (Hoagy Carmichael). Слова – Фрэнк Лессер (Frank Loesser). Песня написана для фильма «Спасибо за воспоминание» (Thanks for the Memory, 1938), где ее исполняют Боб Хоуп (Bob Hope) и Ширли Росс (Shirley Ross). Фильм, в свою очередь, был вдохновлен успехом песни Thanks for the Memory в исполнении этого же дуэта.

5. Moonlight and Shadows

Moonlight and Shadows – «Лунный свет и тени» (англ.). 1936. Музыка – Фредерик Холлендер (Frederick Hollander). Слова – Лео Робин (Leo Robin). Написана для фильма «Принцесса джунглей» (The Jungle Princess, 1936), где ее поет исполнительница главной роли Дороти Ламур (Dorothy Lamour). В 1937 году свои версии песни записали Бинг Кросби (Bing Crosby), Шеп Филдз (Shep Fields) и Эдди Дучин (Eddy Duchin).

On the Atchison, Topeka and the Santa Fe – «По дороге „Атчисон, Топика и Санта-Фе“» (англ.). 1944. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Написана для фильма «Девушки Харви» (The Harvey Girls, 1946) и принесла ему премию «Оскар» за лучшую песню. В фильме ее исполняет Джуди Гарленд (Judy Garland), а еще до выхода ленты на экраны свои версии песни выпустили Бинг Кросби (Bing Crosby), Томми Дорси (Tommy Dorsey) и сам Джонни Мерсер.

Night and Day – «Ночью и днем» (англ.). 1932. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Написана для мюзикла «Веселый развод» (Gay Divorce, 1932), где Фред Астер (Fred Astaire) сыграл свою последнюю роль на Бродвее. Песня в его исполнении с оркестром Лео Рейсмана (Leo Reisman and His Orchestra) стала хитом. Через два года Астер вернулся к этой роли уже в киноверсии мюзикла, получившей название «Веселая разведенная» (The Gay Divorcee, 1934). В фильме музыкальный и танцевальный номер под эту песню Астер исполняет вместе с Джинджер Роджерс (Ginger Rogers). Night and Day стала визитной карточкой Коула Портера. Свои версии песни выпустили сотни артистов, в том числе Фрэнк Синатра (Frank Sinatra).

6. But on the Other Hand, Baby

But on the Other Hand, Baby – «Но с другой стороны, детка» (англ.). 1961. Музыка и слова – Перси Мэйфилд (Percy Mayfield), Рэй Чарльз (Ray Charles). Исполняет музыкальный коллектив Рэя Чарльза (Ray Charles and His Orchestra). Хотя эта романтическая песня записана намного позже времени действия книги, она близка по стилю как раз к раннему творчеству Рэя Чарльза в составе группы McSon Trio, с которой он выступал в конце 1940-х – начале 1950-х.

So Tired – «Так устал» (англ.). 1948. Музыка и слова – Расс Морган (Russ Morgan), Джек Стюарт (Jack Stuart). Первое исполнение – оркестр Расса Моргана (Russ Morgan and His Orchestra).

Les trois cloches – «Три колокола» (франц.). 1939. Музыка и слова – Жан Вийяр (Жиль) (Jean Villard (Gilles)). Вначале шансонье Жиль исполнял песню сам, а после войны предложил ее Эдит Пиаф (Édith Piaf) и коллективу Les Compagnons de la chanson, с которым она тогда выступала. Американские слушатели познакомились с этой песней во время гастролей Пиаф по США в 1946 году. Песня стала одной из самых известных в репертуаре певицы.

7. A Table in a Corner

A Table in a Corner – «Столик в углу» (англ.). 1939. Музыка – Дана Суисс (Dana Suesse). Слова – Сэм Кослоу (Sam Сoslow). Дана Суисс, одна из первых женщин – джазовых композиторов, сочиняла также академическую музыку. Песню записали несколько джазовых коллективов, в том числе оркестр Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) с вокальной партией Хелен Форрест (Helen Forrest).

One for My Baby (And One More for the Road) – «Одну за мою милую (и еще одну на дорожку)» (англ.). 1943. Музыка – Гарольд Арлен (Harold Arlen). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Написана для музыкального фильма «Выше только небо» (The Sky’s the Limit, 1943), где ее исполняет Фред Астер (Fred Astaire). Позже стала очень популярной в исполнении Фрэнка Синатры (Frank Sinatra).

You Do Something to Me – «Ты что-то делаешь со мной» (англ.). 1929. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Первоначально написана для мюзикла «Пятьдесят миллионов французов» (Fifty Million Frenchmen, 1929), где ее исполняли Уильям Гакстон (William Gaxton) и Женевьева Тобин (Genevieve Tobin). Позднее входила в репертуар Перри Комо (Perry Como), Фрэнка Синатры (Frank Sinatra), Эллы Фицджеральд (Ella Fitzgerald).

8. It Takes Two to Tango

Takes Two to Tango – «Для танго нужны двое» (англ.). 1952. Музыка и слова – Эл Хоффман (Al Hoffman), Дик Мэннинг (Dick Manning). Первой исполнительницей песни стала Перл Бэйли (Pearl Bailey), свои версии записали также Луи Армстронг (Louis Armstrong) и Рэй Чарльз (Ray Charles) с Бетти Картер (Betty Carter). Название песни стало в английском языке поговоркой. По идее, герои не могли знать эту песню – она появилась позже времени действия романа, – но это сознательный анахронизм автора: слова песни несут важную мысль.

Traffic Jam – «Дорожная пробка» (англ.). 1939. Музыка – Арти Шоу (Artie Shaw) и Тедди Макрэй (Teddy MacRae). Звучит в фильме «Танцовщица-студентка» (Dancing Co-Ed, 1939) в исполнении оркестра Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra).

(I’ll Be With You In) Apple Blossom Time – «(Я буду с тобой,) когда расцветут яблони» (англ.). 1920. Музыка – Альберт фон Тилзер (Albert Von Tilzer). Слова – Невилл Флисон (Neville Fleeson). Первой исполнительницей песни была артистка водевиля Нора Бэйс (Nora Bayes). В годы Второй мировой войны песня, в которой влюбленный герой обещает девушке вернуться и жениться на ней, обрела новую популярность в исполнении трио сестер Эндрюс (The Andrews Sisters).

Heartaches – «Страдания» (англ.). 1931. Музыка – Эл Хоффман (Al Hoffman). Слова – Джон Кленнер (John Klenner). Самой коммерчески успешной оказалась в исполнении оркестра Теда Уимса (Ted Weems Orchestra): запись, сделанная в 1933 году, сначала прошла незамеченной, но в 1947 году ее обнаружил диск-жокей радио в Северной Каролине, поставил в ротацию, и песня обрела вторую жизнь и огромную популярность, а Тед Уимс на время заново собрал свой музыкальный коллектив.

La Vie en Rose – «Жизнь в розовом цвете» (франц.). 1947. Музыка – Луиги (Луис Гильельми) (Louiguy (Louis Guglielmi)). Слова – Эдит Пиаф (Édith Piaf) (франц.), Мэк Дэвид (Mack David) (англ.). Песня стала визитной карточкой Эдит Пиаф. Много перепевалась как с оригинальным французским текстом, так и на английском.

9. All is Fun

All in Fun (позднее также All is Fun) – «Всё в шутку» (англ.). 1939. Музыка – Джером Керн (Jerome Kern). Слова – Оскар Хаммерстайн II (Oscar Hammerstein II). Написана для бродвейского мюзикла «Слишком жарко для мая» (Very Warm for May, 1939), где ее исполняли Фрэнсис Мерсер (Frances Mercer) и Джек Уайтинг (Jack Whiting). Мюзикл сошел со сцены меньше чем через два месяца, но мелодии из него получили популярность на пластинках в исполнении оркестра Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra).

