Малика Ферджух

Мечтатели Бродвея. Том 3. Чай с Грейс Келли

Моим кузиночкам, Кайне А. и Слими гёрлз, памяти Нана

Originally published under the title

Broadway Limited T. 3. Un thé avec Grace Kelly.

Written by Malika Ferdjoukh

© 2021 l’école des loisirs, Paris

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2022

Действующие лица

В ПАНСИОНЕ «ДЖИБУЛЕ», ЗАПАДНАЯ 78-Я УЛИЦА, НЬЮ-ЙОРК

Сестры, хозяйки пансиона

Миссис Селеста Мерл

Артемисия

Горничные

Истер Уитти

Черити

Их жильцы

Пейдж, актриса, студентка Актерской студии[1]

Хэдли, танцовщица, которая больше не танцует

Манхэттен, танцовщица в ожидании

Урсула, очаровательная певица

Эчика, актриса, когда может

Джослин, студент-француз, пианист

Дидо, его соседка и гёрлфренд

Просперо, отец Дидо, киномеханик

В ГОРОДЕ

Ули Стайнер, звезда Бродвея

Уиллоуби, его костюмерша и наперсница

Рубен Олсон, его сын и секретарь

Лестер Лэнг, неверный возлюбленный и преподаватель в Актерской студии

Гэвин Эшли, мутный возлюбленный Черити и продавец ножей

Эддисон Де Витт, неуловимый возлюбленный Пейдж и хроникер

Эрни, он же Пробка, возлюбленный из Кентукки, наживший состояние на пробке

Арлан Бернстайн, вечный возлюбленный и отсутствующий солдат

Джей Джей, потерявший голову воздыхатель Хэдли и наследник из высшего общества

Скотт Плимптон, сомневающийся возлюбленный Манхэттен, детектив и отец семейства

Уайти, двуликий возлюбленный Шик и осветитель на студии

Слоан Кросетти, упрямец, влюбленный в Черити, и рассыльный

Силас, он же Дриззл, запретный возлюбленный Урсулы, музыкант и сын Истер Уитти

Баббер, вынырнувший из флешбэка воздыхатель Артемисии и утешитель

Молодой человек в очках, незнакомец, любитель падений и такси

МИМОХОДОМ…

Фергюс, ридер в крупном нью-йоркском издательстве

Миссис Чандлер, библиотекарша в Гринвич-Виллидж

Лизелот, девять с половиной лет, инвалид, страстная читательница Диккенса

Мистер Акавива, ее папа, хозяин ночного клуба

Терри, коллега Хэдли в гардеробе клуба «Сторк»[2]

Миджет, продавщица фиалок, гуляет и поет из тома в том

ПРИГЛАШЕННЫЕ ЗВЕЗДЫ

Вуди Аллен, Марлон Брандо… и, конечно, Грейс Келли

Возвращение в прошлое

«Мечтателей Бродвея: Ужин с Кэри Грантом; Танец с Фредом Астером»

Всегда можно договориться: Джослин, 17 лет, француз, смог остаться в «Джибуле», респектабельном нью-йоркском пансионе, где принимают только девушек. Здесь он попадает в круговерть юных созданий без гроша в кармане, но богатых мечтами, страстями, тайнами…

Манхэттен, танцовщица, выдает себя за костюмершу, чтобы быть рядом со звездой Бродвея Ули Стайнером, которого преследуют охотники на ведьм из Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности… Актер не знает, что Манхэттен – его дочь, которую он бросил ребенком.

Шик, дорогая куколка, снималась в рекламе… и искала богатого жениха, пока однажды подросток по имени Аллан Конигсберг – будущий Вуди Аллен – не познакомил ее с Уайти, меланхоличным и замкнутым юношей, простым осветителем на Си-би-эс… Но кто он такой на самом деле?

Хэдли растит двухлетнего сынишку Огдена, выдавая его за своего племянника. Ее жизнь пошла под откос снежной ночью в поезде «Бродвей Лимитед». После многообещающего дебюта со знаменитым танцором Фредом Астером ей пришлось бросить всё. Поставив крест на карьере и личной жизни, она ищет Арлана, своего красавца-солдата, которого потеряла в результате нелепой ошибки. Теперь она не живет, а выживает. Это нелегко, хотя Джей Джей, кажется, не против ей помочь…

Есть еще Эчика, острая на язычок, но хороший товарищ. И оригиналка Урсула, которая поет и крутит любовь, взаимную, но запретную, с джазовым музыкантом Силасом.

Наконец, Дидо, соседка, бобби-соксер[3], противница предрассудков и ярая поборница свободы, митингующая против ФБР и охотников на ведьм, в которую Джослин сразу влюбляется.

Пансионом «Джибуле» управляют миссис Мерл с сестрой Артемисией, чье бурное прошлое связывает ее незримой нитью с горячими юными сердцами 1948 года, полными решимости покончить с войной, такой еще близкой, в мире, где столько всего надо изменить.

Весна 1949. Springtime. Happy time…

Do it again[4]

Девушке открыл молодой человек. Деревянная дверь купе отъехала наполовину с натужным скрипом. Девушка осталась в коридоре, с большим саквояжем в каждой руке и дорожной сумкой через плечо. Дверь открылась недостаточно широко. Молодой человек нажал на створку, та протестующе заскрипела и не поддалась.

– Передайте мне вещи, мисс. Без них вы войдете легко с вашей талией феи.

Он втащил саквояжи один за другим. Девушка вошла внутрь. Талия у нее и вправду была тонкая, гибкая, обтянутая твидовым жакетом живенького зеленого цвета.

– Мы были бы вправе ожидать комфорта и работающих дверей в таком поезде, как «Бродвей Лимитед», – сказал молодой человек, смешно подвигав бровями – они у него были густые. – Даже во втором классе.

Они были одни в шестиместном купе. Девушка отметила, что спутник быстрым жестом поправил галстук и бутоньерку. Она устроилась на сиденье напротив, рядом с дверью, оставшейся открытой – вернее, приоткрытой, так как створка не двигалась ни туда ни сюда.

– Спасибо, – сказала она, когда поезд тронулся. – Вы очень любезны.

До следующей остановки девушка с увлечением погрузилась в роман, который достала из сумки на плече. Она перелистывала страницы, но, когда молодой человек в четвертый раз перехватил ее взгляд, она быстро отвела глаза и знала, что он делает то же самое, то сплетая, то расплетая свои длинные ноги. Наконец спутник спросил в унисон скрипу колес затормозившего поезда:

– Интересно?

На этот раз ее взгляд устремился прямо на него.

– Прошу прощения?

– Ваша книга… Хорошая?

– Чарльз Диккенс.

Тон был самую чуточку резким. Она, должно быть, это поняла, потому что смягчила ответ, показав ему обложку и название. Он кивнул, но ему это ничего не говорило. Его брови снова приподнялись одновременно с уголками рта. Ее же лицо оставалось бесстрастным, а про себя она думала, что эти брови, этот подбородок, эта улыбка вместе составляют потрясающий мужской облик.

Он наклонился, чтобы продолжить разговор… В эту минуту дверь открылась. И открылась настежь, покорная высшей силе! Сразу сдавшись, деревянная створка лишь тихо взвизгнула.

– Кто-нибудь может мне помочь? – вопросила вновь прибывшая при зонтике, серых буклях, маленькой овальной сумочке и плетеной корзинке, говорившей «мяу».

Она устремила черные глаза на молодого человека. Тот вскочил, извинившись, и поспешил освободить ей руки и убрать вещи в сетку; корзинку она оставила при себе. Высшая сила не была очевидна физически: попутчица выглядела хрупким созданием, в костюме, шляпке и перчатках серого цвета, как и подобает вдовствующей даме из Новой Англии, но ее жест и «спасибо» были властными донельзя. Она села на расстоянии двух мест от молодого человека, тщательно осмотрев сиденье и смахнув пыль, видную ей одной. Было ясно, что перед ней даже мятежная дверь предпочла капитулировать.

Молодой человек замкнулся в молчании, девушка погрузилась в чтение. Даже «мяу» в плетеной корзинке стихли.

Так продолжалось до самого Вестлонг-Бриджа. Тогда вдова с серыми буклями сняла перчатки, открыла овальную сумочку, достала сандвичи, завернутые в большую девственно-чистую салфетку, и спокойно принялась подкрепляться.

Молодой человек начал заметно нервничать. Девушка, опустив глаза, не отрывалась от Диккенса, но отчего-то застревала на странице. Когда, поглотив третий сандвич, дама открыла термос, из которого запахло горячим кофе, молодой человек не выдержал и, как подброшенный пружиной, вскочил, стукнувшись головой о багажную сетку.

– Я пойду принесу поесть, – сообщил он, потирая макушку. – Мисс… Желаете… Могу я вам принести…

– Я… Спасибо, нет, не думаю, – пробормотала девушка и снова погрузилась в чтение с микроскопической улыбкой на губах.

Юноша вышел. По крайней мере попытался, потому что дверь (она узнала его, плутовка) воспротивилась. Он протиснулся боком, по-крабьи, в пространство, которое негодяйка ему уступила, и скрылся в коридоре.

– Какой кипучий парнишка, – констатировала старая дама, надкусив сандвич с яйцом и тунцом.

Она отпила глоток из чашки и добавила:

– Эта суета просто неприлична, не правда ли? Вы заметили, как он на нас смотрел? Особенно на вас! – поправилась она, прожевав. – Я уверена, что он знает наизусть, сколько у вас веснушек и где они расположены.

Девушка, смутившись, поспешила перевернуть страницу. Дама вытерла пальцы белой салфеткой и аккуратно сложила ее в восемь раз. Щелчком поправила шляпку на голове, надела перчатки. Девушка взглянула на нее поверх книги, и дама ей улыбнулась – так улыбается человек, которого тянут за волосы, а он не хочет показать, что ему больно.

– Я выхожу на Пушерс-Кроссинг, – по-шпионски прошептала она. – Через полчаса. А вы?

– Я до конечной. Нью-Йорк.

– А он? Вы знаете?

– Ей-богу, нет. Мы почти не говорили.

Дама нагнулась и тронула ее за руку. Сквозь перчатку ее пальцы казались кучкой перемешанных костей в шелковом мешочке.

– На вашем месте я перешла бы в другое купе или в другой вагон. Нельзя ехать наедине с мужчиной до самого Нью-Йорка.

– Может быть, он сойдет раньше. И наверняка придут еще пассажиры.

Девушка вздохнула, чувствуя себя обязанной объяснить:

– У меня три огромные сумки, их придется перетаскивать, и…

В эту минуту появился молодой человек, сияя, нагруженный провизией: закусками, бутылками, стаканами. Он не стал и пытаться отодвинуть дверь… К чему сражаться с враждебной материей?

– Вот, мисс. Теперь будет чем заняться до конечной. И даже если вы сходите раньше, нам не помешает подкрепиться.

Нам?

Он откинул столик и выложил на него свой груз (сандвичи, холодная курица, пирожки, фрукты, содовая), украдкой победоносно поглядывая на вдову в перчатках. Та бросила тяжелый понимающий взгляд на девушку.

– Вы очень любезны, – сказала девушка. – Но я же сказала вам, что не хочу…

– Я покину этот поезд в сердце Пенсильвании, – улыбнулся он. – Вашему желудку остается четыре часа, чтобы передумать. А вы куда едете?

Девушка почувствовала, как два черных зрачка из-под серых буклей вонзились ей в правый висок, точно гвозди.

– В… в Нью-Йорк, – ответила она нерешительно, в то же время кусая губы, чтобы не расхохотаться.

Долгий вздох вырвался из ноздрей дамы. Девушка отвернулась к окну, чтобы избежать двух устремленных на нее взглядов. Вытянув ноги, молодой человек принялся за курицу. Съев два-три куска, он протянул ей пакетик.

– Ну же, мисс. Возьмите. Вы голодны, я знаю. Когда вы сейчас читали, у вас урчало в животе.

Из угла с буклями раздался возмущенный всхлип. Девушка не смогла удержаться от нервного смеха.

– Вам очень идет, мисс.

Она вопросительно посмотрела на него.

– Ваш смех.

Слегка выведенная из равновесия, она все же взяла пакетик, который он по-прежнему протягивал ей, и почувствовала, как на ее плечи навалилось все неодобрение Новой Англии.

– Спасибо, – сказала она. – Я проголодалась, это правда. Я ждала полудня, чтобы пойти в вагон-ресторан.

Он просунул кусочек курицы между прутьями корзины. «Мяу» тотчас схватил его. Дама притянула корзину к себе. Молодые люди переглянулись, заглушая что-то рвущееся из сжатых губ. Девушка, глубоко вдохнув, сказала:

– Меня зовут Гуинивир Вихаукен-Хоукинс.

Он уставился на нее, чуть наклонившись вперед.

– Немного замысловато, согласна. Поэтому все с рождения зовут меня Джинджер. Мистер Джон Джонс, служащий загса в Спринг-Рокс, единственный помнит мое полное имя.

Молодой человек встал на свои длинные ноги, отвесил ей поклон и снова сел.

– Вам чертовски повезло, Джинджер. Мое имя служащий загса в Мерианвилле, где я родился, так никогда и не смог правильно произнести.

Он повернул лицо с густыми смешливыми бровями к окну, за которым зеленые холмы колыхались с изяществом восточных танцовщиц.

– А… как вас зовут? – осведомилась она после приличествующего случаю промедления, говорившего о ее хорошем воспитании.

Одним прыжком он пересел на сиденье поближе к ней под искренне потрясенным взглядом дамы, съежившейся за своей корзинкой. Было слышно, как она ломает косточки внутри перчаток.

– Верно, простите, я не представился. Фридрих-Гюнтер Фройденкерлештурм.

После паузы (полной смущенного ожидания для него, восхищенного удивления для нее) оба прыснули. С противоположного сиденья послышалось «гм-гм» и следом нерешительное «мяу».

– Ах! Вы уложили меня на лопатки, мистер Фредель… шт… ш-ш-ш.

– Фройден-керле-штурм. Когда-нибудь вы научитесь.

Когда-нибудь?

– Боюсь, что нет, – слабо возразила она.

– Пушерс-Кроссинг! – крикнул контролер в коридоре.

Дама встала. Фред тоже поднялся, чтобы помочь ей вытащить сумку и корзинку с «мяу». Дверь, у которой не было никакого резона удерживать серую особу, маленькую, но стойкую, как сталагмит, отодвинулась и выпустила ее без колебаний и без скрипа. Короткое «спасибо», короткое «всего хорошего», и маленькая серая особа покинула купе, а потом и поезд.

Издалека с перрона до них донеслось прощальное «мяу».

Поезд, испустив бесконечно долгий вздох облегчения, тронулся дальше. Они молчали. К облегчению надо еще привыкнуть.

– Мои родители из Уэльса, – заговорила наконец девушка. – Я избежала массы непроизносимых имен, Таннинибуолш, например, или Ллиуэллафлоу.

Он поправил шляпу, съехавшую на одно ухо.

– Когда мой дедушка Отто высадился в тысяча девятьсот третьем году в Новом Свете, он отказался сокращать свою фамилию, не в пример большинству мигрантов, которые пересекли океан вместе с ним. Когда на острове Эллис[5] чиновник иммиграционного ведомства предложил ему сменить Фройденкерлештурм на… Шоун, дедушка Отто ответил: «Оставив все в Старом Свете, неужели надо отказаться и от своего имени? Шоун!.. Я похож на ирландца? Я Фройденкерлештурм и Фройденкерлештурмом останусь!» Он выдал все это наполовину на немецком, наполовину на английском, освоенном на вечерних курсах. Чиновник слишком устал, или ему недоставало воображения, в общем, он махнул рукой. Должен сказать, хоть мне и приходится повторять ее десять раз и произносить по слогам одиннадцать, я в конце концов полюбил свою фамилию.

Девушка приняла стакан содовой, который он поставил на столик, и стала потихоньку пить.

– Вы не возражаете, если я буду называть вас… Фредом? – спросила она через некоторое время.

– Никоим образом… Джинджер.

За окном восточные танцовщицы продолжали свою хореографию, покачивая в ритме колес своими животами пшеницы, ячменя и ржи, только еще зеленых.

Она покраснела. Фред. Джинджер. Что он подумает? Она угадала его вопрос и опередила его:

– Что вы будете делать в Пенсильвании?

Он переменил позу с резким движением руки.

– В Чикаго для такого парня, как я, – что вы хотите, есть только три перспективы. Доки. Бумажная работа. Или воровская шайка. Ни одна из них мне не улыбалась. Дедушка Отто оставил мне небольшое наследство два года тому назад. Ну и… я решил потрудиться ради счастья моих грядущих дней.

Девушка молчала в ожидании конкретики, но ее не было. Он устремился в брешь.

– А вы сами? С таким большим багажом… Нью-Йорк, держу пари?

Она кивнула. Он рассмотрел красивый твидовый жакет, юбку клеш, изящные руки со скромно накрашенными ногтями, безупречные коротко остриженные волосы орехового цвета, лепестками лежавшие вокруг лба, и веснушки. Элегантная. И даже по последней моде. Восхитительная, но недостаточно богатая, чтобы позволить себе купе первого класса для столь долгого путешествия.

– Я понял. Вы работаете в рекламе. Секретарша? Машинистка? Редактор?

– О нет. Контора – это не мое.

Уходя от неизбежного продолжения, она живо сменила тему:

– Вы не ответили. Что вы будете делать в Пенсильвании?

Он снова переменил позу с тем же резким движением той же руки. Его взгляд устремился к небу, поверх восточных танцовщиц с колышущимися боками, таких завораживающих и весенних.

– Поклянитесь, что не будете смеяться.

– Не могу. Я слишком люблю смеяться.

– Ладно. – Он задумался. – Тем хуже. От вас мне это будет даже приятно. Это… из-за фотографии в «Лайф». Взгляните.

Он открыл разворот журнала, быстро извлеченного из внутреннего кармана пиджака. Постучал пальцем по фотографии.

– Скажите честно… вам не хочется быть там?

На фотографии были холмы, долина, маленькое озеро (или рукав реки?), яркая зелень под чистым небом. «Саскуэханс-Фоллз», гласила подпись. Джинджер вежливо кивнула.

Он достал еще одну бумагу, сложенную гармошкой, и сунул ей под нос. Синим было обведено объявление: продается ферма. Она подняла голову, взволнованная до глубины души его счастливой улыбкой, его сияющим взглядом.

– Я внес задаток восемьсот долларов. Эта ферма будет моей через десять лет. Двести яблонь. Я посажу еще столько же, земля там плодородная, только сажай. Я заказал пресс по каталогу и…

Значит, как и она – это все же заставило ее едва заметно улыбнуться, – он ехал на этом поезде за… мечтой!

– А вы? – снова спросил он, закончив рассказ – про яблоки, сидр, мед, кур, – который она слушала вполуха, слишком занятая наблюдением за его танцующими руками, подвижными губами с нежным изгибом, бровями, движущимися одновременно с носом, находя все это таким… таким…

– Я? О, мои планы совсем не похожи на ваши.

Девушка помедлила.

– Я пою, – призналась она наконец. – Беру уроки уже семь лет. Мой учитель дал мне адреса на Бродвее, там есть работа.

– Певица! – восхищенно выдохнул он. – Как я глуп. Мог бы догадаться. Ваши губы так мелодичны.

– Это ни при чем, – смеясь сказала она. – Главное – работать.

– И иметь талант.

– Упорство.

Он кивнул. Между ними воцарилось молчание, которое можно было бы назвать особым.

На вокзале в Эштонионе села молодая женщина с двумя малышами, дала тем по куску яблочного пирога и оранжаду. Она любезно предложила попутчикам остатки пирога. Те не чинясь согласились.

Прошел час; новая пассажирка поведала, что делает пересадку на Фернес-Узловой, чтобы ехать в Маллстилби, штат Коннектикут, куда ее муж отправился на разведку с планом открыть булочную. Он нашел работу на мукомольне, но чета рассчитывала через некоторое время поставить на ноги свое дело. Пока же она поработает переписчицей в университете.

Два малыша слушали мать молча, как будто она рассказывала им «Белоснежку».

Двое взрослых тоже слушали… но не слышали ни слова. Они инстинктивно повернулись друг к другу, ослепленные солнцем, бившим сквозь стекло.

Славное это было купе, где случай свел на короткое время между пунктами назначения столько юных мечтаний и желаний лучшего.

Когда молодая мама и ее дети сошли с поезда на Фернес-Узловой далеко за полдень, молчание между двумя одинокими пассажирами – Гуинивир Вихаукен-Хоукинс, иначе Джинджер, и Фридрихом-Гюнтером Фройденкерлештурмом, иначе Фредом, – стало еще более особенным.

– Маунт-Блимп! – крикнул проводник в коридоре.

Молодой человек вздрогнул, словно выйдя из оцепенения. Он встал, высокий, широкий, неловкий и вцепившийся в свою шляпу, очень красный, слегка ошалевший. Он открыл рот, закрыл его, дважды повернулся вокруг своей оси, отчего купе стало похоже на ящик комода. Вдруг он наклонился и очень быстро произнес фразу.

– Прошу прощения?

– Willst du mich heiraten?[6] – повторил он и нагнулся еще ниже. Она увидела, какого теплого каштанового цвета у него ресницы. Ей показалось, что в уголке глаза у него…

– Мне очень жаль, я не гово…

Дверь крякнула. Контролер как мог протиснул форму и фуражку. Молодой человек по-прежнему стоял, и купе окончательно приобрело размеры табакерки.

– Проклятая дверь, как ее ни подмазывай… Вы пересаживаетесь в Маунт-Блимп? – отметил контролер, заглянув в билет. – Это следующая.

Молодой человек из багрового стал белым как простыня.

– Когда прибываем?

– Через четыре-пять минут.

– Уже!

Бравый контролер Пенсильванской железной дороги получил в этот день доказательство, что два невинных слога могут вместить в себя все горе мира.

– Мой вам совет. Выходите как можно быстрее, экспресс из Питтсбурга стоит всего три минуты. Вы хорошо себя чувствуете? – осведомился он, возвращая молодому человеку билет, чтобы проверить билет пассажирки.

– Да… да, да.

Покончив с билетами, контролер вышел, оставив упрямую дверь полуоткрытой. Молодой человек утер пот с бледной щеки, уставившись на столик, словно хотел разглядеть на нем царапины.

– Вам помочь? – встревожилась девушка. – Вы выглядите… Состав начал тормозить. Он снова наклонился, поля его шляпы почти касались ее.

– Lassen Sie uns heiraten![7] – выдохнул он с таким же жаром, как если бы позвал: «На помощь!»

Его кулак ударил о ладонь. Он стоял, качаясь, на краю пропасти, которую видел он один.

– Leider verstehst Du mich nicht… und ich werde es Dir niemals auf English sagen können![8] – выпалил он единым духом.

– Но… – испуганно пролепетала она, – вы говорите по-немецки, я полагаю, а я не…

– Sag ja! Sag ja, es muss! – продолжал он с отчаянным лицом, не сводя с нее глаз. – Oder ich werde sterben…

– ?..

Он разом опустошил багажную сетку, подхватил свой чемодан, два ее тяжелых саквояжа и их одежду.

– Это значит… это значит: «Скажите да! Скажите да, так надо! Так надо, или я умру».

Он схватил ее за руку, поднял с сиденья и потащил за собой. Дверь услужливо отъехала, как хорошо смазанный конек на льду. Потрясенная, ошеломленная, Джинджер пролетела по коридору и скатилась на перрон, едва дыша.

На соседнем пути экспресс из Питтсбурга тихонько урчал с благодушием пумы.

– Вы!.. – воскликнула она, вконец растерявшись, прижав одной рукой волосы, как будто ореховые лепестки могли улететь.

– Сумасшедший? – рявкнул он со смехом, который мог напугать. – Нет ни малейших сомнений! Осталось две минуты… Этого мало, чтобы сделать выбор, согласен.

– Черт побери! Пустите, я хочу вернуться в…

– Во всяком случае, лично мне требуется больше времени, чтобы выбрать между малиновым и лимонным мороженым у тети Уинифрид, – сказал он очень серьезно.

– …в поезд! Я должна… Нью-Йорк…

Ее трясло. Он набросил ей на плечи твидовый жакет. Сам он был в рубашке, пиджак на одном плече, потому что руки у него были заняты.

– Выходите за меня.

– Вы…

Он нежно коснулся губами ее щеки. Ее перестало знобить и бросило в жар.

– Ich liebe dich, Ich liebe dich…[9] Да, это безумие, чистое безумие, но… О Джинджер!

Они стояли посреди перрона между двумя неподвижными поездами. В уголках его глаз… Она не ошиблась…

– Одна минута! – выдохнул он.

…у него тоже были веснушки, четыре светлых пятнышка в уголке века, четкие, как хлебные крошки на чистой скатерти. Она вдруг обхватила его обеими руками за шею. Они поцеловались так, будто больше никогда не увидятся.

– Это… прощание? – выдохнул он, оторвавшись от нее.

Он был в отчаянии.

– Ты подарила мне прощальный поцелуй?

– Нет! – воскликнула она. – О нет…

Она решительно схватила его за рукав и потащила к питтсбургскому экспрессу. Он поспевал следом с чемоданами и саквояжами на всех этажах.

– Цветы яблонь весной похожи на розовый снег! – гаркнул он из-за ее плеча.

– Всего тридцать секунд! – крикнула она.

Они смеялись, задыхались, бежали и смеялись, смеялись, смеялись.

– Розовый… снег? – переспросила она, с трудом переводя дыхание, когда он помогал ей взлететь на первую оказавшуюся рядом подножку.

– Питтсбург! – выкрикнул человек в красной фуражке далеко на перроне. – Пи-и-и-и-и-иттс-бург!

Двери захлопнулись за двумя опоздавшими весельчаками и их скарбом, человек взмахнул красным флажком. Паровоз выпустил бодрый клуб дыма и тронулся.

Он быстро и проворно набрал хорошую скорость. Вереница вагонов подрагивала за ним, всем им явно не терпелось узнать, как же может выглядеть этот самый розовый снег.

1. When you were sweet sixteen[10]

Истер Уитти постучала. И, не дожидаясь разрешения Артемисии, вошла. Она могла себе это позволить. Регулярные сеансы покера создают тонкую, но крепкую близость между прислугой и ее хозяйкой. В том числе между черной прислугой и белой хозяйкой. Артемисию больше заботил оттенок лака на ее ногтях, чем цвет чьей-либо кожи, на который она плевать хотела.

– Весенний завтрак!

Опустив занавеску на окне, Артемисия посмотрела на поднос и все, что на нем было.

– Почему весенний? – буркнула она. – Я вижу тот же кофе, те же блинчики, то же варенье, что зимой.

Истер Уитти раздвинула занавески, открыла окна, золотистый свет разогнал тени под мебелью.

– Свежее солнышко, вот почему. Темнота и старые кости в дому не уживаются. Будем пока пользоваться. Весна в Нью-Йорке так коротка.

– Что касается дома, – отозвалась старая дама, – убери-ка остатки нашего вчерашнего вечера. Я нашла червового короля под кроватью. Что же до старых костей… мы с тобой близнецы.

Истер Уитти убрала карту в карман, выбросила окурки из пепельниц, пошла вытряхивать простыни и подушки.

– Вы предпочли бы червового короля не под, а в кровати в натуральную величину, верно?

– В мои годы не мечтают, просто стареют, – ответила Артемисия. – Моя сестра права, пора подумать о твоем увольнении.

– Ба! Если вы с миссис Мерл будете только думать, мне останется много прекрасных деньков. Что вы там высматриваете на улице?

Артемисия откусила кусок теплого блинчика, отпила кофе, ничего не ответив. Истер Уитти достала из шкафа чистую простыню, по дороге выглянув в окно.

– Хо-хо, – вполголоса пробормотала она между занавесками. – ФБР?

– Уже которую неделю они тут ошиваются. Видишь «додж»?

– Они же следят не за нашим пансионом «Джибуле», нет?

– Слишком плоско, чтобы заинтересовать федералов… Им нужен дом Просперо рядом. То есть девчонка.

– Школьница? Иисусе, чего они хотят от этой славной малышки?

Она наполнила чашку, которую Артемисия уже выпила.

– Надо бы ее предупредить.

– Скажешь тоже. Думаешь, у нее глаза в носочках? Да они и не скрываются, как видишь. Ясно, что они хотят сказать: «Ты живешь в глазу циклона, цыпочка. Мы знаем, кто ты, с кем ты встречаешься, что ты делаешь, и знаем, что ты знаешь, что мы знаем».

Истер Уитти прижала к себе простыню.

– Тот скандал по телевизору… Вы помните, мисс Артемисия? Это было в газете. Тот великий бродвейский актер, что покинул передачу в самом разгаре! Ведущий не мог опомниться. Это вызвало смуту. Малышка была на демонстрации перед студией в тот вечер…

– За Ули Стайнера. Я помню.

– …с нашим Джо.

Они помолчали.

– Эта парочка прекрасно спелась, – вздохнула Истер Уитти.

– Я видела их сегодня утром под ручку.

– У Дидо по четвергам занятия с утра. Так он встает на час раньше, наш миленький French lover[11]. Только чтобы проводить ее. Они идут через Центральный парк, держась за руки. Это, конечно, идея француза.

Артемисия состроила рожицу своим алым ногтям.

– Был у меня French lover когда-то, – мечтательно проговорила она. – Фердинанд Делаэ хотел представить меня на Ривьере, на своей вилле, на своей яхте… и своей матери. Одна вещь, одна-единственная, могла вытащить его из постели до трех часов пополудни: запах старого камамбера.

– Кам… бёрр? Что это?

– Ты не знаешь, что это такое, счастливица. Помнишь Боксерскую Грушу Джино, бродягу с авеню Б? В этой его шапке из крысы, с которой он никогда не расставался? Он из нее ел, из нее пил, плевал в нее и сморкался. Спал на ней, вытирал ею ноги, а может, заодно и задницу. Ну вот, камамбер – это и есть шапка Джино. Французы от него без ума.

Истер Уитти хорошенько встряхнула подушку. Надолго задумалась и прошептала:

– Но эти типы на улице, как вы думаете, они… они имеют что-то против моего Силаса?

Артемисия уселась перед зеркалом за туалетным столиком. Открыла флакон с васильковой водой, вылила каплю на маленькую розовую губку и провела ею по лбу.

– Дриззл участвует в… сборищах?

– Он никогда ничего не говорит. Может быть.

Истер Уитти остановилась, прижав к себе диванную подушку.

– …Я сама участвовала в беспорядках в Гарлеме в сорок третьем, от меня досталось не одному полицейскому. У этих ребят на всех досье. Они в курсе вашей предыстории.

Артемисия повернулась на табурете.

– Если они к нам явятся, я сама их приму. И закачу скандал в гарсоньерке Дж. Эдгара Гувера, если понадобится. Уж не постесняюсь.

– Вы очень добры, мисс.

– Я просто хочу уволить тебя сама. И не доставлю этого удовольствия другим.

Покончив с уборкой, Истер Уитти замешкалась у двери. С лестничной площадки вынырнула Мэй Уэст, прошмыгнула своей мягкой шерсткой между ее ног.

– Принести вам еще кофе?

– Это был кофе? Я думала, мыльный раствор для моего исподнего.

– Черити благословит вас за этот блестящий комплимент. От нее и так искры сыплются!

Артемисия приняла мурлычущую Мэй Уэст на колени.

– Возвращаясь к этой каналье Гуверу… Милли Поттер из театра «Плимут» всем рассказывала, что в тридцать шестом он принимал в своей хижине в Вашингтоне только мальчиков. Сама видишь, я ничем не рискую.

Они подмигнули друг другу. Истер Уитти хлопнула дверью, ставя точку в этой фальшивой – но ритуальной – утренней стычке с Драконом.

А упомянутый Дракон пошел холить свои зубы в крошечной туалетной комнате. Артемисия ухаживала за ними истово, массировала гвоздикой, натирала всевозможными эликсирами, мятой, содой, кошенилью. Она гордилась своими все еще красивыми зубами, ровными и молочно-белыми. Не хватало только одного, дальнего – слава богу, – сломанного в двадцать девять лет о бицепс полицейского во время потасовки в спикизи[12]. Но, о боже милостивый, остальные, все свои, держались стойко! Вставная челюсть – фу, это была бы отвратительная эмблема неравной битвы с возрастом.

После этого она вернулась к окну и отличному виду на Западную 78-ю улицу.

Конечно, там уже стоял знакомый «додж-кастом» цвета морской волны с одним или двумя агентами внутри. Агенты были не всегда одни и те же, но все одинаковые: шкафы в темных пиджачных парах, в непромокаемых плащах, когда шел дождь, и коричневых фетровых шляпах.

Однако то, что привлекло ее внимание этим утром, находилось на противоположном тротуаре: светловолосый молодой человек. Истер Уитти его не засекла. А она разглядела.

Это уже было необычное явление, он не принадлежал к клике шкафов в пиджачных парах. Появившийся вскоре после того, как она встала, молодой человек расхаживал взад-вперед по тротуару.

Он кого-то ждал. Одну из пансионерок? Она всмотрелась в него, прячась за занавеской.

Демисезонное пальто из альпака, безумно элегантное, явно сшитое на заказ. И манеры… У нее был глаз на манеры мужчины. Даже когда он просто смотрел на часы (каждые три минуты, и всякий раз коротко поджимал губы), от его повадки и стиля так и шибало Парк-авеню. На худой конец Западным Центральным парком. Короче, это был отпрыск богатых кварталов. Он напоминал ей…

Она пощекотала усы Мэй Уэст.

Он напоминал ей… напоминал…

2. Again[13]

– Тл-ле-е-ек.

Огден, по своему обыкновению, копался. Концом ложки малыш рисовал яблочко на своей овсянке. Он сосредоточенно пыхтел. Бока яблочка, черенок, красивый острый листик… Ох ты, тарелка маловата, край слишком близко.

– Ради бога, милый, ешь скорее!

– Он сначала закончит яблочко, ты не видишь? – вмешалась Урсула, наливая себе молока. – Красивое, кстати, яблочко.

– Почему ты не оторвешь его от этих дурацких рисунков и не потащишь прямиком к няне? – спросила Шик. – Он поест там. Ставлю ужин с Кэри Грантом, ты сэкономишь добрых полчаса.

Пламенные взгляды вокруг стола испепелили ее. Шик ничего не заметила. Она мрачно уставилась в свою чашку, как будто давала ей мысленный приказ подняться к ее губам, а та отказывалась повиноваться.

– Тащить бедного крошку в метро на пустой желудок до Бронкса? – возмутилась Эчика.

– Тл-ле-е-ек, – повторил бедный крошка.

– Шик, у тебя каменное сердце, – сказала Пейдж.

– Хотелось бы.

Шик выдохнула эту реплику в свою чашку. Никто ее не услышал. Она жила последние недели как сомнамбула. Работала, чтобы забыться. Спала, чтобы забыться. Выходила в свет, чтобы забыться.

Вот только… Вместо того чтобы даровать ей благодатную амнезию, эта святая троица лишь усугубляла ее наваждение. Она видела Уайти повсюду. За софитом, декорацией, камерой. На танцполе, на табурете бара… Даже во сне и даже когда не спала.

«О Уайти, Уайти, – простонала она про себя. – Мы не договаривались, что ты больше никогда не позвонишь. Правда? Ты, во всяком случае, меня не предупредил».

Ее рассудку и гордости претило повторять их жалкую последнюю встречу. В тот раз она два часа проспала под его дверью, скорчившись на ступеньке. Вечер с шампанским, на который она рассчитывала, закончился полным фиаско. С тех пор Шик не видела Уайти. Он позвонил один раз, чтобы извиниться. Вот как обстояли у них дела. Вот как обстояли дела у нее.

– Не в духе или плохо спала, – снова заговорила Урсула, – это не дает тебе права вести себя по-свински.

– Точно, по-свински, – подхватила Эчика.

– Я люблю животных, – буркнула Шик.

Она наконец решилась поднести к губам непокорную чашку.

– Это из-за всех ее поклонников, всех возлюбленных, – ввернула Эчика.

Шик поставила чашку.

– Экс-поклонников! Экс-возлюбленных! Экс-кюз-муа![14]

– Тл-ле-е-ек, – сказал Огден.

– Как бы то ни было, – произнесла своим тонким голоском Хэдли, – мадам Люси-Джейн подает ему второй завтрак, когда мы приходим. Он привык есть два раза. Доедай скорее, мое сокровище, еще будет какао.

От этой перспективы мальчик вознесся на седьмое небо. Он предпочитал какао овсянке… из-за крошечных клоунов, которые катались на лыжах по его поверхности, когда он мешал ложкой в чашке. Чтобы увидеть их, надо было сощурить глаза так, чтобы нижние ресницы коснулись верхних. Поверхность шоколада начинала искриться, и клоуны выходили на лыжную прогулку.

Хэдли с укоризной посмотрела на девушек и сжала локоть несчастной Шик.

– Попробуй эти тосты. Хрустящие, просто мечта. Хороший завтрак придает сил.

– Не напоминай. Я так давно не ела.

На Пейдж снизошло вдохновение.

– Подумай о чем-нибудь приятном. Попробуй, Шик.

– Что ж… Мне было бы очень приятно бросить в огонь это дурацкое синее платье, которое Хэдли носит через день с тех пор, как приехала в «Джибуле».

– У меня еще есть клетчатая юбка…

– Сожги ее тоже! Они уже лезут у меня из ушей.

Пейдж и Хэдли терпеливо закатили глаза.

– Мы говорили о твоих возлюбленных, – напомнила Пейдж.

«Каких возлюбленных? – подумала Шик. – У меня на уме только один… и он меня не любит».

– Тот богатый идиот, что осыпал тебя подарками! – воскликнула Урсула. – Мужлан, который водил тебя в «Эль-Марокко». Парень со смешной кличкой. Пряжка… Крышка…

– Пробка, – процедила сквозь зубы Шик.

– Эрни, – поправила Эчика. – Эрни Калкин. И… он не идиот.

– Пробка больше не звонит, – буркнула Шик едва слышно. – Не знаю почему. Мне от этого ни жарко ни холодно.

– В вечер нашего знаменитого выхода вчетвером, – объяснила Эчика, – бедному мальчику досталось от капризов нашей мисс Всё-недостаточно-хорошо-для-меня. Признай, Шик, ты вела себя ужасно с Эрни.

Та нервно дернула плечом.

– В детстве я жила в Соледад-Крик, – объявила она. – Не бывали, небось, в Соледад-Крик?

– Никогда! – заверила Урсула. – Поклялась не бывать в шесть лет.

– А я в шесть лет, – продолжала Шик, – донашивала старые пальто. Такие древние, что однажды нашла в кармане яйцо бронтозавра.

– Тл-ле-е-ек, – сказал Огден.

– Счастливица, – вздохнула Урсула. – Только бедным знакома радость сюрпризов.

– После этого я тоже поклялась. Что отныне не допущу в свой карман никаких яиц, кроме яиц осетра.

– Фу, – поморщилась Пейдж, разрезая апельсин. – Ну и вонь от тебя будет.

– А что есть у богатых? – спросила Хэдли. – Скука. Ты умрешь от скуки, Шик. Твоим самым большим развлечением будет поправлять картины, если они криво висят на стенах замка.

– Зато у меня будет замок.

– До этого далеко! – усмехнулась Эчика. – Эрни понял, что ты водишь его за нос… и метишь на денежки его папаши.

– Правда? – протянула Шик. – Что-то было незаметно, что он такой понятливый.

Эчика энергично потрясла коробку с хлопьями над миской. Шик смотрела на нее из-под опущенных век.

– Это корнфлекс, детка. А ты как будто хочешь утопить клопов.

Хэдли надела лодочки, которые держала под мышкой. Новенькое солнце заливало пастельным светом угол комнаты, в котором она стояла на одной ноге, подобрав платье… да, синее. Вышедшая из кухни Черити чуть не налетела на нее. Юная горничная шваркнула на стол блюдо с тостами и банку меда и скрылась там же, откуда пришла, с развевающейся челкой, не проронив ни слова.

Девушки за столом изобразили озадаченную пантомиму. Огден за тарелкой овсянки отвлекся от рисования и изучал этот женский консорциум незаметно, но внимательно.

– Это заразно. Сначала Шик. Теперь Черити. Да я и сама неважно себя чувствую. Что за вирус мы все подцепили? – простонала Пейдж.

– Один и тот же, держу пари, – вздохнула Эчика. – Зеленый цвет лица, злые глаза, капризы… У меня были эти симптомы в лицее, когда я узнала, что Мики Драмп встречается с моей первой врагиней.

Она задумалась, прожевывая кусок.

– Полагаю, с лучшей подругой было бы то же самое.

– Тл-ле-е-ек.

Шик оттолкнула чашку, убийственно передернув бровями. Пейдж, сладко улыбаясь, предложила ей апельсиновый сок, к которому не успела притронуться. Урсула протянула намазанный маслом тост. Шик отсчитала два с половиной вздоха, залпом выпила сок и надкусила тост.

Тут спустилась от Артемисии Истер Уитти. Она молча бросила быстрый взгляд на улицу и включила радио.

…вечер мечты! Обедаем? Ужинаем?

Танцуем под оркестр Эдди Дачина?

В салоне «Веджвуд» отеля «Уолдорф-Астория»,

бронируйте, это незабываемо!

– А куда девался тот рыжий Аполлон? – вдруг подумала вслух Шик, жуя тост. – Знаете… тот великолепный атлет, что заходил за Черити в день ее нового платья? Уже довольно давно. Мое мнение – он ее бросил. Поэтому она и дуется.

– Вот наконец-то наша Шик, какой мы ее любим! – хихикнула Пейдж. – Язва.

– Сплетница, соблазнительница, золотоискательница…

Перечень чисто дружеский: Эчика не была злопамятна.

– Истер Уитти знает что-нибудь об этом?..

Упомянутая Истер Уитти отвернулась от окна, в которое смотрела.

– Если бы я знала, мисс Фелисити! – сказала она Шик. – Сами понимаете, такой скромной и сдержанной особе, как вы, я бы не чинясь все выложила о сердечных делах Черити.

– Не надо иронизировать, Истер Уитти. Я нездорова.

Истер Уитти встряхнула полотенце. Она, конечно, поостереглась упоминать о той ночи, когда Черити пришла со свидания с пресловутым Аполлоном.

Миссис Мерл в ужасе обнаружила юную горничную, которая, стуча зубами, промокшая до костей, корчилась, как вытащенная из воды сардинка, на полу в холле… На подмогу была призвана Истер Уитти. Две женщины учинили допрос. На Черити напали? Позвать полицию? Доктора? Но Черити, обессиленная, в истерике, заставила их поклясться небесами ни в коем случае никого не звать! Отчего миссис Мерл вздохнула с большим облегчением (надеясь, что никто из соседей не видел девушку в таком состоянии…).

После чашки бульона Истер Уитти уложила бедняжку в постель и просидела с ней полночи. Ее беспокойный сон прерывался рыданиями и бессвязным лепетом, речь шла об Эмпайр-стейт и о некоем Элвине или Келвине, вероятно, том самом рыжем красавце, о котором толковала эта язва мисс Фелисити.

С тех пор Истер Уитти заметила, что Черити перестала петь «Встречай меня в Сент-Луисе, Луи-и-и-и», отмывая стекла.

– Есть новости от мисс Манхэттен? – сменила она тему.

– Никаких. Хороший знак, я полагаю, – ответила Пейдж. – Ее агент звонил вчера. Нужна танцовщица на замену в новом шоу, которое стартует в «Маджестике»… Знаете, грандиозная штука, которую никто не видел, но весь Бродвей только о ней и говорит уже которую неделю.

– «Саут Пасифик»?[15] – выдохнула Урсула. – Он нашел ей место в «Саут Пасифик»? Курятник уже полон. Но эту постановку я бы хотела увидеть целиком. В антракте не просочишься.

Она повторила со стоном:

– «Саут Па…» Ох, вот невезуха, она бы сделала нам приглашения!

– Агент ничего не знал о ее турне, – продолжала Пейдж. – Когда я сказала ему, что Манхэттен работает в пьесе с Ули Стайнером, он чуть зубами не подавился. Всхлипывал одиннадцать минут: «Она играет в „Коммунисте в доме“? Нет… Не говорите мне, что из-за этой гадости она исчезла с Бродвея! Комму…» Он вдруг перестал повторять слово «коммунист» и как заорет: «Если она играет в этой халтуре, я ей больше не агент!» Мне пришлось объяснять ему, что она не танцует и не играет, а работает младшей костюмершей. Это его добило! Бедняга прохрипел: «Всё коту под хвост, о черт, всё коту под хвост…» И повесил трубку. То есть я так думаю.

– Ты так думаешь?

– Телефонная линия тоже хрипела.

– Тл-ле-е-ек.

Некоторое время были слышны только звон приборов и бульканье.

– В се-таки… «Саут Пасифик»! – посетовала Эчика. – Ох, Манхэттен, ты упускаешь шанс твоей жизни. Это будет музыкальная комедия века. Манхэттен… Ну ты и дура.

Урчание кофеварки стало громче. Вздохи тоже.

– Будем надеяться, что турне пройдет успешно, – сказала Хэдли. – Кто-нибудь читал отзывы на «Коммуниста в до…»?

– Тс-с! Когда произносишь некоторые слова, солнце краснеет и налетает саранча! Я посмотрю в «Бродвей Спот», – отозвалась Пейдж, ухватившись за предлог полистать упомянутую газету.

На самом деле она хотела пере-пере-перечитать последнюю статью Эддисона Де Витта[16]. И пере-пере-пересмотреть крошечную фотографию над ней – не изменившийся с начала своей хроники, век назад, когда Пейдж еще ходила в школу, он был на ней таким обольстительным, таким молодым, таким…

«Ты бы не узнал меня, Эддисон… Я добилась успехов, имей в виду. Я теперь в Актерской студии. Да, сэр. Я близко знакома с мистером Казаном и мистером Страсбергом. Я даже играла в „Гран Театро“ в Гаване. О Эддисон, Эддисон…»

– Бред. Какого дьявола Манхэттен работает костюмершей? Она танцовщица, черт возьми. И даже чрезвычайно одаренная. Это и к тебе относится, Хэдли, – безжалостно продолжала Урсула. – Бросайте вы эти грязные работенки. Кому нужны талант и страсть, если не отдаваться им душой и телом?

Шик указала пальцем на радиоприемник. Тотчас все подхватили хором мотив рекламного ролика:

…турбопаровой утюг «Дженерал Электрик»!

На всех парах он гладит и разглаживает!

«Дженера-а-а-ал Электри-и-и-и-ик»…

Несмотря на оркестр, голос Урсулы легко было узнать.

– Тл-ле-е-ек.

– Душо-о-о-о-ой и те-е-е-елом? – проворковала Эчика.

– Тала-а-а-ант и стра-а-а-асть? – передразнила ее Шик.

Урсула швырнула салфетку, которая приземлилась на голову Эчике.

– Я, по крайней мере, пою. Голос – это мускул. Мускулы накачивают, и не важно, какими гантелями. Уж лучше…

Дверной звонок сократил отповедь, обещавшую быть радикальной. Хэдли сунула Огдену под нос в спешке подогретое какао.

Черити вылетела из кухни со скоростью пушечного ядра. Она кинулась к двери, опередив Истер Уитти, и та вернулась к буфету, где звонок прервал ее занятие – она расставляла бутылки текилы.

Прежде чем открыть, Черити поправила локоны тремя пальцами и глубоко вдохнула через нос.

– О… Кросетти. Это вы?

Она старалась не показать, до какой степени разочарована.

– Тебе везет! – сказал молоденький рассыльный, исполнив на пороге чечеточное па. – У меня радости на двоих. Тебе от нее не уйти.

– Уйти… Единственное, что доставило бы мне удовольствие, – ответила Черити без улыбки. – Пакет! – крикнула она через плечо.

Он всмотрелся в нее, склонившись к самым ее щекам.

– У меня и идей на двоих, – сообщил он. – Начнем с первой?

– …

– В воскресенье, только ты и я, на Кони-Айленде.

Черити растеклась лужицей. При упоминании Кони-Айленда ее губы втянулись и поджались, как будто хотели закричать, не спрашивая ее мнения. Глаза набрякли чем-то жидким.

– Эй… Нет, нет, мы поедем в другое место! – поправился он, испуганный ее бледностью. – На Ниагарский водопад, если тебе там больше нравится. Или в Майами! В Париж! Париж меня тоже устроит.

Тыльной стороной ладони она поспешно вытерла веки, потому что уже прибежали девушки.

– Пакет? Пакет? – толкались они, сгорая от любопытства.

Хэдли сняла с вешалки свой тренч, курточку и шарфик Огдена и убежала.

– Большой пакет?

– Очень большой пакет?

– Кому?

– От кого?

Черити повернулась к ним спиной и засеменила в кухню под полным сожаления взглядом Слоана Кросетти.

– Не такой уж большой, – отметила Эчика. – Но все-таки подарок.

Сверток был размером с обувную коробку. Розовый картон перевязан белой бархатной ленточкой. Лес пальцев жадно тянулся к посылке, а молодой рассыльный спрятал визитную карточку под пилотку.

– Первая, кто угадает, – сказал он, – получит…

Он отвлекался как мог, но несчастное лицо Черити так и стояло перед глазами. Он ломал голову, какую же промашку совершил. Урсула выхватила у него карточку.

– Пинок под зад! – фыркнула она.

Он отдал ей сверток и удалился, щелкнув пальцами по пилотке. Улыбке шутника-рассыльного не суждено было продержаться долго.

– Пейдж! – крикнула Эчика, закрывая дверь. – Это тебе.

Пейдж недоверчиво вытаращила глаза.

– Наверно, ошибка.

Никто никогда не присылал ей подарков. Такие посылки чаще всего получала Шик с ее тысячей воздыхателей.

– Пейдж Гиббс, – прочла Урсула, держа перед глазами карточку.

– Наверно, это другая Пейдж Гиббс.

– Пансион «Джибуле». Западная 78-я улица. Нью-Йорк.

– Наверно, это другой Нью-Йорк.

– Если это норковое манто, то оно неподходящего размера, – обронила Шик, величаво развернувшись.

Она тоже верила, надеялась… отчаянно. На короткий миг.

Проглотив ком в горле, она вернулась в столовую. Огден, уткнувшись носом в чашку, рассматривал клоунов на лыжах в пенке какао. Хэдли, размахивая шарфиком и курточкой, подбежала и заторопила его.

– Тл-ле-е-ек, – ответил он.

– Что значат эти «тл-ле-ек»? – спросила Шик, потирая ноющий висок. – Черт побери, почему этот мальчишка с утра твердит «тл-ле-ек»?

– Он подражает выключателю на втором этаже, – улыбнулась Хэдли. – Его это забавляет. Огден, поторопимся?

– Почему он не говорит «мама» или «папа», как все большие дети?

Хэдли промолчала. Шик чувствовала себя усталой и недовольной. Смех и взрывы веселья долетали до нее из холла. Кончиками пальца Шик стерла складочку между бровями.

– Он мог бы называть тебя «тетя», – снова заговорила она. – Что в этом трудного, «те-тя».

– Наверно, ему просто не хочется, – мягко ответила Хэдли.

3. Dear hearts and gentle people[17]

Огден покончил с какао. Поглядывая на часы, Хэдли умыла его над раковиной, застегнула курточку. Скорее, скорее, перчатки, шляпа, сумочка!

В холле Урсула и Эчика сучили ногами и подпрыгивали, как блошки под вешалкой. Жестами героинь немого кино они изображали поочередно кому и обморок. Пейдж, близкая к обмороку по-настоящему, гладила щеку веткой белых орхидей.

– Личное приглашение! От ее преподавателя! – щебетала Урсула, чеканя каждое слово. – Ее Аттилы из Актерской студии!

– Не может быть! – весело воскликнула Хэдли, мыслями уже далеко.

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, ты никогда не догадаешься, куда приглашает ее это чудовище, этот жуткий тип!

Хэдли удержала Огдена, который хотел погрызть орхидеи.

– На премьеру… премьеру…

– На какую премьеру, черт возьми?

– «Саут Пасифи-и-и-ик»

Девушки рассыпались с визгом, делая вид, что падают в обморок вповалку среди кучи свалившихся с вешалки пальто, прямо под вышивкой в рамке, где синими буквами показывала зубы доктрина пансиона:

ПАНСИОН ДЛЯ ДАМ

Господа, бойфренды и женихи (официальные и прочие) в комнаты, в коридоры и на лестничную площадку не допускаются.

В ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ СЛУЧАЯХ ЗА РАЗРЕШЕНИЕМ НА ВИЗИТ ОБРАЩАЙТЕСЬ В ДИРЕКЦИЮ

Пейдж жестко приземлилась. Это значит, что она встала.

– Я отошлю эту коробку назад. Я не могу ее принять.

Из-под вороха пальто зазвучали энергичные протесты:

– Орхидеи назад не отсылают!

– Что подумает твой дорогой Лестер Лэнг?

– Что он подумает, если я ему это позволю? – парировала Пейдж.

– Что ты любишь цветы. Что же еще?

Пейдж покружилась на месте, кусая большой палец.

– Я ни за что не хочу, чтобы он подумал… Решено, я их отсылаю.

Она открыла дверь, чтобы позвать рассыльного (который давно покинул 78-ю улицу), но Эчика с недюжинной силой втянула ее назад за шиворот, а Урсула захлопнула дверь.

– Не будь такой благородной, – сказала одна. – Не отказывайся от бродвейской премьеры.

– Даже Армия спасения принимает подарки, – подхватила другая.

Пейдж молчала. Почему бы и нет, в конце концов…

– Можно мне пройти? – попросила Хэдли – она вернулась, запыхавшись после погони за Огденом.

Остальные снова попадали на кучу пальто и зонтиков, хихикая и взвизгивая. Именно эту минуту выбрал телефон на стене, чтобы проснуться.

– Кто ответит? – спросила Хэдли в дверях. – Я ухожу.

Девушки все еще смеялись, как пьяные, не в состоянии произнести связную фразу.

– Шик? – крикнула Пейдж в сторону. – Телефон!

После четвертого звонка (а Шик по-прежнему не было видно) Хэдли смирилась.

– Подожди здесь, милый, – сказала она Огдену и стянула перчатку, чтобы снять трубку.

– Я хотел бы поговорить с Фелисити, – сказал голос, который она уже слышала по этому телефону.

Тот же приятный мужской голос снова просил Шик.

– Одну секунду, пожалуйста. – Она прикрыла рукой микрофон. – Не шумите так, девочки. Я сейчас посмотрю, – сказала она собеседнику. – Боюсь, что Шик… Что она не…

Внезапно что-то похожее на ледяную мышь проползло от ее поясницы к затылку. Оцепенев, Хэдли ухватилась за стену.

– Не очень в форме сегодня утром, – закончила она слабым голосом.

– Ничего серьезного, надеюсь? Не беспокойте ее, я перезвоню.

– Нет, нет… Подождите.

Шик будет рвать и метать, если узнает, что свернули звонок, предназначавшийся ей.

– Кто… кто ее спрашивает?

Чья-то рука вырвала у нее трубку. Хэдли ухватилась за аппарат, чтобы удержать равновесие, и сглотнула. Боже мой, подумала она, окутанная красным туманом. Как будто… как будто я беременна, но это же совершенно невозможно.

Шик сделала ей знак отойти и лениво заняла ее место. Хэдли повиновалась, пятясь задом, держась за стену.

– Алло-о-о, – прошелестела Шик, приняв томную позу. – Ну же, говорите. Я не могу, у меня ночь еще не кончилась.

Она сделала знак хохочущим под пальто убавить громкость и коротко помахала Хэдли и Огдену в дверях.

– Это вы, Фелисити?

– Я не знаю, дайте удостовериться.

Шик рывком выпрямилась, едва успев поймать трубку, которая чуть не упала на пол. Краска бросилась ей в лицо.

– Уайти!

Она рассмеялась, не зная, что сказать, помолчала так же бессмысленно.

– Это вы, Фелисити? – повторил он.

– Она самая.

Господи, голос у нее дрожит. Но… но… Почему он звонит теперь, когда она потеряла всякую надежду?

Ценой колоссального усилия Шик собралась с мыслями. Или с тем немногим, что от них осталось.

Она переложила трубку к другому уху.

– Значит, вы ее помните? – слабым голосом осведомилась она.

– Даже очень хорошо. Фелисити, я хотел…

– Так опишите ее.

– Красивая. Очень. Любит танцевать. Есть огурцы в кисло-сладком соусе. Душиться шампанским за ушами. У нее тревожно-синие глаза.

– Тревожно? – переспросила она, встревожившись. – Мне очень жаль… это не та Фелисити, которую я знаю. Та – зануда, редко подходит к телефону, а когда отвечает, ломается.

На том конце провода, кажется, улыбнулись.

– Я вас не узнала, – призналась она. – Обычно звонит мой агент… Это его время. К тому же мы немного… отвыкли слышать вас здесь.

Стоп, стоп, мисс Всё-недостаточно-хорошо-для-меня! Эчика была права. Ты невыносима.

– Вы всё еще сердитесь на меня, – заметил он почти смиренно. – Зароем топор войны, ладно?

– Я и не думала сердиться, – тихо сказала она.

Это было не совсем так.

– Если вы хотите, чтобы я вас простила, – продолжала она вопреки всякой логике, – пригласите меня… потанцевать.

Шик услышала его тихий смешок. Почти безмолвный.

– Я как раз собирался вам это предложить, представьте себе. Она задумалась, не упрек ли это.

– Правда? Вы приглашаете меня потанцевать?

– Для начала поужинаем. Потом потанцуем, если вам хочется.

– Сегодня вечером? – спросила она с надеждой.

– Я работаю. Предлагаю на той неделе.

Все равно это было чудесно. Свидание назначили в баре, который он знал, в Нижнем Виллидже. Она повесила трубку много времени спустя после того, как отключился он. Сердце ее отчаянно колотилось. Колени подгибались. Ей понадобилось несколько минут, чтобы заметить, что истерички давно уже оставили пальто, да и холл.

– Смотри-ка! Вы больше не больны? – воскликнула Истер Уитти, встретив ее на лестнице.

Шик улыбнулась и станцевала чарльстон на трех ступеньках, насвистывая «Has anybody seen me gaaal?..»[18]

– Вы чертовски быстро выздоровели. Ваши подруги сделали вам операцию?

* * *

Хэдли сбежала с крыльца, таща за собой Огдена, и взяла курс на метро.

Она вынуждена была замедлить шаг, коря себя на чем свет стоит. Это не жизнь для бедного мальчика – так бегать утром и вечером на буксире у властной руки, не понимая смысла этой вечной гонки. К счастью, в конце пути его ждала няня, милая мадам Люси-Джейн, его светлый островок спокойствия.

Погода стояла чудесная, юные зеленые листочки были чисты и создавали легкую дымку.

Хэдли стало лучше. Что такое случилось с ней давеча у телефона? Она слишком устает, слишком много работает, мало спит, все время бежит куда-то. Теперь всё в порядке. Только чуть-чуть, о, совсем чуть-чуть побаливает с левой стороны.

Огден, державшийся за ее руку, остановился. Он высвободился, чтобы энергично приветствовать фигуру, большими шагами пересекавшую улицу им навстречу.

– Джей Джей? Что вы здесь делаете? – воскликнула Хэдли.

– Я ждал вас.

Хэдли поспешно вернула в свою ладонь шуструю ручонку Огдена и пошла дальше. Джей Джей подстроился под ее шаг, под мышкой у него был портфель из мягкой кожи, тяжелый на вид. Под кожей что-то бугрилось.

– Я веду моего… племянника к няне.

– Я знаю. Здравствуй, малыш.

Мальчик раскинул руки. Джей Джей остановился, присел на корточки и поцеловал его.

– У меня мало времени.

– Поговорим на ходу, – предложил он, вставая.

Он взял протянутую ручонку, и они пошли втроем шеренгой, Огден в середине. Сначала молча.

– Вас больше не видно в «Сторке», – сказала Хэдли, чтобы что-нибудь сказать.

Она чуть было не добавила: «Раньше вы бывали там каждый вечер», но Джей Джей мог принять это за упрек. У мужчины, обладающего состоянием, наверняка есть обязательства, непостижимые для нее дела.

– Кстати, о «Сторке», – сказал он, – вы помните тот вечер, когда там ужинал Фред Астер?

– Конечно.

Как она могла забыть? Вечер шимми! Вечер, когда она снова танцевала, в первый раз с 1946 года. Тот вечер, когда Джей Джей пришел с женщиной, красавицей Эллой… Как дальше?… Элла Тарлингтон. Шея и плечи принцессы.

– Вы не приходили с тех пор, – не удержалась она.

– Я был ужасно занят, Хэдли. После кончины дедули я впрягся в настоящую работу муравья. Почти детектива. Мы со старшей сестрой разобрали его архивы, освободили от мебели его квартиру здесь, в Нью-Йорке, которую вы знаете, и дом в Коннектикуте. У дедули было чертовски много хлама.

Зачем он это рассказывает? Извиняется, что захвачен новой любовью? Как будто и у Хэдли нет обязательств и непостижимых для него дел.

– Я вызову такси, – решил он, увидев, что она смотрит на часы. – Я без машины, у Пруэтта сегодня выходной. Да и все равно я предпочел прийти один.

– Я поеду на метро.

– На такси быстрее и спокойнее. Мне надо с вами поговорить.

Огден остановился, глядя то на него, то на нее, крепко сжимая их руки своими маленькими кулачками. Его глаза чего-то требовали.

– Он хочет поиграть в семимильные сапоги, – вздохнула Хэдли. – У нас нет времени, цыпленок.

– Конечно, есть! – запротестовал Джей Джей. – Что это за игра?

– Надо приподнять его, чтобы он прыгнул как можно дальше.

– Понятно. Я называл это самолетики. Готов, малыш?

Мальчик разбежался и – оп-ля! – приземлился, как на пружинках, четырьмя шагами дальше между взрослыми на ноги и громко рассмеялся. Они повторяли этот трюк раз двадцать, до угла улицы.

– Это была моя любимая игра с дедулей и бабушкой. Я держался за них, и – оп-ля! – промасленная бумага становилась горами, собачьи лужицы – озером Типсу, пар из решеток – гейзерами Йеллоустонского парка.

– Держу пари, на вас был синий костюмчик с матросским воротником.

– Белокурые кудри до плеч и большой бант на макушке, – улыбнулся Джей Джей. – Не то пасхальное яичко, не то пудель на выставке. Я покажу вам семейный альбом.

На проспекте он подозвал такси.

– Хэдли, – продолжал он, дав шоферу адрес няни. – В тот памятный вечер, когда вы поразили нас с Эллой вашим невероятным номером с Фредом Астером, я задал вам вопрос, вы помните?

– Не помню.

– Я хотел знать, откуда вы взяли брошку- птичку, которая была тогда приколота к вашему плечу.

Теперь она вспомнила. Она, кстати, отметила, что Элла Тарлингтон не носила никаких украшений, кроме обручального кольца. Неуместное замечание, даже в мыслях. Хэдли закусила губу, почувствовав, что краснеет. Она попыталась притянуть Огдена к себе. Он уперся, ему хотелось сидеть на руках у Джей Джея, как в их прошлую поездку в машине.

– Оставьте, он не тяжелый. Вы тогда ответили, что одолжили ее у подруги.

Лицо у него было напряженное, голос встревоженный и усталый.

– Я помню. Я ее носила, потому что в «Сторке» патрон любит оригинальность. Но какой у вас серьезный вид, Джей Джей.

– Будет нескромно спросить у вас имя этой подруги?

– Нет, конечно. Вообще-то птичек две, по одной на каждое плечо. Это осколки былых времен, понимаете? Реликвии старой дамы.

– Старой да…

Он поперхнулся.

– Настоящий феномен, – сказала она. – У нее была бурная молодость флэппера[19].

– Она рассказала вам, как… это украшение попало к ней?

– Нет, ничего не сказала. От пылкого поклонника, я думаю. У нее была толпа воздыхателей на Бродвее в «ревущие двадцатые». Она знала всех. Бутлегеры, спикизи, вечеринки в «Ритце», премьера «Шоу Бот»…[20]

– Где я могу ее увидеть? Мне нужно ее имя. Непременно нужно.

Его голос стал нетерпеливым, звучал отрывисто.

– Ее зовут Артемисия.

– Митци! – выдохнул он.

Хэдли посмотрела на него с любопытством.

– Миссис Мерл… ее сестра так ее зовет. Это хозяйки нашего пансиона «Джибуле». Мы там были десять минут назад.

Он откинулся на сиденье, прикрыв глаза рукой, со вздохом, показавшимся бесконечным. Другая рука рассеянно гладила голову мальчика, прижавшегося к его рубашке.

4. Open the door, Richard![21]

Девушка открыла дверь молодому человеку.

Эчика Джонс тут же порадовалась, и еще как, что засиделась за последней чашкой кофе. Остальные девушки, поспешившие наверх, не имели счастья слышать звонок… и, стало быть, открыть.

Он походил на рекламу булавок для галстука, нарисованную Лейендекером[22], в витрине «Сакса». Портфель же его был – вне всякого сомнения – из секции «Роскошная кожа на заказ» того же «Сакса».

Он же думал совсем о другом. Джей Джей готов был сучить ногами, но, поскольку он был очень хорошо воспитан, делал это про себя. Он поздоровался с девушкой и назвал себя – все по правилам этикета. Имя Эчика не запомнила, слишком занятая восторгами от его повадки, прически, зубов, галстука, ботинок и т. д.

Он просил о встрече с мадам Артемисией.

– Мадам! – хихикнула Эчика. – Не говорите этого слова при ней. Безбрачие – ее «Пурпурное сердце»[23]. Скромного «мисс» будет достаточно.

Проверив тылы, она добавила вполголоса:

– Ее еще зовут Дракон. Или Капитан Блай, тиран в треуголке, мучивший экипаж «Баунти».

Если он и был ошарашен, хорошие манеры все же сохранил.

– Вы думаете, что мисс Артемисия будет пытать меня колесованием?

– Нет, если я ей скажу, что вы молодой, белокурый и просто очаровашка.

– Ради бога, не надо, а то она подумает, что я в слюнявчике и с соской во рту. Могу я попросить вас доложить обо мне, пожалуйста? – добавил он серьезнее.

Она наморщила нос – воплощение шаловливой осмотрительности.

– Только эпидемия тифа или возвращение Руди Валле могут когда-нибудь заставить ее высунуть нос наружу. А пока вам придется карабкаться на вершину. Напомните мне ваше имя?

– Джей Джеймсон Тайлер Тейлор. Джей Джей.

Она посторонилась. Он вошел.

– Ее сестры, миссис Мерл, нет дома. Она ушла на рассвете смешивать с грязью «Электроникс», магазин телевизоров на Лексингтон-авеню. Они обещали доставку, а ее все нет. Перегорели лампочки и трубки на заводе. Повалили валом покупатели. У вас есть телевизор?

Молодой человек внимательно рассматривал прихожую, как будто искал потерянную вещь. Он вздрогнул, когда она повторила вопрос.

– Да, да, конечно, – пробормотал он машинально.

Конечно! Ах, эта беззаботность баловня судьбы, который может позволить себе телевизор так же легко, как банку роль-мопса![24]

Она оставила его ждать и упорхнула. Удостоверившись, что находится вне поля его зрения, предприняла не очень пристойный спринтерский забег до третьего этажа. Поднималась она туда нечасто. Даже никогда. Эчика постучалась к Артемисии, и… ее охватил мандраж.

Никакого ответа. Из дальней комнаты показалась Истер Уитти с метелкой из перьев в руке.

– Что вам от нее надо?

– Ее спрашивает джентльмен.

– Джентльмен? Какого рода?

– Парк-авеню. Золотые запонки. Английские мокасины.

– Он сказал, как его зовут?

– Джей Джеймсон Тайлер Тейлор.

– Не знаю такого.

– Я тоже. Но он спрашивает не нас.

Истер Уитти бесцеремонно постучала в дверь. Створка приоткрылась, донеслась воркотня и негромкая брань. Когда ее ввели в курс дела, Дракон изрыгнул пламя:

– Никогда не слышала. Он красив?

– Красивее некуда! – пылко заверила Эчика.

– Скажите ему, что мне уже не по возрасту.

И она захлопнула дверь перед их носом.

Эчика сбежала по лестнице, притормозив ланьим прыжком на подходе к холлу. Джей Джеймсон Тайлер Тейлор (он, кажется, сказал Джей Джей?) был по-прежнему там.

– Мисс Артемисия не хо… не может вас принять.

Губы его перекосила гримаса отчаяния, казалось, он весь сейчас растечется лужицей.

– Я могу вернуться и умолять ее, – прошептала взволнованная Эчика. – Но мне понадобятся боеприпасы.

– Бое… боеприпасы? – выговорил он.

– Аргументы. Убедительные.

– О, я понял. Скажите ей…

Лицо его просияло, он изящно щелкнул пальцами.

– Произнесите это имя: Нельсон Джулиус Маколей.

– Нельсон Джулиус Маколей. – Гримаска сомнения. – Думаете, этого будет достаточно?

– Если я ошибаюсь, это имя действительно будет ей неизвестно. Но если это она, вправду она!.. О боже мой, если это она…

Опустив голову, он что-то забормотал в кулак. Эчика озадаченно развернулась.

– Нельсон Джулиус Маколей, – повторяла она вслух, поднимаясь по лестнице. – Нельсон Джулиус Маколей…

Ее остановили на полпути.

– Какое имя? Эчика, опять вы! Какое имя вы назвали? Повторите, безмозглое создание…

Лицо Артемисии наверху, над перилами, казалось яблоком в конце туннеля. Слух у старухи был отменный.

– Нельсон Джулиус Маколей! – проревел голос Истер Уитти где-то в дальнем коридоре.

Молчание.

– Какое… имя? – выдохнул Дракон.

– Нельсон Джулиус Маколей! – прокричала Эчика во все горло. – Я вам что, громкоговоритель бродячего цирка?

– Боже милостивый… Вы держите этого бедного гостя узником в холле, Эчика? Если это для того, чтобы выйти за него замуж, я вам подскажу более действенные методы. Кончайте ловить мух и пригласите его подняться!

Рука Эчики указала дорогу бедному узнику.

Который поспешно повиновался.

5. Beg your pardon[25]

– Эта балаболка права. Действительно, красивее некуда, – объявила старая дама со своего наблюдательного пункта под абажуром от Тиффани.

Джей Джей не рискнул осведомиться, к кому относится эта оценка и не иронизирует ли она. Он боялся ответа – если ответ был. Во всяком случае, у него было ощущение, что его просвечивают рентгеном.

Другой бы почувствовал себя неуютно в этом нагромождении безделушек, финтифлюшек, бумаг, мебели, всего. Он, однако, нет. И быстро понял почему.

Это место, где он никогда не бывал, было ему уже близко знакомо. И эту женщину, которую он видел впервые в жизни, он как будто хорошо знал. Пусть даже целая жизнь отделяла Артемисию, которую он себе представлял, от несговорчивого старого дракона, стоявшего посередине комнаты.

– Я заметила вас на улице сегодня утром. Вы ждали меня?

Она расставила ему ловушку. Надо сказать, не очень коварную. Он не попался в нее, потому что ответил правду:

– Я ждал одну из ваших пансионерок в надежде получить сведения… которые привели меня сюда. Вновь привели, лучше сказать.

Действительно, она видела, как он провожал Хэдли и малыша… потом вернулся в такси.

Она приблизилась, выпустив трость. Он не выказал никакого удивления, когда она коснулась его лба, ощупала контуры лица своими невесомыми прозрачными пальцами.

– Вы на него не похожи, – сказала она.

Села в кресло и указала ему на другое.

– Садитесь напротив меня и побеседуем.

Кокетка. Она выбрала кресло против света. В халате из японского шелка она походила на самурая, сумрачного и, наверно, такого же одинокого. Он повиновался, поставив кожаный портфель на колени. – Кто вы?

– Джей Джей, – просто ответил он, глядя ей прямо в глаза.

– Я имею в виду, по отношению к Нельсону Маколею?

– Его единственный внук. У меня есть две сестры.

– Он женился на девице из Олдричей.

Она произнесла фамилию с недобрыми нотками, но он не стал возражать.

– На моей бабушке Эмили, да. Ба Милли. Она умерла тринадцать лет назад.

– Я знала. Он любил ее?

– Полагаю, да, – ответил он осторожно.

– А она его любила?

– Очень.

Свет мелькнул в зеленых глазах. Кошка цвета половой тряпки, урча, устроилась в складках кимоно. Самурай отчасти утратил свою воинственность.

– Почему вы здесь сегодня?

Он догадался, что «сегодня» – важное слово. Открыл кожаный портфель и выложил какие-то вещи на круглый столик.

– Из-за этого.

Страницы цвета слоновой кости, светлый сафьян, коричневый шнурочек, связывавший их… Она узнала всё вплоть до почерка. Перед глазами встал Нельсон, склонившийся над бюваром, золотое перо его элегантной ручки, хрустальные чернильницы.

Из горла ее вырвался звук, глухая нота, похожая на удушье. Она попыталась встать, но не могла. Силы покинули ее.

– Его дневники, – сказала она наконец.

Едва слышно и сильно побледнев. Ее дрожащие пальцы потянулись к светлому сафьяну, ощупали его. Таинственные дневники Нельсона.

В последний раз он писал в них при ней в тот день, когда она покинула «Бродвей Лимитед» и оставила его навсегда.

– Он исписывал страницы и страницы, – прошептала она, затрепетав. – Писал везде. Я спрашивала его: «Про что такое серьезное вы пишете там, Нел?» Он отвечал: «Про жизнь. Про вас. Про меня. Но больше всего про вас».

– Да. Больше всего про вас, – мягко подтвердил Джей Джей.

– Так вы их читали?

– Читал и перечитывал много раз после его смерти прошлой осенью. Я принес только последние. Остальные передам вам позже, если хотите.

Он помедлил и продолжал:

– Последняя страница последнего дневника обрывается на дате, когда он послал вам вторую пару птичек. Копию тех, что вы растоптали в «Бродвей Лимитед». В приложенном письме он назначал вам свидание в «Уолдорфе».

Снова пауза.

– Я догадываюсь, что вы туда не пошли, потому что после этого он перестал писать.

Она сидела неподвижно и молчала.

– Он хранил сломанных птичек под замком, в ящике своего секретера. Элла, моя старшая сестра, случайно наткнулась на них.

Артемисия прикрыла глаза рукой, по-прежнему не говоря ни слова.

– Я много думал о том, кто же эта загадочная Митци, занимавшая столько места на этих страницах… и в жизни моего деда. Два года. В которые он писал только о вас.

И он закончил совсем тихо:

– Он вас безумно любил.

Проглотив вертевшиеся на языке вопросы, он продолжал негромко:

– Я не знал…

– Топчу ли я еще эту землю?

Внезапный смех озарил ее лицо, и оно на миг помолодело.

– Судя по тому, что эти дневники сказали мне о вашем характере, я полагал, что да, – сказал он с мягкой иронией. – С тех пор у меня было только одно желание, одна цель: найти вас, вручить вам эти дневники, в которых излагаются день за днем два года страсти. Я ужасно этого хотел, ради дедули.

Она встала, кошка скатилась на подушки кресла. Из застекленного буфета она достала бутылку и два бокала от Лалик.

– Нам с вами нужно взбодриться. Мне, во всяком случае. Льда у меня нет.

– Я пью безо льда. Дедуля оставил одно указание – ваше уменьшительное имя, Митци. Немного. Но мне улыбнулась госпожа Удача. Показав один из своих ошеломительных фокусов, которыми она так любит забавляться.

Она разлила напиток, села и позволила кошке вернуться на колени.

– Расскажите мне.

– При самых… невероятных, скажем так, обстоятельствах я познакомился прошлой осенью с одной из ваших пансионерок. Она работала тогда в клубе «Платиниум».

Он покрутил ножку бокала в пальцах.

– В ту ночь, когда дедуля умер, ваша пансионерка, Хэдли, была там.

– Она была там? Хэдли? Она встречала… видела Нельсона?

От волнения она почти заикалась. Он кивнул.

– Мы с ней слышали его последние слова, его последний вздох. Дедуле она сразу понравилась. Я хотел бы…

Он замолчал, о чем-то задумавшись. Артемисия отпила глоток, чтобы переварить информацию.

– Необычайный случай, – продолжал он. – По причинам, о которых я вам, вероятно, когда-нибудь расскажу, Хэдли заняла место… другой девушки. На самом деле она не должна была там быть.

– Я больше верю в звезды, чем в случай, – сказала Артемисия до жути ласковым голосом.

Их взгляды встретились. Джей Джей поспешно отвел глаза. Он знал, что она увидит в них то, чего видеть нельзя.

– С того вечера мы с ней еще виделись. Из-за меня Хэдли пришлось сменить работу. Она теперь гардеробщица в клубе «Сторк». В первый день она пришла с этим украшением на плече. С этой экстравагантной птичкой… Таких не может быть тысяча.

– Последний подарок, который я получила от Нельсона.

– Это моя сестра, это Элла заметила ее первой. Она узнала птичку, потому что…

Он достал из портфеля коробочку, обитую потускневшим и потертым фетром. Когда щелкнул замочек, Артемисия вся напряглась в кресле, пальцы ее вцепились в подлокотники.

Она не двинулась с места, ни к чему не притронулась. Только неотрывно смотрела в коробочку, где вперемешку лежали сломанные тельца, разорванные перья, треснувшие клювики. Казалось, это были вороны, расстрелянные из охотничьего ружья.

Вот что осталось от украшения, которое она в ярости сломала, от птичек, растоптанных в «Бродвей Лимитед» ее маленькими крепкими каблучками на глазах у потрясенного Нельсона. Потому что в тот день он так и не смог произнести слова, на которые она надеялась два года.

– Где… где они были? – спросила она сдавленным голосом.

– У него. До самой смерти он хранил их, хоть и сломанных. Он заказал ювелиру копию, которую послал вам. Ту, которая у вас сейчас. Но эти птички первые – те, что он подарил вам во время поездки в Плейнсфилд, и…

– Так вы знаете всё… – тихо простонала она.

Он не ответил. Всё? Дедуля писал каждый день, иногда каждый час, изливая свою страсть, свою безумную любовь к ней. Но нет, о нет, Джей Джей знал не всё.

– Мадам, простите за вопрос, который я задам вам сейчас, – осторожно начал он, – но… я должен его задать. Непременно.

Он наклонился, сосредоточившись на безупречных стрелках своих брюк.

– Должен признаться, ничто не позволяет мне этого, только наитие… Наивное, но вполне естественное наитие Эллы. Ведь ничто в этих дневниках не указывает ни прямо, ни даже косвенно, что…

Его вальс-колебание вернул улыбку на одеревеневшие губы Артемисии.

– Моя сестра, видите ли, женщина с большим сердцем, – сказал он, наконец посмотрев на нее. – Только благородная душа могла прочесть нечто между строк этих дневников и задаться, в сущности, вполне законным вопросом.

– В конечном счете да. Вы на него похожи. Вы юлите. Ну же, выкладывайте, – проговорила Артемисия шепотом, чтобы смягчить колкость.

Он привстал и сжал руки старой дамы в своих.

– Мадам, – взмолился он. – Ребенок… родился ли ребенок от вашей любви?

Его взгляд устремился на коробочку, на поломанных птичек внутри.

– Я спрашиваю вас, потому что, значит, он сын Нельсона Джулиуса Маколея и, стало быть, имеет…

– Права? – перебила она сухо.

– Он из нашей семьи. Если он существует, это мой дядя, и я хотел бы познакомиться с ним, встретиться, я хочу попросить у него прощения от имени всей родни. Мне бы хотелось… полюбить его.

Артемисия смотрела на него, на ее лице ничего нельзя было прочесть. Она сделала ему знак сесть, не переставая гладить кошку, свернувшуюся клубочком у нее на животе.

– Нет, – ответила она ровным тоном, но довольно резко. – Никакого ребенка не было.

Что-то смутное, и сокровенное, и очень нежное медленно изменило черты ее лица.

– Видит бог, я долго ненавидела Эмили Олдрич по тысяче причин, которые вам могут быть понятны, и тысяче других, которые вам и в голову не придут. Однако сегодня я счастлива видеть вас. Счастлива, что вы живете на свете, что вы тот, кто вы есть, благородный и бесконечно деликатный Джей Джей.

Артемисия залпом допила стакан, зажмурилась и сморщилась, потому что от алкоголя у нее выступили слезы. Она смерила Джей Джея взглядом между мокрых ресниц, у рта залегла складочка, он не знал, насмешливая или лукавая от природы.

– Какими они были вместе?

Он не сразу понял.

– Нельсон и Эмили Олдрич! – рассердилась она, стукнув тростью о пол.

– О, мне было лет десять, когда Ба Милли нас покинула, но я, конечно, хорошо ее помню. Мы проводили почти все каникулы в их доме в Коннектикуте.

– Он накручивал прядь ее волос на палец?

Джей Джей уставился на нее, озадаченный, слегка смущенный.

– Я… Я никогда такого не видел, нет.

Сохраняя нейтралитет, он счел нужным добавить:

– Бабушка связывала волосы в тугой узел.

Она снова принялась гладить кошку, усмехнулась печально и, на его взгляд, почти обидно.

– Он клал ей руку на затылок, когда она наклонялась над тарелкой за столом?

Джей Джей заставил себя не вытаращить глаза. Дедуля, крутящий локон или гладящий шею Ба Милли на семейном обеде, – это было просто… невообразимо!

– Я не замечал, но…

– Любила ли она суп из спаржи?

– Могу поклясться, что она ненавидела даже его запах.

Артемисия вздохнула.

– Я жестока с вами, мой мальчик. И с собой тоже. Разумеется, никто не позволит себе таких жестов с Олдричами.

Он услышал какой-то далекий смешок, хотя взгляд ее оставался очень пристальным.

– Я рада и счастлива, что он позволял их себе со мной.

Нельсон, конечно, любил Артемисию очень сильно. Однако…

Джей Джей закрыл опустевший портфель.

…Однако чувство преданности семье подсказывало ему, что Ба Милли заключила с супругом пакт, который устраивал обоих, и с этим пактом они прошли рука об руку долгий путь на протяжении десятилетий.

Он вспомнил ее на крыльце снежным утром, как она завязывала в три оборота толстый шарф длиной в пять футов под подбородком дедули. Оба тогда неудержимо смеялись, как могут смеяться взрослые между собой. Такие моменты были редки, но он помнил еще один: на пикнике в Хэмптонсе в ботинок Ба Милли попал камешек. Дедуля, встав на колени, расшнуровал ботинок и вытряхнул камешек, крича и жестикулируя: «Изыди, ренегат! Нога моей жены принадлежит мне!» И снова на них напал этот смех – так смеются только вдвоем.

Конечно, он никогда не расскажет этого Артемисии. Тем более что наступил самый деликатный момент их беседы. Джей Джей должен был передать ей последнюю – самую последнюю – вещь. И самую важную.

Он медленно достал из кармана маленький кожаный кубик с золотой каймой. Сердце его колотилось о желудок.

– Птички не были последним подарком Нельсона. Его последним подарком вам было… вот это.

Он приподнял крышку футляра. Несмотря на годы, сверкающая белизна атласа была девственно чиста. На шпеньке стояло кольцо, горделивое и смешное, великолепное и бесполезное, с бриллиантами, готовыми взмыть к луне, откуда они как будто прилетели.

Он кашлянул.

– Кольцо… Обручальное кольцо, которое он держал для вас в кармане пиджака целую неделю. Оно было у него в ту поездку на «Бродвей Лимитед», – тихо сказал он. – Ему не хватило… мужества вам его отдать.

Старая дама как будто скукожилась, уменьшилась, уткнулась лицом в шерсть кошки и вдруг расплакалась. Джей Джей продолжал еще тише:

– На последней странице последнего дневника написано, что он намеревался преподнести его вам на свидании в «Уолдорфе». Вы прочтете. Он собирался положить футляр под вашу салфетку. Вы бы нашли его за… супом из спаржи.

– Почему же он не пришел? – воскликнула она, горько рыдая и по-прежнему пряча лицо. – Почему не явился сам?

У Джей Джея вырвался бесконечно печальный вздох. Ему хотелось обнять ее, выплакать с ней свое горе. Но он не решился к ней притронуться, она бы разбилась.

– Он приходил, – проговорил он. – Когда он понял, что вы не придете на свидание в тот вечер, он покинул «Уолдорф» и помчался в маленький пансион, где вы укрылись.

Весна метнула в окно солнечный луч, заставивший его зажмуриться.

– Но Митци собрала вещички тем же утром, на рассвете. Она уехала, не оставив адреса.

Джей Джей открыл глаза.

– После этого дедуля убрал перо и чернильницы и перестал писать дневники.

Джей Джей не знал и никогда не узнал, что он был первым человеком, видевшим слезы Артемисии, но в эту минуту, несмотря на свою молодость, он ощущал, как и старая дама, которую он никогда не видел до сегодняшнего дня, скорбь по безвозвратно упущенному вальсу, острое лезвие непоправимого абсурда.