The Donkey Serenade – «Ослиная серенада» (англ.). 1937. Музыка – Герберт Стотхарт (Herbert Stothart), Рудольф Фримль (Rudolf Friml). Слова – Джордж Форрест (George Forrest), Роберт Райт (Robert Wright). Написана для фильма «Светлячок» (The Firefly, 1937), основанного на одноименной оперетте Рудольфа Фримля 1912 года. В основе песни – инструментальная композиция, созданная Фримлем в 1923 году. В фильме песню исполняет Аллан Джонс (Allan Jones). Оркестр Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) записал инструментальную версию в 1939 году. Известны и варианты с саксофонным соло – как раз такой мог исполнять саксофонист Чарли Паркер (Charlie Parker).

April in Paris – «Апрель в Париже» (англ.). 1932. Музыка – Вернон Дьюк (Vernon Duke). Слова – Ип Харбург (Yip Harburg). Написана для бродвейского мюзикла «Иди побыстрее» (Walk a Little Faster, 1932), где ее исполняла актриса Ивлин Хой (Evelyn Hoey). Стала хитом в исполнении оркестра Фредди Мартина (Freddy Martin and His Orchestra) в 1933 году.

Moonlight in Vermont – «Лунный свет в Вермонте» (англ.). 1944. Музыка – Карл Сьюссдорф (Karl Suessdorf). Слова – Джон Блэкберн (John Blackburn). Текст песни необычен для своего времени тем, что не рифмуется и частично состоит из трехстиший-хайку. Первой исполнительницей песни была Маргарет Уайтинг (Margaret Whiting). Также название главы 23.

10. Between a Kiss and a Sigh

Between a Kiss and a Sigh – «Между поцелуем и вздохом» (англ.). 1938. Музыка – Артур Джонстон (Arthur Johnston). Слова – Джон Берк (John Burke). Песню исполнял оркестр Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) с вокальной партией Хелен Форрест (Helen Forrest) и Бинг Кросби (Bing Crosby) с оркестром Джона Скотта Троттера (John Scott Trotter and His Orchestra).

I Been Down in Texas – «Я был в Техасе» (англ.). 1945. Музыка – Джо Грин (Joe Greene). Слова – Джонни Крайнер (Johnny Criner). Исполнял оркестр Стэна Кентона (Stan Kenton and His Orchestra).

The Gentleman Is a Dope – «Этот джентльмен – дурачок» (англ.). 1947. Музыка – Ричард Роджерс (Richard Rodgers). Слова – Оскар Хаммерстайн II (Oscar Hammerstein II). Написана для бродвейского мюзикла «Аллегро» (Allegro, 1947), где ее исполняла Лиза Кирк (Lisa Kirk). Стала хитом в исполнении Дины Шор (Dinah Shore), а также Джо Стаффорд (Jo Stafford).

11. Oh, Look at Me Now!

Oh, Look at Me Now! – «А посмотри, каким я стал!» (англ.). 1941. Музыка – Джо Бушкин (Joe Bushkin). Слова – Джон Деврис (John DeVries). Победила на конкурсе радиопередачи Tommy Dorsey’s Fame and Fortune, куда начинающие авторы песен отправляли свои произведения, и была записана оркестром Томми Дорси (Tommy Dorsey and His Orchestra). Вокальную партию в этой записи исполнил Фрэнк Синатра (Frank Sinatra).

Stormy Weather – «Ненастная погода» (англ.). 1933. Музыка – Гарольд Арлен (Harold Arlen). Слова – Тед Колер (Ted Koehler). Впервые ее исполнили Этель Уотерс (Ethel Waters) с оркестром Дюка Эллингтона (Duke Ellington and His Orchestra) в ежегодном ревю знаменитого клуба Cotton Club в Гарлеме. В клубе выступали практически все известные темнокожие артисты того времени. Песня сразу завоевала огромный успех – ревю отправилось на гастроли по США под названием Stormy Weather Revue.

Happy Feet – см. примеч. к главе 3.

12. La televisión pronto llegará, la televisión po’ aquí, la televisión po’ allá… (mambo!)

La Televisión – «Телевидение» (исп.). 1947. Музыка и слова – Хосе Карбо Менендес (Jose Carbo Menendez) и Тони Ферго (Tony Fergo). Песня в стиле мамбо о технической новинке – телевидении – стала одной из первых в репертуаре молодой испанской певицы Лолиты Гарридо (Lolita Garrido). За пределами Испании известность получила версия с мужским вокалом, которую записал оркестр Анри Россотти (Henri Rossotti et son orchestre tropical).

Just You, Just Me – «Только ты, только я» (англ.). 1929. Музыка – Джесси Грир (Jesse Greer). Слова – Рэймонд Клагес (Raymond Klages). Из фильма «Марианна» (Marianne, 1929). В 1929 году песня стала популярной в исполнении Клиффа «Укулеле Айка» Эдвардса (Cliff «Ukulele Ike» Edwards). После войны интерес к ней возродился, и в 1950–1960-е свои версии записал ряд известных джазовых артистов, включая Нэта Кинга Коула (Nat King Cole), Сару Воан (Sarah Vaughan) и Рэя Чарльза (Ray Charles).

Good Night, Angel – «Спокойной ночи, ангел» (англ.). 1937. Музыка – Элли Врубель (Allie Wrubel). Слова – Герберт Магидсон (Herbert Magidson). Написана для фильма «Веселье в Радио-сити» (Radio City Revels, 1938), где ее поет Кенни Бейкер (Kenny Baker). Песню исполнял также коллектив Арти Шоу (Artie Shaw and His New Music).

Smoke Gets in Your Eyes – «Дым попадает в глаза» (англ.). 1933. Музыка – Джером Керн (Jerome Kern). Слова – Отто Харбах (Otto Harbach). Написана для бродвейского мюзикла «Роберта» (Roberta) и звучит также в его экранизации 1935 года, где под нее исполняют танцевальный номер Фред Астер (Fred Astaire) и Джинджер Роджерс (Ginger Rogers).

Just One of Those Things – «Просто один из тех случаев» (англ.). 1935. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Из мюзикла «Юбилей» (Jubilee, 1935). В том же году стала хитом в исполнении Ричарда Химбера (Richard Himber), в 1940-х ее перепевали Бинг Кросби (Bing Crosby) и Эл Джонсон (Al Johnson), а в 1950-х – Фрэнк Синатра (Frank Sinatra), Элла Фицджеральд (Ella Fitzgerald), Нэт Кинг Коул (Nat King Cole) и многие другие.

13. Two O’Clock Jump

Two O’Clock Jump – «Прыжок в два часа» (англ.). 1939. Музыка – Каунт Бэйси (Count Basie), Гарри Джеймс (Harry James), Бенни Гудман (Benny Goodman). Гарри Джеймс взял за основу известную инструментальную композицию Каунта Бейси One O’Clock Jump 1937 года и записал собственную вариацию со своим коллективом (Harry James and His Orchestra).

14. Suppertime

Suppertime (также Supper Time) – «Время ужина» (англ.). 1933. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Первое исполнение – Этель Уотерс (Ethel Waters). Написана для ревю «Когда тысячи аплодируют» (As Thousands Cheer, 1933), которое стало первой бродвейской постановкой, где имя чернокожей артистки (Этель Уотерс) указывалось на афишах наравне с именами белых исполнителей. Лирическая героиня песни оплакивает мужа, которого линчевали.

Cream Puff – «Заварное пирожное с кремом» (англ.). 1937. Музыка – Франклин Маркс (Franklyn Marks). Исполняет оркестр Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra).

One, Two, Button Your Shoe – «Раз, два, застегни ботинок» (англ.). 1936. Музыка – Артур Джонстон (Arthur Johnston). Слова – Джонни Берк (Johnny Burke). Написана для фильма «Пенни с небес» (Pennies from Heaven, 1936), где ее исполняет Бинг Кросби (Bing Crosby). Также входила в репертуар Билли Холидей (Billie Holiday) и Арти Шоу (Artie Shaw).

15. Blues in the Night

Blues in the Night – «Блюз в ночи» (англ.). 1941. Музыка – Гарольд Арлен (Harold Arlen). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Написана для одноименного фильма. В 1940-е годы песню также записали Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) (вокал и партия трубы – Хот Липс Пейдж (Hot Lips Page)), Дина Шор (Dinah Shore), Бинг Кросби (Bing Crosby) и другие.

«Песня индийского гостя» из оперы «Садко». 1898. Музыка – Николай Римский-Корсаков. Инструментальная версия этой арии была известна в англоязычном мире под названием Song of India («Песня об Индии»). В 1937 году ее записал оркестр Томми Дорси (Tommy Dorsey and His Orchestra).

Moon Over Miami – «Луна над Майами» (англ.). 1935. Музыка – Джо Берк (Joe Burke). Слова – Эдгар Лесли (Edgar Leslie). Впервые ее записал оркестр Роя Смека (Roy Smeck and His Orchestra), а в 1940-е – коллективы Вона Монро (Vaughn Monroe and His Orchestra) и Томми Дорси (Tommy Dorsey and His Orchestra). Инструментальная версия композиции звучит в одноименном фильме (Moon Over Miami, 1941).

She Didn’t Say Yes – «Она не сказала „да“» (англ.). 1931. Музыка – Джером Керн (Jerome Kern). Слова – Отто Харбах (Otto Harbach). Звучала в бродвейском мюзикле «Кошка и скрипка» (The Cat and the Fiddle, 1931) и его экранизации 1934 года. В 1931 году песню записал оркестр Лео Рейсмана (Leo Reisman and His Orchestra).

16. Strange Drink

Strange Drink – отсылка к знаменитой песне Билли Холидей (Billie Holiday) Strange Fruit – «Странный плод» (англ.). 1939. Музыка и слова – Абель Миропол (Abel Meeropol) под псевдонимом Льюис Аллан (Lewis Allan). Текст будущей песни, стихотворение под названием «Горький плод» (Bitter Fruit), Миропол написал под впечатлением от фотографии публичного линчевания двух афроамериканцев, выражая протест против расизма в США. Он опубликовал стихи в 1937 году, а затем сам положил их на музыку и стал первым исполнителем песни. В 1939 году ее включила в свой репертуар Билли Холидей, и именно в ее исполнении Strange Fruit стала легендарной песней протеста и символом борьбы за права человека. Журнал Time назвал ее главной песней XX века.

Midnight Sun – «Полночное солнце» (англ.). 1947. Музыка – Сонни Берк (Sonny Burke), Лайонел Хэмптон (Lionel Hampton). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Впервые записана в исполнении оркестра Лайонела Хэмптона (Lionel Hampton and His Orchestra).

Fine and Mellow – «Чудесный и приятный» (англ.). 1939. Музыка и слова – Билли Холидей (Billie Holiday).

My Man – «Мой мужчина» (англ.). 1920. Музыка – Морис Ивен (Maurice Yvain). Слова – Жак Шарль (Jacques Charles), Альбер Виллемец (Albert Willemetz) (франц.), Ченнинг Поллок (Channing Pollock) (англ.). Французский хит Mon Homme был очень быстро переведен на английский и уже в 1921 году завоевал успех в ревю «Безумства Зигфелда» (Ziegfeld Follies) в исполнении Фанни Брайс (Fanny Brice). В 1937 году песню записала Билли Холидей (Billie Holiday) с оркестром Тедди Уилсона (Teddy Wilson and His Orchestra).

Now or Never – «Сейчас или никогда» (англ.). 1949. Музыка и слова – Кертис Льюис (Curtis Lewis), Билли Холидей (Billie Holiday). Билли Холидей записала песню с оркестром под управлением Сая Оливера (Sy Oliver).

Body and Soul – «Тело и душа» (англ.). 1930. Музыка – Джонни Грин (Johnny Green). Слова – Эдвард Хейман (Edward Heyman), Роберт Саур (Robert Sour) и Фрэнк Эйтон (Frank Eyton). Песня была написана для британской актрисы и певицы Гертруды Лоуренс (Gertrude Lawrence), а в США впервые исполнена Либби Холман (Libby Holman) в бродвейском мюзикле «Третий лишний» (Three’s a Crowd, 1930). Это одна из наиболее часто записываемых песен эпохи до рок-н-ролла. В репертуар джазовых исполнителей ее ввел Луи Армстронг (Louis Armstrong).

Let’s Call the Whole Thing Off – «Давай забудем это всё» (англ.). 1937. Музыка – Джордж Гершвин (George Gershwin). Слова – Айра Гершвин (Ira Gershwin). Написана для киномюзикла «Давайте потанцуем» (Shall We Dance, 1937), где под нее Фред Астер (Fred Astaire) и Джинджер Роджерс (Ginger Rogers) исполняют знаменитый танцевальный номер на роликовых коньках.

Any Old Time – «В любое время» (англ.). 1938. Музыка и слова – Арти Шоу (Artie Shaw). Вокальную партию с оркестром Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) исполнила Билли Холидей (Billie Holiday).

All the saints go marchin’ in

When the Saints Go Marchin’ In – «Когда святые шагают маршем» (англ.). Начало XX века. Авторы музыки и слов неизвестны. Эту песню в жанре спиричуэл часто ошибочно приписывают Джеймсу Милтону Блэку и Кэтрин Первис, которые в 1896 году написали гимн с похожим названием, When the Saints Are Marching In. В джазовый репертуар песню ввел Луи Армстронг (Louis Armstrong), который впервые записал ее в 1938 году, а впоследствии создал для нее еще несколько десятков аранжировок.

17. Softly, as In a Morning Sunrise

Softly, as In a Morning Sunrise – «Нежно, как на утренней заре» (англ.). 1928. Музыка – Зигмунд Ромберг (Sigmund Romberg). Слова – Оскар Хаммерстайн II (Oscar Hammerstein II). Из оперетты «Новолуние» (The New Moon, 1928), которая оказалась одной из последних успешных оперетт на Бродвее – дальше началась эпоха мюзиклов. Песня звучит в одноименном музыкальном фильме 1940 года по мотивам оперетты. Первой популярной джазовой обработкой композиции стала инструментальная версия Арти Шоу в 1938 году.

Lulu’s Back in Town – см. примеч. к главе 1.

18. So Near and Yet So Far

So Near and Yet So Far – «Так близко и так далеко» (англ.). 1941. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Написана для фильма «Ты никогда не будешь богаче» (You’ll Never Get Rich, 1941), где звучит в исполнении Фреда Астера (Fred Astaire).

«Очи черные». 1884. Музыка – Флориан Герман. Слова – Евгений Гребинка. Текст романса основан на стихотворении Гребинки, написанном в 1843 году, однако многие исполнители дописывали или сокращали слова. Авторство одного из вариантов приписывают Федору Шаляпину. В США песня была известна под названием Dark Eyes (реже Black Eyes) и исполнялась как с русским текстом, так и в переводе на английский, было записано также множество инструментальных версий в разнообразных аранжировках, включая сатирическую Hocha Cornia Спайка Джонса (Spike Jones and His City Slickers).

19. Riders in the Sky

Riders in the Sky – «Всадники в небе» (англ.). 1949. Музыка и слова – Стэн Джонс (Stan Jones). Полное название песни – (Ghost) Riders in the Sky: A Cowboy Legend, «Призрачные всадники в небе: ковбойская легенда». Стала хитом в исполнении Вона Монро (Vaughn Monroe and His Orchestra).