Он отмахнулся от богатого выбора мысленных формулировок, чтобы тактично проститься.

Она утерла слезы, погладив большим пальцем под глазами, незабытым жестом юной кокетки. И заговорила первой:

– Джей Джей, не испортите все, как Нельсон и я… Жизнь может быть такой глупой. Давайте не будем создавать ей конкуренцию.

– Я постараюсь, – ответил он с чуть натужной веселостью.

Она удерживала его, ее костлявые руки были уже сухи.

– Мой мальчик, я стара и серьезна. Время, о… Оно наш главный противник. Не верьте ему, когда оно нашептывает вам: ждите, – это уловка. Уловка, из которой можно извлечь урок.

Теперь она сжимала его запястья, серьезно, пылко.

– Молчать – вот смертный грех. Поговорите с ней, не медлите.

Их взгляды встретились.

– Я видела ваше лицо, когда вы провожали ее сегодня утром. Поговорите с ней. Поговорите!

– Хэдли?.. – удивленно пробормотал он.

Она молча закусила губу.

– Хэдли не питает ко мне любви.

– Откуда вам знать? Вы ее спрашивали? Говорили ей о своей, о той, что я прочла в ваших глазах, когда она появилась?

Зеленые радужки заглядывали ему прямо в душу.

– Вас останавливает ребенок? – спросила она, вдруг выставив вперед подбородок чуточку свирепо. – Он вас удерживает? Или… генеалогия Тайлер Тейлора?

– Что? Да ничего подобного.

Он сжал пальцами лоб, словно желая изгнать из головы бог весть какие мысли или страдания.

– Огден? Чем племянник Хэдли может мне…

– Ее племянник!

Он замолчал, не в силах проглотить ком в горле. Глаза Артемисии были пламенем, двойственным пламенем, от которого было и больно, и светло.

– Ох, – вздрогнул он после долгой игры в гляделки. – Я понял.

Его плечи ссутулились. Он надел шляпу, заметил, как дрожат руки, и остался стоять, точно пригвожденный.

– Такая мужественная малышка! Ребенок вас останавливает? – снова перешла она в наступление. – Он меняет ваши чувства?

Джей Джей наклонился, поднял Мэй Уэст с ее колен и почесал ей подбородок.

– Боюсь, абсолютно никак, – произнес он с расстановкой. – Просто я не догадывался и даже не представлял себе эту… ситуацию.

Он уткнулся носом в теплую шерстку кошки.

– А ведь я должен был понять. Как я мог быть так слеп… Трижды глупец.

Он положил кошку ей на колени и медленно пошел к двери.

– Я вернусь пешком через Центральный парк.

– Вы не слепы и не глупы, – сказала Артемисия. – Просто молоды. Как же вам повезло.

На пороге он обернулся.

– Спасибо, Митци.

– Вам спасибо, Джей Джей.

Уже на лестнице он уставился на носки своих ботинок.

– В конце концов, нет, вы на него не похожи… Джей Джей?

Кривая улыбка снова растянула деревянные губы Артемисии.

– Вы играете в покер?

– …

– В эту игру, в которой мышка воображает себя кошкой, а кошка тигром.

– Хм, иногда. Когда один из моих друзей устраивает мальчишник.

– Приходите на партию как-нибудь вечерком. С нами вы сделаете успехи. Кто-нибудь регулярно кладет в карман состояние Вандербильтов и Рокфеллеров… в шоколадках.

– Я обожаю шоколадки.

Поклонившись, он удалился.

– Спасибо, мой красавчик, – пробормотала она закрытой двери.

Взгляд ее скользнул по сафьяновым блокнотам, лежавшим далеко на круглом столике. Рядом открытая фетровая коробочка, останки перьев, жемчужин и клювиков.

Кольцо на белом атласе.

Она надолго залюбовалась им.

Потом, не дрогнув, точным и решительным жестом женщины, которой кольца и другие украшения хорошо знакомы, Артемисия надела его на палец.

6. The donkey serenade[26]

В зеркале своего лифта (№ 2, по прозвищу «Топаз») Джослин проверил, ладно ли сидит форма, чуть сдвинул набок опереточное синее кепи и нажал кнопку ноль. Менеджер, мистер Ван Киллерфилзее, требовал, чтобы его служащие заступали на нижнем этаже, подальше от глаз завсегдатаев Хаксо-билдинг. Главное, не смешивать божий дар с яичницей.

Что за утро! Джослин вышел очень рано, чтобы проводить Дидо в лицей. Он нес ее книги. Ему это нравилось.

– У меня две руки, как и у тебя, – протестовала она.

– Дело не столько в числе, сколько в массе, – отвечал он, улыбаясь уголком рта.

– Что ты имеешь против моей массы?

– О, только не меняй ее.

Она просунула руку под его локоть, и они сделали крюк мимо пруда с тюленями в Центральном парке.

– Скоро бейсбольный матч в Эббетс-Филдс. «Янкиз» – «Доджерс». Битва будет кровавая. Я за «Доджерс», – добавила она, показав свои красивые зубки. – Джо, ты должен непременно приобщиться к этой игре, пока… пока ты не…

Пока он не уедет во Францию. Они поклялись больше не говорить об отъезде. Ежемесячный шоколадный треугольник «Тоблерона» начал всерьез горчить, и Джослин запрещал себе об этом думать.

– Я порылся в теме, – поспешно ответил он. – Эти правила непонятнее квантовой физики. А ведь физику я обожаю.

– Я тебе объясню, Сверчок Джимини. Буду исходить из принципа, что у тебя мозг кузнечика, хоть ты и ас в физике. Имя Бейб Рут[27] тебе что-нибудь гово…?

Она вдруг резким жестом отстранила Джослина, вырвав у него сверток с книгами. И с решительным видом зашагала, устремилась, как будто мирная залитая солнцем аллея была Красным морем, воды которого расступились.

Враждебно вздернув подбородок, она обратилась к человеку в сером пальто и серой шляпе, которого Джослин совершенно не заметил.

– Вы знаете, какой фильм я видела вчера. Вы записали в своих досье, какие хлопья я ем на завтрак. И сколько носков я постирала на этой неделе. Вашему патрону, мистеру Дж. Эдгару Гуверу, интересно знать, какие книги я читаю?

Дидо освободила томики от ремешка и принялась перечислять названия, складывая книги стопкой в руки ошарашенному незнакомцу. Она провозглашала, как с трибуны:

– «Скотный двор» Джорджа Оруэлла! Притча против всякой диктатуры, особенно коммунистической! «Незримая стена», или как Америка умеет себя вести так же скверно, как нацисты! «Осквернитель», в котором мистер Фолкнер рассказывает нам, что можно быть черным и необязательно виновным! «Загнанных лошадей пристреливают»… А! Еще сказки Андерсена! «Девочка со спичками», не суд ли это над теми, кто слишком много ест под носом у тех, кто не ест ничего? Я делаю за вас вашу работу, господин из ФБР. Не благодарите меня! Я всего лишь американская гражданка, а книги еще в свободной продаже!

Мужчина стоял разинув рот. Но когда она пошла на него, скрестив на груди руки, точно горделивая Жанна на костре, он резко изменил поведение и холодно смерил ее взглядом из-под полей своей серой фетровой шляпы. Спокойно, как нечто само собой разумеющееся, он побросал книги одну за другой в урну для мусора и удалился без единого слова.

Она усмехнулась, чтобы подавить слезы, которые жгли ей грудь, грозя задушить.

– Скажите мистеру Гуверу, что, вместо того чтобы тратить наши налоги на шпионаж за Америкой, пусть лучше финансирует библиотеки для повышения культурного и духовного уровня своих агентов… Если они умеют читать!

Дрожа с головы до ног, она достала книги из урны, а серый человек между тем скрылся за деревьями.

– Чертовски смело, мисс, – шепнул ей один из зевак, наблюдавших за сценой. – Но вы все-таки осторожней.

Она медленно вернулась к Джослину и довольно долго не могла произнести ни слова. Он обнял ее, и она позволила себе разрыдаться.

– Мерзавцы. Но я тоже не прячусь.

Джослин чувствовал гордость. Гордость и бессилие.

– Чудеса, – шмыгнула она носом. – Теперь мне страшно.

Ему тоже.

У ограды школы «Тойфелл» она оставила его, коротко чмокнув в щеку. В Америке можно было нарваться на штраф за french kiss[28] на людях. Он впервые пожалел, что не находится с ней в Париже.

– Пока, Сверчок Джимини! – крикнула Дидо, направляясь к группе учениц.

Несмотря на еще влажный нос, она заметно взбодрилась. Или очень хорошо притворялась.

Автобус в обратном направлении еле тащился по пробкам 31-й улицы, так как весна выпустила в город всю свою фауну, и отнюдь не только типов в серых шляпах и пальто. Все же Джослину удалось явиться точно вовремя на рабочее место.

В Хаксо на двадцать втором этаже ждала группа: четыре юриста из адвокатской конторы «Томпсон, Андрасси, Джарвис & Боллбуш», чьи кабинеты располагались справа по коридору. Джослин уже научился различать некоторые лица в Хаксо-билдинг, хотя пятьдесят восемь этажей еще скрывали множество тайн.

– Hi, Джо! – поздоровался мистер Андрасси, сорокалетний мужчина, носивший (и с трудом выносивший) парик.

Часто мистер Андрасси, пользуясь тем, что был один в кабине (с Джослином, но лифтер не в счет), без стеснения приподнимал его и с наслаждением чесал голову, лишенную волосяного покрова.

Сегодня мистер Андрасси был не один. Парик крепко сидел на голове.

– Подпишите этот чек, – советовал он своему коллеге мистеру Боллбушу. – Оставьте мне черную работу, я сам впишу цифру и мое имя.

Мистер Джарвис, мужчина лет шестидесяти, которого Джослин однажды застал боксирующим с воображаемым противником перед зеркалом «Топаза», туманно проронил:

– Бог дает нам горести и трудности. Дьявол – бренди и French fries[29].

Они вышли на первом этаже. Джослин успел помахать своей коллеге Слим, которая управляла лифтом № 3 (по имени «Рубин»). В проеме закрывающейся двери ее губы беззвучно выговорили: «Привет, Джо!»

Новый поток пассажиров взял штурмом кабину Джослина.

Восьмой. Двенадцатый. Тринадцатый. Двадцать первый. Потом прямиком на сорок третий. Рабочий день закончится в три, и он помчится отсиживать свои четыре часа на занятиях в Пенхалигон-колледже.

Нью-йоркские лифты не переставали его ошеломлять. Во Франции, как правило, надо было потянуть тяжелую решетку, которая отъезжала с оглушительным лязгом, и толкнуть скрипучие деревянные створки. Видимые провода вибрировали, как струны виолончели. Поднимаясь, можно было успеть поболтать с консьержкой, натиравшей пол на лестнице.

Здесь – ничего подобного. Кабина в Хаксо-билдинг едва слышно шипела, размером была в три раза больше ванной в «Джибуле» и комфортна до роскоши. Она походила на шикарную кондитерскую, с двумя скамейками, обитыми миндально-зеленой кожей (на которых регулярно разваливался мистер Стронджер, мастер педикюра с семнадцатого; он страдал от косточки на ноге), пышным ковром заманчивого лакричного цвета и почти богемским зеркалом.

Ее стены, атласно поблескивающие, как слоновая кость, предлагали вам две картины. Две возможности счастья в серебряных рамах: на одной вы участвовали в регате в Нантукете; на другой Ван Гог дарил вам свои ирисы. В центре коврового покрытия лежал маленький круглый коврик, которого, по необъяснимой причине, все избегали.

Алтея Хатчесон вышла из кафетерия на седьмом этаже. Она загасила сигарету (да, в кабине были и три пепельницы, все из оникса).

Сегодня на голове миссис Хатчесон красовалась шляпка из бархата и соломки, плоская, как камбала, украшенная мини-вуалеткой, которая не скрывала ее глаз, голубых, как у Елены Рубинштейн. Она каждый день меняла шляпки и работала на пятнадцатом в «Нью-Комет», где сочиняла рекламные слоганы для кукурузы в банках и мясных консервов, пластмассовых зонтиков, зажигалок с защитой от ветра и лака для ногтей.

– Кё понсе ву дё моу нуво шапо?[30] – с трудом выговорила она. Эту фразу она наверняка разучивала несколько часов.

– Никогда не видел ничего симпатичнее, – ответил он по-французски (и нажал кнопку 15). – Ставлю ужин с Кэри Грантом, если ваш голос так же красив, как ваши перья, то вы – Феникс наших дубрав.

Она на всякий случай прыснула, очень мало зная французский и совсем ничего о Лафонтене. Джослин оценил шляпку с усиленной эзотерической мимикой, подергивая себя за ухо.

– Нет, – заключил он.

– Нет? – переспросила миссис Хатчесон, готовая встревожиться.

– Нет. Не меняйте ни перышка. Эта bibi[31] превосходна.

Миссис Хатчесон повела носом, похожим на редиску формой, влажностью и цветом, и вышла из прибывшего по назначению лифта.

– Bon voyage![32] – бросила она, семеня по коридору напротив.

Джослин нажал кнопку, удерживающую двери открытыми. Он любовался ее быстрой походкой, хотя двигалась она почему-то медленно, и узкой юбкой, позволяющей ей только очень-очень-очень мелкие шажки.

Она скрылась. И тут он увидел Алисиного Кролика.

Он удержал дверь, оторопев. В Хаксо-билдинг Кролик появлялся только на этом этаже. На пятнадцатом. Странно, не правда ли? Джослин осторожно высунул одну ногу из кабины.

Обычно Кролик являлся ему с идеей или вертевшимся на языке словом. Или с образом, воспоминанием… Короче говоря, что-то знакомое, принесенное ветром с Дальнего Запада его подсознания, мелькало в голове так мимолетно, что мозг не мог его удержать. В точности как Алиса на берегу реки видела убегающего Белого Кролика.

Кролика придумала его мать для семейного пользования. Бруйяры единственные на свете могли видеть его, говорить с ним и о нем – о Кролике.

Джослин огляделся. Он видел только Кролика. Конторы, кабинеты, офисы сдерживали за закрытыми дверьми глухой гомон трудящегося человечества.

Где-то играли на пианино, ноты были приглушены стенами и тройной толщиной ковра. Табличка в холле указывала, что в Хаксо-билдинг среди тысячи видов деятельности есть и музыкальная школа, но Джослин еще не встречал ни учителей, ни учеников, их расписания не совпадали.

Кролик насмешливо помахал ему лапкой и скрылся за поворотом.

Опытные пальцы исполняли сонату К. 263 Скарлатти. Джослин хорошо знал эту сонату. В последний раз он играл ее в шале в Вермонте, в свою зимнюю эскападу с Дидо и Космо.

Но что этот музыкальный фрагмент должен был ему напомнить? Как он ни ломал голову, не мог понять, откуда взялся Кролик. Он помнил, как неустанно сражался со стаккато диминуэндо на пианино бабушки с дедушкой в Сент-Ильё, во время войны. Вой на…

При чем тут она? Он задумался. Кролик исчез, оставив ему эту загадку.

Лифт вызвали с шестнадцатого. Джослин вяло вернулся в кабину, и металлические двери заглушили Скарлатти с его пресловутой сонатой К. 263.

На площадке шестнадцатого мисс Шаумшлагер, секретарша патрона, раздраженно постукивала ногтем по круглому воротничку.

– Проблема с управлением, Джо?

– Нет, мисс Шаумшлагер. Я… я только видел, как по коридору бегал кролик.

Она искоса взглянула на него.

– Вы пьете, надеюсь, только пепси-колу?

Он весело и виновато вспомнил волшебный томатный сок, который разделил с Билли Холидэй однажды вечером в «Боп-Ча».

– Нет… еще кока-колу.

– Кролик, говорите?

– Весенние соблазны, мисс Шаумшлагер.

Девятый. Восьмой.

– Кролик или… э-э… крольчиха? – осведомилась она.

– Ни брюк, ни платья, ни даже купальника, так что с уверенностью не скажешь. Он был голый.

– Голый кролик? – повторила она, поморщившись.

На седьмом, где помещался ресторан самообслуживания, он обменял мисс Шаумшлагер на толчею машинисток, ассистентов и секретарей. На первом этаже его лифт открылся одновременно с лифтом Слим.

– Ну и лицо у тебя, – сказала она, пока людской хаос растекался по просторному холлу.

– Знаешь… про Кролика? Я снова его видел.

– Опять на пятнадцатом?

– Опять на пятнадцатом.

– Попроси морковку у Хильды в кухне. Это задобрит твоего грызуна, и он, может быть, расскажет тебе свои мемуары.

Он помчался на третий, где ждал мистер Альбадилья, местный пожарный.

– Hi, Джо! Как дела? Все еще влюблен? Меньше, чем вчера, и больше, чем завтра, а?

Он раскатисто рассмеялся и откусил кончик сигариллы.

– Мне звонят с двадцать девятого. Вероятно, кто-то не потушил окурок.

Джерри Альбадилья был отцом девяти детей и ждал десятого (может быть, и одиннадцатого, у него часто рождались близнецы). Это вкупе с сапогами пожарного придавало ему вид людоеда.

Секретарша патрона вновь появилась на седьмом, возвращаясь из ресторана с картонным стаканчиком чая в руке.

– Мисс Галлахер! – воскликнул людоед Альбадилья. – Какой у вас сегодня красивый воротничок.

– Не Галлахер. Шаумшлагер, – поправила она, отпив глоток. – Спасибо за комплимент, мистер Альбадилья.

Альбадилья подмигнул Джослину. Она носила только круглые воротнички, которые во Франции называют «Клодина».

– Это что-то значит? Ваша фамилия?

– Я не знаю, мистер Альбадилья, – ответила она, чуть зардевшись. – Она швейцарская.

Ей не хотелось, чтобы ее считали немкой. В конце концов, на дворе был 1949 год.

– Фанфарон, – прошептал Джослин, когда она вышла на шестнадцатом.

– Что?

– Шаумшлагер значит по-немецки «фанфарон».

– Фанфарон? Вау… Мисс Фанфарон, а?

Джерри Альбадилья громко заржал, суча ногами и хлопая себя по ляжкам, отчего кабина сотрясалась до двадцать девятого этажа.

7. Diamonds are girl’s best friend[33]

Они столкнулись в холле студии Эн-би-си, Пейдж – потому что пришла раньше, Шик – потому что опаздывала.

– Я не знала, что ты…

– Ты мне не говорила, что…

– Я иду что-нибудь съесть в кофешопе. У меня всего двадцать минут, – предупредила Пейдж.

– Хватит на листик латука. Даже с капелькой майонеза. Я умираю с голоду.

Они нашли свободную банкетку у большого окна, выходившего на статую Атланта перед Рокфеллер-центром.

– Я провела два часа в обществе тираннозавра в родах, утыканного булавками, – сказала Шик. – Фотосессия для «Дэйли-Бэби» с супер витаминизированной кашей. Пытка за сорок пять долларов с младенцем, которому вообще не нужны витамины.

– Что ты делаешь на фотографии?

Лицо Шик осунулось, макияж расплылся бурыми потеками под глазами.

– Я засовывала ему в рот ложки каши, а он выплевывал ее на меня и фотографа. Пришлось бежать под душ.

Они принялись за сандвичи с холодным ростбифом, которые когда-то заливали горчицей, кетчупом и соусом барбекю.

– А ты? – спросила Шик с полным ртом. – Ты никому не говорила, что работаешь на Эн-би-си, скрытница.

Покосившись на часы, Пейдж поспешила проглотить кусок.

– Я ничего не скрываю. Меня взяли час назад.

И добавила тихо, словно исповедуясь в грехе:

– Роль в сериале на радио.

– Фантастика! Это значит регулярный заработок много недель, детка. Если только ты не умрешь на первой серии.

Пейдж уставилась на сандвич, съеденный на три четверти, и по ее лицу можно было подумать, что он, в свою очередь, может ее укусить.

– От всей души надеюсь, что Эддисон не узнает мой голос на радио волнах.

– Я думала, что ты с ним больше не встречаешься.

– Я с ним больше не встречаюсь.

Она не сводила глаз с сандвича. Шик подумала, что он и вправду ее укусит.

– У него такое высокое понятие о профессии актера. Я бы ужасно его разочаровала.

– Но вы ведь больше не встречаетесь! Ты не будешь доедать?

Шик доела и сандвич Пейдж.

– Я не думала, что ты еще по нему сохнешь. Мне казалось, что тот молодой преподаватель из Актерской студии заставил тебя его забыть.

Проигнорировав упор на слове «молодой», Пейдж встала.

– Пойду принесу кофе.

Она пробралась сквозь толпу к стойке. Белокурая девушка, которую барменша только что обслужила, развернулась с подносом в руках и толкнула Пейдж, искавшую в кошельке мелочь.

– Извините… Боже милостивый, да это вы, Пейдж! Как я рада вас видеть…

Они регулярно встречались на прослушиваниях, часто бывали конкурентками на одну и ту же роль, но мисс Келли обрадовалась ей так, будто они были школьными подругами.

Между тем целый океан разделял шикарный квартал в Филадельфии, где мисс Грейс Келли растили няни и бонны, и Путнамс-Лэндинг, где Пейдж росла как трава с мамой и папой, которые гнали ячменный самогон в сарае.

Воздушная, пленительная, с ослепительной прозрачной кожей, со строго горизонтальными плечами над подносом, на котором она несла веселенький салат и стакан воды, мисс Келли была само совершенство.

– Репетируем телевизионную постановку к сегодняшнему вечеру, – сказала она, когда Пейдж осведомилась, каким ветром ее занесло сюда, в студию Эн-би-си. – Диалоги – это еще ничего, повсюду шпаргалки. Даже в компотнице под персиками. Но знать наизусть все передвижения, боже мой! Тысячи отметок на полу…

Она поставила поднос и стакан на столик напротив собора Святого Патрика в раме французского окна. Пейдж отодвинула в сторону забытую кем-то газету. Сгиб не давал разглядеть нижнюю часть портрета – угрюмый молодой человек с запавшими глазами – и подпись, от которой было видно лишь несколько букв: …рце в Монт…

Окропив салат капельками уксуса, мелкими, как роса, Грейс продолжала:

– Камеры будут снимать нас в прямом эфире и на публике. Без права на ошибку. Хотите посмотреть? – пригласила она радушно. – Сегодня мало зрителей, а нам нужны аплодисменты.

– Никак не могу. Через шестнадцать минут начинаю запись на радио.

– Поздравляю! Реклама?

– Сериал.

…рце в Монт…? Пейдж ненавидела загадки. Она перевернула газету и прочла заголовок: Скоро у Монако будет новый принц. Будущий правитель Ренье III в своем дворце в Монте-Карло. Она представила себе какого-нибудь Эддисона де Витта в казино на Ривьере…

– Реклама, похоже, работает на вас, Грейс. Вы во всех журналах, и я видела вас в новостях, в кино, в вашем последнем fashion film[34].

– Fashion Honeymoon?[35] Новобрачные на Бермудах? С моей стрижкой под мальчика? Фу. Снимали на Лонг-Айленде… А я-то надеялась побывать на островах!

Пейдж скользнула мечтательным взглядом по газете.

– Монте-Карло, Канны, Французская Ривьера… Нам и правда тренируют воображение.

Грейс рассмеялась, не взглянув на ненужную газету, решительно смяла ее и столь же изящным, сколь и точным броском отправила в корзину.

– Ваши костюмы в Fashion Honeymoon один другого восхитительнее, и вы были ангелом с короткими волосами, – продолжала Пейдж. – А теперь телевидение… Вы бросили театр?

Грейс выдержала паузу, чтобы опустить монетку в музыкальный автомат. Ее изысканный ноготок выбрал Mañana[36] Пегги Ли.

– Это театр бросил меня! – вздохнула она, смеясь. – И ведь не потому, что я не коллекционирую прослушивания. А как вы?

– То же самое, – уклонилась Пейдж. – Моя подруга Фелисити ждет меня там. Рада была снова увидеться. Удачи.

– Кто эта блондинистая фифочка? – поинтересовалась Шик с подковыркой и ноткой зависти, когда Пейдж вернулась с кофе. – Я уверена, что где-то ее видела.

– «Редбук». «Вуманс Мансли». «Лук»…[37] Ее зовут Грейс Келли.

– А, ясно! Наш пострел везде поспел. Снотворная мордашка девушки по соседству. Все равно, я бы так хотела попасть в fashion films… Тебе платят восемьсот долларов за кукольный обед на Бермудах в платьях и с прическами королевы. А я получаю семьдесят в год за «Дэйлиз Дог». Чем эта карамелька лучше меня?

– Она похожа на американский идеал, которым ты никогда не будешь, Шик. Ты не карамелька. Ты… Несмотря на свой голосок-колокольчик, она выйдет в звезды, это уж как пить дать.

– Угу. В этом восхитительном квадратном подбородке решимости как в танковой дивизии вермахта. Ты заметила, какая вереница рубинчиков журчит на ее браслете? Я да. О, еще как да.

Пейдж не обратила никакого внимания на журчащие рубинчики.

– Я не мечтаю ни о ее белокурых волосах, ни о ее подбородке, ни об ее осанке принцессы, – продолжала Шик. – Только о ее браслете. Она сама себе его позволила? Или ей подарил мужчина? Хотела бы я знать.

– Фиалки? – предложила старушка, устроившаяся на соседней банкетке.

Ни Пейдж, ни Шик не заметили, как она села. Она приподняла шарф в зеленых ракушках, которым была накрыта ее корзина с цветами, напевая не в лад с музыкальным автоматом:

Mañana! Mañana!

Mañana is soon enough for me…[38]

Улыбаясь с доброй насмешкой, Пейдж купила букетик и преподнесла его Шик.

– Пока не хлынул поток бриллиантов, рубинов, топазов…

Тронутая сильнее, чем готова была признать, Шик приколола фиалки к воротнику.

– Спасибо, детка, ты просто прелесть… Но, в конце концов, ты-то получила орхидеи, – добавила она почти невольно.

– Я отдала бы все орхидеи мира за звонок от Эддисона, – тихо сказала Пейдж.

Шик задумчиво погладила букетик. Да, верно, она не получила орхидей. Зато звонок она получила! Уайти ей позвонил! Ни за что на свете она не променяла бы этот звонок ни на какие орхидеи.

Шик тронула ее за руку. Она могла позволить себе быть великодушной.

– Ты слишком робкая, Пейдж. Если он тебе нужен, твой Эддисон, бегай за ним, схвати его за шиворот и не выпускай.

Пейдж засмеялась, с тем же успехом она могла бы пожать плечами.

– Это не прокатит. Не с Эддисоном Де Виттом.

Старушка с фиалками покачивала шляпкой в такт музыке, потягивая вермут с черносмородиновым ликером.

Ma motha says I’m lazy, my fatha says I’m no good,

But I’m no lazy, I just like live my life

Mañana! Mañana!..[39]

– В сущности, лучше всего сейчас тебе подходит слово… грустная. Ты гордишься своей грустью, Шик. Нет, не отрицай, не притворяйся. Не со мной.

Шик похлопала ресницами. Она ухватила кубик сахара большим и указательным пальцами, подержала его на весу над своим кофе. Подумала и отложила. Она выпьет горького.

– Я подсела на контрастный душ, – признала она. – Сегодня утром вода чудесным образом стала горячей. В последние недели это был… лед.

Улыбка ее стала кривой.

– А ведь я любила только душистые ванны комнатной температуры.

– Как правило, контрастный душ – это ты, – сказала Пейдж. – Ты окатываешь мужчин то жаром, то холодом.

– Ты хочешь сказать, что я пожинаю то, что заслужила?

– Конечно, нет. Это так, вот и все.

– А у тебя с Эддисоном тоже так?

Она не смогла удержаться.

– И у меня с Эддисоном, – согласилась Пейдж. – А теперь мне пора. До вечера?

Шик проводила ее глазами. До вечера, да. Она сегодня свободна. И завтра вечером тоже свободна. Но послезавтра… послезавтра… о, послезавтра…

Она выпила кофе, закрыв глаза. Он не был горьким.

8. Annie, get your gun[40]

В театре «Корнголд» в Атлантик-Сити занавес в этот вечер, после четвертого и последнего акта «Коммуниста в доме», упал на шестнадцать минут раньше.

За три дня до этого, в «Монако» в Ньюарке, он опустился раньше на четыре минуты. За неделю до того, в «Марлетт Серкл» в Покипси, Ули Стайнер уже сократил пьесу минут на десять по ходу представлений.

Из Нью-Йорка вздох Уиллоуби шипел в ухо Манхэттен, длинный, как разделявшая их телефонная линия.

– Вы хотите сказать, что у нашего великого человека провалы в памяти?

Старшая костюмерша называла кошку кошкой.

– Нет, – ответила Манхэттен, – я говорю, что Ули делает это нарочно. Ему претит эта пьеса, он никогда не хотел ее играть. Вот он и сокращает ее. Он ее тем более ненавидит, что никто не приходит ее смотреть. Смотреть его.

Она прильнула губами к трубке.

– Уиллоуби… Это просто ужасно. Никого нет. Никого! Горстка зрителей каждый вечер. Пьеса провалилась, и Ули в кошмарном состоянии. Директор «Корнголда» собирается отменить четыре представления из оговоренных в контракте семи. Как сообщить это Ули?

Уиллоуби сделала паузу, чтобы выдохнуть дым сигареты.

– Его первый крупный облом с публикой. Бедняга. С ним редко такое случалось. Разве что в самом начале.

– Это даже не самое страшное… Дата его явки в комиссию[41] уже назначена. Мы уезжаем в Вашингтон на той неделе. На помощь, Уиллоуби! – выдохнула Манхэттен.

– На помощь, Манхэттен, – безмятежно отозвалась костюмерша. – Я не променяю мою головную боль с доставкой тканей на весь этот цирк. Что я могу сказать? Держитесь, старушка.

Манхэттен повесила трубку. Прислонившись к стене, посмотрела, не видя, на табличку No smoking[42] над огнетушителем. И набрала номер Скотта.

– Алло? – ответил молодой женский голос.

Манхэттен едва не повесила трубку, ничего не сказав.

– Алло? Алло? – настаивали на том конце провода.

– Извините меня… Могу я… поговорить со Скоттом? Скоттом Плимптоном?

Она услышала веселые детские крики.

– Он уехал на неделю. Я его сестра. Что-нибудь передать?

Манхэттен закусила изнутри щеку. Нет, не надо ничего передавать, она хотела поскорее повесить трубку.

– Вы Манхэттен?

Он говорил о ней! Скотт говорил о ней своей сестре.

– Это я.

– Привет. Я Лана. Мы явились сюда всем табором с детьми, потому что в нашем доме на Статен-Айленд ремонт. Четверо детей, двое взрослых и собака в квартире Скотта, представляете себе?

Как можно было противиться такому радушию? Манхэттен выдохнула.

– И правда, я с трудом представляю столько народу в трех комнатах.

Черт. Она проговорилась, что была у него. Манхэттен закусила губу. Не ловушка ли это?

– Он уехал по работе? – осторожно поинтересовалась она.

– На стажировку у стряпчего в Бостоне. Куда он может вам позвонить?

– Я в турне с театром. Звонить мне не очень удобно. Передайте ему просто… привет.

Лана рассмеялась. Смех был звонкий, дружелюбный.

– Я, знаете ли, могу и поцеловать его. От вас, конечно.

Манхэттен вдруг заметила длинные ноги кузнечика: за кулисами бродил Рубен.

– Спасибо, – сказала она. – И… поцелуйте Дину тоже.

– Конечно. Не прямо сейчас, она участвует в конкурсе по выдуванию пузырей из жевательной резинки с кузенами, перемазала щеки и волосы, вся в розовой липкой паутине. Скотт будет очень рад, что вы позвонили. И, да… Манхэттен?

– Я здесь.

– Нам всем не терпится с вами познакомиться.

Манхэттен повесила трубку, ноги приятно обмякли, сердце было легким, как розовый липкий пузырь. Круглые очки Рубена показались из-за левой кулисы.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Я проголодался. Пообедаем вместе?

Они вышли на морской ветер, задувавший над дощатым настилом Бродуолка. Вечерняя толпа теснилась как на Таймс-сквер в субботний вечер. В Атлантик-Сити все вечера были субботние.

– Этот город – настоящий театр марионеток, – говорил Рубен. – Эти кричащие фасады. Колёса обозрения. Карусели с неоновыми огнями. Мигающие повсюду казино.

Манхэттен поправила очки, защищаясь от ветра. Болтать ей не хотелось. Хотелось продлить впечатление от такого радушного разговора с сестрой Скотта.

Она дождалась, когда они уселись в вафельной, чтобы вернуться в реальный мир, тревожный мир Ули Стайнера.

– Как сообщить ему об отмене спектаклей?

– Дирекция театра возьмет это на себя, – ответил он. – Это ее работа.

– Я… я посоветовала Пенткоуту не делать этого.

Рубен поперхнулся блинчиком с сыром.

– Он, должно быть, был в восторге, что ты извлекла у него эту занозу. Почему же?

Он вытащил салфетку из подставки на столе и вытер подбородок. Взгромоздившись на высокие табуреты, они сидели лицом к окну, на виду у прохожих на Бродуолке, как манекены в витрине магазина.

– Кто же тогда сделает грязную работу?

Манхэттен ничего не ответила, уткнувшись в нетронутый блинчик.

– Этого я и боялся, – вздохнул Рубен.

Он тихо рассмеялся. Она тоже.

– О нет. Без меня, – сказал он.

– Кому это сделать, как не нам? Рубен, надо щадить Ули. Ему сейчас очень плохо. На сцене он на автопилоте, вне сцены… на автопилоте.

– Почему лучше нам, чем директору театра? А ты? Какой божественной миссией ты считаешь себя облеченной, несчастная?

– Я его дочь.

– Он этого не знает. Ты забыла?

– А ты его сын.

– Об этом мне приходится время от времени ему напоминать! – вздохнул он. – Сорбет, чтобы достойно завершить этот обед, который ты не ешь?

Она отрезала треугольник блинчика, насадила его на вилку, но ее путешествие ко рту затормозило удручающее видение.

– Рубен… Может ли быть, что Ули правда сядет в тюрьму? Или хуже того, никогда больше не сможет выступать на сцене? Как эта пресловутая Голливудская десятка. Сценаристов, бывших коммунистов, осудили и посадили в тюрьму. Другим студии не дают больше работы. Ты думаешь, это возможно?

Рубен повел своими тощими плечами в знак того, что такое предсказание выше его компетенций.

– Ули не коммунист и никогда им не был, – сказал он просто. – Я возьму на десерт вафлю с лимонным сиропом. А ты?

– Тебе плевать на все это, да?

– Ничего подобного. Я просто думаю, что надо решать проблемы в порядке поступления. Сегодня проблема – наше турне. Это фиаско. Ули это знает. Ты это знаешь. Я это знаю. Вопрос: надо ли продолжать или собрать вещички?

Она задумалась, поглощенная бликами и тенями на Бродуолке по ту сторону стекла. Маленькая девочка прыгала по расположенным в шахматном порядке доскам, держась за веревочку желтого воздушного шарика и за папину руку.

– Знаешь что?

Завороженная веселым потоком гуляющих людей, она рассеянно отозвалась:

– Что?

– Возвращайся танцевать, Манхэттен. В шоу на миллион долларов или в любой притон. В шикарный клуб или в кабаре средней руки. Даже в Луна-парк. Это твоя жизнь. Танцевать. А не заниматься рубашками мистера Стайнера.

Он поправил очки на длинном стайнеровском носу.

– Это не помешает тебе продолжать видеться с Ули… Эй! Куда ты?

Манхэттен вдруг соскользнула с табурета и схватила сумочку. Она была вся красная и мотала головой. Рубен смотрел ей вслед, когда она бежала к выходу.

– Можешь доесть мой блинчик! – крикнула она и скрылась.

На дощатом бульваре вдоль океана она поискала глазами фигуру в светлом костюме, которую увидела через окно вафельной. Она побежала. Это было нелегко в вечерней сутолоке. Ее чуть не сбил rolling chair, один из вагончиков, катающих туристов по Бродуолку.

Силуэт появился снова! Он шел в направлении пирса, дамбы. Манхэттен припустила быстрее. Она нагнала его на перекрестке Бродуолка и Нью-Йорк-авеню, у башенки с красной крышей отеля «Лексингтон». Толпа перед ним была плотная, но более смирная.

Манхэттен отдышалась. На фасаде отеля сотни воздушных шариков раскачивались гроздьями вокруг слепящих прожекторов и рекламных плакатов. Гигантское белое полотнище хлопало на ветру синими буквами:

МИСС АТЛАНТИК-СИТИ

1949

Ули Стайнер, силуэт в светлом костюме и панаме, остановился на площади перед «Лексингтоном», где возвышался украшенный цветами подиум в окружении трибун. Духовой оркестр громыхал Heat Wave[43].

– Что здесь смотрят? – осведомилась Манхэттен у группы зевак.

– Отборочный тур, – сказал мужчина. – Осталось только четыре девушки. Жюри там.

– Почетный председатель Томми Дакота, поющий ковбой, – добавила женщина.

Манхэттен поблагодарила и стала протискиваться к Ули.

– Разве вы не сказали, что идете ужинать? – крикнула она, чтобы перекрыть звуки оркестра.

9. Let’s be buddies[44]

Ули едва повернул голову.

– Разве вы не сказали, что идете звонить? – отозвался он.

– Вам привет от Уиллоуби.

Оркестр сбавил громкость, и очень кстати. Розовощекий мужчина в белом фраке весело схватил микрофон и пожонглировал им.

– And now, ladies and gentlemen[45], поаплодируем нашим четырем финалисткам! Четыре феноменальные красавицы на одну корону! Которая же победит?

Девушки приблизились – одна рука на бедре, бюст вперед, нога выставлена, – затянутые в новомодные купальники, именуемые «бикини».

– Мейбл? Джинни? Сэнди? Дороти? Кто станет мисс Атлантик-Сити сегодня вечером? Корона в этом розовом конверте. Счастливица унесет с собой шестьсот долларов, подарок от «Траст-Сейвинг-банка», и две недели, да, две недели на озере Тахо, подарок от рыболовного клуба «Фиш энд Фишер»! Год бесплатного мыла «Люкс», мыла звезд, и это еще не все! Она получит также…

Остаток списка перекрыли бурные аплодисменты. Манхэттен наклонилась к уху Ули.

– Мейбл? Джинни? Сэнди? Или Дороти?

Ответа она не дождалась, так как в эту минуту скульптурных форм девушка окликнула Ули, размахивая руками. Он коротко приветствовал ее в духе Стайнера: обольстительно и лаконично. Работая локтями, девушка протиснулась к ним. Она была очень большая и восхитительная, с кудряшками, с розовыми щечками младенца, вскормленного отборным зерном. Чем ближе она была, тем больше заполняла собой все пространство.

– Привет, сокровище! – воскликнул этот колоссальный младенец, сияя улыбкой. – Я знала, что мы встретимся.

– …and now, ladies and gentlemen, наш почетный председатель исполнит одну из своих легендарных песен. Please, Don’t Wait For Me Under the Cherry Tree![46] Дамы и господа, Томми… ДАКОТА!!

– Салли, – представил девушку Ули. – Это Манхэттен.

Гигантская Салли не заметила ее присутствия. Очки, похоже, успокоили ее, как и поспешное замечание Ули:

– Наша ассистентка по костюмам.

Зачарованный иррациональными формами вновь прибывшей, он объяснил Манхэттен, не глядя на нее:

– Мы встретились вчера на отборочном туре, здесь же, и мило поболтали, не правда ли, Салли? Об ужасной губной помаде члена жюри номер восемь, о бутылке «Джека Дэниелса», которую прячет ведущий в кармане, об артритных коленях поющего ковбоя и о зубах бобра-фотографа… Короче, треп обо всем на свете, скрепляющий дружбу.

– Мы так смеялись! После этого я могла бы попросить у него его кальсоны! – прыснула Салли, дав Манхэттен дружеского тычка. – Но что бы я с ними делала, а?

– Парашют? – дерзнула предположить Манхэттен.

Салли взвизгнула от восторга. Зубы у нее тоже были младенческие, до жути мелкие во рту великанши.

– Короче, – вмешался Ули, испепелив Манхэттен взглядом. – К концу вечера мы с Салли были друзьями детства.

– Правда? – восхитилась Манхэттен. – Салли, вы не выглядите на свой возраст.

– Я хотела участвовать в конкурсе на мисс Атлантик-Сити, – продолжал младенец, не заметив шпильки. – Не повезло, они сказали, что я слишком большая.

– Вы хотите сказать, слишком старая? – уточнила язва без улыбки.

– Слишком высокая. Шесть футов два дюйма. Каждый раз одно и то же. Вечно меня оставляют за бортом, я как зачумленная.

– Добро пожаловать в клуб, – буркнул Ули.

– Сколько будет в Гарбо? Ее рост не мешает ей быть звездой, а у меня ноги меньше, чем у нее.

– Счастливица, – прошелестел ей Ули. – Подумайте о девушках, которых исключили из соревнований, потому что у них черная кожа.

– Да ладно. Не надо о грустном. Большая – это уже серьезное препятствие… Но черная! Откуда у вас такие мысли, сокровище?

Она посмотрела на него искоса.

– Я белая, и, по идее, меня должны были принять. Имоджен, моя подруга из Скенектэди, одолжила мне свой талисман, бриллиантовый, из Бронкса, он приносит счастье.

Она задумалась и, помолчав, прошептала:

– Вы коммунист, сокровище?

– Никогда в жизни. Откуда у вас такие мысли, лапочка?

Девушка выдохнула с облегчением, вращая глазами так, будто избежала шальной пули. Она показала розовую брошку, теряющуюся в округлостях, выпиравших из ее декольте.

– Талисман. Благодаря ему моя подруга Имоджен получила третью премию от консервированных абрикосов на благотворительной ярмарке в Скенектэди. Но для меня он, кажется, не работает.

Они сочувственно вздохнули вместе с ней.

– В Бронксе есть алмазные копи? – поинтересовался Ули.

– В подвале «Никель-Базара», на Дель-Монте-стрит.

Она снова задумалась.

– Честно говоря, я удовольствовалась бы третьим местом здесь. Как Имоджен на консервном конкурсе. Двести долларов плюс неделя в Провиденсе, Род-Айленд, под ключ. Меня бы это устроило. Вы знаете Провиденс, сокровище?

Провиденс! Сокровище скрыло улыбку.

– Забудьте Провиденс, – сказал Ули. – Лучше вам погулять в Потакете, Вунсокете или в Наррагансете и Саконете, этих метрополетках, где можно купить каскетки, балетки, сандалетки, креветки и тарталетки для милой кокетки.

– У-у-у, ну вы и умора! С вами отсмеешься нескоро! Это заразно, – поразилась она, – вот и я рифмую.

Провиденс был первым этапом турне «Коммуниста в доме». Началом конца. Местная критика была пылкой, публика редкой.

Полным иронии контрапунктом грянули бурные аплодисменты. Оркестр заиграл Let’s Be Fooling in Atlantic City[47].

На подиуме еще один младенец в кудряшках, сложенный как Вирджиния Майо, получал корону из позолоченного картона. Томми Дакота надел на девушку розовую ленту с надписью «Мисс Атлантик-Сити 1949». На грани обморока, с растрепавшейся прической, лауреатка должна была еще вынести повторное чтение списка подарков и добрых дарителей.

Салли было явно тошно, она корчила одну за другой гримасы, кричавшие о несправедливости, беззаконии и узурпации.

– Пойдем утешимся в казино? – предложил Ули.

– У меня только восемь долларов сорок три цента на обратный автобус, сокровище.

– У вас есть намного, намного больше, детка. Поженимся?

– Зачем?

– Тоже вариант, чтобы никогда не расставаться.

– Я уезжаю завтра в восемь сорок семь в Скенектэди.

– Увы, – посетовал он. – Ули Стайнера можно выносить только в Нью-Йорке. И все же осталась последняя возможность счастья: пойти восполнить недостаток жидкости.

С этими словами великий человек зашагал вперед по Бродуолку.

– Я не выношу спиртного, – предупредила Салли. – Меня от него рвет. А он?

– Никогда не видела, чтобы его рвало, – заверила Манхэттен.

– Я хочу сказать, – девушка понизила голос, – он много пьет?

– Будь он верблюдом, я бы ответила, что нет.

Непомерная очаровашка поправила бриллианты из Бронкса, кудряшки и тяжело вздохнула.

– Имоджен вечно мне талдычит: мужчины отпетые эгоисты и гнусные комедианты.

Этот вдвое против остальных, подумала Манхэттен.

– Но чем их заменить? – всхлипнул огромный младенец.

Манхэттен замедлила шаг. Уже на расстоянии она увидела, как Салли нагнала Ули большими пружинистыми шагами, продела руку под его локоть, и парочку вскоре поглотили увеселения бульвара.

Океан, напротив, казался чернильной стеной. На его черном горизонте готовился завтрашний день.

Манхэттен остановилась. Теперь ей хотелось есть. Она развернулась и поспешила к вафельной.

Рубен сменил табурет в витрине на столик в углу. Он курил и пил чай.

– Ты еще здесь?

– Было предчувствие, что ты снова зайдешь, – ответил он. – Поговорила с Ули?

Ее оторопь немало его позабавила.

– Я тоже ношу очки. И, как и ты, видел его в окно. Ты говорила с ним?

Она покачала головой.

– Я бы съела два-три блинчика.

– Составлю тебе компанию, – сказал он.

Она окинула взглядом его тощую фигуру.

– Кто бы мог подумать, что ты ешь пятнадцать раз на дню?

– У меня вежливый желудок.

Через пять минут они весело принялись за блинчики. Оба молчали. Как старые добрые приятели. Время от времени Манхэттен поднимала глаза на Рубена; ее захлестывала неожиданная нежность. Во всем этом бардаке, во всей сумятице если она еще не завоевала отца, то, оказывается, у нее был…

Рубен. Брат по близорукости. Брат по театру. Брат по иронии. Брат по этой самой сумятице. Брат по блинчикам в Атлантик-Сити.

Ее брат от одного отца.

Рубен, мой брат. Повторять это было невероятно сладко.

Между двумя глотками он прочел безмолвное смятение в ребусе ее лица.

– Что? – удивился он. – У меня сыр на носу?

Она, улыбаясь, покачала головой.

– Томат на щеке?

Она отложила приборы и погладила кулачком край его подбородка.

– Я думаю, что, за неимением настоящего папы… я нашла… Они переглянулись. Рубен аккуратно положил вилку слева от тарелки, нож справа.

– …я нашел сестру, – договорил он.

И вернул ей тычок, легкий, как поцелуй.

10. Oh lady, be good![48]

– О Осмонд, my darling[49], – проворковала Пейдж в микрофон, придерживая двумя руками наушники. – Почему я так влюблена в тебя?

Отис Крейн, режиссер, запустил первые такты финальных титров, потом убавил звук, не заглушив последнюю реплику. Он сделал им знак продолжать-продолжать-продолжать…

– Потому что каждый мужчина заслуживает женщину, милая. Заслуживает он того или нет, – продолжил (как и было велено) Стерлинг Феррис, актер, игравший Осмонда.

Снова включилась музыка, нарастая крещендо до финальных тактов. Повисла тишина. Отис Крейн снял наушники, и девять актеров в студии Эн-би-си последовали его примеру.

– Ф-ф-фу. Записано. На сегодня все. Не забудь свое обручальное кольцо на консоли, Стерлинг.

Феррису пришлось снять кольцо, когда в пылу игры оно звякнуло – бим-бим – о микрофон и все засмеялись – и погубили сцену.

Все выдохнули. На запись четырех серий по двадцать восемь минут ушло чуть меньше шести часов. Пейдж была напряжена, голосовые связки на пределе, но ей было хорошо.

Ей досталась главная женская роль, неугомонной Чарли, жены Осмонда. Диалоги были живые и забавные. Поначалу она сбивалась, путалась. Ей казалось странным спрашивать «Ты меня любишь, Осмонд?» или «Как прошел день, милый?» в микрофон. Но освоилась она очень быстро. Стерлинг Феррис – Осмонд – ей помог.

Этот актер был постоянным участником радиосериалов. Он обладал приятным тембром американского зятя, спортивного, непринужденного, идеального по всем пунктам, которого никак не предвещали его пухлощекое лицо в духе У. К. Филдса[50], обгрызенные ногти и обширная лысина.

Большинство актеров уже покинули студию. Пейдж по просьбе режиссера задержалась, чтобы заново прослушать несколько сегментов магнитной ленты.

– Переделаем четыре центральные минуты первой серии, – сказал ей Крейн. – Ты на тот момент еще не разогрелась.

Он дружески потер ей спину.

– Ты великолепно уловила роль, тон. У тебя есть юмор, шарм и голос приятный. Он красиво порхает на пару с голосом Стерлинга.

Он прыснул, пыхнув сигаретой.

– Я гроша ломаного не дам за их Lili of My Best Years[51].

Это была программа-соперница на конкурирующем канале.

– Когда пойдет передача? – спросила Бесс, актриса, игравшая свекровь. Пейдж часто видела ее в театре на вторых ролях, но так и не запомнила фамилию.

– Как можно скорее. Сетка готова. – Отис Крейн поднял палец к потолку, указав на высшие сферы. – Есть приказ немедля перерезать горло этой стерве Лили. Наш Come on, Osmond![52] должен сделать кассу. И делать ее долго.

– Как долго, по-твоему?

– Это, лапочка, решат слушатели.

Простившись со своими новыми спутниками, Пейдж вынырнула из студии среди небоскребов с улыбающимся сердцем. Вечерело, она шла с работы, как тысячи нью-йоркцев.

А вы слушаете радио, мистер Эддисон Де Витт?

Конечно, это не театр, не серьезная пьеса, не Артур Миллер или Теннесси Уильямс. Come on, Osmond! никогда не будет претендовать на Пулитцеровскую премию.

О, никаких сериалов, я полагаю? Тем лучше для меня. Тем хуже для вас, мистер Де Витт.

Пейдж просто влюбилась в этот первый опыт на радио. Ей нравилась ее героиня, лукавая и пикантная, в духе Хэпбёрн. Сериал в комедийном плане рассказывал о перипетиях супружеской жизни. Партнеры, все профессионалы, опытные зубры, были не чета ее однокашникам в Актерской студии. Всё, ей нравилось всё. И потом…

Вы заметили, как красиво порхает мой голос, мистер Де Витт?

…и потом, 72 доллара в неделю. Может быть, и больше, если сериал продержится несколько месяцев. Как знать?

Она шла по проспекту легкой походкой и могла бы поклясться, что ее цель – пансион «Джибуле» на Западной 78-й улице. Однако Пейдж свернула раньше, на перекрестке, который вряд ли вспомнила бы, если бы ее спросили.

Совершенно туда не собираясь, она вдруг оказалась у грифонов, гаргулий и латинских цитат на фасадах в духе старой Англии квартала Тюдор-Сити. Она не бывала здесь после того снегопада перед Рождеством.

Сегодня крошечный центральный сквер заполонили цветы: форзиции, араукарии, петунии, маргаритки, клевер. Щебеча, бегали друг за другом дети. Греческая богиня со своего цоколя наблюдала за ними. Ее розовое гранитное тело было ярче, чем зимой, и, усеянное искрами слюды, блестело на весеннем солнце. Пейдж впервые заметила наклоненный кувшин у ее бедра. Струйка воды лилась из него в зеленую чашу. Зимой вода не текла.

Через несколько минут Пейдж позволила себе поднять голову к Холден-билдингу, дому Эддисона. Ей не надо было считать этажи, взгляд сразу зацепился за тринадцатый и последний.

Одно из больших окон было открыто. Он дома?

Еще совсем недавно – почти четыре месяца назад – она каждый вечер околачивалась вокруг. Ждала часами, терзаемая ужасом и безумной жаждой встретить его.

От тех часов ей самым естественным образом вспомнился сто раз повторенный жест, словно закаменевший в ней: она прислонилась к статуе. Стояла и смотрела, как бегают и лопочут дети. Как благоухают цветы. Как безмолвно вопят гаргульи. Как бежит вода из кувшина богини.

И вдруг на площади появился Хольм.

Пейдж отпрянула – старый рефлекс былых страхов. Но Хольм был один, он нес сумку с провизией. С минуту поразмыслив, она решилась.

Он смотрел, как она идет к нему, удивленный, но не показывающий этого.

– Мисс Пейдж… Здравствуйте. Как вы поживаете?

– Очень хорошо, Хольм. А вы?

– Прекрасно, мисс.

Он пошел дальше к соседнему проулку, где был вход для прислуги и доставки. Она последовала за ним. Хольм болтал без умолку, как будто боялся, что она станет его расспрашивать.

– Погода-то лучше, чем в тот раз, когда вы здесь были, не правда ли? Этот ужасный снегопад… Такой бури не было с довоенных времен, ни пройти ни проехать, казалось, небо в тот день свихнулось…

Он остановился у служебного входа. Она поняла, почему он медлит. Думает, что она хочет подняться. Ломает голову, как от нее отделаться.

– Я спешу, у меня встреча, – соврала она, чтобы не смущать его. – Передайте привет мистеру Эддисону.

– Обязательно, мисс. Положитесь на меня.

Его бесконечно доброе лицо выражало облегчение.

– Как поживает мистер Эддисон? – все же тихо спросила она. После долгой паузы он наконец ответил:

– Сказать по правде, не знаю, мисс. Вы читали его последнюю хронику в «Бродвей Спот»? В сегодняшнем номере?

Пейдж покупала свежий номер каждую неделю. Но сегодня, закрутившись с сеансом записи, не успела. Она покачала головой.

– Боюсь, написав это, мистер Эддисон запустил какой-то процесс. Возможно, что-то серьезное. Телефон сегодня звонит не переставая. Он ушел в полдень, забыв перчатки. До сих пор не вернулся. – Хольм показал полную сумку. – Я даже не уверен, что он будет к ужину.

– Что происходит, Хольм? Что в этой статье?

Он достал ключ.

– Боюсь, я не сумею вам объяснить. Прочтите ее, мисс. Вы поймете лучше меня. До свидания, мисс. Я скажу мистеру Эддисону, что вы спрашивали о нем. Он… он очень хорошо к вам относится, мисс.

Он повернул ключ в замке, еще раз сказал «до свидания» и скрылся.

Пейдж купила «Бродвей Спот» в автомате на Таймс-сквер и сунула его под мышку, не развернув. В «Джибуле» она застала только Черити и Истер Уитти. Девушек дома не было. Ванная была в ее полном распоряжении.

Пока наполнялась ванна, Пейдж спустилась в холл.

– Девять ноль сорок пять Гринвич, – попросила она, сняв трубку телефона. – Мистера Брандо, пожалуйста.

Пока ее соединяли, она сняла туфли.

– Алло? – произнес голос с ленцой.

– Алло, Бад. Это Пейдж.

Она представила, как он стоит, прислонившись к стене, опершись виском о кулак, большой палец за брючным ремнем, телефонная трубка на весу где-то между губами и шеей.

– Я не могу прийти в «Палладиум».

– Ты никогда не можешь прийти в «Палладиум», – безмятежно прошелестел он. – Засада. Там будет конкурс на самые красивые косы у школьниц, ты бы заняла первое место.

Освобождая первую ногу от чулка, она отпарировала:

– Пусть заменят его конкурсом на лучшее рваное трико, его выиграешь ты.

– Ты путаешь меня со Стэнли Ковальски[53], бэби.

– Извини, Бад. Я зубрю сцену к завтрашнему занятию. Работала весь день и…

Она слышала, как он здоровается с какими-то людьми, проходящими мимо.

– Тогда в среду? – сказал он наконец таким тоном, будто ему наплевать с высокой колокольни. – Будет конкурс девушек, которые вечно динамят парней. Тут у тебя тоже есть шансы. В среду?

Она поморщилась: чулок номер два порвался.

– Договорились.

Пейдж повесила трубку и галопом помчалась в ванную, прижимая экземпляр «Бродвей Спот» к груди.

Страница 8

БРОДВЕЙ СПОТ

Хроника дня и ночи

Мои нью-йоркские настроения

От Эддисона Де Витта

Вчера мне пришлось стоически выдержать читку новой пьесы под названием «Два прибора для пятерых». Боже мой! Какая тяжкая повинность! Какая пытка!

Не то чтобы она была плоха. Симпатичные герои, живые реплики, терпимый рацион сюжетных поворотов… Откуда же взялось это кошмарное ощущение, что я пью безвкусную воду? Чего не хватало?

Не хватало… Ули Стайнера!

Стайнера, который изначально планировался на главную роль. И я мечтал – о, как! – на всем протяжении читки мечтал обо всем, что гений, дерзость, ум великого артиста придали бы этой воде для мытья посуды, если бы кое-кто имел мужество дать ему роль.

Увы, мужества у них нет. Увы, они боятся.

Неужели террор одерживает верх над культурой и цивилизацией? Неужели трусость свернет шею театральному искусству? Бродвей идет вслед за Голливудом и в свою очередь погряз в доносительстве!

Когда мы наслаждаемся «Ричардом III» или «Колпаком с бубенчиками», мне плевать, что его автор или исполнитель предпочитает русскую водку бурбону из Теннесси. Что он обжирается икрой, а не pulp fiction[54]. Что он поддерживает республиканскую партию или лейбористов. Что ему больше нравится в Санкт-Петербурге, чем во Флориде. Frankly, my dear, I don’t give a damn![55]

Неужели невежественные, ограниченные, трусливые и пустые умы навяжут Америке раскол, проделанный с Германией Иосифом Сталиным? Неужели на нью-йоркской земле будут Восточный Бродвей и Западный Бродвей? Остережемся же этих антагонистов, это лишь видимость. Эти противники на самом деле братья, их методы – сиамские близнецы.

Чего я хочу, дамы и господа, так это видеть и проживать Театр! Свободный Театр!

Э. Д. В.

11. You’re not the kind of a boy (for a girl like me)[56]

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, что он придет сегодня вечером. Ради тебя, только ради тебя, как и каждый вечер. Он бывает в «Сторке», только чтобы увидеть тебя и поговорить с тобой. Не ври, что ты ничего не замечаешь.

Хэдли пригладила перья на шляпке, которую вручила ей клиентка, и убрала ее на полку. Вечер в клубе «Сторк» был в разгаре. Работы хватало. Хэдли пожала плечами.

– Джей Джей видел меня сегодня утром, с какой стати ему возвращаться вечером?

Терри отдала одежду отужинавшим клиентам, которые уходили. Когда те отошли, она тихо усмехнулась:

– Джей Джей, да? Ты зовешь его по имени, вы виделись утром, и его присутствие здесь – случайность?

– Он акционер, заседает в административном совете. Естественно, что он бывает в «Сторке».

Терри насмешливо фыркнула, тотчас оглядевшись, не заметил ли кто этого оскорбления утонченности клуба. Она перешла на шепот:

– Он чаще заседает за столиком в голубой гостиной, чем в своем административном совете.

Хэдли безучастно раскладывала пары перчаток в пронумерованные ящички.

– Что хорошо весной, – заметила она, – одежда становится легче, проще с ней управляться.

Терри недоверчиво похлопала ресницами и едва успела заглушить новый неуместный звук.

– Не меняй тему. Лично я, если бы один из лучших нью-йоркских женихов запал на меня, немедленно послала бы к черту пальто, шляпы и перчатки и пошла бы за ним пешком хоть на Багамы.

Хэдли приветствовала «клубничную блондинку»[57] у стойки и обменяла ее розовую норку на номерок.

– Мой папашка пришел? – осведомилась «клубничная блондинка», подмигнув. – Мистер Хакенбаш, серые волосы, серые усы, серое брюшко?

Старлетка. Только старлетки демонстрируют в разгар весны подаренную «папашкой» норку.

– Ты во всем ошибаешься, – сказала Хэдли, когда она ушла. – Джей Джей мне благодарен, потому что я однажды ему помогла. Ничего больше.

Тэрри хотела было возразить, но прикусила язык: она заметила рядом яхтсменский блейзер их начальника.

Взгляд Саффолка Даунса остановился на Хэдли. Ему пришла благая мысль не улыбнуться; Терри уверяла, что он двойник Полуночного Круга, скаковой лошади, на которую любил ставить ее отец.

Он облокотился на стойку, отделявшую его от двух гардеробщиц.

– Может быть, вы иногда еще и поете? – спросил он Хэдли. – А то сегодня Перри Комо ужинает в гостиной «Гибискус».

С явной тоской вспоминая о том вечере, когда шимми, который Фред Астер разделил с Хэдли, имел большой успех, хозяин втайне лелеял мечту о bis repetita[58].

– Я пою хуже, чем Перри Комо танцует, – ответила она, проведя щеткой по меховой пелерине, прежде чем повесить ее на вешалку.

Саффолк Даунс закусил сигару своими длинными зубами, отчего на лице его появилось подобие невольной улыбки. Он протер медные пуговицы своего блейзера яхтсмена и отчалил в тот момент, когда портье пропускал нового клиента.

Терри тут же наступила Хэдли на ногу.

– Добрый вечер, – поздоровался Джей Джей.

– Добрый вечер, мистер Тайлер Тейлор, – любезно приветствовала его Терри.

Он был один.

– Добрый вечер, – повторил он, глядя Хэдли прямо в глаза.

Хэдли разозлилась, почувствовав себя глупо и фальшиво, все из-за болтовни Терри. Она принялась складывать пустые ящички для перчаток.

– Добрый вечер, сэр, – ответила она, держа дистанцию.

Джей Джей как будто мялся в нерешительности, держа руки в карманах своего легкого пальто.

– Вашу шляпу, сэр? – весело пригласила его Терри.

Он молчал, и на лице его отражалась внутренняя борьба и сокровенные вопросы. Вдруг он решился и, перегнувшись через стойку, взял Хэдли за локоть.

– Выйдем, прошу вас. Мне надо с вами поговорить.

Ощущение дежавю – все это уже было! – подействовало на Хэдли как пощечина. О нет. Не в этот раз. Она не позволит ему, он больше не заставит ее покинуть свой пост, как тогда в «Платиниуме», и рисковать новым увольнением. Она вырвала руку.

Ошарашенный, почти сконфуженный, он посмотрел ей в лицо и обреченно вздохнул.

– Я прошу прощения. Я не хотел быть с вами грубым, не считайте меня хамом. Мне надо с вами поговорить… об Артемисии.

– Артемисии?

В искусстве сбивать ее с толку ему не было равных.

– Если мистер Тайлер Тейлор хочет поговорить с тобой, Хэдли, – вмешалась Терри сладким голоском, – я одна справлюсь с гардеробом. Тут пока спокойно.

– Когда я закончу работу, – отрезала Хэдли.

– Джей Джей Тайлер Тейлор! – воскликнул появившийся вдруг Саффолк Даунс. – Вы верны «Сторку», как я погляжу.

– Когда ты акционер, – сухо ответил Джей Джей, – разве так уж абсурдно заботиться о хорошем самочувствии своей доли?

– Разумеется, нет, – поспешно ответил Саффолк Даунс. – Хотите попробовать «Дом Периньон», мы получили его из Франции сегодня? – Он щелкнул пальцами Риперту, метрдотелю, который как раз вышел из золотой гостиной. – Марочного для мистера Тайлера Тейлора, на его обычный столик.

Джей Джей удержал его.

– Я не буду ужинать. Сегодня вечером я лишь хочу похитить эту девушку на несколько минут. Вы не возражаете?

Взгляд Саффолка Даунса скользнул с Хэдли на Джей Джея и обратно. Она была пунцовой. Легко представить, что происходило в голове у скакового жеребца.

Почему Джей Джей, этот милый и славный юноша, неизменно становился источником неприятностей для своего кормильца?

– Терри? Вы присмотрите за гардеробом? – просюсюкал Саффолк Даунс, приподняв планку. – Хорошего вечера, – добавил он, хлопнув Джей Джея по плечу, словно говоря: мужчины всегда друг друга поймут.

Хэдли спокойно надела плащ. Внутри у нее все кипело.

– Так они знакомы? – спросил «яхтсмен», когда Джей Джей с Хэдли скрылись за занавесом, скрывавшим вертящуюся дверь.

– Я не знаю, сэр, – ответила Терри, воспользовавшись парой, предъявившей номерок, чтобы уйти от вопроса и не выдавать подругу.

Саффолк Даунс задумчиво пожевал сигару. Фред Астер, звезда Голливуда… Джей Джеймсон Тайлер Тейлор, наследник богатой семьи… Для простой гардеробщицы у Хэдли Джонсон очень изысканные знакомства! К тому же не слышал ли он на днях, как она говорит с коллегой об ужине с Кэри Грантом?

12. Pennies from heaven[59]

– Извините, Хэдли. То, что я хочу вам сказать, очень… важно.

Скрестив на груди руки, она следовала за Джей Джеем без единого слова. Он ухитрился просунуть руку под ее локоть, не без труда, потому что она никак ему не помогла.

– Не бойтесь, на этот раз вы не потеряете работу. Ручаюсь. Вы мне доверяете?

Она по-прежнему надменно молчала, как перед закапризничавшим ребенком. Он довел ее до «Сода Фаунтейн» на 7-й авеню и усадил за столик.

– Что вам заказать?

– Я не хочу пить.

Он заказал два имбирных эля «Канада Драй».

– Я должен вам рассказать одну историю, длинную историю.

– Не слишком длинную, – попросила она, постукивая ладонью по краю стола и не сводя глаз с эмалевых часов на стене. – Забавную, если можно.

– Увы, в ней нет ничего забавного.

Он накрыл ладонью ее руку, чтобы она перестала стучать. И не убрал руку.

– Она начинается как сказка. Жили-были однажды красивый юноша и красивая девушка, очень влюбленные друг в друга.

И Джей Джей рассказал. Как жили-были красавец Нельсон и красавица Митци. Как они любили друг друга на заре века, как Нельсон хотел сделать ее своей женой на всю жизнь. Как он заставил ее ждать, ждать, ждать. Как ему не хватало духу. Как, в конечном счете, что должно было случиться, так и не случилось.

Джей Джей рассказал все, что прочел в дневниках дедули и что угадал между строк.

Как Нельсон и Митци перестали ждать и две жизни прошли в сожалениях.

Как Нельсон и Митци больше никогда не увиделись, печальные гордецы, лишенные друг друга и прожившие, каждый со своей стороны, неполноценную жизнь.

Как ему удалось собрать пазл, деталями которого были недописанные дневники, сломанные птички и другие ниточки. Как благодаря ей, Хэдли, он вышел на след Митци, которую на самом деле звали Артемисией, и почему он позвонил к ней в дверь этим утром, чтобы взбаламутить ее жизнь.

Как со всем этим была связана смерть дедули. Если Митци и Нельсону суждено однажды встретиться, то только в загробном мире и нигде больше.

Хэдли слушала, склонившись над своим стаканом (ей вдруг захотелось пить), и была так захвачена, что чуть не опрокинула его.

– Артемисия часто хвалится своей бурной молодостью, плохими парнями и безумными романами, – сказала она, когда Джей Джей умолк. – Она никогда не давала повода думать, что была несчастна.

– Можно развлекаться, будучи несчастным.

Они помолчали.

– Какая немыслимая история с этими птичками, – задумчиво сказала Хэдли.

Она задумчиво посасывала соломинку, но не пила. Нельсон и Артемисия жили в одном городе, но так никогда и не встретились.

Никогда. А что, если она и Арлан?.. Ей не хватало воздуха, когда в голову приходила эта невыносимая мысль. А приходила она все чаще.

Нет. Это совсем другое. Нельсон и Митци нарочно делали так, чтобы никогда не встретиться. Они избегали друг друга.

Хэдли же каждую секунду, каждый вздох своей жизни проводила, ловя лица, фигуры, волосы, осанку, пальто, смех, жест, голос… Она найдет Арлана. Обязательно. Только надеждой она и жила.

Ледяная мышь снова пробежала по ее позвоночнику. Пальцы судорожно сжали стакан. Она отогнала другую мысль, жестокую, нестерпимую, ту, что начинала исподволь пробиваться в ее мозгу: может ли она однажды не узнать Арлана? Возможно ли это? Допустимо ли? Иногда ей казалось, что… да.

– Игорь! – окликнул мужчина у стойки. – Мне еще двойной. Покрепче. Чтобы меня доконал.

– Ты скоро не сможешь видеть клиентов, – вздохнул бармен, протирая губкой стойку.

– Кто тебе сказал, что я хочу их видеть?

Хэдли повернула к Джей Джею лицо, на котором застыла обида.

– Неужели надо было так срочно рассказать мне это именно сегодня? Вы не могли подождать?

– Я не могу больше ждать, Хэдли.

Она уронила соломинку в стакан. Рука, лежавшая на ее ладони, сжала ее крепче.

– Вы не догадываетесь, Хэдли… Правда не догадываетесь?

Она покачала головой, чтобы не дать ему продолжать. Он ощупал свое пальто, карманы, достал что-то и протянул ей.

– Я хотел купить розы. Цветочный магазин напротив «Сторка» оказался закрыт. Искать было некогда, я боялся утратить то немногое, что осталось от моего мужества. И тут появилась эта старушка в своих невероятных юбках… Она продавала только фиалки.

Хэдли рассеянно взяла букетик. Как только она его коснулась, вернулось то же чувство. Та же мышь, раскаленная и ледяная одновременно, карабкалась по ее спине.

Она отшатнулась, не в силах удержаться.

– Хэдли!

Он поймал ее за талию. Она вдохнула запах фиалок. Зал качнулся еще два-три раза и замер.

– Все хорошо, – сказала она тихо. – Я просто не выспалась.

– Вы слишком много работаете.

Он не отпускал ее.

– Вы заслуживаете лучшего, чем эта безумная жизнь, эта гонка за тремя долларами. Хэдли… Есть возможность прекратить этот цирк. Я хочу…

– Подождите, – перебила она его, задыхаясь, как будто долго плавала под водой. – Подождите…

Он сжал ее крепче.

– Мне так нравится обнимать вас.

Он порылся в памяти в поисках фраз, которые готовил весь день. Ничего не вспоминалось. Он сказал:

– Время – враг. Не верьте ему, если оно подсказывает вам ждать, это уловка.

Она застыла, упираясь лбом в его подбородок.

– Это… максима Артемисии, – добавил он со смешком, который сам нашел жалким. – Еще Артемисия говорит, что нельзя упускать свой шанс. А мой шанс, Хэдли, мой шанс – это ты.

Она тихонько качала головой и не могла остановиться.

– Я люблю тебя.

– Почему? – спросила Хэдли, и это прозвучало тише выдоха.

Она высвободилась, закрыла лицо руками. Он внимательно смотрел на пузырьки в «Канада Драй».

– Это из-за малыша? – спросил он после долгого молчания. – Потому что есть Огден?

Она подняла голову. Страдание прошлось по ее юному лицу так жестко, что почти исказило его. Даже веснушки исчезли. Джей Джей снова обнял ее, как она ни сопротивлялась.

– Я не знаю твоей истории, милая Хэдли, – прошептал он куда-то в ее затылок. – Ты не обязана мне рассказывать. Не сейчас, не сразу. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Я буду любить вас, Огдена и тебя.

Он приподнял ей подбородок. Слезы под его пальцами были теплыми.

– Будь моей женой.

Он тотчас закрыл ей рот рукой.

– Не говори ничего, не отвечай. Это требует серьезного рассмотрения, это не шутки.

Он отпустил ее, достал из пачки сигарету.

– Поспешишь – людей насмешишь. Я могу ждать. Я буду ждать. Я жду.

Облачко дыма закачалось под потолком. Он с облегчением рассмеялся.

– Я жду с нетерпением. Не слишком долго все-таки, ладно? Если тянуть, тоже можно людей насмешить. Как дедуля.

Джей Джей загасил едва закуренную сигарету. Букетик фиалок поник, он слишком крепко его сжимал. Цветы, однако, еще хорошо пахли. Он пожалел, что не купил у старушки всю корзину.

– Вообще-то я тот, кто сопровождает новобрачного в церковь.

– Игорь! – гаркнул мужчина у стойки. – Я все еще вижу клиентов. Уладь это дело, а?

У Хэдли вырвался короткий грустный смешок.

– Что скажет мистер Тайлер Тейлор – отец?

– Мне двадцать три года, стало быть, я совершеннолетний.

Он не добавил: «И я не Нельсон».

– Вы скажете ему, что мы виделись пять-шесть раз, не больше? Что я иногда сигарет гёрл, а иногда хэтчек гёрл?[60]

– Для меня это не проблема, не будет проблемой и для него.

– Что моя профессия – танцовщица?

– Да, на танцовщице он, боюсь, чуть-чуть зависнет.

– Вот видите.

– Потому что он обожает танцевать! Он захочет знать, превосходны ли вы. Вы превосходная танцовщица, надеюсь?

– Вы скажете ему, что я из Уиллинга, три тысячи четыреста шестьдесят пять жителей, штат Иллинойс?

– А, вот это ему надо будет сообщить с осторожностью. Он закоренелый нью-йоркец.

Он смеялся. Она нет. Она подбирала слова.

– Та женщина, такая красавица, что была с вами в вечер шимми… Элла Тарлингтон. Она, кажется, очень вас любит.

Он с жадностью всмотрелся в ее лицо в поисках знака досады, ревности… Но Хэдли, казалось, лишь не хотела никого обидеть.

– Надеюсь, – сказал он. – Мы знакомы с раннего детства. И очень любим друг друга.

Она потуже затянула пояс плаща, под которым была форма гардеробщицы.

– Мне пора идти.

– Элла моя сестра, – удержал он ее, смеясь. – Моя старшая сестра.

Он снова всмотрелся в нее, тщетно пытаясь отыскать следы облегчения, успокоенной ревности.

– Мне надо вернуться. Я слишком долго отсутствую.

Джей Джей заставил ее снова сесть.

– Терри одна, – настаивала она.

Он удержал ее на стуле.

– Я вернусь в «Сторк» в пятницу. В этот день, Хэдли, могу я надеяться получить ответ на мой вопрос?

– В пятницу у меня выходной.

– Ладно, в субботу.

В голове у него отложилось только одно. Она не сказала «нет». Она подняла руку и погладила ему лоб и волосы. Он едва почувствовал ее пальцы.

– Вы добрый, Джей Джей.

– Если это синоним влюбленного, то я отчаянно, безумно добр.

– Я взволнована, – тихо сказала она.

– А я успокоился…

– Взволнована, запуталась.

– Успокоился и верю.

Он добавил через несколько секунд:

– Успокоился, верю… и тревожусь.

И повернулся, чтобы поцеловать ее нежным, долгим поцелуем в губы. Раз, потом – не смог удержаться – еще раз.

– Почему я? – спросила она, отворачиваясь. – Я бесцветная, самая обыкновенная.

– Я буду целовать вас каждый раз, когда вы это скажете.

– Это правда, я бесцветная и сама…

Он привел угрозу в исполнение. Она не противилась.

– Я пойду, – пробормотал он. – Пока еще помню, где я живу.

Он отодвинул стул, встретил взглядом строго нахмуренную бровь клиента с бородкой и в розовой бабочке, который внимательно наблюдал за ними над яблочным соком. Джей Джей вежливо приподнял шляпу.

– Мы жених и невеста, – извинился он.

И, наклонившись к уху Хэдли, прошептал:

– Почти.

13. I’m looking over a four leaf clove[61]

В эту ночь колокол Амброуз Чепел прозвонил половину третьего, когда Хэдли, вернувшись из «Сторка», взошла на крыльцо пансиона «Джибуле». Она разулась в холле и поднялась по лестнице босиком.

Как и каждый вечер после работы, она вошла в приоткрытую дверь комнаты Черити, не разбудив ее – Черити никогда не просыпалась, – и унесла закутанного в одеяло Огдена вместе с маленькой заводной обезьянкой с тарелками. Он не расставался с этой игрушкой, с тех пор как Джей Джей купил ее для него у бродячего торговца.

Луна отбрасывала льняные отсветы на волосики ребенка. Тот же цвет, что у Арлана. Хэдли поцеловала спящего сына, отнесла его к себе в комнату, бережно уложила в кровать.

Она разделась, надела ночную рубашку и быстро легла в темноте, прижимая к себе ребенка, обнимавшего обезьянку.

Усталая, она лежала неподвижно с широко открытыми глазами. В голове стучало. Между тем она чувствовала себя умиротворенной. Она тоже успокоилась. Она легко, совсем легко потерлась подбородком о мягкие кудряшки ребенка.

– Мы его найдем, – прошептала она в подушку. – Однажды папа будет здесь, с нами, обязательно. Обязательно! Ты его сын.

С усталым вздохом она закрыла глаза.

– А я его жена.

* * *

Моя дорогая, моя сногсшибательная сестренка!

Как же я доволен – нет, счастлив, зная, что ты дома на две недели. Может быть, ты так стосковалась по маминым рагу и нормандскому торту, что будешь меньше любить четки? Я плохо себе представляю, как ты встаешь с рассветом, ты же иной раз даже жертвовала завтраком, чтобы поваляться в постели. Узнаю ли я тебя, когда вернусь, моя Розетта?

Джослин сделал паузу, чтобы надкусить печенье «Орео», и бросил остаток № 5, который съел его с быстротой молнии.

Когда Урсула, официальная хозяйка № 5, проводила вечера вне дома, песик устраивался на ночлег в студии Джослина в полуподвале. Время от времени, уткнувшись мордочкой в полукруглое окно, он наблюдал за ногами прохожих.

Авокадо. Мое последнее открытие! Ты, верно, представила себе адвоката, очкарика, зарывшегося в криминальные досье? Ошибка. Это что-то вроде зеленой груши, чертовски зеленой, с толстой кожурой, напоминающей линолеум в лавке Фродона на улице Этьен-Марсель. На вкус оно… крепкое и мягкое. Прохладное и маслянистое. Самое удивительное – его большая косточка, твердая, как деревяшка. Наверно, это деревяшка и есть. Я пытался ее расколоть – невозможно. Она хранит свою тайну философского камня. Я привезу тебе авокадо, когда вернусь, говорят, они хорошо выдерживают дорогу.

Джослин вытер перо клинексом. Этого он никогда не решился бы проделать тоненькими батистовыми платочками Жанин Бруйяр, его матери. С помощью № 5 он доел второе печенье.

Я пишу тебе это, и мое сердце поет от радости и плачет от горя одновременно. Я буду счастлив увидеть вас всех, я так скучаю по маме, но мне больно представить момент, когда придется покинуть Нью-Йорк, пансион «Джибуле», белок в Центральном парке, моих американских друзей.

Ладно, до июля еще далеко…

Я останусь на их национальный праздник 4-го (говорят, это нечто) и буду в Париже к нашему.

Я храню ослепительное воспоминание о нашем первом 14 июля после войны, без родителей. Правда, было красиво? Ты помнишь? Ты все время танцевала с тем канадцем на балу на площади Аббатис, вокруг рвались петарды, а я топтался с той девушкой с шеей рептилии, которая отдавила мне все пальцы. Мама наказала нам с Эдит не спускать с тебя глаз… И я не спускал с тебя глаз!

Роземонда была так красива в тот вечер 14 июля 1947-го, через два года после освобождения. Им было по пятнадцать лет. Эдит, их старшей сестре, семнадцать. Джослин с Роземондой близнецы.

В том же духе, но куда шире, мы отпраздновали день Святого Патрика. Все ньюйоркцы в этот день становятся ирландцами. И все носят что-нибудь зеленое, это правило.

Так что 5-я авеню была зелена от народа. Девушки из «Джибуле» купили или соорудили себе новые шляпки, и даже миссис Мерл (канарейки и цветы шиповника в зеленом гнездышке)!

Да, американцы абсурдны. Способны мириться с самыми немыслимыми чудачествами во имя свободы мнений и их пресловутой Первой поправки… но способны также преследовать вас и притеснять во имя… того же самого.

Ты представляешь себе, что галла за то, что он голосует за коммунистов, могли бы взять под надзор, на карандаш, написать на него донос? Да треть Франции была бы в тюрьме! Смешно, правда? Так вот, здесь в этом нет ничего смешного. Увольняют даже полных психов. И шпионят напропалую, на улице, на работе, в кафе, в кино… Поступая на работу, ты должен поклясться и подписать бумагу, что не состоял в компартии. И даже если у тебя никогда не было членского билета, ты должен поклясться, что не участвовал в таком-то «непатриотическом» собрании десять или двадцать лет назад. Удивительна эта смесь безумной эйфории после пережитой ужасной войны и постоянного удушья, которое чувствуешь сейчас от тотальной слежки.

Прилагаю статью, которую я вырезал из «Бродвей Спот», за подписью некого Эддисона Де Витта.

Ничего общего (чисто посплетничать): этого самого Эддисона мы встретили в первый вечер, когда я побывал в театре. В тот вечер мы с девушками просочились без билетов – я тебе рассказывал, помнишь? С тех пор у Пейдж, нашей пансионерки, начинающей актрисы, в глазах поселилась бесконечная грусть. Я, конечно, не решаюсь ее расспросить, но чувствую, что этот Эддисон тут как-то замешан…

№ 5 вскочил на круглый столик и разлегся на Адели, плюшевом олененке.

– Аккуратней, № 5! – отчитал его Джослин. – Эта зверушка старше тебя.

О, постой-ка… Я забыл про Кролика! Напишу в следующий раз, обещаю. А сейчас я с ног валюсь. Работа лифтером в Хаксо населяет мои сны мертвыми петлями, лавинами, спусками в каноэ, полетами на монгольфьере… Это опасно, доктор?

Коль скоро ты сейчас с ними (счастливица), раздай всем от меня поцелуи, особенно маме и маленькому Шарли.

А для тебя, моя Роземонда, я приберег лучшие.

Твой любимый близнец.

Zip a dee-doo-dah!

Shoo fly pie and apple pan dowdy[62]

Приехавшей в Саскуэханс-Фоллз жене Фридриха-Гюнтера Фройденкерлештурма Гуинивир Вихаукен-Хоукинс – для всех просто Джинджер – пришлось уложить в голове список элементов, незнакомых ей в ее городской жизни.

На ферме мечты не было водопровода.

Не было электричества.

Не было телефона.

Не было туалета в доме, только будочка у забора.

Зато на ней были в изобилии…

Тучи пчел и/или ос днем.

Тучи летучих мышей ночью.

Гризли в окрестных лесах (Фред встретил одного и назвал его Геркулесом), а также пумы, дикие коты, бурундуки, хорьки, крысы, да чего там только не было…

Протечки всех видов.

Острая нужда в ремонте.

Несмотря на эти мелкие неприятности, Джинджер по-прежнему выглядела той, кем и была: невероятно влюбленной новобрачной.

Она написала несколько длинных писем матери, чтобы объяснить ей, в силу каких обстоятельств села не в тот поезд и в итоге поехала другим маршрутом, изменившим всю ее жизнь. По крайней мере, она попыталась объяснить. Но попробуйте-ка описать любовь, любовь с первого взгляда, эти непостижимые материи!

Она проснулась напевая, как и каждое утро с их приезда. Фред уехал с рассветом на пикапе за этим самым прессом для яблок. Хоть бы не забыл ткань на занавески…

Он оставил полный кофейник на краю теплой плиты, подбросил дров в печь, положил восхитительный букет вьюнков рядом с чистой чашкой и выложил сердечко из соломинок на грубой столешнице. Джинджер поцеловала вьюнки и поставила их в каменную вазу. Соломенное сердечко она оставила на столе.

Распахнув настежь окна, она вдыхала сладкий воздух холмов. Была среда. Как и на каждый день недели, на среду приходилось строго определенное количество дел.

Когда они только въехали, Джинджер, оценив фронт работ, собралась с духом (и телом) и составила список. Понедельник – уборка в доме, подмести, вымыть окна и т. д. Вторник – стирка в горной речке, протекавшей в шестистах метрах. Среда – выпечка хлеба и заготовка съестного на неделю. Четверг – глажка плюс вытирание пыли и уборка. И так далее.

Все это, разумеется, вдобавок к текущим делам обычной фермы: приготовить и задать корм свинье, трем козам, шести курам и индюшке; убрать в хлеву и курятнике, принести воды из речки и дров, нарубленных Фредом, осмотреть яблони и т. д., и т. д.

Этих «и т. д.» было очень много.

Придерживаться программы списка оказалось нелегко.

Например, когда капризничали дрожжи и тесто для хлеба, вместо того чтобы подниматься куполом, принимало вид гипсовой тарелки. Тогда приходилось все начинать с начала.

– Эти картофельные дрожжи, – жаловалась она Фреду, – никуда не годятся.

Она купила в городе (поездка в город равно три четверти часа тряски по ухабам в битком набитом пикапе и столько же обратно) целую кипу книг по кулинарии и домашнему хозяйству, читала их и перечитывала, делала выписки и загибала страницы.

Проглотив две чашки кофе со сливками, яйцо, ломтик окорока и три куска хлеба с мармеладом (потолстеть здесь ей не грозило, у калорий было слишком много работы), Джинджер, как и каждое утро, показала язык гадким стенным часам – даже не красивым, – которые Фред привез от своих родителей. Он ими дорожил, это были часы его бабушки Хильдегард. Джинджер виделись глаза, совиные глаза, которые следили за ними. Не у бабушки. У часов. Пора было повязать передник.