You Go to My Head – «От тебя кру́гом голова» (англ.). 1938. Музыка – Джей Фред Кутс (J. Fred Coots). Слова – Хейвен Гиллеспи (Haven Gillespie). Одной из первых исполнительниц стала Билли Холидей (Billie Holiday and Her Orchestra) в 1938 году. В 1940-е песню записали Марлен Дитрих (Marlene Dietrich with Victor Young and His Orchestra), Фрэнк Синатра (Frank Sinatra), оркестр Джона Кирби (John Kirby and His Orchestra) с Сарой Воан (Sarah Vaughan).

Oh, My Darling Clementine – «О моя дорогая Клементина» (англ.). 1884. Музыка – Генри Томпсон (Henry S. Thompson). Слова – Перси Монтроуз (Percy Montrose). Авторство музыки и текста точно не установлено, но считается, что стихотворение Монтроуза с некоторыми изменениями было положено на музыку, основанную на более ранней песне Томпсона. В 1941 году песню записал Бинг Кросби (Bing Crosby). Также она звучит в фильме-вестерне «Моя дорогая Клементина» (My Darling Clementine, 1946).

«Хлеб с маслом» – Das Butterbrot (нем.), также La tartine de beurre (фр.). Год создания неизвестен. Фортепианная пьеса (вальс до мажор), создание которой приписывают австрийскому композитору Вольфгангу Амадею Моцарту (Wolfgang Amadeus Mozart, 1756–1791) либо его отцу Леопольду Моцарту (Leopold Mozart, 1719–1787).

20. Love Me a Little Little

Love Me a Little Little – «Люби меня чуть-чуть» (англ.). 1941. Музыка и слова – Герби Холмс (Herbie Holmes), Говард Смит (Howard Smith), Эллен Орр (Ellen Orr). Песню записал ряд джазовых коллективов, в том числе оркестры Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra), Вона Монро (Vaughn Monroe and His Orchestra), Вуди Германа (Woody Herman and His Orchestra).

How About You? – «А вы?» (англ.). 1941. Музыка – Бертон Лейн (Burton Lane). Слова – Ральф Фрид (Ralph Freed). Из киномюзикла «Юнцы на Бродвее» (Babes on Broadway, 1941), где ее исполняет Джуди Гарленд (Judy Garland). В 1942 году песню записал оркестр Томми Дорси (Tommy Dorsey and His Orchestra), вокальную партию исполнил Фрэнк Синатра (Frank Sinatra). Из этой же песни взяты названия глав 25 и 26.

21. Lover Man (Oh, Where Can You Be)

Lover Man (Oh, Where Can You Be?) – «Любимый мой (о, где же ты?)» (англ.). 1945. Музыка и слова – Джеймс Эдвард Дэвис (James Edward Davis), Рам Рамирес (Ram Ramirez), Джимми Шерман (Jimmy Sherman). Песня была написана для Билли Холидей (Billie Holiday) и стала одной из знаковых в ее репертуаре. Одними из первых свои версии также записали Диззи Гиллеспи (Dizzy Gillespie) и Чарли Паркер (Charlie Parker).

22. Elite Syncopations (Rag Time)

Elite Syncopations – «Особые синкопы». 1902. Музыка – Скотт Джоплин (Scott Joplin).

Easy Winners – «Очевидные победители». 1901. Музыка – Скотт Джоплин (Scott Joplin).

23. Moonlight in Vermont

Moonlight in Vermont – см. примеч. к главе 9.

Buttons and Bows – «Пуговки и бантики» (англ.). 1948. Музыка – Джей Ливингстон (Jay Livingston). Слова – Рэй Эванс (Ray Evans). Написана для фильма «Бледнолицый» (The Paleface, 1948), где ее исполняет Боб Хоуп (Bob Hope). Получила премию «Оскар» как лучшая песня. Одну из первых пластинок с этой песней записала Дина Шор со своим коллективом (Dinah Shore and Her Happy Valley Boys).

Again – «Опять» (англ.). 1948. Музыка – Лайонел Ньюман (Lionel Newman). Слова – Доркас Кокран (Dorcas Cochran). Звучит в фильме «Придорожное заведение» (Road House, 1948) в исполнении Иды Лупино (Ida Lupino). В 1949 году песню записал Вик Дамоне (Vic Damone and Glenn Osser’s Orchestra).

Соната К263 (ми минор). Между 1733 и 1757. Музыка – Доменико Скарлатти (Domenico Scarlatti). Композитор написал более пятисот сонат для клавишных инструментов. Большинство из них не публиковались при его жизни, поэтому точное время создания конкретной сонаты установить невозможно.

24. Mañana (Is Soon Enough for Me)

Mañana (Is Soon Enough for Me) – «Завтра (будет самое время)» (исп., англ.). 1947. Музыка и слова – Дейв Барбур (Dave Barbour), Пегги Ли (Peggy Lee). Первая запись – в исполнении Пегги Ли и коллектива Барбура (Dave Barbour and The Brazilians). Юмористическая песня рассказывает о стереотипном легкомысленном латиноамериканце, который откладывает все дела на завтра.

Again – см. примеч. к главе 23.

Six Lessons from Madame La Zonga – «Шесть уроков у мадам Ла Зонги» (англ.). 1940. Музыка – Джеймс Монако (James V. Monaco). Слова – Чарльз Ньюман (Charles Newman). Среди первых исполнителей – оркестры Джимми Дорси (Jimmy Dorsey and His Orchestra) и Чарли Барнета (Charlie Barnet and His Orchestra). Песня легла в основу одноименного фильма 1941 года, герои которого отправляются на Кубу учиться румбе.

I’M BEGINNING TO SEE THE LIGHT

I’m Beginning to See the Light – «Теперь я вижу свет» (англ.). 1944. Музыка – Дюк Эллингтон (Duke Ellington), Джонни Ходжес (Johnny Hodges), Гарри Джеймс (Harry James). Слова – Дон Джордж (Don George). Первым песню записал оркестр Гарри Джеймса (Harry James and His Orchestra), почти сразу же за ним – Дюк Эллингтон со своим коллективом и Элла Фицджеральд (Ella Fitzgerald) с The Ink Spots.

25. I like New York in spring…

I like New York in spring – «Я люблю Нью-Йорк весной» (англ.) – перефразированная строчка I like New York in June («Я люблю Нью-Йорк в июне») из песни How About You? – см. примеч. к главе 20. В обиходе эту строку нередко цитируют именно в таком неточном виде.

26. …how about you?

…how about you? – «…а вы?» (англ.) – см. примеч. к главе 20.

27. Let a Smile Be Your Umbrella

Let a Smile Be Your Umbrella (On a Rainy Day) – «Пусть улыбка будет твоим зонтиком (в дождливый день» (англ.). 1927. Музыка – Сэмми Фейн (Sammy Fain). Слова – Фрэнсис Уилер (Francis Wheeler), Ирвинг Кэхал (Irving Kahal). Среди первых исполнителей – коллективы Роджера Вулфа Канна (Roger Wolfe Kahn and His Orchestra) и Майка Маркла (Markel’s Society Favorites).

28. If What You Say Is True

If What You Say Is True – «Если ты говоришь правду» (англ.). 1939. Музыка и слова – Генри Немо (Henry Nemo), Мэк Гордон (Mack Gordon), Бадди Кларк (Buddy Clark). Песню записал оркестр Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra), вокальную партию исполнил Тони Пастор (Tony Pastor).

29. Let’s Face the Music and Dance

Let’s Face the Music and Dance – «Давай предадимся музыке и танцу» (англ.). 1936. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Написана для фильма «Следуй за флотом» (Follow The Fleet, 1936), где ее поет Фред Астер (Fred Astaire) и исполняет под нее танец с Джинджер Роджерс (Ginger Rogers).

I’ll Be Hard to Handle – см. примеч. к главе 2.

30. Isn’t This a Lovely Day (To Be Caught in the Rain)?

Isn’t This a Lovely Day (To Be Caught in the Rain)? – «Разве это не прекрасный день (чтобы попасть под дождь)?» (англ.). 1935. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Написана для мюзикла «Цилиндр» (Top Hat, 1935), где ее исполняет Фред Астер (Fred Astaire). Он же записал пластинку вместе с оркестром Джонни Грина (Johnny Green and His Orchestra).

Singin’ in the Rain – «Пою под дождем» (англ.). 1929. Музыка – Насио Херб Браун (Nacio Herb Brown). Слова – Артур Фрид (Arthur Freed). Впервые исполнена Дорис Итон Трэвис (Doris Eaton Travis) в ревю The Hollywood Music Box Revue, сразу стала хитом и много раз перепевалась. Стала центральной композицией в фильме «Поющие под дождем» (Singin’ in the Rain, 1952), созданном на основе песен Брауна и Фрида 1920-х – 1930-х годов.

Кинофильмы

«Голубые небеса» (Blue Skies), 1946, реж. Стюарт Хейслер (Stuart Heisler). Главные роли сыграли Бинг Кросби (Bing Crosby) и Фред Астер (Fred Astaire), музыку для фильма написал Ирвинг Берлин (Irving Berlin).

«Иезавель» (Jezebel), 1938, реж. Уильям Уайлер (William Wyler). Героиня Бетт Дэвис (Bette Davis), гордая и своевольная южная красавица, теряет жениха из-за своего каприза и пытается его вернуть. Фильм сравнивали с «Унесенными ветром» (Gone with the Wind), который снимался в это же время и вышел в 1939 году: действие обеих картин разворачивается на американском Юге. Бетт Дэвис пробовалась на роль Скарлетт в «Унесенных ветром», но не получила ее. Однако «Иезавель» принесла ей премию «Оскар».

«Иоланта и вор» (Yolanda and the Thief), 1945, реж. Винсент Миннелли. Фред Астер (Fred Astaire) играет обаятельного мошенника, который обманывает наивную богатую девушку (Люсиль Бремер (Lucille Bremer)), чтобы ее обокрасть, но неожиданно влюбляется в нее.

«Источник» (The Fountainhead), 1949, реж. Кинг Вигор (King Vigor). Экранизация одноименного романа Айн Рэнд (Ayn Rand) (1943). Рэнд сама написала сценарий и выбрала исполнителя главной роли. Гэри Купер (Gary Cooper) играет талантливого архитектора, борющегося с конформизмом. Во французском прокате фильм шел под названием «Бунтарь» (Le Rebelle).

«Королева Кристина» (Queen Christina), 1933, реж. Рубен Мамулян (Rouben Mamoulian). Историческая драма, действие которой происходит в XVII веке. Грета Гарбо (Greta Garbo) играет заглавную героиню, шведскую королеву.

«Красавчик Жест» (Beau Geste), 1939, реж. Уильям Уэлман (William A. Wellman). Приключенческий фильм о трех братьях, которые попадают на службу во Французский Иностранный легион. Старшего брата по прозвищу Красавчик играет Гэри Купер (Gary Cooper).

«Любовный роман» (Love Affair), 1939, реж. Лео Маккэри (Leo McCarey). Главных героев, американскую певицу и французского плейбоя, играют Айрин Данн (Irene Dunne) и Шарль Буайе (Charles Boyer). В 1957 году Маккэри переснял фильм под названием «Незабываемый роман» (An Affair to Remember) с Кэри Грантом (Cary Grant) и Деборой Керр (Deborah Kerr).

«Малышка Нелли Келли» (Little Nellie Kelly), 1940, реж. Норман Таурог (Norman Taurog). Джуди Гарленд (Judy Garland) играет заглавную героиню – точнее, двух заглавных героинь по имени Нелли: мать, а затем дочь, которая выросла в точности похожей на нее.

«Милдред Пирс» (Mildred Pierce), 1945, реж. Майкл Кертис (Michael Curtiz). Джоан Кроуфорд (Joan Crawford) играет заглавную героиню – деловую женщину и мать, которая обвиняется в убийстве своего второго мужа. За эту роль Кроуфорд получила «Оскар».

«Миражи иллюзий» – вероятно, вымышленный фильм.

«Песнь о России» (Song of Russia), 1944, реж. Грегори Ратофф (Gregory Ratoff). Действие фильма происходит в СССР в 1941 году. Герой, американский дирижер в исполнении Роберта Тейлора (Robert Taylor), на гастролях по Советскому Союзу влюбляется в русскую пианистку (Сьюзан Питерс (Susan Peters)). Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности позднее объявила фильм «просоветской пропагандой».

«Северо-западная конная полиция» (North West Mounted Police), 1940, реж. Сесил Б. Де Милль (Cecil B. DeMille). Главную роль – техасского рейнджера – исполняет Гэри Купер (Gary Cooper).

«Синдбад-мореход» (Sinbad the Sailor), 1947, реж. Ричард Уоллес (Richard Wallace). Заглавную роль исполнил Дуглас Фэрбенкс – младший (Douglas Fairbanks, Jr.).

«Топпер» (Topper), 1937, реж. Норман Маклеод (Norman McLeod). Кэри Грант (Cary Grant) и Констанс Беннет (Constance Bennet) играют супругов, которые после смерти стали призраками и решили помочь своему скучному другу Топперу расслабиться и стать увереннее. Топпера сыграл Роланд Янг (Roland Young). Комедия имела огромный успех, и было снято два продолжения – «Топпер путешествует» (Topper Takes a Trip, 1938) и «Топпер возвращается» (Topper Returns, 1941).

«Ты никогда не будешь богаче» (You’ll Never Get Rich), 1941, реж. Сидни Лэнфилд (Sidney Lanfield). Музыкальная комедия. В главных ролях Фред Астер (Fred Astaire) и Рита Хэйворт (Rita Hayworth). К этому фильму отсылает сюжет с Манхэттен, Рубеном и браслетом: бродвейский продюсер делает вид, что браслет, купленный им для любовницы, – на самом деле подарок его помощника невесте.

«Франкенштейн» (Frankenstein), 1931, реж. Джеймс Уэйл (James Whale). Фильм ужасов по мотивам романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). Борис Карлофф (Boris Karloff) играет чудовище, созданное доктором Франкенштейном. В книге монстр был безымянным, но его стали называть Франкенштейном еще при жизни Мэри Шелли. После успеха фильма это имя закрепилось за персонажем. Карлофф снялся также в двух продолжениях – «Невеста Франкенштейна» (Bride of Frankenstein, 1935) и «Сын Франкенштейна» (Son of Frankenstein, 1939).

Спектакли

«Большой нож» (The Big Knife) – пьеса Клиффорда Одетса (Clifford Odets), поставленная на Бродвее в 1949 году Ли Страсбергом (Lee Strasberg). В 1930-е годы Одетс много работал в бродвейских театрах как актер и режиссер, а затем несколько лет занимался только голливудскими фильмами. «Большой нож» – пьеса о киноактере, разочаровавшемся в Голливуде, – ознаменовал возвращение Одетса к театру.

«Будь моей, Аризона!» – вымышленная пьеса. Вероятно, название обыгрывает два популярных шоу того времени: ревю «Будь моим, Манхэттен» и мюзикл «Оклахома!».

«Будь моим, Манхэттен» (Make Mine Manhattan) – музыкально-комедийное ревю, которое шло на Бродвее в 1948–1949 годах. Оно принесло славу молодому комику Сиду Сизару (Sid Caesar), через год получившему главную роль в телевизионном скетч-шоу Your Show of Shows, в котором работали многие комедийные артисты того времени.