Она подмела кухню, сменила постельное белье, вымыла окна. Потом, в сопровождении Белоснежки, вилявшей хвостом, вышла задать корм птице, укрепила столбик ограды, который ночью подгрыз сурок (да, здесь водились и сурки. А еще скунсы, ласки, куницы, полевые мыши и прочая, и прочая…), и переделала кучу дел в огороде, в сарае, на речке, в кухне. При этом у нее было полно времени, чтобы распевать во все горло все хиты Дорис Дей.

Белоснежку они взяли через две недели по приезде. Никто из окрестных фермеров не хотел брать эту сучку, потому что она была черная; Фред назвал ее Белоснежкой из чистой провокации.

Юная Белоснежка резво бежала по пятам, и Джинджер, распевая мелодии Джун Кристи и размахивая руками, чтобы отогнать насекомых, отправилась к речке за водой, а то, не дай бог, закончится к обеду. На берегу она несколько раз огляделась, как и всегда. Ей не хотелось встретиться нос к носу с медведем Геркулесом. Но никто не по казался. Возвращаясь, она все еще пела.

Ей вздумалось испечь анисовые бисквиты. Фред ездил вчера за провизией и привез ей пакетики с кардамоном, анисом и цукаты из лепестков дягиля.

Джинджер взялась за дело вскоре после полудня. Первые бисквиты в ее жизни! В Спринг-Рокс, ее родном городке в получасе езды от Чикаго, если хотелось пирожное или бриошь, всегда можно было купить их в кондитерской миссис и мистера Чборксинов, венцев, привезших в этот уголок Иллинойса свое искусство штруделя, миндального бисквита с тмином и макового пирога.

Джинджер вздохнула, доставая из стенного шкафа большую салатницу. Однажды, может быть, когда она вырастет большая, научится печь и маковый пирог… Когда она поедет навестить семью, непременно зайдет к мистеру Чборксину и попросит рецепт.

Она разложила ингредиенты вокруг салатницы. Потом налила, насыпала, перемешала, замесила, разделила, взбила, посахарила, помаслила, приправила, всё смешала, долго месила, раскатала, растянула, посыпала мукой, разрезала, вылепила, смазала, украсила… Все это – часто заглядывая во «Все мои секреты, 150 рецептов пирожных», книгу, со знанием дела написанную француженкой, мадам Пенелопой Жавер.

Под конец, высунув кончик розового языка, с чувством, будто сразилась со стаей китов, Джинджер разложила на смазанном маслом противне семьдесят три бисквита, которые осталось только подрумянить в духовке. Она бросила Белоснежке последний кусочек теста и посадила противень в печь.

Когда она развернулась, ее глаза округлились от ужаса.

Под навесом садовой двери жужжала и шелестела, как сушняк в лесном пожаре, огромная коричнево-желтая масса. Осы!

Или пчелы? Какая разница. Сердце Джинджер остановилось. Белоснежка прыгала и лаяла, подняв мордочку к рою.

Джинджер заставила себя не поддаваться панике. Потянув собаку за ошейник, она побежала закрывать дверь. Тут она вспомнила об окне над раковиной. Оно осталось открытым. Джинджер быстро пересекла кухню. У рабочего стола она замерла, оцепенев от страха.

В салатнице, которую она не успела вымыть, теснился другой рой! Или тот же самый… атаковавший по всем фронтам.

Они гудели от удовольствия на остатках сладкого теста, темная и омерзительная смесь трепещущих крылышек и коричнево-желтых телец.

Несколько долгих секунд Джинджер молча таращилась на насекомых, не зная, что делать. Заорать. Исторгнуть завтрак. Убежать. Вдруг она заметила два ведра воды, принесенные с речки. Не раздумывая, подняла одно и выплеснула его содержимое на жужжащую мерзость.

Она плохо прицелилась или недостаточно сильно плеснула. Поло вина воды разлилась по полу. В результате выжившие насекомые – а их было много – перешли к тотальной войне. Эскадрон взмыл в воздух, готовый спикировать на врага. Джинджер в ужасе надсадно закричала.

Закрывая лицо передником, она схватила Белоснежку и побежала в комнату. Заперлась, забаррикадировала окно, выходившее назад, на поляну. Задвигая засов, она услышала рядом лай Белоснежки. И тут Джинджер увидела большую черную фигуру, которая медленно, спокойно двигалась в высокой траве на поляне. Красная пасть раскрылась в устрашающем зевке… Геркулес! Медведь гризли. Он шел вразвалку в нескольких метрах от дома.

Со стоном чистого ужаса и отчаяния Джинджер закрыла изнутри ставни, заперла их, придвинула к двери кресло. Наконец она забралась под кровать и, прижавшись к Белоснежке, застыла без движения, без звука.

Так она пролежала до вечера, а гадкие часы в столовой безжалостно били каждый час. Все это долгое время она слышала, как Геркулес бродит вокруг, от окна к окну, от двери к двери, скребет когтями по стеклам, рычит и пыхтит у стен дома, так близко, как если бы сидел на соседнем кресле в кино. Она с горечью ощутила запах гари от бисквитов, которые давным-давно испеклись. День клонился к вечеру. Стемнело. Вся дрожа, она в конце концов уснула.

Разбудил ее лязг. Она открыла глаза, увидела над собой сетку кровати, свернувшуюся рядом Белоснежку, согревающую ее своим славным теплом. Верная Белоснежка.

Лязгнуло еще раз. Она привстала на локте, снова на грани паники. Возможно ли, что страшный Геркулес сумел открыть какую-то дверь? Она прислушалась, но все звуки заглушало сердце, так сильно оно колотилось.

У медведя нет ключей. Медведь не кашляет. Медведь не зажигает свет. И главное – он не зовет вас по имени.

– Фред! – закричала Джинджер так, что собака вздрогнула. – Фред!

Растрепанная, она выбралась из-под кровати, отодвинула кресло, открыла дверь. От хлынувшего в комнату едкого дыма у нее перехватило дыхание.

– Джинджер! – воскликнул Фред. – Боже, ты меня напугала! Дом погружен в темноту… Этот дым…

Он смотрел, ничего не понимая, на опрокинутые ведра, лужи на полу, трупики насекомых, на искаженное лицо любимой и ее грязное, помятое платье. Он понял еще меньше, когда она бросилась ему на шею и прорыдала какую-то невнятную историю про бисквиты с анисом, ос, гризли.

14. The gentleman is a dope[63]

Миссис Мерл попросила ее сходить быстро-быстро, узнать новости об этой окаянной доставке, ведь, боже мой, боже мой, по телефону ни до кого не дозвониться.

– Купите заодно хлеба, раз уж вы идете, – добавила она, нервно поглаживая рыжую пену своего шиньона.

Магазин располагался в конце Лексингтон-авеню. Дело движется своим чередом, заверил продавец. Да, все сейчас хотят телевизор. Да, они торопятся, торопятся. Да, установка включена. Да, они очень хотят, чтобы шоу Эда Салливана вошло в каждый нью-йоркский дом, и в этом им помогают опытные техники. И коль скоро произошла задержка (о, не нарочно, поверьте!), а эта миссис Мерл отправила к ним такую очаровательную посланницу, «Лекс Электрикс Стор» счастлив предложить компенсацию: вязанную крючком салфеточку с названием магазина, которую можно будет постелить на будущий телевизор, поставить сверху вазу с фруктами, все так делают, это очень красиво.

И Черити пошла домой с салфеточкой в кармане. Она вышла из метро на 59-й улице и решила пройти пешком через Центральный парк.

Она шла бодрым шагом, пока с соседней аллеи до нее не донеслись звуки оркестра. Черити свернула, чтобы подойти поближе.

Оркестр состоял из пяти девушек, наяривавших горячую версию Temptation[64]. Алыми буквами было написано название:

SILLY SALLY AND HER SWINGIN’ SYNCOPATORS

Когда песня кончилась, Черити зааплодировала вместе с остальной публикой. Но когда Тромбон стала обходить публику с желтой лейкой, решилась пойти своей дорогой.

– У меня только деньги на хлеб, – извинилась она.

Мисс Тромбон криво улыбнулась.

– По крайней мере, у тебя есть хлеб!

Подмигнув, она перешла к следующему зеваке. Маленькая собачка подбежала и запрыгала у ног Черити. Сердце ее опрокинулось, как кувшин, и тепло разлилось по всему телу. Она узнала собачку.

– Привет, Черити, – сказал Гэвин Эшли, сдвинув шляпу на свои медные кудри. – Привет, моя красавица.

Мисс Тарелки протиснулась между ними, сжимая в руках свои инструменты, к оркестру, начавшему новую мелодию. Ее цепкий глаз сразу оценил молодого человека…

– Не упусти его, козочка, – шепнула она на ходу.

Черити и Гэвин смотрели друг на друга, пока кларнет Силли Салли играл вступительные такты Strawberry Blonde[65]. Черити хотелось убежать со всех ног.

– Привет, Гэвин, – сказала она наконец. Пальцы ее вцепились в салфеточку в кармане. Она комкала ее, теребила. Только это в ней и двигалось, хотя снаружи ничего было не заметно. – Привет, Топпер, – поздоровалась она с радостно прыгающей вокруг нее собачкой.

Что ему сказать? Она была неспособна, даже на словах, заново пере жить, не расплакавшись, свое ожидание наверху Эмпайр-стейт. Пытку этими часами под холодным дождем, когда замерзли кости, заледенело сердце… Гэвин просунул руку под ее локоть, свистнул Топперу, и все трое пошли по аллее в обратную сторону.

По мере того как они приближались к выходу из парка, с каждым шагом ей чудилась обратная перемотка. Разматывался клубок ее жизни… или бобина фильма. Она шла, и к ней возвращался покой. Фильм она знала. «Любовный роман». Она видела его много раз и каждый раз плакала.

У ограды парка Черити уже знала, что скажет. Она мягко высвободила руку, выпрямилась.

– Простите за тот раз… Вы, наверно, сердитесь на меня, что я не пришла на наше свидание на Эмпайр-стейт-билдинг.

Пальцы Гэвина сжали ее локоть. Стало немножко больно, ей бы хотелось, чтобы боль была сильнее.

– Вы долго ждали? – спросила она.

Он молчал. Наверно, спрашивал себя, не ломает ли она комедию, и это наполнило ее жестокой гордостью. Она чувствовала себя героиней мелодрамы. Она была Ирен Данн в «Любовном романе». Да, она ломала комедию, но он не был в этом до конца уверен. Впервые она чувствовала себя перед ним сильной и твердой.

– Долго? – настаивала она, тараща свои чистые семнадцатилетние глаза.

– Достаточно, – ответил он после паузы и отпустил ее.

Топпер сидел и смотрел на Черити. Она потрепала его по мордочке. Он-то наверняка все понял. Даже если он догадался, что она играет последнюю сцену из «Любовного романа», собака ничего не скажет… Боже милостивый, куда ее занесло!

– В тот вечер шел дождь, – сказала она, опустив глаза. – Кажется, шел.

– Действительно, шел дождь, – согласился Гэвин, но его тону недоставало спонтанности. Он явно забыл. А может быть, и никогда не знал.

О на-то помнила все каждой своей клеточкой. Могильный холод, бесконечный холод, охвативший ее на 89-м этаже небоскреба и отпустивший лишь поздно ночью, когда она лежала в постели, стуча зубами.

– И было, кажется, холодно, – продолжала она совсем тихо, но непреклонно.

– О… Да, бр-р, очень холодно. Мои ноги превратились в ледышки. Но я боялся за тебя. Тебе что-то помешало? Ты встретила кого не надо?

Кого не надо… Да, она встретила.

– …попала в аварию?

Она бросила на него быстрый взгляд. Неужели он все-таки видел фильм? Нет… он упомянул аварию наобум.

– Или другой возлюбленный? Я не сержусь на тебя, Черити. У тебя должна была быть очень веская причина. Иначе быть не может, правда?

– Иначе быть не может, – мягко подтвердила она.

От грусти, от жалости она едва не улыбнулась. Он и вправду убежден, что она не пришла на свидание, и ломает голову, по какому праву имели наглость его продинамить, в то время как продинамил он сам.

– Я хотела тебя предупредить. У меня не было твоего телефона.

– Гадкая, – прошелестел он ей в самые губы. – Зачем ты заставила меня томиться там, наверху? А я ведь даже принес тебе цветы. Желтые розы.

– Правда? – воскликнула она, почти веря ему, и вдруг разволновалась, представив его с букетом, если… если он и правда пришел. – Я так люблю розы. Особенно желтые.

– Идем.

Он повел ее к притаившемуся в аллее цветочному киоску с зелеными перекладинами и купил ей букет из пяти маленьких роз. Они были коралловые, не желтые.

– А теперь скажи мне все.

– Что же?

– У тебя есть другой возлюбленный. Признайся. Это из-за него ты забыла меня в тот вечер.

– У меня нет никаких возлюбленных.

Он всмотрелся в нее. Она не лгала.

– Ты знаешь фильм «Любовный роман»?

– Я не люблю кино, – сказал Гэвин. – Только если с тобой! – поспешно поправился он, просияв улыбкой до своих красивых ушей.

– С Шарлем Буайе и Ирен Данн. Они встретились в круизе. Влюбились. Это правда? Ты не помнишь этот фильм?

– Это все байки. Терпеть не могу байки.

Черити молчала, уткнувшись в букет.

– Ты хочешь сказать, ложь? – спросила она, вдыхая запах роз.

– Да, вот именно. Вранье. Байки. Я уж лучше почитаю газету, по крайней мере там пишут правду.

Подкрепляя слова делом, он вытащил последний номер «Нью-Йорк Таймс» из автомата, не опустив в щель монетку. И помахал первой полосой.

– Вот видишь? Китай становится коммунистическим. Европа становится коммунистической. Даже Голливуд! Русские пытаются захватить Америку.

– Ты думаешь? – спросила она слабым голосом. – Они так опасны? Говорят, что они забирают у богатых, чтобы отдавать бедным…

Его смех показался ей пощечиной.

– Ха! Это они тебе заливают. Джо Сталин в роли Робин Гуда! Фарс, моя дорогая. Прикидывается отцом народов, чтобы пудрить всем мозги. В точности как твой сосед, ну, тот, о котором ты говорила, парень со странным акцентом и странным именем. Этот Муссолидес или как его там, что живет один с дочерью…

– Мистер Беззеридес, – поправила она и снова чего-то испугалась, как тогда, на Кони-Айленде, когда речь зашла об отце Дидо.

Она не знала, почему им с Гэвином снова надо говорить обо всем этом. Он бросил газету на скамейку. Она нашла в сумочке монетку и бросила ее в автомат, чтобы заплатить за газету. Гэвин как будто ничего не заметил, он продолжал, уставившись на свои ноги:

– Тебе никогда не приходило в голову, что такие люди, как твой сосед, делают вид, будто становятся американцами, чтобы впаривать свою грязную пропаганду, свои грязные идеи?

– Нет, – ответила она, ошеломленная его язвительностью. – Мистер Беззеридес вежливый и добрый. Он не говорит ни о политике, ни о… Мой дедушка… (Она поколебалась.) Он тоже приехал из Европы… Давно, – тотчас уточнила она, словно желая отодвинуть подальше дедушку, которого обожала. И тут же разозлилась на себя за это.

– Откуда? – поинтересовался он.

– Из… из Андалусии, – ответила она, дрожа. – Это в Испании. Он зовет меня Карита. Это мое настоящее имя, – добавила Черити с робким вызовом.

Взгляд Гэвина Эшли смягчился.

– Карита, – повторил он. – Мне нравится… Слушай, меня навел на мысль твой фильм про круиз. Ты свободна прямо сейчас?

– Ну…

Приближалось время ее перерыва. Миссис Мерл давала ей тридцать минут, чтобы пообедать в городе, если есть желание, но Черити, как правило, оставалась в «Джибуле». Иногда она ложилась вздремнуть. По утрам она вставала так рано.

– Только ненадолго, – выдохнула она.

Они вышли из парка и спустились в метро.

– Куда мы едем? Я должна вернуться в…

Он прервал ее поцелуем, таким быстрым, что ей показалось, его и не было. Они вышли на юго-западе Манхэттена, на берегу Гудзона, там, где причаливали большие корабли.

– У меня нет времени, – запротестовала Черити.

– Тс-с, тс-с. Мы просто посмотрим десять минут.

Они вошли в зону Нью-Йоркского порта, поднялись на пирсы среди моря возбужденных людей и оглушительных машин. Черити перестала дышать. Она здесь никогда не бывала.

Они вышли на пирс 90, под корму лайнера, столь же монументального, как небоскреб, который ньюйоркцы прозвали «утюгом».

Рожок взревел как зверь, все вздрогнули, а Черити заткнула уши. Земля под ногами, голова, живот вибрировали, как соборный колокол.

– «Куин Мэри»! – прокричал Гэвин сквозь шум. – Он прибыл из Европы! Сейчас будут сходить пассажиры.

У него были глаза мальчишки в Рождество. Вот-вот запрыгает и захлопает в ладоши. Он отвел ее за руку в уголок потише. Они заняли место на платформе подъемника, откуда могли смотреть, как сходят на берег пассажиры.

– Я обожаю бывать здесь, – сказал он. – Прихожу, как только могу.

Он обнял ее, возбужденный гвалтом, прижался к ней щекой. Носильщики бегали десятками, катя перед собой тележки, на которых громоздились кожаные шляпные коробки, роскошные чемоданы, опечатанные ящики, запертые сундуки с сокровищами – там были смокинги, золотые туфельки, сигары, вечерние платья, – и на их боках можно было прочесть целый мир, экзотические эмблемы, яркие рас цветки: Нассау, Багамы, отель «Эксцельсиор» – Рим, «Кунард-Уайт Стар Лайн», «Ритц» – Париж, «Шанхай- экспресс», «Пера Палас» – Стамбул, «Ориент-экспресс»…

Пассажиры трансатлантического лайнера теснились на трех этажах палуб, махая платочками и шарфами толпе, томившейся внизу, на набережной.

– Это так… прекрасно! – ахнула Черити, и ее вдруг захлестнуло почти грустное счастье. Она сдерживала слезы, вцепившись в свой букетик роз, в обнимавшую ее руку.

Спустили трап. По нему потек бесконечный поток пассажиров. Бизнесмены с сигарами в зубах, в блейзерах с золотыми пуговицами, солдаты и офицеры в форме, семьи с детьми в матросских штанишках и накрахмаленными нянями, одинокие женщины в красных шляпках и перчатках, парочки, закончившие свадебное путешествие…

Они долго стояли так – гораздо больше десяти минут, – и, когда Гэвин выпрямился, давая знак возвращаться, морское чудовище все еще не опорожнило свое нутро.

Гэвин купил фруктов у бродячего торговца, они шли по пирсу против движения менее плотной толпы и грызли яблоки. Статуя Свободы помахала им со стороны Бэттери-парка. Топпер играл с двумя большими серыми псами.

– Знаешь… Я должен тебе кое-что сказать.

Он остановился.

– На самом деле я не был на Эмпайр-стейт. В тот день я ездил в Принстон по работе. Пришлось. Мой босс рвал и метал из-за коллеги, который потерял чемодан с образцами. Я должен был его заменить. Ты простишь меня?

Она уже его простила. Пусть даже после этого признания история уже совсем не походила на финал «Любовного романа». Черити бросила огрызок яблока в воды залива через парапет и покачала головой.

– Значит, мы на равных.

Он привлек ее к себе, сцепил руки за ее спиной, она откинулась назад.

– Вот так. На равных.

Он заставил ее посмотреть ему в глаза, легонько куснул за подбородок.

– Хотя ты, негодяйка, так и не сказала мне, почему ты не пришла.

Черити отвернулась, похлопала глазами, глядя на статую Свободы.

– То же, что и у тебя, – тихо сказала она. – Работа.

15. Street of dreams[66]

В группу Пейдж в Актерской студии пришел новый студент. Разумеется, он стал предметом всеобщего любопытства. Звали его Хуан Лебброса, он был из Бруклина. Худой, темноглазый и темноволосый, под длинными густыми ресницами его ласковые глаза казались бархатными над красивым, но покореженным носом боксера или плохого парня.

Лестер Лэнг дал ему прочесть сцену из «Идеального мужа» Оскара Уайльда. Новенький глотал слова, чувствуя себя неловко в этом совершенном английском. Пейдж удивилась выбору Лестера. Но тот слушал молча, сделал несколько замечаний и перешел к следующему студенту.

Когда настала очередь Пейдж, ее бил мандраж. Лестер мог быть таким ледяным, таким язвительным. Подняв глаза по ходу монолога, она увидела, что преподаватель смотрит в сторону. Он не слушал ее. Растерявшись, она закончила свою тираду и стала ждать.

Несколько секунд Лестер молчал.

– Хорошо, Пейдж, – сказал он наконец. – В следующий раз следите за дыханием. Бобби, Фрэнки, вы, надеюсь, что-то приготовили…

И все? Пейдж ущипнула себя. Обычно он размазывал ее по стенке. Даже после спектакля в «Гран Театро» в Гаване. Даже, да-да, после волнующего танца дуэтом в бассейне отеля. Маэстро казался чем-то озабоченным.

Не потому ли, что он пригласил ее на премьеру «Саут Пасифик»? Или прислал орхидеи? Она ни словом не обмолвилась об этом приглашении своим однокашникам. О такой привилегии лучше было умолчать.

– Что-то он витает в облаках, наш Лестер! – вздохнула Фрэнки, когда они выходили часом позже.

– Думаю, я знаю почему, – хихикнул Рон.

– Колись! – выпалил Уэйн, который сегодня не читал и был этому очень рад. – Сообщи нам последние новости.

Одернув свой неизменный жаккардовый свитер (в хлопковой версии, была весна), Рон убедился, что преподаватель не вышел из аудитории.

– Он не сводил глаз с новенького. С этого Хуана.

Пейдж знала, что Рон и кое-кто еще задавались вопросами о любовных предпочтениях их молодого преподавателя.

– На Кубе ты уже об этом упоминал, – сухо сказала она. – У тебя есть причины так думать?

– Ничего определенного, – ответил Рон, смущенный ее ледяным тоном. – Я просто заметил, что во время занятий он пожирал его глазами.

Они замолчали, потому что из аудитории, засунув руки в карманы, вышел Хуан Лебброса. Он улыбнулся им. Уголок переднего зуба у него был отбит. Это придавало его улыбке что-то трогательное и дерзкое одновременно.

– Привет! – поздоровался он. – Идеальный муж – это не совсем я, а?

Он прыснул, погладив кончиком пальца свой перебитый нос. Пейдж отметила, что он грызет ногти. Уэйн дружески хлопнул его по плечу.

– В следующий раз покажи нам Гекльберри Финна, – предложил он.

– А кто это? Ох, – смутился он, поняв, что речь идет о знаменитости. – Я мало читаю. Меня записала сюда сестра вольным слушателем. Она говорит, что это поможет мне поставить артикуляцию.

– Ну уж, в Актерской студии ты не исцелишься! – насмешливо бросила Фрэнки. – После Брандо все знают, что здесь цедят реплики сквозь зубы.

– Да ну?

Повисла пауза. Хуан Лебброса покачал головой, снова засунул руки в карманы.

– Пока! – попрощался он.

Все смотрели ему вслед.

– Пейдж Гиббс, – позвал голос Лестера сзади. – Можно вас на пару слов?

Остальные поспешили уйти. Она перехватила лукавый взгляд Бобби, сочувственную гримаску Фрэнки.

– Я иду в секретариат, – сказал Лестер, когда они остались одни. – Поговорим по дороге.

Они пошли по коридору, увешанному афишами и фотографиями спектаклей, где часто повторялось имя великой Кэтрин Демилль.

– Вы придете на «Саут Пасифик», не правда ли? – спросил он как нечто само собой разумеющееся.

– С удовольствием! – горячо подтвердила она. – Я так рада, так польщена, что…

– Я тоже рад, – ответил он, отмахнувшись. – У меня, кстати, симпатичная новость для вас…

Он остановился. Лицо его было расслаблено, глаза спокойны.

– С нами связался Рэймонд Мэсси. Этой осенью он ставит «Отца» Стринберга в «Корте». Он ищет молодую актрису. Ему нужны были имена, я позволил себе предложить ваше.

Ошеломленная Пейдж потеряла дар речи.

– О, спасибо! – пролепетала она, четыре раза сглотнув. – Я… Я не знаю эту пьесу, «Отец», но…

– Прочтите ее. Текст великолепен. Я одолжу вам мой экземпляр, если нужно. До завтра, Пейдж.

Она остановилась, а он пошел дальше своими большими шагами.

– До… до свидания, Лестер.

В се-таки она была немного разочарована немногословностью беседы и ее резким окончанием.

Но тут же ее захлестнула волна отчаянной радости. Есть роль, и он подумал о ней! Лестер Лэнг назвал ее имя Рэймонду Мэсси! Она видела этого великого английского актера в кино, в «Мышьяке и старинных кружевах», в «Узнике Зенды» и, конечно, в дивном и волнующем «Источнике» с Гэри Купером…

Вдруг всплыло еще одно воспоминание. Она и сейчас вся задрожала от стыда. Хоть это было целую вечность назад – на самом деле прошлой зимой. В то время, когда Эддисону еще доставляло удовольствие ее общество. Они пили шампанское в «Шато-Андре», французском кафе на Коламбус-Серкл. Она поделилась с ним, что ее имя, Пейдж Гиббс, на ее вкус плохо звучит. Он в шутку предложил удлинить его до Ибсен. Гиббс, Ибсен.

И что она ему ответила с недовольной гримаской? Ее и сейчас бросило в краску. И смех Эддисона до сих пор стоял у нее в ушах, звонкий, насмешливый, как живой.

– Ибсен? – повторила она. – Это совсем не театрально. Звучит как первооткрыватель Северного полюса, на мой взгляд. Или лабораторная пробирка безумного ученого.

Она изменилась. Сегодня она уже не спутает Ибсена с бунзеновской горелкой химиков, или Стриндберга с летчиком, совершившим перелет через Атлантику, или Корнеля с корнишоном. В Актерской студии работали со многими драматургами, будь они финскими, шведскими, французскими или греческими.

Господи, если вдруг Рэймонд Мэсси ее выберет… Играть в знаменитом театре «Корт»! Эддисон будет… О боже милостивый, он будет…

* * *

На первый взгляд это походило на квартиру. Женщина в розовом платье и с красными волосами, с сигаретой в зубах, записывала приходящих и собирала по полдоллара. Она смерила взглядом Манхэттен, которая пришла в первый раз.

– В конце коридора. По желтым стрелкам, – процедила она из-за клуба серого дыма. – Гардероб напротив. Я вижу, у вас с собой полотенце, если будете потом принимать душ, десять центов. Мыло оплачивается дополнительно.

Манхэттен заплатила и пошла по желтым стрелкам. Под одеждой на ней было трико, так что готова она была быстро.

За дверью ее ждал приятный сюрприз. В танцевальном зале было чем дышать, потолок высокий, светильники под ним множились в больших зеркалах. Дюжина учениц, которые были там, уже разогрелись. Из громкоговорителя лился на полную громкость ритм Коула Портера на степ Фреда Астера: Steppin’ Out With My Baby…[67]

Преподаватель, худой и лысый, указал ей место коротким движением головы.

Дальнейшее было для Манхэттен каким-то мучительным чудом. Девушка вернулась в объятия танца впервые за целую вечность. Она была поражена, до какой степени стала угловатой, неуклюжей и неповоротливой.

Собственные руки и ноги напоминали ей тяжелые заржавевшие двери заброшенных домов, которые отчаянно визжат, если их толкнуть.

Steppin’ out with my baby

Can’t go wrong, cause I’m right…

The big day may be tonight![68]

Однако один за другим ее мускулы разработались. Она растягивала сухожилия и суставы, как старые засохшие резинки. Схватка эта была крайне неприятной и занимала ее добрых полчаса, после чего она ощутила в своем теле некую тягучесть, доказавшую ей, что когда-то она умела танцевать.

Соседка, девушка в оранжевых шортах и голубой блузке, время от времени поглядывала на нее.

– Черт! А у тебя здорово получается. Как ты это делаешь?

Она попыталась исполнить па, но чуть не упала. Манхэттен терпеливо продемонстрировала ей движение. После нескольких попыток девушке в оранжевых шортах удалось повторить.

– Насколько проще, когда объясняют. Я Лорен Дэрриг.

– Манхэттен Балестреро.

– Видно, что ты профи. Тоже ищешь работу?

– Э-э… Танцевать в шоу, ты хочешь сказать?

– Требуются девушки в «Бинго Фламинго», казино на Бродуолке. Достаточно иметь длинные ноги. Но если ты танцуешь лучше других, можешь отхватить сольный номер.

Манхэттен поблагодарила ее, но покачала головой. Она недолго пробудет в Атлантик-Сити. Лорен пожала плечами.

– Ты танцуешь лучше, чем все мы здесь. Жаль.

Когда сеанс закончился, Манхэттен побежала в душ. Она заплатила десять центов, добавила еще пять за крошечный кусочек мыла. Долго стояла под струями, потом вытерлась, оделась и вскоре снова оказалась на дощатом променаде.

Искать ей не пришлось: огромное здание «Бинго» невозможно было пропустить. Мигающие неоновые огни слепили Бродуолк на ярком солнце. Натренированный глаз Манхэттен сразу выцепил служебный вход в торце.

Не дав себе времени поразмыслить, передумать или просчитать варианты, она толкнула дверь и вошла.

16. Just in time[69]

– Видишь два кипариса вон там? – сказала Хэдли. – Библиотека сразу за ними.

Она быстрее покатила кресло по тротуару, и Лизелот помогала ей как могла, вращая колеса своими маленькими ручками. Люди расступались и оборачивались на это торнадо в миниатюре. Некоторые качали головами с жалостливыми гримасами. Дамы осеняли себя крестом.

Они задели на полном ходу широкий зад прохожего, и тот обернулся с сердитым видом, уже открыв рот, чтобы отругать сорванца, который… Увидев кресло на колесах, он проглотил отповедь и лишь дернул адамовым яблоком.

– Эти идиоты! – воскликнула Лизелот, сотрясаясь от смеха в своем кресле. – Эти идиоты ничего не смеют мне сказать! Я бы им такое ответила!

– Что, например?

– Толстая бочка! Кроманьонец! Кретин из Арканзаса! Червяк! Мокрое тесто! Баржа-плоскодонка! Вонючий скунс!

– Библиотечная крыса! – подхватила Хэдли. – Вот мы и пришли. Лизелот, дорогая, в таких местах не рекомендуется громко кричать.

Прежде чем войти в скромную библиотеку Джин Уэбстер, Лизелот пожелала объехать здание.

Они полюбовались садиком, за которым старательно ухаживала миссис Чандлер, библиотекарша. Сейчас, в начале весны, он расцвел ослепительным хоралом желтого – форзиции, нарциссы, жонкили.

– Пионы еще прячутся в своих зеленых шариках, – послышался голос миссис Чандлер с порога. – Они ждут мая для своего звездного выхода.

Хэдли невольно подумала, что звездой была миссис Чандлер. Она шла к ним – высокие каблуки, помада, очки-бабочка. Она протянула Лизелот руку. Девочка как будто оробела. Из-за ее пламенеющего корсажа? Корсажи миссис Чандлер всегда были такие же яркие, как и ее губная помада. Сегодняшний, хлопковый, был ярко-абрикосового цвета в пурпурных зажигалках с оранжевыми язычками пламени. Не такой Лизелот представляла себе библиотекаршу.

– Тебе понравились романы, которые Хэдли принесла в прошлый раз?

Девочка взяла сумку, висевшую на ручке кресла, достала из нее книги.

– Я их все прочла, – сказала она. – Они бриошные.

– Бриошные, – повторила миссис Чандлер. – Очень хорошо.

Хэдли объяснила, что на языке Лизелот бриошный – синоним превосходного. Бисквитный же означал прямо противоположное.

– Понятно, – сказала миссис Чандлер очень серьезно. – Мы с братом тоже изобрели наш собственный язык. Родители ничего не понимали, когда он звал меня песть ерсики.

– Что это значит? – спросила Лизелот, заинтересовавшись и больше совсем не робея.

– Песть ерсики? О… Просто-напросто есть персики.

Смеясь, они вошли в библиотеку. Миссис Чандлер заранее положила доску на ступени крыльца.

Библиотека Джин Уэбстер была скромной, и ходили в нее в основном жители этого уголка Гринвич-Виллидж. Но Лизелот онемела от восторга. Километры полок! Полок с книгами! До сих пор ноги ее, вернее колёса, не вступали в такие края! Она даже представить себе не могла места, посвященного исключительно книгам.

Ее оставили у полок с книгами для детей и юношества. И время от времени оттуда слышался смех и радостное «бриошно!».

– Я так рада, что вы пришли с ней, – сказала миссис Чандлер, закончив с девушкой, взявшей четыре романа Эллери Квина. – Вы сегодня не работаете?

Хэдли неопределенно покачала головой, не признавшись, что закрыла раньше времени киоск с блинчиками и содовой на 7-й авеню, в котором работала днем. Она помчалась в «Кьюпи Долл», чтобы забрать Лизелот, предупредив ее отца, мистера Акавива.

Когда она вошла, мистер Акавива, по своему обыкновению, надрывался в телефон.

– Я заказал вам барные стулья! – гремел он. – Не трехфутовые сидушки! Хэдли… что вы здесь забыли?

Она хорошо его узнала за все то время, что была такси-гёрл в его заведении. Этот славный малый заботился как мог о дочери-калеке, силясь выкричать свой гнев на весь свет.

– Я пришла забрать Лизелот, – ответила она.

– Боже мой! Конечно… Вы знаете, где она. Спасибо! – добавил он и снова заорал в трубку.

«Кьюпи Долл» еще не открылась в этот час. Было странно пройти в сумраке огромного пустого зала, где она топталась столько тягостных ночей… Она быстро забрала Лизелот и покатила кресло по разбитому асфальту Гринвича.

– Надо будет прийти еще, – сказала миссис Чандлер: Хэдли не пришлось ей ничего объяснять, она и так поняла, что их визит был скорее бегством.

Хэдли молча улыбнулась.

– Огдену очень понравился альбом с опоссумом, – вспомнила она. – Я выберу для него еще один того же автора.

Она отошла к уголку для самых маленьких, где в коробке, окруженной подушками, лежали альбомы. По дороге ей встретилась Лизелот, та возвращалась со стопкой книг на коленях, хмуря брови.

– Я так и не нашла «Крошку Доррит», – проворчала она. – Перерыла всю полку Д.

Она подъехала к стойке миссис Чандлер и потребовала «Крошку Доррит».

– Господин, который ее взял, так до сих пор и не вернул?

Библиотекарша покачала головой.

– Увы. Давненько я его не видела. А ведь раньше он приходил регулярно.

Миссис Чандлер терпеть не могла звонить читателям, которые задерживали книги сверх срока. Да она и не делала этого никогда. Она слишком хорошо знала, что некоторые книги требуют больше трех недель. Что, бывает, хочется их перечитать, едва перевернув последнюю страницу. Что иногда мука мученическая с ними расставаться. Никогда за всю свою жизнь библиотекарши она не выписала читателю штраф. Если книга исчезала, она, втайне радуясь, заключала, что ее слишком полюбили, и заказывала новый экземпляр.

Но перед разочарованным личиком Лизелот, ее детским горем снисходительность миссис Чандлер дала трещину.

– Подожди секунду, – сказала она девочке.

Библиотекарша скрылась в крошечном кабинетике, полном книг, которые еще не расставили, не расклассифицировали и не проштемпелевали. Стеклянную дверь она за собой закрыла.

Со вздохом миссис Чандлер посмотрела на телефон и стала искать формуляр в деревянном ящичке. Она помнила всех своих читателей, даже если зачастую ничего не знала об их жизни. Господина, похожего на Эйнштейна, читавшего только любовные романы. Маленькую старушку с ласковыми глазами, опустошавшую полки с триллерами и жаловавшую «крутых» авторов. Девочку- подростка, которая приезжала из Бронкса каждый четверг, чтобы погрузиться в комиксы и фантастические романы… Она знала всех.

Он, молодой человек с «Крошкой Доррит», был блондином с руками пианиста. По всей вероятности, артист, меланхоличный, никогда не говоривший о себе. А между тем они часто беседовали. Арлан Бернстайн любил авторов, дорогих сердцу миссис Чандлер.

Вздохнув в третий раз, она решилась набрать номер, записанный в формуляре. Один за другим раздались пять гудков. Она хотела уже повесить трубку (снова вздохнув, на этот раз с облегчением), как вдруг… – Алло?

Она узнала его по одному этому слову.

– Мистер Бернстайн? – сказала она своим ласковым голосом. – Миссис Чандлер из библиотеки Джин Уэбстер.

– Миссис Чандлер, здравствуйте! Какой приятный сюрприз… Я был уже за дверью, вернулся…

Он сразу все понял.

– Это по поводу книг?.. Мне искренне жаль, миссис Чандлер. Моя задержка непростительна. Я много работаю. Надо было прийти раньше, признаюсь, совершенно вылетело из головы.

– Не переживайте, мистер Бернстайн, – сказала она любезно. – Я бы не стала вам звонить, но у меня тут маленькая девочка, которая мечтает прочесть «Крошку Доррит» уже… довольно давно. Я не хочу на вас давить, если вы не можете прийти, я…

– Вы не давите на меня, миссис Чандлер. Это я создаю вам хлопоты, мне нет прощения. Сейчас у меня срочное дело, но я могу зайти после. У меня будет время. Могу я зайти? Библиотека будет открыта?

– Да, – ответила миссис Чандлер, совершенно убитая своей ролью жандарма. – Но я так понимаю, что вы куда-то собирались… Приходите завтра.

– Мне надо уладить одну нелепую проблему сегодня до вечера. Глупость… правда, необходимая. Но это займет всего несколько минут. Я приду сразу после.

– Какой вы ангел, – сказала она, радуясь за малышку и печалясь за него. – Если бы не ради этого ребенка…

Он отключился. Торопится, бедный мальчик. Миссис Чандлер, мучаясь угрызениями совести, вздохнула, положила трубку, снова вздохнула. Она вышла из кабинета и застала Лизелот и Хэдли за изучением журналов на стойке.

– Он придет. Молодой человек с «Крошкой Доррит», – уточнила она, улыбаясь.

– Вау! Бриошно!

– Это тот, у кого, по-вашему, руки пианиста? – вспомнила Хэдли.

– Вряд ли он пианист, – сказала миссис Чандлер, еще сконфуженная. – Я вечно сочиняю истории про людей, которые приходят сюда.

– Романы заразительны, – пробормотала Хэдли.

– Я попрошу его давать мне уроки фортепиано, – заявила Лизелот. – Можно же попросить об услуге того, кто заставил вас долго ждать, правда?

* * *

С рассвета Шик дважды приняла ванну, несколько раз красила и перекрашивала все ногти, которые дала ей природа. Она заранее освежила горизонтальную линию челки у Амедео, парикмахера с Мэдисон-авеню, выпила три литра чая, чтобы не есть и сохранить плоский животик.

Она много раз подряд слушала популярную песню Перри Комо, что бы расслабить нервы (но это, кажется, производило обратный эффект) и не издавать дурацкий крик каждые пять шагов. Отсутствие Манхэттен было благословением, комната, которую они делили, целиком принадлежала ей!

Сегодня вечером! Скоро! То есть через три часа. Нет, два часа и сорок семь минут.

Она все-таки закричала – и даже во всю силу легких, – когда начала колотить в двери соседок.

– Эчика! Можно одолжить твою золотую сумочку?

В следующую:

– Урсула, мне непременно нужна шляпка, которую тебе одолжила Манхэттен! Та, что похожа на большую ракушку. Она идет мне куда больше, чем ей, только не говори ей этого, пожалуйста.

И снова назад:

– Эчика! Захвати мне заодно пару чулок…

Эчика и Урсула высунули из-за дверей удивленные мордочки.

– Ты готовишься к вечеру? Уже?

– У тебя же сначала дефиле у Дакена?

– …и твои лайковые перчатки, – закончила Шик, не переводя дыхания. – Да, да, мне надо бежать на дефиле. Презентация на полчаса для патронессы с Лонг-Айленда. Но я никак не успею вернуться сюда, так что все беру с собой. Оденусь и накрашусь у Дакена и – фьють! – побегу прямиком на свидание.

– Вау, – вздохнула Урсула. – Какой замысловатый план. Если ты так раскидываешь мозгами, значит, встречаешься как минимум с Ротшильдом?

– Какое платье, Золушка? – спросила Эчика. – Если хочешь, есть мое розовое с плиссе, имитация Мадам Гре.

Шик энергично замотала головой.

– Мое белое с желтым корсажем?

Шик снова отказалась.

– Я ще-голь-ну безумием, которого вы никогда не видели.

– Показывай быстро!

– Оно не здесь.

– Ты нас не разорила, надеюсь?

– Я его не покупала, – сказала Шик с таинственной улыбкой. – И никогда не куплю.

– Вот беда-то! Но ты точно не делаешь ничего такого, чего не одобряет американская мораль?

– За шоколадное мороженое, может быть, и сделала бы. Но не за иллюзию.

– Ты так возбуждена, ни дать ни взять дебютантка перед первым балом, – ввернула Эчика.

– Что-то в этом роде, – пробормотала Шик, мечтательно проводя пальцами по своим коротким темным волосам. – Первый бал, да, в каком-то смысле… Черт, я растрепалась!

Девушки переглянулись – шлем Шик растрепать было невозможно. Она метнулась в ванную, а подруги исчезли и минуту спустя появились вновь, нагруженные шляпкой- ракушкой, золотой сумочкой, чулками и перчатками.

– В этом доме, – заметила Эчика, – когда одна девушка выходит в город…

– …остальные начинают походить на колонию нудистов! – закончила Урсула.

Сделав это старое как мир открытие, они ворвались в ванную без стука. Шик смывала рубиново-красный лак, которым покрыла ногти час назад. Со вчерашнего дня она ходила исключительно с поднятыми руками.

– Это так важно? – поинтересовалась Урсула.

– Мы знаем эту редкую птицу? – рискнула Эчика.

Удивительное дело, Шик не нашлась с колким ответом. Ее спас телефон, вдруг залившийся внизу. Но грудь ее тотчас сжало как в тисках. Она уставилась на свой флакон с лаком, как будто он замышлял каверзу.

Наверняка это он, Уайти, звонит, чтобы отменить свидание. Она продолжала заниматься ногтями, но перестала дышать.

– Телефон! – взревела Истер Уитти из недр холла.

– Кого? – гаркнула Урсула.

– Кого, по-вашему?.. Мисс Фелисити, кого же еще.

Шик стерла остатки лака, бросила красную ватку в ванну и спустилась по лестнице с такой неохотой, как будто внизу ее поджидала гремучая змея.

Истер Уитти бросила телефон на произвол судьбы. Трубка качалась на витом шнуре, как акробатка на трапеции, покинутая партнером.

– Алло?

Это действительно был он.

– Фелисити, наконец-то! – воскликнул он. – Я уже думал, что телефон сорвался со своей подставки и ушел погулять. Послушайте, Фелисити…

Вот это и волновало ее в Уайти. Эти нелепицы, которые он говорил. Гуляющий телефон… Только с него станется измыслить такие безумные небылицы.

– Я хотел сделать вам сюрприз, но ничего не поделаешь… Фелисити, это так глупо, я просто не решаюсь вам сказать!

Она ждала молча, не в силах произнести ни слова, к глазам подступали слезы. Драгоценная тушь растечется… И она вместе с ней. Сейчас Уайти скажет ей, что вечер отменяется. Останется только смыть макияж, принять аспирин и лечь.

– Простите? – выдохнула она после потока фраз, из которых ровным счетом ничего не слышала.

– Фелисити… Вы не слушали!

– На линии… помехи.

– Вы мне нужны, вы должны мне помочь. Помочь мне непременно, слышите? Я как колода. Зайдите ко мне, прежде чем ехать туда.

– Куда туда?

– Да в «Сторк» же! Я вам только что объяснил. Бенни пришлось уйти по-быстрому, надо было помочь его брату Биксу в пиццерии, а я рассчитывал на него, чтобы…

– Бенни? Бикс?

Она услышала, как он дважды вздохнул.

– Бенни, мой сосед с третьего этажа. Он меня подвел. Ладно, повторю вкратце, – продолжал он терпеливо. – Ни один из моих галстуков недостаточно шикарен для «Сторка», меня просто выставят. Единственная бабочка, которая у меня есть, развязана. Эта штука плоская, как камбала… С полудня я кружу вокруг этой штуки, как осел вокруг пишущей машинки! Вы умеете завязывать галстук-бабочку, Фелисити?

– Д… да, – пролепетала она. – Да, да! О Уайти…

Наконец она все поняла! Вечер, их вечер (о боже… клуб «Сторк»!) не отменяется, но прежде она должна зайти к нему и завязать этот окаянный галстук. Все ведь ясно, не так ли?

– Мы вместе пойдем в «Сторк». Но, ох, Фелисити… Сначала мне надо заскочить в библиотеку, это в Гринвиче. Я оставлю ключи у миссис Буш, моей квартирной хозяйки. Подождите меня, если я задержусь. Я поспешу, Фелисити. Так я рассчитываю на вас?

Он частил, но на этот раз она уловила нить.

– Я зайду, – пообещала она. – Я…

– Да?

– До вечера, Уайти.

Разумеется, она встретила неизбежную Истер Уитти. Та бросила на нее подозрительный взгляд.

– В форме лучше некуда, как я погляжу.

Шик исполнила ей на бис свой разнузданный чарльстон на трех ступеньках, насвистывая Ain’t she sweet? When she’s walking down the street…[70]

– Вы дадите мне адрес вашего ревматолога, пока он не помер? – проворчала Истер Уитти.

17. Missing you[71]

Миссис Чандлер угостила их горячим шоколадом собственного приготовления в крошечном кабинете, распухшем от книг. Она то и дело ходила туда-сюда, чтобы заняться читателями: в библиотеке в этот час окончания рабочего дня был большой наплыв.

В минуту затишья миссис Чандлер выглянула и окинула взглядом улицу, но тщетно. Она вернулась в кабинет, где Лизелот и Хэдли уже опустошили свои чашки.

– Мне жаль, – сказала миссис Чандлер. – Его все нет.

– Хватит вам докучать, мы уходим, – решила Хэдли, вставая. – Я должна до работы в «Сторке» забрать Огдена у няни и приготовить ужин…

Миссис Чандлер до сих пор не знала, что Хэдли работает по вечерам в клубе «Сторк». Она молча кивнула, ни о чем не спросив. Лизелот, погруженная в приключения Рипа Кирби[72], едва повела ухом.

– Я вернусь за книгой и принесу ее тебе, – добавила Хэдли, обращаясь к ней. – Лишний день или два ничего не изменят, правда?

Миссис Чандлер приподняла занавеску на окне, чтобы последний раз выглянуть на улицу, и, поморщившись, опустила ее. Хэдли надела пальто, одела Лизелот и тепло пожала руку библиотекарше.

– Мне жаль, – повторила та. – У него было важное дело, наверно, возникли осложнения. Он казался таким серьезным, это на него непохоже… Конечно, Лизелот, ты можешь взять «Рипа Кирби». В библиотеке есть второй экземпляр.

С порога библиотекарша смотрела, как девочка машет ей рукой, пока Хэдли катит кресло по аллее.

– Сверните направо! – крикнула им миссис Чандлер. – Так быстрее выйдете на проспект. Я хожу этой дорогой к метро.

Улыбки Хэдли и Лизелот вскоре скрылись за углом. Миссис Чандлер еще постояла на узком крыльце, глядя на свой садик. Она вздрагивала, чувствуя себя немного пришибленной. И разочарованной.

Она убрала с крыльца доску и поспешила к стойке, где уже ждали четыре человека.

– Я не смогла дочитать эту книгу, – сказала первая в очереди. – А ведь в ней не так много страниц.

Эта читательница не любила толстых книг. За ней последовала та, что питала слабость к обложкам с фотографией автора, потому что нелишне знать, как выглядит тот, кто рассказывает историю. Потом две школьницы, читавшие одни и те же романы; они часто устраивались вместе за столом и переворачивали страницы дуэтом. Потом…

– Мистер Бернстайн! – ошеломленно воскликнула она.

Он смирно ждал своей очереди. Его светлые волосы были взъерошены. Он бежал.

– Я боялся, что библиотека закроется! – сказал он. – Никак не мог прийти раньше, я увяз в прискорбной истории с галстуком, проблема до сих пор не решена! Я хотел…

– Девочка вас ждала, – ответила библиотекарша с ноткой укоризны, повергшей его в растерянность. – Так глупо, всего десять минут назад…

– Ждала? Вы этого не сказали, миссис Чандлер. Бедный ребенок, если бы я знал… Извините, я очень хотел прийти до закрытия, но…

Он похлопывал себя по щеке, раздосадованный, взволнованный. Взгляд красивых серых глаз миссис Чандлер смягчился.

– За книгой для нее придут. Малышка получит ее попозже, ничего страшного. Вам понравился роман? – спросила она, показывая на возвращенную «Доррит» на стойке.

– Ужасно понравился.

– Тогда возьмите этот, – посоветовала она, доставая с полки толстый том. – Я отложила его для вас. Он тоже вас ждал, – добавила она, и лукавый огонек блеснул за очками. – Надеюсь, вы его еще не читали… так что можете считать это штрафом.

– «Наш общий друг», – прочел он. – Нет, я не читал.

– Диккенс в своем зените, – заверила она. – Лучший. По крайней мере, на мой взгляд.

Она сама предпочитала творчество Чарльза Диккенса и последнюю фразу добавила, чтобы смягчить безапелляционность, которая была на самом деле лишь чистой страстью.

Молодой человек провел пальцем по потертой коже, полистал страницы… Она узнала в глазах Арлана Бернстайна знакомый свет, тот, которым встречают сказочное обещание землетрясения, таящегося в параллелепипеде из тысячи бумажных страниц, длиной 22 сантиметра, шириной 16, толщиной 6.

– Выпишите мне еще один такой же штраф, миссис Чандлер, – сказал он взволнованно. – Я чувствую, что этот окупится сторицей.

* * *

Патронессе с Лонг-Айленда было за пятьдесят, голубые волосы под цвет «Коктейля в лазури», туалета, в котором Шик вертелась под ее пенсне.

С ангельской улыбкой, благоуханная, как цветок, Шик испепеляла ее взглядом. Да или нет, решится ли она наконец, эта супруга короля нейлоновых тапочек? Время шло.

– Чудесно… Просто чудесно… Не правда ли, Бози?

Бози, добрая душа, затянутая в жакетик от «Шанель» конфетного цвета, – кстати, супруга короля маринованных огурцов, – покивала. С Бози тоже было довольно.

И даже с Мушки. А между тем надо было очень постараться, чтобы поколебать вертикальность мисс Поттер, она же Мушка, правой руки и оруженосца его величества Жана-Рене Дакена, божественного монарха парижской моды на 5-й авеню.

– Эта лазурь изумительно пойдет к вашим воло… глазам, – четко выговорила Мушка своим замогильным голосом с другого конца демонстрационного зала.

За занавесом Шик заметила Джоанну и француженку Мюге, они уже переоделись и постукивали пальцами по запястьям, показывая время на несуществующих часах: на запястьях были только дешевые браслетики. Боже милостивый, что же делать?

Шик исподволь порхнула к концу салона, поближе к выходу и к подругам, «живым манекенам», как и она.

– Рубленые тапочки в маринаде, – процедила она сквозь зубы, не переставая улыбаться. – Вот что я из них сделаю, если они не уберутся.

Наконец-то Нейлоновая Тапочка подняла свой зад из кресла, ее примеру последовал Маринованный Огурец – она же Бози.

– Я вижу только один выход: прийти еще раз. Муж имеет право сказать свое слово, не правда ли? В конце концов, он платит.

Мушка (черное платье, черная коса, красная камелия) сопроводила дуэт к лифту. Шик метнулась к кабинам. Ко всем чертям жен королей капитала!

– Ты спросила Мушку? – поинтересовалась Джоанна.

– Не успела, – простонала Шик на грани нервного срыва. – Теперь придется ждать! Ох, вот беда-то…

Мушка все не возвращалась. Тапочка и Огурец наверняка делились с ней своими горестями богатых женщин… Ох, черт побери! Шик готова была расплакаться, когда наконец появилась красная камелия. Джоанна и Мюге незаметно слиняли. Но далеко не ушли.

Мушка, невозмутимая под короной своей косы, принялась расставлять стулья у стены.

– Мисс Поттер, – тихонько окликнула ее Шик. – Вы передали мою просьбу мистеру Дакену?

– Она была передана, – ответил замогильный голос.

Шик ждала продолжения. Продолжения не было, и она открыла было рот, чтобы задать новый вопрос, но тут мисс Поттер заговорила:

– Мистер Дакен оказывает вам огромную честь. Вы это сознаете, я полагаю?

Шик пошатнулась, зажмурилась. Это значило «да»! Мистер Дакен дал свое согласие! Мистер Дакен не против!

Она удержалась, чтобы не броситься Мушке на шею. Последствия могли быть непредсказуемы.

– Я буду очень аккуратна, – пообещала она, смиренно опустив веки.

– Помните, что каждое произведение мистера Дакена уникально. А модель «Моя милая» особенно. Лично я, скажу вам со всей откровенностью, никогда бы не согласилась. Но месье понравилась ваша идея показаться в одной из его моделей. Это, по его мнению, новый способ ее демонстрации. Нечто вроде… рекламы. Он убежден, что современная эпоха движется в этом направлении.

Загробный голос чеканил слоги.

– Мистер Дакен считает, что «Моя милая» на вас в столь престижном месте, как клуб «Сторк», может стать опытом, выгодным для всех.

«Ты хочешь сказать, старая грымза, что „Моя милая“ на мне в клубе „Сторк“ попросту станет сенсацией! Завтра она будет нарасхват во всем Нью-Йорке… благодаря мне!» – подумала Шик, усиленно строя из себя забитую Козетту[73].

– Учитывая ее значительную стоимость, вы подпишете расписку. Мистер Дакен имеет великодушие не требовать с вас залога.

– Я буду очень аккуратна, – повторила Шик, а про себя подумала, не подпишет ли свой смертный приговор. – Вы позволите мне надеть «Мою милую» сейчас же?

Ей пришлось потерпеть, пока мисс Поттер принесла листки с монограммой. Когда Шик подмахнула, не читая, два экземпляра, ассистентка открыла ключом маленькую отдельную студию.

– Я запру, когда вы уйдете, – сказала она и скрылась.

Мираж из атласа, шелкового фая, тафты и золотых кружев, «Моя милая» ждала ее на плечиках.

Нет. «Моя милая» ее жаждала!

Вскоре с индейскими кличами (в меру громкими) в студию ворвались Мюге и Джоанна.

– Мы поможем тебе надеть эту прелесть, – сказала Мюге. – Она как на тебя сшита.

– Она и есть на меня сшита.

– А свою одежду куда сложишь? – поинтересовалась Джоанна.

– В мой шкафчик. Заберу потом.

Любимой деталью Шик была накидка в тон, лаконичная и эфирная. Если распахнуть полы, платье являлось во всей своей красе и во всем великолепии: пурпурная юбка, ажурные золотые кружева корсажа с баской. Все клиентки, видевшие «Мою милую», восторженно ахали, такое не забывается.

Шик натянула чулки, потом, в лифчике и поясе, опустилась на колени, подняв руки, чтобы надеть платье через голову. Она вскочила на ноги прыжком лани, и невидимая молния застегнулась на ее бедре, точно росчерк пера.

– Да, оно твое, – вздохнула Джоанна.

– Настоящая бомба! – заверила Мюге. – Il reste à allumer la mèche[74].

Через восемь минут, полностью одетая, Шик вышла на 5-ю авеню на охоту за дичью под названием такси.

Разумеется, ни одного на горизонте.

Ее начало трясти. Поймав свое отражение в витрине магазина ножей, она тотчас смягчилась. Боже, как она красива. Мираж кружев и шелкового фая превратил ее в королеву. Мелькнула сочувственная мысль о розовой имитации Мадам Гре Эчики. Конечно, если бы мистер Дакен не согласился, ей бы пришлось…

Но она его получила! Оно ее, оно на ней. О, как зазывно колышется юбка-колокол нью-лук на ее бедрах! Ветерок 5-й авеню играл складками вокруг ее ног. Несказанное ощущение. Среди ряда ножей в витрине вдруг мелькнул желтый блик, еще далекий.

Такси!

Шик круто развернулась – шквал, вихрь – и помчалась по проспекту с быстротой молнии, размахивая руками. Такси поспешило со всех четырех колес к этому небесному видению.

Небесное видение летело к желтой цели… как вдруг на него налетел атакующий слон.

18. Every time I see you[75]

Шик, оглушенная, лежала на мостовой 5-й авеню под звуки клаксонов со всех сторон и ломала голову. Откуда взялся слон посреди Манхэттена?

Приподняв одно веко, она увидела крупным планом два круга.

Слон в очках? Интригующе.

Чья-то рука завладела ее рукой. Совсем не слоновья, на первый взгляд. Просто крепкая и теплая рука помощи.

– Ответьте… Вы ранены? – твердил озабоченный голос.

Шик поднялась на ноги под неумолчное гудение клаксонов. Открытый глаз оценил поддерживающую ее руку (мускулы, перстень-печатка, запонка с жемчужиной), скользнул к плечу, потом выше, к очкам.

– Вы!

Он улыбался улыбкой фаталиста.

– Здравствуйте, мисс Девяносто два фунта… Бог любит троицу, я же предсказывал. Вы не пострадали? Кажется, нет.

– Пустите меня.

Он отпустил ее. Клаксоны смолкли. Поспешно подбежавшие зеваки с ленцой удалялись.

– Что… произошло? – пролепетала она.

– О, вы сами знаете. Наше с вами обычное па-де-де. Мы его уже разучили наизусть, не так ли? Вы ловили такси, так вышло, что я тоже его ловил, ясное дело, и… пау!

– Пау? – повторила Шик.

Она постепенно приходила в себя. Лихорадочно обследовала туфли, чулки, швы чулок; рассмотрела под лупой юбку нью-лук. Кое-где следы пыли, но… чудо, все было цело. Накидка тоже.

Накидка?

Накидка!

Подкладка порвалась! Одна-единственная прореха, но длиной в четыре дюйма. Ее не было видно, когда накидка на плечах, но… О боже, нет! Это первое, что заметит Мушка.

Катастрофа раздавила ее. Расписка. Она подписала. Придется возмещать, расплачиваться. Значительная стоимость… Уникальное произведение… модель… Рвать жилы месяцы, годы! Кавалькада цифр, одна другой страшнее, металась в воспаленном мозгу Шик.

И вдруг – буря.

Ураган ненависти и ярости захлестнул ее. Гнев Горгоны воспламенил глаза и щеки. С криком, похожим одновременно на рычание пантеры и на скрип двери, Шик бросилась на очкарика, выставив вперед согнутые пальцы, целясь в щеки.

К счастью для него, молодой человек засек сигнал открытия огня. Он ухватил ее за запястья, прежде чем его испепелило.

– Я куплю вам такую же накидку! Такое же платье! – говорил он (задыхаясь, потому что они боролись врукопашную). – Я искренне раскаиваюсь, приношу свои извинения! Я предлагаю вам… Бокал шампанского?

– Ни в коем случае! – выкрикнула она, противясь его хватке и подступающим слезам, которые грозили испортить ее такой совершенный макияж. – Я ненавижу вас! Ненавижу!

Он выразил искреннее огорчение, однако с широкой улыбкой.

– Не правда ли, это поразительно, даже феноменально? – продолжал он, крепко держа десять красных шипов, рвавшихся его изуродовать. – Вот уже третий раз мы, э-э, гм, мы с вами встречаемся, и…

– Век бы вас не видеть! – взвизгнула она. – Никогда!

– И все же мне кажется, что кто-то там, наверху, пытается нам что-то сказать. Ради бога, давайте успокоимся… Успокойтесь.

Они боролись еще несколько минут. Выбившись из сил, тяжело дыша, Шик капитулировала. Она выпрямилась, воинственно поджав губы, потирая запястья.

– Я очень, очень огорчен, – продолжал он. – И готов возместить вам все убытки.

Он протянул ей визитную карточку. Не взглянув, она щелчком отшвырнула ее в сточную канаву и повернулась на высоких каблуках – по счастью, уцелевших. Такси все еще ждало.

Молодой человек в очках сделал жест, означающий «После вас, барышня» в цивилизованном мире. Он открыл перед ней дверцу. Затем, облокотившись на открытое окно, дал ей вторую карточку, которая улетела на заднее сиденье.

– Я убежден, что добрые духи что-то затевают для нас. Если они бросают нас друг к другу – должен ли я сказать друг на друга, – это значит…

– Езжайте! – крикнула она шоферу, который только этого и ждал.

Она дала ему адрес Уайти и принялась тщательно изучать себя в зеркальце пудреницы. По крайней мере, тут все было в порядке. Гнев даже улучшил цвет ее лица, глаза сверкали.

Машина мчалась в сторону Гудзона. Откинувшись на спинку сиденья, Шик закрыла глаза, сердце бешено колотилось.

Накидка… Проклятая накидка! Она раскинет мозгами. Что-нибудь придумает. Только позже. Сегодня, сейчас она увидит Уайти. Уайти. Уайти.

Она открыла глаза, уловив любопытство шофера в зеркальце заднего вида. Они были уже в Вест-Сайде.

– Не забудьте его карточку, – сказал он. – Парень-то из богатеньких. Таких лучше не дразнить.

Коммунист, что ли? Или таким извращенным способом напоминает ей, что его такси – не корзина для бумаг? Она взяла двумя пальцами с сиденья картонный прямоугольник, сунула его в сумочку, не читая, и с сухим щелчком закрыла замочек.

– Продолжайте изображать Спящую красавицу, – улыбнулось отражение шофера. – Я пытаюсь представить себя принцем.

Точно, коммунист.

* * *

Он пришел в «Сторк» позже обычного, как будто тянул время. В гардеробе А первой его заметила гардеробщица Терри. Она немедля толкнула локтем Хэдли.

Джей Джей был один. Он оставил пальто и шляпу на стойке, взял номерок, который очень демонстративно протягивала ему Терри, вяло смял его в кармане, ловя взгляд Хэдли, но безуспешно. Она занималась сложным гардеробом четырех молодых женщин, судя по всему, сестер. Однако она знала, что он здесь, напротив нее, Джей Джей уверился в этом при виде краски, залившей ее щеки.

Фрэнсис, метрдотель, проводил молодого человека в голубую гостиную, где джазовый гитарист наигрывал меланхоличные мелодии. Обычно музыка субботними вечерами в «Сторке» играла повеселее, но этот гитарист был племянником Саффолка Даунса.

– Я кое-кого жду, – сообщил Джей Джей. – Я просил…

– Мы вам забронировали! – поспешил заверить его Фрэнсис. – Вам там будет спокойно, мистер Тайлер Тейлор.

После первого наплыва клиентов Терри позволила себе короткий перерыв.

– Паузу, пока не горячо? – предложила она, вернувшись.

Хэдли покачала головой. Она наполняла корзину Сью, сигарет-гёрл из пурпурной гостиной, которую опустошили за час.

– Ты сегодня не в своей тарелке, – заметила Терри. – Слова из тебя не вытянешь.

Хэдли подняла глаза, и Терри поразилась, прочитав в них глубокую грусть.

– Что происходит?

Хэдли пожала плечом.

– Ничего.

– Мне-то не заливай, милочка. Это имеет отношение к… – Терри дернула щекой в сторону голубой гостиной, – к… мистеру Парк-авеню?

Хэдли едва заметно улыбнулась. В глазах ее блестели слезы.

– Ты права, – сказала она. – Пойду освежусь холодной водой.

В эту минуту из голубой гостиной появился Фрэнсис и знаком остановил ее.

– Мистер Тайлер Тейлор просит вас присоединиться к нему, – шепнул ей метрдотель. – Кажется, это важно.

– Но я… я не могу уйти… Терри…

– Все улажено. Бетти из гардероба С вас подменит.

Больше она не нашлась что ответить. Подняла откидную дощечку и покорно поплелась в гостиную.

– Постойте! Хэдли, вы не можете…

Фрэнсис удержал ее за руку. Он окинул гардеробщицу красноречивым взглядом.

– Этот наряд не подойдет, Хэдли. Прикройтесь. Мистер Тайлер Тейлор ждет вас в отдельном кабинете.

Ну разумеется. Сесть за столик значило перейти на другую сторону. Она превратится в клиентку (здесь говорили гостью) «Сторка». Сидеть в отдельном кабинете в трико и юбчонке было… немыслимо. Она вернулась за пальто и пошла следом за Фрэнсисом.

В «Сторке» было три отдельных кабинета. Они прятались в глубине ресторана, за обитыми дверями. Их приберегали для элитной клиентуры, для деловых ужинов, любовных свиданий, для уставших от общества знаменитостей. Фрэнсис открыл дверь, не переступая порога, и закрыл ее за Хэдли.

Посередине был накрыт стол со свечами, ослепительно белыми тарелками, серебряными приборами. На стенах, обтянутых бордовым бархатом, в рамах старого золота висели уютные и невозмутимые акварели – Венеция, Париж, Ривьера.

Джей Джей встал, придвинул ей стул. Они были одни.

– Добрый вечер, Хэдли. Вы не обязаны оставаться в пальто, чувствуйте себя как дома. Я заказал форель, вы любите форель?

Она молчала, и он повторил вопрос.

– Да, да, – машинально ответила она.

Она осталась в пальто. Иначе будет стучать зубами. Гитара, приглушенная стенами, оживила свой репертуар: звучал Mister Five by Five[76], хит первых военных лет.

Сидя друг против друга, они не произносили ни слова, пока им не подали закуски. Лицо Джей Джея осунулось, заметила она. Он, наверно, мало спал с вечера «Канада Драй».

Хэдли развернула на коленях белоснежную салфетку, потеребила уголки, уставившись на нарисованного аиста на тарелке. Джей Джей резко отложил нож и вилку.

– Довольно. Кто-то из нас должен начать. Вы знаете, почему мы здесь. Хэдли, я не переставая думаю о вас… о нас.

Он протянул руку через стол и приподнял ей подбородок.

– А вы? – тихо сказал он. – Вы думали обо мне? Немножко?..

– Я только о вас и думала. Все время. Вы такой добрый.

Он тихонько прыснул.

– Когда женщина говорит о доброте мужчины, должен ли он этому радоваться?

Хэдли опустила голову.

– Я не хочу вас обидеть, – начала она тонким дрожащим голоском. – Я не могу причинить вам зло. Только не вам, Джей Джей.

– И в самом деле, плохое начало.

Он встал, придвинул свой стул и сел рядом с ней.

– Поцелуйте меня, – сказал он.

Ей вспомнились его мягкие и деликатные губы, когда дедуля на смертном одре потребовал, чтобы они поцеловались. Она вздрогнула, по-прежнему не поднимая лица. Он приподнял ей подбородок, и они посмотрели друг на друга. Он тоже помнил.

– Я уже целовал вас сотню раз, Хэдли. Тысячу раз… Некоторые поцелуи незабываемы. Первый, например…

Лукавый огонек поколебал его маску грусти. Он смотрел на Венецию в золотой раме.

– Первый раз, – повторил он. – Мы оба ходили в школу. Вы были в носочках, э-э, белых… и два бантика под цвет в косичках. Я носил ваш ранец. Я был ранценосцем. Эту роль вы выбрали для меня. Мне это шло.

– Я никогда не носила белых бантиков, – сказала она, невольно улыбнувшись. – И косичек тоже.

– …и в тот раз, – продолжал он, как будто его и не перебивали, – на выходе из школы я вас поцеловал… сюда.

Он запечатлел поцелуй на ее ушке.

– Второй раз был позже. Много позже… На выпускном балу в лицее я был вашим кавалером и танцевал только с вами. На вас было невероятное желтое платье, которое сшила ваша мама, все расшитое маленькими незабудками…

– Мама никогда не умела шить, – улыбнулась Хэдли сквозь слезы. – Разве что подрубала полотенца.

– Однако это желтое платье ей очень удалось. Вы были в нем такой красавицей. И вот после бала, когда я вас провожал, я поцеловал вас… сюда.

Он коснулся поцелуем кончика носа Хэдли. Она отвернулась. Ей было нечем дышать.

– Но самый лучший раз, самый чудесный, – прошептал он, не сводя глаз с Венеции в раме, – был… десять минут назад. Вас еще здесь не было… Мы были на пляже на Лазурном Берегу… Легкий ветерок в соснах, их запах, лунные блики на волнах и ваша… рука в моих волосах. И я поцеловал вас… сюда.

Джей Джей поцеловал Хэдли в губы, но не дождался ни ответа, ни отклика. Он отстранился, и плечи его вздохнули.

Он отодвинул стул, встал и некоторое время, кажется, считал планки на его спинке.

Дверь внезапно открылась, и в кабинет ворвались гитарные аккорды The Merry Ha-Ha. Принесли форель. Закуски остались в тарелках нетронутыми. Джей Джей сделал знак, что их можно унести. Официант суетился вокруг стола в замогильной атмосфере. Дверь закрылась.

– Все это нелепо, – пробормотал наконец Джей Джей. – Не правда ли? Этот тет-а-тет… этот монолог… какой-то драматический гротеск.

Хэдли зашевелилась. Она хотела застегнуть пальто, но поняла, что оно уже застегнуто. Вдруг она уткнулась в грудь Джей Джею и разрыдалась. Он обнял ее, прижал к себе, но руки сковала усталость.

– Вы чертовски влюблены в него, – прошептал он.

– О Джей Джей… Ужасно. Так ужасно.

Она сама не поняла ни что сказала, ни как она это сказала. И не увидела мучительной усмешки Джей Джея.

– Он хоть знает, как ему повезло, этот глупец?

– Мне жаль… Так жаль. Я не хочу обидеть вас, не хочу вас ранить, я только хочу…

– Я знаю, чего вы хотите. Вы хотите сказать мне нет. Вы хотите бежать со всех ног, не причинив мне боли. Пощадить меня, но послать к черту.

– Джей Джей, я не хотела… Только не вас! – повторяла она, горестно всхлипывая. – Я хочу…

– Того, чего вы хотите, не бывает, – вздохнул Джей Джей.

Он отстранил ее мягко, почти вежливо, но его страшного взгляда она видеть не могла. Он развернул квадратик носового платка и подал его ей. Она промокнула щеки, вытерла их, а слезы все лились.

И пока она утиралась, сморкалась и продолжала плакать, Джей Джей Тайлер Тейлор смотрел на нее. Смотрел долго. Потом внезапно повернулся спиной, открыл дверь и ушел из ее жизни.

19. Hands across the table[77]

Партия в покер только началась у Артемисии в верхах пансиона «Джибуле», но воздух был уже насыщен дымом. Истер Уитти в кружевах походила на плавучий остров, ее сын Силас в маленькой круглой шляпе, сдвинутой на насмешливо поднятую бровь, – на властелина улиц, Артемисия, сверкая шелками, восседала, по своему обыкновению, во главе стола. Джослин щеголял непременным галстуком, новеньким с иголочки. От этого галстука шея не чесалась.

Северио Эрколано, отклонившего приглашение (он жаловался на весенний насморк), заменила особа, которую Джослин еще не видел в «Джибуле». Белла Брент была старой подругой Артемисии, подругой по великой эпохе. Насколько он понял, они прошли вместе «изрядный отрезок веселого пути», неугомонные богини Бродвея былых времен.

Если наряд Артемисии вызывал в памяти Шехерезаду, то Беллин напоминал разноцветное мороженое, которое подают в блестящей креманке в аптеках. При виде ее Джослин сощурился. От балеток до тюрбана Белла Брент, казалось, похитила все цвета радуги, и, вероятно, несуществующие тоже.

– Какой хорошенький! – прощебетала она, как канарейка, когда ей представили Джослина. – Ты была чертовски права, моя козочка. Париж! Париж! Ах, Париж!

– Вы знаете?

– И очень хорошо: у меня есть фото Мориса Шевалье с его подписью.

Смеясь, она выдохнула ему в лицо облачко эвкалиптового дыма из розового мундштука, проглотила одну из шоколадок, служивших жетонами, и уселась между Артемисией и Истер Уитти. Силас подмигнул Джослину из-под шляпы. Три женщины рядом посреди полной старья квартиры, казалось, вышли из лампы Аладдина.

Когда Артемисия тасовала карты, Джослин удивился:

– Только одно кольцо сегодня, Артемисия? Обычно они у вас на всех пальцах. Или вы нашли жениха? – в шутку добавил он.

Невдомек ему было, что за странный огонек мелькнул на мгновение в зеленых глазах.

– Митци сорвала большой куш, – ответила за нее Белла. – Это кольцо стоит как минимум шесть тысяч долларов. На ее месте я бы обменяла его на норку или оцелота. Меха греют лучше памяток.

– Оцелот в Нью-Йорке? – отозвалась Артемисия, сдавая карты. – Его с меня снимут на первом же углу.

– Кольцо украсть легче, – заметила Белла.

– В отчаянной ситуации, – вмешалась Истер Уитти, изучая свой веер карт, – кольцо можно проглотить… потом оно вернется.

– Это напоминает мне Дэймона Раньона, – мечтательно прощебетала Белла. – Ты помнишь его, Митци? Шутника, который писал истории, и все про Бродвей?

– Еще бы! – ответила Артемисия. – Я даже подсказала ему одну.

– Не может быть! Ты мне никогда не рассказывала. Какую?

– Про хористку, которой гангстер доверил пачку долларов, потому что полиция пришла к нему с обыском. Но когда он вернулся за деньгами, девушка на шоу потеряла туфельку.

– Туфельку? – повторил Джослин. – Какая связь?

Силас прыснул. Истер Уитти хлопнула себя по ляжке шестеркой пик.

– Невинный маленький Джо, – буркнула старая лиса. – Валет бубен, и я пас.

– Десять на туза, – сказала Белла. – Девушка спрятала бабки в своих каблуках, вот какая связь. Красные шоколадки сколько стоят?

– Двадцать долларов, – напомнила Истер Уитти. – Ты ставишь, сынок?

– Половину синей шоколадки, – сказал Силас.

Карты ходили по кругу, некоторое время они играли молча. Побив двойку треф, Джослин снова приступил к расспросам:

– В чем же эта история про хористку подсказана вами, Артемисия?

Мундштук Беллы выпустил длинную спираль. Джослин мог бы поклясться, что дым тоже цветной.

– Не ставь ничего сейчас, френчи, – прошептал Силас. – Пасуй.

– Дорого бы я дала, чтобы заново пережить вечеринку шимми в «Микадо», – простонала Белла. – А ты, Митци?

– Ничего бы не дала. Ни цента!

Одной только магией улыбки Артемисия вдруг помолодела на три десятка лет.

– Зато я дорого бы дала, чтобы пойти в следующую среду в «Палладиум»! Я бы подергалась в этом новом танце… как его там?

– Мамбо, – присвистнул Силас.

– Это будет значить, что мне восемнадцать лет и я имею право извиваться, не выглядя смешной старой квочкой.

– Никогда вы не будете выглядеть смешной, Артемисия.

– Точно, Джо. Но старой квочкой буду. В сущности, Белла, эпоха тут ни при чем. Только мы с тобой изменились.

– Эпоха изменилась! – не сдавалась Белла. – И не возражай.

– Не для нас! – вдруг вскричал Силас. – Она не изменилась для черных.

Артемисия тихонько покачала головой.

– Еще изменится, – проронила она. – Однажды наш президент будет цветным.

Истер Уитти надула щеки и фыркнула.

– Видит бог, я столько не проживу. Валет бубен, квинта.

– Пригласи для начала твою бледнолицую скво, – сказала Артемисия, устремив сверкающие изумруды своих глаз на Силаса. – Вот и сделаешь большой шаг, которого ты ждешь. На перемены не надо надеяться или их хотеть, их надо вызывать самому.

Он ошарашенно посмотрел на нее. Так старая гусеница знала? Она улыбнулась из-за восьмерки червей.

Силас сделал жест, которому Джослин очень завидовал, почти хореографической элегантности: быстрым щелчком сдвинул свою маленькую шляпу набекрень на одно ухо.

– Они доставали Поля Робсона всю неделю, – проворчал он.

– Комиссия? Робсона вызывали? – воскликнула Артемисия.

– Это было жирным шрифтом в «Нью-Йорк таймс». Эта сволочь Дж. Парнелл Томас круто по нему прошелся.

– Кто это – Поль Робсон? – спросил Джослин.

– Парень, который не боится. Ты слышал Ol’ Man River?[78] Когда Робсон поет это, у тебя желудок подкатывает к горлу. Певец, актер, атлет, футболист, баскетболист, лучший во всем.

– Коммунист! – прыснула Белла.

– Выпускник юридического факультета Колумбийского университета. Голос вне всяких категорий. Фильмы в Голливуде, теа…

– Коммунист! – повторила Белла. – Он прокатился в Страну Советов, и не просто на каникулы.

В дверь дважды постучали. Показался шиньон-бриошь, шея, потом левая рука, нарочито разгонявшая дым.

– Телевизор наконец-то прибудет! – объявила миссис Мерл, притворно закашлявшись. – Доставка на этой неделе.

– Отважная Селеста. Рисковать дыхательной недостаточностью ради такой новости! – поддразнила ее Артемисия.

– Ставлю одну из этих золотых шоколадок, ты будешь чаще спускаться к нам, когда его установят, – лукаво ответила ее сестра.

Она удалилась, не преминув кашлянуть еще три-четыре раза.

– Какое счастье, – прощебетала Белла. – Телевидение.

– И ты туда же! – буркнула старая землеройка.

Истер Уитти поднялась, чтобы включить древний граммофон-виктролу. Она выбрала пластинку, поставила ее и вернулась на свое место.

Голос взмыл и схватил их за сердце, мощный, непобедимый. Священный. Ol’ man river, ol’ man river, you don’t say nothing…[79] Застыв с картами в руках, они слушали, буквально оробев.

Когда голос смолк, после паузы, наполненной его отзвуками, Силас тихо произнес:

– Я скажу тебе, кто такой Поль Робсон, Джо. Когда комиссия спрашивает его, почему он не переедет в Россию, раз ему там так хорошо, знаешь, что отвечает Поль Робсон? Он отвечает: «Потому что мой отец был рабом здесь, потому что мои родные погибли, чтобы построить эту страну, и я твердо намерен в ней остаться и иметь ту же долю, что и вы». Вот почему они хотят содрать с него шкуру, его черную шкуру, вот кто такой Поль Робсон.

Силас редко говорил столько слов зараз. Истер Уитти накрыла ладонью его рукав. Белла вставила очередную эвкалиптовую сигарету в розовый мундштук.

– Я позволю себе еще одну шоколадку, – жеманно проговорила она. – Что в них особенного, в этих золотых?

– Это лучшие, – сказала Артемисия. – Они стоят сто долларов.

И старый бобер выложил трех королей, которых никто не ожидал.

* * *

– Боже мой! – воскликнула Терри, когда Хэдли вернулась. – Тебя как будто окатили ледяным душем… или кипятком. Тебя нельзя пускать к клиентам. Твой нос похож на… редиску. Подожди, я это улажу.

Хэдли пряталась за вешалкой с одеждой, пока Терри обслуживала группу из трех прибывших клиентов.

– Вот, держи, – сказала Терри, придя к ней с косметичкой, с которой никогда не расставалась.

Она вытерла ей щеки клинексом, стерла потеки туши, припудрила ее. Хэдли не противилась. Только иногда громкий всхлип нарушал ватную тишину гардероба.

– Что случилось? – мягко спросила Терри. – Он тебя бросил? Наговорил гадостей? Все они одинаковы. Хотя этот выглядел таким милым. Всех бы мужчин…

– Нет, – выдохнула Хэдли. – Это я виновата. Я его обидела.

Пуховка зависла в руке Терри. Ее помада нарисовала изумленное «О».

– Ты хочешь сказать, что… он тебе сделал… неуместное предложение? В таком случае ты совершенно права. Эти типы думают, что если у них есть деньги…

– Нет, нет, – сказала Хэдли. – Он… Он попросил…

Косметичка упала, рассыпались кисточки и коробочки. Терри, оцепенев, не нагнулась поднять.

– …твоей руки? – прошептала она. – Джей Джеймсон Тайлер Тейлор, химические лаборатории Тайлера, миллионы тюбиков аспирина, миллионы тюбиков бикарбоната, миллионы…

Ее грудь вздымалась и опускалась от такого кощунства. Терри мелко встряхивала головой, как будто пришла из-под ливня.

– Один из самых богатых наследников этой страны сделал тебе предложение. Ладно. Не говори мне, что ты плачешь от счастья. И не говори, что ты ему отказала, или я воткну эту кисточку тебе в глаз. Нет, только не говори мне этого.

Хэдли молчала.

– Ясно, ты это сделала.

Терри собрала с пола кисточки, коробочки и косметичку. Когда она выпрямилась, на лице ее было выражение бесконечной грусти и жалости.

– У тебя должна быть веская, очень веская причина. По крайней мере, я на это надеюсь.

Хэдли опустила голову.

Самая веская причина на свете. Она гонялась за тенью. Ее не отпускал призрак, встреченный в поезде. Тайна, сделавшая ей ребенка.

– Я прилично выгляжу? – спросила она еще сдавленным от слез голосом.

Терри кивнула и пошла следом за ней к стойке.

Пришел мужчина. Высокий и худой, в сером пальто, светлые глаза смотрели из-под серой шляпы. Он поздоровался с гардеробщицами.

– Я жду даму, – сказал он.

– Которая опаздывает? – спросила Терри, скромно улыбаясь.

– Настоящая дама никогда не опаздывает… хотя эта частенько заставляет себя ждать, – ответил он. – Скажите ей, что я жду в баре. На ней будет белая шляпа. Или зеленая. Или лиловая. Во всяком случае, не коричневая и не бежевая, говорят, это убивает цвет лица.

Он рассмеялся. Хэдли проводила его взглядом.

Однажды. Однажды, может быть, Арлан откроет эту дверь и войдет сюда, в «Сторк». Он будет в пальто, но она увидит только его светлые глаза и белокурые волосы. Она поднимет дощечку стойки и бросится в его объятия, и…

– Господи, Хэдли! – шепнула Терри, глядя на нее. – Я надеюсь, у тебя и правда есть веская причина.

* * *

Уайти открыл даже раньше, чем она позвонила. Он был в манишке с воротничком, светлые волосы аккуратно причесаны справа, взъерошены слева.

Она нашла его озабоченным и красивым. Он нашел ее припозднившейся и непринужденной.

– Входите, входите. Я на раскаленных углях!

Он часто выглядел небритым, но сегодня вечером щеки у него были гладкие.

– Неужели? – сказала Шик.

Лукавый излом губ за ослепительно яркой помадой (освеженной у почтовых ящиков в холле) и отсутствие извинений должны были его отвлечь. Жалкие хитрости, чтобы скрыть бешеный галоп в груди. И как назло, ни музыки, ни свиста канарейки, ни ссоры соседей, ничего, что могло бы заглушить стук этого бешеного галопа.

Но Уайти ничего не слышал и ничего не видел, кроме смятого прямоугольника ткани в своей руке.

– Сорок первая попытка… Я сдаюсь. Загадка галстука-бабочки навсегда останется для меня неразрешимой. Вы обладаете знанием сержанта-инструктора в этой материи, я надеюсь? – нервно бросил он.

Квартира была все такой же безликой, обстановка такой же скудной. Мортимер, глиняный кенгуру, все так же недоумевал, какой поворот судьбы забросил его на эту этажерку. И, конечно, книги. Пирамиды книг, сумятица, толчея книг.

Она изящно повернулась к нему спиной, чтобы он снял с нее накидку. Он поспешил это сделать, сконфузившись и сунув тряпицу в карман.

– Я пренебрегаю законами гостеприимства, извините меня. Во всем виноват этот окаянный кусок текстиля. Или дело в том, что я отвык…

Накидка соскользнула с ее плеч. Она повернулась к нему. Они посмотрели друг на друга, и Шик поняла, что выиграла очко. На конец-то.

– …принимать дам? – прошелестела она.

– Вы… ослепительны.

Он встряхнулся напоказ, на манер персонажа мультфильма – так они разбиваются о дно каньона, и россыпь звезд разлетается у них над головой.

– Если я хочу быть на высоте, – сказал он, – мне чертовски нужно придать форму этому непокорному клочку ткани.

Шик снисходительно рассмеялась. Она начинала чувствовать себя счастливой. Даже отвязной. Она привстала на цыпочки, склонив лицо, близко, совсем близко.

– Вы никогда не приветствуете ваших гостей?

Он всмотрелся в нее своими светлыми глазами. С гримаской смирения запечатлел поцелуй в уголке ее губ. Поцелуй, который можно было назвать сдержанным и… фрагментарным. Была ли это победа?

– Я подтверждаю, что вы самая очаровательная девушка в Нью-Йорке, Фелисити.