«Веер леди Уиндермир» (Lady Windermere’s Fan) – пьеса Оскара Уайлда. Лорд Дарлингтон – один из главных героев пьесы, поклонник леди Уиндермир, мечтающий разлучить ее с мужем.

«Доброй ночи, Бассингтон» (Good Night, Bassington) – вымышленная пьеса из комедии Ноэля Кауарда (Noёl Coward) «Планы на жизнь» (Design For Living), шедшей на Бродвее в 1933 году. В том же году комедия была экранизирована (на русском языке фильм известен под названием «Серенада трех сердец»).

«И вот мы снова любим» – скорее всего, вымышленная пьеса.

«Коммунист в доме» – скорее всего, вымышленная пьеса.

«Лист и ветка» (Leaf and Bough) – спектакль по дебютной пьесе Джозефа Хейза (Joseph Hayes), получившей премию Чарльза Серджела (Charles H. Sergel Drama Prize). Ставился в Далласе в экспериментальном театре Марго Джонс (Margo Jones). Бродвейская постановка Рубена Мамуляна (Rouben Mamoulian) в 1949 году выдержала всего три представления.

«Мое имя Аквилон» (My Name Is Aquilon) – спектакль по пьесе Жана-Пьера Омона (Jean-Pierre Aumont), поставленный в 1949 году Робертом Синклером (Robert B. Sinclair). Автор сам сыграл главную роль.

«Только не Мортимер» – скорее всего, вымышленная пьеса.

«Траклайн-кафе» (Truckline Cafe) – пьеса Максвелла Андерсона (Maxwell Anderson), поставленная на Бродвее в 1946 году. Спектакль выдержал всего 13 представлений, но привлек внимание к молодому Марлону Брандо (Marlon Brando), сыгравшему в нем свою первую крупную роль на Бродвее.

«Трамвай „Желание“» (A Streetcar Named Desire) – знаменитая пьеса Теннесси Уильямса (Tennessee Williams). Премьера состоялась в декабре 1947 года. Марлон Брандо (Marlon Brando) был первым исполнителем роли Стэнли в бродвейской постановке, а затем сыграл эту же роль в экранизации 1951 года (главную женскую роль в фильме исполнила Вивьен Ли (Vivien Leigh)).

«Юг Тихого океана» (South Pacific) – мюзикл Ричарда Роджерса (Richard Rodgers) и Оскара Хаммерстайна II (Oscar Hammerstein II). Режиссером и соавтором либретто бродвейской постановки 1949 года выступил Джошуа Логан (Joshua Logan). Спектакль имел большой успех и в дальнейшем был дважды экранизирован.

1

«Золотоискательница» (англ. gold digger), здесь: охотница за деньгами. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Такси-гёрл (англ. taxi-girl) – профессиональная партнерша по танцам в дансинге, клубе, ресторане.

3

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, созданная при Палате представителей Конгресса США, занималась расследованиями, в частности политическими. Ее охоту на коммунистов в послевоенные годы называют «охотой на ведьм». (Примеч. авт.)

4

Бобби-соксерами (от bobby socks – короткие белые носочки, элемент школьной формы) в США в 1940-е годы называли девочек-подростков или юных девушек, в особенности фанаток поп-музыки. (Примеч. ред.)

5

«Еще раз» (англ.) – популярная песня 1931 года, вокальную партию исполнял Бинг Кросби. Здесь, как и в первом томе, все заглавия взяты из музыкальных произведений, популярных в то время. Подробнее об этих и других упоминаемых в тексте композициях см. в приложении. (Примеч. ред.)

6

Сражение у атолла Мидуэй – крупное морское сражение Второй мировой войны на Тихом океане, произошедшее в июне 1942 года. Решительная победа флота США над Объединенным флотом Японии стала поворотной точкой в войне на Тихом океане.

7

Добро пожаловать (англ.).

8

Моего сердца (исп.). Имя Рой созвучно испанскому слову rey, «король».

9

Brouillard – туман (фр.).

10

Fog – густой туман (англ.).

11

См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)

12

Популярные во Франции леденцы от кашля и для освежения полости рта.

13

Наверное, ты была красоткой еще в пеленках, наверное, ты была чудесным ребенком… (англ.).

14

Месье, месье, вы забыли вашу лошадь, не оставляйте здесь это животное, ему будет очень плохо… (фр.).

15

Бабушка, это Нью-Йорк, это Нью-Йорк, я вижу буксирные суда… Чайки здороваются со мной, в небе я вижу прекрасных чаек и чувствую долгий любовный трепет в глубине души… (фр.).

16

Мы не дураки, у нас даже есть образование в лицее Ба-ба, в лицее Ба-бо, в лицее Бабочек (фр.).

17

Если тайны жизни приводят вас к нулю, не думайте об этом слишком много! Если ночью вам хочется пить и нет воды-ы… Почему у коров есть блохи, а у блох нет теля-ат? Почему шурина называют «beau-frère», если он вовсе не красив? И почему червяк называется солитером, разве он одинок, когда у него столько колец? Ба, это неприятно. Не думайте об этом, ба-ба… (фр.).

18

Добрый вечер, очаровательная мадам, я пришел сказать вам «добрый вечер»… Возвращайтесь скорее, на дворе весна… (фр.).

19

Со мной будет нелегко (англ.).

20

Панчо Вилья – псевдоним Хосе Доротео Аранго Арамбулы, одного из предводителей мексиканской революции 1910 года. (Примеч. ред.)

21

Вот в чем вопрос (англ.).

22

Свидание вслепую (англ.).

23

Из Пари-и (англ.).

24

Беспокойные ноги (У меня такие беспокойные ноги) (англ.).

25

Имеется в виду группа видных деятелей Голливуда, известная как «голливудская десятка». В октябре 1947 года Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности начала слушания о коммунистическом влиянии в американской киноиндустрии, для участия в которых из Голливуда в Вашингтон вызвали по повестке 43 режиссера, сценариста и актера. Десять из них, ссылаясь на Первую поправку к Конституции США о свободе слова, категорически отказались отвечать на вопросы комиссии. Палата представителей предъявила членам десятки обвинений в неуважении к Конгрессу, что являлось уже подсудным делом. После двух с половиной лет судебных процессов и апелляций в начале июня 1950 года все они получили от 10 месяцев до года тюремного заключения.

26

Добро пожаловать (англ.).

27

Дорогая (англ.).

28

Идем (англ.).

29

Такси-гёрл как мелодия (англ.).

30

Cover girl – модель; буквально: девушка с обложки (англ.).

31

Два сонных человека (англ.)

32

Пьеса Оскара Уайльда.

33

Уничижительное прозвище коммунистов в США эпохи охоты на ведьм, от английского слова pink – розовый.

34

Заглавная героиня популярного комикса, который печатался в американских газетах с 1924 по 2010 год и лег в основу бродвейского мюзикла «Энни».

35

Лунный свет и тени (англ.).

36

См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)

37

По дороге «Ачисон, Топика и Санта-Фе», ю-ху-ху (англ.).

38

…на посадку! Ю-ху-ху (англ.).

39

В шумном потоке машин, в тишине моей комнаты я думаю о тебе днем и ночью… (англ.).

40

Дражайшая (ит.).

41

Дорогая (ит.).

42

Парижский мальчишка (ит.).

43

Настоящий сицилиец (ит.).

44

Но с другой стороны, детка (англ.).

45

Эли́а Каза́н – американский режиссер театра и кино, сценарист, один из основателей прославленной Актерской студии в Нью-Йорке. В начале карьеры он был не только актером, но и мастером на все руки, способным устранить любую техническую проблему: починить сломавшееся, найти недостающее. За это его прозвали Gadget, и в сокращенном виде – Gadge – прозвище закрепилось.