Она решила, что это победа. Пусть даже микроскопическая. Пусть даже от комплимента повеяло неощутимым холодком.

– Зовите меня Шик, – прошептала она. – Весь Нью-Йорк зовет меня Шик.

Он отошел, поставил на поднос два бокала, налил белого французского вина, искрящегося прохладой. Она села на диван, сдвинув в сторону валявшуюся на нем кипу книг. Он сел рядом.

– А меня, – продолжил он разговор, – никто не зовет Уайти, кроме этого чудака Аллана Конигсберга, ведь Уайти – его собственная находка.

– Из-за ваших волос, да, я знаю. Такой светлый блонд.

Она понюхала содержимое своего бокала.

– Вы с ним видитесь?

– Он теперь занятой малый. Пишет анекдоты для журналов, гэги для телевидения под именем Вуди Аллен. Конигсберг звучит на его вкус слишком по-немецки.

– Пятнадцать лет, и уже большой оригинал.

– Это еще не все. Два или три раза в неделю маленький клуб в Бруклине платит ему два доллара за показ фокусов.

– Вы ходили его смотреть?

– Нет еще. Но не сомневаюсь, что он никогда не станет фармацевтом. Вы помните день томатного супа, скандал с его матерью?

Она отпила глоток.

– Превосходное вино. Это был день, когда мы встретились в первый раз, день, когда…

Когда я по уши в тебя влюбилась.

– Когда от томатного супа меня отвернуло до рвоты на всю оставшуюся жизнь.

Он сосредоточился на своем стакане, как будто смотрел в нем сцены из фильма.

– Меня зовут Арлан, – сказал он.

– Я знаю… Уайти.

– Вы знаете? – переспросил он с улыбкой, но нахмурив брови. – Это в «Полиш Фолк Холл» вам сказали? Сарина?

– Я знала гораздо раньше. На…

Она закусила уголок губы. Их несло к опасному берегу.

– На Рождество. В книжном магазине Трумана. Когда та маленькая девочка подбежала к вам, потому что вас узнала.

Пальцы Уайти дрогнули на круглом бокале. Он его разобьет, подумала она, и в груди снова завибрировало. Она отпила еще глоток.

– Насколько я поняла, вы познакомились с ними в поезде, с ней и ее матерью. Малышка назвала вас Арланом. Вот откуда я знаю.

Он молчал. Снова он замкнулся, словно в каком-то флаконе, где был только он один, как в тот вечер в книжном магазине. Шик сделала два больших глотка подряд, поставила бокал.

– Я предпочитаю Уайти, – сказала она. – Под этим именем я вас узнала.

Она села на свои руки, подавляя отчаянное желание погладить его волосы.

– Я должна кое в чем покаяться, – продолжала она тоном выше.

Уф. Флакон открылся… и освободил его. Он повернулся, посмотрел на нее вопросительно.

– Я ничего не смыслю в галстуках, – призналась она. – Никогда в жизни ни одного не завязала.

И, глядя на его растерянное лицо, она громко рассмеялась.

– Шик… Это правда? Вы шутите или?..

С сокрушенным видом пай-девочки она подтвердила:

– Этот кусочек текстиля – непроницаемая тайна и для меня тоже.

Он засунул большой палец между манишкой и шеей, словно искал дополнительный глоток кислорода. Шик высвободила одну руку и потрясла указательным пальцем, как когда-то миссис Друдс, ее учительница в третьем классе, трясла своим перед носом туповатого ученика. Но Шик добавила свой личный штрих: надутые губки, те самые, что в важные вечера наделяли ее неотразимым шармом Джин Тирни.

– Однако, – выговорили надутые губки, – я предлагаю вам как минимум три решения на выбор, чтобы… развязаться с этой проблемой. Первое: вы останавливаете прохожих на улице, пока не наткнетесь на парня, который знает эту песню… Моряка, например? Второе: в «Сторке» за два, скажем, доллара ловите гардеробщицу, чтобы она помогла вам выйти из положения. Третье…

– Вот язва! – перебил он со смехом. – Шик, вы просто чума! А я-то пригласил вас к себе для этого!

Он осекся, искоса поглядывая на нее.

– Неплохо придумано с гардеробщицей. Даже изобретательно. У них у всех, думаю, есть запас, как мне самому в голову не пришло? Так какое, вы сказали, решение номер три?

– Я еще ничего не сказала.

Она удобнее пристроила затылок на спинке дивана, глубоко вдохнула и посмотрела ему прямо в глаза неожиданно серьезно.

– Третье, – сказала она совсем тихо. – Вы, я и ваш окаянный непокорный текстиль не пойдем в «Сторк».

20. I could write a book[80]

– Я умею варить макароны.

– Отлично. Только томатную пасту я вчера выбросил.

– Тогда яйца? Яичницу я тоже умею жарить. По крайней мере, мне кажется.

Если что, подумала Шик, всегда можно спуститься и съесть по гамбургеру. Но это будет совсем не то.

– Яйца у меня не переводятся. Не знаю, каким чудом. Наверно, где-то в моем холодильнике притаилась несушка.

Она рассмеялась, повязывая огромное полотенце вокруг талии… и «Моей милой». Господи, видела бы Мушка это кощунство!

Шик и сама не могла опомниться. Откуда взялся этот порыв, заставивший ее предпочесть ужин на скорую руку в этой двухкомнатной квартире, на ее взгляд безобразной, шикарному бархату клуба «Сторк»? Она решила не ломать голову и достала из коробки яйца.

– Разбить их и пожарить в одной из ваших книг? – спросила она.

– Что? О… посуда в этом шкафчике.

Она обнаружила там сковородку и миску, в которую победоносно разбила первое яйцо. Следующее, увы, разбилось о кухонный стол – почему-то наклонный, – растеклось на нем и совершило самоубийство в раковине. После нескольких жалких содроганий желток уставился на нее с укоризной.

Она пустила воду, чтобы скрыть безобразие, и взяла еще одно яйцо. Зажмурилась, чтобы сосчитать до трех…

На счет два крепкая рука обхватила ее за талию. Шик открыла глаза и обернулась. Никогда еще она не видела Уайти так близко. Несколько секунд она стояла оглушенная, словно проглотив язык.

– Я займусь яичницей, – сказал он. – Присядьте. Или сделайте пока соус винегрет для салата.

– Соус… винегрет? – выдохнула она и похлопала ресницами. – Туда, полагаю, нужен уксус. Но что еще?

Она ничего не чувствовала, кроме этой руки на своей талии. Рука внезапно развязала на ней импровизированный передник и мягко, но решительно повела ее к дивану, на который Шик плюхнулась, как послушная кукла.

– Представьте, что вы у дантиста или у парикмахера.

Он достал завалившуюся за подушку одну из книг, которые она давеча отодвинула, и предложил ей.

– Чтобы скоротать ожидание.

– «Наш общий друг», – прочла она. – Опять этот сценарист, лопающийся от денег! Этот Диккенс наверняка живет в «Шато-Мармон»[81] там, в Голливуде.

С таинственным видом Уайти скрылся в кухне. Шик слышала, как бьется скорлупа, как он взбивает яйца в миске, как шипит масло на горячем металле… Она выронила книгу и вскочила с дивана. Надо было поискать в буфете все необходимое, чтобы накрыть на стол.

Она свернула салфетки в форме цветов – так делала миссис Мерл, когда приглашала своих друзей Макгонохи, – изящно уложила их на стаканы.

Посмотрела на дуэт пустых тарелок, как-то неуверенно стоящих друг против друга, и ей вдруг стало одиноко.

– Придется вам рассказывать мне истории, которые прячутся во всех этих книгах, – крикнула она.

– Вы не хотите лучше прочесть их сами?

– Слушать приятнее.

– Тогда я должен пригласить вас еще раз.

Тогда у нас будет вся жизнь, чтобы их прочесть.

– Если вы думаете, что я напрашиваюсь… вы правы, – сказала она.

По квартире разлился запах жареного бекона. Шик вдруг поняла, что голодна. С утра она только выпила чаю.

– Мой кулинарный гений ограничен, – заговорил он после паузы. – Вам прискучат эти вечерние завтраки.

– Мы будем питаться фруктами и сырой рыбой, как таитяне! – рассмеялась Шик, вновь приступая к изучению «Нашего общего друга». – Тысяча страниц?! – ошеломленно ахнула она.

Я их прочту. Для тебя я их прочту… когда-нибудь. И ладно, мне, наверно, понадобится больше одного дня, чтобы дойти до конца этого бумажного кирпича.

– Он из библиотеки, не так ли? – спросила она, когда он ставил на стол салат, яичницу и бекон. – Тут есть штамп.

– Изумительно, – сказал он, увидев салфетки-цветы. – Вы просто фея… на свой лад. Любая фея непременно немного чума, правда? Возьмите хоть Динь-Динь из «Питера Пэна».

– Вы сегодня ходили в библиотеку, чтобы взять этот кирпич?

– Нет. Чтобы вернуть другой, его ждала маленькая девочка. В качестве штрафа миссис Чандлер дала мне этот. Это очень в ее духе.

– Надо бы вам познакомить меня с вашей миссис Чандлер. Интригует меня эта библиотекарша с имиджем Кэрол Ломбард.

Коготок ревности оцарапал ее фразу. Не столько из-за Кэрол Ломбард (с этой стороны Шик чувствовала себя на равных), сколько из-за таинственной связи этой миссис Чандлер с книгами и их пугающим миром.

– Вы ребенок, – прошептал он.

И легко поцеловал ее челку.

После этого все было божественно. Каждый кусок, каждый глоток белого вина казались выжимками рая. Она сварила кофе (это она умела), и они, поев, сели пить его на диван. Шик сбросила туфли, согнула ноги под венчиком юбки «Моей милой».

– Прочтите мне начало «Нашего общего друга», – предложила она, потому что разговаривать больше не хотелось. – Хотя бы первую страницу.

Он повиновался. Как ей показалось, с искренним удовольствием. Ей нравилось, как звучит его голос, как двигается челюсть. Когда он закончил, она прижималась к нему, а его рука обнимала ее.

– А дальше?

– Вы сказали первую страницу.

Она слегка выпрямилась. Их щеки соприкасались.

– Почему не больше?

– С этим произведением я… предпочитаю познакомиться один. Когда я его прочту, если хотите, почитаю вам вслух.

Она таращила глаза, не понимая, к чему такие сложности.

– У влюбленных в книги свои причуды, – сказал он, немного сконфузившись. – Это трудно выразить словами.

После короткой паузы он все же попытался объяснить:

– Представьте, вы купили новое платье и заранее радуетесь, воображая, как обновите его, наденете в первый раз. И вдруг видите, что ваша лучшая подруга распаковала его до вас и красуется в нем перед зеркалом.

– Я предпочитаю не быть вашей лучшей подругой.

Он щелкнул ее по уху. Но она уловила суть. Застань она Эчику перед зеркалом в платье, которое она, Шик, купила себе… Все очень просто, она оторвала бы ей нос.

Уайти молчал, покусывая ноготь.

Вдруг он вскочил с дивана, словно после короткой борьбы с самим собой, скрылся в соседней комнате и вышел через минуту с тонкой серой тетрадью.

Он положил ее туда, где фай «Моей милой» образовал шелковое гнездышко. Она взяла ее в руки, открыла. Тетрадь была исписана синими строчками. Она прочла название, потом, под ним, на первой странице, имя: Арлан Бернстайн.

– Это… ваше? – выдохнула она, листая рукопись, с сердцем в горле. – Сарина говорила мне, что вы пишете… что-то.

Сарина сказала: Арлан был в Бирме во время войны, он пишет об этом книжку.

Он смотрел в пол, отчего-то смущенный.

– Я не знаю, много ли это стоит. По всей вероятности, немного, а может быть, и вовсе ничего. Но вы… Вы бы хотели…

На нее вдруг накатила сильнейшая паника.

– Знаете, Уайти… Я практически ничего в жизни не читала, кроме «Вэрайети» и «Вог». Да и там я в основном смотрю фотографии.

Она слабо хихикнула, сокрушенно насмехаясь над собой.

– О, но это же прекрасно! Если б вы знали, как меня это устраивает! – воскликнул он. – Никаких сравнений, никаких отсылок к другим писателям, это главное! Думаю, меня бы это уничтожило. Никаких официальных чтений, педантичных анализов, профессорских сопоставлений и бла-бла… Покой, одним словом. Я хочу… Чего же? Сам не знаю. Вашего впечатления. Чтобы вас взволновало. Смутило. Тронуло. Даже ругайте, если хотите. Сровняйте меня с землей, размажьте по стенке. Не важно. Не важно что, лишь бы шло… отсюда.

Он коснулся ее там, где сердце. Она слушала, оцепенев.

Он согнул колено на соседних подушках. От этого образовалась яма, разделявшее их пространство сузилось, и их прибило друг к другу. Их щеки снова оказались рядом.

– Хотите, чтобы я почитал вслух?

Шик кивнула и ощутила трепет чистого счастья. Она прижалась к плечу, которое было так близко, обнаружила, что вся эта возня очень не нравится «Моей милой» и что ей на это плевать, увидела, что он тоже босиком. Прикрыв глаза, она пробормотала:

– Ладно. Фокус-покус. Начинай свою историю, Шехерезада.

Six Lessons from Madame La Zonga[82]

ПОВЕСТЬ АРЛАНА БЕРНСТАЙНА

Этот человек пришел фотографировать. Так он сказал.

Накануне мы провели семнадцать часов у подножия высоты, пригорка на самом деле; скажем, холма. «Правый фланг, высота 309!» – взревел командир подразделения G, нашего подразделения. И живо, вперед и с песней, рванули и расчистили.

В результате полтора дня спустя, тридцать семь часов, если быть точным, мы понятия не имели, что мы вычистили: японцев или кокосовые пальмы. Если это были пальмы, некоторые продолжали в нас стрелять.

Так продолжаться не могло, невозможно. Либо мы, либо они должны были пойти на штурм, и как можно скорее. Спуститься, если речь о них. Потому что они находились на вершине холма. Мы внизу.

Так вот, про типа с фотоаппаратом. Когда он явился, у лейтенанта были другие кокосовые пальмы на уме, у сержанта Стока тоже, так что принимающей стороной назначили меня.

Парень ходил вразвалочку под навесом палатки, той, где стоит батарея. Он снял свой шлем, пальцы играли петлями защитной сетки, он демонстрировал спокойствие человека, который пришел на свидание с подружкой на углу 42-й и 7-й, чтобы съесть двойной чиз в «Уолгринс» и пойти в «Маджестик» на фильм с Богартом.

Его пальцы перестали играть, он поздоровался. Ему сказали, кто я.

– Это вы фотограф?

– Мэрион Свифт, корреспондент «Фокус Глоб», – сказал он. – Очень приятно.

Я поостерегся отвечать. Мне было не особенно приятно. У нас двое убитых, шесть раненых, среди них капрал Харпер, который видел, как его желудок упал ему на колени; и солдат Перуджа на носилках бредил с рассвета и кричал всем, кто бы ни подошел, чтобы шли за солдатом Перуджей, которого задело.

Мэрион Свифт из «Фокус Глоб» вид имел согбенный, и я подумал, что он сохранит его до конца войны, а то и до последнего вздоха, из-за всего этого фотографического скарба, висевшего на его плече, как минимум такого же тяжелого, прикинул я, как базука с двумя снарядами.

– Мне жаль, – сказал я. – Рита Хейворт только что нас покинула, вы не сможете сделать ее портрет. Мы пригласили еще Ингрид Бергман, но она ужинает в «Плазе».

Тут я впервые познакомился с улыбкой Мэриона Свифта, которую мне суждено было потом видеть часто. Она рисовала прямые линии от уголков губ к ушам, как будто леска была натянута между мускулами.

– Меня это устраивает, – ответил он. – Я забыл захватить свой смокинг и шелковый галстук.

Таким был наш первый разговор.

Большинство добровольцев вызываются на задание, чтобы воспользоваться своим оружием. Они редко в этом признаются, но это правда. Нести крупный калибр и стрелять из него – вот все, что их интересует. Однако единственным оружием, которое я видел в руках Мэриона Свифта, была лейка со вспышкой магния и цейсовские объективы, 50 мм, 120 мм и один 200 мм. Остальное – простой «Вальтер П38» смирно лежал в чехле, как хрупкое пирожное в картонной коробке.

Много позже, в сумерках, золотисто-розовых сумерках, как лак для ногтей у старлетки с «Метро Голдвин Майер», капитан снова поднял всех на штурм, и опять и опять мы расчищали. Расчищали из пулемета «Браунинг», бронебойными снарядами, трассирующими пулями и из огнемета. На полпути, когда пришлось схватиться врукопашную с противником, дело кончилось короткими штыками. Я ненавижу биться на штыках, коротких или длинных, все равно.

Три дня назад прошел дождь, тропический ливень, оставивший большие лужи пурпурной грязи. В них тонули тела, видны были только ноги, каски, спины, плечи без рук, руки без плеч, солдатские башмаки – словно котел, куда напихали слишком много мяса. Да и парни потом звали это место Coconut stew[83].

Еще шесть убитых в подразделении G. Я сам снял жетоны с троих из них: Эдди Гарсия, Джо Маккалума, Калеба Арнистайра. И столько же раненых. Фотограф Мэрион Свифт был в числе этих раненых.

В ту секунду, когда он щелкал на века (то есть для июньского или июльского «Лайфа»), рвануло в пещере, которую мы с диким трудом очистили от постояльцев. Осколок кремня, похожий на сахарные щипцы, порвал его форму и вонзился клыком во внутреннюю сторону икры.

Он даже не был близко, идиот. Кремню, верно, понравилось изображать из себя томагавк в его икре. Ясно, как парню капитально везло.

Наверху кокосовые пальмы перестали стрелять. Казалось, что мы одержали верх на этот раз, что нам удалось ее взять, эту чертову высоту. Да и ни одной кокосовой пальмы не осталось, все обугленные, лысые, те, что еще торчали, походили на поленья после барбекю.

Рядовому второго класса Милк-Шейку – настоящее имя Антон Милчеч – было поручено водрузить знамя на вершине, с двумя парнями для прикрытия (на всякий случай, сказал старший сержант), вдруг пара-тройка кокосовых пальм в японской форме окопалась в засаде. Рядовой второго класса Милк-Шейк рвет и мечет, когда его называют Милк-Шейком. Моя фамилия Милчеч, твердит он без устали. Он произносит Милтчетч, как это произносится в стране его бабушки, где-то в Европе, за миллиард миль от Бирмы.

Утром я наведался к Мэриону Свифту, он лежал на полотнище парашюта, правая нога туго забинтована. Мухи жужжали в воздухе эскадрильями и пикировали на наши головы свинцовым дождем.

– Вас эвакуируют вместе с остальными, – сообщил я. – Санитарный самолет вылетел из Каа-Лумдома, он возьмет вас на борт, он английский. Если повезет, на борту будет медсестра. Все путем?

Леска снова нарисовала прямую линию на его лице, но это была не улыбка. Мэриону Свифту было просто очень больно.

– Все путем. В этом кусочке кремня наверняка больше сексапила, чем в английской медсестре. Могу я… Можно вас попросить об одной услуге?

Догадываясь, что эту услугу оказать не смогу, я отогнал ладонью тучу насекомых, чтобы он мог продолжать.

– Скажите начальству, что я не полечу санитарным самолетом. Мне надо сначала в Канникар.

– Но это в противоположной стороне! Если вы хотите избежать встречи с английской медсестрой, есть менее рискованные варианты.

Две недели назад мы отбили Канникар у японцев, и сектор стал мало-мальски безопасным. Вот только Канникар от полотнища, на котором покоилась раненая нога Свифта, отделяли шестнадцать с лишком километров джунглей, где были вражеские блокпосты, не все обнаруженные.

– Зона прочесана лишь частично, – объяснил я. – Почему, черт побери, вы хотите туда, вдобавок на одной ноге?

Он не ответил. На мой вопрос, по крайней мере.

– Могу я видеть старшего сержанта? Это важно.

Я пожал плечами, не сказав, что это бессмысленно, что он наверняка получит отказ.

Я ошибался.

Старший сержант Энгландер, которому я передал просьбу Свифта, кивнул, приподнял пилотку, чтобы вытереть лоб, странно сухой, несмотря на температуру, и громко вздохнул.

– Я как раз закончил переговоры по радио с главным штабом насчет этого парня, фотографа.

– С главным штабом, сэр? – удивился я.

– Есть приказ препроводить его туда, куда он скажет.

Я переварил информацию. Если мозги в главном штабе дали такой зеленый свет, значит, парень или то, что он планирует сделать, имеет вес.

– Он же ранен, – возразил я.

– Куда он скажет, – повторил старший сержант, постучав согнутым пальцем по футляру от очков. – Это приказ, ясно? Пусть у нас будут неприятности, пусть мы обязаны дать ему проводника, пусть это рискованно, пусть он хромает или подцепит инфекцию. Выполняем.

– Ради каких-то фотографий? – воскликнул я. (Поспешно добавив: старший сержант.)

– У них наверняка есть веские причины, но мне их не озвучили. Скажите капралу Да Сильва, чтобы вызвался добровольцем сопровождать парня.

– У капрала Да Сильва раздроблено плечо, – напомнил я.

– А, точно. Тогда Блэктраш? – Он размышлял вслух. – Индейцы сиу ловко пробираются через джунгли.

– Он нужен на связи. Джимми Блэктраш не сиу, – добавил я тише. – Он навахо.

Язык навахо, устный, так сложен, что никто не мог его расшифровать, а солдаты Дяди Сэма и подавно. Послания отправлялись и тут же переводились, без потери времени на кодировку. Все, что требовалось, когда навахо передавал позицию или приказ по радиосвязи, – это другой навахо на том конце линии.

– Уоллис? – продолжал старший сержант.

У рядового первого класса Уоллиса было шестеро детей в Айове, которые ждали папу домой 28-го числа этого месяца. Скверная шутка – за двенадцать дней до окончания службы поручить ему миссию, похожую на партию в гольф, где каждая лунка могла оказаться миной или японской очередью.

– Ах! Кого хотите! – махнул рукой старший сержант, избегая моего взгляда. – Найдите кого-нибудь. Парня с чутьем, со знанием территории, иначе нашему субчику не сносить головы.

Он снова думал вслух, утирая сухой лоб.

Последние четыре месяца – сто двадцать шесть дней, если точнее, – я протопал сто семнадцать километров, путаясь в лианах, хлюпая в болоте, отдирая от груди пиявок, прихлопывая ос по семь сантиметров в длину и завтракая на рассвете таблетками хинина.

– Хорошо, сэр, – тихо ответил я.

Вот. Так я и оказался проводником господина Мэриона Свифта через одиннадцать миль джунглей, кишащих япошками, которые не питали благих намерений только потому, что он намеревался сделать фотографии для «Лайф».

Мы все же выждали два дня, пока он смог встать на ноги и пока мы удостоверились, что кокосовые пальмы на окрестных холмах не вырастут вновь.

Санитарный В14 Королевских военно-воздушных сил Великобритании прилетел за нашими ранеными. Подразделению G было приказано остаться на месте еще на некоторое время, чтобы немного передохнуть, заверили нас. На самом деле чтобы узнать, под каким соусом штаб собирается нас сварить: отправить на Гвадалканал, который только что отбили? Или на атолл в Тихом океане, под другие кокосовые пальмы? Или… В конечном счете никто ничегошеньки не знал. Даже офицеры. В марте 1943-го в семи часовых поясах матери-родины солдат морской пехоты не мог загадывать будущее дольше чем на двенадцать минут.

Мы со Свифтом отправились в путь на рассвете, курс на северо-запад, в направлении индо-бирманской границы. Перед уходом лейтенант предложил мне дать нам третьего человека, я вежливо отказался (он вздохнул с облегчением): чем меньше мишеней, тем лучше.

– Это обязательно, все эти штуки? – спросил я, показывая на чехол с лейкой, объективы и прочий скарб.

Он не засмеялся и спокойно ответил, что да. У меня был заплечный мешок и оружие, все как обычно, но по жаре – несмотря на ранний час – это было все равно что тащить на спине телячью тушу.

Мы избегали тропы. Тропка была узкая, безопасная примерно на две мили. И все равно случайный снайпер мог нас засечь.

Мэрион Свифт молчал, и меня это более чем устраивало. Бандаж на ноге заменили простой повязкой, и он шагал, припадая на одну ногу, еще более согбенный. Я шел сзади, ломая голову, чем же этот парень так важен, что даже главный штаб разрешил ему прогуляться в опасной зоне с капралом в придачу.

Идти через девственный лес, где по определению никто никогда не ходит, – все равно что плыть против течения. Силиться проглотить то, что хочется выблевать. Пытаться прочесть справа налево фразы, написанные слева направо. Хотеть поцеловать в губы девушку, влепившую вам пощечину. Вот что такое марш-бросок через джунгли. Температура: 104 градуса по Фаренгейту[84].

Через час мы прорубили мачете едва ли пять метров растительного туннеля. После этого мы упали на поляне, от которой уходила вбок едва заметная тропка. Сделали привал.

Я улегся на валун, а Свифт прислонился к пню большого красного папоротника. С его век текло, голубые глаза текли тоже. Я протянул ему таблетку соли и мою фляжку.

В такую жару потом выходит литр за четверть часа. Даже когда отдыхаешь в гамаке.

Я тоже проглотил таблетку, запил тремя крошечными глотками воды, а он тем временем вытягивал шею и ногу, проверяя свою повязку. Он достал из кармашка две жевательные резинки, дал мне одну, я спрятал ее в карман, свою же он распаковал, сунул в рот на манер сигареты и втягивал медленно, миллиметр за миллиметром.

– Птицы, – вдруг сказал он. – Они будут стрекотать так всю дорогу?

– Уже много месяцев я слышу их. А сейчас я их больше не слышу.

Он пожал ненагруженным плечом. Про себя я все же отметил, что в лесу птицы перестают кричать, когда что-то движется. Основы основ, которые преподает вам сержант-инструктор перед операциями.

– Лягушки – лучшие часовые, – отметил я. – И не так слабы, как муравьи-леопарды, надо сказать. Тех-то когда видишь, как они галопируют батальонами в одном направлении, будь уверен, они почуяли человеческую плоть. Живую или мертвую, все равно, это их любимое блюдо.

Я притворился, что не вижу голубой тревоги, еще больше разбавившей его взгляд. Я даже добил его, не смог удержаться.

– И надо смотреть, куда садишься, – продолжал я. – Папоротник необязательно папоротник. Особенно если он красный.

Он вскочил, обхлопал себя всего, ляжки, руки, живот, затылок, всматриваясь в красный пень, на котором сидел.

– Эта штука… Это не корень?

– Вообще-то такая улитка, – сообщил я. – Здесь животные иногда маскируются под растения, иногда под камни. Надо спасать свою шкуру. Похоже на наш камуфляж. Мы ведь тоже рядимся в овощи, верно?

Он согнулся под острым углом, чтобы поближе рассмотреть моллюска. Его гримаса напомнила мне моего племянника Чака, когда у него болит живот и он требует горшок.

– Колышется. Улитка… Вы уверены?

От тошноты дрожали его губы и подергивалось адамово яблоко.

– Ничего подобного. Возможно, это миллион насекомых прикинулись брюхоногим.

Он захлопал с удвоенной силой, выплюнул жевательную резинку. Я разозлился на себя. Слишком с ним было просто. И тут фотоаппарат вдруг оказался у него в руках, и он сделал десяток снимков пня.

– Идем? – сказал он после этого, вдруг заторопившись.

Он отвинтил и убрал объектив. Мне было смешно смотреть на этого типа. Скажем так, было бы смешно, если бы мы встретились за пинтой пива в джунглях 53-й улицы, а не в бирманских джунглях.

– Закопаем ее, – сказал я, показывая на его жевательную резинку и упаковку на земле. – Все всегда надо закапывать. Япошки – настоящие Шерлоки Холмсы.

Он повиновался, и мы пошли дальше.

К двум часам мы прорубили чуть меньше двух километров щупалец. Плюс третий, когда стемнело. В тропиках день разом сваливается в другое полушарие, как будто ночь толкнула его локтем. Птицы прекратили свои концерты. Крылатые тени слетали с черных стволов.

Летучие мыши. Не вредные. Только лучше, чтобы они вас не касались.

Мы разбили бивак подальше от стволов, у родника. Долго умывались, пили, а потом, не обсохнув, легли на голый мох, привалившись к вещмешкам.

– Почему? – спросил наконец Свифт как ни в чем не бывало.

Я небрежно развязал шнурок первого ботинка, а над нашими головами летучие мыши кружили стаями на бреющем полете, шелковистом, как юбки компаньонки на балу дебютанток в Карнеги-холле.

– Что почему?

– Почему нельзя, чтобы они тебя касались? Это опасно?

– Ты ничего не почувствуешь.

Я молчал, пока снял второй башмак, понюхал его, поморщившись, и снова надел, не завязав шнурок.

– Но?.. – поторопил меня Мэрион Свифт.

– Ба… Вы проснетесь обескровленным.

– Это шутка.

– Они касаются вас как лезвие бритвы. Ни малейшей боли. Высокое искусство. Вот только они впрыснут вам антикоагулянт, и вы всю ночь будете терять кровь.

Как бы мне хотелось развести костер, пожарить курицу с картошкой, растопить маршмеллоу. Но, помимо того, что у нас не было ни курицы, ни картошки, ни маршмеллоу, огонь здесь – эквивалент погребального колокола в спящей мексиканской деревне. Никогда не знаешь, кого он может привлечь.

– Славно. Знаете, что у меня здесь? – хихикнул Свифт, усевшись по-турецки на плащ-палатке, которая должна была послужить ему матрасом. – Американская армия нас балует. Американская армия нас любит. Вы только гляньте.

Он рассматривал свою коробку с пайком К, открытую на коленях, в пламени своей зажигалки «Зиппо». Развеселившись, он забормотал в потемках:

– Рождественский пирог моей матушки. Индейка на День благодарения, фламбе в виски, это от моего отца. Рисовая пудра с ароматом фиалок моей тетушки Тедди. Губная помада Сесилии, моей хорошенькой соседки в Бриджпорте, мне было пятнадцать лет, ей двадцать два…

В восторге он распаковывал и показывал один за другим брикетики сыра, протеиновые бисквиты, витаминизированные конфеты, лимонный порошок (если смешать с водой, получается содовая с аптечным запахом), все содержимое коробки. И болтал без умолку:

– Пляж Пойнт-Бей, Флорида, там мой брат научил меня плавать. Видны даже скалы, смотрите. О… И Эмпайр-стейт-билдинг! Ночь. Мое любимое время. Смотрите, и Эйфелева башня… Вот она хороша на солнце. А, гондола! Она покачивается под понте делле кватро сорелле в Венеции. Черт побери… Здесь есть и все фильмы с Линдой Дарнелл. И с Джимми Стюартом…

Он готов был продолжать всю ночь, но двигатель самолета вдруг разорвал черный свод над нами. Самолет? Два. Не разглядеть, наши они или нет. Какая, в конце концов, разница? Хоть и далекий, шум резко остановил нашего парня в его дальних странствиях. Он погасил зажигалку и принялся молча сосать брикетик сыра.

Добро пожаловать на Вторую мировую войну, вздохнул я и лег на плащ-палатку, одну руку подложив под голову, а другой держа кольт.

Развилка четырех дорог, рассвет.

– Которая?

– Бродвей! – Я постучал по штабной карте и компасу. – Здесь. Эта извилистая тропа.

Мы проснулись от воплей попугаев, наскоро умылись и наполнили фляжки из родника. Мэрион Свифт заканчивал осмотр своей ноги, повязка была относительно чистая.

– Бродвей? – повторил он, согнув плечо под грузом озадаченности и лейки со вспышкой.

– Кодовое название. Данное штабом. У наших генералов бедное воображение. Когда встретитесь с ними, спойте им про гондолу под понте делле кватро сорелле в Венеции, – подколол я, взглянув на него искоса. – Это расширит им горизонты.

– Я заговорил вас вчера вечером. Извините… Усталость.

– Вот через три дня вы и вправду устанете. И тогда вынете нам луну и реки Сатурна из вашей коробки с пайком. Что вы будете делать в Канникаре? – спросил я без перехода.

– Я туда не пойду.

Я осекся. Его глаза как будто промокли, розовый нос хлюпал, у него были все симптомы сильного гриппа, а может быть, дело было в уровне влажности.

– Но ведь, – сказал я, – именно туда я получил приказ вас отвести.

– Я остановлюсь раньше.

– Чтобы фотографировать?

– Как вы догадались?

– Орхидеи? Рептилий? Попугаев?

Он улыбнулся мне своей улыбкой на леске. Вдруг поднял фото аппарат и без предупреждения щелкнул меня.

Итак, мы углубились в Бродвей, нам не понадобились ни мачете, ни лопаты, кто-то шел там до нас, но давно, уже выросли грибы. Свифт пыхтел за моей спиной, идти приходилось гуськом. Мы шли мимо стволов, прогнивших, поломанных: настоящий почетный караул из старцев, связанных паутиной невидимых пауков. Рука Мэриона вдруг потянула меня за полу. Он остановился, вертикально подняв указательный палец к уху.

Несколько мгновений мы прислушивались, застыв и раздувая ноздри. Раздутые ноздри обострили слух. Потом, без предупреждения, не раздумывая, я с силой толкнул его на обочину, под гнилые деревья. Мы скатились в канаву на мягкий мох. Я не ожидал, что там будет канава, тем более что мы увязнем до ляжек, но это было чертовски вовремя, потому что раздались голоса, и говорили они по-японски.

Их было человек восемь, скромный взвод. Они болтали, посмеивались, как на своей территории, шли гуськом, с вещмешками за спиной, не особо отличающимися от наших. Ни дать ни взять гномы из «Белоснежки» идут в горы.

Они замедлили шаг, и мы в нашей канаве притаились, как две крысы.

Один показывал остальным паука, восседающего в центре своей паутины. Они еще потрещали и похихикали на своем окаянном языке и двинулись дальше. Мы выбрались из мха и грязи, выждав некоторое время. Видок у нас был еще тот, и запашок тоже. Я всерьез думал вернуться назад, чтобы ополоснуться в роднике.

– Идем дальше, – проворчал Свифт.

Я последовал за ним.

– Не надо торопиться. Пропустим их вперед.

Другой дороги не было. Справа и слева растительность возвышалась злыми стенами зеленых потемок. Повязка Свифта развязалась и свисала с ноги, грязнее белья лежачего больного. Я остановился.

– Продезинфицируйте. Не то через пару часов ваша болячка будет кишеть червями.

Я промыл рану водой из моей фляжки, смазал йодом, наложил новую повязку, закопал старую, и мы пошли дальше. По мере того как мы продвигались вперед, Бродвей сужался, стены, лианы, поваленные стволы мешали идти.

Так мы шагали гуськом добрых двадцать минут, как вдруг зеленая стена расступилась. Будто открылись ворота. Шагах в пятидесяти была поляна.

А на поляне наш взвод японцев. Устроили привал с пикником, все такие же разговорчивые, все такие же смешливые, можно подумать, что пьют чай с герцогиней!

– Назад! – приказал я.

Так мы и сделали.

Мы не прошли и двухсот метров, как я остановился. На этот раз услышал я. Впереди… Еще япошки!

Мы стояли и озирались. Но все вновь стало густым, непроходимым, как лес колючей проволоки. Мэрион Свифт показал мне толстенный ствол, в него уместилось бы пять бочек виски, опутанный гигантским плющом, со щелью на боку. Мы бросились в плющ. Ствол был пустой внутри! Воняло тиной, гнилью, я знал, что рептилии обожают такие гнезда. Но если выбирать между рептилией и воином Восходящего Солнца…

– Здесь всего не хватает, – прошептал Свифт мне на ухо. – Кроме япошек.

Этот второй взвод был не так болтлив и не так весел, как предыдущий. И явно сильнее устал. Их было двенадцать, мы смогли сосчитать сквозь заросли гигантского плюща, пока они медленно шли гуськом в полуметре от поваленного ствола, где мы затаились. Мэрион Свифт и я. Лорел и Харди, солдаты в Бирме. В горле сухо, с затылка течет.

Когда взвод № 1 заметил взвод № 2, вдали раздались крики, вопли – так же орет наше подразделение G, когда подъезжает бронетранспортер со жратвой или женский вспомогательный состав.

Мы выбрались из полого ствола с бесконечными предосторожностями, стараясь не смещать этот окаянный плющ, самый маленький лист которого носил, наверно, 44-й размер. Но когда я уже вырвался наконец на свежий воздух, Свифт втащил меня внутрь железной хваткой. Мой мешок застрял между двумя корнями, наполовину снаружи, наполовину внутри.

Там, перед нами, среди папоротников нашего извилистого, свинцово-душного Бродвея остался японский солдат. Он был один и не особо торопился догонять свой отряд.

– Какого черта он тут делает? – прохрипел я. – Вали отсюда, скотина! Мне нужен воздух!

Свифт сделал мне знак заткнуться. В темноте нашего полого ствола его лицо было бледно-зеленым пятном. Он внимательно наблюдал за японцем.

Это был молодой парень, лет двадцати. Положив оружие на колени, он сел на серый выступ, который мог быть камнем, растением или… Взгляд его карих глаз обвел лес, медленно, как будто он наслаждался зрелищем каждой ветки, каждого стебля, каждого листа. Волосы у меня встали дыбом. Если этот негодяй заметит мой мешок…

Рука Свифта успокаивающе легла на мой локоть. Парень не выглядел чудовищем, война еще не очерствила и не одела в броню его юность. Его лицо было простоватым, даже дурковатым. В первый раз мне было дано так близко увидеть лицо врага.

Я сжал в кулаке мой жетон. Пластик его чехла истерся за год войны, и металл бляшки мог звякнуть о пуговицу.

Молодой солдат посмотрел в сторону поляны, на своих товарищей, которые продолжали трепаться в двухстах метрах отсюда. Он вдруг приосанился, глубоко вдохнул влажный, тяжелый воздух, и я не поверил ни своим глазам, ни ушам, парень, вот так вдруг, здесь, посреди этого Бродвея тридцать второй параллели, парень, да-да, запел!

Ooooh pleeee-ase,

Lend your little ’ear

To my pleas

Lend a ray of cheers

To my pleas

Tell me that you love me too

Pleeee-ase

Let me hold you tight

In my arms

I could find delight

In your charms

Every night

My whole life through

Your eyes reveal that you have the soul of

An angel white as snow

How long must I play the role of

A gloomy Romeoooo?

Oooh pleeee-ase

Say you re not intending to tease

Speed that happy and please

Tell me that you love me too

La lalada di la da la la dadi la la li dalali

Your eyes reveal that you have the soul of

An angel white as snow

How long must I play the role of

A gloomy Romeoooo?

Ooooh pleeee-ase

Tell me that you love me too[85]

Его легкий тенор в совершенстве передавал смелые модуляции Бинга Кросби, его медовые переливы, его деликатную иронию. Черт побери! Этот парень растопил бы сердце моей тетушки Гедды, той самой, что явилась ко мне в мастерскую апрельским утром 1942-го и отправила меня на войну, сказав, что не дело писать картины, известно, куда это завело Адольфа Гитлера! Достала меня война, тетушка Гедда.

Допев песню, парень кашлянул, стряхнул пыль с пилотки и поднял оружие. Он снова огляделся. Его глаза скользнули по плющу, где был наполовину спрятан мой вещмешок. Потом он повернулся в сторону поляны, где взвод № 1 и взвод № 2 продолжали болтать как ни в чем не бывало, либо они ничего не слушали, либо привыкли к серенадам парня. Могло быть и то и другое.

Что-то завозилось у моей ноги. Я увидел краба, одного из тех огромных сухопутных крабов, что пересекают джунгли колоннами, его большая клешня впилась в мою брючину. Я стряхнул его другой ногой. Он упал на спину, и я раздавил его с такой яростью, что сам испугался.

– Что будем делать? – шепнул мне Свифт.

– Уходим.

Но далеко мы не ушли. Едва успели высунуть нос из нашего гниющего укрытия, как чей-то голос прокричал короткий приказ по-японски. Мы тотчас подняли руки вверх. За спиной раздался щелчок заряжаемого пистолета. Зашуршала трава и листья: шаги приближались. Силуэт в форме обошел нас и встал к нам лицом.

Солдат держал нас на мушке. Лицо у него было простоватое, даже дурковатое. Пилотка, карие глаза… и ему явно было очень страшно. Это чувствовалось по тому, как он сжимал оружие двумя руками. Он держал его так, чтобы не дрожать. Или чтобы мы этого не заметили. По логике вещей он должен был нас пристрелить.

Это был наш японский певец.

Для меня стало сюрпризом, что Мэрион Свифт мало-мальски владел японским. Он спокойно сказал солдату несколько слов, показывая на свой фотоаппарат. Тот вряд ли смягчился и бросил в ответ несколько фраз голосом, теперь имевшим мало общего с Бингом Кросби.

Я тоже вдруг стал понимать по-японски. Расстегнул ремень и бросил на землю кольт в кобуре. У Свифта, я уже говорил, ничего не было, кроме лейки.

Молодой солдатик поглядывал на поляну. Жалел ли он, что застукал нас? Что он один? Он точно жалел, что был так близко к своим… и так далеко. Никто не мог нас видеть.

– Мы его пленники, – прошептал Мэрион Свифт. – Он отведет нас к своему командиру.

Нет, это было невозможно. Совершенно невозможно. Попасть в плен к японцам значило кончить расстрелянным или под пытками. Ни то ни другое меня не устраивало. Я бросил быстрый взгляд на Свифта. Показал пальцем на мой вещмешок на земле. Солдатик поколебался и произнес что-то на своем языке.

– Он велит нам следовать за ним, и быстро, – перевел Свифт.

– Не может быть и речи, – сказал я самым любезным тоном.

И начал напевать вполголоса: Pleeee-ase, let me hold you tight in my arms, I could find delight in your…[86]

В карих глазах заплескалась улыбка. На секунду он стал похож на любого двадцатилетнего парня из любой страны мира.

Я молниеносно нагнулся, выхватил второй пистолет, тот, что лежит в кармане на брючине, и, не успев понять, что целюсь, нажал на спуск. Улыбка сползла с лица Бинга Кросби, глаза несколько раз моргнули, и он упал, крутанувшись веретеном, прижав руку к животу, как при колике. Я услышал щелчок, такой же, как давеча, когда парень зарядил свой пистолет: то просто Мэрион Свифт сфотографировал смерть.

– Быстрее! – выдохнул я. – Там наверняка слышали выстрел.

И, бросив наше снаряжение, мы побежали по Бродвею, по этому странному Бродвею из чернозема и грязных зарослей. При стегнутая к карабину фляжка билась о мое бедро. Слышались крики далеко позади… Я все же оглянулся. Мэрион Свифт поспевал за мной как мог, согнувшись под фотоаппаратом и объективами. Вдруг он сдавленно фыркнул. Его губы вытянулись на леске, и он сбросил с плеча груз. Отшвырнул в папоротники сначала вспышку, потом пятидесятимиллиметровый объектив, потом стодвадцатимиллиметровый и двухсотмиллиметровый. Наконец и лейка, в свою очередь, улетела в лианы и паутину. Мэрион Свифт побежал быстрее, по-прежнему прихрамывая, но налегке.

Я бежал к развилке. На развилке у нас будет шанс от них оторваться. Нам бы только выбраться с этого окаянного Бродвея…

21. Please, be kind[87]

Когда голос Уайти смолк, глаза Шик были закрыты. Он тихонько наклонился к ней.

– Фея Динь-Динь уснула?

Она ничего не сказала.

– Моя повесть, похоже, отменное снотворное, – рассмеялся он совсем тихо, сам с собой. – Уф… Вы могли бы спросить меня о философском содержании, о метафизическом смысле и все такое. Их нет. Это просто история.

Шик открыла один глаз. Уайти все еще был склонен над ней, и она обвила руками его шею.

– Я не сплю. Наоборот, эта история еще не даст мне спать ночами. Я мало читала, не прочла ни одной книги целиком, но от этого жестокого конца мне захотелось плакать.

– Правда? – прошептал он, глядя сверху вниз в ее глаза.

– И не вздумайте объяснять мне про фило-как-его-там содержание, мета-как-там-его смысл и все такое! – улыбнулась она, молясь, чтобы он так и сидел, склонившись к ней, близко-близко, как можно дольше, всю ночь.

Он выпрямился, весело взъерошил ей волосы.

– Теперь моя очередь вам почитать? – сказала она, чтобы удержать его еще немного.

Подумав, он кивнул и протянул ей книгу, взяв ее наобум в одной из стопок на краю дивана. Она открыла ее наугад, не взглянув ни на название, ни на имя автора. Книга открылась на середине.

– Глава двадцать первая, – прочла она. – Молодой человек был красив и белокур и сидел на диване, он склонился к девушке, сказал ей «я люблю тебя» и поцеловал.

Она открыла другую страницу, тоже наугад, и продолжала:

– Глава шестнадцатая. Девушка была черноволоса и недурна собой и разлеглась на том же диване, она сказала молодому человеку «я люблю тебя» и поцеловала.

Уайти кивал, явно забавляясь.

– Дальше.

– Глава пятая. Белокурый молодой человек и черноволосая девушка без устали говорили друг другу «я люблю тебя» и целовались все время.

– И чем же это кончилось?

Она рванула к концу.

– Последняя глава. Черноволосая девушка и белокурый молодой человек решили говорить друг другу «я люблю тебя» и целоваться всю жизнь…

– Вы не находите, что это чуточку однообразно? – прыснул он. – Это повторение «я люблю тебя», поцелуи?

– Нет, если любишь и если хочется. Глава одиннадцатая, – продолжала она. – Черноволосая девушка, недурная собой…

Он ловко выхватил у нее книгу и показал обложку:

РАЗРАБОТКА И ПРОИЗВОДСТВО ПИСЧЕЙ БУМАГИ

В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЕВРОПЕ

– Ну и что? – не сдавалась она. – Пусть черноволосая девушка продает книги, а белокурый молодой человек делает бумагу, но на досуге они имеют право целоваться, если им это нравится, не так ли?

Она снова обвила руками его шею, прижалась к его груди. Они молча смотрели друг на друга. Он наклонился и поцеловал ее.

Когда поцелуй кончился, он встал с дивана и замер, повернувшись к ней спиной. Шик как-то устало хмыкнула.

– Кто она?

– Кто?

– Та, что не дает вам подарить мне поцелуй, достойный так называться.

Уайти наконец обернулся. Он заканчивал вытирать губы носовым платком.

– Девушка из поезда? – прошептала она.

Он ничего не ответил. Весь вечер Шик боялась пристать к опасному берегу, и вот они были на нем, они даже на нем зависли. Со вздохом она поднялась с дивана.

– Мне хочется дать вам пощечину, – буркнула она с мрачной нежностью.

– Думаю, мне стало бы легче. Фелисити… Не будем больше видеться, хорошо?

– Нет! Нет, я не хочу. И не уверена, что вы так уж этого хотите.

Пролетел тихий ангел.

– Когда мы снова увидимся?

– Я не могу дать вам то, чего вы хотите, Фелисити.

Она подняла серую тетрадь, потом свой бокал, где осталось на донышке вина.

– Мои желания вполне благоразумны: немного шампанского и ваша рукопись. Могу я оставить ее на время у себя? – добавила она, показав на тетрадь. – Мне бы хотелось ее перечитать.

– Конечно.

– Я кое-кого знаю у «Хэмонда и Шуйлера», он, возможно, мог бы…

Уайти вздрогнул, как от удара, будто сама эта мысль была ужасна, невыносима ему.

– И думать забудьте! Слышите? – повысил он голос. – Я не хочу.

– Но… почему? – удивилась она.

– Нет.

Он забрал у нее тетрадь.

– Первую рукопись, – сказал он, – я потерял… однажды. Я попытался все переписать. Даже не один раз… Так же хорошо не получается. Я предложу ее издателю, если найду… когда найду оригинал.

Она смотрела на него, не понимая.

– Там рассказывается та же история?

Он засмеялся, и его смех ей совсем не понравился.

– Да, Фелисити. Да, там рассказывается та же история… Я записал ее насколько возможно близко к тексту… Но все не так. Мне трудно… Вероятно, это суеверие или черт его знает что. Я предпочитаю подождать, когда найду ее… обязательно найду… Она лучше, – отрезал он, видя, что до нее не доходит.

Кое-что она все же поняла. Особенно когда он заговорил о суеверии. Это было связано с той девушкой. Не в пресловутом ли поезде он потерял оригинальную рукопись?

– Я только перечитаю ее и верну вам, – пообещала она.

Тогда нам придется снова увидеться.

Он протянул руку, привлек ее к себе, и обнял, и крепко сжал.

– Не сердитесь на меня, Фелисити, пожалуйста. Я так хотел быть с вами другим…

– Мне не надо другого Уайти. Вы мне нравитесь таким, как есть.

Она ждала, прижавшись к нему, обхватив его руками.

– Чтобы стать дровосеком, надо рубить дрова. Вы не хотите повторить попытку?

Этот поцелуй был получше, не такой отстраненный.

– Завтра утром, – сказала она, – будет совсем хорошо. Не надо, не смотрите на меня так. Я не останусь.

Рассмеявшись, она забрала у него тетрадь.

– Лучше помогите мне надеть накидку. Боже, – добавила она, взглянув на свою юбку. – «Моя милая» изрядно пострадала.

Он проводил ее до перекрестка, где поймал такси. Они расстались под светофором, больше не поцеловавшись.

По дороге в «Джибуле» Шик держала серую тетрадь на коленях, между складками «Моей милой». Она думала о Фергюсе Форде, читчике из издательства «Хэмонд и Шуйлер»… И думать забудьте!

Наоборот, она очень даже об этом думала.

22. Easy go[88]

Она захватила с собой купальник. Было жарко. Море искушало ее. Она нырнет, как только кончится репетиция.

День Манхэттен начался с примерок. Пять костюмов на восемьдесят пять минут шоу. Танцовщица, которую она заменяла, имела более округлые формы, чем у нее, и костюмерша утыкала Манхэттен доброй сотней булавок, пообещав, что все пять будут готовы к вечернему представлению.

В зале «Бинго Фламинго», просторном, как неф собора, Манхэттен застала несколько девушек, задиравших ноги под звуки пианино. При виде ее хореограф – по имени Ивна – сделала ей знак.

– Это ты на замену? Шевелись, бубеле, – сказала она низким хриплым голосом. – Осталось не так много времени, чтобы вдолбить тебе в голову сто семьдесят четыре па и ввести тебя в номера.

Оказалось – ничего особо сложного. Это было похоже на любое шоу такого типа. За час Манхэттен запомнила половину фигур и движений. К концу второго часа осталось только их обкатать.

– Перерыв! – крикнула Ивна. – Десять минут.

Манхэттен бросилась к телефону, висевшему рядом с пожарным щитом. Она позвонила в «Джибуле» узнать новости. Ответила Урсула.

– Черити киснет. Шик киснет. Хэдли киснет. Мне приходится рассказывать смешные истории про шотландцев, чтобы не впасть в депрессию.

– Что случилось с девочками?

– Ба, ничего нового под звездами. Твоя мама должна была тебя просветить. Птички и пчелки. Голубое и розовое. Иногда в этих делах все идет наперекосяк. А как ты в городе погибели, хотя бы счастлива?

– Я тоже рассказываю смешные истории. Про французов.

Они еще поговорили о пчелках и птичках, о голубом и розовом, о песенном номере, который готовила Урсула для вечера в «Палладиуме», и распрощались. Оставалось пять минут. Манхэттен позвонила Скотту. Он был дома.

– Как ваша стажировка? – поинтересовалась она. – Вы вернулись? Ваша сестра еще в Нью-Йорке?

Он дал точные ответы на все ее вопросы. Слишком точные. Она испытала безотчетное разочарование.

– А как ваши дела? – спросил он, когда она рассеянно его выслушала.

– Немного ломит спину, я снова танцую. После явки Ули на комиссию прямиком домой, в Нью-Йорк.

– Мне уже не терпится. Я соскучился.

Наконец-то радость. Такая же безотчетная.

– Театры отменили спектакли. Турне пришлось сократить.

– Все так ужасно? Я хочу сказать, пьеса?

– Хуже не бывает! Ули не должен был соглашаться. Последний спектакль – и мы рвем в Вашингтон.

– У вас есть планы?

– Прямо сейчас? Нырнуть в волны. Море тихое и очень соблазнительное. Мне тоже не терпится, – добавила она после паузы. – Я тоже соскучилась.

Она услышала, как Скотт отвечает к ому-то, чьих слов было не разобрать.

– Моя дочь хочет знать, любите ли вы ходить в кино, – сказал он. – Я… я рассказал ей о вас.

– Я очень люблю кино.

Он передал.

– Дина говорит, что это очко в вашу пользу, – доложил он, смеясь, – что вы поэтому очень умная.

– А чувствую себя так глупо, оттого что так далеко.

По причине, которую она не объяснила даже себе, Манхэттен умолчала о том, что сегодня вечером будет танцевать в шоу в «Бинго Фламинго». Трубку она все же повесила с легким сердцем и вернулась к репетиции.

Шоу начиналось в десять часов вечера. Оно называлось «Атлантик-Сити О! О!».

В обеденный перерыв на пляже она сдала вещи в камеру хранения и побежала к воде, натягивая шапочку, абсурдно веселая, как девчонка на каникулах.

Она нырнула, поплавала, полежала на спинке под солнечными лучами, чувствуя себя допотопной в своем цельном купальнике. Женщины, молодые и улыбчивые, щеголяли в новеньких бикини. Но Манхэттен было хорошо. В киоске на Бродуолке она купила себе разноцветное мороженое.

– Папа! – протестовала девушка рядом у стойки. – Опять фисташковое? Ты же знаешь, что Джуди любит лимонное, а я кофейное.

– Фисташковое вас обеих красит, – поддразнил ее отец. – Оно под цвет ваших глаз.

Девушки, брюнетки с круглыми розовыми щечками, поворчали для проформы, но с аппетитом принялись за рожки с фисташковым мороженым. Все трое были принаряжены и ели мороженое очень аккуратно, наклоняясь вперед, чтобы не запачкаться. Они говорили с акцентом Среднего Запада. Манхэттен втайне позавидовала лукавой нежности, которую поймала во взгляде отца, когда он расплачивался за мороженое дочерей.

В отеле портье сообщил ей, что мистер Стайнер находится в маленьком салоне со своим секретарем и еще двумя господами.

– Салон «Домино», по этому коридору до конца.

Едва открыв дверь «Домино», Манхэттен уловила напряжение в атмосфере. Рубен и Ули Стайнер приветствовали ее кивками. Сесил Ле Рой, адвокат Ули, коротко пожал ей руку. Четвертого она не знала. С проседью, хоть и молодой, с непроницаемо черными глазами.

– Дейл Сильвер, – представил его Рубен. – Мистер Сильвер – казначей Коллектива взаимопомощи и перераспределения Атлантик-Сити. Мисс Балестреро, наша… ассистентка.

Манхэттен улыбнулась про себя этому расплывчатому термину – ассистентка. В конце концов, она пришла на совещание, которое вряд ли касалось младшей костюмерши. Но что это за Коллектив взаимопомощи и перераспределения?

– Я хотел выразить, – сказал Дейл Сильвер, сняв свою техасскую шляпу, – безмерную гордость нашего коллектива, который я представляю, знакомством со звездой класса мистера Стайнера.

– Мистер Сильвер пришел сделать… хм, предложение, – кашлянул Ули.

Тон был любезный, ровный, но она уже достаточно хорошо его знала, чтобы различить в нем оттенок иронии. Дейл Сильвер, однако, его не уловил.

– Вы можете говорить, мистер Сильвер, – подбодрил его Рубен. – Мисс Балестреро в курсе.

Сильвер держал свой стетсон за поля, прижав его к животу. Он подбирал слова.

– Нам известно, что мистер Стайнер, слава американского театра, попал в настоящий момент в… затруднительную ситуацию. Наш коллектив взаимопомощи, который я представляю, предлагает – и почтет за честь – оказать ему поддержку.

– В самом деле? – степенно отозвалась Манхэттен. – Мы будем счастливы за мистера Стайнера.

– Ведь правда? Так наш коллектив и подумал. Дело в том, что мы связаны, гм, довольно тесно с представителем Брингс-Три в Вашингтоне.

Он сделал паузу, чтобы удостовериться, что все знают, о ком идет речь.

Они это знали. Мартин Фитцморис Брингс-Три, представитель штата Делавэр в Конгрессе, был назначен председателем подкомитета по изначальной повестке. Он будет вести допрос. Он решит судьбу Ули.

Рубен не поднимал глаз. Ле Рой провел рукой по своей белой дирижерской шевелюре. Манхэттен затаила дыхание.

– Я посоветовал мистеру Стайнеру, – вмешался адвокат, – сослаться на пятую поправку. Ту, что дает каждому гражданину страны право не обвинять себя самому.

Дейл Сильвер улыбнулся, открыв два зуба, подходящих к его фамилии[89].

– Я отказываюсь отвечать, поскольку это может нанести мне ущерб… Угу. Это лучше, чем первая поправка, которая ведет прямиком к оскорблению Верховного суда, сами видите результат с жалкой Десяткой в Голливуде. Однако…

Он снова выдержал паузу.

– Однако исход непредсказуем. Пятая поправка – это все равно что надеяться на флеш в покере. Вам известно, мэтр Ле Рой, что если гражданин имеет право не обвинять себя, то никакой закон не запрещает ему обвинять других. Проблема в других, мистер Стайнер. Вас попросят назвать имена ваших товарищей, когда вы состояли в партии.

– Мистер Стайнер никогда не был членом партии, – сухо поправил Ле Рой. – Его ошибка в том, что он присутствовал на двух или трех собраниях пятнадцать лет назад. Он сделал это по причинам чисто… сентиментального свойства. Он влюбился в балерину, она родилась в Огайо, но, к несчастью, ее родители оказались русскими. Этот сентиментальный порыв продолжался пять недель. Пять недель! Любой поймет, что это была почти шутка, я бы даже сказал клоунада.

Сильвер скромно изучал кожу своей ковбойской шляпы.

– Я понимаю. Вопрос стоит иначе: поймет ли это подкомитет под председательством почтенного Брингс-Три так же хорошо, как я? Некоторые наши сограждане были осуждены за то, что подписали – десять, двенадцать лет назад – петицию, которую толком и не прочли. Можно считать, что это тоже был… сентиментальный порыв. Или шутка. Результат: суд. Иногда тюремное заключение.

Манхэттен не совсем понимала, на чьей стороне слащавый Дейл Сильвер и его коллектив взаимопомощи. Пока их намерения были неприятно неопределенными.

– Наш коллектив предлагает решение более разумное и более действенное, – продолжал он. – Для начала попросите о заседании при закрытых дверях. Вам пойдут навстречу. Затем…

– Минутку, – перебил Рубен. – Почему вы так уверены, что нам пойдут навстречу?

– У нашего коллектива есть веские основания думать, что пойдут обязательно, – проронил Сильвер, глядя на них поочередно своими непроницаемыми глазами.

Рубен бросил быстрый взгляд на Манхэттен. Все было ясно. Судя по всему, этот пресловутый коллектив обладал способностью превращать (каким образом?) публичную пытку в частную беседу.

Заседание при закрытых дверях имело несравненный козырь: любые сделки и компромиссы могли заключаться без шумихи, сугубо конфиденциально.

– Допустим, – кивнул Сесил Ле Рой. – Дальше?

– Мистеру Стайнеру, ярчайшей звезде на бродвейском небосклоне, светит в таком случае лишь банальная договоренность с глазу на глаз с конгрессменом. Не так неприятно, как допрос перед всей сворой, не правда ли? Таким образом, досье будет обработано без давления, строго по закону, одним только Мартином Ф. Брингс-Три. И результат может быть только благоприятным для мистера Стайнера.

– Благоприятным? Вы знаете это заранее? – спросил Ули, до сих пор не проронивший ни слова.

– О, старина Брингс-Три сделает свои собственные выводы и примет решение единолично.

Его голос стал тише.

– Представитель – личность исключительно занятая. Досье толстое, длинное, сложное. Большая работа. Очень, очень большая работа. Но будьте уверены, все внимание представителя будет отдано ей. Разумеется…

Сильвер стряхнул пылинку с галуна своего головного убора.

– Разумеется, такая работа влечет всевозможные расходы. Издержки досье.

Вот, значит, в чем дело. То, что Дейл Сильвер стыдливо назвал «издержками досье», было ни больше ни меньше чем взяткой. Манхэттен не верила своим ушам.

– В коллективе взаимопомощи, – продолжал Дейл Сильвер тем же ровным тоном, – нам также придется понести немало расходов… вмешательство, понимаете. Наш председатель, мистер Вилли Пентроп, почтет своим долгом – и почтет за честь, я не побоюсь этого слова, мистер Стайнер, за честь, – поддержать ваше свидетельство. В его положении многое можно сделать. Он переговорит с представителем Брингс-Три, лично отправится в Вашингтон. Ему придется компенсировать некоторым чиновникам переработку с бумагами, и так далее, и тому подобное.

– Вернее, – усмехнулся Стайнер, – ваш Пентроп сделает звонок на две минуты, успеет сказать, что дурачка обработали и дело в шляпе.

– Спокойно, Ули, – сухо сказал Ле Рой. – Мне кажется, не стоит пренебрегать поддержкой коллектива мистера Сильвера.

Он повернулся к упомянутому господину с непроницаемым взглядом.

– Во сколько вы оцениваете эти… издержки, мистер Сильвер?

Тот погрузился в размышления, упершись подбородком в грудь, не сводя глаз со своего живота и стетсона на животе.

– Двадцать пять тысяч долларов будут, на наш взгляд, достойным вознаграждением за тяжкую миссию представителя Брингс-Три. Заметьте, что задействован еще секретарь суда, но его работа включена в эту сумму. Что касается коллектива… Десять тысяч представляются ему справедливой компенсацией.

Двадцать пять тысяч. Плюс десять тысяч. Эти прохвосты не промах, подумала Манхэттен, покосившись на Рубена. Тридцать пять тысяч долларов, чтобы купить душевный покой и право заниматься своим делом.

Сунув руки в карманы, Ули Стайнер встал очень прямо перед посланцем алчности и цинизма.

– Вы из коммунистов? – спросил он в лоб.

Не ожидавший атаки посланец моргнул.

– Наш… наш коллектив верит в социальный прогресс, – заикаясь, проговорил он. – Мы ратуем за улучшение условий труда, повышение зарплат, охрану здоровья и…

Вопль прервал его перечень. Подняв руки, Ули аплодировал.

– Повышение зарплат! Двадцать пять тысяч долларов и вправду изрядно повысят зарплату почтенного представителя Брингс-Три! Но скажите мне, чисто полюбопытствовать… Какими путями ваш коллектив, примыкающий к компартии, снюхался с конгрессменом-республиканцем? Какие противоестественные узы вас связали?

Он наклонился к нему и прошептал с нескрываемым ликованием:

– Значит, это верно, что вы повсюду?

Он вдруг вынул из кармана пачку приглашений с шапкой театра «Корнголд» и сунул их в руку Дейлу Сильверу.

– Возьмите. Билеты на «Коммуниста в доме». Будьте моими гостями, вы и весь ваш коллектив! Дата по вашему выбору… Сами убедитесь, как вы похожи на ваших врагов с их махинациями, такими же грязными, как делишки антикрасных. Нет, нет, возьмите! – проревел он. – В конце концов, эти места будут стоить вам тридцать пять тысяч долларов.

Сильвер колебался. Наконец он сунул билеты в карман, резким движением надел на голову свой ковбойский стетсон.

– Ваша честь, ваша свобода, ваша работа имеют для вас так мало значения, мистер Стайнер?

– Совсем наоборот, мистер Сильвер. Они стоят больше тридцати пяти тысяч долларов. Надо было просить больше! Тогда я бы, может быть, согласился.

Ноздри Сильвера побелели.

– Должен ли я передать коллективу, что… вы отклоняете его поддержку?

– Ули, – выдохнул Сесил Ле Рой, хватая его за рукав. – Ты должен…

– Ули Стайнер отклоняет, да! Ули Стайнер сам отклонился в последнее время! Но не до такой степени, чтобы погрязнуть в махинациях и взяточничестве.

Размахивая рукавами, в шекспировском образе больше, чем леди Макбет, великий актер мерил взглядом непроницаемого человека. Взволнованная Манхэттен сглотнула. Как бы идиотски ни паясничал Ули, он производит впечталение.

Сильвер коснулся полей своего стетсона в знак прощания и вышел. Разом выдохнув, все рухнули в кресла салона «Домино».

Рубен первым нарушил молчание:

– Вы знаете Батча? Батча, завпоста театра «Корт»? На днях он рассказывал смешную историю. Смешную и подлинную. Ее рассказал ему сценарист из кино. Во время войны этот писака работал над одним из прорусских фильмов, очень модных в Голливуде. Русские были тогда нашими союзниками против Гитлера, об этом теперь почти забыли. Короче… наш сценарист (надо ли уточнять, что он был из тех, кого называют прогрессистами?) показывает готовую работу своей ячейке партии. Да, потому что партия требовала права просмотра всех текстов своей паствы. Его заверяют, что все прекрасно, вот только… вот только в одном диалоге персонаж говорит «наша коммуна». А «коммуна», между прочим, похожа на «коммунизм». Студия будет недовольна. Парень спрашивает, чем же можно заменить. Ему предлагают «наш коллектив». Окей. Парень вычеркивает и пишет «наш коллектив». Он дает прочесть исправленный сценарий продюсерам. Ему говорят, что все прекрасно, вот только… вот только «коллектив» очень смахивает на «колхоз». Мы союзники, никто не спорит… но еще не товарищи, насколько мне известно! Парень вежливо спрашивает, чем можно заменить «наш коллектив». И большой босс студии отвечает ему: что ж… пусть будет «наша коммуна».

Ули взвизгнул от смеха. Ле Рой прыснул в бороду. Рубен дал Манхэттен дружеского тычка, и две пары очков полетели на пол.

23. Something’s got to give[90]

Джослин коротко поздоровался со Слим, коллегой из лифта напротив.

– Ну? – спросила она. – Как твой Кролик?

Он огляделся, убедившись, что холл и оба их лифта пусты.

– Нету, – прошептал он. – Единственный грызун, которого я видел сегодня, – мисс Мосс.

Мисс Мосс, хостесса на ресепшене в Хаксо, была очаровательным белокурым хомячком, чьи нижние передние зубы, казалось, не поддавались износу, несмотря на любовь их хозяйки к яблокам.

Съехавшиеся двери стерли смех Слим. Джослин отвез мистера Андрасси с девятнадцатого этажа на седьмой. После этого он и его лифт довольно долго оставались свободными. Наш лифтер воспользовался минуткой, чтобы привести себя в порядок перед зеркалом. У Дидо еще не было случая полюбоваться им в этой форме, достойной цветного музыкального фильма. Когда-нибудь он приведет ее в Хаксо.

Над его темно-синим кепи замигала кнопка. Лифт вызывали. Кабина с шипением поехала и остановилась, слегка подпрыгнув, на пятнадцатом этаже.

Вошла девушка, уткнувшаяся в кипу партитур. Очевидно, студентка музыкальной академии, располагавшейся на этом этаже. Джослин редко видел ее преподавателей, а студентов никогда. Их расписание не совпадало с его графиком.

С любопытством и насколько позволяли приличия он согнул колени на несколько градусов, чтобы попытаться разглядеть эту студентку. То, что он видел пока (костюм оленьего цвета, лимонный шарфик, руки, талия и тонкие ноги), улыбалось обещаниями.

Но девушка не поднимала головы, погруженная в чтение. Ее шляпка, лимонная, как и шарфик, и загнутый уголок первой партитуры скрывали лицо.

– Это вы играете сонату К. 263 Скарлатти? – вдруг решился он.

Не переставая изучать ноты, она помедлила несколько секунд и процедила сквозь зубы:

– Случается. Время от времени.

И тут откуда ни возьмись появился Алисин Кролик. Прямо в кабине, куда плутишка никогда еще не совался!

Кролик стоял за спиной девушки, упершись локтем в стенку и насмешливо щурясь. Джослин поспешил перевести взгляд на девушку.

– У вас французский акцент, – сказал он по-французски. – Я ошибаюсь?

Он не понимал, почему вдруг задышал чаще и по какой причине кровь так сильно забилась в висках, прихлынула ко лбу, к щекам. Девушка медленно подняла голову, и он наконец увидел ее лицо.

Он не поверил своим глазам. Она не поверила своим.

Волна эмоций парализовала их и сделала совершенно бессловесными на целых полминуты. В их чертах заиграли мощные противоположные потоки, глаза таращились и жмурились, рты открывались и закрывались, брови взлетали вверх и сдвигались на переносице, они хотели что-то сказать, но молчали, все это несколько раз подряд и под умильным взглядом Кролика.

Наконец тонким голоском, без дыхания, девушка пролепетала:

– Джослин… Джослин Бруйяр!

– Марианна…

* * *

В тапочках без задников, отделанных лебяжьим пухом, Шик снова обошла тощую стопку страниц – серую тетрадь, лежавшую на полу посреди ее комнаты.

Это был уже тридцатый виток.

От хождения по кругу лучше думалось.

Конечно, Уайти был категоричен. Конечно, он не хотел никому давать читать то, что написал. Конечно, он еще не готов (по его словам). Чистой воды гордыня, если хотите мое мнение, но, если так и дальше пойдет, произведение навсегда останется неизвестным. Надо, сказала она себе, с чего-то начать!

Шик была очень подкована и могла часами толковать о нотках ванили и нарцисса в «Ночном полете» от Герлен или о дивной ноте сердца «Лилии долины» от Елены Рубинштейн… Еще лучше она знала, что ее суждение по части литературы не стоит и ломаного гроша. Но в одном она была уверена: синие слова в серой тетради, лежащей здесь, у ее ног, потрясли ее до глубины души.

Должна быть возможность устроить судьбу этой тощей стопки листков. Путь, увенчанный славой, почему бы нет? Она станет важна для Уайти. Будет главным человеком в его жизни. И, может быть, тогда…

Она испустила душераздирающий вздох, и что-то кольнуло ее внутри, очень больно. Но она все же додумала свою мысль до конца. Может быть, тогда… она сумеет заставить его забыть другую. Девушку из поезда.

Шик слышала, как Эчика, Хэдли и Урсула со смехом гоняются друг за другом по коридору за дверью. Она отшвырнула тапочки (вместе с лебяжьим пухом), бросилась ничком на кровать, уткнулась в подушку и погрузилась в размышления.

Пока у нее в руках (ну ладно, у ног) была лишь скромная стопка листков, исписанных синими чернилами. И все же мысль стать рукой судьбы была упоительной и даже невероятно воодушевляющей. Вы просто фея… на свой лад. О да, она хотела быть для него феей. С волшебной палочкой…

Она медленно спустилась на землю.

…или, если реалистичнее, она станет везением, тщательно, однако, просчитанным, которое катапультирует эту рукопись прямо к глазам Фергюса Форда. Он работал на видного издателя, который, по словам Эчики, публиковал знаменитые произведения и известных писателей. Значит, читать – его работа, не так ли?

Она регулярно проходила под огромными черными буквами «Хэмонд & Шуйлер, издатели» на фасаде здания, расположенного на перекрестке Мэдисон-авеню и 48-й улицы. Проходила она там по той простой причине, что Амедео, ее любимый парикмахер, держал лавочку на первом этаже соседнего дома.

Как это сделать? Коль скоро Уайти наотрез отказывается от любого посредничества.

Она привстала на локте. Значит, надо, чтобы Уайти сам предложил Фергюсу прочесть тетрадь. Вот. Именно так. Она должна припереть его к стенке, не оставить выбора.

Каким образом? Она согнула второй локоть, оперлась подбородком на руки, глядя в пространство.

Через несколько минут у нее начал созревать план.

Вне всякого сомнения, Уайти рассердится. Даже очень разозлится. Она была в этом почти уверена. Но посвятить его невозможно, этот глупый гордец просто пошлет ее к черту.

Нет. Она поставит его перед свершившимся фактом.

Она рискнет. Рукопись у нее. Если Фергюс Форд ее отклонит, она скроет от Уайти, что давала ему читать.

Но если он одобрит! Если рукопись примут и опубликуют со всеми вытекающими последствиями, тогда это будет такое счастье, такая гордость, что автор не сможет на нее сердиться. Просто не сможет.

Шик долго обдумывала стратегию. Наконец вскочила с кровати.

– Эчика? – закричала она, распахнув дверь своей комнаты. – Эчика-а-а!

Высунулась встревоженная мордочка Пейдж, намазанная розовым кремом, – казалось, будто ей в лицо лопнула жевательная резинка. Она не могла ни говорить, ни шевелить губами, чтобы маска не растрескалась. Большим пальцем она указала на дальнюю комнату, которую миссис Мерл кокетливо называла музыкальной гостиной. Сейчас там было тихо. Но Шик поняла.

Она вошла, обогнула пианино и через французское окно, уже приоткрытое, оказалась на террасе. На фоне плюща, кирпичной трубы, горшков с маргаритками и клаксонов с улицы Эчика загорала в белом купальнике, лежа на оранжевом полотенце в обществе флакона масла «Коппертон», бутылки лимонной колы и соломинки.

– У тебя свободны вечера на этой неделе? – набросилась на нее Шик.

Эчика приподняла голову, сощурила глаза над темными очками и снова опустилась на полотенце.

– На этой неделе? – вяло отозвалась она. – Э-э… да.

– Все вечера?

– Увы.

– Без исключения?

– Увы, я же сказала. Не наглей.

– Отлично.

– Да ничего подобного! – возмутилась Эчика и села. – Я сказала «увы».

– Не договаривайся ни о чем, не предупредив меня. Ты приглашена, но я еще не знаю, на какой день.

– Эй! Ты могла бы…

Шик метнулась назад со скоростью вихря и уже бежала вниз по лестнице.

24. Do nothing, till you hear from me[91]

– Фергюс? Фергюс Форд?

– Я готов быть кем вы хотите, дивный голос.

Шик с сомнением посмотрела на телефон на стене. На том конце провода ее собеседник лукаво усмехнулся.

– Без паники, чарующий голос. Я действительно Фергюс Форд. А кто вы?

– Шик… Фелисити. Вы меня помните?

– Фелисити! Как можно вас забыть! Прелестная капризница, которая складывает уточек из салфеток. Чаровница, подкованная в эдмон-дантесовской мести с тех пор, по ее утверждению, как она носит бюстгаль…

– Она самая, – перебила Шик, слегка сбитая с толку. – Как вы поживаете, Фергюс? По-прежнему предпочитаете радугу- шипучку?

– По-прежнему расшифровываю рукописи, вы хотите сказать. Я отодвинул в сторону пирамиду «Ни в коем случае», особенно высокую на этой неделе. Не в пример стопочке «Смотри-ка, кажется, недурно», до жути тощей.

– Вы свободны в один из вечеров на этой неделе?

– Для вас? Все вечера.

– Фергюс… Мне очень понравился наш выход вчетвером в тот раз. Решительно понравился, – заверила она вкрадчиво. – Я даже часто его вспоминаю.

– Вы хотите это повторить? Я люблю и дуэты, знаете ли, – добавил он так же вкрадчиво.

Она представила его за рабочим столом, в огромных очках, терзающим свою буйную шевелюру над кипой рукописей.

– Дружище Эрни Калкин вернулся из Кентукки? Если он в Нью-Йорке, я…

– Нет, нет, – поспешила она рассеять его заблуждение. – Проб… Эрни не предусмотрен в программе.

– Печально за него, – сказал Фергюс. – Мне показалось, что он очень оценил общество вашей подруги Эчики. Их па-де-де было сногсшибательным, не правда ли? Он мне симпатичен, этот пещерный турист. Кстати, я последовал вашему блестящему совету. Дал ему прямой телефон Пиллет-Уилл и…

– Пиллет-Уилл?

– Миссис Пиллет-Уилл, моя директриса! – напомнил он, понизив голос. – У которой туфли и галстук директора.

– О. Да, я помню…

– Парень из Кентукки всю душу из нее вытряс своими пробковыми досками. Мало того, что она купила их сотню для стен «Хэмонда и Шуйлера» – в том числе в туалетах, – миссис Пиллет-Уилл порекомендовала его конкурирующей фирме! Хоть он и выглядит горным медведем, этот парень ловок и всегда добивается того, чего хочет.

– Да? – протянула Шик, ломая голову, как вернуться к истинной теме разговора. – Он славный парень, – признала она. – Но поскольку Проб… поскольку Эрни нет в Нью-Йорке, Эчика придет с Уайти. Он совсем… непохож на Эрни, но тоже очень милый! – поспешила она уточнить.

Милый? Она не была уверена в адекватности эпитета. Но лучше было не настораживать любезного и покладистого Фергюса. Теперь главное – такт, воззвала она к себе. Сноровка. Ловкость.

– Я хотела бы, кстати, узнать ваше мнение, – заговорила она самым убедительным своим голосом. – Уайти – это его прозвище – написал один текст, и…

– О нет, сжальтесь! – тотчас раздался крик из глубины души на том конце провода. – Неделю за неделей, весь год я имею дело с писателем или с чудаком, мнящим себя таковым, и я не хочу…

– Он не знает, что вы работаете у «Хэмонда и Шуйлера», – перебила она игриво и задорно. – Мы не обязаны ему об этом говорить. Познакомьтесь с ним, там будет видно. Он ни о чем не просил, наоборот! – добавила она. – Это моя сугубо личная инициатива.

– Прелестная плутовка! Это один из ваших воздыхателей мечтает ослепить вас своим «ремингтоном» проклятого артиста?

– Ослепить меня пишущей машинкой? – залилась она смехом горлицы. – Я читаю только комиксы в субботнем цветном приложении. А Уайти нисколько по мне не вздыхает, – закончила она, вздохнув. – И как бы то ни было, он будет верным рыцарем Эчики.

– Я вас обожаю, бесстыжая прелесть. Только сохраните ваш неотразимый апломб. Это приказ. Когда же встречается этот инфернальный квартет?

– Дата еще не назначена. Так я могу на вас рассчитывать? Обещаете? Я вам перезвоню.

– Договорились. О Шик…

– Да?

– Надо бы подумать и об ужине дуэтом как-нибудь на днях.

Повесив трубку, она исполнила победное антраша. Эчика сказала да. Фергюс сказал да. Остается только…

Она подавила что-то рвавшееся из груди. Предстояло самое трудное: уговорить Уайти.

Такт. Сноровка. Ловкость.

Она верила в себя.

* * *

Хотя Пейдж уже набрала в своем CV начинающей актрисы длинный список прослушиваний, более или менее удачных, в это утро, как и каждый раз, ее бил мандраж.

На служебном входе швейцар едва взглянул на ее фамилию и, пропустив ее, вновь погрузился с карандашом в зубах в центральные страницы газеты с результатами скачек на Западном побережье.

– Где проходит прослушивание мистера Мэсси? – робко спросила она.

Мужчина за стеклом заложил карандаш за ухо и посмотрел на нее со скучающим видом.

– Где ж ему быть? В зале. Идите прямо. До конца.

Карандаш вернулся на прежнее место.

А Пейдж пошла прямо до конца. Вот только ничего прямого здесь не наблюдалось. Коридор был с изгибами и развилками. Наконец она увидела девушек, нанизанных ожерельем на ряд железных стульев.

– Привет, – поздоровалась одна при виде ее.

Она тоже выглядела робкой. Пейдж присоединилась к группе. Всего их было шесть. Бесспорно, похожих, как сестры: белокурые, свежие, на амплуа инженю. Судя по всему, все пробовались на роль Берты. Как и она.

– Кто-нибудь уже прошел? – спросила она.

Одна из соискательниц, белокурая, свежая, на амплуа инженю, кивнула. Она сжимала и разжимала пальцы правой руки, как будто держала что-то горячее. Пейдж села на стул и открыла свой экземпляр пьесы Августа Стриндберга.

Она так и не смогла прочесть ее до этой ночи, книга как будто испарилась с нью-йоркских прилавков. Ей пришлось скрепя сердце взять экземпляр Лестера Лэнга, который он принес ей только вчера. Она не успела ни подготовить сцену, ни подумать над ролью. Если бы не обещание Лестеру, Пейдж не рискнула бы прийти такой неготовой.

– Какая неудобная роль, – прошептала третья свежая блондинка на амплуа инженю. – Про эту Берту не скажешь, что у нее в нутре, вы не находите?

Все вежливо покивали. Пейдж давно усвоила, что лучше не обсуждать желанную роль с конкурентками. Эта свежая и белокурая инженю, должно быть, была новичком. Она мило улыбнулась ей. Дверь зала приоткрылась. Показалось лицо в обрамлении пары золотых колец.

– Мисс Вольфром?

Свежая белокурая инженю, которая ломала пальцы, вскочила на ноги с чуть растерянным видом. Она вошла в зал следом за золотыми кольцами, а ей навстречу вышла другая свежая белокурая инженю, уже выдержавшая экзекуцию.

– Как там? – спросила ее четвертая, которая еще не открывала рта.

– Мистер Мэсси? Приятный. Очень вежливый. В остальном… Трудно составить представление, правда. Удачи, девочки.

И так продолжалось, пока Пейдж, последняя, не осталась одна. С нарастающим мандражом.

Наконец вновь показалась пара колец и произнесла ее имя. Пейдж последовала за ней. Она встретила предпоследнюю свежую и белокурую инженю, которая шла перед ней, и та подмигнула ей с явным облегчением, что все кончилось.

– Он еще никого не выбрал, – шепнула она сквозь зубы, проходя мимо Пейдж.

«Откуда она может знать?» – задумалась Пейдж, идя по проходу к сцене.

Вопреки обычаю Рэймонд Мэсси не сидел в первом ряду. Он ждал на стуле прямо на сцене, закинув ногу на ногу, у левой кулисы.

– Мисс Гиббс? Очень приятно. Спасибо, что пришли, – сказал он с мягким английским акцентом, успокоившим ее.

Он пробежал глазами листки, лежавшие у него на коленях, но Пейдж поймала его живой и проницательный взгляд, когда шла по проходу. Наверняка он уже знал, как она держится, движется, опускает веки, поводит носом или пальцами ног, и, вероятно, еще много всякого разного, чего она сама не сознавала.

Рэймонд Мэсси был знаменитым актером, игравшим с величайшими именами европейской и американской сцены, и режиссером, славившимся своей требовательностью. Пейдж помнила его в «Мышьяке и старинных кружевах». От причуд Капры до жестокости Стриндберга дистанция огромного размера. Пейдж была впечатлена, но, странным образом, не испугана.

– Вы знаете Стриндберга, мисс Гиббс?

– Нет, – сказала Пейдж, глубоко вдохнув. – «Отец» – его первое произведение, которое я читаю.

– Мощный текст, не правда ли?

– Да, – нерешительно ответила она.

– Вы как будто не очень в этом убеждены, – хмыкнул он, едва заметно улыбнувшись и метнув на нее быстрый взгляд.

– О нет. То есть… Его сложность и сила потребуют времени, придется перечитать несколько раз… и, наверное, мне понадобится помощь.

Он рассмеялся. Как будто разогнулся, поднявшись со стула. Он был необычайно высок.

– Признание этого говорит о тонкости ума и прозорливости. Мы имеем право скромничать перед масштабом и колоссальностью дарования. Сколько вам лет, мисс Гиббс?

– Девятнадцать.

– Вы сейчас играете?

– Гм, да. Го… голоса на радио. Сериал.

Она с тревогой всматривалась в его склоненное лицо. На нем не читалось ни осуждения, ни презрения, ни даже равнодушия. Напротив, ему, казалось, было интересно.

– Вам это нравится?

Солгать было невозможно. Она это обожала.

– Очень.

– Отлично. Наш спектакль выйдет осенью, будете ли вы свободны к этому времени?

– Я… Да, конечно.

– Это только информация, не решение. Можете прочесть отрывок из пьесы? На ваш выбор.

Она кивнула. Глубоко вдохнула и прочла сцену, где мать Берты открывает ротмистру сомнительность его отцовства. Пейдж играла две роли, чередуя столь несхожие чувства отца и матери.

Когда она закончила, Мэсси снова сел на стул, молча постукивая по своим листкам.

– Вы пришли пробоваться на роль Берты, дочери, не так ли? Почему вы прочли сцену, где она не появляется?

– Я… мне кажется, я люблю ее за… за сдержанную дикость. Это поразительная сцена.

Он кивнул, по-прежнему молча, длинные пальцы коснулись широкого лба.

– Что вы скажете о Берте?

Пейдж сосредоточилась.

– Я толком о ней не думала, – призналась она. – Мне кажется, она хочет быть лояльной по отношению к отцу, которого искренне любит. Она не против жить в городе, как он хочет. Но ей надо также пощадить мать, которая хочет удержать ее подле себя, и… В общем, я думаю, она таится. По крайней мере… так бы я поступила на ее месте.

– Очень интересно. Почему же?

– Ей есть что терять. Она предчувствует, сама того не сознавая, что, если таиться, – это может наделить силой, которой она воспользуется… как пользовалась и пользуется ее мать. Как дочь и как женщина она обладает только этим оружием.

Острый взгляд на миг пронзил ее.

– Хорошо. Можете прочесть диалог Берты с ее кормилицей Маргрет? Я буду читать за Маргрет.

Это было удивительно… как бы сказать? Нет, не легко, текст был нелегкий. Но игра перед размеренной силой Рэймонда Мэсси придавала каждой строчке чудесный свет. Пейдж давала себя вести, это было как в танце с искусным партнером.

Когда они закончили, он подумал несколько секунд и едва заметно махнул рукой.

– Элис?.. Мы попросим мисс Гиббс прийти еще раз. Если она не против, разумеется. Я в восторге, мисс Гиббс. До скорого.

Пейдж попрощалась. Женщина с кольцами, стоявшая в проходе, поспешно записала что-то в блокнот.

– Какая сцена, сэр? – спросила она.

– Первое появление Берты.

Идя к выходу, Пейдж слушала позвякивание колец на всем протяжении ковровой дорожки. На пороге зала Элис вырвала из блокнота листок и протянула ей.

– Памятка с временем и датой следующей встречи. Вы слышали, мисс Гиббс? Мистер Мэсси хочет, чтобы вы подготовили первую сцену с Бертой.

Она машинально кивнула, в голове теснилась тысяча вопросов. Имело ли все это какое-нибудь значение? Пейдж вышла из театра, так и не зная, провалила она прослушивание или нет.

25. Just sittin’ and rockin’[92]

– Ты похож на хомяка, – прыснула Дидо.

Джослин опасливо заработал челюстями. Сначала ему показалось, что зубы лопаются за щеками. У этой штуки толком не было вкуса, а под конец она даже становилась противно вязкой и липкой. Во рту оставался вкус жженой карамели и далекий хлебный душок.

– Ты называешь это поп… корн?

– Зёрна пшеницы: корн. Надутые: поп. Вот так это произносится. Некоторые предпочитают соленый.

– В самом деле отчаянно поп, но потом становится просто бе-е-е.

Он жевал, чтобы доставить ей удовольствие, пока они проходили контроль на входе В и поднимались по ступенькам под открытым небом. Стадион Эббетс-Филд в сердце Бруклина был набит битком. Джослин никогда не видел столько людей в одном месте, да еще таких возбужденных.

Они сели в нижнем ряду, посреди широкой трапеции бетонного амфитеатра. Вокруг кричали, хотя матч еще не начался. На поле мажоретки исполняли шоу, показавшееся Джослину чем-то средним между военным парадом, только накрахмаленным, и ревю в Фоли-Бержер.

– Эта твоя игра… Ты обещала объяснить мне две-три вещи, проявив снисхождение, напоминаю тебе.

– Что? – прокричала она.

Они друг друга не слышали. Он тоже перешел на крик. Из-под своей каскетки с эмблемой «Доджерс» болельщица Дидо широко улыбнулась.

– Бейсбол – игра исконная, потому что мужская. Валяй, задавай свои вопросы.

– С чего мне начать? Я же ничегошеньки не знаю.

– Ладно. Играют две команды…

– Я догадался. Что это за круглые штуки на поле?

– Базы. Базы – бейз, отсюда бейс-бол. Так произносится. Питчер посылает мяч бэттеру противника, бэттер должен его отбить и потом добежать до своей базы, прежде чем…

– Почему он бежит?

– Чтобы прийти быстро, для чего же еще? Потому что игроки противника делают все, чтобы ему помешать.

Джослин скривил уголок рта, демонстрируя свою озадаченность.

– Что в них такого замечательного, в этих базах? Я вижу только каменные бляшки, на них нельзя даже удобно сесть.

– Сесть?!

Она вскинула на него глаза, оскорбленная.

– Странная вы разновидность, американцы. Честно говоря, жевать злаки и кричать на типов, которые бегают по полю с палками и в перчатках не по размеру, – мне это кажется показателем весьма, э-э… поверхностной культуры.

Она запустила в него попкорном, который он ловко поймал на лету.

– А тушить кролика в красном вине или улиток с чесноком кажется тебе проявлением зрелости народа?

Ответ Джослина потонул в криках и ажиотаже толпы. Мажоретки исчезли. На поле выходили девять игроков. В громкоговорителях взревел голос, и эхо разнеслось по всем углам стадиона.

– Это Эд Дакин, знаменитый диктор радио! – прокричала Дидо во все горло.

Когда появились «Доджерс», она застучала ногами, засвистела, завопила: «Ву-у-ух! Ву-у-ух! Ву-у-ух!»

– Я думал, что ты за «Доджерс».

– Я за «Доджерс»! – прокричала она еще громче. – Я их подбадриваю, разве не видишь? Я выражаю энтузиазм!

Когда в свою очередь вышли «Джайентс», Дидо разбушевалась еще пуще, крича: «Ву-у-ух! Ву-у-ух! Ву-у-ух!»

– Я думал, что этих ты не любишь.

– Я их ненавижу! Предаю анафеме! Я выражаю свое осуждение!

– Твои предыдущие «ву-у-ух! ву-у-ух!» были очень похожи на эти.

Она швырнула в него еще один попкорн, который он поймал так же ловко, как и первый.

– Ву-у-ух-ву-у-ух! – кричала она, смеясь, в самое его ухо. – Вот так произносится!

Ему ничего не оставалось, как смотреть матч.

Против всяких ожиданий, нашим юным французом вскоре овладело настоящее, почти физическое удовольствие. Он даже начал находить вкус в этом экстравагантном попкорне и незаметно для себя уничтожил половину пакетика. В игре он мало что понимал, но ажиотаж был заразителен.

– Мяч! Мяч! Эй, питчер! Мя-а-а-ач!

Буйный сосед нещадно колотил Джослина по спине и лез с объятиями каждый раз, когда «Джайентс» забивали, или чуть не забивали, или мазали.

– Бросай, Фазетти! – разорялся он. – Бросай, мазила!

– Недолет! – сучила ногами Дидо. – Кретин Джексон!

Кто-то сзади запускал соломинки им в затылок, дуя в трубку на манер духового ружья. После тридцати семи минут игры у их ног скопился изрядный урожай.

На седьмом иннинге Джослин с удивлением увидел, как зрители встали все как один и завопили хором вместе со вновь появившимися возбужденными мажоретками традиционный гимн бейсбола:

Take me out to the ball gaaame!

Take me out to the seeeaaa![93]

Осталось два иннинга. Дидо иногда призывала Джослина в свидетели, выкрикивая загадочные фразы вроде:

– Гаррис ловит только короткие мячи! Этого недоумка надо было посадить на второй базе, ты не находишь?

На что он флегматично отвечал:

– Еще как! С виски, удочкой и двумя первыми томами какого-нибудь Толстого.

Или же во время броска, в момент адского саспенса она мяла ему трицепс или квадрицепс, пыхтя:

– Мертвый мяч или верняк на этот раз?

– Оба, мой капитан, – фаталистично заверял он, глотая сразу два шарика попкорна.

– Оба – это невыполнимо! – восклицала она свысока с ноткой раздражения. – Ты видел, как Митчел держит биту? Как будто хочет убить мышь.

Все бэттеры держали биты, как будто хотели убить мышь. Но Джослин оставил свои впечатления при себе.

В сущности, он находил ее трогательной, свою жестикулирующую Дидо. Она надрывала горло, топала и подпрыгивала, как будто ее год в лицее зависел от броска. Он заметил, что, по мере того как ее любимые «Доджерс» теряли очки и мячи, даже бантик в ее конском хвостике поник.

Матч продолжался два часа одиннадцать минут. Насколько Джослин понял, это было недолго.

Они поехали домой в метро, после того как Дидо прокричала боевой клич, который выкрикивают все болельщики любимой команде после поражения: Wait ’til next time![94]

– Я думаю, моя любовь к «Доджерс» закончится, когда они наконец победят «Джайентс», – вздохнула она с усмешкой.

На переполненном перроне, в толпе, ощетинившейся каскетками, вымпелами и флажками, среди криков всеобщего ликования Джослин прижал Дидо к себе.

– Я уезжаю в Вашингтон, – вдруг сказала она. – Скоро.

Он отстранился. Она говорила серьезно.

– В Вашингтон? Зачем тебе в Вашингтон?

Привстав на цыпочки, она дотянулась до его уха.

– Я прогуляю день. Туда и обратно автобусом. Мы поддержим Ули Стайнера на его слушании перед комиссией с нашей группой школы «Тойфелл».

– Ты опять хочешь поднять бучу? – прошептал он испуганно.

– Слушание будет публичным. Мы не одни, придут еще люди, можешь мне поверить. Даже много.

Он несколько секунд переваривал информацию.

– Это очень неосторожно. После того скандала на передаче Вона Кросби ты рискуешь…

– Меньше, чем Стайнер! – сухо отрезала она.

Вокруг них болельщики пели Take me out to the ball gaaame… Take me out to the seeeaaa… Поезд, с грохотом выехавший из туннеля, почти не заглушил песню.

– Я поеду с тобой, – вдруг решил Джослин. – Когда это?

– С ума сошел?! А твои занятия в Пенхалигоне? Твоя работа в Хаксо? Ты же не можешь прогуливать.

– Когда?

– Скоро.

– Поедем вместе.

Дидо еще протестовала, но он был полон решимости, и ее, казалось, это радовало. Он снова привлек ее к себе и поцеловал в распустившийся конский хвостик. Они сели в поезд.

И тут он понял, что ни словом не обмолвился ей о Марианне.

* * *

Шик повесила телефонную трубку и одарила стену напротив восторженной улыбкой. Уайти сказал да! Он согласился поужинать с ней в пятницу!

Разумеется, она старательно избегала упоминания о свидании вслепую или о «квартете». Он не знал, что придут Фергюс и Эчика. Он думал, что они будут тет-а-тет.

Шик уже придумала уловку: она назначит встречу этим двоим за четверть часа до Уайти… а когда он придет, скажет, что Фергюс и Эчика – ее друзья, с которыми она случайно встретилась. Нью-Йорк так невероятно тесен, не правда ли?

План был безупречный. Она написала записку в четыре строчки, положила ее на подушку Эчики и покинула «Джибуле».

Чтобы заклясть судьбу и оберечь себя от нежелательных столкновений до 5-й авеню, Шик на сей раз предпочла такси автобус. Сжимая в руках серо-бежевый чехол (позаимствованный у Истер Уитти), укрывавший «Мою милую» от посягательств и стихийных бедствий, она вышла из автобуса и огляделась. Никакого слона в очках на горизонте.

Шик побежала к белому зданию, где располагался дом Дакена.

Она спешила. Через час ее ждали на фотосессии ножек для рекламы чулок «Пандора». Марка не такая престижная, как «Кайзер», но Шик надеялась, помимо 47 долларов, выторгованных Валли, ее агентом, получить пару-другую в подарок. Может быть, еще и подвязки, как знать? Однажды она вышла с фотосессии, нагруженная коробками крема для обуви разных цветов, который подарила миссис Мерл. В «Джибуле» до сих пор им пользовались.

Шик пересекла пустынный этаж. Для дефиле было слишком рано. Она остановилась перед кабинетом Мушки. Буквы «Мисс Поттер» сверкали золотым узором на матовом стекле двери. Она постучала.

– Войдите, – произнес несказанный замогильный голос.

Прежде чем войти, Шик быстро исследовала свою коллекцию улыбок. Она отвергла «смущенную улыбку», «смиренную улыбку» и особенно «извиняющуюся улыбку». Выбрала и тщательно дозировала «щедрую улыбку» и «нежную улыбку».

Она не принесла с собой порванную накидку.

26. It don’t mean a thing[95]

– Добрый день, мисс Поттер, – поздоровалась она с жизнерадостностью, просчитанной до миллиграмма.

– Здравствуйте, Фелисити.

– Я принесла вам платье. В клубе «Сторк» все только на него и смотрели! – бесстыдно сочиняла она. – Ожидайте визита Энн Бакстер и Эллы Рейнс. Я ставлю на огонек зависти в их глазах, который они не смогли скрыть, когда «Моя милая» появилась в их поле зрения.

Черная коса приняла информацию без малейших эмоций.

– Все в порядке, Фелисити? – спросила Мушка, оставив свои амбарные книги, чтобы взять чехол.

– Все в порядке, мисс Поттер, – ответила Шик, но голос ее едва заметно, неуловимо дрогнул.

В груди стучало.

Только не дать слабину. Она отрепетировала, бравируя, три десятка воображаемых диалогов между ней и Мушкой. Как у сенатора, у нее был готов ответ на все.

Она выбрала другую улыбку, выкроив ее из «успокаивающей легкости», «спасительной безмятежности» и «образцовой серьезности». Высокое искусство.

– Симона Симон, которая тоже ужинала там в обществе, кажется, Вандербильта, даже узнала руку Дакена с первого взгляда. Она чуть не лишилась чувств при виде кружев бюстье и…

– Здесь нет накидки? – перебила ее Мушка, мельком заглянув в чехол.

У этого насекомого глаз Супермена. Ей даже не понадобилось открывать упаковку, чтобы обнаружить это!

– Конечно, нет, – ответила Шик с уверенностью, которой отнюдь не испытывала. – От путешествия с платьем в этом тесном чехле она бы помялась, возможно, даже попортилась. Так что в следующий раз.

Мисс Поттер смерила ее своим острым взглядом.

– Жюль, наш рассыльный, зайдет за ней к вам домой.

Шик восхищенно округлила глаза, услышав это гениальное решение.

– Какая превосходная идея, мисс Поттер! Не говоря уж о том, что фургоны доставки больше подходят для перевозки ценной одежды, чем… сиденье такси.

Упоминание такси вскользь могло бы вызвать укол совести у этого черного монолита. Но монолит есть монолит. Мисс Поттер и глазом не моргнула.

– Когда вы хотите, чтобы он зашел? – продолжала бесстыдница. – Не сегодня, он никого не застанет. У меня сейчас фотосессия, которую я не могу пропустить. Неизвестно, в котором часу она закончится, вы же знаете фотографов…

– Что ж, я жду накидку завтра. Ах нет, черт, у нас в эти дни инвентаризация…

– …а потом уик-энд, – вздохнула Шик, отлично все это знавшая. – Черт, да, я тоже забыла про инвентаризацию.

Она деликатно подчеркнула «я тоже». Эти благодатные дни инвентаризации! Шик ставила на них все, чтобы получить отсрочку.

– Мне очень жаль, – продолжала она. – Хотите, я сбегаю домой сейчас. Туда-обратно, займет всего сорок пять минут… ну, опоздаю на полчасика на фотосессию, – закончила она, вздохнув стоически, но озабоченно.

Вот. Она пошла ва-банк. Если Мушка потребует, чтобы она немедленно принесла испорченную накидку, ей крышка.

Ассистентка распутала замысловатые ленты, связывавшие края чехла. Она извлекла «Мою милую», абсолютное великолепие на вешалке. Острый взгляд проверил швы, подпушки, складки, застежки…

– Я позволила себе его слегка прогладить, – выдохнула Шик.

Никакое выражение не нарушило мраморную неподвижность черт. Это все, чего можно было ожидать от мисс Поттер, выказывающей свое удовлетворение. Улыбка была у нее фейерверком эйфории.

– В конце концов, клиентуры до тех пор не будет, – заключила она сквозь зубы. – Стало быть, в понедельник. Обязательно.

Шик обуздала свои ноги, едва не запрыгавшие от радости. Голова посоветовала ей улыбку благодарности, оттененной безмятежностью.

– Обязательно, мисс Поттер. До свидания, мисс Поттер.

Слегка поклонившись, она покинула кабинет с бешено колотящимся сердцем. Она получила отсрочку!

У Шик не было и тени призрака идеи, как удалить четырехдюймовую прореху с шелка-сырца. Не было у нее и волшебной палочки. Но она выиграла передышку, на несколько дней ее оставят в покое.

* * *

Это было до бейсбола с Дидо. Вчера.

Кафетерий в Хаксо на седьмом этаже показался им самым близким и самым удобным местом.

Джослин шел за оленьего цвета костюмом и лимонным шарфиком. Мускулы икр у Марианны были тонкие, напряженные, шаг воздушный, почти вприпрыжку. Он помнил, что она ходила так и тогда, на ферме Мамидо и Папидо, в Сент-Ильё, где она и ее семья прятались от войны.

– Сюда? – спросила она и, не дожидаясь ответа, уселась на банкетку в боксе чуть в стороне.

Он взял «Севен Ап». Марианна – газированную воду. Они пили свои напитки маленькими глоточками, разглядывая друг друга исподтишка, почти робея, но глаза у обоих блестели.

– Это… невероятно, – повторил Джослин в четвертый или пятый раз после шока в лифте.

– Не тряси так головой, шею свернешь, – сказала она. – И… О, ничего невероятного. Не забывай, что я села на трансатлантический лайнер в Португалии.

– Я думал, ты в Южной Америке. Твой отец часто говорил об Аргентине. Во всяком случае, представить не мог, что ты здесь.

– Мы много где побывали… Буэнос-Айрес, да. Монтевидео. Голландская Гвиана. Путь был долгий, – добавила она с почти неслышным смешком. – Мы даже осели на время в Санто-Доминго, там коммуна ашкеназов обосновалась на севере, в местечке под названием Сошуа. Но папа не выносил тамошнего климата. Мои братишки… Ты их помнишь?

– Сэм и Альберт, конечно. Сэм привязался к цыпленку, который вырос в курицу красивого оранжевого цвета. Он назвал ее Ненеттой. А Альберт… Он часто плакал.

– Бедняжка. Жить взаперти в пять лет, месяцы и месяцы… Они с папой. Я одна в Нью-Йорке.

Джослин вспомнил безмолвные слезы маленького Альберта. Ему велели ни за что, никогда, ни в коем случае не шуметь. Ни звука. И он не шумел. Крошечный Альберт держался за папин ремень и передвигался, прижавшись к его ноге. Немой и полный слез.

– Ты больше не одна, – тихо сказал он. – А Аттикус? Как он поживает?

– Папа в Миннесоте. Преподает математику в Сен-Поле. С ним… все хорошо, насколько это возможно.

– Я так хотел бы с ним увидеться. Он и не знает, как повлиял на мою жизнь. Если бы не Аттикус, меня бы здесь не было. Твой отец был…

Их взгляды наконец смогли выдержать друг друга, встретиться глаза в глаза, не убегая. Марианна была красивая. Джослину всегда нравились ее волосы. Он помнил, как черная лента удерживала черные кудри, когда она играла вместе с ним на пианино дедушки с бабушкой. А рядом стоял длинный приоткрытый сундук, куда Марианне было велено забираться, закрываться, прятаться, если кто-то вдруг зайдет на двор фермы. Он, Джослин, должен был оставаться за пианино, как будто играл он один.

По блеску в ее глазах он понял, что она это тоже помнит.

– Ты помнишь день, когда мы ушли?

Она произнесла это шепотом, как будто была еще в опасности, как будто немецкие солдаты с их серо-зеленой формой, их смертоносным оружием, их рявкающими приказами могли ворваться и замучить ее здесь, в Хаксо-билдинге, в 1949 году, в Нью-Йорке.

– Я ничего не знал, – сказал он тихо. – Когда я вернулся из школы в тот день, Папидо просто сказал мне, что вы ушли и я вас больше не увижу. Я был… в ярости. Злился на тебя, что ты меня не предупредила.

– Я не могла.

– Я знаю. Такие вещи понимаешь… потом.

– Ты нашел мое письмо? Под крышкой пианино?

– Да.

Послание было короткое, написанное в спешке.

Дорогой Джослин,

прости, что не дождалась тебя. Спасибо, что был со мной. Поблагодари от меня и пианино. Гладь его клавиши время от времени за меня. Благодаря тебе я добилась успехов. Может быть, еще увидимся.

М.

Ниже было приписано угловатым почерком Аттикуса:

Знать не значит знать… если никто другой не знает того, что знаем мы. Опыт каждого – сокровище всех.

А.

– Я не могла, – повторила она. – Не было времени, проводник ждал. Местный браконьер. Мы его уже и не ждали после всех этих месяцев тщетной надежды. И вдруг раз! – и он пришел. Надо было собраться очень быстро. Он давил, подгонял нас вполголоса, тревожился. Людей, которых он должен был провести в тот раз, расстреляли. Мы… Он повел нас вместо них.

Она подлила себе воды.

– Папидо и Мамидо… Папа звонил им после войны. Мы их никогда не забудем. Никогда.

Ее синие глаза наполнились слезами. Джослин коснулся ее руки.

– Они тоже. И я.

Слезы блестели в глазах, не проливаясь, безмолвные.

– Как же я на тебя злилась, – сказала она, тихо, на выдохе, усмехнувшись. – Я ждала тебя каждый день… Ах, как я тебя ждала! Мне приходилось терпеть до твоего возвращения, чтобы сесть за пианино, играть! Ты гулял, играл со школьными товарищами, а я… сучила ногами.

– Я не понимал.

Ей было почти девятнадцать. На неполных два года больше, чем ему.

– Ты живешь в Нью-Йорке?

Она покачала головой.

– В Нью-Джерси. В Тиффине. Приезжаю сюда только дважды в неделю, на занятия с Лили Берг. Мне повезло, что она меня приняла, она очень востребована.

Ее синие радужки посветлели, как будто увеличились.

– Теперь я приеду на следующей неделе.

Она помолчала.

– Но наша группа скоро дает концерт. В маленьком зале в Нижнем Ист-Сайде. Хочешь прийти? Я достану тебе приглашение. Я буду играть… сонату К. 263 Скарлатти.

Джослин прыснул. И процедил сквозь зубы странную фразу:

– Может быть, это прогонит Кролика.

Она посмотрела на часы.

– Мне пора, а то опоздаю на паром.

Рука в зеленой митенке остановила ее, когда она встала.

– Фиалки? – спросила странно одетая старушка.

Джослин нахмурил брови. Однажды он уже встречался с этой женщиной, он мог бы поклясться. Эта шляпка, похожая на воронье гнездо, нагромождение шалей и юбок, зеленые ракушки на плетеной корзинке… Где же он ее видел?

Старушка принялась напевать. И тут он вспомнил с беспощадной точностью и таким же смущением, где и когда он ее встречал.

Марианна опередила Джослина и заплатила продавщице фиалок. Вот по таким мелочам, отметил он про себя, можно догадаться, что Марианна не совсем американка.

Она приколола букетик к лимонному шарфику. Он нашел ансамбль элегантным и сказал ей об этом.

Старушка удалялась со своей корзинкой, напевая:

shoo shoo, baby

bye bye, baby,

don’t don’t cry, baby[96]

– Жаль, – вздохнул он, когда они вышли на проспект. – Так жаль, что мы встретились только сегодня. Я хочу сказать, я работаю в Хаксо уже которую неделю, мы могли бы…

– Это лучше, чем совсем не встретиться, – заметила она.

Она была права. Судьба играла дверями лифта. Они могли разминуться навсегда.

– Я увижу тебя на концерте?

– Я… Почему не раньше? – спросил он.

– Это трудно. Я работаю за инструментом и… просто работаю.

– Как-нибудь вечером? В воскресенье?

– В Тиффин нелегко добраться вечером и в воскресенье. Этот проклятый паром, а потом еще автобус…

– Я могу приехать в Тиффин! Или в Рим, в Сидней, в Бомбей, в Найроби… На край света.

Она, улыбаясь, покачала головой.

– Тиффин и есть край света. Менее привлекательный, я уверена, чем Бомбей или Найроби. Но… ладно. Я тебе позвоню.

Он записал телефон «Джибуле» на обороте чека из кафетерия. Она тщательно сложила его и спрятала в карман оленьего костюма.

Джослин смотрел на нее, смотрел так долго, как только мог, потому что она уже уходила. Едва она повернулась, как он удержал ее за руку. Эти пальцы… такие до боли знакомые.

Сколько раз их руки соприкасались, встречались, сцеплялись там, в Сент-Ильё, на черных и белых клавишах пианино Мамидо, на целую войну раньше?

– Я счастлив, что мы встретились. Не будем больше терять друг друга из виду, хорошо?

Марианна снова покачала головой.

– Не будем, – прошептала она. – Не будем, Джослин. Я сегодня же позвоню Аттикусу, он просто упадет.

Он все еще держал ее за руку, в горле стоял ком.

– Ты изменилась, Марианна.

– Только не мои волосы! – отозвалась она с чуть натужной веселостью. – Все так же не поддаются расческе.

Она натянула перчатки – белые, единственный признак ее продвижения к американизации, – коснулась фиалок.

– Мы оба изменились, – сказала она серьезнее. – В прошлый раз мы были детьми.

Ресницы, густые, черные, опустились и заслонили синие радужки.

– И у меня пропали щеки, – добавила она, поправив шляпку, чтобы скрыть залившую их краску.

– Твои щеки… Вот же они, на месте. Они позволят мне их поцеловать?

Щеки были шелковистые, розовые, теплые.

Она побежала к метро, и лимонный шарфик быстро поглотила толпа.

27. Shoo shoo, baby

Эчика вернулась в «Джибуле» со съемок саунди, нового изобретения, уже имевшего изрядный успех в клубах, дансингах, кафе и других местах увеселения. Эти музыкальные фантазии на две-три минуты, снятые на черно-белой пленке, появились в некоторых музыкальных автоматах. За пятнадцать центов можно было послушать песню и посмотреть кадры.

Единственный план, где Эчика выступала в роли мексиканской танцовщицы, потрясающей маракасом, продолжался полсекунды. На съемочной площадке оркестр духовых и бонго сыграл The Peanuts Seller[97] добрых двадцать раз. Он звенел у нее в ушах и отдавался в коленях. Макияж занял больше времени, чем съемка. Вдобавок понадобилось полтора часа, чтобы добраться до недр «Квинс», где располагалась студия, и столько же на обратный путь.

Но в кармане у нее было 16 полновесных долларов.

Родители дали ей два года, чтобы преуспеть. Прагматичный уголок ума, унаследованный от матери, знал, что, если ее карьера окончится пшиком, ей всегда остается «Северный экспресс» в 8:55 на Шенандоа. У ее родителей был там магазин спортивных товаров.

– Иду! – крикнула она, ни к кому не обращаясь, потому что толкнула дверь пансиона в ту самую секунду, когда в холле зазвонил телефон.

После труб, бонго, метро хотелось тишины и покоя, и Эчика поспешно сняла трубку, в пальто, шляпке и перчатках.

– …ло? – сказала она, не рассчитав усталости в своем голосе.

– Алло! Могу я поговорить с мисс Эчикой, пожалуйста? Извините, не знаю ее фамилии.

От изумления она выронила сумочку. Сглотнула слюну, чувствуя, как усталость превращается в транс.

– Эрни? – выдохнула она. – Эрни Калкин?

– Он самый! Это вы, Эчика? Можно сказать, что это совпадение очень кстати!

– Это свойство совпадений, не так ли? – засмеялась она. – Разве не с Шик вы хотели поговорить? Она сейчас выш…

– Нет, нет, нет, – поспешно перебил ее он. – Это вас, Эчика, я хочу… с вами я хочу…

Неловкость, какая-то нематериальная, повисла на обоих концах провода.

– Так вы в Нью-Йорке? – наконец спросила она.

– Нет еще. Я звоню вам из дома, из Кентукки. Мне скоро надо будет заскочить в Нью-Йорк. Всего на сутки. Это мало, надо уладить кучу дел, но… О Эчика, я не могу не увидеться с вами. Правда же?

– Да. Да, действительно, – ответила Эчика делано непринужденно, на самом деле всерьез взволнованная.

Она услышала, как он вдохнул и выдохнул.

– Карты на стол, Эчика… Вы не идете у меня из головы с тех пор, как мы танцевали вместе. Лучше сказать: с тех пор, как я оттоптал ваши хорошенькие ножки. Я все время насвистываю мотив, который играли в тот вечер… One, two, button your shoe, put on your coat and hat…[98] Я постоянно его напеваю.

Снова вдох. Снова выдох.

– Я постоянно думаю о вас.

Он нервно рассмеялся, запнулся:

– Вы бы хотели… хотите…

– Повторить? – воскликнула она. – С удовольствием, Эрни! Вы, кстати, обещали мне вечер, помните?

– О Эчика, – вздохнул он. – Эчика, Эчика…

Никогда, она была в этом уверена, ее имя не произносили с таким восторгом, с таким наслаждением.

– Какой я глупый, – ахнул он. – Чуть не забыл… У меня для вас сюрприз.

– Пра… вда?

Пришел ее черед запинаться. Доброта часто повергала ее в растерянность.

– Значит, надо увидеться!

– Д… да, – ответила она. – Но, э-э… как… хм…

Эрни Калкин прекрасно услышал имя, которое она не произнесла. Он и сам сражался с этой проблемой после их пресловутого вечера с Фергюсом Фордом и… Шик, ибо речь шла о ней.

– Знаете… Думаю, я никогда ей особенно не нравился. Шик бывает иногда со мной такой… задирой. Если…

Такой язвой, такой кривлякой, такой отравой, да! – молча дополнила Эчика. – Ты хоть знаешь, что она зовет тебя Пробкой?

– Я буду рада вечеру вместе, только вы и я, – сказала она, деликатно подчеркнув последнюю часть фразы. – Когда вы приедете?

– В пятницу.

– Я свободна, Эрни. Я свободна в пятницу!

Не увлекайся, Эчика.

– Фантастика! – воскликнул он.

– В восемь часов?

– В половине восьмого. Мне слишком не терпится.

– Отлично, в половине восьмого.

– В «Коппер Слиппер», как в тот раз?

– О. Дважды в одно место никогда, это девиз Нью-Йорка в струе.

– Хорошо. Будем в струе и пойдем куда вы хотите.

– Я подумаю. Позвоните мне, когда будете в городе.

– Я очень… счастлив, Эчика. Спасибо.

– До свидания, Эрни. Я уже готовлюсь.

Они разъединились. Эчика медленно сняла пальто, шляпку и перчатки, медленно повесила все на вешалку и еще медленнее поднялась в комнату, которую делила с Пейдж.

Хорошо бы Пейдж не было дома. Ей хотелось опустить шторы, лечь, передохнуть, подумать.

Пейдж не было.

Она разулась, сняла чулки, простонав облегченное «уф-ф», разделась до комбинации и нацелилась лечь прямо на покрывало.

Белый квадратик остановил ее. Она не сразу его заметила.

Эчика отделила его от подушки. Прочла:

Пятница, 7 часов. Не занимай вечер!

Фергюс Форд будет твоим кавалером.

Как оно было на съемках саунди?

Скоро в Голливуд?

С любовью,

Шик

Покрывало сморщилось под ее растерянным взглядом. Лицо Эчики стало ярко-красным, потом бледно-зеленым… В пятницу?

Ох, вот беда-то… В тот же вечер!

Ее чувство локтя сопротивлялось добрых восемь секунд представившейся дилемме, но перспектива вечера тет-а-тет с Эрни быстро и безоговорочно взяла верх.

В пятницу она пойдет танцевать с Эрни. Точка.

Что касается Шик… Ничего, она что-нибудь придумает.

* * *

Джослин был на Западной 78-й улице, в виду «Джибуле», когда знакомый голос вывел его из раздумья. Раздумья, кстати, непривычного. Ему совсем не хотелось затевать разговор, если уж начистоту. Однако он поднял голову.

Дидо размахивала руками, высунувшись из соседнего с «Джибуле» окна. В каждой руке у нее висела какая-то тряпка. Сердце Джослина позволило себе вздох. Дидо уже занимала лишь половину его мыслей.

– Я тебя караулила. Какое тебе больше нравится? – азартно спросила она.

Он переключил внимание на тряпки… И тут же мысленно обругал себя. Это были не тряпки, а два платья.

– Роза или лаванда?

Почему, черт побери, она говорит о цветах? Или речь идет о духах?

Она потеряла терпение.

– Для «Палладиума»! Это или это?

– О. Э-э… То, что справа?

– Розовое, ты думаешь? Оно мне длинновато, и я не успею подшить его до вечера.

– О. Э-э. То, что слева, тоже тебе пойдет.

Он совершенно забыл. «Палладиум». Сегодня вечером, боже мой.

– Да, да, – сказал он, торопясь вернуться в свои пенаты. – Если вдуматься, голубое тебе пойдет больше.

– А ты ведь говорил, что я тебе больше нравлюсь в розовом. И потом, оно не голубое, а лавандовое. Что с тобой? – спросила она, бросив платья назад, в комнату. – Дуешься?

– Я? Ничего подобного. Я иду с лекции о балладе в испанском Возрождении, и…

– Ладно, лавандовое. С розовым шарфиком. Что скажешь?

– Почему бы не с желтым? Э-э, лимонным, например? Будет красиво с, э-э, лавандой.

– У меня нет этого цвета, – сухо отрезала она. – Он не идет ни к моим глазам, ни к волосам. Пока.

Она исчезла, и окно со скрипом закрылось. Джослин спустился по ступенькам в свою студию, располагавшуюся ниже тротуара. Он чуть не наткнулся на садовника, который сооружал подобие альпийской горки вокруг гардении в горшке. Это был Силас.

– Дриззл! – воскликнул он. – Я тебя не заметил.

– Hi, young Jo![99] Я надел шапку- невидимку. А что у тебя с лицом? Ты как будто дуешься.

Ну вот, и он туда же.

– Да что с вами со всеми? – проворчал Джослин. – Лицо как лицо.

– Как скажешь, – ответил тот, пожав плечами. – Хозяйка велела мне привести в порядок эту кучу камней. Чтобы выглядело… как бы это сказать? Музыкально! Вы понимаете, что я имею в виду, Силас? Му-зы-ка-а-ально! – протянул он, подражая тону миссис Мерл и изображая рукой шиньон.

Джослин увидел выложенный галькой на бетоне скрипичный ключ. Он прыснул.

– Старомодно и глуповато, правда?

– Она будет в восторге! – заверил Джослин.

– Есть слово, означающее одновременно «старомодно» и «глуповато», – пробормотал Силас, нахмурив брови. – Всю голову сломал, не могу найти. Ты придешь в «Палладиум»?

– Да. С Дидо. Одеваться надо?

– Только если тебе хочется.

Он добавил вполголоса:

– Урсула записалась на участие в конкурсе на лучшую певицу.

– Она может выиграть.

– Она выиграет. Моя милая достаточно для этого чокнутая.

Я не шучу, ты правда как будто не в своей тарелке, юный Джо.

– Допотопно, – буркнул Джослин.

– Что?

– Старомодно и глуповато равно допотопно.

Силас подбросил вверх камешек, отбил его лбом и поймал в пируэте.

– Точно. А лицо у тебя все равно не в своей тарелке.

Джослин задумчиво прикусил уголок губы.

– С Урсулой у вас была любовь с первого взгляда? – поинтересовался он.

– Ага.

– Вы всё еще влюблены?

– Увы… для нее.

Джослин прикусил губу сильнее.

– Ты претендуешь на «Оскара» за лучшую заячью губу?

– А?

– Сохрани целостность рта, если хочешь продолжать целовать твою Дидо.

Джослин хотел рассмеяться. Было немножко больно. Не только из-за прокушенной губы.

– До вечера, Дриззл.

– Bye, young Jo[100].

Силас проводил его глазами и снова принялся за скрипичный ключ.

28. I guess I’ve got to change my plan[101]

– Что?!

Шик вытаращила свои большие синие глаза. Она побледнела. Прямая челка сбилась набок. Эчика думала, что она сейчас завизжит. Но Шик безмолвствовала. От недоверия. От возмущения. От ярости. От…

– Не сердись на меня, пожалуйста! – пролепетала Эчика бесцветным голосом.

– Ты подводишь меня, и тебе не стыдно? В последний момент? – взорвалась Шик. – Ты понимаешь, что…

– Я знаю! Знаю, как тебе нужен этот вечер. И сама умираю от желания пойти, а ты как думала? К сожалению…

Эчика отвернулась. Лгать легче, когда не смотришь собеседнику в глаза. Она выпалила единым духом:

– Моя двоюродная бабушка Флора – старушка, живет одна со своим попугаем Скруджем. У нее, похоже, банальный грипп, но я себе не прощу, если с ней случится несчастье. И мама мне не простит, – закончила она словно в приступе удушья.

Уф. Она это сказала. Кровь медленно прихлынула к щекам Шик. Та по-прежнему молчала. Молчание было невыносимо Эчике, и она продолжила:

– Попугай не может быть сиделкой, правда? Даже если его зовут Скрудж. Думаешь, мне это нравится? О, а ты пригласи Пейдж, – протянула она жалобно. – Или Урсулу. Или…

– Или миссис Мерл? – буркнула Шик с кривой усмешкой. – Или Артемисию? Или Джо, переодетого в дебютантку?

Она с вызовом смотрела на Эчику, которая пыталась выдержать взгляд ее сверкающих глаз, но это было все равно что глядеть на молнию.

– Ты… динамщица!

Шик резко развернулась и выбежала из кухни, хлопнув дверью. С несчастным видом Эчика смотрела на закрытую створку.

– Это мисс Фелисити так шумит? – спросила Черити, появившаяся через минуту с комом теста, предназначенного для пирога с почками на обед. – Что случилось?

Она отщипнула кусок теста, попробовала, потом принялась раскатывать и растягивать его скалкой.

– Черити, – тихо сказала Эчика, не сводя глаз с двери. – Я только что солгала, и это была самая гадкая ложь в моей жизни. По крайней мере, с тех пор как я воровала смородину в соседском саду, у родителей в Шенандоа, а обвинили дроздов.

– Ба, – сказала Черити. – Мне тоже случается приврать. Иногда чтобы доставить удовольствие. Да вот как раз мисс Фелисити. Сегодня утром она спросила меня, как я нахожу ее в платье-футляре. Вы знаете, в красном. Таком красном, как будто его обмакнули в свиную кровь. Сказать по правде, я находила, что она выглядит как… как…

Черити умолкла. Она побила кусок теста о стол, взметнув облачко муки. Эчика вымученно улыбнулась, ей было неловко от своей выдумки, неловко от слов юной прислуги.

– Шик может надеть на себя что угодно, – сказала она с натужной веселостью. – Хоть мешок от картошки, хоть очистки от тыквы, хоть платье, пропитанное свиной кровью, она всегда будет выглядеть богиней.

Черити похлопала ресницами и слегка покраснела, продолжая раскатывать тесто. Эчика заметила, что у нее новая завивка. И жемчужинки в ушах.

– И правда, – признала Черити. – Я, наверно, позавидовала нынче утром. У мисс Фелисити есть всё.

Эчика решила подняться на террасу, погреться на предвечернем солнышке и… избежать таким образом новой встречи с Шик.

И пока она бегом поднималась, вдруг нахлынула радость, нарастая с каждой ступенькой. В пятницу! Целый вечер с Эрни!

* * *

Урсула испуганно отскочила.

– Эй!

Шик схватила ее за плечи, почти оторвав от пола.

– Эй! – повторила Урсула. – Всем известно, что ты была чемпионкой по гимнастике среди юниоров, но это не повод…

– Ты свободна в пятницу вечером? Ты свободна? Ты свободна?

Урсула с достоинством поправила воротничок. Они стояли у крыльца пансиона, где Шик, как на раскаленных углях, ее караулила.

– Минутку. В эту пятницу?

Урсула видела Силаса во дворике, который вел в студию Джослина, ниже тротуара. Из-за этой дуры Шик не получится с ним поговорить, тем более послать ритуальный поцелуй кончиками пальцев.

– Нет, не в эту пятницу. У тебя безумные глаза, Фелисити Пендергаст.

– О, пожалуйста… Будь свободна в пятницу! Будь свободна! Очень надо!

– Что ты предлагаешь? – вздохнула Урсула.

Она знала, что все равно скажет нет. Но по крайней мере с этого тротуара дольше будет видеть своего возлюбленного. Проводить время с Силасом она могла только контрабандой. Они крали свои минуты вместе, шли на грабеж, как Бонни и Клайд на банки.

– Ужин, – взмолилась Шик. – Не хватает четвертого. Тебя.

Урсула сделала вид, будто размышляет, потом встряхнула своими длинными темными волосами.

– Чарли Паркер выступает в «Минтонсе»[102]. Я не променяю Чарли Паркера на какой-то вульгарный ужин.

– Это не вульгарный ужин! – в отчаянии воскликнула Шик. – Это… это важно для меня, – чуть не плакала она. – Урсула…

Подруга посмотрела ей в лицо. У Шик и правда были безумные глаза.

– Ты меня почти пугаешь. Извини, Шик, я не пойду.

Тем более – но об этом Урсула поостереглась упоминать, – что на концерте Паркера она будет с Силасом. Так непросто, когда ты белая девушка, показываться с черным мужчиной; мест, где это допускалось, не привлекая обидных (или просто удивленных) взглядов, не так много даже в Нью-Йорке.

– Извини, – повторила она.

Поднялась до середины крыльца, развернулась.

– Попроси Пейдж или Эчику. Или даже Хэдли, кажется, в пятницу у нее в «Сторке» выходной.

Шик молчала. Урсула поднялась по последним ступенькам и вошла в пансион.

Шик еще долго томилась на асфальте под заходящим солнцем. Ей не было холодно. Она увидела Силаса. Он выкладывал что-то из камней во дворике ниже тротуара. Она даже не заметила его присутствия.

Слышал ли он ее разговор с Урсулой? Вероятно. Ей было наплевать. Как было наплевать и на то, что он иногда проводил ночи в комнате Урсулы. Она застукала их однажды, когда они возвращались тайком, не видя ее. Ладно, в конце концов, это их дела. Куда важнее, к примеру, найти четвертого на этот окаянный ужин!

Силас щелкнул по своей круглой шляпе в знак приветствия. Она кивнула и повернулась к нему спиной, чтобы наблюдать за концом улицы. Где же Пейдж, черт побери?

Вот и она! Пейдж пришла!

Пейдж шла, уткнувшись в кипу бумаг. Шла медленно (ох как медленно!). Шик окликнула ее. Пейдж подняла голову и чуть-чуть (о, совсем чуть-чуть) ускорила шаг.

– Что ты делаешь на улице? – спросила она, поравнявшись с Шик. – Подпираешь стену?

Шик потянула ее за рукав с другой стороны перил. Она заговорила ровным голосом, со сдержанными жестами. Пейдж было легче спугнуть, чем Урсулу.

– Не хватает подружки на ужин вчетвером в пятницу вечером. Нас будет четверо… Я знаю, я это уже говорила. То есть будет четверо, если ты согласишься прийти.

Пейдж улыбнулась.

– Четыре подружки? Идея мне нравится!

– Нет, вовсе нет, – проговорила Шик терпеливо, но уже с ноткой раздражения. – Будут две девушки и два парня. Ты и я – единственные подружки. Будет один издатель, из «Хэмонда и Шуйлера». А второй работает на Си-би-эс. Видишь, какие люди. Си-би-эс, это же может помочь тебе в работе, правда? – закончила она срывающимся голосом.

– Еще бы! – вздохнула Пейдж. – Ах, как же жаль…

Она поморщилась.

– Что – жаль? Ты жалуешься, что нигде не бываешь. Я тебя приглашаю, а ты…

– Именно что я приглашена! Премьера «Саут Пасифик», помнишь? Это в пятницу.

У Шик было лицо человека, который упал в колодец на трехметровый слой грязи и ищет, за что бы ухватиться.

– Попроси Эчику, – посоветовала Пейдж. – Или Урсулу. Или…

– Ну спасибо! Спасибо тебе, Пейдж! – взорвалась Шик в полном отчаянии.

Ошеломленная Пейдж смотрела ей вслед, когда она влетела в пансион. Дверь хлопнула так, что затряслись стены, и вновь распахнулась от удара. Издалека послышался возмущенный голос миссис Мерл.

Пейдж не спеша поднялась на крыльцо и увидела садовничающего во дворике Силаса.

– Привет, Дриззл! – крикнула она. – Увидимся сегодня вечером в «Палладиуме»?

– В одном из редких мест, где я могу танцевать с вами, белая девушка? Конечно!

Он понял, что она смутилась, и подмигнул ей.

– Урсула будет петь. Так что…

Пейдж показала на дверь, за которой скрылась Шик.

– Непросто с ней сейчас, с нашей Фелисити.

Силас приложил палец к губам.

– Несчастная любовь, – прошептал он, – ситуация непростая и не самая удобная.

29. Somewhere there’s music[103]

В конце войны «Палладиум» был выкуплен у наследницы короля лифтов, чье состояние в тот период переживало не лучшие времена. Этот танцевальный зал, бывший прежде белым, изысканным и привередливым, стал тогда смешением лиц, шумным и веселым.

Пагани, новый владелец, был кем угодно, только не герильеро, даже не товарищем. Зато у него было чутье, непревзойденное чувство зрелища и деловая хватка.

Дела сводились к тому, чтобы найти клиентов. А чтобы заполнить залы на двух этажах, их требовалось много: заведение могло поглотить до тысячи тел. Так что нужны были тела, тела всех мастей, всех уровней, во всех оболочках, то есть всех цветов кожи, не только белые, чтобы платить 75 центов за входной билет. Что и требовалось доказать. Здесь вы были не в «Уолдорфе» и не в «Плазе».

Среды и субботы в «Палладиуме» уже были знамениты. Его конкурсы – на лучшего танцора, на самого прожорливого едока пирогов, на самую необычную рубашку, самые стройные ножки и так далее – имели успех у нью-йоркских гуляк. Как правило, Федерико Пагани сам выступал в роли церемониймейстера.

В эту среду, однако, это был не он, но высокий итальянец, сухощавый и гибкий, с угольно-черными бровями: Фрэнк Пиро по прозвищу Киллер Джо Пиро.

Киллер Джо выиграл все первые призы за танцы еще в начале «Палладиума». Вскоре дирекция сочла, что дешевле будет платить ему жалованье. Теперь он, помимо прочего, давал коллективные уроки мамбо восторженной толпе.

Пейдж пришла об руку с Бадом ко входу на 53-й улице. За длинным коридором, ненамного шире порога, последовала лестница, похожая на пищевод страдающего диспепсией. Здесь топтали друг другу ноги и толкались локтями до вожделенного второго этажа.

Там, наверху, на шестистах метрах полированного паркета располагались танцпол, ресторан, бар, тропическая сцена.

– Который Тито этот Тито? – спросила Пейдж, показывая на оркестр.

Она узнала El mundo de las locas[104], мамбо, которое они много слушали во время ее эскапады в Гавану.

– Легко! – буркнул Бад сквозь жевательную резинку. – Волосы напомажены навытяжку, тремоло в сахаре… Тито Родригес, конечно же. Но и другой не замедлит показать свои усы.

Обнимая Пейдж одной рукой за талию, он уже покачивал бедрами под звуки бонго и кахона, и вскоре они оказались на танцполе среди толпы и бешеного мамбо.

Бад совершенно не обращал внимания на взгляды – многочисленные и пристальные, так же как и на возгласы My God, это же Брандо! Знаешь «Трамвай Желание»? Он теперь снимается в кино, долетавшие до их ушей.

– Тебя не раздражает, что тебя узнают?

– Лишь бы меня узнавала моя мать, – сказал он, открыв глаза, которые закрыл, танцуя. – И лишь бы ты меня узнавала.

Он повел бровями три раза подряд ради удовольствия заставить ее рассмеяться. Бад танцевал не самым классическим образом, однако расслабленность его тяжелого, но гибкого тела, двигавшегося беспечно, была невероятно чувственна. Он поймал ее за бедро, покружил.

– Твое имя, может быть, дадут ракете или бомбардировщику.

– Я откажусь, – ответил он. – Я пацифист.

Пейдж давно прекратила мечтать обо всем этом. Что произошло? Эддисон… Она сосредоточилась на танце. Они станцевали три мамбо и конгу, не переводя дыхания.

– Ay, qué mambo![105] – выкрикивала толпа.

Она вдруг увидела Джослина, который отплясывал с Дидо неподалеку. Она замахала рукой, они заметили ее и приблизились. Джослин был весь красный, галстук, казалось, его душил.

– Привет, вареный рак! – крикнула ему Пейдж, слишком запыхавшаяся, чтобы сказать больше.

Дидо прыснула. Не переставая выделывать па, Джослин потянул за галстук, сорвал его и сунул в карман.

– Оркестр сменился? – удивился он.

– Обычный фокус, – сказала Дидо. – Штука в том, что никто этого не замечает.

Один Тито сменил другого, бразды правления взял Тито Пуэнте.

– Mambo! Ay, qué mambo! – скандировала ликующая публика.

– Почему ты водишь меня в такие места, где непременно приходится голосить? – прокричал Джослин.

Дидо сделала знак, что не слышит. Она выбрала платье с юбкой клеш, не розу, не лаванду, а подсолнух, которого он еще не видел. Танце вала она чудесно. Он старался не отставать. Мамбо казалось простым, но… Он посмотрел на виляющие бедра вокруг и решил, что ему слишком весело, чтобы унывать.

Музыка смолкла. Пол перестал вибрировать, и стал слышен звон тарелок в зоне ресторана.

– Эй! Эй! Работает микрофон? Yes, работает! Señoras y señores[106], расслабились! Для усталых есть стулья и банкетки. И бар тоже, имейте в виду! Готовы к первому матчу? Будем петь! Для начала дамы. Ну же, guapitas[107], вперед, вперед!

Фрэнк Пиро, он же Киллер Джо, вышел на сцену к горстке конкурсанток.

– Урсула! – воскликнул Джослин. – Третья справа!

Худая и изящная, в платье из черного тюля, отделанного белым по вырезу, Урсула резко выделялась из группы. На ее лице не видно было ни следа мандража.

– Она сделает их одной левой, – прошелестел голос рядом. – Спорим на пятьдесят долларов, юный Джо?

Круглая шляпа Силаса легла тенью на их поле зрения. Он поздоровался с Дидо.

– Мы не знали, где ты, Дриззл, – сказал Джослин. – Какой выигрыш в этом конкурсе?

– Пятьдесят долларов.

– Пятьдесят долларов и столько коктейлей, сколько сможешь выпить за вечер, – вмешалась блондиночка с вуалеткой, танцевавшая мамбо одна. Она обращалась к Силасу.

– Ты танцуешь?

Несколько секунд он изучал ее движения.

– Ты слишком хорошо справляешься без меня.

Она рассмеялась. Ее ямочки выглядели на семнадцать лет, складочка у рта на тридцать. Реальный возраст был, наверно, где-то на полдороге.

– Я Джозефина Ливингстон, а ты?

– Стэнли.

– Потанцуем, Стэнли?

Он улыбнулся в знак отказа. Подхватил Дидо и Джослина под локти и повел их к рядам стульев, где расселась небольшая часть публики. Джослин заметил Пейдж в углу, на барном табурете. Он пошевелил пальцами в знак приветствия.

Он бы не отказался смотреть конкурс в ее обществе, тем более что ему хотелось пить, но барные табуреты все были заняты. Пейдж была с молодым человеком… которого Джослин исподтишка разглядывал.

Темноволосый растрепанный парень опирался локтями о барную стойку и как будто скучал. Джослину казалось, что он его уже где-то видел. Наверно, один из молодых актеров, которых он то и дело встречал в свите Пейдж.

– Hi! Oyé Oyé! Порядок следования решил жребий, таков здесь обычай. Первую певицу зовут… Señorita Capello-de-Fuego? Чем вы усладите наш слух, мисс Огненные Волосы?

Хоть и родившийся от итальянских родителей, Киллер Джо в совершенстве освоил лингвистику «Палладиума». Мисс Огненные Волосы, рыжеволосая стройняшка, сделала три шага вперед. Она приняла задумчивую и озабоченную позу, прежде чем открыть рот.

Она начала безупречно. Потом, черт знает почему, запела A Hundred Years from Today[108] на грани высоких и сверхвысоких нот. Голос был хорош, но не терпелось, чтобы это кончилось.

– Она точно прорвала кожу бонго, – пробормотала Дидо после невыносимых финальных трелей.

Силас одарил ее своей самой чудесной улыбкой, пока оркестр играл интермедию.

Вторая кандидатка, пуэрториканка, убежденно исполнила южноамериканский хит Ната Кинга Коула. Она имела успех, три банкетки целиком устроили ей овацию стоя и топали ногами, подняв изрядный гвалт.

– Она хорошо пела, – вынуждена была признать Дидо с ноткой досады.

– Когда придет очередь Урсулы, придется произвести как минимум столько же шума втроем, – постановил Джослин.

– Это не понадобится, Джо, – хорохорился Силас из-под шляпы. Но и его охватила тревога.

Следующая певица пристойно прощебетала песенку… которую все забыли, как только она закончила. Дидо, Силас и Джослин аплодировали ей, потому что у нее не было никаких шансов.

Далеко позади, в баре, рядом с Пейдж, Бад внимательно смотрел то на пивную пену, то на аквариум с красной рыбкой, красовавшийся на полке с бутылками между мартини и виски «Олд Кроу». Пейдж вдруг наклонилась к нему.

– Слушай… Это не Лестер вон там? – прошептала она.

Он оторвался от золотистых пузырьков в своем стакане и бросил апатичный взгляд туда, куда она указывала.

– Рядом с девушкой в цветастом платье. Брюнет, спиной к нам.

– Возможно, – сказал Бад, отпив глоток пива и деликатно слизнув пену с губ. – А что?

– Я плохо представляю его в таком месте, как… здесь.

На соседних табуретах шептались над стаканами две женщины. Пейдж могла бы поклясться, что они ловили каждое слово «этого такого чудесного Марлона Брандо»! Тот допил свое пиво с самым безмятежным видом и с бесспорной элегантностью рыгнул.

– И все-таки это Лестер, – подтвердил он, взглянув в ту сторону еще раз. – Почему бы нет… Ему случается исполнять томные танцы с девушками в бассейнах при лунном свете.

Пейдж покраснела. Взгляд ее задержался на преподавателе. Тот разговаривал с какой-то спиной среди толпы.

– Ты не был на Кубе, насколько мне известно. Меня бросили одетой в этот чертов бассейн! – вскинулась она. – Лестер прыгнул, исключительно чтобы спасти меня от посмешища.

Бад улыбнулся своей неотразимой улыбкой, очень ласковой и лукавой. Он показал свой пустой стакан бармену, и тот поспешил его наполнить.

– Он спас твое лицо, допустим. Но прежде всего он спасал свое. Идеальный двойной удар. Как говорят французы, deux coups pour une seule pierre[109].

– Спасал свое? О чем ты?

Он лениво повернулся на табурете и оказался лицом к двум их соседкам. Пейдж поняла, что, даже не взглянув на них, Бад все время знал бог весть каким инстинктом, что за ним шпионят.

– Актерская студия – настоящее гнездо сплетников, леди, – заявил он приветливо. – Лучше воздержитесь иметь с ней дело.

Они ответили нервным и польщенным хихиканьем. Внимание Пейдж снова переключилось на Лестера. Тот по-прежнему был поглощен разговором, склоняясь к самому лицу собеседника, так как приходилось перекрикивать микрофон.

– Ты влюблена в него? – прошелестел Бад ей в щеку.

– Мое сердце уже занято.

– Тем лучше. Если хочешь поберечь твое занятое, но наверняка хрупкое сердечко, забудь о Лестере, детка.

Пейдж уставилась на поверхность стойки. В зеркале полированной меди Эддисон Де Витт послал ей свою излюбленную гримаску, жгучую, как его сарказм.

Она поставила на стойку свой стакан.

– Лестер бросает меня то в жар, то в холод. Сегодня я Бетт Дэйвис, а завтра получаю ушат холодной воды. Его эта игра, похоже, очень забавляет. Должно быть, я из таких девушек.

Пейдж снова посмотрела на своего преподавателя и моргнула. Она узнала его собеседника. Это был Хуан, новый студент. Хуан Лебброса.

Пейдж внезапно почувствовала себя ввергнутой в бездну странности. И озадаченности.

– Выпей, прелестная инженю! – шепнул ей Бад, наливая пива, которое как раз принес бармен. – Мама говорила тебе, что девочки спят только с мальчиками, а мальчики только с девочками? Чертовски однообразно, если хочешь мое мнение. Жизнь куда интереснее.

Прошла целая вечность, она не проронила ни слова. Смотрела, не видя, на новую кандидатку на сцене.

Господи, как же она была глупа и как наивна…

Она вспоминала одно замечание по поводу Лестера, услышанное в отеле «Капри» в Гаване. Как раз после приключения в бассейне… Кто поднял эту тему? Кажется, Рон.

Да, Рон что-то такое шепнул. Фразу вроде: Я готов был поклясться, что наш Лестер не любит женщин… Она помнила повисшую неловкость, всеобщее смущение.

Молчание нарушил Виктор Вальдес. Вик произнес слова, которые она вспомнила теперь во всей их ужасающей грубости: В Америке такого рода сплетни могут привести человека прямиком к смирительной рубашке и электрошоку.

Она уставилась на пену на своем пиве.

У матери Пейдж был юный кузен, чье имя в семье редко упоминалось. Он покинул Путнамс-Лэндинг и долгие годы лечился в психиатрической больнице, раз за разом.

В конце концов он выбросился из окна.

После его самоубийства Пейдж, которой было тогда одиннадцать лет, подслушала тихий разговор родителей, полный незнакомых слов. Извращенец. Смирительная рубашка. Гормоны. Электрошок. Изоляция. Психиатр. Она слышала молитвы матери. Та молилась о спасении души несчастного Филипа.

Она хранила в памяти последний образ кузена Филипа. Это было после его очередного возвращения из больницы, этого медицинского учреждения, куда его клали так часто и которое вся семья стыдливо называла «там».

Филип, темноволосый, тощий, как койот в пустыне, серые глаза в серых запавших глазницах. Он раскачивал качели, на которых, смеясь, сидела Пейдж. Он тоже смеялся, как будто лаял.

Каждый раз, когда он брался за веревку, задирался рукав его рубашки, и Пейдж видела синяки на его худой белой руке, как будто из нее извлекли большие гвозди.

Пейдж подняла голову и слабо улыбнулась Баду. Он лениво поглаживал указательным пальцем ее руку, но смотрел остро и проницательно. Она впервые обратила внимание на его высокий лоб.

– Если Лестер хочет играть, окей, – тихо сказала она. – Я тоже играю.

Он прыснул в стакан.

– Браво, sister[110] Пейдж. Я еще никогда не флиртовал с монашкой.

– А мы с тобой флиртуем?

– Ты нет. Я да.

Он щелкнул ее по носу, коротко, но не без нежности.

– Твоя подружка, кажется, – указал он подбородком.

И действительно, на сцене подошла очередь Урсулы.

30. The way you look tonight[111]

Она шагнула вперед и в грациозном пируэте бесстыдно похитила у ведущего микрофон.

– Я – мисс Capello-de-Noche[112], – представилась Урсула, заговорщицки подмигнув Киллеру Джо, усиленно изображавшему оторопь.

Затем состроила смешную гримаску а-ля Чарли Чаплин, предназначенную на сей раз пианисту.

– Я имею удовольствие исполнить великий хит Эллы Мэй Морс Cow Cow Boogie, – объявила она. – Который пела также Элла Фитцджеральд с «Инк Спотс».

Пианино загудело в ритме буги-вуги. Урсула отбивала такт ладонью по бедру, раз, два, три, четыре… И она запела.

Out on the plains down near Santa Fe

I met a cowboy ridin’ the range one day

And as he jogged along I heard him singing

A most peculiar cowboy song

It was a ditty, he learned in the city

Ah, comma ti yi yi yeah

Comma ti yippity yi yeah[113]

Забавная, кокетливая и развязная, она изображала покачивание ковбоя в седле, ее бедра раскачивались, кач-кач, в этом странном прихрамывающем буги. Не прошло и минуты, как половина зала топала ногами, другая хлопала в ладоши. Урсула завела всех по мановению своего мизинца, вернее своего голоса.

Singin’ his cowboy song he’s just too much!

He’s got a knocked out western accent with a Harlem touch![114]

Ее чистый искрящийся тембр наполнял зал и сердца. Джослин покосился на Силаса, чье лицо стало сгустком экстаза.

– Знаешь что, юный Джо? Я по этой девушке все больше и больше схожу с ума.

…Singin’ his Cow Cow Boogie in the strangest way

Ah, comma ti yi yi yeah

Comma ti yippity yi yeah[115]

– Обалдеть! – взвизгнула Дидо в буре восторга, накрывшей под конец обе половины зала. – А я-то думала, что люблю только Дорис Дэй!

Урсула приняла свой триумф со спокойствием бронзового божества. Ее глаза скосились, нашли взгляд Силаса. Их безмолвный разговор продолжался полвзгляда, полвздоха.

– Жюри? Куда подевалось жюри? – кричал в микрофон Киллер Джо, для вида роясь внутри трубы и под пианино. – А, вот оно!

Он нарочно длил напряжение. Кандидатки смеялись, немного вымученно, над его шутовством. Все, кроме Урсулы, которую, кажется, ничто не впечатляло.

– Две претендентки вышли в финал! Расслабимся, señoras y señores… Я потею, а вы? Qué calor[116]. Хотите узнать их имена?

Зад взревел «да-а-а!», хлынувшее, как волна на серфинге.

– Bueno, bueno[117], имена на этой бумажке… Где мои очки?

Снова задержка. Снова принужденные улыбки девушек на сцене.

– Ах, дурная моя голова! Я же не ношу очков, потому что они мне совершенно не нужны! Señoras y señores… Две финалистки – это… это… это… Кандида Лопес и мисс Capello-de-Noche, она же Урсула Келлер!

Джослин не мог определить, какая связь существовала – должна была существовать – между этой Урсулой, богиней на Олимпе «Палладиума», невозмутимой в своем платье из черного тюля и со своим чарующим голосом, и другой Урсулой, дурочкой из пансиона «Джибуле», которая за завтраком перед яйцом всмятку вопила: «Уберите это яйцо! Видите, какие у него острые клыки, оно хочет меня сожрать!»

Силас дал ему тычка локтем под ребра.

– Эта чокнутая огребет пятьдесят долларов. Я от этой чокнутой балдею.

Кандида Лопес, судя по всему фанатка Ната Кинга Коула, прошелестела незабываемую Unforgettable[118], в которой от избытка эмоций и нервозности пропустила куплет. Она выкрутилась, заменив слова на ля-ля ля-ля-ля. Такое преступление тоже было не забыть.

Урсула снова завладела микрофоном, чтобы объявить свою вторую песню.

– Волнующая мелодия, увековеченная во время войны Верой Линн, чтобы поддержать бойцов на фронте: Wish Me Luck As You Wave Me Goodbye…[119] Вы не солдаты или уже не солдаты, а в моем голосе нет света голоса Веры Линн, но я постараюсь как могу.

– Вера Линн? Кто это? – шепнул Джослин Дидо.

– Что-то вроде Дины Дурбин, кажется. Типа British jelly[120].

– Англичанка!

– Yes, indeed[121], – пробормотал Силас. – Одна из этих стальных англичаночек, ее не достанет никакая бомба, и умрет она, вероятно, с песней в сто три года.

Жестом он призвал их к молчанию. Место Урсуле.

Другая Урсула. Опять новая. У этой горло было полно сдерживаемых рыданий, улыбка блестела от слез.

Wish me luck as you wave me goodbye

Cheerio, here I go, on my way

Not a tear, but a cheer, make it gay

Give me a smile I can keep all the while

In my heart while I’m away

Till we meet once again, you and I[122]

Никто больше не хлопал в ладоши. Ей подпевали вполголоса, сжав губы, вспоминая… Вспоминая о ком-то дорогом, кто не вернулся, кто, может быть, вернется; о том, кто далеко, неведомо где, с кем увидятся когда-нибудь или никогда. Страстный тембр девушки открыл глубоко личный ларчик, из тех ларчиков, что открывают только наедине с собой.

Глубокая тишина встретила финальную ноту и последнее goodbye. Контраст с недавним исступлением был разителен.

Потом весь зал аплодировал ей, потрясенный, стоя. Урсула моргала, в глазах у нее стояли настоящие слезы.

– Какой пыл, señoras y señores! Ах, какое чувство! Какие эмоции! Полноте, расслабились… Терпение, терпение!

И оркестр снова заиграл интермедию, пока совещались три гавайские рубашки, составлявшие жюри. Оглянувшись через плечо, Джослин пробежался взглядом по людям, прилипшим к бару. Пейдж подняла стакан в его сторону и подмигнула ему.

– Жюри никогда не принимало решения так быстро и так единодушно. Расслабились, señoras и особенно señores! Сегодня вечером победительница, чемпионка, королева «Палладиума» – это… это… Джослин сжал руку Дидо в своей.

– Урсула Келлер!

Силас подбросил вверх свою шляпу и, вскочив со стула, вылетел на танцпол в ту самую секунду, когда оркестр Тито Пуэнте заиграл «Мамбо номер 4».

Нос Силаса наткнулся на нос, затененный вуалеткой, – его белокурая обладательница уже разминала все мускулы под «Мамбо номер 4».

– Э-э… – промямлил он. – Мисс Ливингстон, я полагаю?

Джозефина Ливингстон прыснула и послала ему поцелуй кончиками пальцев, не переставая танцевать. Она нашла себе партнера. Этакий молодой Борис Карлофф, светловолосый, с медальоном Богородицы на груди и запонками со стразами цвета шпината, с торчащей из-под манжет каштановой порослью.

Целью Силаса была сцена. Сцена, где богиня Урсула в окружении толпы бравировала перед новоиспеченными поклонниками.

В разнузданном множестве, двигавшемся во все стороны, обращая на него не больше внимания, чем на случайно брошенный здесь корешок салата, Силас рассчитал траекторию. Но руки, бюсты, ноги, бедра, вырывавшиеся из причудливых орбит «Мамбо номер 4», мешали ему пройти.

Чья-то спина чуть не сбила его с ног. Страз цвета шпината, украшенный каштановой порослью, тотчас схватил его за шиворот, почти оторвав от пола.

– Эй, ниггер. Не толкай меня, понял?

На глазах у Силаса светловолосый Борис Карлофф вдруг опрокинулся назад, как срубленный ствол. Из носа у него пошла кровь, заливая медальон Богородицы. Раздались крики.

Силас пошевелил правой рукой. Суставы болели. Он понял, что ударил мужчину, лежавшего перед ним на полу.

– Извини, старина, – выдохнул он. – Я никого не толкал, это раз. Я не выношу, когда меня хватают за шиворот и называют ниггером, это два.

Тот поднялся, с подбородка у него капали слюна и кровь. Силас не успел уклониться, мощный удар в челюсть послал его по прямой к бару. Он ухватился за складки платья в голубую полоску, стукнувшись головой о стойку с хрустом надкусываемого яблока.

– Негодяй! Животное! – крикнул кто-то.

Силас, кажется, узнал Дидо. Виски больно стучали о зубы.

– Эй, негро. Ты поня…

– Эй, Франкенштейн! – перебил его тягучий, с ленцой голос.

Бад отпил глоток пива, аккуратно поставил стакан, и два кулачища по очереди врезались в солнечное сплетение Бориса Карлоффа, прямо под медальоном Богородицы. Тот сорвался с цепочки, перелетел через стойку и нырнул в аквариум составить компанию невозмутимой красной рыбке. Борис Карлофф остался распростертым на паркете, сложив манжеты со стразами крестом на груди.

Бад допил свой стакан. Потом обнял Пейдж за талию и показал на выход.

– Пойдем потанцуем в другом месте?

Никто не удостоил и взглядом грогги фальшивого Бориса Карлоффа на полу. Все смотрели на настоящего Марлона Брандо, который уходил с очаровательной незнакомкой.

У стойки Дидо, Джослин и Урсула присели на корточки вокруг Силаса. Урсула осторожно приподняла его затылок, устроила голову на своих обтянутых тюлем коленях.

– Что случилось с твоим подбородком, Дриззл? – спросила она строго.

Он открыл один глаз.

– А что? Я его потерял?

Бонго дали сигнал. Вернувшийся Тито Родригес заворковал прелюдию к медленному мамбо, призванному успокоить умы. На танцпол уже выходили пары.

– Tutto va bene, amici?[123] – осведомился Киллер Джо, от волнения вспомнивший родной итальянский.

Он увидел, что все неплохо и идет к лучшему, и вернулся на свое место, коротко махнув рукой бармену. Тот взял графин с водой – или с джином, кто знает? – и принялся методично кропить Карлоффа со стразами цвета шпината.

Урсула поцеловала Силаса в лоб.

– Дурак, – сказал Джослин. – Ты надеялся, что твои сто фунтов в костюме могут послать в нокаут этого верзилу, в котором двести?

– Где он, этот верзила? Я верну ему его апперкот.

– Кончай думать кулаками, Дриззл, – нежно прошептала Урсула. – От твоей глупости я лишусь голоса.

– Только для этого я и старался.

– А, ты признаёшься, что не любишь мой голос, лицемер?

– Я обожаю твой голос, красавица. Спой.

– Встань сначала. Ты можешь встать?

– Только если ты споешь.

Why don’t you do right? (Like some other men do)

* * *

Гуинивир Вихаукен-Хоукинс – для всех Джинджер, – супруге Фридриха-Гюнтера Фройденкерлештурма, пришлось вынести в Саскуэханс-Фоллз три грозы.

Две весенние и еще одну, скорее домашнего свойства.

– Ба, – возразила ей Энид Вердален, владевшая вместе с сестрой ближайшей фермой в пяти милях, – Джинджер нанесла им визит. – Весенние грозы приходят, уходят, думаешь, что все кончилось, а они опять.

– …пять, – сказала ее сестра Дженевьева, имевшая странную причуду повторять эхом последний слог последней фразы последнего собеседника. – Берегите ваши новорожденные яблони.

– Ага. Могут погибнуть все цветы сразу, – заявила Энид. – А цветы – это плоды!

– …ды, – повторила Дженевьева. – Гроз еще не было в этом году. Весенние грозы приходят, уходят.

Ей случалось повторять и целые фразы.

Сестры Вердален были старыми девами, близнецами атлетического сложения, с кое-как закрученными шиньонами. Шиньон Энид напоминал буханку, хорошо поднявшуюся на дрожжах, а Дженевьевин – помет полевой мыши, оставленный на исходе ночи.

Обе пекли удивительные пироги, с мясом, с вишнями, с яблоками, на дровяной плите, которой Джинджер не воспользовалась бы ни за что на свете. Это чугунное чудовище то ли из каприза, то ли от внутреннего порока то и дело выплевывало взрывы, синее пламя брызгало из-под крышки, а из стыков трубы валил черный дым. Тогда одна из сестер выливала на плиту кувшин дождевой воды, который был всегда наготове. Только ливень мог успокоить разбушевавшуюся злодейку.

– Что это? – спросила Джинджер, принюхавшись. – У вас всегда так хорошо пахнет.

– Ба! Старые орехи с остатками муки.

– …ки. Просто миндальное печенье. Надо было закончить горшок.

Джинджер украдкой вздохнула. Старые орехи и остатки муки, сказали они. Просто зло берет, ведь из этого получилось наверняка чудесное печенье. Она потрепала по холке Белоснежку, которой запах тоже пришелся по вкусу, и отогнала мрачное воспоминание о далеких уже анисовых бисквитах.

– Вы поедете на ярмарку графства в воскресенье?

– Да, – ответила Джинджер. – Фред хочет купить еще корову и бутылки, чтобы разливать сидр и медовуху. Может быть, и еще один пресс, более современный. Я поеду с ним, я еще никогда не была на сельскохозяйственной ярмарке.

Ее нога наткнулась на толстуху Дотти, черную курицу – огромную! просто великаншу! – которая жила с близняшками. Она свободно разгуливала по дому, клюя бог весть что между терракотовыми плитками. Джинджер ее немного побаивалась без особой на то причины. Наверно, из-за ее гигантских размеров, большущего клюва и когтистых шпор. И ее красных глаз (единственного, что было в ней маленьким). И покачивания ее шеи, как будто она искала мишень. Короче говоря, Джинджер ее избегала.

– О, прости! – сказала она птице, которая, разумеется, не ответила.

Близняшки прыснули.

– Просить прощения у курицы! Вы точно городская…

– …ская. Вы ведь тоже держите кур.

– Они в курятнике. Это был рефлекс.

– …флекс. А продавать вы ничего не будете на этой ярмарке?

– Не в этот раз. Мы готовимся к осенней, когда соберем яблоки и разольем сидр. Наша ферма начнет приносить доход, – закончила Джинджер со вздохом, полным надежды.

– Ба. Всегда найдется что сделать и продать, – отрезала Энид с легким неодобрением. – У меня вот консервированная свекла, у Джинни шмотки. Вы ведь умеете что-нибудь мастерить, правда?

– Ей-богу, нет. Я умею только… э-э, петь.

– На сельскохозяйственной ярмарке? Петь? – хихикнула Энид. – Для этого есть другие места…

На Бродвее, например, подумала Джинджер. В Карнеги-холле. В «Метрополитен». В Радио-сити-мюзик-холле. Все равно где. В Нью-Йорке.

– …но я не думаю, что сельскохозяйственная ярмарка входит в их число.

– …сло. Вот уж нет.

Она почувствовала, что краснеет. Как они справляются, эти двое? Она уже удостоилась чести получить большой ларь, полный состряпанных Энид пикулей. Женевьева же кроила и шила кухонные фартуки и распашонки для младенцев. Ими были набиты два больших шкафа. Все это помимо работ на ферме, да еще успевали печь чудесные вкусности.

Джинджер же падала без сил в иные вечера – нет, каждый вечер, – и никогда не успевала выполнить намеченную на день программу.

– Вопрос организованности. Этому можно научиться.

– …читься.

– У меня не получается, – пожаловалась она с виноватой гримаской. – Мне понадобятся уроки.

– …роки. Вопрос организованности.

В эту минуту Джинджер почувствовала, как перья великанши Дотти коснулись ее ноги. Плутовка наверняка воспользовалась ее минутной слабостью. Джинджер вздрогнула, отскочила к дровяной плите… которая выбрала именно этот момент, чтобы шумно выпустить газы. Из-под крышки брызнуло пламя, взметнулось, урча, прямо к потолку в десяти сантиметрах от Джинджер, которая громко вскрикнула. Белоснежка залаяла, Дотти заквохтала, как лягушка, и заметалась по кухне, хлопая крыльями.

Энид схватила стоявший наготове кувшин и обрушила ливень. Чудовище злобно зашипело и выбросило в самую середину кухни облако кипящего пара под равнодушным взглядом близняшек. Джинджер задыхалась и терла заслезившиеся глаза. Она выбежала наружу, потянув за собой Белоснежку, которая продолжала тявкать.

Когда пар рассеялся, Энид заглянула в духовку. Миндальное печенье подрумянивалось на противне ровным строем.

– Еще семь минут, Джинни, – сказала она, как будто ничего не произошло.

* * *

Гроза застала Джинджер на обратном пути, на полдороге от близняшек. Собака бежала впереди, ждала ее и снова убегала, как будто укоряя ее за то, что не торопится. Гроза же разразилась внезапно.

Вдруг стало темно, как в зимних сумерках. Капли размером с ее пудреницу начали хлестать и стегать. Джинджер казалось, что на нее падают мешки с гвоздями. От раскатов грома дрожала земля. Черное тело Белоснежки стало призрачной тенью под дождем и молниями. В несколько секунд Джинджер промокла до костей, шлепая по грязи. Время от времени до нее доносился лай.

– Подожди меня, Белоснежка! – закричала она.

У нее вырвалось ругательство. Несмотря на окаянные мешки с гвоздями, продолжавшие ее хлестать, она обратилась к небу с гневной речью:

– Ты не могло хотя бы подождать, пока я дойду до конца тропинки, гнусное чудовище?

Обычно, то есть в хорошую погоду, она срезала путь по тропинке через лес. Сейчас об этом нечего было и думать.

По дороге идти дальше на добрый километр… а дорога-то и в сухую погоду была вся в выбоинах, рытвинах и лужах. После каждой поездки Фреду приходилось подкачивать шины своего пикапа.

Белоснежка шла теперь рядом, с нее текло в три ручья, мокрая шерсть билась о бока. Дорога шла вверх, изливая реки воды и грязи на ее промокшие ноги. Подальше (но не очень далеко) ручей вдруг стал рекой, доходившей ей почти до колен. Молнии сверкали со всех сторон, словно по небу бежали скелеты.

Одна из них вдруг пустила огненную стрелу в одинокое дерево посреди поля. Стрела взорвалась с оглушительным треском. Дерево рухнуло, расколотое надвое, как под топором людоеда. Джинджер чувствовала дрожь земли каждой косточкой.

Теперь ей стало по-настоящему страшно. Дороги больше не было видно под потоком грязи, отяжелевшие башмаки и брюки тянули ее на дно. Вымотанная, с трудом дыша, она хотела было укрыться под деревьями вдоль дороги, которые сейчас служили ей ориентирами. Но вспомнила молнию и заставила себя идти дальше. Она запела во все горло:

I like the rhythm of the rain drops

Teep pee ti pat

We share the same umbrella

I like the rhythm of the raiiiiin…[124]

Белоснежка тоже устала. Грязная вода доходила ей до брюха. Джинджер поймала ее и взвалила на плечо. Собака оказалась ужасно тяжелой.

Она хлюпала носом, говорила сама с собой. Кричала Белоснежке, что они все равно погибнут. Не лучше ли остановиться, сесть в грязь и ждать конца?

I like the rhythm of the rain drops

Teep pee ti pat

We share the same umbrella

I like the rhythm of the raiiiiin…

Она умолкла и замерла, обшаривая глазами этот конец света. Должно было быть что-то, хоть что-то, что могло бы им помочь. Прав да же?

– ПРАВДА ЖЕ? – выкрикнула она, прижимая к себе бок собаки. – Гнусное чудовище!

Ответ пришел с неба меньше десяти секунд спустя.

Дождь кончился! Гром смолк. Ручейки иссякали. Скелеты убрались, как будто их не было.

Солнце раздвинуло облака, чтобы взглянуть, извиняясь, на этот пейзаж, временно сданный им вандалам и варварам. Оно задержало лучи на бедной молодой женщине с собакой, потерянной среди луж и полных воды рытвин.

– Негодяйское солнце! – крикнула она ему в лицо. – Ты не могло исхитриться удрать попозже? Или выйти пораньше? Гадкое!

Земля с облегчением начала впитывать потоп. Грязь все еще липла к ботинкам Джинджер. Пахло черноземом, корнями, корой, мокрой мукой, разграбленной булочной.

Где-то вдали затрещал мотор. Джинджер погладила Белоснежку, которая уже встала на ноги и развернулась. Она узнала пикап Фреда.

Он просигналил, поравнявшись с ней. Затормозил осторожно, чтобы не обрызгать любимую. Или для того, – подумала она, донельзя счастливая, что он с ней, и донельзя же взбешенная, что его с ней не было, – чтобы пикап не увяз.

– Что с тобой случилось? – воскликнул он ошеломленно.

Как будто трудно догадаться… Она замкнулась в обиженном и недовольном молчании.

Он открыл дверцу, помог ей сесть. Не удержавшись, брезгливо поморщился, когда плотный ком грязи отделился от ног Джинджер и шмякнулся, как гнилая тыква, на пол машины, а когда собака хотела забраться к нему на колени, лицо его исказила гримаса откровенного отвращения.

– Нельзя, Белоснежка! – рявкнул он. – Фу! Что ты здесь делала? Ты попала под дождь?

Как будто не видно было…

– О, весенняя гроза, – мягко сказала Джинджер. – Они приходят, уходят, сам знаешь.

Она показала на темную тучу, надвигавшуюся с горизонта.

– Думаешь, что все кончилось, а она опять.

Джинджер взяла собаку на колени.

I like the rhythm of the rain drops

Teep pee ti pat

We share the same umbrella

I like the rhythm of the raiiiiin…

– Ты поешь? – проворчал Фред.

Как будто не слышно было…

– Ты поешь, – проворчал Фред, – когда собирается новый ливень, а наша крыша что твое решето!

Teep pee ti pat

We share the same umbrella

I like the rhythm of the raiiiiin…

* * *

Вторая гроза разразилась через несколько дней, все такая же весенняя, на все еще не починенную крышу.

Джинджер опять была дома одна. Фред работал в хижине на берегу ручья. Он взял с собой доски и ящик с инструментами. Ей пришлось признать, поморщившись, что супруга своего она видела мало, даже когда он был на ферме.

Со вздохом она решила разобрать большую коробку с книгами, которую ее сестра Ферн прислала по ее просьбе. Там были все романы, которые Джинджер читала и любила. К каждому полагалась специальная закладка. Она их коллекционировала.

«Вдали от обезумевшей толпы» Томаса Гарди. «Ребекка», конечно же. Все книги Эдит Уортон… Ферн добавила еще несколько свежих бестселлеров, которых Джинджер не знала, «Яйцо и я» Бетти Макдоналд, детектив новой звезды по имени Патриция Хайсмит «Незнакомец из „Северного экспресса“»…

Как разбирать книги, все знают. Хочешь их расставить по местам… и совершаешь непоправимое: открываешь одну, пробегаешь глазами строчку, потом абзац, потом пару страниц…

Она сама не заметила, как развалилась в кресле, полная благих намерений продолжить разборку, потом домыть посуду, начистить кастрюли, убраться в загоне козы Эсмеральды, сварить суп из птицы, потом еще…

Белоснежка лежала рядом, свернувшись клубочком.

На каждой странице Джинджер обещала себе вложить закладку и вернуться к делам. Но прощайте, кастрюли, посуда, суп… Ситуация героини книги «Яйцо и я» так чертовски походила на ее, их сельские злоключения были так до странного похожи! Вдобавок дама рассказывала о своих невзгодах с таким юмором!

Джинджер, однако, находила ее слишком мягкой и покорной мужу. Почему она не взбунтуется, эта приличная девушка? Почему не прокричит НЕТ?

– Нет! – крикнула Джинджер стенам кухни.

Дама была влюблена. Высшая степень смягчающего обстоятельства, не так ли? Читая, Джинджер хмурила брови. Влюблена, да. Как и она сама. В сущности, она была далека от фермерши-бунтарки. Она посмотрела на Белоснежку. Только собака и была у ее ног. Дверь комнаты хлопнула от порыва ветра. Белоснежка повела ухом, как локатором.

На этом месте размышлений Джинджер разразилась весенняя гроза. На четвертой главе «Яйцо и я», если точнее.

Лампа под потолком угрожающе замигала. Ах ты черт возьми! Не забыла ли она заправить генератор бензином, как Фред приказал ей три дня назад? Нет. Не приказал. Попросил. (Хотя…)

Как бы то ни было, она его не заправила. Была ли она поэтому непокорной? Легкомысленной скорее. Потому что это просто-напросто вылетело у нее из головы!

В ту же минуту потоки воды обрушились на уцелевшую черепицу. Джинджер вскочила с подушек и побежала собирать все емкости – ведра, тазы, кувшины, – что были в доме. Скорее! У крыши были чувствительные зоны…

Она расставила емкости в стратегически важных пунктах. И пора было! Тотчас раздался концерт капель по жести. Джинджер проверила, заперты ли окна. Она была одна. Опять одна. Фред не вернется из хижины, пока не кончится ненастье.

Хижина. Они обнаружили ее на следующий день по приезде. Она, должно быть, служила какому-то рыболову или браконьеру и располагалась на излучине в идиллической рощице, там, где ручей низвергался дивным водопадом на большие синие валуны. Утки и лысухи исполняли танцы на поверхности воды под взглядом выдры, изображавшей из себя Эстер Уильямс.

Жуткий удар грома сотряс весь дом. За окнами скелеты снова завели свою сарабанду. Джинджер содрогнулась. Она показала язык гадким часам и заставила себя подумать о другом.

О хижине.

– Как красиво! – сказала она тогда. – И она твоя!

– Наша, миссис Фройденкерлештурм. Мы можем сделать ее нашей летней виллой. Нашим убежищем на выходные, чтобы отдыхать от фермы. Будем ловить рыбу. Ты споешь, чтобы ее привлечь. Будем плавать в ручье. Спать в густой траве, пожарив пойманную рыбу.

Сказанное звучало такой волшебной сказкой, но… Чтобы отдыхать от фермы?

На данный момент Джинджер не знала, о каком отдыхе идет речь. По воскресеньям они чинили, чистили, скребли, красили, смазывали, ели и ложились спать без сил. Ферма представлялась чем-то вроде операционного блока, где всегда был тяжелый больной и звучали команды, редко превышавшие два слога: «Куры!», «Трактор!», «Пикап!», «Дрова!» Единственной освободительной и синонимом благодати была: «В кровать!»

В дверь постучали. Джинджер вздрогнула. Фред! Он пренебрег дождем и ветром, он вернулся, чтобы быть с ней! Терзаясь угрызениями совести и чувством вины, она поправила волосы и пошла открывать.

Под ливнем стоял мужчина, с достоинством, несмотря на свой маленький рост. Яростные порывы ветра и мокрые волосы, прилипшие к ушам, придавали ему сходство с кокером.

– Я попал под дождь, – сказал он просто.

– Правда? – отозвалась она (довольно глупо, пришлось ей признать впоследствии).

Он не двигался с места, с него текло в три ручья, а он все смотрел на нее из-под своей собачьей прически.