46

Боже (ит.).

47

Много (исп.).

48

Красотки (исп.).

49

См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)

50

Так устал… правда люблю тебя… (англ.).

51

Колокольчик звонит, звонит… (искаж. фр.).

52

Здесь: идет запись (англ.).

53

Деревня в глубине долины, как будто затерянная, почти неведомая… Вот звездной ночью… (искаж. фр.).

54

Динь-динь… Это для Жана-Франсуа Нико… (искаж. фр.).

55

Лифтер (фр.).

56

Всеобщая декларация прав человека – документ, рекомендованный для всех стран – членов ООН. Принят на третьей сессии Генеральной Ассамблеи ООН 10 декабря 1948 года. Текст Декларации является первым глобальным определением прав, которыми обладают все люди.

57

Говорите ли вы по-французски? (фр.).

58

«Шоу Эда Салливана» – американское телешоу, которое транслировалось в Нью-Йорке с 20 июня 1948 года по 6 июня 1971 года. Ведущий – журналист Эд Салливан. Шоу заняло 15-е место в списке 50 величайших телешоу всех времен по версии TV Guide.

59

До свидания (фр.).

60

Жизнь в розовом цвете, Елисейские Поля, Жан Пату, счастливого пути (фр.).

61

«Кровавая жатва» – роман Дэшила Хэммета; «По эту сторону рая» – роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда; «Сорок пять» – роман Александра Дюма; «Глухая стена» – детективный роман американской писательницы Элизабет Санксей Холдинг.

62

См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)

63

Жан-Рене Дакен. Парижская мода (фр.).

64

Muguet – ландыш (фр.).

65

Столик в углу (англ.).

66

Дайм – монета в 10 центов.

67

Налей одну за мою милую и еще одну на дорожку (англ.).

68

Ты что-то делаешь со мной… такое, что даже вообразить не можешь… (англ.).

69

См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)

70

Рене Декарт (1596–1650) – французский философ, один из основателей рационалистической философии.

71

См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)

72

Для танго нужны двое (англ.).

73

Джонни Вайсмюллер (1904–1984) – американский пловец, пятикратный олимпийский чемпион.

74

Музыкальная радиопередача с ведущим Гербом Шрайнером, выходившая в 1948–1949 годы. Затем спонсор и, соответственно, название шоу перешли к другой передаче, которую вели Курт Месси и Марта Тилтон.

75

Силли-Салли и ее ритм-джаз-свинг-банд (англ.).

76

Так в произношении Космо звучит «Gai Paris» – «веселый Париж» (фр.).

77

Я вижу жизнь в розовом цвете (фр.).

78

«Дело о документах из тыквы» – весьма громкое и длинное дело Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности в 1948–1950 годах. Бывший коммунист и бывший агент СССР Уиттекер Чемберс дал показания о том, что Элджер Хисс, который был крупным чиновником в правительстве, на самом деле поддерживает коммунистов и шпионит в пользу СССР. В качестве доказательства он пригласил сотрудников ФБР на свою ферму в Мэриленде и вытащил из пустотелой тыквы микрофильмы – копии документов Государственного департамента, которые якобы Хисс передал ему еще в 1938 году. Хисс всё отрицал, однако обвинение в шпионаже сочли доказанным, но за истечением срока давности по делу Хисс был осужден за лжесвидетельство.

79

Речь идет о блокаде Западного Берлина, организованной Советским Союзом после разделения Германии между союзниками на разные зоны оккупации. Берлин оказался в зоне СССР и тоже был разделен на две зоны влияния: советскую (Восточный Берлин) и англо-франко-американскую (Западный Берлин). С 24 июня 1948 по 11 мая 1949 года Советский Союз не пропускал железнодорожный, водный и автомобильный транспорт союзников в западный сектор Берлина. Почти год США и Великобритания снабжали Берлин всем необходимым только по воздуху.

80

Всё в радость (англ.).

81

Когда он обнимает меня (фр.) – строчка из песни «Жизнь в розовом цвете».

82

Апрель в Париже (англ.).

83

Доброй ночи, дорогая (фр.).

84

Падают листья с платана, лунный свет в Вермонте (англ.).

85

Между поцелуем и вздохом (англ.).

86

Поп (pop) – фамильярное наименование кока-колы. (Примеч. авт.)

87

Таким угрожающим восклицанием пугают своих жертв людоеды и злые колдуны в английских сказках.

88

А посмотри, каким я стал! (англ.).

89

Битва за Тараву – сражение 20–23 ноября 1943 года за один из важнейших пунктов войны в Тихом океане. В итоге битвы атолл Тарава был отбит у японцев, но большое количество потерь имело огромный резонанс в США.

90

Вики Баум (1888–1960) – австрийская писательница, автор популярных женских романов. По ее роману «Гранд-отель» был снят фильм с Гретой Гарбо в главной роли, удостоенный в 1932 году премии «Оскар».

91

«Длинноногий дядюшка» – роман американской писательницы Джин Уэбстер (1876–1916). История сиротки Джеруши Эббот в Америке не менее популярна, чем «Унесенные ветром».

92

Мужская шляпа с узкими полями и невысокой тульей. Называется так за свою форму: pork pie – пирог со свининой (англ.).

93

Телевидение скоро придет, телевидение здесь, телевидение там… (мамбо!) (исп.).

94

Fly Kill – смерть мухам (англ.).

95

Джек Рузвельт Робинсон, более известный как Джеки Робинсон, – американский бейсболист, первый темнокожий игрок в Главной лиге бейсбола в XX веке; играл за команду «Бруклин Доджерс».

96

Джозеф Пол «Джо» Ди Маджо – американский бейсболист. Один из самых выдающихся игроков за всю историю бейсбола. Он был принят в Зал славы бейсбола в 1955 году. Ди Маджо был средним из трех братьев, игравших в высшей лиге, других звали Винс и Дом.

97

Дым застилает глаза (англ.).

98

Плохие, плохие, плохие американцы (англ.).

99

Прыжок в два часа (англ.).

100

Время ужина (англ.).

101

Я не коммунист, заявляет Хамфри Богарт (англ.).

102

Раз, два,

Пальто – в рукава,

Шляпу, башмаки —

И быстрей беги!

Три, четыре,

Улицы всё шире,

Быстрее беги,

Я считаю твои шаги.

Пять, шесть,

Сердцу не снесть

Такого ожиданья,

Когда с тобой

У меня свиданье.

Семь, восемь —

Ты бежишь ко мне.

Остальное после —

Обнимай сильней!

Девять, десять,

Если хочешь, смейся,

Но когда ты рядом,

Вся дрожу, так рада.

(Пер. Дмитрия Савосина)

103

Анфа́н терри́бль (франц. enfant terrible) – ужасный, несносный ребенок.

104

Блюз в ночи (англ.).

105

Так в американских университетах называют первокурсников. (Примеч. авт.)

106

Тюрьма штата Нью-Йорк на острове Райкерс. (Примеч. авт.)

107

Здесь: вон! (ит.).

108

Странный напиток (англ.).

109

Акт о регистрации иностранцев, известный как «Акт Смита», – федеральный законодательный акт, принятый в 1940 году и серьезно ужесточивший правила пребывания иностранных граждан на территории США. Акт нередко применялся против политических организаций и активистов, главным образом левых. Он действовал до 1957 года, когда Верховный суд США принял серию постановлений об отмене многочисленных приговоров, связанных с «Актом Смита», как неконституционных.

110

Дорогая (англ.).

111

Париж моя любовь, я люблю тебя; да здравствует любовь и Франция; любовь, всегда любовь (искаж. фр.).

112

Без обид (англ.).

113

Утка Дейзи Дак – персонаж диснеевских мульфильмов, подруга Дональда Дака.