– Ох, – наконец очнулась она. – Входите. Вы очень… промокли.

– Да, – сказал он все с тем же достоинством. – Весенняя гроза.

Прежде чем войти, он посмотрел на что-то рядом с собой, как будто колебался или искал одобрения. Джинджер вытянула шею, но рядом с ним не было ничего и никого. Мужчина был один. Он встряхнулся у камина – так встряхивалась Белоснежка, выходя из реки. И подал Джинджер лапу. То есть руку, холодную и мокрую.

– Джинджер. Вы, должно быть, встретили моего мужа и его ящик с инструментами, – сказала она, просто чтобы предупредить его – никогда ведь не знаешь, – что у нее есть муж.

– Оруэлл. Оруэлл Флэтбаш. Нет, Фреда не видел.

Значит, они знакомы. Более или менее успокоившись, она предложила гостю кофе. Оруэлл Флэтбаш не заставил себя просить и уселся за стол. Голова кокера лишь чуть-чуть возвышалась над спинкой стула.

– Вы далеко живете?

– В шести милях к западу. За домом этой пары плоскодонок Вердален.

– Плоскодонок?

– Дурочка, помноженная на два, равняется паре плоскодонок.

Его лицо расплылось в улыбке, в которой не хватало двух третей зубов. Он снова покосился в сторону и кивнул со сконфуженным видом.

– Прости, моя Кальпурния. Ты права, у меня злой язык. Моя Кальпурния не любит, когда я злословлю.

– Кальпурния?

– Моя жена. Бедняжка, она умерла уже больше двенадцати лет назад. От туберкулеза. Ее похоронили в Саскуэхансе. Скажите, м’дам Джинджер, у вас не найдется пары-тройки печений? Знаете, полезно перекусить в грозу, взбодрить желудок… И потом, – продолжал он, – недели через три после похорон, кого, по-вашему, я вижу под сливой у сарая, розовую и пышущую здоровьем? Мою Кальпурнию. С тех пор она всегда со мной.

Джинджер лишилась дара речи. Челюсть у нее отвисла. Она схватила кофейник, кружку, налила горячего кофе.

– Остались пирожки, – сказала она так тихо, будто в комнате спал младенец. – Хотите?

– Не откажусь. Вы не нальете вторую?

– Вторую?

– Кружку кофе.

– Нет, спасибо. Глоток кофе в этот час, и бессонница мне обеспечена.

– Не для вас, м’дам Джинджер. Для моей Кальпурнии. Кофе она может выпить вечером целую пинту, и ей это не мешает спать.

Губы Джинджер произнесли вопрос, которого она не задала вслух. Вид, однако, у Оруэлла Флэтбаша был как нельзя более разумный.

Она наполнила еще одну кружку, поставила ее перед соседним с гостем стулом. Подумав, положила и пирожок. Уши кокера заходили ходуном от удовольствия. Джинджер смотрела, как он молча пьет.

– Вы знаете Фреда? – спросила она.

– Ага. Помогаем друг дружке чем можем. Это Кальпурния подарила ему это, – добавил он, указав на кочергу у камина. – У нас было две.

Джинджер вспомнила, как Фред пришел домой с кочергой. Сказал ли он ей, где ее взял? Возможно. В тот вечер она, наверно, слишком устала, чтобы отличить синее от красного или кочергу от ветки яблони.

– Если я могу себе позволить, м’дам Джинджер… Кажется, моей Кальпурнии немного холодно, – сказал Оруэлл Флэтбаш, после того как отпил несколько глотков кофе, прищелкивая языком от удовольствия. – Она часто забывает свою шаль. А ведь весной бывает прохладно, я не устаю ей это повторять. Бестолочь. Не возражай, Кальпурния! – вдруг крикнул он, сердито нахмурившись. – Ты бестолочь, верно, да или нет? Очень вкусные ваши пирожки, м’дам Джинджер. Вы их сами печете?

– Они от Марти, – ответила она упавшим голосом.

Он съел первый, надкусил второй и обменял свою пустую кружку на стоявшую рядом, по-прежнему полную… гм, Кальпурнии, чью же еще. При этом он часто поглядывал налево и назад.

Но ведь Кальпурния была от него справа.

– Скажите… Есть… кто-то… еще с вами? – выдохнула Джинджер.

– Нет, нет.

Оруэлл Флэтбаш откусил половину пирожка.

– Не то чтобы кто-то, – уточнил он загадочно. – Не то чтобы.

Он стряхнул крошки, прилипшие к влажной фуфайке, тщательно собрал их в щепоть и поднес к плечу. Кого он кормил? Кому их давал?

– Просто большому Бастеру.

– Большому… Бастеру?

– Это мой гнедой конь. Вы чертовски любезны, что впустили его в дом. Вам не кажется это забавным?

– Да, да, – выговорила она, содрогнувшись. – О да… Умора.

– Я хотел сказать, удивительным? Лошадь обычно не обращает внимания на коров. Но к этой он, прямо скажем, прикипел. Они знают друг дружку с раннего детства, надо сказать.

– У вас… и корова? – спросила Джинджер, шумно, с подвизгом сглотнув.

Оруэлл Флэтбаш рассмеялся. Двух третей зубов у него, может быть, и не хватало, но это не помешало ему умять два пирожка.

– Не разыгрывайте меня, м’дам Джинджер! – весело воскликнул он. – Ну вы и шутница. Насчет Свифта-то я понимаю. Он такой лядащий. Но Маргарет! Она занимает много места. Ладно, это еще не все. Скоро время дойки. Да, да, Маргарет, потерпи. Смотри-ка, вот и кончилась.

– Кончилась? – ошеломленно повторила Джинджер.

– Гроза. Весной они приходят, уходят, как говорится. Верно?

За окном показался кусок голубого неба.

– Да, – вяло пробормотала Джинджер.

Она задумалась, что же готовит ей следующая весенняя гроза. И не посмела задать вопрос о форме и природе этого лядащего Свифта.

Оруэлл Флэтбаш отодвинул стул. Его рука галантно качнулась, пропуская вперед даму. Потом жестом приказала Бастеру и Маргарет (и… неведомому лядащему созданию) следовать за ними, за ним и его Кальпурнией.

Он рассыпался в благодарностях, пока Джинджер провожала всю эту веселую компанию до дверей.

– Молоко у нашей Маргарет изумительное. Она получила бронзовую медаль на ярмарке графства. Не слишком жирное, но сладкое. Я дам Фреду бидон при случае. Чтобы вы попробовали.

Молоко от невидимой коровы. Интересно, какое оно на вкус?

– У-ля, здорово посвежело! Скажите, э-э, м’дам Джинджер, не найдется у вас шали для моей Кальпурнии? Дамы такие мерзлячки. Я не хочу, чтобы она простудилась насмерть.

Простудилась насмерть. Он не хотел. Ладно. Она поспешила сунуть ему ужасный кисейный шарф своей кузины Бекки, который та не захотела – но должна была – забрать. От порога и вдоль всей аллеи Оруэлл Флэтбаш пятился, весело подпрыгивая и благодарно кивая.

– До свидания, м’дам Джинджер, спасибо большущее… И не беспокойтесь за вашу шаль, моя Кальпурния сама вам ее занесет.

COME RAIN OR COME SHINE[125]

Весна недолгая гостья в Нью-Йорке. Как субретка из водевиля, это второстепенный персонаж, и выходы ее коротки, а уходы молниеносны. Одна-две реплики… и уже наваливается жара.

Горожане начинали осаждать тележки с мороженым. Лежали на лужайках Центрального парка с наслаждением оголодавшей блохи на шерсти собаки.

Воздух на верхушках небоскребов начал дрожать от горячего дыхания кондиционеров. В Бруклине, в Маленькой Италии, в Гринвич-Виллидж юные руки пускали воду из пожарных шлангов, превращая мостовую в приток Гудзона. На берегах Ист-Ривер появились импровизированные пляжи.

Даже сам Эмпайр-стейт не успел перестроиться. По щелчку пальцев – хоп! – температура взлетела – хоп! – туристы уже дышали воздухом наверху, на шпиле.

В 7:04 этим утром метеостанция в Бронксе получила бюллетень от своей кузины в Огасте, в Южной Каролине, о наступлении теплых воздушных масс с равнин юго-запада и холодной массы из региона Галифакса в Северной Атлантике. По прогнозам, следовало ожидать в ближайшие дни масштабного столкновения этих масс-антагонистов к востоку от Аппалачей. Грозы уже разразились в Пенсильвании, в Западной Виргинии.

Когда стоит хорошая погода, трудно вообразить, что существуют, существовали или будут существовать такие невзгоды, как дожди, ливни, черные тучи, вихри, торнадо, град.

В данный момент небо над Нью-Йорком было невозмутимо синим. С каждым днем ртуть поднималась еще на градус по Фаренгейту.

31. Hot patatta[126]

– Манхэттен в Вашингтоне… Прелестное название для эксцентрической комедии! – воскликнула Уиллоуби, тепло обнимая Манхэттен. – Осталось только написать сценарий.

– Вы приехали сегодня утром? – спросила девушка старшую костюмершу.

– Вчера вечером, поздно. Скажите…

Уиллоуби огляделась.

На фоне Капитолия здание, где через полчаса должно было состояться слушание Ули Стайнера, стояло отдельно, но с внушительным видом подобия Трианона на атласной лужайке. Запоздавшие репортеры рысью взбегали по мраморной лестнице, другие уже строчили в тени колонн.

– Ни дать ни взять толпа на премьере на 42-й… Не хватает, увы, шампанского.

Манхэттен же виделись скорее мухи, запутавшиеся лапками в белой каменной паутине.

– Мандраж? – шепнула Уиллоуби, сжав ее руку, когда они добрались, не без препятствий, до верха лестницы.

– Я растекаюсь изнутри. А снаружи на что я похожа?

– На маяк.

– Декламировать монолог Шекспира в ночь циклона в Арканзасе кажется мне более привлекательным.

– Однажды у Ули было четыре минуты текста до финального поцелуя, четыре минуты до падения занавеса. Это долго – четыре минуты… когда за кулисами вспыхнул пожар! Пламя уже лизало декорацию и колосники. Но наш Ули выдал тираду как ни в чем не бывало. Поцелуй был бесконечен, партнерша полумертва от ужаса. Все это время за левой кулисой трудились пожарные. Занавес упал, всех эвакуировали. Ули тоже маяк. На свой лад.

Маяки, отец и дочь. Манхэттен молчала.

Под каменным фронтоном она застыла, оробев. Уиллоуби продела руку под ее локоть. У ограды внизу полсотни человек размахивали коленкоровыми транспарантами перед полицейским кордоном.

– Спасибо, что вы здесь, – сказала Манхэттен.

– Что написано на этих стягах, вы же в очках? Мне лень доставать мои.

Манхэттен машинально поправила их на носу. Она так волновалась, что до сих пор лишь скользила отсутствующим взглядом по демонстрантам.

– Ули Стайнер – свободный ум, – прочла она. – Мыслить – право человека. Мыслить как все… О!

Она раздула ноздри, сощурила веки.

Там! Под транспарантом Мыслить – право человека эти две фигуры… Ее рот округлился буквой О.

– Черт побери! – воскликнула она. – Они… Здесь, в Вашингтоне? Джо мог бы меня предупредить.

Она метнулась было спуститься вниз, но передумала.

– В чем дело? Вы их знаете?

– Нью-йоркские друзья… Джо и Дидо. Парочка сумасшедших! Как они добрались сюда?

– Вы же знаете эти «Баскервильские собаки» на колесах с кондиционерами, что носятся из города в город? Я воспользовалась таким за доллар пятнадцать центов, очень хорошо, несмотря на тряску и резкое торможение. Ваши два бунтаря, должно быть, поступили так же.

Манхэттен попала в толчею, прижавшую ее к колонне.

– Расскажите о тряске Ули. Он будет тронут, я уверена.

Она снова переключила внимание на протестующих.

– Парочка сумасшедших, – повторила она вполголоса. – Я бы хотела спуститься поздороваться с ними, но здесь, наверно, всё под наблюдением, и я боюсь, что не смогу подняться обратно.

– Мы увидим их внутри, с публикой… если они оставят свои транспаранты. Давайте войдем.

Показав пропуск, который раздобыл им Сесил Ле Рой, они стали проталкиваться в толпе и вскоре наткнулись на Рубена, который ждал на мраморных плитах на углу Галереи потерянных шагов.

– Со вчерашнего дня Ули ходит с таким видом, который мне совсем не нравится, – сказал он им, коротко поздоровавшись. – И Сесилу не нравится тоже.

– Что за вид?

– Если бы я только знал! Скажем, такой вид у него бывает, когда он решил изменить реплику, не предупредив партнеров.

Пройдя по лабиринту длинных коридоров, они нашли зал В17, именуемый залом Бенджамина Франклина.

Под дубовым кессонным потолком отец-основатель нации действительно присутствовал на всех стенах. На больших фресках он печатал книги, смотрел на звезды в подзорную трубу, укрощал молнию изобретенным им громоотводом, пожимал руку Вольтеру и так далее.

Все пространство внизу было полно шума, толчеи, дыма, на заваленных бумагами столах стояли телефоны и телетайпы, галдели возбужденные журналисты с сигаретами во рту, с карточками прессы, засунутыми за ленты шляп. В углу, на консоли, радиотехники возились с наушниками и микрофонами, как для трансляции матча Высшей лиги.

Ули сидел в центре островка среди скопища столов, с ним Сесил Ле Рой, на обитых кожей стульях.

На длинной трибуне напротив публики установили пюпитры, пока пустые, если не считать медного пресс-папье и ряда огромных коричневых микрофонов, напоминавших отрезанные головы.

Манхэттен, Уиллоуби и Рубен помахали адвокату, когда он поднял глаза. Ули Стайнер не шевельнулся. Он сидел склонив голову и как будто дремал. Они сели в зоне, отведенной для аккредитованных лиц, напротив зоны для публики, где уже яблоку негде было упасть, и некоторое время не произносили ни слова.

– Лишь бы, – пробормотала наконец Уиллоуби, не разжимая губ, – лишь бы он не выдал нам свою знаменитую сцену из четвертого акта.

– Репетиции, во всяком случае, не было! – выдохнул Рубен.

Судебный распорядитель повернул едва заметную дверь сбоку от три буны. Воцарилась тишина, как после удара гонга. Стоявшие нашли себе стулья, сидевшие сели поглубже.

Судебный распорядитель откашлялся. И объявил о прибытии господ членов Конгресса, сенаторов и представителей Палаты Соединенных Штатов Америки.

Вашингтон, D. C. 1949

ОТЧЕТ

об исполнительном заседании

под председательством почтенного Мартина Фитцмориса Брингс-Три, представителя штата Делавэр (республиканца), в зале В17 помещений специального подкомитета по расследованиям для House Committee on Un- American Activities[127]

Присутствовали сенатор, два заместителя, секретарь.

Ули Стайнер, урожденный Ульрих Антон Виктор Бюксеншютц, показал под присягой следующее:

М а р т и н Ф. Б р и н гс-Т р и: Ваше имя Ульрих Антон Виктор Бюк-сеншютц?

У л и С т а й н е р: Это мое имя, господин председатель.

М Ф Б Т: На всякий случай напоминаю, что этот специальный подкомитет не является трибуналом. Он просто проводит расследование. Вследствие этого вашему адвокату не будет предоставлено слово. В качестве свидетеля вы сами будете отвечать на вопросы. Не забывайте, однако, что вы даете показания под присягой. Ваш артистический псевдоним – Ули Стайнер?

У С: Скромно горжусь этим, господин председатель.

М Ф Б Т: Отвечайте ясно на вопрос.

У С: Не будь я Ули Стайнером, репортеров было бы меньше в этом зале.

М Ф Б Т: Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

У С: Это правда мое балаганное имя, господин председатель.

М Ф Б Т: Вы родились в Праге.

У С: Да.

М Ф Б Т: Это в Чесок… Чех… ословакии.

У С: Эта страна действительно стала Чехословакией.

М Ф Б Т: Это коммунистическая страна.

У С: Когда я появился на свет, там правил император Франц-Иосиф.

М Ф Б Т: Вы этому рады, мистер Стайнер?

У С: Что родился под отеческим оком императора?

М Ф Б Т: Что ваша страна стала большевистской.

У С: Моя страна – Америка, господин председатель. Она не большевистская, насколько я знаю. (Смех в зале.) Я американский гражданин. И нет, я не особо рад тому, что Чехословакия сегодня стала сателлитом советского режима.

М Ф Б Т: Вы говорите по-чешски?

У С: Вам, должно быть, известно, что при Австро-Венгерской империи официальным языком в Праге был немецкий… Как бы то ни было, отвечая на вопрос, господин председатель, да, несколько слов. Добавьте куплет и рефрен колыбельной, которую пела мне Гитте Стайнер, моя мать.

М Ф Б Т: Гм-м… Знаете ли вы другие иностранные языки?

У С: Я знаю basta cosi[128] на итальянском. Bon voyage[129] на французском, которым злоупотребляет средний американец. Несколько мексиканских ругательств, которых не позволю себе сказать вслух под этими почтенными портретами Бенджамина Франклина.

М Ф Б Т: Вам случается бывать в Европе?

У С: Не был после войны.

М Ф Б Т: Когда были в последний раз?

У С: Осенью 1937-го. Играл «Идеального мужа» в Вест-Энде в Лондоне, потом в театре Эдуарда VII в Париже. С триумфом, который можно без ложной скромности назвать сокрушительным.

М Ф Б Т: Париж? Вы в курсе, что произошло во Франции год или два назад?

У С: Как всякий американец, который видит заголовки в газетах.

М Ф Б Т: В каких газетах?

У С: «Нью-Йорк Таймс», «Геральд Трибюн». Ежедневные газеты в свободной продаже… пока.

М Ф Б Т: Что вы думаете о волнениях, случившихся там зимой 1947-го?

У С: Где – там, господин председатель?

М Ф Б Т: Во Франции.

У С: У меня нет определенного мнения, так как я не очень подкован во французской политике.

М Ф Б Т: Это, однако, наделало много шума. Даже в Америке. Напомню, речь идет о забастовках, организованных отрядами коммунистов. Мы вас спрашиваем, что вы об этом думаете.

У С: Пустить под откос поезд, что повлечет полтора десятка жертв, не кажется мне самым демократическим способом б о р ь б ы.

М Ф Б Т: Этот ответ дает основания полагать, что вы читали не только заголовки, мистер Стайнер.

У С: Должно быть, об этом писали на странице, соседней с театральной.

М Ф Б Т: Один французский министр, социалист, упоминал в этой связи существование коммунистического заговора международного масштаба, цель которого – покончить с демократией. Какова ваша позиция на этот счет?

У С: Эти уточнения наводят на мысль, что вы знаете больше меня, господин председатель.

М Ф Б Т: Это ирония, мистер Стайнер?

У С: Никоим образом, господин председатель.

М Ф Б Т: Вы не ответили. Какого вы об этом мнения?

У С: Никакого, потому что я ничего об этом не знаю. Но если заговор существует, я убежден, что Америка и ее институты достаточно сильны, чтобы его не бояться.

М Ф Б Т: «Если заговор существует…» Вы намекаете, что это может быть вымысел?

У С: Я хочу сказать, что против любого заговора моя страна обладает крепостью своей демократии.

М Ф Б Т: Значит, для вас большевизм не представляет опасности?

У американского народа нет никаких причин его бояться?

У С: Мы одолели Гитлера и Хирохито, почему бы не Иосифа Сталина?

Пауза. Затем:

М Ф Б Т: Вы читали Джозефа Э. Дэвиса?[130]

У С: Джозеф Э. Дэвис… Не автор ли это того бестселлера, опубликованного у Саймона и Шустера?

М Ф Б Т: У Саймона и Шустера, верно. Вы решительно в курсе дела, мистер Стайнер. Вы знаете его название?

У С: Да.

М Ф Б Т: Можете вспомнить это название?

У С: Это то, что обычно запоминается от бестселлеров.

М Ф Б Т: Название, прошу вас?

У С: Что-то вроде «Миссия в Россию».

М Ф Б Т: «Миссия в Москву». Вы его читали?

У С: Должно быть, немного полистал… на столе в книжном магазине Барнса и Нобла.

М Ф Б Т: Значит, вас привлекло название?

У С: Ничего подобного. Но лицо автора на обороте – да, очень привлекло. Я не понимал, как человек с глазами такой бездонной пустоты может думать о чем-либо, кроме платочков в карманах своих костюмов.

М Ф Б Т: Вы знаете содержание?

У С: Содержание его головы? Господин председатель, рискованно пытаться проникнуть в человеческий мозг, чтобы постичь его извивы.

М Ф Б Т: Вы меня прекрасно поняли. Мы говорим о содержании его книги.

У С (вздыхает): Хотя ее публикация совпала с нападением на Перл-Харбор, были проданы десятки тысяч экземпляров. Каждый непременно слышал о ней и, стало быть, имеет представление.

М Ф Б Т: Каково же ваше, мистер Стайнер?

У С: Ручаюсь, что на гонорар этот тип смог купить себе платочки всех цветов.

(Смех в зале.)

М Ф Б Т: Вы читали «Мой военный дневник на русском фронте» Алекс…

У С: Нет.

М Ф Б Т: Вы читали «Гитлер не победит Росс…»

У С: Нет.

М Ф Б Т: Вы читали «Бэмби»?

У С: Прошу прощения, господин председатель?

М Ф Б Т: Вы читали книгу под названием «Бэмби»?

У С: Гм… Дайте подумать… Наверно, читал когда-то… Малень кой девочке, да. Пятилетнему ребенку.

М Ф Б Т: Эта книга для юношества была переведена на английский Уиттакером Чемберсом, американским гражданином, который недавно признался, что был шпионом коммунистов, занимая высокие должности при президенте Рузвельте в администрации нашей страны.

У С: Я уверяю вас, что эти подробности не были написаны на титульном листе «Бэмби»!

М Ф Б Т: Мы говорим о серьезном деле. Можно узнать ваше мнение об этом предателе, мистер Стайнер?

У С: Что ж… Его перевод, должно быть, был не так уж плох: маленькая девочка очень плакала, когда убили маму Бэмби.

М Ф Б Т: Вы читали немца Бертольда Брехта?

У С: Я актер. Естественно, что я читаю драматургию.

М Ф Б Т: Этого Бертольда Брехта в частности?

У С: Этого Бертольда Брехта среди других, множества других! Бомарше, Джордж Бернард Шоу, Пиранделло, Оскар Уайльд, Анри Бернштейн, Юджин О’Нил…

Мартин Фитцморис Брингс-Три поднимает руку, чтобы остановить перечень. Затем представитель штата Делавэр наливает себе стакан воды. Он совещается с сенатором Хэмишем Филд сом (демократом), сидящим справа от него, потом с секретарем Троттером слева. Затем он продолжает:

М Ф Б Т: Вы видели новый фильм «Железный занавес»?

У С: Да.

М Ф Б Т: Что вы о нем думаете?

У С: Что Уэллман чертовски талантлив.

М Ф Б Т: Уэллман?

У С: Уильям Уэллман. Режиссер.

М Ф Б Т: Гм. У вас есть мнение об этом произведении?

У С: Дэне Эндрюсу чертовски повезло, что он смог в третий раз поцеловать Джин Тирни в кино.

М Ф Б Т: Я говорю о замысле фильма.

У С: Что сказать, я воспринял его как документ о людях, находящихся взаперти в своей собственной стране. Жизнь у них, прямо скажем, невеселая. И коль скоро мы с вами тут изображаем кинокритиков, господин председатель…

М Ф Б Т: Мистер Стайнер, мы не в…

У С: …вы бы оценили, я уверен, «Ивана Грозного», русский шедевр, в котором Иосиф Сталин так хорошо узнал себя в портрете этого кровавого безумца, что запретил его автору, гению Сергею Эйзенштейну, закончить свой…

М Ф Б Т (сухо): Я никогда не смотрю русских фильмов, мистер Стайнер! Вернемся к произведениям нашей страны, если позволите. Думаете ли вы, что описанное в «Железном занавесе», американском фильме, – это реальность коммунистической системы, или находите это художественным преувеличением?

У С: Я никогда не сомневаюсь в искренности большого артиста! Пусть даже я никогда не был в Германии, ни когда она была нацистской, ни после того, как Сталин Грозный расколол ее надвое!

М Ф Б Т: Сидите, мистер Стайнер… Имя Виктора Кравченко вам что-нибудь говорит?

У С: Господин председатель, спросите меня, кто такая Скарлетт О’Хара! (Смех в зале.) Я вижу, вы озабочены моим знанием русского мира, так имейте в виду, что я самого высокого мнения об «Идиоте», «Анне Карениной», «Первой любви», «Воскре се нии», «Братьях Карамазовых», «Дяде Ва…»

М Ф Б Т: Виктор Кравченко, пожалуйста. Этот русский гражданин попросил политического убежища в Соединенных Штатах. Вы, наверно, «немного полистали» его описания советских трудовых лагерей? Бойни, которую учинил Иосиф Сталин своим противникам? Казней…

У С: Я их читал, господин председатель.

М Ф Б Т: Вы, стало быть, в курсе, что вследствие публикации его книги в Европе только что закончился процесс в… (он заглядывает в бумаги) во Франции, снова о ней. Решительно, эта страна – фермент для революций…

У С: В том числе и нашей, господин председатель. La Fayette, nous voila![131]

М Ф Б Т: Отметим попутно ваш превосходный французский выговор. Итак, мистер Кравченко выиграл процесс о диффамации против коммунистических публикаций в Париже. И это несмотря на враждебные действия знаменитостей, таких как… (М Ф Б Т сверяется с бумагами) таких как Жан-Поль… э-э, Сартр, чью пьесу «Red Gloves»[132] вы, кажется, смотрели в Мэнсфилд-театре в Нью-Йорке не меньше… трех раз.

У С: Неправда, господин председатель! Я смотрел ее четыре раза.

М Ф Б Т: Четыре! И почему же такой интерес? Творчество видной подрывной фигуры вас настолько интересует?

У С: Совсем наоборот, господин председатель. Я проявил безмерное мужество. Эта пьеса – сущее наказание, и я ее ненавижу. Этот театр мысли без воплощения страдает избытком абстракции, которая противоречит моему вкусу к плоти и крови, к человеческому!

Я вынес эту пытку ради моего друга Шарля Буайе, которым восхищаюсь, что бы он ни играл. И ради того молодого актера, Даля, потому что я хотел предложить ему театральный проект. Но, кажется, мистер Хичкок позвал его в Голливуд. Вы, разумеется, знаете, господин председатель, что актер не играет два вечера одинаково, поэтому я ходил смотреть его четырежды. Назовите это профессиональной сознательностью.

М Ф Б Т: Повторяю, мистер Стайнер, сидите.

Долгая пауза. Затем:

М Ф Б Т: Мистер Стайнер… Вы состоите или состояли в коммунистической партии?

У С: Нет, господин председатель.

М Ф Б Т: Имеете или имели членский билет коммунистической партии на ваше имя?

У С: Мой ответ тот же, господин председатель.

М Ф Б Т: Вы думали о вступлении в эту партию? Было когда-нибудь такое искушение?

У С: Я бы поостерегся вступить в партию, насчитывающую такое большое количество сикофантов.

М Ф Б Т: Простите? Можете повторить, мистер Стайнер?

У С: Сикофантов! Доносчиков. Это отнюдь не внушает доверия, вы не находите?

М Ф Б Т: Эта комиссия хотела бы, чтобы их было больше, мистер Стайнер. Делали ли вы когда-нибудь взнос, оказывали финансовую помощь коммунистической ассоциации, коммунистической группе или сочувствующим коммунистам?

У С: Этого никогда не случалось, господин председатель.

М Ф Б Т: Имя Карла Маркса вам знакомо?

У С: Признаться, мне больше нравится имя Граучо Маркса… Приношу свои извинения дорогому Граучо за эту бородатую шутку.

Вмешивается мистер Хэмиш Филдс, сенатор от Северной Каролины.

С е н а т о р Х э м и ш Ф и л д с: Кто такой Эрл Браудер?

У С (простодушно): …Певец?

Х Ф: Он был генеральным секретарем Коммунистической партии США. В настоящее время под судом, как и восемь его пособников, в рамках нашего Акта Смита[133].

У С: Первый секретарь? Эта партия, которую бичуют, стало быть, легальна?

Х Ф: Конституция нашей страны предоставляет свободу объединений. Однако вам известно, что вступить в нее – правонарушение.

У С: Нелегальный член легальной партии. Действительно, я уже знаком с этим живописным оксюмороном.

М Ф Б Т (вмешивается): Спасибо, сенатор Филдс. Мистер Стайнер, имеете ли вы намерение издеваться над нашей Конституцией и нашими законами?

У С: Ни малейшего, господин председатель.

М Ф Б Т: Есть ли знакомые коммунисты в вашем окружении?

У С: В настоящее время коммунист скорее склонен скрывать, кто он, по крайней мере не хвалиться этим. До сих пор никто при мне этим не хвастал. Если я с ними и общаюсь, то не знаю об этом.

М Ф Б Т: Однако в прошлом сезоне вы исполнили одну из ваших великих ролей в пьесе «Доброй ночи, Бэссингтон!». Между тем это пьеса…

У С: Спасибо, господин председатель, что называете мои роли великими! Они действительно велики, даже если в них всего семь строк… Чего, к счастью, не случалось уже давным-давно.

М Ф Б Т: …пьеса Томаса Б. Чемберса. Вы встречались с ее знаменитым автором, мистер Стайнер?

У С: Разумеется.

М Ф Б Т: Вы говорили с ним о политике?

У С: Мы с ним говорили о пьесе, о персонаже, которого я играл, об интриге.

М Ф Б Т: О политике?

У С: Не припомню.

М Ф Б Т: Что вы о нем думаете?

У С: Что ему не повезло. Судя по всему, нехорошо зваться Чемберсом в нынешние времена.

Х Ф: Это замечание не по теме, мистер Стайнер.

М Ф Б Т: Мистер Стайнер, в ходе вашей блестящей карьеры вы играли в пьесах Лилиан Хеллман, Клиффорда Одетса, все они известны взглядами, сочувствующими компартии… Наконец, ваше недавнее участие в пьесе Томаса Б. Чемберса, который был исключен из профсоюза драматургов за свою экстремистскую деятельность. У вас, мистер Стайнер, явная склонность к авторам с радикальной, даже бунтарской идеологией.

У С: У меня явная склонность к хорошим ролям, господин председатель. Насколько мне известно, произведения этих авторов не запрещены. На Бродвее их ставят регулярно.

М Ф Б Т: Вы отрицаете, что знаете об экстремистских взглядах мистера Томаса Б. Чемберса? Отрицаете, что знаете или знали о его регулярных взносах коммунистической партии?

У С: О деньгах я не говорю ни с кем, кроме моего агента. Повторяю: никто из моих нынешних знакомых не называл себя открыто коммунистом.

М Ф Б Т: А в прошлом?

У С: (молчание).

М Ф Б Т (громче): В прошлом вы с ними общались, мистер Стайнер?

Свидетель совещается со своим адвокатом. Затем:

У С: Я отказываюсь отвечать, так как ответ может нанести вред.

М Ф Б Т: Если вы с ними не общались, честный ответ не может нанести вам вреда, мистер Стайнер.

У С: Я сказал, что он нанесет вред, а не что нанесет вред мне.

М Ф Б Т: Я приказываю вам ответить.

У С: Я отказываюсь отвечать по указанной выше причине.

М Ф Б Т: Эта комиссия, этот зал и вся страна будут вправе истолковать ваш ответ. Не спешите, мистер Стайнер. Вы с ними общались?

Свидетель снова советуется со своим адвокатом. Затем:

У С (со вздохом): Думаю, да.

М Ф Б Т: Когда это было?

У С: Давно. Лет пятнадцать назад.

М Ф Б Т: Можете обрисовать нам обстоятельства?

У С: В ту пору я был неравнодушен к одной молодой особе, бесспорно очаровательной. Бурная страсть… продолжительностью в пять недель. Она была немного похожа на Джин Тирни, я это понимаю теперь, когда вы мне о ней напомнили.

М Ф Б Т: Эта особа была коммунисткой?

У С: Она не показывала мне членского билета. Да я и не знаю, как выглядит этот билет. Никогда в жизни его не видел.

М Ф Б Т: Продолжайте.

У С: Я встречался с этой молодой особой тридцать четыре дня.

С тех пор я больше ее не видел.

М Ф Б Т: Никогда?

У С: Никогда.

М Ф Б Т: Имя этой особы?

У С: Я отказываюсь отвечать, так как ответ может нанести вред.

М Ф Б Т: Я приказываю вам ответить.

У С: Я отказываюсь отвечать по указанной выше причине.

М Ф Б Т: Вы хотите сказать, мистер Стайнер, что боитесь нанести вред этой особе?

У С: Не только, господин председатель. Но ее имя – дело сугубо личное, я не хочу, чтобы его отдали на съедение репортерам. Речь идет о чести дамы… помимо прочего.

М Ф Б Т: Если вы будете упорствовать в своем отказе дать показания, мы сочтем, что вы оскорбляете американский Конгресс, мистер Стайнер. Это правонарушение, подлежащее штрафу и тюремному заключению.

У С: Считайте, что это высший изыск человека принципов!

М Ф Б Т: При каких обстоятельствах вы встретились с этой особой, которую не хотите назвать?

У С: В поезде. В «Бродвей- Лимитед», если быть точным. Она тогда станцевала «Коппелию» в чикагской опере. Я возвращался из утомительного турне с «Геддой Габлер».

М Ф Б Т: Гедда Хоппер, знаменитая сплетни… хроникерша из Голливуда, находилась с вами в «Бродвей- Лимитед»?

У С: Гедда Габлер! Обворожительная, кровожадная Гедда Габлер Ибсена. Ибсен, драматург!

М Ф Б Т: Мы снова просим вас назвать имя этой балерины.

У С: Я отказываюсь отвечать, так как ответ может нанести вред.

М Ф Б Т: Я приказываю вам ответить.

У С: Я отказываюсь отвечать по указанной выше причине.

М Ф Б Т: Боюсь, что наш подкомитет не сможет этим удовольствоваться и даже удовлетвориться, мистер Стайнер.

Представитель Мартин Фитцморис Брингс-Три шепотом совещается со своими почтенными собратьями, потом обращается к Ули Стайнеру.

М Ф Б Т: Какие факты позволяют вам утверждать, что вы общались с коммунистами в эти, гм, пять бурных недель?

У С: Речь идет о горстке студентов. Они устраивали… вечера.

М Ф Б Т: Какого рода вечера?

У С: Вечера дискуссий. Студенческие дрязги. Как у Достоевского. Вы понимаете, что я хочу сказать.

М Ф Б Т: Собрания ячейки?

У С: Слышал бы вас Федор Михайлович… Я не помню, чтобы это слово когда-либо было произнесено. Предпочитаю слово «дискуссии».

М Ф Б Т: На этих собраниях присутствовала очаровательная молодая особа, имя которой вы отказываетесь назвать?

У С: Дискуссии, не собрания. Да, она там была.

М Ф Б Т: Вы сами присутствовали на этих собраниях?

У С: Дискуссиях. Да, иногда.

М Ф Б Т: Каковы были ваши мотивы?

У С (вскакивая, театрально): У меня был только один мотив, один-единственный! Любовь! Любовь, господин председатель!

М Ф Б Т: Прошу фотографов не использовать вспышку во время слушания. Вы можете сесть, мистер Стайнер. В силу ваших, гм, чувств… вы примкнули к их идеям или разделили их?

У С: Между нами, господин председатель, я почти не слушал.

Я не мог насмотреться на мою очаровательницу. Эти вечера были лишь поводом, чтобы лишний раз вкусить прелестей ее общества.

М Ф Б Т: Это не ответ на заданный вопрос: вступили ли вы в коммунистическую партию в этот период, пусть даже он был коротким?

У С: Нет, господин председатель.

М Ф Б Т: Где проходили эти собрания?

У С: Эти дискуссии. На квартире.

М Ф Б Т: По какому адресу?

У С: В Нью-Йорке. В Нижнем Ист-Сайде.

М Ф Б Т: По какому адресу?

У С: Это было пятнадцать лет назад! Меня привозили туда на машине, я не обращал внимания на улицы.

М Ф Б Т: Кто вас туда привозил?

У С: Моя очаровательница. Личность пылкая, азартная и решительная. Она держала руль, как держала бы хлыст. Вы же понимаете, мне было не до того, чтобы смотреть на номера или названия улиц!

М Ф Б Т: Сколько человек было на этих собраниях?

У С: Дискуссиях. Полдюжины. Восемь с нами двумя.

М Ф Б Т: Вы помните имена участников?

У С: Что ж, кажется, там был… Питер? Да, точно, Питер. Джон. Мэри. Еще Пол. А, и юный Тед.

М Ф Б Т: Это пять.

У С: Я забыл, как звали шестого. Он был лопоухий.

М Ф Б Т (секретарю, который записывает): Питер, Джон, Мэри, Пол, Тед. Назовите их фамилии.

У С: Я их не знал. Они называли меня Ули, я называл их Питер, Мэри, Тед и так далее.

М Ф Б Т: Чему они учились? И где?

У С (задумавшись): В Принстоне, кажется. Один из них писал диплом по Эмерсону. Питер, да, Питер. Про остальных я не помню.

М Ф Б Т: Плохая же у вас память для актера… В скольких собраниях вы участвовали?

У С: Дискуссиях. В двух, трех… или четырех. Очаровательница зазывала меня туда, я так хотел ей понравиться! Она могла бы с тем же успехом завести меня в бассейн с тюленями в зоопарке или на лекцию по квантовой физике.

М Ф Б Т: На какие темы были дебаты?

У С: Повторяю, я почти не слушал. Помню, был разговор о Франце Кафке. Еще один по поводу Альфонса Мухи.

М Ф Б Т: О коммунистических лидерах?

У С: Соответственно о писателе, скончавшемся в 1924-м, и об иллюстраторе, умершем вскоре после визита гестапо в 39-м.

М Ф Б Т (нетерпеливо): Мистер Стайнер, что позволяет вам утверждать без обиняков, что эти люди были коммунистами?

У С: Без обиняков, господин председатель… Все мужчины носили усы.

М Ф Б Т (озадаченно): Усы?

У С: Такие же, как у Иосифа Сталина. Абсолютное доказательство, не правда ли?

М Ф Б Т: Гм. Вы можете привести более… очевидные признаки?

У С: Они пили водку и читали Чехова в подлиннике.

М Ф Б Т: По-русски?

У С: Антон Чехов как нельзя более русский, господин председатель.

М Ф Б Т: Еще?

У С: Это всё.

М Ф Б Т: Будет всё… когда вы откроете комиссии имя этой молодой женщины, мистер Стайнер.

У С: Невозможно. Вопрос морали. Морали и деликатности по отношению к даме, которая теперь замужем и чей почтенный супруг занимает очень высокое положение!

Ули Стайнер снова совещается шепотом с мэтром Ле Роем, своим адвокатом.

У С: Господин председатель, какое бы имя ни было названо здесь, я желаю получить заверение подкомитета, что мое свидетельство не нанесет вреда ни этой особе, ни ее почтенному супругу.

М Ф Б Т: Мистер Стайнер, вы не вправе высказывать такие пожелания. Эти требования неприемлемы. Ни в коем случае.

У С: Тогда я ни в коем случае, господин председатель, не хотел бы подтолкнуть этот почтенный комитет к рвению, о котором он рискует пожалеть.

М Ф Б Т (поперхнувшись): Еще одно слово, мистер Стайнер, и это будет мое последнее замечание, такие угрозы граничат с оскорблением комиссии! Подлежат наказанию…

Заседание внезапно и непредвиденно прерывается. Шум в зале.

Г о л о с: Господин председатель! Господин председатель… Я должна… Я намерена открыть имя женщины, упомянутой мистером Ули Стайнером в ходе этого… этой беседы. Господин председатель, могу я молить о вашем снисхождении и позволении в свою очередь дать показания, которые просветят в лучшем виде всех почтенных членов этой комиссии?

32. White heat[134]

Женщина, грациозная и очень изящная, в белых перчатках и шляпке, лавируя между столами и стульями, пробралась к трибуне представителей и сенатора. С улыбкой, таившей тысячу неизъяснимых нежностей, тысячу смертельных бархатистостей, она встала, глаза в глаза, перед почтенным конгрессменом Мартином Фитцморисом Брингс-Три… лишившимся дара речи!

Она любезно поздоровалась со всеми (ошеломленными) членами комитета. Тишина стояла тяжелая и плотная, как мрамор, но дама нисколько не была смущена или расстроена.

– Господин сенатор, господа представители, – начала она с расстановкой. – Я знаю большинство из вас, и большинство из вас знает, кто я. Вы часто были моими гостями на многих праздниках, ужинах, вечерах бриджа… Меня зовут Славка Чергина, супруга Фитцмориса Брингс-Три, представителя штата Делавэр в Конгрессе, здесь присутствующего.

Невозмутимо поправив шляпку, к которой была приколота белая камелия, она повернулась к здесь присутствующему представителю штата Делавэр в Конгрессе, чьи глаза вылезли из орбит. Она обратилась к нему с почти равнодушным видом:

– Брингги, мой дорогой… Позволишь ты мне наконец сесть и дать показания? Мне нужна Библия, я хочу принести присягу. А, и микрофон тоже, я хочу…

Служащий установил перед ней микрофон, к которому она не притронулась.

– …прояснить это злополучное дело, это печальное недоразумение.

Служащий вежливо подвинул к ней Библию.

– Я клянусь перед Богом! – произнесла она, не глядя ни на служащего, ни на Библию. – И прошу мистера Стайнера принять мою безмерную благодарность за его деликатность и рыцарское молчание.

Жестом, исполненным грации, она отколола камелию от шляпки и совершенно спокойно бросила ее в сторону Ули Стайнера, который поймал ее на лету, как будто это был орешек.

– Потому что, – продолжала дама без камелии, вновь переключив внимание на представителя штата Делавэр, своего супруга. – Потому что та… гм, очаровательная экс-коммунистка, чье имя не было названо вопреки всему, в ущерб его чести, великодушным мистером Стайнером…

Она окинула зал, потом трибуну восторженно-простодушным взглядом.

– Так вот, та юная ветреница из прошлого – это была я.

Вспышки беспрестанно выплевывали облачка магния прямо в ноздри Бенджамину Франклину. Зона журналистов – которые до сих пор сидели, прилежно склонившись над своими блокнотами и бумагами, – забурлила крещендо под действием внезапного перегрева.

Почтенный представитель штата Делавэр Мартин Фитцморис Брингс-Три, председатель подкомитета по расследованию в House Committee on Un-American Activities, наконец пришел в себя.

В общей какофонии он принялся колотить по столу, как глухой, медным пресс-папье. Другая его рука случайно смахнула микрофон, который отлетел с пронзительным свистом.

– Тишина! – кричал он во все горло. – Заседание приостановлено! Тишина! Тишина! Тишина!

33. Who cares what people say[135]

В дамской комнате Манхэттен в зеркале кусала губы.

– Каков шоумен этот Стайнер, а? – хихикнула женщина, которая подкрашивала губы короткими точными мазками, выдававшими в ней ветерана вашингтонских дебатов. – Господин председатель то, господин председатель сё, неожиданная развязка, антракт, занавес… Этот комедиант выдал нам по полной программе!

На ней был неизбежный костюм-карандаш с подкладными плечами и шляпка с пером образцовой журналистки. Она вышла, подмигнув Манхэттен.

Манхэттен сняла очки, чтобы помассировать точку в середине лба. Войско бесенят носилось от виска к виску, подняв в ее голове большую бучу.

Она сделала три глубоких вдоха, надела очки. Она точно знала, в какой момент появились бесенята.

– Вы читали «Бэмби»?

– Прошу прощения, господин председатель?

– Вы читали книгу под названием «Бэмби»?

– Гм… Дайте подумать… Наверно, читал когда-то… Маленькой девочке, да. Пятилетнему ребенку.

Манхэттен открыла холодный кран, подставила руки под струю. Значит, он это помнит… Уже тогда незаурядный актер, папа изображал всех лесных зверей, и она смеялась, вскрикивала, ужасалась, плакала…

Она тоже помнила. Так же отчетливо, как ту затрещину, которую он дал ей, когда они вышли из театра «Бижу», и его спокойный голос: «Эта затрещина – чтобы ты никогда не забыла, как в первый раз была в театре».

Она смотрела, как вода течет между ладонями, по запястьям, все более холодная, все более завораживающая.

Его перевод, должно быть, был не так уж плох: маленькая девочка очень плакала, когда убили маму Бэмби.

О да, как она тогда рыдала. От сладкого горя. Папа смеялся и прижимал ее к себе, ожидая, когда она успокоится, чтобы продолжить чтение…

И, наконец, другие слова, произнесенные полушепотом:

…куплет и рефрен колыбельной, которую пела мне Гитте Стайнер, моя мать.

Манхэттен уже видела это имя, Гитте Стайнер, в документах, которые раздобыл ей Скотт Плимптон, когда она обратилась к нему как к детективу. Значит, в силу одного из чудес, которые жизнь горазда доставать из своей шляпы, Гитте Стайнер – ее бабушка. Ее, Манхэттен. Что с ней сталось? Жива ли она? Никогда раньше Ули не упоминал ее.

Она продолжала пристально смотреть на струйку холодной воды, стекавшую по ее пальцам. Последний фокус – великий Ули Стайнер не знал, что она, Манхэттен, была той пятилетней девочкой, проливавшей слезы над «Бэмби».

В дамскую комнату вошли две женщины. Костюм с подкладными плечами, шляпка с пером. Еще журналистки. Одна закрылась в кабинке, другая стала причесываться.

– Конгресс забавляется… Какая газета? – спросила она, не глядя на Манхэттен.

Девушка закрыла кран и вытерла руки.

– Никакая, – пробормотала она и вышла.

Он ждал ее в коридоре. Прислонившись к стене, листая какую-то брошюру, в светло-сером пальто, в сдвинутой назад шляпе на светлых волосах. Его живые глаза улыбнулись удивлению Манхэттен. Она застыла в дверях, опустив руки, не веря в реальность происходящего.

– Скотт! – неслышно выговорили ее губы.

Он подошел к ней, обнял.

– Разве я мог оставить моего солдатика одного против всей своры? – прошептал он ей в висок.

Бесенята тотчас прекратили возню. Они наконец притихли.

– Такой путь! – пролепетала она. – И… вы здесь. О Скотт!

– Мы ведь не будем плакать. Правда?

– Нет! – вздернула она подбородок. – Нет, любовь моя, никто не плачет. Теперь… теперь…

Теперь она чувствовала себя сильной.

– Вы были на слушании?

– Пришел минута в минуту, за мной закрыли дверь. Он держался молодцом, наш трагик. Это было небезопасно. Вы были в курсе… сокрушительного финала?

– Вмешательства Славки Брингс-Три, супруги почтенного Мартина? Я ничегошеньки не знала! Думаю, и Ле Рой тоже. И Рубен.

Скотт предложил ей сигарету, она отказалась. Он прикурил свою, затянулся.

– Чистой воды Стайнер! – сказал он, подавив смешок. – Какой неожиданный поворот. Любой другой обговорил бы все это с почтенным до слушания. Но не он.

– Нет, не он. Это слушание было театральной сценой. Мог ли великодушный рыцарь мистер Стайнер устоять?

– Довольно рискованно все-таки. Маэстро играл на грани фола… но ему все великолепно удалось, надо признать. Уверенная победа по всем статьям. Он покорил прессу, рекламу… и сохранил честь. Великодушный рыцарь не выдал ни одного имени.

– Он назвал этих бедных студентов.

– Джон? Тед? Питер? Мэри? Готов спорить на купол Капитолия, что все эти имена он выдумал! А если они и существуют, это просто имена, даже без фамилий. Сколько Джонов, Питеров, Тедов во всей Америке?

– Говорят, когда комиссия требует имена, большинство ей уже известны.

Скотт прошелестел ей на ушко:

– ФБР предоставляет их ей заранее. Цель – проверить лояльность допрашиваемого. Без списков, без досье, без имен Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности – лишь пустой ящик Конгресса.

Он отстранился, медленно выдохнул облачко дыма к далекому потолку.

– Не хотел бы я сейчас быть на месте Брингги.

– И его жены. Какой героизм! Почему она явилась? Никто ее не вынуждал. Разве что она пошла на это…

Фраза повисла. Скотт Плимптон закончил за нее:

– …во имя былой страсти? Правдоподобно. Но не думаю. Эта торжествующая улыбка Славки, когда она убедилась в эффекте своей бомбы! Она ликовала. Я поставил бы скорее на реванш, на разрешение старой распри между мадам и ее дорогим Брингги.

– А мне сигаретку? – вмешалось короткое пламя волос, затесавшееся между Манхэттен и Скоттом Плимптоном.

Уиллоуби тоже ликовала. Скотт протянул ей свою пачку, поднес огонек «Зиппо». Она выдохнула дым, полузакрыв глаза.

– Вы Боб Митчем, Дэна Эндрюс или Роберт Райан? Представьте нас, Манхэттен!

Скотт ей явно очень понравился. Манхэттен повиновалась, пробормотав извинение.

– Очень приятно, – сказала Уиллоуби. – Сногсшибательный сюжетный поворот в последнем акте, правда? Бац – готово дело, опускайте занавес!

Улыбаясь уголком рта, Скотт раздавил окурок в пепельнице из цельного куска порфира.

– Смело, – сказал он. – Манхэттен тут заметила, что супруга могла уклониться от сцены, отказаться играть. Стайнер попал бы тогда… в затруднительное положение.

Взмахом руки Уиллоуби отмела эту гипотезу.

– Несчастное создание два года требует развода. Два года почтенный Брингс-Три безжалостно отказывает… до сегодняшнего дня. Сегодня день освобождения!

Скотт рассмеялся вместе с ней. Манхэттен посмотрела на них, строго поджав губы.

– Бедная миссис Брингс-Три, – сказала она. – Теперь сквозь строй прогонят ее. Комиссия призовет к ответу экс-активистку, потребует имена ее бывших товарищей. Это… ужасно.

– Скажете тоже! Не в интересах почтенного Брингги продолжать этот скандал, он замнет его благодаря своим связям в Конгрессе. Добьется заседания при закрытых дверях. Все шито-крыто. Через четыре дня суфле остынет, не будет больше разговоров ни о чем и ни о ком. Мой мизинчик мне подсказывает, что мадам дорого выторгует развод. Для таблоидов и для комиссии ее имя далеко не так заманчиво, как имя Ули Стайнера. Она быстро вернется в тень, откуда пришла… Разведенная и богатая.

По мере комментариев глаза Манхэттен все больше округлялись.

– Уиллоуби! Вы… значит, вы знали, что произойдет? Ули поделился с вами?

– Со мной? Да ничего подобного! – вскинулась костюмерша, чей веселый смех говорил «да». – Я просто почитываю «Конфиденциальную информацию» в очереди у дантиста, вот и все.

34. Thanks a million[136]

Только бы Хэдли еще была в своей будочке! Шик пулей вылетела из автобуса на Пенсильванском вокзале.

По памяти (нечеткой) ей казалось, что Хэдли заканчивает свою работу («пекарки блинчиков», думала она иногда с ноткой сочувствия) примерно в это время. Потом (помнила она так же смутно) Хэдли ехала за Огденом к няне в Бронкс – или в Гарлем, она толком не знала.

Никогда еще Шик так не жалела, что обращала мало внимания на жизнь Хэдли. Все, что она знала, – что должна увидеться с ней как можно скорее. Только бы она еще была на месте!

Где же прячется эта проклятая будочка? С какой стороны вокзала? На эспланаде? Позади? Пенсильванский вокзал такой огромный.

Надо было расспросить Черити, ведь до сегодняшнего дна Шик плевать хотела на тот уголок Нью-Йорка, в котором работала ее подруга.

Шик обошла все киоски, обнаружила две будочки, в которых торговали… торговала не Хэдли, во всяком случае! Она поспешила в сторону 7-й авеню.

Наконец она заметила неизменную синюю юбку! Хэдли закрывала ставни скромного темно-зеленого киоска. Худой взъерошенный подросток помогал ей закрепить деревянные планки. Шик пришла как раз вовремя.

– Эй! – позвала она, поравнявшись с ними.

Тощий мальчишка смерил ее взглядом и подмигнул Хэдли.

– Девушки из «Вог» уже сходят с обложек?

Хэдли обернулась и рассмеялась.

– Ты попал в самую точку. Шик у нас модель. Она очень… шикарна, правда?

– Я не имела чести быть на обложке «Вог», – отозвалась Шик, не в силах скрыть польщенную улыбку. – Пока еще нет. Кто этот юный дамский угодник?

– Купер. Куп. Он продает брецели рядом со мной. А ты здесь гуляешь?

– Если угодно. Можно с тобой поговорить?

Купер Липовиц поднял руки и попятился к своим брецелям.

– Понял. Оставляю вас, милые дамы. До завтра, Хэдли.

– До завтра, Куп. Спасибо за ставни.

Хэдли завернула за угол будочки, где была приоткрыта скромная дверца.

– Заходи, – сказала она. – Поговорим, пока я приберусь и переоденусь. Мне надо спешить. Хочешь мороженое? Я его еще не убрала. Абрикосовое – объедение.

– Какой ужас. А моя осиная талия? Огден никуда не убежит от няни, – сказала Шик, входя следом за ней.

Она стояла на пороге, пока внутри, в полумраке забаррикадированной будочки, Хэдли расставляла пустые коробки, убирала оставшиеся пончики, ставила в холодильник непроданные бутылки. Вот уже несколько дней она продавала мороженое – надо было убрать его на лед.

– Я не поеду за Огденом. Моника, дочь мадам Люси-Жанны, привезет его в пансион. Если увидишь машину у тротуара, предупредишь меня?

Шик округлила глаза, захлопала ресницами.

– О-о-о… Свидание? Дай мне все-таки рожок. Я поужинаю стаканом воды. Так ты не ответила. Свидание?

– Да.

Хэдли достала сорбет, приготовила рожок, бумажную салфетку, протянула их Шик и убрала емкость с мороженым.

– Галантное свидание? С возлюбленным?

За иронией Шик крылась досада, смешанная с паникой. Если у Хэдли есть дружок, она вряд ли будет свободна в пятницу для вечера вчетвером! О господи! Хэдли, которая никогда никуда не ходит! Хэдли, ее последняя надежда!

Она, правда, думала позвать девушку из дома Дакена, Мюге или Джоанну. Но у нее не было ни их адресов, ни телефонов. Чтобы связаться с ними, надо было заскочить туда… где она неизбежно наткнется на Мушку… и та потребует назад свою накидку. Шик отказалась от этой мысли.

– О нет, – ответила Хэдли, за тысячу миль от терзаний Шик, которая смотрела на нее с порога, толком не видя. – Нет, нет. Возлюбленного нет. Никаких возлюбленных. Ты же знаешь.

Шик знала. Шик вздохнула с таким облегчением, что не уловила едва заметную нотку печали. В ее оправдание надо сказать, что слабый свет в будочке скрывал от нее лицо подруги.

– Машина… Ты ее видишь?

Поверх рожка Шик посмотрела на улицу. У тротуара парковался кремовый «форд». Уличные блики на стеклах не позволяли разглядеть, кто сидел за рулем.

– Никаких машин, – спокойно заверила Шик. – У меня к тебе срочное дело. Прежде чем ответить, знай, что у меня найдется фатальный аргумент на каждое «нет», которое ты не преминешь мне сказать. Учти только, что этот вечер для меня вопрос жизни и смерти.

Хэдли снимала передник.

– О-ля-ля! – засмеялась она. – Не знаю, чем моя скромная особа сможет…

– Ты свободна в пятницу? Я знаю, что это твой выходной в «Сторке».

– Ну… Я собиралась побыть в «Джибуле» с Огденом, чтобы…

– Я заплачу Черити, она с ним посидит, или оплачу няню, если ты предпочитаешь, столько часов, сколько потребуется. И оплачу тебе такси, туда и обратно. Но надо, чтобы ты была свободна в пятницу вечером. Очень надо, Хэдли!

Хэдли переобувалась. Одна туфля повисла в воздухе.

– Ух ты, никогда не видела тебя такой серьезной. Зачем?

– Ужин. Нас будут две пары. Мне не хватает второй девушки.

– Свидания вслепую – не моя чашка чая.

– Я знаю обоих, не беспокойся. Наши верные рыцари обворожительны, забавны, безупречны…

– Ты хочешь выдать меня замуж, что ли? – прыснула Хэдли.

– Нам будет очень весело, уверяю тебя.

Прежде чем Хэдли успела возразить, Шик пустилась в описание с налетом не только мелодрамы, но и подлинного драматизма.

– Уайти писатель, очень талантливый, ему нужен толчок. Фергюс – издатель, он мог бы его напечатать. Они должны познакомиться. Я не могу остаться одна с ними двумя, понимаешь? Они будут говорить о книгах, писателях, Пулитцеровской премии… Я недостаточно подкована.

Хэдли медленно надела пальто и стала искать шарфик, завалившийся за коробку.

– У меня нет платья, – сказала она.

– У меня есть. Десять! Выберешь какое хочешь. И все к нему тоже. Все твое. Я только хочу, чтобы это сработало.

Хэдли нашла шарфик. Шик вздохнула в сторону кремового «форда».

– Твоя машина, кажется, приехала. Соглашайся, Хэдли.

Хэдли вышла на улицу и радостно замахала кремовой машине.

– О, соглашайся! – умоляюще повторила Шик.

Хэдли заперла замок киоска на два оборота.

– Я знаю, Хэдли. Это не твоя чашка чая, но я тебе отплачу. После этого проси у меня все что хочешь.

Хэдли, тронутая ее мольбой, нерешительно улыбнулась.

– Никогда не видела, чтобы наша надменная и самоуверенная красавица Шик так лезла из кожи, чтобы кому-то помочь. Дамой которого из них я буду? Этого Фергюса или этого Уайти?

– Фергюса. Он богемный, с юмором и красивый парень. Много читает, это ведь его работа. Ты, кажется, говорила мне когда-то, что работала в библиотеке у себя дома?

Она почти задыхалась.

– Да. Это было… давно.

Вдруг Хэдли стиснула ее руку и зашептала ласково:

– От всего сердца надеюсь, что он любит тебя так же, как ты любишь его.

– Кто? – пробормотала Шик севшим голосом. – О ком ты?

Она изо всех сил сдерживала слезы, вдруг подступившие к глазам без всякой приемлемой причины.

– Об этом парне. Об Уайти, ради которого ты затеяла все это дело. На этот раз тебя, кажется, действительно зацепило.

У Шик перекосился рот. Куда она лезет? Она смерила ее с головы до ног яростным взглядом.

– Ты носишь эту дурацкую синюю юбку, сколько мы знакомы. Тебе не надоело?

Хэдли улыбнулась и повернулась к припаркованной машине.

– Дай мне свою. Хорошо… Я пойду.

– О… Только не подведи меня! – крикнула ей Шик, терзаясь совестью и раскаянием.

Ей самой не понравилась эта фраза, по крайней мере просительная нотка. В кино можно переиграть неудачную реплику. В жизни – никогда.

– Обещаю! – сказала Хэдли и побежала к машине.

Стоя на тротуаре с успокоенным сердцем, Шик проводила ее взглядом. Кремовый «форд» тотчас открылся. Массивный мужчина усталого вида, лет сорока, вышел, чтобы придержать перед ней заднюю дверцу. Когда Хэдли забиралась внутрь, Шик разглядела на заднем сиденье девочку лет десяти.

Ей бросились в глаза скрепленные скобами ноги. Хэдли поцеловала девочку и села рядом.

Девочка наклонилась, чтобы лучше рассмотреть Шик в открытую дверцу. Она широко улыбнулась ей. Шик вся напряглась и не смогла ответить.

В сего-то и надо было попросту улыбнуться в ответ, но все это железо, эти кожаные ремни, опутавшие детские ножки, вдруг внесли разлад в оживление 7-й авеню. Словно что-то в жизни дало сбой.

Далекие от ее терзаний, Хэдли и девочка весело махали Шик, по-прежнему стоявшей неподвижно.

– Мое галантное свидание… это библиотека! – крикнула ей Хэдли, лукаво подмигнув, и захлопнула дверцу.

Мужчина, очевидно, отец девочки – у них были одинаково черные глаза и волосы, – вернулся за руль и тронул машину с места. Только тут Шик поняла, что не поблагодарила Хэдли.

STORMY WEATHER[137]

В 5:33 в эту пятницу метеостанция в Бронксе получила бюллетень от своей прабабушки в Шантильи, Западная Вирджиния, сообщавший о надвигающихся сильных грозах на севере и северо-востоке.

Район Фридрихсбурга, штат Мэриленд, был затоплен еще с ночи. Район Тоусона, штат Делавэр, тоже под угрозой затопления, и молния попала в электростанцию в Трентоне, штат Нью-Джерси, лишив света часть города.

Нью-Йорк пробудился сияющий, летний… и неприкосновенный для всех, кроме разве что солнечных лучей и клаксонов молочника.

35. Treat me rough[138]

В эту пятницу утром Джослин раньше всех просочился в ванную. У него было добрых полчаса до того, как девушки поднимут утренний гвалт. Миссис Мерл уже поливала свои обезвоженные клумбы; внизу Черити и Истер Уитти готовили завтрак.

Джослин уже поднаторел в искусстве занимать ванную, избегая хрупких флаконов, эзотерических пузырьков, валяющихся чулок и тюбиков губной помады, попадающих под ногу по древней методе лечения от плоскостопия.

Вот уже минут двадцать он нежился в мыльной воде.

Сегодня вечером он пойдет смотреть, как играет Марианна. Он вспоминал ее во Франции, когда с высоты своих тринадцати лет она утверждала, что со временем будет давать сольные концерты во всех оперных театрах мира.

Сегодняшний концерт должен был состояться в маленьком театре в квартале Сохо. Марианна приближалась к своей мечте. Еще в Сент-Ильё он завидовал ее огню, ее упорному труду, стремлению идти намеченной дорогой, несмотря на войну. Или из-за нее.

На свой лад у нее и Дидо было много общего. Азарт, пламя и упорство, поставленные цели.

Могли ли они познакомиться? Понравиться друг другу? Но сначала надо было, чтобы он рассказал одной о другой. И… он никак не мог на это ни решиться, ни даже вообразить себе. Каждый раз, предполагая раскрыть невероятное появление своей подруги детства здесь, в Нью-Йорке, за тысячу миль от овернских гор, где они расстались, Джослин спотыкался. Как будто срабатывал тормоз чувств, в которых нельзя признаться.

По какой причине он умалчивал Дидо о Марианне? Боялся возбудить ее ревность? Это было бы возможно, если бы он испытывал к Марианне не просто дружбу. Черт… Будь он влюблен в Марианну, он бы это знал, правда?

Почему обязательно открывать ее существование сейчас же? В общем-то он видел Марианну всего два раза. Можно еще подождать. Хотя в конечном счете он чувствовал себя виноватым и растерянным.

Он выдохнул под водой, долго-долго, опустошив легкие и выпустив на поверхность – буль-буль-буль – десятки пузырьков.

Что ж, нет. Ни к чему торопиться. Он еще подумает. Не спеша. Он обещает. Серьезно. Обещает. Честно. Обещает!

Он намыливал голову, не имея иной программы, кроме как подумать обо всем этом позже, как вдруг в дверь заколотили. Он встал из воды, мокрый и блестящий, как тюлень.

– Это ты, Джо? – послышался озабоченный голос Пейдж. – Я поставила будильник, но снова уснула. У меня прослушивание через час.

Он что-то буркнул в мыльную бороду.

– Это важно.

– Ладно, ладно. Сейчас ополоснусь и оденусь. Пять минут, идет?

– Лучше бы две.

Джослин уложился в три. С мокрыми волосами, не причесавшись, не успев опорожнить ванну, он освободил помещение.

– Извини, Джо, – сказала Пейдж. – Внизу готов завтрак, но я есть не буду. Можешь взять себе мою долю.

– Опять сериал?

Она тряхнула косами, наполовину распустившимися по плечам.

– Репертуарная роль, с Рэймондом Мэсси.

Джослин никогда не слышал о Рэймонде Мэсси. Но по ее тону он понял, что это серьезно.

– В кино он играл с Кэри Грантом. С Гэри Купером в «Источнике», – с горячностью перечисляла она. – И еще с Эрролом Флинном.

– Вау, вот это да… Не абы кто.

– La crème de la crème[139]. У меня куча соперниц, место завидное. – У нее вырвался короткий вздох. – Мое второе прослушивание на эту роль. Это значит, что я прошла первичный отбор. Так далеко я еще не заходила. Знак, что я должна расти над собой, тебе не кажется? Настоящая роль, в настоящем театре, с настоящим профессионалом.

– Ты это заслужила, Пейдж. Ты работаешь не покладая рук.

Привстав на цыпочки, она быстро чмокнула его в щеку.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо, Джо.

Одна из ее распущенных кос защекотала его и смутила.

– Я побежал, э-э, завтракать.

Она рассмеялась и закрыла за ним дверь. Он не успел застегнуть воротничок.

За столом Джослин застал обычную утреннюю картину, такую приятно знакомую, которую он так любил.

Урсула смотрела на яйцо в мешочек, как будто это была петарда, готовая взорваться. Шик считала калории в апельсиновом соке и ломтике бекона. Эчика болтала… Ах нет, смотри-ка, Эчика не произносила ни слова, большая редкость! Хэдли кормила Огдена, который то и дело сползал под стол, где № 5 слизывал крошки, прилипшие к его пальцам. Истер Уитти вполуха следила за радио, вполглаза за тостами.

– Опять не в духе сегодня с утра. Как все последние дни! – буркнула она, показав пухлым подбородком на кухню.

– Все ворчит, да, – прошелестела Шик, разбавляя апельсиновый сок водой. – По крайней мере петь перестала. Все польза.

– А по-моему, печально, что Черити больше не поет, – отозвался Джослин, садясь между ней и Огденом.

– Она всегда пела фальшиво, вот где печаль, – заключила Шик вполголоса, но категорично.

Джослин наклонился к Огдену, который тянул к нему ручонки.

– Чупи вали вонг? – спросил он, целуя его.

– Ратитон пува влоп, – серьезно ответил мальчик, приложив палец к губам.

– Хи хи влоп влоп! – рассмеялся Джослин. – Хиа!

Мальчик замахал ладошками за ушами, изображая зайчика, и громко прыснул. Под столом № 5 присоединился к дебатам, дважды тявкнув.

– Вуф Вуф дигу ньяпиглю, – заключил Огден, отправив в рот последнюю тартинку.

– Зибайю Зибайон флич! – вздохнул Джослин и налил себе кофе. – По этому пункту мы согласны.

Истер Уитти и девушки таращились то на одного, то на другого, песик тоже.

– Где перевод совещания в верхах? – спросила Урсула.

– Ба, – уклончиво ответил Джослин. – Мужские разговоры. Вы же знаете, что это такое. Политика, женщины, ООН, сигары, футбол и жевательная резинка.

Истер Уитти покрутила пальцем у виска.

– Хэдли? – вмешалась Шик. – Ты не пришла выбрать платье для сегодняшнего вечера. Какое тебе понравится, помнишь?

Она заперла в отдельном шкафчике наряд, предназначенный для себя. Сущее безумие, купленное вчера у Сакса. 67 долларов 25 центов.

– Я… я поднимусь, когда будет немного времени, – пообещала Хэдли.

По ее тонкому голоску нельзя было догадаться, до какой степени она жалеет, что сказала Шик да. Она пожертвует своим единственным выходным вечером. А у нее столько дел. И Огдена она видит так мало, только когда бежит по городу и подгоняет его.

– А! Так это Хэдли закроет амбразуру? – вдруг проснулась Эчика. – А то меня мучила совесть… Уф, тем лучше.

– Совесть? – отозвалась Шик с ноткой обиды. – Да кто ты такая, безмозглая дурочка, что пренебрегла моим вечером высокого класса?

Урсула и Эчика позволили себе улыбку украдкой. Будь Пейдж с ними за столом, она бы тоже улыбнулась.

– Моя двоюродная бабушка Флора больна, – напомнила Эчика, уткнувшись в кофейник.

– Шампанское, изысканный ужин, два галантных и образованных кавалера, – продолжала Шик, не слушая. – И танцевать будем. Вечер обещает быть фантастическим. Да, Хэдли! Ты собираешься к парикмахеру?

– Что? Я… нет. Я не успею до вечера. Это необходимо? Боюсь, что в таком случае…

Шик тотчас мысленно обозвала себя дурой. Голова садовая! Ни в коем случае нельзя давать Хэдли повод отказаться.

– Конечно, нет! – поспешно исправилась она. – Твой естественный цвет и без того потряса…

– Слушайте! – перебила ее Истер Уитти зычным голосом. – Миссис Мерл! Миссис Мерл! Радио!

Она прибавила звук большого приемника. Звонкая мелодия запрыгала по комнате, как веселый гном. Прибежала Черити, вытирая руки тряпкой и поправляя свой вечный непокорный вихор. Миссис Мерл бросилась к французскому окну в наряде садовницы и соломенной шляпе.

– Сериал мисс Пейдж! – провозгласила Истер Уитти, сияя. – Наша мисс Пейдж! По радио!

Колгейт! Колге-е-е-е-ейт!

Зубная паста, которая вас обожает, представляет вам сериал

COME ON, OSMOND!!!

Свидание, от которого вся Америка уже без ума!

COME ON, OSMOND! с пастой «Колгейт»!

Стерлинг Феррис – легкомысленный Осмонд Форд.

Восхитительная Пейдж Гиббс – Чарли Форд.

Супруга мечты, о которой мечтают все мужчины!

Сегодня девятнадцатая серия!

Сегодня утром прелестная Чарли остригла волосы.

Заметит ли это ее дорогой Осмонд?

Это мы с вами узнаем в…

COME ON, OSMOND!!!

– Они произнесли ее имя! Они назвали имя Пейдж! – Джослин пришел в восторг.

– Какой демонический саспенс! – издевалась Урсула, безжалостно срезав верхушку яйца в мешочек. – Заметит ли парень, что девушка побывала в парикмахерской? Черт, и где они всё это берут…

– Тс-с-с! – запротестовал весь стол.

– Осмонд, дорогой… Ты заметил, что весна сегодня необыкновенная?

– Я заметил, Чарли, милая.

– А… ты заметил, что синицы свили гнездо под крышей гаража?

– И это я заметил, милая.

– А… ты заметил, что наша соседка миссис Боулдер сменила свое старое зимнее пальто на модный жакетик?

– Да, милая.

– О… правда? Ты заметил новый жакетик миссис Боулдер?

– Это весна, милая.

– Ты заметил перемены вокруг нас?

– Гм… Ну да. Весна, точно. Ты знаешь слово из пяти букв, начинается на В, кончается на А и означает «метаморфоза в неизменности»?

– Понятия не имею. Но не стоит рвать на себе волосы, ты найдешь.

– Метаморфоза в неизменности… Метаморфоза в неизменности…

– Немного притянуты за волосы эти кроссворды, ты не находишь, милый? Скажи мне… Ты заметил что-нибудь еще?

– Метаморфоза в неизменности… Что-нибудь еще? Не знаю, солнышко. А, да. Мы так и не начали весеннюю уборку.

– Снявши голову по волосам не плачут, Осмонд, дорогой. Этот дом совсем новый и…

И так далее. Двадцать минут разговоров о волосах с паузами на пасту «Колгейт».

В «Джибуле» слушали благоговейно. Было так необычно слышать, как голос Пейдж вырывается из ламп в большом деревянном ящике!

Что до настоящей Пейдж, Пейдж из плоти и крови, полностью готовой и одетой для встречи с мистером Мэсси, она спустилась со второго этажа на одиннадцатой минуте невыносимой интриги.

Ей тоже это показалось странным. Но по другим причинам. Для начала она не сразу узнала тембр своего голоса. Только идентифицировав диалоги, которые она сама записывала в студии перед микрофоном, была вынуждена признать: это ее сериал!

Она замешкалась у двери… но никто не обратил на нее внимания. Кроме Огдена, который, как все дети мира, мог одновременно следить за полетом скворца в небе и тропкой муравья на земле. И, разумеется, кроме № 5, который шпионил за всем происходящим из-под стола, сквозь лес ног, по большей части женских.

Все остальные были буквально пришпилены к демоническому саспенсу: заметит ли этот безмозглый Осмонд новую стрижку (метаморфоза в неизменности!) своей очаровательной Чарли, о которой мечтала вся Америка? Урсула даже забыла про свое яйцо.

Пейдж, знавшая развязку (волос и серии), вздохнула и на цыпочках покинула пансион.

Резвая мелодия снова запрыгала от стены к стене в качестве финальной точки, и Истер Уитти убавила звук.

– Правда, она невероятная, наша маленькая мисс Пейдж, – взволнованно проговорила она. – Кто бы мог подумать… А я-то не обращала на нее внимания!

– Да, да, – подтвердила миссис Мерл, кивая головой – и вместе с ней шиньоном. – И все-таки… В се-таки впору пожалеть об отсутствии картинки.

– Боже! Радио – это не телевизор, что вы хотите.

– Вот именно об этом я и говорю, моя дорогая Истер Уитти. Радио в самом деле чего-то не хватает.

Она послала ангельскую улыбку красному как маков цвет коврику.

– Скоро… У нас будет это что-то. Очень скоро.

С этими словами она надела свою сельскую шляпу и направилась в сад. Но шум, крики, пронзительные возгласы остановили ее на пороге французского окна.

Шум, однако, шел не из садика. Все пансионерки, Истер Уитти, Черити и даже № 5 дружно кинулись в противоположную сторону, к выходу на улицу.

Посреди мостовой Дидо, с конским хвостиком в образе бойцового петушка, раскинув руки, загораживала проезд «додж-кастому» цвета морской волны.

Этот старенький автомобиль частенько стоял поблизости. Внутри сидели двое мужчин в серо-коричневых пальто. Третий снаружи пытался противостоять исступленному натиску девушки.

– Дидо! Что случилось? – крикнул Джослин с крыльца.

Белая от ярости, она объяснила очень громко:

– Эти господа из ФБР. Они перерыли дом, искали… знать бы еще, что они искали! Джо, иди к папе. Ему нехорошо.

Но Просперо сам уже появился на ступеньках соседнего дома. Он тоже был бледен.

– Дидо! – воскликнул он. – Иди домой. Оставь этих господ.

– Мистер Беззеридес! – подбежал к нему Джослин. – Вам нужна помощь?

Тот устало покачал головой.

– Они сломали Чарли Уэвера, его автомат! – крикнула Дидо. – Перевернули все комнаты. Ничего не нашли, конечно. Искать-то нечего!

Один из мужчин ловко взбежал на крыльцо пансиона, помахал своей карточкой и убрал ее. Он вежливо улыбался, но взгляд его был пустым и отстраненным.

– Вы знаете этих людей?

– Но… да, да, – промямлила миссис Мерл из-под своей садовничьей шляпы, с тяпкой в руке. – Мистер Беззеридес и его дочь – наши очень любезные соседи.

И тут прозвучал голос словно с неба:

– ФБР? Я встречалась с вашим патроном, мистером Гувером! Дж. Эдгар был тогда всего лишь пухленьким мелким бюрократом в департаменте юстиции и имел на пятнадцать волос больше, чем сегодня.

Все разом подняли головы. У окна стояла Артемисия. Два серебряных круга, в которых сидели золотые ласточки ар деко, надменно покачивались у нее в ушах.

– Вы знаете мистера Гувера? – спросил мужчина с насмешливым сомнением в голосе.

– Лгать не в моих привычках. Как вас зовут, молодой человек?

– Специальный агент Маклафлин.

– Агент Маклафлин, снимите шляпу перед дамами и ступайте к Дж. Эдгару, если чин вам позволяет. Скажите при нем мое имя.

– Артемисия… – по-мышиному пискнула Селеста Мерл.

– Митци! Произнесите имя Митци при Джоне Эдгаре Гувере! – продолжала ее сестра. – Поговорите с ним о времени, когда Америка была на грани хаоса и считала мертвецов, павших под бомбами анархистов! Я видела, как человеческая рука перелетела Саут-стрит и упала под ноги маленькой девочке, которая ела яблоки. Вы забыли это, а, агент Маклафлин? Или, вероятно, тогда вы были заняты вашим акне. Охота на красных не вчера началась!

– Митци, ради бога! – взвизгнула миссис Мерл.

– В чем дело, Энди? – вмешался второй агент, тот, что сидел за рулем «доджа».

– Старуха утверждает, что знала патрона, – процедил сквозь зубы Маклафлин.

– Чокнутая. Она бредит.

– Возможно, – пробормотал Маклафлин, не разжимая губ. – Но у меня такое впечатление, что нет.

– Верное впечатление, агент Маклафлин. Старуха знала вашего патрона, старуха не бредит! – вновь зазвучал язвительный голос.

– Артемисия, о Артемисия! – слабо простонала миссис Мерл.

– …и у старухи есть уши! – упрямо продолжала та.

Ласточки свидетельствовали об этом золотыми бликами на ее мочках. Двое мужчин переглянулись. Третий, остававшийся в тени на заднем сиденье «доджа» цвета морской волны, тоже вышел, хлопнув дверцей. Он шел, тяжело ступая. Наверно, это он был главным в команде. Он поправил галстук, приподнял шляпу.

– Может быть, спуститесь сюда и объясните нам все, мадам? – сказал он, не повышая голоса.

– Мисс. У вас есть мандат, обязывающий меня это сделать? Нет? Тогда я останусь дома.

– Хорошо, мисс. Никаких проблем. Пойте нам из этого окна, если поется. Что вы имеете рассказать о директоре ФБР, мисс?

– Вам ничего. Зато ему передайте следующее послание: апрель 1918. «Искупление». Красная вуалетка. Театр «Плимут». Тосты с устрицами. Отель «Астор».

– Простите, мисс?

Она повторила, чеканя слоги, как для умственно отсталого:

– …апрель 1918. «Искупление». Красная вуалетка. Театр «Плимут». Тосты с устрицами. Отель «Астор».

Мужчина выдержал паузу, достал из нагрудного кармашка пластинку жевательной резинки, разорвал упаковку и невозмутимо сунул ее в рот.

– Записали, агент Маклафлин? Эти слова будут переданы по иерархии, мисс. Потому что мы, видите ли… мы не имеем чести лично знать мистера Гувера.

Под безобидным на первый взгляд тоном звучала угроза, нечто вроде скрытого предупреждения, от которого мурашки бежали по коже. Девушки, столпившиеся в дверях, все проглотили языки, пораженные дерзостью старухи.

Молчала даже Дидо. Вежливо поклонившись, три фэбээровца вернулись в «додж». Он тронулся с места и исчез за углом 78-й улицы.

– Спасибо, мисс Артемисия, – сказала Дидо, подняв голову.

Но Артемисия уже скрылась, занавеска на ее окне была опущена. Миссис Мерл, как в атаку, ринулась внутрь дома.

– Что произошло с этими типами? – потребовал ответа Джослин.

Дидо молча покачала конским хвостиком, посмотрела на отца. Просперо, не отвечая, прислонился к перилам их крылечка.

– Папа… Это из-за того парня эти типы пришли к нам. Знаешь, продавец ножей, рыжий, с маленькой собачонкой. Ты помнишь, Джо? Я тебе говорила о нем по дороге в Вермонт. Папа угостил его чаем. Мне не понравились его глаза. Ты смеялся, никто мне не верил. Так вот, вчера я снова его видела. Он бродил по проспекту. Как только заметил меня, отвернулся. Но я узнала его собачку по пятнышку над глазом. Этот человек – информатор. ФБР платит людям, которые приносят им сведения. Зачастую это бедняки подрабатывают, вынюхивая, шпионя, расспрашивая соседей…

В эту секунду крик, страшный крик пронзил им сердца, как будто кричали они сами. Все глаза устремились на крыльцо.

Черити горько плакала, уткнувшись в кухонное полотенце, спина ее содрогалась от рыданий.

– Черити! – встревожилась Эчика. – Что с тобой?

Черити была не в состоянии ответить. Ее плач мало-помалу перешел в душераздирающие всхлипы. Она билась лбом о стену и проливала потоки слез.

– Черити, ну что ты, – сказала Шик. – Полно…

Хэдли хотела было сочувственно обнять ее, но девушка зарыдала с удвоенной силой и, икая, бросилась в дом. Истер Уитти и Эчика вошли следом.

– Что это с ней? – спросила Урсула.

– Это когда Дидо заговорила о продавце ножей с собачкой, – ответила Хэдли, крайне взволнованная. – Она вдруг изменилась в лице.

Услышав это, Шик вдруг стукнула правым кулаком по левой ладони.

– Ну конечно… Рыжий красавчик! Тот, что приходил за ней однажды, помните? Он повез ее на Кони-Айленд, кажется. В тот день она надела свое красивое платье и розовые бусики. У этого парня была собака.

– Ага, – вспомнила Урсула. – Мне тоже не понравились его глаза. Его собачка куда лучше.

36. Tea for two[140]

Покинув залитую солнцем улицу, Пейдж вошла в полумрак театра. Холл показался ей пустым. Не успев проморгаться, она натолкнулась на кого-то, кто ждал в сторонке, возле вращающейся двери.

– Простите, – пробормотала она.

Та, на кого она наткнулась, высокая стройная блондинка, рассмотрела ее сквозь очки.

– Пейдж!

Быстрым движением блондинка сунула очки в карман, явно желая скрыть свою близорукость. Пейдж узнала ее.

– О! Вы, Грейс!

– Мы пришли по одному и тому же делу, я полагаю? Мистер Мэсси задерживается на полчаса, мне только что сообщила его ассистентка. Как будто прослушивание и без того само по себе не пытка!

Как всегда элегантная, мисс Келли была одета в узкие брючки из кремового полотна, конфетно-розовую летнюю блузку и темно-красный шелковый шарфик на шее. Вышитые перчатки были цвета слоновой кости. На ней брюки не выглядели богемно, как на большинстве носивших их фрондерок. Они были просто изысканны, шикарны до безумия.

– Нас только двое? – удивилась Пейдж.

– Трое. На прошлой неделе нас было, кажется, три десятка. Мы сделали гигантский шаг вперед, не правда ли?

– Только трое? – недоверчиво повторила Пейдж.

Она и не представляла, что так близка к цели. Сердце отчаянно колотилось. Значит, все надежды могут сбыться.

В то же время срезаться так близко к цели – разве это не хуже? – подумала она. Более жестоко?

На предыдущих прослушиваниях она видела Грейс… Ее тонкому голосу недоставало силы и страсти, мешал филадельфийский чуточку гнусавый выговор, игра была слишком сдержанной, все это шло ей во вред, бедняжке. Пейдж знала, что она экзальтированнее, зрелищнее.

Может быть, лучше…

Она рассердилась на себя за такую мысль и дружески положила руку на рукав розовой блузки.

– А где же наша конкурентка номер три?

Грейс пожала плечами.

– Может быть, пойдем выпьем чаю? В этом театре такой холод, а на углу есть французское бистро.

На улице нью-йоркская весна была уже ранним летом. Они сели у «Мишель», перед витриной, с видом на театр.

– Я прочла пьесу как минимум четырнадцать раз, – призналась Пейдж. – Что вы думаете об этой Берте?

– О, ради бога, давайте о чем угодно, только не об этом. Говорить о работе так скучно, вы не находите? Зовите меня Грейси.

– Как хотите… Грейси, – смутилась Пейдж. – Этот текст действительно… серьезный.

Официантка, никакая не француженка, а урожденная калифорнийка, подошла принять заказ. Пейдж, как и собиралась, попросила чаю.

– Для меня пуйи-фюме[141], – сказала Грейси. – У вас оно есть?

Пуйи едва ли не в час завтрака? Пейдж почувствовала себя синим чулком, почти дурочкой. Грейс обладала смелостью – или средствами, – которых не было у нее самой.

– Мы встречались на десятке прослушиваний, и у нас ни разу не было случая поговорить. Воспользуемся случаем. Вы из Нью-Йорка, Пейдж?

– Из Путнамс-Лендинга. Это на севере. Мои родители фермеры.

Она умолчала о том, что папаша Гиббс гнал весьма крепкие напитки на перегонном аппарате в сарае. Несмотря на пуйи-фюме, подробность наверняка была чересчур экзотической для сидящей напротив нее благовоспитанной девицы.

– Обалденно! – сказала благовоспитанная девица. – А мой отец в строительстве. Мешает цемент.

– О, – только и сказала Пейдж, представлявшая ее себе этакой Трейси Лорд, наследницей американской аристократии, в общем, Кэтрин Хэпбёрн в «Филадельфийской истории». – Он каменщик?

Грейси залилась хрустальным смехом. Ее редкие веснушки были продуманно рассыпаны по опаловой коже.

– Он строит небоскребы. Видите Манхэттен-хаус на 66-й? Это он построил. И еще много других.

Пейдж сжала губы, осознав свою промашку. Каменщик, стало быть, ворочал не камни, а дела. Богатый предприниматель. Очень-очень богатый.