114

Настоящее имя певицы Элеонора Фейган.

115

Mezza voce – мецца воче (итал.), вполголоса, тихое, неполное звучание голоса или музыкального инструмента.

116

Строки из песни Let’s Call the Whole Thing Off – «Давай забудем это всё» (англ.), в которой обыгрываются социальные различия в произношении двух героев.

117

Расистская считалка, бытовавшая в эпоху линчевания: «Привяжи негра за пальцы ног, если он кричит, отпусти». Афроамериканский писатель Честер Хаймс назвал так один из своих романов: «Если он кричит, отпусти». (Примеч. авт.)

118

В любое время, когда ты захочешь меня, я буду твоей (англ.).

119

Сестренка (англ.).

120

Все святые шагают маршем (англ.).

121

Нежно, как на утренней заре (англ.).

122

Английское междметие dear, любимое Селестой Мерл, может выражать целую гамму чувств: сожаление, удивление, огорчение, нетерпение и многое другое.

123

Спикизи (speakeasy) назывались питейные заведения или клубы, в которых нелегально продавались спиртные напитки во времена сухого закона в США (1920–1933).

124

Mea culpa – моя вина (лат.).

125

Так близко и так далеко (англ.).

126

Название клуба «Сторк» (Stork) означает по-английски «аист».

127

Мамзель красивая (искаж. фр.).

128

Здесь: быстро, в два счета (лат.).

129

Запрещено (нем.).

130

Всадники в небе (англ.).

131

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник-живописец, гравер, видный представитель американской жанровой живописи, один из представителей архитектурной живописи XX века. Наиболее известен своими картинами повседневной жизни.

132

Люби меня чуть-чуть (англ.).

133

Я без ума от хороших книг, а ты? – Я люблю картофельные чипсы, прогулки на машине при луне, а ты? (англ.) – перефразированная цитата из популярной песни How about you?

134

Чарльз Диккенс, «Крошка Доррит», часть первая, перевод Е. Калашниковой.

135

Любимый мой (о, где же ты) (англ.).

136

Роман американской писательницы Фэнни Херст (1885–1968), опубликованный в 1931 году и трижды экранизированный (1932, 1941, 1961 годы).

137

Личный штришок (англ.).

138

Я люблю мелодию Гершвина, а ты… (англ.).

139

Особые синкопы (регтайм).

140

Имя Бо (Beau) значит по-французски «красивый».

141

Кинетоско́п (от греч. «кинетос» – движущийся и «скопео» – смотреть) – ранняя технология кинематографа для показа движущегося изображения, изобретенная в 1888 году Т. Эдисоном. Кинетоскоп не давал возможности коллективного просмотра на экране, а был предназначен для индивидуального зрителя, наблюдавшего изображение через окуляр.

142

Лунный свет в Вермонте (англ.).

143

Зеленые горы, Грин-Маунтинс, – горный хребет в штате Вермонт.

144

Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и я сделала неверный выбор… Я твоя в пуговицах и бантах… (англ.)

145

Снова… Это не может случиться снова, это бывает однажды в жизни… (англ.).

146

Название французского города Монпелье пишется с двумя l: Montpellier.

147

Сквэр-данс – общее название групповых народных танцев, в которых пары участников, выстроившись квадратом, выполняют фигуры по команде ведущего. (Примеч. ред.)

148

Еще раз, этого никогда не случалось раньше… это больше не повторится…

149

Завтра (слишком рано для меня) (исп., англ.).

150

Натали Калмус – одна из первых специалистов по цвету в кино. В 1940-е годы была руководителем или главным консультантом по технологии обработки цветной пленки «Текниколор» и фигурировала в титрах всех фильмов, что снимались в цвете.

151

Меренге – доминиканский парный танец с характерными движениями бедрами.

152

Джон Гарфилд, актер левых убеждений, прославился в фильме «Почтальон всегда звонит дважды» (1947). Он умер от сердечного приступа в 1952 году, через две недели после вызова в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. (Примеч. авт.)

153

Пожалуйста (исп.).

154

Жара и тропики, конечно (исп.).

155

В таком случае (исп.).

156

Такое же, как Эстер Уильямс и Рикардо Монтальбан в фильме Басби Беркли (исп.).

157

Я начинаю видеть свет (англ.).

158

Я люблю Нью-Йорк весной (англ.).

159

Slim – тонкий (англ.).

160

Маленький француз (англ.).

161

Ла-Боль – курорт на берегу Бискайского залива. Здесь находится самый длинный во Франции пляж протяженностью 12 км. Живерни – городок в Нормандии, известный благодаря дому-музею и могиле Клода Моне.

162

Роман К. Вулрича, позднее экранизированный. По мотивам его книг также сняты «Окно во двор» Альфреда Хичкока и «Невеста была в черном» Франсуа Трюффо.

163

А ты? (англ.).

164

Беспокойные ноги!

У меня такие беспокойные ноги!

Только задайте им ритм,

И они пустятся в пляс!

У меня на ногах десять пальчиков,

Они только и знают, что прыгать и плясать,

Едва заслышат музыку,

Будь я проклята, но

Не удержать мои пятки,

Они хотят плясать!

…

Всё потому, что

У меня беспокойные ножки!

165

Мисс Либерти, то есть мисс Свобода, – так называют в Нью-Йорке статую Свободы.

166

Пусть улыбка будет твоим зонтиком (англ.).

167

Уильям Рэндольф Херст, американский медиамагнат, послужил режиссеру Орсону Уэллсу прототипом героя его знаменитого фильма «Гражданин Кейн». (Примеч. авт.)

168

Если ты говоришь правду (англ.).

169

Давай предадимся музыке и танцу (англ.).

170

Саффолк-даунс – бывший ипподром в Бостоне.

171

Щека к щеке (англ.).

172

И его тропический оркестр (исп.).

173

I’ll be Hard to Handle – «Со мной будет нелегко» (англ.) – песня композитора Джерома Керна, исполненная дуэтом Фредом Астером и Джинджер Роджерс в фильме «Роберта». (Примеч. авт.)

174

Разве это не прекрасный день (чтобы попасть под дождь)?(англ.).

175

Я пою под дождем, просто пою под дождем… Какое славное чувство, я снова счастлива… Пусть грозовые тучи разогнали всех… На моем лице солнце… пою и танцую под дождем… (англ.).

176

Французское слово «джибуле» (giboulée), давшее название пансиону, означает «весенний ливень».

Content

Малика Ферджух
Мечтатели Бродвея
Том 2
Танец с Фредом Астером

Действующие лица

В первом томе «Мечтателей Бродвея. Ужин с Кэри Грантом»

1949. Что промокло в январе, заржавеет в феврале

1. One more time

3. Happy feet (I’ve got those happy feet)

4. Two sleepy people

5. Moonlight and shadows

6. But on the other hand, baby

7. A table in a corner

8. It takes two to tango

9. All is fun

10. Between a kiss and a sigh

11. Oh, look at me now!

12. La televisión pronto llegará, la televisión po’ aquí, la televisión po’ allá… (mambo!)

13. Two o’clock jump

14. Suppertime

15. Blues in the night

16. Strange drink

Святой Валентин, святой Патрик… (All the saints go marchin’ in)

17. Softly, as in a morning sunrise

18. So near and yet so far

19. Riders in the sky

20. Love me a little little

21. Lover man (oh, where can you be)

22. Elite Syncopations (rag time)

Артемисия. Весна 19…

23. Moonlight in Vermont

24. Mañana (is soon enough for me)

I’m beginning to see the light

25. I like New York in spring…

26. …how about you?

27. Let a smile be your umbrella

28. If what you say is true

29. Let’s face the music and dance

30. Isn’t this a lovely day (to be caught in the rain)?

Приложение

Музыка

Кинофильмы

Спектакли

1