– Отец мечтал быть атлетом. Знаете, он и был им. Он и сейчас еще очень атлетичен… Красивый мужчина для своего возраста. Келл до ужаса на него похож. Келл, мой брат. Наш чемпион по гребле. Он только что получил медаль в Лондоне на Олимпийских играх.

Она открыла сумочку. Пейдж мельком увидела драгоценный символ дома «Эрмес» на атласной подкладке. Грейси достала фотографию.

– Семейство Келли в полном составе! – засмеялась она. – В нашем летнем доме в Оушен-Сити. По порядку: Келл, красавица Лизанна, я, Пегги, любимица, мама и папа. Они великолепны, не правда ли?

Между отцом и братом, похожими, как близнецы, – густые светлые волосы, спортивный загар, ослепительные зубы, квадратный подбородок, – стояли женщина и три подростка, тоже белокурые, загорелые, с ослепительными зубами и квадратными подбородками. Отца и мать можно было принять за брата и сестру. Дом был чем-то вроде гасьенды, очень красивый, очень в духе Восточного побережья, очень белый.

Грейси убрала фотографию вместе с очками для близорукости, которые надела ненадолго. Улыбка ее была какой-то двойственной, одновременно задорной и слегка удрученной. Прежде чем застегнуть свой «Эрмес», она предложила Пейдж «Честерфилд», та вежливо отказалась. Грейси прикурила сигарету от изящной платиновой зажигалки.

– Вы, конечно, заметили гадкого утенка?

– Кого вы имеете в виду? – искренне не поняла Пейдж.

– Тощую зверушку в середине. Ту, которая всегда нахлебается воды, цепляется за буек и выпускает руль яхты.

Она держала сигарету между средним пальцем и мизинчиком, как Лорен Бэколл в фильмах с Богартом.

– Но вы само совершенство, Грейси!

– В общеупотребительном смысле это точно. Я делаю успехи, заметьте. Все равно спасибо, Пейдж.

– Вам позволили быть актрисой?

Вопрос задался сам собой.

– Вас это удивляет?

– Ну, жестокий большой город, рассеянные нравы комедиантов… Все эти вещи, которых обычно не терпят наши родители. Я думаю, что вашим вряд ли нравится ваше призвание, – откровенно заключила Пейдж.

Близорукие глаза подернулись дымкой меланхолии.

– Мой дядя Джордж – драматург. Несмотря на Пулитцеровскую премию, он у нас паршивая овца. Я его обожаю. Мое призвание?.. – Ее голова качнулась на красивой шейке. – Я хочу быть независимой. Забыть весь этот спорт, это постоянное соревнование, жить наконец своей жизнью.

Ее вздох был тенью вздоха.

– Дело в том, что никто не знал, что со мной делать. Я всегда была середнячком. Чуть ниже среднего. На той границе, где вы ничего не выигрываете, но вас и не устраняют. Середнячок с минусом, короче говоря. Я прохожу прослушивания и – фюить! – исчезаю. Роль никогда мне не достается. Со мной в качестве соперницы вы можете быть спокойны, Пейдж. Возьмут вас, будьте уверены. Папе пришлось вмешаться, чтобы меня приняли в театральную академию. Меня там не жаждали, это меньшее, что можно сказать. Но кто может устоять перед па Келли?

– Я вижу вас в журналах и в этих fashion films, где вы представляете американскую женщину со стилем.

– Идеальную девственную невесту. Законченную белую гусыню. Я размахиваю тюбиками зубной пасты, делаю вид, будто печатаю на машинке, подаю розовое пирожное толстомордому супругу… За шестьсот долларов в день это так легко! Почти так же, как польстить мужчине, чтобы добиться от него всего, чего хочешь. Примитивно. Но Стриндберг… О господи, вот это страшное чудовище.

– Страшное, но упоительное. Разве нет?

Пейдж подумала о Шик, которая никогда не зарабатывала 600 долларов ни в день, ни даже в месяц. Но яркая красота Шик, ее пламенеющий блеск были так тревожны. Не в пример светлой прелести Грейси, такой ровной, такой умиротворяющей. Покупая разрекламированное ею мыло или такое же свадебное платье, можно было надеяться прикоснуться к американской мечте. И все же… Чутье подсказывало Пейдж, что девушка вовсе не так светла, не так ровна, не так умиротворяюща.

– Не так-то просто добиться того, чего хочешь, от мужчины, – сказала она. – Лично я нахожу, что с ними сложно.

– Сложно, с мужчинами? Вы шутите. Они не могут устоять перед натиском, – рассмеялась Грейс Келли. – Особо стойких берут измором. Естественно, надо проявить немного упорства.

В этом восхитительном квадратном подбородке решимости как в танковой дивизии вермахта, сказала Шик в кафетерии Эн-би-си.

Наивная озадаченность Пейдж вызвала новый всплеск веселья.

– Вы говорите как девушка, которую зацепило! – легкомысленно заметила Грейси. – Вас зацепило?

Чай Пейдж вернулся в чашку, не успев достичь ее губ.

– Ужасно.

Она провела пальцем по краю блюдца и заговорила тише:

– Он слышать обо мне не хочет. Говорит, что годится мне в отцы… Ему тридцать девять лет.

Голубые глаза напротив округлились. Пейдж уткнулась в чашку с чаем. Она ее шокировала, точно!

Против всяких ожиданий, Грейс рассмеялась – своим очаровательным хрустальным смехом, склонив головку на лилейной шейке. Она загасила «Честерфилд» в пепельнице, как художник отряхивает кисть над чашечкой.

– Вы тоже? – прошептала она. – Вы тоже любите… зрелых? Лично я только таких и предпочитаю.

– Правда? – удивилась Пейдж. – Что до меня, не могу сказать. До него я не любила ни одного мужчину.

На лице Грейси вновь появилась загадочная улыбка. Уровень пуйи понизился на два глотка.

– Я постоянно влюбляюсь в кого не надо. Хоть и знаю заранее, какие мужчины вне игры для папы: разведенные, богема или торгаши, евреи или протестанты, на двадцать лет старше… Именно к ним меня и тянет.

– Правда? – повторила Пейдж, не найдя более блестящего ответа.

– Моему брату Келлу поручили присматривать за заблудшей овечкой. Но мне плевать. Запретный плод сладок, не правда ли? Вот я и лавирую. Тот еще спорт, уверяю вас. Единственный, в котором я добилась успехов! Мне случилось, – добавила она, понизив голос, – влюбиться в моего преподавателя по…

Инженю Пейдж, которая думала, что шокирует благовоспитанную девицу, завороженно выслушала резюме опасных связей и запретных любовей.

Сознает ли она, подумалось ей вдруг, что ее папа в центре нашего разговора? Случай (случай ли?) распорядился так, что они пробовались на роль в пьесе под названием «Отец?». Как все это странно.

Она вздрогнула, вынырнув из своих раздумий.

– Полчаса почти прошло! – сообщила Грейси.

Она допила пуйи. Чай Пейдж остался почти нетронутым.

– Я только что видела претендентку номер три, она входила в театр.

Пейдж смотрела, как она разгладила вышивку на перчатках, повязала воздушный и шелковистый карминный шарфик. Сама застегнула пальто, чтобы не отставать, и они вышли из кафе.

Милейшая идеальная соседка, невеста мечты, середнячок с минусом во всем, шла впереди с видом сказочной принцессы, как будто скользила по Бродвею.

* * *

– Папа хотел, чтобы ты поужинал с нами, – вдруг вспомнила Дидо. – Ты свободен сегодня вечером?

Джослин замер, бросил на нее отчаянный взгляд. Сегодня! Ну почему именно сегодня вечером?

Они стояли перед ее домом, у ограды садика.

– Э-э, сегодня вечером?.. То есть… У меня экзамен по… по музыковедению на той неделе, – сымпровизировал он, стараясь не запинаться. – Я должен… Мне надо…

– О, конечно, – вздохнула Дидо, разведя руками. – Я понимаю. В другой раз.

Она дотронулась до кустика рядом.

– Ты видел наше лаковое деревце? Оно уже покрылось листочками. Говорят, это типичное нью-йоркское дерево. Растет на любой бесплодной почве. Из его сока делают китайский лак. Он ядовитый.

Она улыбнулась.

– Жаль, что ты не можешь сегодня вечером. После вторжения этих типов папе не помешал бы друг… Знаешь что? Он уже занимается ремонтом автомата. Старина Чарли Уэвер скоро снова чокнется с нами.

Джослин отер губы тыльной стороной ладони. Поняла ли она, догадалась, увидела, что он ей солгал? Он почувствовал себя жалким.

– Я приду поужинать на днях. Скажи это папе. Я… А теперь мне надо бежать в Хаксо.

– Удачи! – бросила Дидо, поднимаясь на крыльцо.

На верхней ступеньке она развернулась. У нее снова был лукавый вид.

– Ты ни разу не поцеловал меня сегодня.

И правда! Где была его голова… Он метнулся за ней, чтобы наверстать упущенное, но она заперла калитку на засов. Когда он додумался послать ей воздушный поцелуй, она уже скрылась в доме.

* * *

На Западной 78-й улице не одному Джослину приходилось сегодня скрытничать.

В середине дня Эчика поднялась на террасу. Лежа на животе на бирюзовом полотенце, укрытая от любопытных глаз тремя монументальными трубами, она совершенствовала свой загар и вырабатывала стратегию на вечер.

Разумеется, она не могла отправиться к больной бабушке Флоре в вечернем платье. Ей придется собраться, одеться и покинуть «Джибуле» только после ухода Шик. Тогда она будет спокойна. Почти.

Шик, конечно, весь остаток дня станет наводить красоту, потом наступит черед одевания… бесконечного, само собой. Свидание было назначено на семь часов, Эчика слышала это от самой Шик.

Эчика должна была встретиться с Эрни на полчаса позже. Она уже жалела, что не настояла на восьми. Но Эрни так не терпелось ее увидеть! Ей и самой не терпелось. Результат: у нее оставалось двадцать пять коротеньких минут. Надо будет причесаться, накраситься и одеться в рекордное время.

Девушка не должна приходить вовремя, часто говорила Шик. Если она красива, ей даже можно простить непростительное опоздание. Эчика терпеть не могла опаздывать, но сегодня вечером на счету была каждая минута. Лишь бы Шик не застряла надолго в ванной! К счастью, Эрни будет ждать ее неподалеку.

В открытое французское окно она услышала шаги и голоса, доносившиеся с внутренней лестницы и с площадки. Шик вернулась от парикмахера!

Потом она узнала голос Джо. Он тоже пришел. А ведь это не его время. Обычно в этот час у него только заканчивались занятия. Или он встречал Дидо из лицея и оставался у нее до ужина. Наверно, прогулял лекцию.

Решительно, ей сегодня не везет.

Она прислушалась. Голоса звучали неясно с другого конца лестничной площадки. Вскоре они приблизились. Голос Джо спрашивал, свободна ли ванная.

Решительно!

– Только недолго, Джо! – ответил голос Шик. – Мне надо навести красоту.

– Ты и так красивая. О… Мне понадобится твоя помощь с этой бабочкой. Не затягивай слишком сильно, я надену ее потом через голову.

– Что ж они все ничего не умеют! – воскликнула Шик.

– Эй! – раздался третий голос.

Запыхавшийся голос Пейдж.

– У меня тоже сегодня выход! Я требую порцию, хотя бы маленькую, ванной комнаты.

– Куда бы ты ни шла, что бы ни запланировала, твоя программа не может быть такой важной, как мой вечер! – парировала Шик.

– Премьера «Саут Пасифик»? Не важная? Ну ты и нахалка! – прыснула Пейдж.

В общем смехе хлопнула дверь. Голоса Джо и Пейдж слились в невнятное бормотание.

Эчика со вздохом перевернулась на полотенце, подставив солнцу плечи. Хэдли тоже явится меньше чем через два часа. Она, разумеется, будет спешить, Хэдли всегда на бегу.

Решительно, да. Все демоны ада собрались на выход сегодня вечером!

37. Strike up the band![142]

Хэдли приподняла Огдена и поймала ступеньку автобуса буквально на лету. Двери с раздраженным шипением закрылись за ее спиной. Она поставила мальчика на пол. Поблагодарила мужчину, уступившего им место, купила билет.

Ох как она жалела, что сказала Шик да! Она могла бы провести тихий вечер с сынишкой; вместо этого ей придется одеваться, выбирать платье, которое ей не пойдет, ведь размеры у них с Шик разные. Ладно, на крайний случай есть ее синее платье со старомодным корсажем. Хэдли было плевать. Она знала, что не она главное для Шик. Она ее просто выручила, и на этом все. Блистать должна была Шик, это ее идея, ее вечер, ее дела, в конце концов.

Она вышла и потащила Огдена по проспекту. Он замедлял шаг при виде голубя, тележки зеленщика, конного полицейского, выезжавшего рысью из Центрального парка. И остановился как вкопанный перед оркестром, состоявшим из девушек, который играл Spring Will Be a Little Late This Year[143]. Мисс Тарелки стукнула тарелками прямо перед носом у Огдена, и тот даже подпрыгнул от восторга.

На табличке, прислоненной к контрабасу, было написано от руки:

Честная девушка ищет честную комнату. Совместное проживание рассматривается при наличии небьющейся посуды. Обращаться к Тарелкам.

Хэдли потянула Огдена за рукав. Малыш дал себя увести, но шел пятясь, чтобы не терять из виду тарелки и музыкантш. Девушки начали первый куплет I’ve Got Five Dollars[144].

– Скорее, милый. Мама спешит.

Молчание Огдена ответило, что мама всегда спешит.

– Извини, цыпленок. Но иначе Шик обидится.

I’ve Got Five Dollars вскоре растаяли в гуле моторов и гомоне проспекта. Через несколько минут спринта они добрались до 78-й улицы.

– Черити! – окликнула Хэдли, едва войдя, торопясь снять с малыша пальто и повесить его на вешалку. – Черити?

Хэдли нашла ее в кухне, одну, она чистила большую кастрюлю картошки.

Когда они вошли, Черити вздрогнула, тряхнула кудряшками, словно ее вырвали из мрачных и малопонятных раздумий. Глаза у нее были красные, веки припухли.

– Я вас не слышала, извините. Привет, Огден.

– Что с тобой? – встревожилась Хэдли.

Она вспомнила ее ужасный плач утром. По следам слез на лице нетрудно было догадаться, что Черити с тех пор не переставала плакать. Хэдли взяла грушу из компотницы, предназначенной для полдника Огдена, и села рядом с девушкой, чтобы ее очистить. Огден нырнул под стол поздороваться с № 5, который, по своему обыкновению, завилял хвостом.

– Черити, – начала Хэдли. – Если тебе тяжело сидеть с Огденом сегодня вечером, ничего страшного. Я могу…

– Нет, нет. Я побуду с малышом, это меня отвлечет. Буду думать о другом.

Хэдли поколебалась. Потом спросила мягко:

– Черити… Что было с этим парнем?

– Ничего, мисс Хэдли. Никогда ничего не было. Совсем ничего. Просто… Просто…

Она застонала, уткнувшись в очистки.

– Ах, мисс Хэдли… я хотела бы умереть! Умереть! Умереть!

От этих слов Огден насторожился. Под столом, обнимая песика, он слушал девушку, которая снова заплакала. Она плакала не так сильно, как утром. И хотела умереть. Он уже видел мертвых мух и муравьев. Мертвые не шевелятся.

Хэдли встала и обняла Черити.

– Тише, тише, полно, – успокаивающе забормотала она.

– Парни наговорят вам с три короба, – всхлипывала Черити, сморкаясь между словами. – Он водил меня на Кони-Айленд, и целовал, и все такое. То есть не все, не подумайте чего, мисс Хэдли… Этот лжец солгал насчет Эмпайр-стейт. Я ждала его там час за часом! Много часов. Шел дождь. Я его простила. Сестра заболела, так он мне сказал. Байки, теперь я уверена. В другой раз он повел меня смотреть «Куин Мэри» в порт на Саут-стрит… Он был такой милый… И собачка у него такая славная. Но все это было, чтобы шпионить. На самом деле он выспрашивал меня про соседей, про бедного мистера Беззеридеса и его дочь. Шпионил, а мне заговаривал зубы, а я-то думала… я верила…

Она снова разрыдалась.

– Тихо, тихо… Успокойся, Черити. А Истер Уитти нет?

– Она прибирается наверху, у мисс Артемисии… К их покеру.

Черити утерлась рукавом и вернулась к кастрюле с картошкой. Она подняла порозовевший блестящий носик.

– Все будет хорошо. Вы можете спокойно одеваться, мисс Хэдли, я займусь малышом. Ступайте.

– Уверены?

Черити кивнула. Она порезала грушу на маленькие кусочки в чашку, налила сверху расплавленного шоколада и дала чашку Огдену. Ласково приобняв ее в знак благодарности, Хэдли побежала наверх.

Дверь ванной была открыта настежь, и Пейдж кружилась в узком платье нежного персикового цвета. Она была просто восхитительна. У Хэдли почему-то защемило в области сердца.

– Боже, Пейдж… какая ты хорошенькая! Я тебя никогда не видела в этом платье.

– Потому что мне его только сегодня одолжили! – хихикнула Пейдж. – Одна девушка в Актерской студии. Оно… не слишком для меня феерично?

– Слишком феерично? Полно, ты красива как ангел.

– Или как грузовик украденных долларов, сказала бы Шик… будь она здесь. Она оставила для тебя записку на комоде.

– Она ушла?

– Она тебя ждала… недолго, ты же ее знаешь. Куда вы идете? Она так готовилась, как будто собиралась на встречу со шведским королем.

– Мне хочется идти на этот вечер примерно как повеситься, – призналась Хэдли. – Я не люблю свиданий вслепую. Чувствую, что мой кавалер возненавидит меня за то, что он не кавалер Шик!

Она рассматривала роскошное платье подруги.

– Хочешь правду? – вздохнула она. – Этот вечер, похоже, так важен для Шик… Боюсь, что я буду не на высоте.

Пейдж молча смотрела на нее. Потом шагнула к ней и ласково взяла ее лицо в ладони.

– Будешь! – заверила она. – Ты прелесть, Хэдли. Твой единственный недостаток в том, что ты сама не знаешь, какая ты прелесть.

Хэдли, растроганная, ответила ей кривоватой улыбкой.

– Мне понадобится помощь, чтобы блистать, – пробормотала она. – Даже очень. Шик дает мне одно из своих платьев, я еще не выбрала…

– Идем! – решила Пейдж и потянула ее за руку. – У меня еще есть время, пойдем посмотрим вместе.

В комнате Шик она первым делом взяла лежавшую на комоде записку и протянула ее Хэдли. К ней прилагались две банкноты по доллару.

В «Дыре в стене», Бедфорд-стрит. Бери все, что тебе понадобится, из моих вещей. Все! Только приходи. Шик. P. S. Деньги на такси.

Хэдли отложила записку и доллары. Пейдж уже открыла платяной шкаф и сняла полдюжины вешалок. Она бросила платья на кровать.

– Если ни одно тебе не понравится, там осталось еще три дюжины! Хэдли начала раздеваться. Все платья пахли духами Шик.

* * *

Эчика накрасилась, причесалась и оделась поспешно, но очень тщательно. Она ждала, поглядывая на часы у изголовья.

Услышав, как Пейдж наконец покинула пансион, она выскользнула на лестничную площадку босиком, с туфлями в руках. Свет зажигать не стала. Убедившись, что ничего не забыла, тихонько закрыла дверь своей комнаты. Дверь слабо пискнула, но оказалась хорошей девочкой, соблюдя относительную тишину.

Истер Уитти была у Артемисии наверху. Миссис Мерл в своих пенатах в конце коридора слушала сериал «Позвоните в полицию». Было как раз начало программы. Пробираясь на цыпочках в одних чулках, Эчика слышала музыкальную тему и ритуальное вводное слово:

Между вами и преступлением, которое бродит за стенами, закон поставил полицейского! Он жертвует своей безопасностью ради вас, порой своей жизнью ради вашей. Если вы нуждаетесь в нем… Позвоните в полицию!

Снизу доносились голоса Черити и Огдена. Надо быть осторожнее в холле: малыш-то молчаливый, но глазастый.

Эчика, в серебристом коктейльном платье и босиком, начала спускаться по лестнице, как вдруг скрип заставил ее застыть на второй ступеньке.

Джо! Он выходил из ванной!

Она не видела и не слышала, как он туда вошел. А ведь уже двадцать минут она прислушивалась к каждому шороху. Неужели он тоже прячется? Она присела в тени перил.

Между прутьями она видела, как он на цыпочках прокрался по коридору. На нем был элегантный костюм и пресловутый галстук-бабочка. Не задаваясь больше вопросами, Эчика бесшумно сбежала вниз.

В вестибюле ее ждал удар в самое сердце. Истер Уитти была там! Сменив старые удобные мокасины на городские туфли, прислуга тщательно складывала свои передники, чтобы выстирать их дома.

Она ошеломленно открыла рот. Быстрым и властным жестом Эчика призвала ее к молчанию. Истер Уитти улыбнулась уголком рта, снисходительно повела указательным пальцем, отвернулась, как будто никого не видела, и снова занялась своим делом.

С дверью Эчике пришлось проявить чудеса терпения и виртуозности. Она потеряла безумно много времени, чтобы открыть ее медленно и так же медленно закрыть без малейшего щелчка. Истер Уитти в проеме махнула ей рукой и лукаво подмигнула.

Наконец под ногами оказалось крыльцо. Она поспешно обулась. Застегнула свою короткую накидку из черного атласа и побежала вниз, сжимая в руках сумочку в тон.

На нижней ступеньке кто-то ее толкнул. Она сдержала крик и вытаращила глаза.

– Джо! – выдохнула она. – Опять ты…

Он выходил из своей студии, которая сообщалась с домом. Он сделал этот крюк… чтобы выйти незаметно!

– Извини, Эчика… Я тебя не видел. Но…

– Ты прячешься? – спросила она шепотом.

Он щелкнул ее указательным пальцем по носу. И украдкой покосился на соседний дом: шторы на окнах были опущены.

– А ты куда собралась вся расфуфыренная, когда все считают тебя сиделкой? Плутовка.

– Тс-с…

Она окинула взглядом улицу.

– Тебе в какую сторону? Можем вместе взять такси.

В ответ Эчика показала сумочкой на восток.

– Такси у меня уже есть. Оно ждет сейчас на проспекте.

– Понятно. Такси… с возлюбленным?

Она кивнула, и глаза ее заблестели. Он снова покосился на соседний фасад.

– А ты… к возлюбленной?

Он помотал головой, но с таким трагическим выражением лица, что она дала ему ответного щелчка по носу.

– Все равно хорошего вечера, Джо!

Она побежала на цыпочках, чтобы каблуки не стучали по асфальту. Последний взгляд на окна Дидо, последний вздох – и Джослин устремился на запад, к метро.

Если бы два конспиратора подняли головы, они увидели бы зеленые глаза, с интересом следившие за их маневрами с самого начала.

Артемисия опустила край занавески и хихикнула.

Сколько бы ни было человеку лет, у каждого есть свой тайный уголок сада. У всех, включая ветрогонок и ветрогонов. Ее таких юных пансионеров. С их ангельскими мордашками. Да еще под носом у Селесты… которая, конечно, никогда ничего не замечает.

Мэй Уэст свернулась у нее на коленях. Бетти Грейбл ее игнорировала. Со своих эскапад на улицу, с прогулок под теплыми моторами автомобилей кошка приносила запыленную шерстку и запах гаража. Из двух она была большей дикаркой.

– А ты где шляешься? – прошептала ей Артемисия. – У тебя тоже есть свой тайный садик?

У всех свои секреты. В том числе и у грозного директора ФБР… который так тщательно фиксировал и подшивал чужие.

Его сбиры сегодня утром наверняка передали послание, как только вернулись в лоно. Апрель 1918. «Искупление». Красная вуалетка. Театр «Плимут». Тосты с устрицами. Отель «Астор». Артемисия расхохоталась как безумная.

Дж. Эдгар Гувер вспомнит. Она была в этом уверена.

Его секрет она знала.

38. Mister Five by Five[145]

В апреле 1918-го короля Бродвея звали Джон Бэрримор. Великий актер, великий ходок, великий любовник, он запал на юную красавицу Артемисию вследствие публично нанесенной пощечины.

Она танцевала буйный ламбет-уок на вечеринке в Сент-Реджисе, на 5-й авеню. И вдруг почувствовала чуть пониже поясницы словно нажатие, неожиданное прикосновение. Быстрая, как пламя, она обернулась и даже не дала себе труда прицелиться – ее ладонь молнией приземлилась на тонкие усики.

Она помнила убитое выражение лица своей подруги Биби Старк, которая танцевала с ней.

Только тогда Артемисия подняла голову и увидела красивое хищное лицо, серые глаза на котором смотрели на нее со смесью удивления, растерянности и насмешки. Она сразу узнала знаменитый аристократический профиль.

– О боже мой! – простонала Биби, держась рукой за щеку, как будто у нее болел зуб. – Ты… ты… ты дала пощечину… Джону Бэрримору!

Ламбет-уок вокруг них распался. Сероглазый красавец-хищник низко склонился в своем безупречном фраке с жемчужно-серым галстуком.

– Извините, – прошелестел он мягким баритоном. – Моя рука не желала мне повиноваться. Недостойная рука! Гнусная рука, низкая и отвратительная. А ведь я тебя предупреждал! – продолжал он, обращаясь к своей ладони, которая жалко болталась на запястье с бриллиантовой запонкой. – Извинись быстро, моли о прощении! Пусть даже все благовония Аравии не отмоют тебя дочиста![146] Ну же… Что? Что ты говоришь? У барышни самый красивый… Господи! К тому же еще и нахалка! Давай, давай… Извинения, и немедленно!

Рука крутилась и извивалась, словно наделенная самостоятельной жизнью, отдельной от тела. Она сжалась в кулак и исчезла, сконфуженная, внутри манжеты.

С загадочной полуулыбкой юная Артемисия схватила манжету с бриллиантом… и та послушно последовала за ней. Она отвела ее к буфету, где бутылка «Вдовы Клико» плескалась в серебряном ведерке, и без зазрения совести погрузила руку в манжете в лед.

– Вот, надо охладить пыл шалуньи, – сказала она, глядя прямо в лицо Джону Бэрримору, на щеке которого звездой проступал розовый след пощечины. – Я так и не услышала извинений от… этой руки-невежи.

– Следующий танец может послужить извинением? – прошелестел он. – Она будет вести вас нежно и покаянно.

Он поднес мокрую ледяную руку к уху и несколько мгновений слушал ее внимательно и серьезно.

– Негодяйка говорит, что раскаивается. Она обещает быть паинькой. Глаза же мои насытятся зрелищем носовой части, еще более чарующей.

Так было положено начало их дружбе. Он приглашал ее на премьеры своих спектаклей, а в вечера меланхолии звал вместе поужинать. Джон Бэрримор, для близких Джек, предавался меланхолии часто, и в такие моменты его одолевала жажда.

В тот вечер он назначил ей свидание в своей уборной в «Плимуте», на 45-й улице, в красивом театре с испано-колониальным фасадом и кованым балконом, после прогона своей новой пьесы.

«„Искупление“! Историческая драма по Толстому!» – кричали свеже наклеенные афиши. Артемисия узнала, что и Бэрримор может страдать мандражом, особенно в последнюю неделю перед премьерой. Мандраж он снимал бурбоном.

Когда она пришла в «Плимут», он уже разгримировался и переоделся. Кто-то еще был в его уборной.

– О, простите! – извинилась Артемисия, подавшись назад.

– Митци! Входите же. Разрешите представить вам, э-э… Мэри. Мэри, это моя близкая подруга Митци, – сказал Джек и, поцеловав ее, вернулся к гримировальному столику расчесывать свои усики и тонкие брови под лампой.

По другую сторону зеркала Артемисия видела, как его веселая ирония переходит от нее к Мэри, от Мэри к ней.

В первый момент она подумала, что обнаружила в уборной женщину, с которой все газеты недавно его обручили, некую Бланш Элрих, которую Артемисия еще не встречала и втайне искренне жалела. Она обожала Бэрримора, но и помыслить не могла даже о тени связи с ним! Он был слишком абсурден, слишком невыносим. Она была счастлива, что завоевала только его дружбу.

Однако сейчас в уборной была не Бланш Элрих, но особа неопределенного возраста, где-то между двадцатью и сорока. Под шляпкой с темно-красной вуалеткой плоские, почти сплющенные черты ее круглого как луна лица, бледного от тонального крема, оставили у Артемисии впечатление… расплывчатости и туманности.

Мэри склонилась, пухлую талию стягивало черное платье, несуществующую шею обнимало жемчужное ожерелье. Теребя красные букольки, свисавшие на уши, она пробормотала:

– Очень приятно, мисс Митци.

– Просто Митци, Мэри! – весело воскликнула Артемисия, мучаясь совестью за свои немилосердные мысли.

– Мэри приехала из Вашингтона, ее горячо рекомендовал мне один общий друг. Она работала в библиотеке Конгресса. Я не очень уловил, что вы там делали, Мэри. Читали книги? Зачем? Советовать великих писателей нашему президенту?

Веселая насмешка не покидала серых глаз Джека. Он, казалось, мысленно потирал руки. Что же происходило такого смешного?

– О. Я составляла каталоги, делала инвентаризацию, перепись по темам. Потом классифицировала, наводила порядок, расставляла формуляры по алфавиту. Я даже разработала систему, чтобы легче было находить тематику, которая…

– Как увлекательно! – перебил ее Джек, набросив накидку в пируэте, достойном графа Дракулы. – Я ужасно голоден, а вы?

Они пошли ужинать в зал «Колумбия» отеля «Астор». Оркестр играл под сурдинку Mister Five by Five.

Как всегда, великий Бэрримор приковал к себе внимание всего зала. С ноткой иронии Артемисия смотрела на утомительное дефиле мужчин и женщин, которым от близости великого актера приспичило отправиться в туалет… и пересечь при этом весь зал «Колумбия», задев на ходу их столик, чтобы разглядеть диковину вблизи.

Мэри же молча поедала тосты с устрицами, запивая их французским мюскаде. Казалось, больше ничто ее не интересует, но вдруг Артемисия случайно перехватила ее взгляд, полускрытый за вуалеткой и букольками. Этот взгляд темных глаз был направлен на нее.

Она содрогнулась. На этом плоском круглом лице с маленьким приплюснутым носом два глаза обшаривали ее.

– Я и не знала, что обожаю тосты с устрицами, – хихикнула Мэри, вновь утыкаясь в свое блюдо. – Впервые их ем. Вы не будете доедать ваши, мисс Митци?

Артемисии было не по себе, и она подставила Джеку бокал.

– Эта библиотека Конгресса, – сказала она, чтобы поддержать разговор, – я слышала, там очень красиво.

– Грандиозно, мисс. Само совершенство. Войдя туда, никто не усомнится в величии нашей Америки. Надо было только пересмотреть ее организацию. Что я и постаралась сделать по мере моих скромных сил. Я люблю порядок во всем.

За десертом зардевшаяся, но смелая девица явилась за их стол, чтобы молить Джека подарить поцелуй… ее шарфику. Что он и сделал с театральной помпой и неуловимым презрением… неуловимым для тех, кто его не знал.

– Не хотите ли вы, – сказал он с серьезностью императора, – чтобы я покрасил губы помадой? Тогда останется неизгладимый след.

Девушка посмотрела на него озадаченно, шарфик свисал между ее бедер.

– Так… Так хорошо, – прощебетала она. – Я сохраню его навеки. Никогда в жизни не буду стирать.

– Я тронут, это большая честь для меня, – заверил он торжественно. – Но вы рискуете подцепить вшей, дорогая. Стирайте его, да-да, а потом приходите снова. Я буду целовать его столько, сколько вы хотите.

В его острых серых глазах сквозила жестокость. Девушка, из розовой став пунцовой, ретировалась к своему столику, заплутала по дороге, наткнулась на официанта и наконец рухнула на свой стул, подле которого ждали ее мама и папа. Издалека мама и папа не жалели улыбок и жеманных гримас в адрес короля Бродвея.

– С такими родителями ее однажды найдут повешенной на этом ужасном шарфике, кишащем вшами… Пойдем танцевать на крышу, Митци?

– Я ухожу, – тотчас сказала Мэри.

– Вы не танцуете? Митци научит вас ламбет-уоку, она виртуоз.

– У меня завтра рано утром поезд в Вашингтон, – оправдалась Мэри, теребя красную букольку под красной вуалеткой. – Большое спасибо, маэстро Бэрримор, за этот восхитительный ужин, и за общество очаровательной мисс Митци, и за… все остальное.

Остальное? Артемисия и Джон Бэрримор смотрели, как кругленькая, слегка неуклюжая фигурка маленькими шажками пересекает огромный зал.

– Мне не нравится ее взгляд из-под этой вуалетки, как будто она хочет прозреть наши грехи.

– Так у вас есть на душе грехи, милая Митци? Не по моей вине, во всяком случае! – добавил он, погладив ей подбородок тыльной стороной ладони.

– Джек, кто эта девушка… или эта женщина?

– Библиотекарша, я же вам говорил. Она хотела развлечься на один вечер в Нью-Йорке. Живет с матерью близ Вашингтона. Это все, что мне о ней сказали.

Артемисия смотрела на него косо, и король Бродвея сложил оружие.

– Ее прислал ко мне мой адвокат. Он занимается моим разводом, как вы знаете, и я ему кое-чем обязан. Короче, он привел мне тысячу веских причин лелеять эту Мэри и ее… невинные причуды. Амбиции у нее так же велики, как и аппетит, а вы видели, как она обжиралась сегодня за ужином! Она работала в библиотеке Конгресса, но благодаря ловким маневрам эта проныра стала правой рукой генерального прокурора Палмера, большого босса GID.

– GID?

– Особый отдел Министерства юстиции, там, кажется, занимаются красной угрозой, врагами из-за рубежа и тому подобным вздором. Ох, Митци, не пытайте меня больше, я ничего не понимаю в этих политиканских лабиринтах, я всего лишь жалкий актеришка! Мой адвокат готов держать пари, что эта Мэри столкнет Палмера и вскоре возглавит GID. Он также убежден, что она будет первой президентшей Соединенных Штатов. «Давайте с ней дружить», – уговаривал он меня.

Артемисия, в больших сомнениях, позволила себе зажать большим и указательным пальцами благородный – и всемирно знаменитый – нос Бэрримора.

– Пиноккио! – прошептала она.

– Клянусь вам, Митци! Ладно… Вы сами напросились. Идемте со мной.

– Мы не будем танцевать?

– Идемте. Мне пришло в голову развлечься получше.

Портье «Астора» вызвал такси, которому Джек приказал поднажать. Они приехали через шесть минут.

– Мы возвращаемся в «Плимут»? – удивилась Артемисия.

Бэрримор, прижав палец к губам, повлек ее ко входу для артистов, потом наверх, где были уборные. Она ничего не понимала.

Они остановились у высокой двери, на которой большими золотыми буквами было написано «М-р Джон Бэрримор». Он снова приложил палец к губам. Потом резко распахнул дверь.

Там оказалась Мэри. Она была ошеломлена не меньше Артемисии. Обе застыли, раскрыв рты.

Мэри была в своем черном платье. Но она успела снять чулки в сеточку, туфли на каблуках, вуалетку и букольки! Ее парик, брошенный на гримировальный столик, выглядел шкуркой большого красного ежа.

Темные напомаженные волосы Мэри были подстрижены так, что открывали уши. На лице, очищенном от тонального крема, проступала легкая синева свежевыбритой щетины.

– Вы мужчина! – ляпнула юная Артемисия.

Он молча взял несколько вешалок из гардероба и скрылся за ширмой. В зеркале гримировального столика Бэрримор невозмутимо закурил одну из своих сигариллос, доставленных с Антильских островов.

Из-за ширмы вскоре появился близнец Мэри, кругленький молодой человек в костюме-тройке, с плоским лицом и приплюснутым носом. Он выглядел теперь на свой возраст, не старше двадцати пяти, а его бледность больше не объяснялась макияжем.

– Тысячу раз спасибо, что позволили мне воспользоваться вашей уборной, маэстро Бэрримор. Как и за то, что одолжили мне ваши аксессуары и… и ваш грим, – проговорил он ровным голосом. – И еще раз спасибо за чудесный ужин. Однако я настоятельно прошу вас хранить…

– Разумеется, – ответил актер с присущим ему медальным величием. – Я сам частенько носил пышную тюдоровскую юбочку, играя Гамлета, принца Датского. А подростком я всегда играл Лизетту, это из Мариво, в спектаклях для малышей. Актеру везет, что все это… допускается.

Молодой человек кивнул. Он коротко поклонился – было видно, что он вспотел, – и вышел вон, не взглянув на Артемисию. В уборной многоточием повисло молчание…

Внезапно она рухнула в кресло и смогла наконец дать волю смеху, который обуздывала долгие минуты. Джек присел на подлокотник, обнял ее за плечи и тоже расхохотался.

– Первая президентша Соединенных Штатов, да? – еле выговорила Артемисия.

– Мой гардероб его буквально заворожил, что я мог поделать, голубка? Я предложил ему надеть то, чего ему так явно и так ужасно хотелось… Вот.

Они смеялись и не могли остановиться. Через десять минут они совладали с собой лишь наполовину. Артемисия утерла глаза.

– Как же зовут Мэри на самом деле?

– Джон.

Много лет спустя она узнала его в газете. И тогда ей было не до смеха. Совсем.

Молодой человек похудел, но его круглое как луна лицо, приплюснутый нос, цепкие темные глазки… Все те же.

После успеха яростных полицейских рейдов против рабочих его назначили заместителем директора BOI, Bureau of Investigation, переименованного им в ФБР, когда он стал его единственным главой.

Специальные агенты, их мускулистые фигуры, пальто и шляпы, их образ крутых – это была его идея. С тех пор как его «джимены» загнали в ловушку и убили «врага № 1» Диллинджера на выходе из кинотеатра, где давали «Манхэттенскую мелодраму», все мальчики мечтали, когда вырастут, стать агентами ФБР.

Тридцать лет спустя после вечера в «Асторе» этот человек по-прежнему был на своем месте. Он продолжал составлять формуляры, списки, досье, только не на книги, а на граждан, которые затем передавал Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности или другим комиссиям в зависимости от своих прихотей и интересов.

Бэрримор умер несколько лет назад в Голливуде от злоупотребления меланхоличным бурбоном.

Библиотекарша в красной вуалетке, которая любила порядок во всем, стала самым влиятельным полицейским страны… Его стальная хватка, его эффективность, его любовь к организованности казались незыблемыми, и его побаивались даже президенты. В собранных им досье содержались постыдные тайны, всё, что сильные мира сего тщательно скрывали. Он был куда сильнее этих сильных. Он прижал Америку к ногтю. Звали его Дж. Эдгар Гувер.

39. For you, for me, for evermore[147]

Эрни Калкин ждал на проспекте. Он вышел из такси и шагал взад-вперед по тротуару, чтобы скоротать время ожидания. Помахав на прощание Джослину, Эчика отчаянно боролась с собой, чтобы не дать своим ногам припустить бегом. В конце 78-й улицы она снова встревоженно огляделась. Как же она ненавидела все это вранье и скрытничанье!

Увидев молодого человека у такси, она не выдержала и побежала. Ей не терпелось покинуть квартал.

– Извините меня, – сказала она, запыхавшись.

Он обернулся, в восторге распахнул ей объятия. Она не бросилась в них, просто смотрела на него, улыбаясь. На свежем воздухе он загорел. Его широкие плечи, как всегда, словно протестовали против стянувших их швов, костюм, казалось, был ему тесен. Ей это нравилось – его сила, то, что он не борется со своей истинной природой.

– Я так счастлив видеть вас, Эчика. Так счастлив.

Он придержал перед ней дверцу.

– Куда едем? – спросил шофер, когда они сели.

– Куда едем?.. – спросили они друг друга в один голос.

И рассмеялись.

– У вас есть идея? – обратилась Эчика к шоферу. – Симпатичное место, без претензий, но элегантное…

– …с простым и славным меню. Никакой лазаньи с маниокой из Алабамы, томленной на гратене из голубого грейпфрута.

Напоминание о прошлом обеде их еще больше развеселило.

– Потанцевать тоже хотите? – осведомился таксист.

– Почему бы нет! – воскликнули они в унисон.

– Тогда я, кажется, знаю, что вам нужно, новое заведение открылось на Бедфорд-стрит, в Гринвич-Виллидже. Не слишком далеко для вас?

– Едем! – выпалил Эрни.

– Отлично, – вздохнула Эчика.

Они смотрели друг на друга, сияя.

– Я все время думал о вас с того раза. В действительности вы еще красивее.

Улыбка девушки блеснула в полумраке машины. Эрни достал из кармана перевязанную лентой коробочку. В ней оказалась великолепная гирлянда белых орхидей. Он приколол их к ее вырезу.

– Они восхитительны. Спасибо, Эрни.

– У меня есть еще кое-что… Сюрприз.

Он взял ее руки, погладил их с почти детским выражением.

– Какой я дурак. Теперь это уже не сюрприз. Ладно. Он будет… скоро.

– Я вам напомню, – сказала она, смеясь.

Он держал ее руки в своих, широких, сильных. Забыта якобы больная бабушка Флора. Забыта вина перед Шик.

Под орхидеями грудь Эчики приподнял вздох несказанного блаженства.

* * *

Наконец-то готова! В шкафу Шик Хэдли нашла пышное миндально-зеленое платье и болеро из белого бархата. Чулки, туфли и сумочка из черных жемчужин были ее.

На самом деле она долго не заморачивалась. Времени не было. Хоп, быстрый взгляд, и она извлекла без раздумий эту зеленую штуку, которая, похоже, обладала нужными размерами и нужным объемом. Шик все равно была лучше сложена. Так что не стоило – да и не хотелось – долго копаться.

Скорей бы кончился этот проклятый вечер, подумала она, быстро одеваясь. Обещание тяготило ее с самого начала. На лестничной площадке она прошла мимо комнат Селесты Мерл. Там было тихо, свет не просачивался из-под двери.

В кухне Черити домывала посуду, а Огден заканчивал ужин.

– Я приготовила его пижаму и одеяльце на кровати. Уложи его не слишком поздно, Черити.

– Я обещала ему поиграть в лошадки…

– Ладно, но сначала в ванну. Хорошо, цыпленок?

Цыпленок издал звук на манер утенка Дональда, означавший, что, хорошо ли, нет ли, альтернативы ему не предоставили.

– Миссис Мерл легла? Она ведь только что слушала радио.

– Ей позвонили Макгонохи. Те, у которых есть телевизор, знаете? Она пошла к ним смотреть шоу Эда Салливана. Там сегодня вроде бы поет Дина Шор. Бедная миссис Мерл, она все еще ждет эту окаянную доставку. Она говорит, что…

Грусть не покинула глаза Черити, и ее усилия по поддержанию разговора тронули Хэдли.

– На сегодня обещают плохую погоду, – продолжала она, с подозрением покосившись на тонкое болеро Хэдли.

– Мой старый поношенный тренч на вечернее платье? На что я буду похожа…

Она представила себе, как придет в ресторан под неодобрительным взглядом Шик. Тем хуже, придется обойтись без тренча.

А стрелка-то на дурацких часах движется… Черт побери, больше мешкать нельзя! Она все же сходила в вестибюль за шарфом и зонтиком, вернулась в последний раз поцеловать Огдена, попрощалась с Черити и выбежала из пансиона, прижимая к себе сумочку из черных жемчужин и зонтик.

В этот час, когда все гуляки Нью-Йорка бьются врукопашную за такси, на улице, разумеется, не было ни одного.

Она кинулась по проспекту в сторону Коламбия-Серкл. По дороге, может быть… В крайнем случае сядет в метро.

К 72-й улице она была вся в поту, а ее наспех сооруженный шиньон потерял три шпильки. На бегу она ругала себя дурой. Бежать, всегда бежать, даже в выходной вечер…

Она поспешала вдоль ограды Центрального парка и пыталась, не замедляя шага, кое-как подправить проклятый шиньон, который грозил выплюнуть оставшиеся шпильки и рухнуть. Зонтик ей мешал. Она сунула его под мышку, но загнутая ручка зацепилась за прутья ограды, остановив ее на бегу. Она высвободила ее, выругавшись, переложила зонтик под другую руку, побежала дальше. Господи, зачем только она взяла этот зловредный зонтик, который сговорился против нее с дьявольской кликой шпилек? Дождя-то и не было.

Машина, там, далеко позади!.. Хэдли подбежала к краю тротуара, размахивая зонтиком.

Такси было занято. Она снова припустила вдоль парка, высматривая в потоке уличного движения чудо желтого капота и шаря одной рукой в сумочке в надежде отыскать одну-две забытые шпильки.

Через два квартала на нее упала первая капля.

40. Fascinatin’ rhythm[148]

Блеск и суматоха премьеры!

Это действительно была премьера для Пейдж. Никогда еще ее не приглашали на такое представление. Все женщины были красавицы, все мужчины красавцы. Она парила, чувствуя себя донельзя везучей: хорошо было быть молекулой в этой единодушной красоте.

Она приблизилась к Лестеру. Он не спросил, почему она молчит, лишь взглянул удивленно. Она прикусила изнутри щеку так, чтобы стало больно: ей надо было удостовериться, что она не проснется на своей подушке в «Джибуле».

Нет. Она была здесь, озаренная всеобщей эйфорией и пламенеющей маркизой театра «Маджестик». Она стояла точно под А гигантских букв «Саут Пасифик», заливавших светом мостовую и фасады 44-й улицы.

Лестер уже завел разговор с какой-то парой… Она узнала чудо-танцора Гауэра Чэмпиона и его жену Мардж. Лестер представил ее. Они были очаровательны, говорили, без сомнения, приятные вещи, потому что оба улыбались ей. Пейдж, с застывшим лицом, ничего не слышала, застряв на несуразной и печальной мысли: вдруг эта буква А наверху упадет ей на голову и вдребезги разобьет зачарованный круг?

Чарлз Лоутон и Эльза Ланчестер прошли под самым ее носом, она чуть не наткнулась на Мелвина Дугласа и Шарля Буайе, потом рядом оказалась Джинджер Роджерс с дамой постарше, очень на нее похожей. Наверно, с матушкой.

Улыбаясь на все тридцать два зуба, Пейдж чувствовала, что ей никогда не избавиться от этой судороги в губах. Что она проживет остаток жизни и умрет с этой дурацкой улыбкой, приклеенной к лицу. Мэй Уэст (настоящая, не кот Артемисии) вошла с большой помпой, с двумя эфебами во фраках по бокам, Пейдж улыбнулась и ей, как будто они были старыми подругами.

Боже правый. Глупый рот, закройся. Неизгладимая улыбка, сотрись! Она и не заметила, как Лестер привел ее в огромный холл.

– Я пойду поищу программку, – сказал он. – Подождите меня.

Она кивнула – улыбка – и отошла в сторонку от толпы к пилястру из темного мрамора – улыбка.

– …исона Де Витта здесь нет?

– «…вей Спот» вчера не было хроники. Кому вздумалось…

– Уволен?.. …явол!

Ее сердце так и подпрыгнуло.

Это говорили об Эддисоне! Здесь ли он? Будет ли здесь? Пейдж сделала вид, будто роется в атласной сумочке, навострив уши.

– Я видел его на «Алмазной лилии» в «Коронете».

– Я тоже там был. Его последнее появление перед пресловутой убийственной хроникой… Боюсь, что бедный Эддисон…

– Мы с Вики видели его недавно. У Сарди, после «Двух слепых мышат» в «Корте». Он ужинал с Рексом.

– Харрисоном?

– С кем же еще? Ты думаешь, я говорю о лабрадоре моего дяди?

Они прыснули. Их было трое.

– После всего этого, – продолжал один, – я не дам и ломаного гроша за Эддисона Де Витта на Бродвее.

– Не могу поверить, что его нет сегодня. На «Саут Пасифик»! Бедняга, наверно, болен или умер.

Новый взрыв смеха. Вся дрожа, с бухающим, как колокол, сердцем, Пейдж побледнела. Ее крутой поворот был чистым рефлексом.

– Не болен и не умер, – выпалила она. – Я видела Эддисона вчера. Он прекрасно себя чувствует.

Она не ожидала ни ответа, ни реакции на свою наглую ложь и с пылающими щеками замахала Лестеру, который отходил от окошка администратора с программками. Но тот, не видя ее, вдруг свернул в противоположную сторону, к самому дальнему из пяти входов.

Удивленная Пейдж увидела, как он вышел и с кем-то заговорил; мужчина стоял спиной, и его силуэт, полускрытый за колоннами и стеклом, показался ей знакомым, несмотря на смокинг. Лестер что-то дал собеседнику, развернулся и направился к ней.

– Программка, – сообщил он, подойдя, как раз когда пронзительный звонок затренькал под сводами театра. – Я не знаю этого Эцио Пинца, говорят, это баритон из миланского «Ла Скала». Любопытно посмотреть, что он выдаст в мюзикле на Бродвее!

Они вошли в зал. Пейдж никогда не была в престижном «Маджестике», на его дорогие шоу билеты были сущим разорением. Даже просочиться зайцами им с девушками из «Джибуле» ни разу не удалось.

Этот театр не был ни итальянским, ни австрийским, ни французским, ибо «Маджестик» был всем этим одновременно. Архитектор дал волю своему безумию… Результат получился роскошный, причудливый и очень привлекательный.

Переступив порог, вы оказывались в центре двойного амфитеатра рококо, уступами спускавшегося к сцене. Ложами были маленькие красные домики, парящие в невесомости на боковых стенах. От всего этого кружилась голова.

Пейдж незаметно приподняла подол платья, чтобы сесть. Лестер сел рядом. Он вдруг наклонился, почти касаясь ее щеки.

– Что случилось? У вас только что был такой странный вид.

Она с удивлением почувствовала, как его рука обняла ее за плечи.

– Вы знаете Эддисона Де Витта? – спросила она.

– Блестящего хроникера из «Бродвей Спот»? Бывает, встречаемся. Наш мирок боится его статей. Они могут быть такими грозными… и такими верными. Вы его видели?

– В том-то и дело, что нет. Я удивляюсь его отсутствию на премьере спектакля Джошуа Логана, которого ждал весь Бродвей.

Он убрал руку, чтобы открыть свой экземпляр программки, но не читал и почему-то хмурил брови.

– Мы живем в такое время, когда плохо быть откровенным, – прошептал он. – Вы, наверно, читали его выступление в защиту Ули Стайнера. Я думаю, не все его оценили.

– А вы его оценили, Лестер?

– Нельзя не оценить мужество.

Он хотел добавить что-то еще, но тут его взгляд задержался на ком-то пробирающемся по ряду впереди.

– Смотрите… Это, кажется, один из ваших однокашников, Пейдж? Тот новый студент, как бишь его?..

Вновь прибывший окинул зал взглядом и приготовился сесть.

Он заметил их. Его лицо робко просияло. Это был Хуан Лебброса, его широким плечам боксера – или молодого правонарушителя – было тесновато в смокинге. Передний зуб с обломанным уголком придавал ему шаловливо-виноватое выражение школьника, пойманного на прогуле.

– Привет, – пробормотал он. – Какой сюрприз, а?

Пейдж догадывалась, что он тоже ошеломлен, оказавшись в подобном месте. Принаряженная деревенщина всегда друг друга узнает, весело подумала она. Он отвернулся, чтобы сесть.

И тут, со спины, она его узнала.

Как и в «Палладиуме», это с ним Лестер говорил только что, получив программки. Он даже что-то ему дал… А теперь эти двое изображают удивление, как будто не знали о присутствии друг друга.

Пейдж попыталась вспомнить, что Лестер сунул давеча в руку Хуану. Она почти не обратила внимания… Конверт? Карточку?

Приглашение! Ну конечно. Без этого сезама Хуан не смог бы попасть на представление. Она видела, как Лестер отошел от окошка администратора. Программки были лишь предлогом.

Столько ухищрений… Как будто она дурочка.

В Америке такого рода сплетни могут привести человека прямиком к смирительной рубашке и электрошоку.

В переполненном зале смолк звонок. Из оркестровой ямы доносились гаммы. Гомон и возбуждение вокруг нарастали. Пейдж листала программку, думая о другом.

Ей вспоминался последний вечер в Гаване… Когда друзья из Актерской студии шутки ради столкнули ее, одетую, в освещенную голубизну бассейна отеля «Капри», а Лестер в смокинге прыгнул за ней. «На нас смотрят! Постараемся выглядеть и потанцуем!» – шепнул он ей.

На нас смотрят. Постараемся выглядеть и потанцуем.

Именно это, очевидно, и делали они с Хуаном. Рука Лестера снова обняла ее, и Пейдж вдруг поняла, почему она здесь, зачем преподаватель пригласил ее.

Здесь знали, кто он. Возможно, наблюдали за ним. На нас смотрят. Потанцуем. На самом деле Лестер пришел с Хуаном. Она, Пейдж, была для отвода глаз. Для галерки.

На этой удручающей мысли погас свет и «Саут Пасифик» начался.

В антракте они вышли в фойе. Хуан Лебброса был уже там, прохаживаясь с ледяным пивом вокруг бара. Они присоединились к нему. Пейдж заказала лимонад.

– Какой оригинальный спектакль! – воскликнул Лестер, сияя. – Мэри Мартин изумительна. И даже этот баритон… играющий француза с итальянским акцентом.

Распалившись, он обнял Пейдж за талию.

– Наконец-то музыкальная комедия, в которой танцы и песни не чисто декоративны. Они имеют подлинный нарративный смысл. А какой сюжет! Расизм, предрассудки… Это ново, и успех заранее не обеспечен. Что скажете, Хуан?

Пейдж улыбнулась украдкой. Преподаватель в нем был неистребим.

Что до нее, эта первая часть спектакля ее решительно очаровала… но по причинам не столь умственным: музыка и песни. Актеры. Декорации.

Что сказал бы Эддисон? Но Эддисона не было.

– А вы, Пейдж? Вы понимаете, до какой степени этот спектакль непохож на другие? Что после него ни один мюзикл нельзя будет ставить по старым рецептам?

Она рассмеялась, помешала соломинкой свой лимонад.

– Я просто влю-би-лась, когда няня пела I’m gonna wash that man right outa my hair[149], намыливая волосы! Она мыла голову по-настоящему! Вы представляете? Делать это каждый вечер! Будем надеяться, что бедняжка Мэри Мартин успеет их высушить к следующему акту…

Хуан весело подмигнул Пейдж, и ей вдруг стало легко и очень радостно.

– Препод останется преподом, – сказал он, отпив глоток пива.

Она оглянулась, ловя реакцию упомянутого препода на это дерзкое замечание, какого никогда не позволил бы себе ни один студент.

Лестер смеялся.

Пейдж опустила глаза, поняв, что Хуан обладает этой немыслимой привилегией, потому что… любим. Она подняла свой лимонад в ту минуту, когда вновь пронзительно задребезжал звонок.

– За обновление музыкальной комедии на Бродвее! – воскликнула она, смеясь.

– За нас троих! – подхватил Хуан, подняв в ответ свое пиво.

– Постараемся выглядеть и потанцуем! – добавила она.

Она снова подняла бокал и поочередно посмотрела на них долгим взглядом. Потом сказала ласково:

– За вас двоих. Вы такие красивые.

Повисло долгое, можно сказать, треугольное молчание с какой-то веселой робостью.

Когда они возвращались в зал, Пейдж шла между двух мужчин, продев руку под локоть каждого.

Мысленно напевая I’m gonna wash that man right outa my hair, она думала об Эддисоне. Если бы банальное мытье головы заставило ее забыть о нем…

Когда занавес поднялся над кокосовыми пальмами последнего акта, Лестер едва заметно толкнул ее локтем, а впереди, в профиль, Хуан изобразил губами выброшенную из воды рыбу.

Волосы Мэри Мартин были совершенно сухи.

41. This is the beginning of the end[150]

Снобский клуб для богатых наверняка не понравился бы Уайти.

«Дыру в стене», недавно открывшуюся на Бедфорд-стрит, в сердце Гринвич-Виллиджа, рекомендовала ей Мюге, француженка из дома Дакена. Заведение действительно было строгим и сдержанным, а размерами не уступало залу ожидания на Центральном вокзале.

К тому же оно заполнялось на глазах.

Шик проверила время по часам Фергюса. Они сидели у барной стойки красного дерева, первые из квартета. Когда Шик покидала «Джи буле», Хэдли с Огденом еще не вернулись от няни. Этот малец пожирал ее время и ее жизнь. Для Шик это была тайна, покрытая мраком.

Лишь бы она не задержалась. Лишь бы не задержался Уайти.

– Я должна вам кое в чем признаться… – начала она, повернувшись к Фергюсу.

– Признания красавицы…

Он не спеша съел оливку из коктейля.

– …не каждому понравятся. Исповедуйтесь, девушка.

Она поколебалась, вовремя удержалась, чтобы не прикусить «Киноварь № 17», свою помаду от Шанель.

– Уайти немного… нелюдим. Как все творцы! – добавила она с немного деланым смешком. – Он не знает, что вы будете здесь. И тем более не знает, кто вы. Мы можем притвориться перед ним, будто вы мой друг, которого я встретила здесь случайно? Хэдли знает, что нас будет четверо, – поспешно уточнила она, видя, что он немного растерялся от этой странной информации.

– Хэдли?

На этот раз «Киновари № 17» не удалось избежать ни нервозности, ни острых зубок своей хозяйки. Но помада, стойкий часовой женских чар, уцелела.

– Эчике пришлось срочно ехать к своей двоюродной бабушке Флоре. Бедняжка заболела и…

– Эчика заболела?

– Нет, нет, бабушка Флора. Хэдли согласилась ее заменить.

Он смерил ее взглядом, улыбаясь одними губами.

– Хорошенькая Хэдли, надеюсь?

Рыжая девушка, работающая в стиле Люсиль Болл[151], взгромоздилась на соседний табурет.

– Здесь свободно? – спросила она Фергюса, уже сидя.

– Пока, – опередила его Шик. – Мы ждем пару друзей. Они вот-вот будут.

– Я уйду, когда они придут, – отвечала нахалка, на мгновение скрестив клинок своего темно-синего взгляда с полярной синевой глаз Шик.

Коктейльное платье нефритового цвета с переливами, со стоячим воротничком «Шанхай» шло ей изумительно. Она покосилась на стакан Фергюса.

– Вкусно?

Он открыл было рот…

– Чудесно! – ответила за него Шик. – Жаль только, цвет не идет к вашей шевелюре.

– Вопреки слухам, которые разносят некоторые брюнетки с досады, рыжим идут все цвета.

С этими словами Люсиль Болл повернулась спиной и заказала то же, что пил Фергюс.

– Дуэли бывают на рассвете, а на рассвете я сплю, – сказал он. – Так что не смогу быть вашим секундантом.

– Простите меня. Я немного нервничаю.

Он съел вторую оливку. Его прическа, как всегда, играла с законом всемирного тяготения.

– Нервничаете? Вы как на иголках, это да! Я почти ревную. Ну же, расскажите мне о вашем друге, этом нелюдимом прозаике.

Она ответила почти не раздумывая:

– Ну, он бросил писать с тех пор, как…

Плохое начало. Какая глупость ляпнуть это!

– Он много писал во время войны, – поправилась она. – Он два года пробыл в Бирме и…

– О боже, нет! – воскликнул Фергюс, взъерошив шевелюру, которая нисколько в этом не нуждалась. – Они все сейчас пишут свои мемуары ветеранов. Или присылают письма с войны. У меня от них уже несварение. Каждую неделю «Хэмонд и Шуйлер» трещат от рукописей воспоминаний этих…

– Это не воспоминания! – отрезала Шик, огорченная своей промашкой. – Уайти писал еще до войны, – попыталась она исправиться. – Я не все читала, но…

– Ладно, – мягко перебил он ее. – Я прочту, потому что это вы. Но буду откровенен: если этот текст годен лишь для мусорной корзины, я заморачиваться не стану. Договорились? И каков бы ни был исход дела, обещайте мне, очаровательная хитрюга, что это не повредит нашей…

– Его тексты хороши, – заверила Шик.

Она протянула ему руку.

– Я готова положить ее в огонь.

– Оставьте мне вторую, умоляю вас.

С юмором он склонился и припал к ее ручке на манер великого века.

– Вы знаете, какая разница между этим коктейлем и моей кузиной Милдред?

Загадка пришла с соседнего табурета. Люсиль Болл грациозно повернулась на сиденье и без церемоний стукнула краем своего бокала о бокал Фергюса.

– Никакой, – сама себе ответила она. – И его, и ее хочется прикончить.

– Кузина Милдред такая злая? – прошелестел Фергюс.

– Я подозреваю, что она растерзала трех своих котов. Ваши друзья еще не пришли?

– Они скоро будут, – отозвалась Шик со спокойствием моря перед бурей.

Та скорчила чуть насмешливую гримаску, обращенную как будто только к самой себе.

– Я тоже кое-кого жду. Что, если в ожидании этих копуш мы весело поболтаем, как лесные эльфы?..

Фергюс заказал еще три коктейля. Рыжая пылко поблагодарила его, и они вдвоем завели разговор о кузине Милдред. Шик вздохнула, посмотрела на часы официанта, потом окинула взглядом зал за своей спиной.

Бар был переполнен, а в центральной зоне толпа кишела вокруг огромного белого рояля и неслышного пианиста за ним. Кто-то даже взобрался на крышку. В конце зала ресторан, скрытый огромными острыми листьями, казался таким же далеким, как противоположный берег реки. Шик прикинула расстояние.

Вдруг ее скользящий взгляд остановило необычное, неожиданное видение. Она отпрянула. Ей показалось… Но зыбкая движущаяся толпа заслоняла его.

Ей показалось, что там… Нет, невозможно. Немыслимо. Пробка сейчас в своем Кентукки, в палатке, спит, закутанный в спальный мешок, от которого все чешется, или занят охотой на уток с манком. Будь он в Нью-Йорке, обязательно бы ей позво…

Толпа на короткий миг расступилась, и в образовавшуюся брешь она увидела мимолетную, но беспощадно четкую картину.

Эрни. Это был он.

Он был не один. Шик не смогла разглядеть, женщина с ним или мужчина, толпа между ней и рестораном снова сгустилась. Отлично, подумала она с ноткой горечи. Если это Эрни (теперь, когда она его не видела, ее снова одолели сомнения), если это действительно он, то их отношениям будет подписан смертный приговор.

Ее мысли резко изменили направление, потому что в «Дыре в стене» в эту минуту произошли сразу три параллельных события.

Официант принес их новые заказы.

К акая-то женщина вскочила на рояль с криком: «На улице буря! Навес сорвало!», и целая группа кинулась к выходу посмотреть.

И пришел Уайти.

* * *

В доме было тихо. Почти. Издалека, приглушенная двумя этажами, слышалась виктрола Артемисии, игравшая подряд один и тот же старый чарльстон, When the Red, Red Robin Comes Bob, Bob, Bobbin’ Along…[152]

Черити искупала Огдена. Он не забыл обещанную игру в лошадки и сам принес коробку и игральные кубики. Они всегда играли в эту игру вечерами, когда она сидела с ним. Малыш не говорил ни слова, но жульничал как букмекер. Он был такой умный.

Иногда она думала, что он только притворяется бессловесным. Может быть, про себя он говорит не хуже нас с вами. Такой маленький и уже скрытник. Совсем как… тот ее гадкий красавчик. Так она теперь называла Гэвина Эшли. Гадкий красавчик с собачонкой. И с ножами.

У нее вдруг снова перехватило горло. Но Огден наблюдал за ней краем глаза, и она как могла проглотила комок. Разложила игровое поле, села напротив мальчика, и они начали партию.

Они играли уже минут десять, когда в дверь постучали. Черити подняла голову. В этот час? У миссис Мерл есть ключ. К тому же передача Эда Салливана еще не закончилась.

Гость не воспользовался звонком. Нарочно? Черити подумалось, что это дурной знак. Ошибка или шутка, заключила она. Флегматично опустив веки, Огден передвинул свою лошадку на четыре клетки.

– Ты опять жульничаешь, сорванец! – сказала она, не удержавшись от смеха.

Он как ни в чем не бывало бросил кубик. Это он тоже делал на свой лад и через раз выбрасывал шестерку.

В дверь снова постучали. Она привстала в нерешительности. Истер Уитти, которая, в отличие от Черити, не жила в «Джибуле», давно ушла домой. Миссис Мерл была у Макгонохи, в трехстах метрах по улице. Пансионерок дома не было. Джо тоже. Если не считать дракона, затворника на верхотуре, она была одна с Огденом.

Новая мысль захлестнула ее паникой. А что, если это Гадкий Красавчик со своей собачонкой?

Опять будут обольщения и оправдания, вкрадчивый голос, ласковые глаза… Несмотря на обман и предательство, Черити не была уверена, что сможет устоять. Она оттолкнула стул, сделала Огдену знак молчать, что было нелепо. На цыпочках вышла в холл под заинтересованным взглядом мальчугана. Из-за ножки стола высунулась мордочка № 5.

– Кто там? – крикнула она закрытой двери.

В ответ пробормотали фразу, имя… которого она не разобрала. – Кто?

Кто-то громко чихнул. Не зная, на что решиться, Черити взяла последний зонт с подставки. К счастью, самый большой, самый тяжелый, который никто никогда не брал. Она резко отодвинула засов и приоткрыла дверь, накинув цепочку.

– Я де здал, что дужед бароль! – запротестовал Слоан Кросетти, без формы, без пилотки рассыльного, но с огромным клетчатым носовым платком.

– Я вас не узнала! Вы так бормочете…

– У бедя дос заложед и горло тоже.

Действительно, ноздри у него были ярко-красного цвета, а глаза блестели. Черити впустила его.

– Что вас привело? И так поздно?

– Де говорите, что бы ждали бедя радьше, – хихикнул он, два раза чихнув.

– Если у вас грипп или инфлюэнца, я не хочу заразиться, – сказала она.

Да, его глаза действительно блестели, но скорее лукаво, чем лихорадочно.

– Ди то, ди ддугое, – шмыгнул он носом. – Аллергия. Это окаяддые бладады да Вашидгтод-сгвер. Каждый абрель бесяц оди бедя докадывают.

– Бладады? – озадаченно повторила она.

– Бладады, да. Да Вашидгдод-сгвер. Каждый год у бедя от дих седдая лихорадка, будь они деладды. Апч…

Она смотрела на него, пока он сморкался.

– Идите присядьте в кухне. Я приготовлю вам что-нибудь горячее.

– Сбасибо большое. О… С бами кто-то есть?

– Это Огден. Вот, доиграйте-ка за меня партию. Вы хотя бы умеете играть в лошадки?

– В ложадги? Я депобедиб!

Пока она зажигала газовую плиту, Слоан Кросетти поздоровался с Огденом и сел напротив него. Вскоре раздался стук катящихся кубиков. Черити отбросила непокорный вихор и пошла в кладовую за ромом, сахаром и корицей, прихватив по пути апельсин из компотницы.

– С какой стати этот визит? – снова перешла она в наступление. – И в такой час?

Он не услышал: Кросетти обять сборкался.

Пока грелась вода, Черити сбегала наверх за аптечными бутылочками, которые миссис Мерл использовала от зимней ломоты. С удовлетворением увидела, что они наполовину полны. Она спустилась с аккуратно сложенным чистым полотенцем на руке.

Лошадки весело скакали галопом, а Черити, собрав все ингредиенты, занялась приготовлением грога.

– Этот балец одбедый жулик! Обычдо я быигрыбаю и ощипыбаю бсех!

– Если вы так хорошо ощипываете, смотрите, как бы кто-нибудь не оставил вам на днях свою тещу! – сказала она.

Он рассмеялся… но смеялся недолго. Его лошадка застряла в конюшне под жалостливым взглядом Огдена… который выбросил шестерку.

– Де божет быть! Ей-богу, он жульничает без балейшего стыда!

Вскоре грог был готов. Черити перехватила жадный взгляд аллергика.

– Не трожь, Кросетти! – прикрикнула она. – Сначала ингаляция. Грог потом.

– Идгаляция? Это что?

– Настойка эвкалипта, ментол, кипяток.

– Кибяток? Сачем?

Она поставила перед ним дымящуюся чашку, сама накрыла ему голову полотенцем и строго приказала:

– Дышите.

– Дышадь? Если бы я дольго бог!..

Она нагнула ему голову под полотенцем, носом к эвкалиптово-ментоловым парам. Пришлось ему вдохнуть.

– Эвкалипт! – просиял Огден.

– Гав! – отозвалось эхо из-под стола.

– Откуда ты взял это, малыш? – поразилась Черити. – Ты говоришь, а? Это ведь трудно сказать – эвкалипт.

– Эвкалипт! – повторил Огден, улыбаясь во весь рот.

– Этот ребенок! Слова от него не добьешься за целый день, только шабула зуп вап вап… И вот, пожалуйста, выдает эвкалипт! Или покер. Нет чтобы сказать тетя… Ну что, Кросетти, как синус? Прочищается?

– Я бас лублу, – ответил голос из-под полотенца.

– Бас лублу? – повторила Черити над парами ментола и эвкалипта.

– Лублу, да! Я лублу бас очедь, Жериди! Быходите за бедя забуж, Жериди, билая!

Странная улыбка растянула ее губы. В ней смешались обида, отрешенность, насмешка и даже нежность.

– Вы уже просили меня об этом один раз, – пробормотала она.

– Чдо? Чдо бы сказади?

– Это все глупости, Кросетти. Вы не думаете того, что говорите.

– Я дубаю, и очедь дабно! Я хочу жедиться да бас! Боя билая!

Она посмотрела на покрытую полотенцем голову.

– Любви недостаточно, Кросетти. Нужно еще…

– Эвкалипт! – крикнул Огден.

– Гав! – отозвался № 5.

– Любобь и эвгалибд, я сделаю так, что эдого будед достадочно! – сказала голова под полотенцем. – Да бы же саби видите: я дачидаю дышать благодаря бам!

Она немного помолчала. Потом:

– Здесь есть одна пансионерка… Мисс Фелисити. Она говорит, что, если бы парень мог дать столько счастья, сколько флакон Диора, она бы это знала. И еще говорит, что это вряд ли возможно. А уж в парнях мисс Фелисити понимает.

Полотенце взлетело в воздух над медицинскими парами. Сверкнули ноздри Слоана Кросетти, еще краснее прежнего.

– Бы прабы, – сказал он. – Паредь, кодечдо, не таг хорош, гаг флагон Диора. Но преибущестбо пардя перед флагоном в том, что паредь…

Он порылся в кармане, достал маленький квадратный сверток и протянул его ей, улыбаясь во весь рот. Черити попятилась, не решаясь его взять. Прижав руки к груди, она таращила глаза, не в силах поверить им.

– Что такое…

– Гав!

– Эвкалипт!

– …паредь, – продолжал Кросетти, – божет бодарить флагон Диора своей бозлюбледдой. Вот. Это бой подарог бам, бедь бы боя бозлюбледдая.

Она наконец взяла коробочку, распаковала ее медленно, с тысячей предосторожностей, как опасную взрывчатку.

– «Диорама»? – выдохнула она.

«Диорама»! Звезда Марлен Дитрих рекламировала это новое творение Кристиана Диора по радио. Черити любовалась флаконом в витрине «Дамасской розы», элегантной парфюмерии на 5-й авеню. «Аромат, непохожий ни на какой другой», – обещала манекенщица на фото графии в витрине.

– Эвкалипт? – сказал Огден.

– Бачули, – лаконично ответил Слоан Кросетти.

– Вы хоть его не украли? – вдруг встревожилась Черити.

– Что за бысли! – возмутился он.

– Простите, простите, – униженно залопотала она. – Но это так прекрасно…

…Так дорого! – подумала она про себя. Флакон был просто чудом. Тяжелый хрусталь, гладкий, как большой леденец. Черити осторожно отвинтила пробку. Она не знала, что такое пачули, но, если это цветок, садовник, должно быть, вырастил его на земле ангелов. Черити зажмурилась.

– Вы демон, – прошептала она, забыв отбросить вихор.

Кончиком мизинца она нанесла капельку духов за ухо, потом на висок, потом на губы. Наклонилась к нему и запечатлела поцелуй на его щеке.

– Это лучший подарок за всю мою жизнь. Спасибо, мистер Кросетти.

– Слоан для дам. Вторая щека… ревнует.

Она снова склонилась к… Он привлек ее к себе и поцеловал в губы. Со стороны лошадок за поцелуем наблюдали с большим интересом.

– Смотрите-ка, мистер Кросетти… Вы снова говорите нормально?

– Благодаря вам и этой дьявольской ингаляции с…

– Эвкалипт!

– Гав!

– Но разве мне не обещали грог?

– Боже милостивый, прошу прощения! – забормотала она, совершенно смутившись. – Сию минуту его разогрею. Грог ведь не пьют чуть теплым, правда?

Черити осеклась.

– О Слоан… – вздохнула она, обволакивая его нежным взглядом.

В эту самую минуту он чихнул. И еще четыре или пять раз подряд. После этого ему пришлось долго сморкаться.

– Броглядая аллергия, обядь ода. Эда шдука в духах… Эти бачули.

DON’T KNOW WHY THERE’S NO SUN UP IN THE SKY, STORMY WEATHER…[153]

На севере Центрального парка есть мостик, весь в кружевах из белого камня. По нему гуляют влюбленные. Под ним резвятся лягушки.

Их было особенно много вечером в эту пятницу под Боу-Бридж. С наступлением сумерек их собралась целая толпа, болтливая, как университетский коллоквиум. Дело в том, что лягушкам не нужна была метеостанция в Бронксе, они и так знали, что приближается.

Уже несколько дней они были в курсе, еще когда влюбленные и просто прохожие там, наверху, хотели тени и прохлады. Но людям не до лягушек, и прохожие, как правило, не знают об их присутствии. Лишь иногда херувимчик поменьше других (и, стало быть, поближе к низу) показывал пальчиком: «Смотри! Лягушка!» На что родитель – слишком высокий, слишком спешащий или просто глупый – тащил его за собой, ворча: «Поду маешь, лягушка».

А она приближалась. Она была здесь. Совсем близко.

Туча. Огромная туча, размером с весь город, черная, чернее вдруг наступившей ночи, толстая, толще солдатского одеяла. Туча, раздутая от ярости, от электрических разрядов, от вулканической влаги.

Она пролилась дождем, когда ночь еще не наступила, но было очень темно, как раз из-за нее.

Первые капли были размером с виноградины, но следующие обрушились как ножи, которые метали небесные титаны.

Первая молния растаяла в огнях Таймс-сквер, но следующие вспыхивали ослепительными солнцами чуть ли не на десять секунд.

Первый гром потерялся в гуле моторов на Парк-авеню, но следующие раскаты грохотали гималайскими лавинами.

Первая лужа исчезла в сливной трубе, но следом за ней потоки затопили подножия небоскребов, как река, в которой, может быть, квакали от восторга амфибии.

В 18:39 метеостанция в Бронксе получила от своей сестры-близнеца в Алламучи, Нью-Джерси, бюллетень с предупреждением о неминуемых грозах вследствие рекордного падения атмосферного давления в штате Нью-Йорк и его окрестностях.

Но кому хочется знать, что небо упадет ему на голову?

42. …since my man and I ain’t together, keeps raining all the time…[154]

– Простите, Фелисити! – извинился Уайти, присоединяясь к Шик у стойки. – От грозы этот город обезумел меньше чем за три минуты.

Его одежда промокла насквозь, как и у всех, кто сейчас бежал укрыться в «Дыре в стене». Мокрые волосы потемнели, и Шик нашла их просто неотразимыми. Уайти выглядел смущенным.

– Авария на юге Центрального парка… 7-я улица перекрыта, движение в объезд по Лексингтон и Мэдисон. Простите, – повторил он.

– Позвольте представить вам Фергюса Форда, моего… старого друга. Мы только что встретились… случайно.

Не заметив колебания Шик, Уайти пожал протянутую руку.

– Арлан Бернстайн.

Фергюс смотрел на него с любопытством, которое даже не пытался скрыть. Рядом, потягивая мятно-зеленую смесь, рыжая девушка тоже уставилась на него. Она подсела так близко к Фергюсу, что Уайти ошибся и решил, будто они вместе. Он вежливо поздоровался с ней. Она в ответ весело похлопала ресницами.

– Алекс. Алекс Маккендрик. Я правильно расслышала, что вас зовут Уайти? Очень мило, Уайти. Так идет к этим… белокурым волосам.

– Только два человека в Нью-Йорке упорно называют меня этой кличкой.

– Я буду третьей! – отозвалась она, смеясь.

Прежде чем вырваться из горла, смех Алекс Маккендрик, казалось, прорвался сквозь ее миндалины. Шик содрогнулась.

– Коктейль перед ужином? – предложил Фергюс.

– Мне пива, – сказал Уайти.

Дверь «Дыры в стене» то и дело распахивалась под ударами грома и под напором запыхавшихся мокрых клиентов, бежавших от потопа… Их было много. Клуб, и без того переполненный, стал похож на док по прибытии китайского сухогруза.

Пианист сбежал – его все равно никто не слышал, – и рояль, служивший насестом, стал танцполом.

– Вот это гроза, а? – снова заговорил Фергюс. – Я оставил открытым окно, теперь у меня будет наконец бассейн, о котором я мечтаю.

Уайти вежливо улыбнулся. Рыжая выдала новый залп смеха. Миндалины попутно замесили в него чуточку наглости.

– Так это вы писатель! – заявила она ни с того ни с сего.

– Прошу прощения? – переспросил Уайти после паузы.

Перемена в его лице была едва заметна. Просто сократились мускулы у виска. Шик физически ощутила большие буквы в его вопросе и увидела, как он напрягся. А далекая от этих тонкостей Алекс Маккендрик продолжала:

– Я представляла себе кудлатую бороду, как у Хемингуэя, или поддатого денди типа Фитцджеральда. Вы не похожи ни на того, ни на другого.

– Естественно, – сухо ответил он. – Я не писатель.

Он повернулся к Шик, и ей пришлось вынести его холодный обвиняющий взгляд. Смертельная дрожь пробежала по ее телу. Рыжая идиотка с блеском сыграла слона в посудной лавке!

– Где мы ужинаем? – спросил он, не переставая смотреть на еле живую Шик.

Дверь распахнулась; на Бедфорд-cтрит бушевала буря. Яростный порыв ветра ворвался в помещение вместе с раскатами грома.

– Здесь… Я хочу сказать, там, – промямлила Шик, указывая на зону ресторана. – В такую грозу все равно никуда не выйдешь, правда?

– Наш столик заказан, – вмешался Фергюс. – Мне пришлось подкупить метрдотеля, чтобы получить четыре прибора, народу здесь больше, чем в Бруклинском экспрессе в шесть часов.

– Я не знал, что нас будет четверо, – проговорил Уайти, пристально глядя на Шик.

Фергюс поставил стакан, поняв, что сказал немного больше, чем следовало.

– Не переживайте, старина, – добавил он, добродушно хлопнув Уайти по спине. – В группе есть то преимущество, что можно пробовать из чужих тарелок.

Уайти молча допил пиво. Мускулы у его виска были по-прежнему напряжены. Алекс Маккендрик взглянула на часы на чьем-то пробегавшем мимо запястье.

– Боюсь, что мой друг меня продинамил, – вздохнула она, небрежно встряхнув волосами. – Думаю, он застрял из-за грозы.

Шик готова была держать пари, что она вовсе никого не ждала. Эта дармоедка попросту рассчитывала на бесплатный ужин от какого-нибудь простофили. Простофилей в этот вечер оказался Фергюс, слушавший только свое доброе сердце:

– Что ж, присоединяйтесь к нам, если вам одиноко.

Он бросил быстрый взгляд на отсутствующего Уайти, потом на окаменевшую Шик. Алекс послала ему улыбку, полную надежды.

– Присоединяйтесь к нам за десертом… если по-прежнему будете одни, – сказал ей Фергюс. – И если Фелисити согласна.

От досады блеск ее улыбки потускнел.

– Договорились. Я расскажу вам о моей кузине Эндоре.

– Нам не терпится с ней познакомиться, – ответил он полушутя-полузазывно.

На белом рояле пара танцевала джиттербаг[155] под аплодисменты разгоряченной публики. Другая раскрыла два зонтика, просто для смеха.

Ловко лавируя в этом пестром гомонящем море, официант нес на вытянутых руках грифельную доску.

– Вы гадкая девчонка, вероломная и капризная, – вдруг тихо проворчал Уайти на ухо Шик. – Вы думаете, что люди – пешки и их можно двигать как вам заблагорассудится? Это бесполезно, судьба позаботится обо всем.

– Это не вам, Фелисити? – воскликнула Алекс Маккендрик.

Шик посмотрела вслед Уайти, который пошел к стойке расплатиться за пиво, потом отвела глаза. На грифельной доске официанта были нацарапаны каракули мелом:

Фелисити Пен. Телеф.

По знаку Фергюса официант нашел ее и указал ей угол, где за остролистыми растениями скрывалась дверь в кабину.

– Встретимся за столиком, Фелисити? – крикнул Фергюс во все горло, его уже уносила толпа.

Ей пришлось обогнуть рояль, пробиться сквозь возбужденную толпу; она раздвинула острые листья с чувством, будто трогает клювы попугаев. В кабине трубка болталась на проводе.

– Шик… наконец-то! О, мне так… Шик, если бы ты знала! Я не знаю, где я и с чего начать… Я… у меня так болит голова, я не…

Слова дробились и сталкивались, но сквозь захлестнувшее ее волнение Шик узнала Хэдли.

* * *

Получасом раньше Хэдли приоткрыла один глаз. Из-за яркого света с потолка она заморгала.

– Ну вот. Она приходит в себя.

– Лежите тихо, мисс. Доктор сейчас придет.

Доктор?

Ее уложили на банкетку в кафе. Она вздрогнула, привстала. У нее было какое-то дело. Что-то важное, непременно надо было бежать. Срочное дело. Но какое? Может быть, купить что-то до закрытия магазинов. Или это было связано с няней?

Она потерла лицо. Лоб почему-то болел. Пальцы нащупали влажную ткань.

– Я положил вам полотенце, – сказал мужчина в фартуке. – Это все, что у меня было. Оно чистое.

На вид он был добрый. Они все были добрые на вид. И немного встревоженные. Их было пятеро, пять фигур, которые расплывались и подрагивали в глазах Хэдли.

Она бежала… У нее было назначено свидание в дыре… Нет, не в ды ре. В заведении под названием «Дыра»… «Дыра в стене».

Перед глазами прояснилось. Внезапно она увидела полицейскую форму и вспомнила все.

Дождь начался где-то на 63-й улице. Хэдли раскрыла зонтик.

Не успела она добраться до 62-й, как обрушился настоящий потоп. Весь город бросился в укрытия с такой быстротой, будто снова началась война. В мгновение ока проспект опустел, прохожих словно вымело метлой великана. Асфальт стал похож на темный лед, а болеро Хэдли на кухонную тряпку, несмотря на зонтик.

Гром грохотал, жуткие молнии с треском разрывали небосвод. Хэдли различила далеко, очень далеко расплывчатые огни Коламбус-Серкл и Карнеги-холла. Там метро… На краю света.

Задыхаясь, она хотела было остановиться и укрыться под деревьями парка. Но инстинкт подсказал ей, что этого делать не надо, и она продолжала свой бег вдоль ограды под потоками воды.

Вдруг на пересечении с аллеей слева от нее раздался пугающий цокот копыт. Она подумала было, что это гром, потом различила тени. Хотела отскочить, но слишком поздно. Всадник натянул поводья, но слишком поздно. Лошадь подалась в сторону, но слишком поздно.

Стоя в стременах, полицейский в форме выделялся на черном небе, мутном от листвы и дождя. Рейнджеры Центрального парка!

Голос прокричал команду, которой Хэдли не уловила. Голова лошади ткнулась в ее голову, из ноздрей вырвалась мощная струя воздуха, отбросив ее назад, словно горячее дыхание чудовищного фена. В панике она крутанулась на месте и совсем растерялась.

Ручка зонтика зацепилась на лету за ногу лошади… та дернулась, твердая, тонкая, гигантская, с силой стальной пружины, впечатав копыто ей прямо в бедро и отбросив на ворота. Когда она врезалась в железные прутья, ей показалось, что голова треснула.

Открытый зонтик, подхваченный порывом ветра, улетел по улице, кувыркаясь, как сбежавшая из цирка марионетка, дождь припустил за ним.

– Стоп! – крикнул полицейский двум другим, показавшимся из-под листвы аллеи.

Одним прыжком он соскочил с седла, привязал лошадь к ограде и склонился над потерявшей сознание девушкой.

* * *

– У вас пару дней поболит голова, – сказал врач.

Он был молодой, с круглым животиком, который скрывался под жилетом с рисунком из тюльпанов.

– Если будет болеть дольше, обратитесь в больницу.

Она пощупала пухлую повязку, которую он наложил поверх волос.

– У вас шишка. Вы далеко живете?

Она тупо смотрела на него и молчала.

– Вы далеко от дома? – повторил он мягко.

Хэдли хотела встать. Кафе закачалось, как лодка в открытом море.

– Осторожней, мисс. Я сказал: пару дней. Кто-нибудь отвезет вас на машине.

– Нет, нет…

– Так будет лучше. Ваша одежда…

– Шик… – пролепетала она. – Это ее платье. Она меня ждет!

Она снова попыталась встать, держась за банкетку.

– У вас есть телефон? Справочник? – спросила она слабым голосом мужчину в фартуке.

Светловолосая женщина поставила на пол корзину с помидорами и связкой чеснока и под руку проводила ее к бару, где стоял телефонный аппарат. Весь этот короткий путь она услужливо придерживала оторванный подол ее платья, чтобы он не волочился по полу.

– Просто по шву порвалось, – заверила она, открывая перед ней справочник. – Иголка с ниткой – и готово дело. Но вы не можете никуда идти в таком виде… У вас попа видна, мисс, – добавила она шепотом.

Хэдли машинально кивнула и прошла за стойку, придерживая свисающий подол. Сначала справочник. Читать она не могла и вдруг поняла, что глаза ее полны слез. Она вытерла их рукавом, и голову под повязкой пронзила боль. Она стала искать страницу Д.

* * *

Шик повесила трубку раньше Хэдли.

Пару минут она читала, толком не читая, граффити на стенах кабины. Гомон зала долетал до нее, как далекий плеск волн.

Хэдли ранена, она не придет. Из ее путаных объяснений Шик уловила что-то про доктора и повязку, про порванное платье, про лошадь и дождь.

Шик размышляла. Вправду ли это помеха? Для ее бедной подруги – вероятно. Да ведь и перспектива этого вечера ее не особенно прельщала.

В сущности, злоключение Хэдли положило конец крушению. Шик полегчало. На самом деле ей самой уже был невыносим этот нелепый план, в котором все пошло наперекосяк с самого начала. Одним человеком меньше – одной ложью меньше, сказала она себе.

Бедный Фергюс останется один, без дамы. Что ж, она будет любезной за двоих.

Что было нужно сейчас, так это вернуть Уайти хорошее настроение. Рассказать ему о случившемся с Хэдли, это наверняка его тронет. Она немного приукрасит… Парень, конечно, дикарь, нелюдим, но не бессердечный же. Она ставила на Фергюса, славного собрата по оружию, чтобы направить разговор на литературу, потому что это была большая страсть дикаря, и… все будет хорошо. Да, все будет хорошо.

Она вышла из кабины, приободрившись. Гвалт возбужденной толпы ударил в барабанные перепонки. Теперь три пары танцевали на рояле линди-хоп. Одна балансировала на краю, вот-вот упадет. Шик забежала в туалет, попудрилась, освежила «Киноварь № 17». Отражение в зеркале ей понравилось. Ни один парень до сих пор не мог устоять перед оригиналом. Уайти просто требовалось больше… времени, чем другим.

Успокоенная, уверенная, она заработала локтями сквозь толпу и потихоньку добралась до зоны ресторана. Фергюс замахал ей. Она раздраженно нахмурилась, увидев сидящую рядом с ним рыжую. О ней-то она и забыла. Разве ей не полагалось ждать десерта?

Шик прошла через завесу остроклювых попугаев и поспешила к столику.

– Все хорошо? – поинтересовался Фергюс.

Она села.

– Мне очень жаль, Фергюс. Ваша дама прийти не сможет. Ничего страшного. Небольшая авария из-за этой ужасной грозы. А где… где ваш друг, нелюдимый прозаик? – спросила она, озираясь с самым равнодушным видом и сделав упор на слове «ваш».

– Ушел, – хихикнула Алекс, уставившись в меню.

– Ушел? Куда ушел?

– Ушел, ушел! Сказал, что это недоразумение, извинился… То есть почти не извинился. И покинул эту «Дыру».

– Я пытался его удержать, – вступил Фергюс, явно огорченный меньше, чем хотел это показать. – Уж очень чувствительный этот парень, если хотите мое мнение. Я начинаю вам верить, Фелисити… Наверняка писатель.

– Значит, нас трое! – радостно сказала Алекс Маккендрик, с широкой улыбкой отрываясь от изучения меню.

Шик уткнулась в свое. Стейк с. Рыба под. Салат из… Жареная картошка по-французски. Хам. Он удрал. Она не могла поверить. Сбежал от нее, бросил, как…

Она отодвинула стул.

– Извините меня. Я не… очень хорошо себя чувствую.

– Фелисити! – Фергюс удержал ее за руку. – Трое, в конце концов, не самая плохая комбинация для ужина. Останьтесь… пожалуйста.

Она помотала головой. Еще минута – и она разрыдается.

– На улице льет как из ведра! – настаивал он. – Это безумие. Она все мотала головой, не говоря ни слова. Он вздохнул.

– В таком случае я вас провожу.

– Нет!

Это был крик, тихий, но все же крик. Молодой человек с минуту всматривался в нее. По его добрым глазам она поняла, что он угадал… почти все, что мог угадать.

– Как угодно, – сказал он и нехотя отпустил ее. – Подождите минутку, я попрошу бармена вызвать вам такси.

Сказано – сделано. Он вернулся от барной стойки к столику, где Шик по-прежнему стояла, застыв, а Алекс погрузилась в карту вин.

– Писатели – странные зверушки, Фелисити. Не принимайте это слишком близко к сердцу. Я… я прочту все рукописи, какие вы только захотите.

Шик резко открыла сумочку, словно вдруг вспомнив о цели этого незадавшегося вечера. Она достала серую тетрадь и сунула ее ему в руку без единого слова.

– Что ж, вот прекрасный повод снова увидеться с вами, Фелисити. Я прочту быстро, – пообещал он. – Берегите себя.

Он смотрел ей вслед, когда она развернулась и пошла так быстро, как только могла, к завесе из остролистых растений.

– Алло, – прошептал через некоторое время голос снизу, со стороны столика.

Он сел и улыбнулся Алекс Маккендрик.

– Эта Фелисити, – сказала она, небрежно обмахиваясь картой шампанских вин, – очень похожа на прекрасный замок с хрупким донжоном. Она так… Нет, ничего. Я бы не рискнула быть милой с этой язвой.

– Вы не выглядите злой.

– Я получу первый приз, если вы будете позировать для меня.

– Вы художница?

– Нет.

– Спортсменка?

– Тепло.

– Фотограф?

– Скульптор. Моя мастерская рядом, на 2-й авеню. Вы готовы рискнуть затекшими конечностями и артритом из любви к искусству?

– Я должен сначала спросить мамочку.

– Вы свободны в воскресенье вечером?

– Вы лепите по вечерам?

– Вдохновение часов не признает.

– В это воскресенье не могу. Я уже приглашен.

– О… И не в ваших правилах отказываться, не так ли?

– Конечно, нет.

– Что ж, и абсолютно не в моих правилах толкать вас на это.

– Я в этом уверен.

– Заходите за мной в семь.

– Буду.

– Вы выбрали? – осведомился наконец появившийся метрдотель.

43. Love me as I am[156]

Когда Эчика увидела Шик, которая почти бежала между острыми листьями в направлении выхода, она поперхнулась коктейлем! К счастью, Шик ее не заметила. Ресторан «Дыры в стене» был расположен буквой L, и она сидела в углу, напротив Эрни.

Она отдышалась под его встревоженным взглядом.

– Боже мой, – выдохнула она, отпив глоток. – Шик… Она была здесь!

– Правда?

Он оглянулся и прыснул.

– Честно говоря, я бы предпочел, чтобы она знала. Люблю ясность во всем, а вы?

– Вы правы. Она шла с жакетом и сумочкой. Странно…

– А что?

– Ей был так нужен этот вечер. Почему она ушла? Наверно, что-то случилось.

– Забудьте об этом. Пришло время моего сюрприза. Сюрприза, о котором я вам говорил.

– Мне закрыть глаза? – спросила она и зажмурилась.

– Если хотите.

Эчика услышала шуршание бумаги. Через несколько мгновений она открыла глаза. Доброе круглое лицо Эрни сияло улыбкой.

На столе лежал небольшой свиток, перевязанный тонким синим шнурком. Она осторожно взяла его в руки и развязала узел. Аккуратно развернула глянцевую бумагу. Это была афишка размером с большую тетрадь.

На ней красивая девушка (немного похожая на нее) за секретарской конторкой пришпиливала листки к пробковой доске на стене. Синими наклонными буквами было написано: Пришпильте ваши идеи!

– Это только образец, – сказал Эрни, улыбаясь еще шире. – Рекламные плакаты будут напечатаны в двенадцать раз больше.

– Это потрясающе! – проговорила она, ошеломленная, с бешено колотящимся сердцем. – Так странно видеть, как твоя фантазия… материализуется.

– Она вам нравится?

– Очень.

– Наша коммерческая служба ее обожает. Торговые представители «Калкин Фэкториз» говорят, что ничего лучше не было после кока-колы.

Эчика рассмеялась.

– Потрясающе! – повторила она. – Я не могу опомниться.

– Я попытался как мог описать вас иллюстратору. Боюсь, у меня не очень хорошо получилось. Вы гораздо красивее.

Ей хотелось его поцеловать. Она протянула ему руку, и он крепко пожал ее.

– Вот, – добавил он почти боязливо. – Есть еще это.

И положил на стол бумажный прямоугольник.

– Чек? – проговорила она, убрав руку и нахмурив брови.

Не трогая его, она прочла: 688 долларов 17 центов. Получатель: Эчика Джонс. Дебет: «Калкин Фэкториз».

– Я не понимаю!

– Это премия, которую обычно получает наш автор проектов, за вычетом налогов.

Она отодвинула прямоугольник к нему.

– Так отдайте его автору.

– Дело в том, что на этот раз автор вы, Эчика. Это же вы нашли этот слоган.

Он сложил чек и вложил его ей в руку.

– Каждая работа должна быть оплачена. Евангелие от Калкина-отца.

– Но я не…

– Ваша идея – работа, этот слоган настоящая находка. Берите, Эчика.

– Но…

– Тс-с. Или я больше никогда не приглашу вас ужинать. Шампанского?

* * *

Гроза ушла на север, но дождь продолжался, капли бились о ветровое стекло, размывая огни большого города.

Съежившись на сиденье «бьюика», с пледом на коленях, Хэдли смотрела на человека за рулем. Доктор Блор был, наверно, не так молод, как ей показалось сначала. Его лицо серьезного херувима было таким же успокаивающим, как тюльпаны на его жилете.

– Очень любезно с вашей стороны меня подвезти… Я не хотела доставлять вам такого беспокойства.

– Никакого беспокойства, – ответил серьезный херувим с серьезной улыбкой. – Заботиться о пациентах – моя профессия. Аспирин должен был успокоить головную боль, да?

– Да.

– Дома можете снять повязку. Смазывайте шишку эликсиром арники, который я вам дал. Что насчет удара копытом?

– Я больше ничего не чувствую, – сказала она, ощупав бедро. – Почти.

– Тоже смазывайте. Вам повезло. В конечном счете, – добавила серьезная улыбка, – швы понадобятся платью.

Она машинально стянула влажные обрывки на коленях, слабо улыбнулась в стекло. Ей казалось, что они плывут в большом аквариуме, где деревья колышутся, как водоросли в потоке. Она бы не удивилась, увидев рыбку по ту сторону ветрового стекла.

– 77-я улица. Ваша следующая?

Она кивнула. Он посмотрел на часы, потом на нее.

– Хотите таблетку, чтобы уснуть?

– Спасибо, думаю, я отключусь без посторонней помощи.

Он свернул на тихую 78-ю. Вскоре показались окна «Джибуле», все темные. В свете фар блеснула медная табличка на сером песчанике стены. Затормозив, доктор Блор дал ей визитную карточку.

– Если вдруг кто-то из пансионеров когда-нибудь заболеет гриппом…

Хэдли мельком задалась вопросом, сделал ли он это с чисто профессиональными намерениями. Она спрятала карточку, поблагодарила. Он хотел было выйти и придержать перед ней дверцу.

– Не надо в такой дождь, – удержала она его. – Мне только подняться на крыльцо.

Она пожала ему руку, снова поблагодарила, и он отпустил ее. Под ливнем, струящимся в его желтоватом сиянии, уличный фонарь перед пансионом, казалось, потел. Или плакал.

* * *

Джослин вернулся немного раньше. Сидя за столом над бумагой для писем, он встряхивал перо своей почти опустевшей авторучки.

Он заканчивал письмо своей сестре-близняшке Роземонде, которая там, далеко, во Франции, решила отказаться от танцев с мальчиками, от фильмов про любовь в кино с мальчиками, от ласк мальчиков, от поцелуев мальчиков, чтобы слиться с Богом. В чем Джослин до сих пор не мог себя до конца убедить.

Ну вот. Теперь ты знаешь столько же, сколько я, моя Розетта. Все смутно, расплывчато, какие-то туманные глупости.

После возвращения с концерта моя голова и пальцы не перестают играть эту окаянную сонату К. 263 Скарлатти. Сердце и желудок подыгрывают. Марианна была такая красивая и сумрачная, как ее черный рояль. Как и он, она блистала.

В последнем письме ты писала мне, что Марианна для меня что-то вроде кальки, копии тоски по родине, в которой я сам себе не признаюсь. Если так, если ты права, держу пари, что по возвращении во Францию я точно так же стану тосковать по Дидо и по Нью-Йорку… Значит, этому нет конца?

Как это печально!

Пока, как видишь, я совсем растерялся и неспособен разобраться. Даже после этого письма на двух страницах, из которого ты не узнаешь ничего нового, яснее не стало. Но, по крайней мере, я поделился с тобой. Как раньше, сестренка.

В следующем письме постарайся, пожалуйста, ответить на этот ключевой для меня вопрос: можно ли любить двоих одновременно? У меня ведь, кажется, только одно сердце.

Поцелуй от меня всех, особенно маму, я по ней очень скучаю. Напиши, начал ли маленький Шарли говорить. Мы в его возрасте чирикали как воробьи, помнишь?

Обнимаю тебя, моя Розетта.

MOONGLOW[157]

Потоп кончился так же неожиданно, как и начался.

Метеостанция в Кейп-Мэй, на юге Нью-Джерси, послала лаконичный бюллетень всем своим подружкам с Восточного побережья: «Небывалый рост атмосферного давления». Земной климат совсем пошел вразнос?

Никому не было до этого дела. Назавтра невероятное солнце сменит эту невероятную луну, которая уже сияет в безоблачной ночи, как будто ничего, абсолютно ничего не произошло.

* * *

Было уже очень, очень поздно. Или очень, очень рано. Эчика не желала знать, который час. Она устала, но совсем не хотела спать, и это было прекрасно.

После ужина они танцевали, потом поехали в «Восемьдесят восемь», незнакомый ей клуб, где отрывались под мамбо. Говорили, что на город обрушился настоящий потоп, но они ничего не заметили. Ничего.

И вот теперь они стояли вдвоем, лицом к лицу в занимающейся заре, на еще блестящем от влаги крыльце «Джибуле». В Золушкином настроении Эчика скинула туфли и блаженно вздохнула. Золушка, как же… Перебор мамбо, да!

Далеко от фонаря, но под сиянием луны (невероятной, как было сказано) Эрни склонился и поцеловал ее долгим до забытья поцелуем. От него еще пахло танцем, по́том, смешанным с эйфорией. И еще чем-то, только его, это был крепкий запах зелени, наверно, так пахла древесная кора и папоротники Кентукки.

– Эчика…

– Эрни…

– Это… это ведь не только сегодня вечером, правда?

Она покачала головой и улыбнулась.

– Вам так же, как мне, хочется снова увидеться?

Она кивнула с той же улыбкой.

– Боюсь, что я теперь не скоро приеду в Нью-Йорк… Вы… Вы бы приехали… Вы смогли бы как-нибудь приехать в Кентукки?

Новый кивок, новая улыбка. Или все та же, которая никак не хотела исчезать.

– В следующий уик-энд? – выдохнул он, прижавшись щекой к ее щеке. – Мы покатаемся на лодке… Наша речка называется Баунси, это значит «та, что скачет». Она протекает внизу наших земель. Мы поставим палатку… Надо будет хорошенько экипироваться, под звездами…

– Да, Эрни, – прошептала она.

– …мы будем ловить форель, может быть, даже лосося, еще сезон, будем жарить маршмеллоу на костре и…

– Да, Эрни.

– Вы городская! – воскликнул он. – Вы, наверно, ничего этого не любите.

– Я не знаю. Но это до ужаса соблазнительно.

– Там муравьи, пчелы. Иногда лиса повадится таскать провизию из палатки…

– Муравьи мои друзья, пчелы приносят мне мед прямо в руки, а лиса согреет мне ноги.

Он просиял.

– Для этого не нужна лиса!

Они поцеловались еще крепче, еще настойчивее и гораздо, гораздо дольше.

– Действительно, – тихо засмеялась она, переводя дыхание. – Вы как грелка лучше лисы, Эрни.

– Так вы согласны? В следующий уик-энд? Вы приедете?

– Я приеду. Поцелуйте меня, пожалуйста.

Он повиновался. Потом сказал:

– Я приеду на машине встречать вас на вокзал. Сейчас напишу вам маршрут.

Он порылся в кармане в поисках карандаша и бумаги. Эчика остановила его.

– Вы мне скажете все это по телефону, – прошептала она. – Лучше поцелуйте меня. Уже светает.

The best is yet to come

Bags and baggage[158]

Гуинивир Вихаукен-Хоукинс, супруга Фридриха-Гюнтера Фройденкерлештурма – для всех Джинджер – в Саскуэханс-Фоллз отправилась, как и собиралась, на ярмарку графства. Ей нечего было ни продавать, ни показывать, она не претендовала ни на какие сельско хозяйственные лавры, просто радовалась, что сможет там немного проветриться.

Фред вбил себе в голову избавиться от тачки, которую рассчитывал выменять на…

– На что? – спросила она в сотый раз, когда он грузил тачку в пикап.

Как обычно, внятного ответа не последовало.

– На что-нибудь другое, – уклончиво отвечал Фред. – У нас три тачки. Двух достаточно.

И если бы только тачка. Он погрузил еще треснувший перегонный куб, хромоногий стул, несколько пустых бочонков…

– Удобный случай. Нам нужна вместо этого масса других вещей. Шина, бак, котел…

– Телевизор? – выпалила она, не подумав.

Он скорчил ей гримасу половиной лица, сел за руль и поцеловал ее за ушком, прежде чем тронуться с места.

– Ты меня любишь?

– Больше, чем Эсмеральда, – насмешливо заверила Джинджер.

Она бросила ему в лицо свою соломенную шляпу. Для Эсмеральды Фред был предметом безусловного обожания. Завидев его, козочка скакала к колышкам ограды и жевала полы его рубашки, Джинджер же она пренебрегала с обидно наглым видом.

Пикап подпрыгнул на выбоине. Белоснежка на заднем сиденье залаяла.

– Эй! – запротестовал Фред, с трудом объезжая яму, которой он не видел из-за шляпы.

– Ты предпочел бы женщину с бородкой?

Он выровнял руль, надел шляпу ей на голову, посмотрел на нее, а она между тем смотрелась в остатки зеркальца заднего вида. Он улыбнулся.

– Ich liebe dich, gross Mädchen[159]. Вы недавно в наших краях? Как насчет стаканчика вместе?

Она взяла несколько уроков немецкого перед предстоящим визитом в семью Фреда. Но этот язык никак ей не давался. Разве что французский и китайский могли соперничать с ним в обилии грамматических ловушек.

Джинджер взяла корзину для пикника, распаковала сандвич – домашний хлеб, домашние помидоры, ветчина от Баклета, городского мясника, – и вонзила в него зубы.

– А мне?

Она милостиво покормила его из рук, а заодно и Белоснежку, просунувшую морду между сиденьями. Минут через двадцать пикап затормозил перед фермой Вердаленов. Энид и Дженевьева ждали у ограды, как две взъерошенные вороны, и, как две болтливые сороки, уместились на сиденье. Фред загрузил их хозяйство: тюки, желтый сундучок, джутовые мешки…

Джинджер, которой не хотелось тесниться весь остаток пути, вышла, дав им место, и села назад к Белоснежке.

Близняшки и Фред смеялись и болтали всю дорогу. Она пыталась присоединиться к разговору, но треск мотора, забирающийся под брезент ветер и поднятая пикапом пыль оказались сильнее ее попыток вежливости.

Так она и добралась до ярмарки через долгий час тряски, пыли и неслышных шуток.

– Умора наш Фред, просто умора! – воскликнула Энид, спрыгивая со ступеньки веселым дроздом.

– …мора! – подхватила ее сестра, спрыгнув следом.

На паркинге, площадке засохшей грязи, они погрузили в тачку тюки, мешки, треснувший перегонный куб, желтый сундучок, хромоногий стул и направились через пустырь к ярмарке, которая издалека походила на большой кекс, раздавленный каблуком.

Перегруженная тачка подпрыгивала и грозила опрокинуться на каждой рытвине или булыжнике. Джинджер увидела, что Фред потеет, и принялась напевать Who’s Sorry Now?[160] в унисон с Глорией Дехейвен, звучавшей из громкоговорителя над вереницами флажков и флагов, развевавшихся на больших шатрах в желтую и синюю полоску.

– Я пою гораздо лучше, чем она.

– Лучше, чем кто? – рассеянно переспросил Фред.

– Глория Дехейвен.

В мгновение ока на них обрушился гвалт, загремела музыка, окутал дымок от сосисок, запахло навозом, жареной картошкой и пирожками. Повсюду в загонах мычали, блеяли, визжали, хрюкали, ржали всевозможные млекопитающие. Над ними кружили мухи. Белоснежка возбужденно завиляла хвостом.

– Вот и он! – крикнула Энид, показывая пальцем на маленький стенд, где стоял Оруэлл Флэтбаш в окружении бидонов молока и брикетов топленого сала.

Джинджер поняла, что они разделят стенд с Оруэллом.

– Привет! – поздоровался он. – Оставил вам местечко.

Фред сгрузил тюки, мешки, сундучок и сумки, сестры тотчас распаковали и опустошили их, заполонив «местечко» банками с пикулями и распашонками для младенцев под подозрительным взглядом матроны в сапожках со шпорами, которая на соседнем стенде предлагала лимонад свежевыжетый дамашний, как гласила надпись мелом на зеленой грифельной доске, водруженной на кучу лимонов размером с дыню.

Фред задумчиво почесал в затылке.

– У нас нет стола, – заметила Джинджер. – Можем воспользоваться тачкой?

Он кивнул. Вкатил тачку между свежевыжетым дамашним лимонадом и топленым салом, что не ускользнуло от сумрачной бдительности матроны со шпорами.

– Вы хотите устроиться здесь? – спросила она неожиданно высоким голосом.

– Э-э, вроде того, – сказал Фред. – Не… ненадолго.

Он прислонил тачку к стенду Оруэлла. Вердалены уже болтали со шпорами. Оруэлл непрестанно хихикал и что-то бормотал. Джинджер задумалась, нет ли… нет ли…

– Кальпурния с вами? – осведомилась она с невинным видом.

– О, была здесь пару минут назад. На ярмарках она шалеет, все-то ей надо посмотреть. Верно, шарит где-то там или сям…

– Маргарет тоже?

– Да нет, в «додже» не было места, тут и молоко, и сало, и все такое. И Бастера тоже. Только Свифта мне удалось уместить. Он такой лядащий. Смотрите… Вот он, сидит смирно.

Он оттопырил карман своей фуфайки, совершенно пустой. Джинджер невольно сгорала от желания узнать, кто же это невидимое лядащее существо. Она кивнула с проникновенным видом.

– Свифт, – сказала она, – похоже на имя птицы.

В его глазах появилось выражение укоризны.

– Ночью, может быть… Городские-то могут спутать с воробьем, они ни черта не смыслят. Я и таких видал, что принимают белку за соню. Ба!

Он сплюнул, плевок задел брикет топленого сала, прежде чем приземлиться. Джинджер не признавала себя побежденной.

– Вы думаете, что я могу спутать Свифта с воробьем? Из-за… крыльев?

– Боже! Не из-за голоса же. И потом, едят они разное. Воробьи-то любят зерно и сливы. А Свифт – хычник.

– Хычник?

– Хычник. Ему подавай сочную муху, насосавшегося крови комара, жирненького паука… Все, короче, что любят летучие мыши. Правда, мой Свифт? – сказал он, поглаживая фуфайку с влюбленным видом.

Джинджер ощутила в сердце как будто озноб. Ей вспомнился граф Дракула, который прокусывал сонную артерию своих жертв, превращаясь в… в… Она поправила шляпу и спокойно, с улыбкой развернулась, едва сдерживаясь, чтобы не убежать со всех ног. Белоснежка осталась лежать в тени, под козлами стенда.

Вскоре Джинджер оказалась посреди стада коз. Она с облегчением увидела мужа – тот оживленно беседовал с фермершей.

– Я подумал, – сказал Фред, когда она подошла, – что надо бы нам вскоре подарить дружка нашей Эсмеральде.

– У нее уже есть дружок. Это животное с тебя глаз не сводит!

Фермерша с козами была очень красивой девушкой с ослепительно белыми зубами в обрамлении губной помады, призывно сиявшей, как маяк.

– Фред пахнет лучше, чем козел, – выпалила она со смехом, превратившим свет маяка в сигнал большой опасности.

Фред?

– Вы знаете моего мужа? – сладким голосом осведомилась Джинджер.

Чтобы лучше рассмотреть красавицу с кровавыми губами, она сняла шляпу и держала ее в руке за спиной.

– О, всего десять минут! Но мы успели поболтать. Вы недавно переехали, Фред мне все рассказал…

Все?

За десять минут?

Про ос? Медведя? Весенние грозы? Протекающую крышу?

Джинджер бросила быстрый взгляд на свои джинсы в пятнах от дорожной пыли и не решилась посмотреть на руки, обветрившиеся на ферме. Ей ни на секунду не пришло в голову накраситься. Да и вообще, куда она дела свой тюбик губной помады и косметичку?

Девушка-то была в платье. Чудесной модели, с неотразимым декольте, которое произвело бы сенсацию на 8-й авеню. Джинджер вдруг стало грустно.

Ее рука за спиной почувствовала прикосновение чего-то похожего на большой вантуз, влажный и пушистый. Обернувшись, она негромко вскрикнула.

Ее шляпа… Коза успела съесть почти три четверти!

Самое невыносимое… Самым невыносимым был заливистый смех Фреда. Даже от смеха девушки, тотчас отозвавшегося эхом, ей не было так больно.

– Она обожает солому. Это страстишка Джинджер. Да, моя Джинджер? Эта шельма уже съела два тюфяка.

– Джинджер? – повторила Джинджер, забыв дышать.

– Это мой брат откопал для нее такое имя. Мы решили, что козе подойдет.

Джинджер, совершенно убитая, не нашлась что ответить. Фред кашлянул, борясь с одолевавшим его смехом.

– Сегодня вечером будут танцы, – как ни в чем не бывало продолжала девушка в бродвейском платье. – За загоном для коз, это будет закрытие ярмарки. Вы ведь оба придете?

Ошибиться было невозможно. Истинный вопрос (ты придешь?) был обращен, несомненно, к Фреду.

– Мы должны уехать рано, – быстро ответила Джинджер, прежде чем он успел открыть рот. – Дорога долгая.

– Можно было бы… – начал он.

– И в темноте ехать труднее! – отрезала она, враждебно сверкнув глазами. – А тебе разве не надо менять нашу тачку и старый куб?

От улыбки Фреда Джинджер вся закипела. Боже, какой же у него придурковатый вид! Она мысленно призвала себя остыть.

– Мы найдем бойфренда для Эсмеральды в другой раз, – заключила она, увлекая его за локоть.

Ни словом не обменявшись, они отправились к седельному стенду, где Фред заинтересовался работой шорника, а Джинджер просто рассматривала вожжи, уздечки, шлеи и тонкой работы упряжь, напевая Who’s Sorry Now?..

За палатками, на небольшом лужке, они попали на родео, устроенное пастухами из Тулсы. Лакомясь жареной кукурузой, сидя верхом на бревне, посмотрели соревнования ковбоев. В какой-то момент Фред решил подойти ближе к полю, но Джинджер осталась где была. Она спрашивала себя, злится ли на него. И не знала. Они почти не разговаривали уже целых полчаса.

Через пару минут после ухода супруга какой-то тип сел на бревно рядом с ней. Сначала она заметила только остроносые сапоги, подбитые железом, на высоких каблуках, тоже с железными набойками.

– Я готов стать дружком такой красивой девушке, как вы, – проговорил тип, не сводя глаз с родео (ковбой в стетсоне и вышитой серебром рубашке выделывал пируэты под брюхом бычка цвета красного дерева), – уж я бы не оставил ее совсем одну на ограде.

Оставленная девушка бросила в траву обглоданный кукурузный початок. На него тут же набросилась стая мух.

– Он мне не дружок.

– А. Тогда я мог бы пригласить вас выпить…

– Это мой муж.

– О. Веская причина оставить свою супругу… особенно если у нее такие красивые глаза.

Парень был довольно привлекательный, для тех, кому нравится тип загонщика кабанов в рубашке от «Аберкромби и Фитч», в металлической цепи на шее с выгравированными инициалами и с усами в форме хребта трески. Джинджер чуть не расхохоталась.

– Я вижу, он возвращается, – сказала она, хотя ничегошеньки не видела. – Спасибо за комплименты.

Он небрежно соскользнул с бревна, стянул цепь на кадыке.

– Я буду на танцах сегодня вечером, – сказал он с улыбкой под хребтом трески. – За загоном для лошадей.

И он ушел, щелкнув по шляпе. Вскоре вернулся Фред.

– Ты с кем-то говорила?

– Меня пригласили на танцы. Знаешь… За загоном для лошадей.

– Может, все-таки пойдем? Я сто лет не танцевал.

– Ты хочешь разобраться с козлятницей, которая блестит как начищенный паркет?

– А ты с Кларком Гейблом из стойла?

– Ха-ха. Ты, значит, его заметил, лицемер.

– Видел тут анемичную зубную щетку… кажется, это были усы.

Она вдруг обняла его за шею, чтобы поцеловать, больше совсем не сердясь. Но почти тотчас же ее смех поперхнулся и замер где-то в горле… Как по взмаху волшебной палочки злой колдуньи перед ними материализовалась прекрасная козлятница, и все было при ней – декольте, зубы и накрашенные губки.

– Это Бен Олсон, силен, правда? Вон тот парень на бычке! – сказала она, показывая на блуждающий огонек в ковбойской шляпе, который гарцевал на мычащем животном посреди лужайки под аплодисменты публики. – Он может продержаться больше шестнадцати секунд!

Она подобралась поближе к Фреду, продолжая делать вид, будто заворожена Беном Олсоном на бычке.

– Что скажете? – спросила она через некоторое время.

– Что это довольно замысловатый способ борьбы с запорами, – небрежно бросила Джинджер.

Фред прыснул. Над пламенеющим ртом вспыхнули два злых глаза.

– Фред, я нашла кое-кого, кто избавит вас от тачки… и всего остального. Идемте, я вас познакомлю!

И без долгих церемоний красавица увела под ручку Фреда Фройденкерлештурма, который… покорно пошел за ней… оставив свою жену… сидящей… на ограде.

На поле награждали теленком победителя родео. Оставшаяся в одиночестве супруга снова машинально запела Who’s Sorry Now?.. Как Фред мог? Джинджер почувствовала, что на нее смотрят, и, подняв голову, встретила улыбку усача в рубашке Аберкромби. Она поспешила вернуться к зрелищу, но толком его не видела.

В эту самую минуту одна мысль проросла в недрах ее ума. Или, если росток там уже был, обида послужила ему водой и удобрением.

Прошел час, а Джинджер так и не видела больше Фреда. И в ее сердце вода и удобрение делали свое дело, выращивая горечь и гнев.

Она вернулась к стенду Оруэлла, где ее радостно приветствовала Белоснежка. Джинджер было невероятно грустно. Оруэлл ласково похлопывал по карману, а сестры Вердален хихикали, как две веселые ведьмочки, над своим почти опустевшим прилавком под бдительным взглядом матроны со шпорами, которая, в отличие от них, вовсе не так успешно распродала свой дамашний лимонад.

– Распашонки Джинни имели бешеный успех! – сообщила Энид.

– …спех! – повторила Дженевьева. – И пикулей не осталось. Разлетелись как горячие пирожки.

В громкоговорителях снова запела Глория Дехейвен. Я пою гораздо лучше…

– Кстати, я отложила для вас два куска яблочного пирога, Джинджер. Вы, должно быть, проголодались?

Она чувствовала, что не сможет ничего съесть. Однако съела. Глотала куски как камешки. В ее желудке завязался болезненный узел, пока она искала Фреда глазами среди дымков барбекю и туч мух.

– Вы ищете вашего мужа? – спросила Энид.

– …ужа?

– О. Он там. Нашел кого-то, кто возьмет тачку и ку…

Не успев договорить, она заметила, что тачка вместе со всем остальным исчезла.

– Ох! – хихикнула Энид. – Они уже давно забрали весь скарб.

– …карб. Фред был очень рад. Они все ушли, куда – не знаю.

– Все? – с трудом выговорила Джинджер.

– Фред, тип, который взял тачку, и барышня в красивом платье…

– …и с чудовищной помадой! – отрезала Энид с гримасой отвращения. – Можно подумать, что она съела сырой стейк.

– …тейк. Фред… Фред вам кое-что принес. Выменял на весь этот скарб. Это вам, держите.

Из-под козел Дженевьева извлекла медный таз для варки варенья. Великолепный таз, совсем новенький, он стоил наверняка дороже тачки-развалюхи. Фред провернул выгодное дело.

– Выгодное дело, – заверила Энид.

– …дело, – отозвалась Дженевьева. – Когда не будете варить варенье, можете собирать в него дождевую воду с крыши.

Бог весть по какой причине желудок Джинджер подкатил к горлу. Узел вдруг развязался.

– Извините ме…

Она галопом пронеслась через ярмарочное поле, укрылась за палаткой, и ее вырвало яблочным пирогом прямо под громкоговорителем. Потом она утерла губы носовым платком, умылась у бачка с водой. Долго смотрела на свои пальцы с обломанными ногтями, на руки, потемневшие и растрескавшиеся, как спина ящерицы.

И с ослепительной ясностью она поняла, что надо делать.

Конечно, они не пошли на танцы за лошадиным загоном. Все сели в пикап до наступления сумерек. Ночь спустилась в пути, такая же бесшумная, как и пассажиры. Белоснежка и сестры Вердален дремали, несмотря на рев мотора и свет фар, заливавший поля и машину.

Они высадили близняшек у въезда на их ферму и поехали дальше в потемках. Домой вернулись молча. Белоснежка сразу забралась в свою корзину, а они легли на скрипучую кровать. Джинджер так и не смогла уснуть.

Фред встал, как и каждое утро, с рассветом, позавтракал и ушел заниматься своими яблонями в миле от дома. С некоторых пор Джинджер больше не находила сердечек из веточек на столе. Изгородь из вьюн ков побили грозы.

Она встала с постели, когда удостоверилась, что осталась одна.

Завтракать она не стала, но приготовила миску Белоснежке. Потом вымылась в деревянной кадушке, поспешно надела свой зеленый костюм, так и висевший на вешалке со дня ее приезда. Уложила в сумку кое-какие вещи, книги. Все это она делала, не глядя на собаку, которая наблюдала за ней, безмолвная, черная, разлегшись под столом.

Наконец собравшись, Джинджер медленно окинула взглядом все вокруг. Затем с большой сумкой в руке открыла дверь, вдохнула уже теплый воздух этого хвостика весны и закрыла ее за собой.

Но тотчас открыла ее снова, показала язык гадким часам, закрыла на сей раз окончательно и пошла по дороге. Белоснежка залаяла в окне, но Джинджер не обернулась.

Она прошла две мили по обочине дороги, когда рядом затормозил грузовик, полный кур и салата. Очень удачно – даже просто чудо: он ехал в Панкссатауни… где был вокзал!

Она забралась в кабину, пристроила сумку на колени. На правой руке шофера была татуировка – летящая чайка. Крылья двигались, когда он переключал скорость.

На зеркальце заднего вида покачивались на ниточках две фотографии. Одна – Риты Хейворт в «Ты никогда не была восхитительнее». На другой были три мальчика с такими же, как у шофера, волосами.

Только с третьего взгляда Джинджер заметила на ней еще и женщину. Она почти спряталась за мальчиками. Стоящая за ними бледная фигурка таяла на фоне нарисованного неба фотостудии.

Водитель был несловоохотлив, говорил с испанским акцентом и выглядел усталым. Он ехал всю ночь.

Когда она вдруг разрыдалась, он не стал разговорчивее. Просто достал из-под сиденья дюжину клинексов и положил ей на колени.

Он высадил ее после трех часов почти молчания на вокзале в Панкссатауни. Татуированная чайка помахала ей крылом, и он уехал, прежде чем ей пришло в голову его поблагодарить.

Она купила в окошке билет второго класса, посмотрела расписание поездов и в ожидании своего села на скамейку подле спящей пары с толстым младенцем, сосавшим бутылочку.

Через сорок семь минут Гуинивир Вихаукен-Хоукинс, для всех просто Джинджер, вышла на платформу № 6 и села в поезд до Нью-Йорка.

44. (I’ve got) beginner’s luck[161]

Клуб «Рубиновая подкова» по-прежнему помещался в подвале отеля «Грейт Вандервулт» на 48-й улице, и в его зале на четыреста приборов сцена ар-деко по-прежнему походила на большую подкову.

Глория Ли была здесь. Завидев Манхэттен с чемоданом, она радостно вскрикнула и вылетела из цепи хористок, чтобы обнять ее.

Майк-хореограф, Мэнни-пианист, Попила, Дженни… Все на местах! Манхэттен казалось, что прошел всего один день, а не полгода. Только шоу сменилось, нынешнее завершало сезон. Репетиции следующего, «Бибоп Авеню», только начались.

– Манхэттен! – воскликнул Майк Ониен у своей доски.

Он спрыгнул со стула, на который забрался, чтобы записывать мелом снэпы, тэпы, стромпы, спанки, хопы своих танцовщиц, уже растрепанных и вспотевших, хотя еще не было полудня.

– Каким ветром тебя сюда занесло? Ностальгия?

– Ну да, – честно ответила Манхэттен.

Еще честнее и без малейшего стеснения она добавила:

– И необходимость поработать.

Мэнни стал наигрывать под сурдинку Nice Work If You Can Get It…[162] Поглаживая пальцем свой сломанный нос, Майк смерил их взглядом, ее и чемодан. Войдя за кулисы, Манхэттен пересчитала девушек на сцене. Шестнадцать… Она ощутила укол разочарования.

– Но я вижу, у вас полный комплект, – сказала она.

Он перестал теребить свой нос. По его боксерскому лицу словно скользнул луч света, который Манхэттен, поучаствовав не в одном шоу, хорошо знала. За хмурой миной и вечными нападками скрывался славный человек. Майк Ониен знал, что большинство его танцовщиц затягивают пояса. Может быть, он укажет ей другой клуб, другое шоу.

– Угу, – ответил он. – По максимуму. Не говоря уж о списке ожидания.

– Бедная моя детка, – вздохнула Глория Ли. – С работой сейчас трудно. Ты прямо с поезда?

Манхэттен кивнула и, храбрясь, пожала плечами.

– Что ж, в другой раз, ничего не поделаешь. Зайду в «Данделион», кажется, там только меня и ждут. Спасибо, Майк, извини за вторжение. До скорого, девочки.

– Приходи выпить с нами кофе, – предложила Глория Ли, когда Манхэттен, развернувшись, пошла вглубь сцены.

– Лью! – вдруг прогремел Майк. – Лью, где ты? Минутку, Манхэттен.

Лью, постановщик, сидевший в темноте зала, распаковывал жевательную резинку. Он тщательно развернул бумажку. Под ней была фотография Рекса Барни, подающего «Нью-Йорк Янкиз»[163]. Он собирал их для коллекции своего сына. Если собрать всю команду, аптека дарила альбом, чтобы наклеивать фотографии. В результате этой неслыханной щедрости Лью жевал день-деньской.

– Ага! – невозмутимо ответил он на громовой зов хореографа. – Мы подумали об одном и том же. Да, Майк?

Он вышел к ним на сцену.

– Кордебалет укомплектован, – сказал он. – Но нам не хватает… кое-кого. Слушай, у тебя ведь были красивые ноги полгода назад.

– Они у меня по-прежнему есть, – сказала Манхэттен с вызовом, и никто не заметил, как она с трудом сглотнула.

– Она и танцевала хорошо, – буркнул Майк. – Даже очень хорошо. Беги переоденься, Манхэттен. Шевелись! Не ночевать же нам здесь!

– Перерыв! – крикнул Лью кордебалету. – Пятнадцать минут.

– Наконец-то! – простонала одна из девушек. – Если кто-нибудь хочет рубленый стейк, предлагаю мои ноги.

Глория Ли состроила Манхэттен веселую рожицу… и та побежала переодеваться в будочку из раскрашенной фанеры. Открыв чемодан, она мгновенно надела шорты и трико для репетиций.

Она вернулась, сердце бешено колотилось. Майк разметил шаги степа на полу. Сквозь очки она отметила двойные пулл-бэки на шесть ударов, винги на десять, ток-стенды, пики… все это в квик-тайм и с резкими перебоями темпа. Господи… Эти фигуры были сложнее тех, что обычно требуются от простой хористки! Хэдли выдержала бы испытание одной левой, но она?..

– Валяй! – крикнул Майк, опустившись верхом на стул и опираясь локтем на спинку, чтобы лучше ее изучить. – Начинай! Раз, два, три…

Мэнни заиграл буги в адском темпе. Первая фигура Манхэттен не удалась. Вторая тоже.

– Я не разогрелась, – промямлила она.

Майк сделал ей знак продолжать, давай, давай, без разговоров, не ночевать же нам здесь.

Мэнни снова заиграл. Третья фигура удалась ей чуть лучше, четвертая много лучше… Одиннадцатая была корректной, двенадцатая идеальной, как и все следующие.

Девушки, радуясь затянувшимся пятнадцати минутам, разбрелись по углам. Через некоторое время, однако, болтовня смолкла, и они приблизились. Манхэттен вскоре оказалась окружена радугой внимательных лиц.

Пианино смолкло как отрезало после двух десятков фигур подряд. Запыхавшаяся, взмокшая, она вынуждена была опереться на плечо Мэнни. Кто-то набросил ей на плечи сухое полотенце… Манхэттен подняла благодарный взгляд на Глорию Ли, и та подмигнула ей.

Манхэттен опустила голову: пианист ей тоже подмигнул. Отдышавшись, она повернулась к Майку, который сидел, совершенно безучастный, погруженный в раздумья.

– Ты сумеешь проделать все это на роликах? – отрывисто бросил он.

Он не шутил.

Манхэттен не каталась на роликах с двенадцати лет. В школе с одно классниками она показывала хорошие результаты в соревнованиях на скорость на боковых дорожках Манхэттена, графство Форт-Райли, штат Канзас. Она помнила только, как тяжелы были ролики, помнила железные колесики, лязг, вес, негнущиеся ноги… и падения. Какая муха укусила хореографа?

– Почему бы нет, – пробормотала она.

Прибежал ассистент с парой роликовых коньков, которые он приладил ей на ноги. Чувствовала она себя не лучшим образом.

Для начала она прокатилась несколько раз от правой кулисы до левой и… удивилась. Это были танцевальные ролики, из легкого материала, с восхитительно податливыми колесиками, которые бесшумно повиновались каждому движению. О, это было дивное ощущение, она взлетала, парила в череде хопов! Эти маленькие чудеса решали за нее, диктовали ей танец. Боже милостивый, это было… да… божественно!

– Это лучше степа! – воскликнула она.

– Не каждая это скажет! – усмехнулся постановщик, сунув в рот новую жевательную резинку. – Надо танцевать лучше, чем просто хорошо, чтобы это показалось легко!

Майк пристально смотрел на нее из-под своих редких бровей.

– Эта малышка танцует лучше, чем просто хорошо, – буркнул он. – Лью?

– Да, Майк.

– Что скажешь?

– Что хорошенькие катались как регбисты. А у тех, что катались хорошо, были ноги регбистов.

– Манхэттен?

– Да, Майк, – прошептала она, сердце билось в горле.

– Ты говорила, тебе нужна работа?

– Да.

– До каких пор ты свободна?

– До пенсии.

– До твоей пенсии я не доживу. Когда можешь начать?

– Я, э-э… Хоть сейчас. Только занесу домой чемодан и вернусь. Я прямо с поезда и…

– Лью? – перебил ее он.

– Да, Майк?

– Ноги нужной длины.

– И не только ноги.

– Она танцует лучше, чем просто хорошо.

– Катается еще лучше.

– Согласен с тобой, Лью. Беги скажи Коттону.

Глория Ли обхватила Манхэттен за талию, как раз вовремя, чтобы та не упала от волнения на рояль.

– Ты получила контракт! Ты получила контракт! – возбужденно завизжала она ей в ухо. – Мы все здесь прошли испытание. И еще масса других. Я каталась как теленок, которому час от роду. Уже которую неделю они ищут… О, тебе удалось, Манхэттен! Это ты! Ты!

Хореограф энергично стукнул кулаком по доске, собирая свой корде балет. Лью уже поднимался в кабинет Коттона Ходиака, хозяина «Подковы».

Слегка ошарашенная, Манхэттен пошла в фанерную будочку одеваться, но руки у нее слишком дрожали. Сольный номер. Впервые в жизни. Впервые! – нашептывал ей внутренний голос. Она криво застегнула платье, пришлось начать все с начала и в конце концов присесть на стопку фальшивых книг, чтобы немного прийти в себя.

Она могла бы остаться на сцене с девочками, потанцевать с ними. Но ей надо было предупредить Деймона Гриффита, ее агента. Как хорошо, что она отправилась с вокзала прямо в «Подкову», вместо того чтобы вернуться в «Джибуле». Теперь у нее есть… контракт. Контракт на сольный номер! Она знала, что это лучше оплачивается. И настолько интереснее кордебалета! Каждая танцовщица об этом мечтала в безумной надежде, что ее заметят. Сольный номер – первая ступенька к… к… Она не решилась произнести слово даже мысленно.

Деймон простит ей отказ (непонятный для него, но она тогда была в турне с Ули) поучаствовать статисткой в «Саут Пасифик», новом шоу, с большой помпой открывшем сезон.

Вдруг одна мысль охладила ее пыл. Майк Ониен не произнес слов «сольный номер». Нет, ни разу! Она ошибается, наверняка ошибается! Какая самонадеянность! Она накрутила себя, глупо обмишулилась.

Она дождалась, пока Майк Ониен закончил работать с Дженни, и робко подошла к нему.

– Что? – нетерпеливо рявкнул он.

– Я… Я только хотела узнать… убедиться… Ролики – это сольный номер?

– Угу. Сольный. Тебе это не нравится? Хочешь отказаться?

– Нет, нет. Конечно, нет! – пролепетала она, чувствуя, как зашкаливает пульс.

– Ролики – это была главная загвоздка. Если ты умеешь кататься, танцуя, все остальное – просто яблочный торт. Так ты умеешь кататься, в чем же дело?

– Все… остальное?

Хореограф смотрел на нее, как смотрят на водопроводчика, который перед засоренной раковиной спрашивает, в чем проблема.

– Ты, может быть, думаешь, что будешь танцевать только один сольный номер? Извини, киска, но ты у меня будешь работать как вьючный осел! Сольных номеров я для тебя приготовил кучу! Как минимум полдюжины. И не думай, что это помешает тебе танцевать в коллективных номерах! Будешь и там рулить, сочувствую тебе, милая. Будешь во всех номерах! Едва успеешь переодеться, «уф» не скажешь, это я тебе гарантирую. Одним словом, цыпочка, только тебя и будут видеть в «Бибоп Авеню».

Ошеломленная, Манхэттен смотрела на него. Он понял, что она ничего не понимает. Постучал пальцем по сломанному носу между двух лукавых глаз.

– Тебя не устраивает? Боишься?

Его широкая ладонь похлопала ее по шее. Она помотала головой: нет, нет, нет, – не в силах выговорить ни слова.

– Браво. Знаешь, я бы не доверил эту работу первой попавшейся. Но у тебя есть все, что нужно. Мы с Лью давно за тобой наблюдаем. Мы верим в тебя. Слышишь? Я верю. И не только в твои ноги.

Быстрым шагом он направился к остальным девушкам, оставив ее остолбеневшей.

– Не забывай снимать окуляры во время представлений, – бросил он через плечо, не притормозив. – Девушки, строиться!

Манхэттен машинально сняла очки, сжала в руке, боясь упасть и разбить их. Несколько сольных номеров… Полдюжины… Вести коллективные номера… Прошло несколько минут, прежде чем словесный пазл Майка Ониена упорядочился в ее мозгу.

Она, Манхэттен, проглотившая утром обугленный тост и чай из пакетика в буфете Центрального вокзала, куда ее доставил поезд, она, сама красившая волосы, чтобы сэкономить четыре доллара двадцать пять центов, четыре вечера в неделю садившаяся за стол перед гнусным пирогом с почками в пансионе «Джибуле», чинившая поехавшие чулки лаком для ногтей, она, Манхэттен, будет… будет…

Солисткой будущего ревю «Рубиновой подковы»! Звездой «Бибоп Авеню»!

Она подняла руку утереть лоб, еще сильнее взмокший, хотя она была неподвижна как камень; пальцы разжались и выронили очки.

* * *

– Шик! Шик! Ты не спустишься? Телевизор привезли! Надо видеть миссис Мерл, она прыгает как девчонка!

Хэдли постучала еще дважды. Никакого ответа. А ведь Шик у себя. Спит? На завтраке ее не было. Она встревоженно приникла ухом к двери.

– Шик? Можно войти?

Дверь оказалась не заперта. Несмотря на солнечное утро, комната была погружена в сумрак и меланхолию опущенных штор.

– Будешь уходить – захлопни дверь! – простонал голос из-под одеяла.

– Я не ухожу. Не сейчас, по крайней мере. Ты заболела?

– Выйди. Я хочу умереть одна.

– Вид у тебя точно умирающий! – ответила Хэдли с натужной веселостью, на самом деле встревожившись. – Что, Минни танцует конгу?

– Нет, у меня нет месячных. И больше никогда не будет, потому что я хочу умере-е-е-е-еть…

– Что я могу сделать, чтобы усугубить твой случай? – поддразнила ее Хэдли.

– Достаточно тебе остаться здесь.

Шик, привставшая было на локте, снова рухнула на подушки.

– Черити починила твое платье. Принести его тебе? У этой девушки пальчики феи, платье как новенькое.

Хэдли не упомянула два доллара, которые она заплатила из своего кармана за эту кропотливую работу. Она посмотрела на Шик, в ней боролись сочувствие и желание ее встряхнуть.

– Я принесу тебе кофе.

– Не-е-ет! Я хочу побыть одна, понимаешь ты наконец! – прокричал голос, приглушенный пуховым брюхом подушки. – Одна! Плевать мне на платье…

Хэдли отступила на шаг.

– Зайди за ним, когда захочешь, – мягко сказала она. – Оно у меня в шкафу, моя комната всегда открыта.

Она вышла и спустилась на первый этаж, где лихорадка не ослабевала. Впрочем, миссис Мерл все-таки перестала прыгать, теперь она смотрела с каким-то боязливым благоговением на телевизор, который красовался посреди разобранной коробки, точно краб в линьке.

– Какой-то он маленький? – сказала Урсула, подмигнув девушкам. – У моей подруги Джойс экран широкий, как ладонь Кинг-Конга.

– У вашей подруги Джойс, наверно, и глаза Кинг-Конга, – парировала задетая за живое миссис Мерл.

– Где Джо? – предприняла отвлекающий маневр Пейдж.

Чуть раньше ей позвонила по телефону ассистентка мистера Рэймонда Мэсси. Пейдж ждали в театре меньше чем через полчаса. Она была уже в шляпке и в уличных туфлях. Но ей очень хотелось перед уходом увидеть краба в действии.

– Джо практикует возвышение духа и высоту взгляда! В своем лифте, дурашка! – объяснила Урсула при виде озадаченной мины Пейдж. – Этот прибор работает?

– Конечно, работает! – строго заверила Истер Уитти. – Виданное ли дело, чтобы в Америке доставили неисправный телевизор?

– Посмотрим программу в газете, – предложила Хэдли.

– Где «Нью-Йорк Хэдлайнерс»? – спросила Эчика.

– Влух! – вставил Огден.

– Это на последних страницах, – выдохнула завороженная крабом Черити со стопкой тарелок в руках.

– Он работает… но пока еще нет, – вдруг раздался голос техника, сидевшего на корточках где-то около электрической розетки, о котором все совершенно забыли.

Техник был пожилой и немного ошалел от этого женского изобилия. Он подергал себя за ухо с раздвоенной, как у пирата, мочкой. Казалось, что у него два правых уха. С левым всего три.

– Надо сначала установить антенну, – сказал он. – Наверху.

Он вышел, и Пейдж надела перчатки. Бог с ним, с телевизором, ей надо бежать в театр. Если Рэймонд Мэсси хочет ее увидеть… Если он хочет ее увидеть, значит, возможно… нет, вполне вероятно, что он выбрал свою Берту для пьесы… Пейдж зажмурилась, сердце в груди затрепетало.

– Я пошла! – сказала она, разглаживая перчатки, чтобы унять дрожь. – Когда я вернусь, краб, может быть, заработает.

– Наверняка заработает! – гаркнула Истер Уитти.

– Удачи, Пейдж, – тихо пожелала ей Хэдли.

– И вообще, – прощебетала миссис Мерл, – это не краб…

– Это телевизор!!! – закончил за нее хор девушек.

– Влух! – повторил Огден у окна, из которого он в восторге наблюдал за мужчиной с рваным ухом, достававшим из грузовика стремянку.

– Краб, – сказала Урсула, – а ведь ему это очень идет.

– Где моя сумочка? – всполошилась Пейдж.

– Я видела ее наверху, мисс Пейдж, – подсказала Черити.

– Я тоже поднимусь, – вздохнула миссис Мерл. – Скажу Артемисии.

И чувствовалось, что она одновременно ликует и побаивается.

– Программа! – напомнила Хэдли. – Где «Хэдлайнерс»?

– На крыльце, наверно, – ответила Эчика. – Сегодня с утра никто не выходил.

Она побежала открыть дверь. Нед, местный продавец, обычно плохо целился. Со своего велосипеда он швырял журналы и газеты на клумбы, в урны или за соседскую ограду. Но сегодня утром, о чудо, «Нью-Йорк Хэдлайнерс» приземлился прямо на коврик.

Эчика подобрала его. Строчка внизу страницы сразу привлекла ее взгляд… и глаза увеличились сверх обычных размеров. Она развернула газету.

На первой полосе писали о триумфе «Саут Пасифик». Ниже шла речь о неизбежном ужасном Сталине… Еще ниже на двух колонках шла заметка о Come on, Osmond! Радиосериал Пейдж!

Эчика села на первую ступеньку и жадно пробежала глазами листок.

Ошеломительный успех сериала Эн-би-си… приключения неотразимой четы средних американцев… прекрасные актеры… Стерлинг Феррис, уморительный Осмонд… но звезда, бесспорно, Пейдж Гиббс (Эчика замедлила чтение, трижды перечитала имя. Да, так и написано, Пейдж Гиббс, о-ля-ля…), блестящая героиня из Актерской студии. Это открытие! Будущее громкое имя, о котором еще заговорят! Со своим многогранным голосом и богатой игрой она вложила в роль жены пикантность Констанс Беннетт, шарм ушедшей от нас Кэрол Ломбард, излом Хэпбёрн, изысканность Маргарет Салливан, жизнерадостность Клодетты Кольбер…

– Эй вы! Стоп! Не переусердствуйте! – пробормотала Эчика. – Наша Пейдж лопнет от гордости.

К концу статьи, однако, Эчика сама готова была от радости сучить ногами. Лихорадочным жестом она свернула газету. Она сама принесет ее подруге. Она будет вестницей этой необычайной, этой чудесной…

Чемодан и две туфельки оказались прямо под ее носом, тремя ступеньками ниже. Эту пару туфель Эчика отлично знала, это были ее туфли, которые она одолжила…

– Манхэттен! Манхэттен! – закричала она, вскочив, как подброшенная пружиной. – Манхэттен вернулась!

Прохожий на Западной 78-й улице покосился, хмуря брови, на шальную безрассудную юность, которая с большим шумом обнималась.

– Ба… Война-то ведь кончилась! – сказал голос сверху.

Прохожий поднял голову. На крыше седой мужчина в рабочем комбинезоне и со странным рваным ухом прилаживал что-то вроде большого железного гребня.

– Антенна? Телевизор? – заинтересованно осведомился прохожий.

Тот кивнул и скрылся за трубой. Прохожий повернулся к двум ветрогонкам, которые уходили в дом, продолжая трещать.

Да, война была далеко. И он улыбнулся.

45. It’s a woman’s prerogative[164]

Однако внутри пансиона суматоха в маковой гостиной, пожалуй, немного удивила бы нашего прохожего.

№ 5, изгнанный из своего убежища под столом, заливисто лаял. Истер Уитти, Селеста, Урсула, Пейдж, Черити, Хэдли обнимались, говорили все разом, смеялись и расспрашивали одновременно, столпившись вокруг Манхэттен и Эчики. Эчика же горделиво приосанилась, как героиня Дикого Запада, первой открывшая золотую жилу.

Только Огден так и стоял у окна. Он вытягивал шею во все стороны, следя за передвижениями по крыше треухого пирата.

– Расскажи нам, Манхэттен!

– Всё, всё, абсолютно всё!

– Вы, надеюсь, хорошо повеселились, мисс Манхэттен.

– Пьеса имела успех? Я ничего о ней не читала.

– Ули Стайнер довольно хорошо справился со своими… неприятностями, – прощебетала Селеста Мерл. – Я была счастлива, когда все узнали, что он не… не… Ну, вы знаете.

– Коммунист! – почти выкрикнула Урсула. – Не бойтесь, миссис Мерл, сказав слово «табак», вы в сигарету не превратитесь. Кстати, кто даст мне сигаретку?

Манхэттен села за стол, ей налили кофе. Она смотрела на всех поочередно, чувствуя себя усталой и счастливой. Пейдж обняла ее, поцеловала в щеку.

– Я не могу остаться, важнейшая встреча, – извинилась она, прежде чем уйти. – Пока, Улисс. Тебе придется рассказать всю твою одиссею еще раз для меня.

Когда за ней захлопнулась дверь, Манхэттен отпила из чашки.

– Нет, пьеса не имела успеха, Хэдли. Я даже думаю, что больше ее никто никогда не поставит. И тем лучше. А я… Ну, я вернулась на ра боту в «Подкову».

– Снова добрая старая рутина, – вздохнула Хэдли с ноткой зависти. – Это чудесно, что ты опять будешь танцевать, вернешься в кордебалет!

Манхэттен не решилась уточнить, что это будет не та старая добрая рутина, что прежде. И не совсем кордебалет. Хотя контракт был здесь, в ее сумочке, должным образом подписанный Коттоном Ходиаком, патроном «Рубиновой подковы», она сама еще не вполне в это верила. Она подержала кофе во рту, смакуя.

– Значит, телевизор наконец доставили! – продолжала она. – Он работает?

– Бог ходит по крыше! – заявила Истер Уитти, показывая пальцем на потолок. – Он надел рабочую спецовку. И у него три уха.

– Радость редко приходит одна, – прощебетала счастливая миссис Мерл. – Телевизор, Манхэттен вернулась, у нее есть работа…

Тут раздался отчаянный крик.

– Пейдж! Статья! Я забыла… Ох, беда, беда!

Эчика лихорадочно развернула газету, которую держала под мышкой, и расстелила ее на столе, стеная и горько сетуя:

– Я-то хотела ей принести… Быть первой! Ох, какая непростительная глупость!

Шум и гам возобновились с новой силой вокруг листков, которые рвали друг у друга из рук и читали на повышенных тонах. Звезда! Открытие! – кричали одни. Блестящая героиня! – не отставали другие. Тыкали пальцем в страницу: ее богатая игра! Ее многогранный голос! Орали: пикантность! Шарм! Жизнерадостность! Вопили: Констанс! Кэтрин! Клодетта! И все хором подхватывали: звезда! Пейдж звезда!

Так продолжалось до тех пор, пока громкий стук разъяренной трости не прекратил всеобщее безумие.

Внизу лестницы, как статуя Командора в халате с японскими драконами, стояла Артемисия и смотрела на них неприветливо и хмуро.

– Что это за шум в курятнике?

Молчание затягивалось, и Хэдли рискнула:

– Извините, Артемисия. Но мы так рады, что вернулась Манхэттен, и…

– И потом, эта статья в «Хэдлайнерс», – выступила вперед миссис Мерл. – Там так хвалят нашу маленькую Пейдж! Прочти, Митци.

– Если бы я скакала и орала ослом каждый раз, когда мое имя упоминалось в газете! Привет, Манхэттен, рада, что вы снова с нами.

Ей протянули газету. Артемисия, поколебавшись, надела очки, которых на ней никогда не видели. Хэдли нашла, что у нее в них выражение пчелы в поисках улья.

Дракон внимательно прочел, быстро спрятал окуляры в карман и вернул газету.

– Так-то лучше. Я боялась, что застану вас посреди ритуала поклонения вуду из-за… этого! – поморщилась она, воинственно наставив указательный палец на телевизор. – Этой штуки!

– Сейчас устанавливают антенну на трубе! – с вызовом ответила ее сестра. – Скоро мы его включим.

Тут как раз в дверях появился техник.

– Я стучал, вы, верно, не слышали, – сказал он. – Кончено.

– Что кончено? – встревожилась миссис Мерл.

– Поставил. Антенну. На крыше.

Он приветствовал Артемисию жестом, как будто приподнял шляпу, которой у него не было, и засуетился, насвистывая, вокруг линяющего краба в разобранной коробке. Артемисия наставила на него трость.

– Вы бы лучше продавали словари.

– В жизни ни одного не открыл! – ответил он с любезной простотой.

Она вдруг наклонилась, чтобы лучше его рассмотреть. Все заметили, как она едва уловимо вздрогнула. Техник ставил телевизор на круглый столик, специально для этого купленный несколько недель назад. Огден притаился в уголке, поближе к зверю и укротителю.

Укротитель простукал зверя, теребя свою рваную мочку. Артемисия степенно облокотилась о буфет напротив него, на лице ее появилось какое-то новое выражение.

– Никогда? – переспросила она.

– Что никогда?

– Не открывали словаря?

– За всю жизнь.

Он отвинтил электрическую розетку, занялся проводами. Затрещало и заискрило. Миссис Мерл издала туманное «ах!», держась рукой за пуговки на сердце. Мужчину это нисколько не взволновало, он опустился на колени, чтобы соединить провода. Краб вдруг издал «пуп!», миссис Мерл еще одно «ах!», но менее абстрактное, чем первое.

– Надо подождать, – сказал он, выпрямляясь. – Лампы. Цилиндр Венельта. Катод. Вся фурнитура. Пусть нагреется.

Все закивали, как будто хорошо разбирались в премудростях флюидов и волн. Усмешка Артемисии прозвучала на этом фоне странно. А она произнесла несуразную фразу:

– До вокзала далеко?

– Какой вокзал? – занервничала Селеста. – Вокзал – куда?

Но сестра обращалась не к ней и не к пансионеркам. Она заговорила с техником, который манипулировал кнопками и ручками на тыльной стороне телевизора.

Почувствовав, что за ним наблюдают, он поднял удивленный взгляд. Это был добрый взгляд, теплый и ласковый до крайности.

– До вокзала далеко? – повторила она все с той же странной улыбкой.

Он похлопал глазами, потоптался в нерешительности, безусловно, смущенный. В долгом, очень долгом и очень глубоком молчании он разглядывал старую даму. Вдруг лицо пирата просияло. Он ущипнул себя за рваное ухо, и его ответ на хриплом выдохе был решительно неожиданным:

– Мой отец здесь стрелочник.

Потом он тихо сказал:

– Митци… Это ты?

Их глаза встретились.

– Это я, Баббер.

Ошарашенная миссис Мерл смотрела на Истер Уитти, на Черити, на пансионерок. Никто ничего не понимал, но все догадывались, что момент важный.

– Баббер с Фернес-Узловой! – вздохнула Артемисия. – Ты теперь занимаешься телевизорами? И не стыдно тебе, негодник?

– Ба. Уже сколько лет я копаюсь в радиоприемниках. Телевизор – то же самое, только современнее.

Его повисшие руки не решались подняться. Тогда перед опешившим собранием и оторопевшей Селестой Артемисия раскрыла объятия, и… пират бросился в них.

– Мой старый добрый Баббер.

– Митци… Не может быть, просто не может быть!

Они крепко обнимались, как будто комната была пуста.

– Артемисия! – выговорила миссис Мерл, когда смогла хоть что-то выговорить. – Ты в халате…

Хэдли вдруг подхватила Огдена и заплакала, прижимая его к себе.

– Ладно! – проворчала Артемисия, оттолкнув своего треухого Баббера. – Нечего тут разводить сырость. Идем, поднимемся ко мне, поболтаем о старых добрых временах. Истер Уитти, полную бутылку бурбона! Нет, две полные бутылки! Ты идешь, Баббер?

– Артемисия! Ты… ты же не пойдешь к себе с… с этим…

Под ручку, воркуя от наслаждения, старый дракон и его пират уже скрылись.

– …техником? – задохнулась миссис Мерл.

Их голоса, их смех порывами доносились с лестницы. Раздался веселый возглас: Теперь я с этой окаянной тростью… Боже мой, как подумаю, что однажды ты видел, как я выпрыгнула из окна «Бродвей-Лимитед»! И снова взрывы смеха.

Следом за Хэдли Эчика и Черити тоже пустили слезу, сами не зная почему. Они плакали и смеялись, утирая глаза. Истер Уитти отперла стенной шкаф и исследовала этикетки.

– Одну бутылку, не две! – приказала миссис Мерл, стиснув зубы. – Бог весть в каком состоянии они…

Истер Уитти послушно взяла одну бутылку «Олд Кроу». В ту же минуту захрипело так, что задрожали стены гостиной, застрекотало, завопило:

– С каждым днем в Европе железный занавес все больше разделяет Восток и Запад! На недавнее создание НАТО и Федеративной Республики Германии коммунистическая Восточная Германия отвечает провозглашением новой конституции под красным присмотром Джо Сталина. Порадуемся, что океан отделяет нашу демократию от этих тиранов!

Так пусть же наша дорогая Америка вкушает сладкую свободу слушать Drinkin’ Wine, Spo-Dee- O-Dee в исполнении оркестра Стика Макги… встречайте!

Трубки, лампы и флюиды нагрелись до нужной температуры, и телевидение с помпой вошло в ошеломленный пансион «Джибуле».

Истер Уитти, воспользовавшись всеобщей оторопью, прихватила вторую бутылку, как и требовала старая дама.

* * *

Артемисия туже затянула пояс халата. Впервые она заметила, как заставлена комната, сколько пыли на мебели и в солнечных лучах, падавших конусами из окон. Взгляд Баббера блуждал вокруг. Она невольно ловила выражение его лица, но он не сделал никакого замечания. Через без малого сорок лет она нашла его все таким же, простым, молчаливым. Ей пришло в голову слово уютный. Баббер Кибби был уютным парнем. Она разлила бурбон, готовая поручиться, что он не из тех, кто заморачивается кубиками льда.

– Я помню твой замороженный лимонад, – сказала она. – Было так жарко в тот день.

– Ага… Ты выпила весь графин.

– А твоя мать испекла изумительный пирог.

– Она до сих пор его печет. Ей скоро девяносто два.

Он стоял у окна и улыбался. На солнце его белая шевелюра казалась мягким овсом. Зубы у него по-прежнему были квадратные и красивые, брови еще темные.

А я, на его взгляд, изменилась? – задалась вопросом кокетка в ней.

– Тебе здесь спокойно, – сказал он.

– Я не высовываю носа на улицу с конца войны.

– Совсем?

– Мир мне скучен. И потом, эта проклятая трость…

– Несчастный случай?

– В августе сорок пятого. Моя личная Хиросима. На следующий день после бомбы. Какой-то кретин раздробил мне бедро своим «шевроле седаном» на 9-й авеню. Неделей раньше я еще отплясывала на крыше «Астора», празднуя самоубийство Гитлера. Будь у Бога хоть капля здравого смысла, это оттуда я должна была сорваться и разбиться, как-никак одиннадцатый этаж. Если бы. Он предпочел послать мне жалкий седан на 9-й. Если он хотел сбить с меня спесь, то был прав, заметь. Я узнала о капитуляции Японии на больничной койке в Бельвю.

Баббер пристально смотрел на нее.

– Ты не изменилась, все та же Артемисия.

– Льстец. Фу. Это я узнала тебя первой.

– Потому что у меня три уха.

Их стаканы стукнулись друг о друга.

– «Бродвей-Лимитед» никогда не останавливался на Фернес-Узловой… Ты помнишь? Из-за этого опоссума на путях. В тот день я увидел тебя за окном вагона…

Он сделал два долгих глотка. Кадык, дернувшись, издал тихий плеск.

– Был вечер, твои волосы казались лепестками роз, твои губы двумя свадебными конфетками. Кружева на твоем платье искрились… Я подумал, что вижу фею.

– Но фея сломала свою волшебную палочку.

– Я сразу увидел, что с тобой неладно.

Они помолчали.

– Спасибо за лимонад, – тихо сказала Артемисия. – Я, наверно, не пила ничего более утешительного с того вечера.

Она щелкнула его по носу.

– Забавно, – прыснул он. – Ты и тогда так делала.

– Что я делала?

Вместо ответа он вернул ей щелчок. И, помедлив, добавил:

– Я был без ума от тебя, Митци. С первой секунды.

Она тихонько провела прохладным стаканом по скуле.

– Я была беременна, Баббер.

– О.

Потом, после паузы:

– Ты была замужем?

– Нет, Баббер.

– О, – повторил он тише.

– А ты? Ты женат?

– Уже нет, – ответил он еще тише.

Тряхнув волосами, он снова погрузился в созерцание окружавшего их мрачного хаоса. Безделушки из остановившегося времени, романы с легкомысленными названиями, лампа Тиффани, выцветшая софа, где было раздолье моли…

– Ты все-таки немного бледненькая.

Она тут же покосилась на книжный шкаф. Он догадался, что не книги интересуют эту кокетку, а стекло, в котором отражалось ее лицо.

– Может, выйдем набрать красок в парк вдвоем? Розы расцвели, в киоске продают лимонад…

– Нет, – отрезала она, задушив поясом дракона на своем халате.

– Моя все еще крепкая рука вместо твоей деревяшки.

– Нет, Баббер.

Он подвигал бровями, глядя в сторону.

– Думаю, не в том дело, что мир тебе скучен. Ты его боишься.

– Нет.

Артемисия посмотрела ему в лицо.

– Может быть, – признала она.

Он шагнул к ней и решительно продел руку под ее локоть. Она высвободилась мягко, молча, снова щелкнула его по носу… и он тотчас вернул ей щелчок.

– Мне надо бежать. Еще одна антенна в Бруклин-Хайтс. Но я приду завтра, – сказал он. – Положись на меня. И послезавтра, и потом… Буду приходить каждый день. Пока ты не высунешь свой хорошенький носик на улицу. По крайней мере, я знаю, что на этот раз ты не сбежишь. Мы выйдем вместе, Митци. Ты снова увидишь Нью-Йорк.

– Вот именно. Come up and see me sometime![165] – снасмешничала она и уперла кулак в покалеченное бедро, копируя Мэй Уэст в «Моей цыпочке».

Вдруг она оперлась на круглый столик, дрожа, почти задыхаясь.

– Прежний Нью-Йорк, наш Нью-Йорк… Он был такой веселый, Баббер, такой легкий, такой волнующий. Его больше нет.

Он наклонился и поцеловал ее в ухо.

– Ты удивишься, Митци. Я тебе покажу, вот увидишь. Эта рука твоя… когда захочешь.

Он откланялся, в последний раз щелкнув ее по носу, и она, конечно, незамедлительно вернула ему щелчок.

46. Can Broadway do without me?[166]

Малкольм, продавец газет на проспекте, смотрел, как к его киоску подбегает запыхавшаяся Пейдж.

– Автобус только что ушел. Можете не спешить.

– Сегодня я лечу на облачке! – засмеялась она.

– Оно не быстрее автобуса.

Обычно она любила с ним поболтать. Но сегодня времени было в обрез. Она купила «Бродвей Спот». Расплачиваясь, заметила, что он с любопытством ее рассматривает. Несмотря на встречу с Мэсси, несмотря на поджимающее время, она спросила:

– В чем дело, Малкольм?

– Вы не купите «Нью-Йорк Хэдлайнерс»?

– Моя хозяйка миссис Мерл на него подписана. Я прочту его вечером. А что?

Дама в желтом костюме спросила «Шоу Пипл Экзаминер». Малкольм рассеянно указал ей на прилавок, взял номер «Нью-Йорк Хэдлайнерс» и развернул его перед носом Пейдж.

– Вы ничего не видите?

Для начала она взглянула на часы, потом пробежала глазами заголовки… Come on, Osmond! неожиданно приковал ее взгляд с низа полосы. Она схватила газету двумя руками.

– Эта юная особа – звезда! – сладким голосом сказал Малкольм даме в желтом. Come on, Osmond! Вам это что-нибудь говорит?

– Еще бы! – воскликнула дама. – Дома мы не пропускаем ни одной серии. Это такая прелесть, Осмонд просто умора. Но больше всех я люблю его жену. Мы все так хотели бы походить на нее.

– Это она! Это она! – выпалил он, раздувшись от гордости. – Эта юная особа! Пейдж Гиббс – голос Чар…

– Пейдж Гиббс! – перебила его дама пронзительным голосом. – Чарли – это вы?.. Боже милостивый!

Донельзя смутив Пейдж, она тотчас остановила прохожую, потом еще одну и еще, а те, в свою очередь, останавливали других, повторяя:

– Это Пейдж Гиббс с радио! Чарли из Come on, Osmond! Знаете, сериал…

В мгновение ока вокруг Пейдж собралась небольшая толпа, кто просил автограф, кто интересовался, будут ли у Осмонда и Чарли дети, кто предлагал устроить перелом бедра стерве-свекрови…

– Она покупает «Бродвей Спот» в этом киоске! Здесь! – надрывался Малкольм.

Красная от смущения, немного испуганная, Пейдж робко отвечала, разъясняла, подписывала все, что ей давали… Когда все экземпляры «Нью-Йорк Хэдлайнерс» были проданы с автографами, ей стали совать под нос конверты, смятые билеты, голую руку…

– Мне очень жаль, – пробормотала она, запыхавшись еще сильнее. – Я опаздываю, мне надо бежать на… на…

– На радио? – взвизгнула троица возбужденных bobby soxers.

– На встречу.

– Ей пора на запись! – рявкнул Малкольм. – Если хотите знать, что будет в следующих сериях, отпустите ее! Разойдитесь!

Никто и не думал расходиться. В окружении, в осаде Пейдж отчаянно вращала глазами направо, налево… Малкольм выскочил из киоска, заслонил ее своим маленьким хрупким телом – руки у него, к счастью, были необычайной длины. Он свистнул такси, энергично втолкнул ее в машину и захлопнул дверцу. Три bobby soxers, распластавшись на ветровом стекле, посылали ей поцелуи.

– Эй! – прыснул шофер. – Это что, раздача бесплатных долларов? Эликсира для роста волос? Или вы Грета Гарбо?

– Ни то, ни другое, ни третье, – вздохнула совершенно оглушенная Пейдж. – Езжайте на 48-ю улицу.

Такси в программу не входило, и она заглянула в кошелек: полтора доллара. Немного придя в себя, она раскрыла «Бродвей Спот», который каким-то чудом не выронила, только немного помяла. Искала она «Мои нью-йоркские настроения». Это всегда было на восьмой странице.

Она побледнела, нервно пролистала газету. Ничего! Нигде не было Эддисона Де Витта. Она вернулась к восьмой странице… и тут заметила новшество – рубрика, которой она еще не видела, заменила колонку Эддисона: «Бродвейские сплетни». За подписью незнакомого журналиста.

Сердце забухало в груди. Пейдж посмотрела на часы на приборной доске. Времени оставалось мало. На перекрестке 49-й улицы она скомкала газету.

– 39-я улица! – скомандовала она. – Холден-билдинг, в Тюдор-Сити.

Таксист высадил ее на знакомой маленькой площади, на аллее перед богиней из розового гранита. Она вошла под стеклянную маркизу Холдена. Швейцар сразу узнал ее.

– Добрый день, мисс, – сказал он, сняв трубку внутреннего телефона. – Я предупрежу мистера Де Витта.

Господи, только не это! – едва удержалась от крика она. Если он предупредит Эддисона, она убежит со всех ног.

– Лучше не надо, – сказала она с ошеломившим ее саму хладнокровием. – Это… сюрприз.

Он, казалось, удивился. Медленно положил трубку на рычаг. Ожидая лифт, она чувствовала затылком его взгляд и, пока не закрылись двери кабины, перехватила выражение на его лице – вопросительное, опасливое и самую чуточку неодобрительное. Эддисон, должно быть, дал ему указания.

Она вышла на обширной площадке тринадцатого этажа, узнала пушистый ковер, диванчик, чей нежно-сиреневый цвет напоминал французские картины с неизбежной одалиской, лежащей на боку.

Ее палец замер в сантиметре от звонка. Из-за двери доносились голоса. Она прислушалась, но сердце билось в черепной коробке, мешая расслышать. Она нажала кнопку.

Прошла минута длиной в вечность, прежде чем появился Хольм.

– Мисс Пейдж! – воскликнул он удивленно.

И чуточку неодобрительно, совсем как швейцар.

– Мистер Эддисон не ждет никаких визитов. Он никого не принимает.

– Однако у него гости, – возразила она. – Я их слышу.

Улыбка быстро скользнула по его лицу, а взгляд наполнился сочувствием.

– Это радио, мисс.

Он уставился на ручку двери, которую сжимал в руке.

– Он слушает… вашу программу, – добавил он почти шепотом. – Ту, где вы играете, мисс.

– Эддисон? Он слушает… Come on, Osmond?!

Она чуть не расхохоталась. Чтобы Эддисон Де Витт слушал это… эту?.. Ее затопила волна нежности.

Что, однако, не исключало дерзости. Наоборот.

– Значит, он один?

– Совсем один, мисс.

– Впустите меня, Хольм.

– Я не могу, мисс. Вы же его знаете.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Наконец он опустил голову.

– Я только что вспомнил… Срочное дело на кухне.

И он скрылся, оставив дверь приоткрытой. Она поняла уловку, дала ему пару минут форы… и вошла.

Ничего не изменилось с ее последнего визита этой зимой. Все то же ощущение, будто она попала в поместье шотландского лаэрда. Только за огромными окнами вместо снега лучезарное солнце превратило Нью-Йорк в пейзаж с открытки.

Бесшумно, но решительно она пересекла двойную гостиную и остановилась у приоткрытой двери. Голоса доносились оттуда. Из его кабинета. Она тихонько постучала. Никто не ответил. Она постучала громче.

– Не мешайте мне, Хольм! Принесете это позже.

Она толкнула дверь.

Склонившись над письменным столом, Эддисон, кажется, просматривал почту. Ее поразила его бледность и какая-то очень непривычная уязвимость, исходившая от всего его облика. Он раздраженно поднял голову.

– Хольм, я вам повторяю…

Он умолк. Она улыбнулась ему.

– Могу я открыть вам один секрет? Меня зовут совсем не Хольм. Я… – Пейдж!

– Ох, вы уже в курсе.

По радио голос Чарли, супруги Осмонда, шелестел вибрато с многочисленными вариациями:

– Дорогой, я уже в постели! Я думала о тебе.

– Правда, милая? Могу я присоединиться к… нам?

Эддисон быстро встал и отчаянным жестом выключил радио.

– Рассказать вам конец? – сказала она лукаво. – Эта стерва выпросила-таки норку, о которой мечтала, конечно же! Потому что это награда, которую всякая добрая американская жена думает, что заслуживает.

– Какого черта вы здесь делаете?

Она шагнула к нему, не моргнув глазом, невозмутимая только с виду, а сердце в груди зашкаливало. Это сердце бешено колотилось, разрываясь от счастья снова видеть его и от удивления, такой решительной и сильной она себя чувствовала.

– Я навестила вас, Эддисон. Давно не виделись.

Он похудел, черты лица как будто высохли.

– Я могла бы послать вам письмо снизу, с улицы, – пошутила она. – Но предпочла подняться.

– Решительно, от вас невозможно избавиться.

– Это, должно быть, заразно, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Я тоже никак не могу избавиться от вас. Впрочем, вы меня однажды предупреждали.

Свет промелькнул на лице Эддисона. Как будто эта непринужденность, это насмешливое и неожиданное сопротивление одновременно сбивали его с толку и чем-то нравились. Он провел рукой по лбу.

Потом он подошел к ней, положил руки ей на плечи, и их тяжесть наполнила ее бесконечной нежностью, как будто тело Пейдж излечилось от долгого забвения. Он спустил с ее плеч жакет.

– Снимите же шляпу.

Шляпка была миленькая, как игрушка, с небесно-голубым страусовым пером, танцевавшим над ее головой.

– Зачем?

– Вы слишком хорошенькая для нее.

– Спасибо. Не сниму, я ненадолго. Вы рады меня видеть?

– Не знаю.

Она смутилась и даже немного удивилась, что совсем не чувствует обиды. Ответ в духе Эддисона Де Витта, подумалось ей. Неизбежная шпилька, предназначенная разбавить предыдущий комплимент. Если бы не этот легкий надлом, едва заметная трещинка в его голосе… Она нашла его похудевшим, угнетенным, больше не пишущим, но все тем же насмешником.

– Знаю только, что я на вас не сержусь, – сказал он, вешая жакет на спинку кресла.

Того самого кресла, в котором она так рыдала в тот день прошлой зимой, когда Эддисон ее отверг.

– Мне этого достаточно, – сказала она смеясь.

Жакет лежал на кресле, точно пустая оболочка призрачной Пейдж. Она заметила, что Эддисон изучает ее, и снова на его лице было это выражение, как будто обезоруженное и… да, доброе.

– Вы стали какой-то другой, Пейдж.

– Влияние плохих радиосериалов на менталитет юных дурочек.

– Этот сериал не лишен достоинств. К тому же вы далеко не дурочка. Ваше исполнение меня удивило, знаете ли. Вы играете даже… превосходно.

– Честно? – не удержавшись, воскликнула она.

– Я когда-нибудь был нечестным? – надменно проговорил он.

– Нет, правда. Это мне… Вы меня…

Не зная, как закончить, она поспешила сменить тему:

– Три похвалы за одну минуту… Я должна остерегаться того, что мне уготовано! За вашими ласками обычно следует апперкот.

– Потому что этот несовершенный мир не заслуживает ни совсем нуля, ни совсем двадцатки.

– У меня своя теория: ваша бостонская половина слишком часто борется с нью-йоркскими двумя четвертями.

– Вы стали забавной, вы это знаете? – сказал он, скользнув по ней взглядом. – Вы умнеете, малыш.

– Наверно, я выросла.

Поддавшись внезапной и безрассудной ностальгии, она протянула руку и коснулась его лба.

– Как давно я не слышала от вас «малыш». – С шаловливым вздохом: – Жаль, что я выросла!

Он отстранил ее, словно подтверждая, как трудно ему сохранять превосходство над этой новой Пейдж.

– Все же чему я обязан этим визитом, неожиданным, но приятным?

– Вы не бываете больше в театрах, вас нет на страницах «Бродвей Спот». И все эти слухи. Я хотела знать… Эддисон, как вы себя чувствуете?

– Как видите. Прекрасно.

Ответ прозвучал сухим щелчком. Слишком быстрый.

– Все эти сплетни на мой счет стоят не больше сплетен.

– Но вы больше нигде не бываете. Почему ликвидировали вашу хронику?

Он сунул руки в карманы и ответил с выражением ощетинившегося ежа:

– Пауза в светской жизни была необходима для моей талии. Никто не ликвидировал мою хронику. Кто бы осмелился пожертвовать самой читаемой страницей в Нью-Йорке? Я сам ее оставил.

– Ваша талия в полном порядке. Назовите мне истинную причину.

Такого апломба он от нее не ожидал.

– Знаете, мне ненавистна любая цензура, – ответил он, чуть поколебавшись. – После моей последней статьи, наделавшей шума… Может быть, вы читали? – Снова пауза, но Пейдж безмолвствовала. – Так вот, после этого последнего текста «Бродвей Спот» внезапно открыл в себе призвание ретушера. Невыносимую склонность к вымарыванию и правке, к комнатной температуре и нейтральности! Я потребовал развода.

Его не уволили. Этот «уход со сцены», стало быть, его выбор. Вздохнув с облегчением, она тихонько кивнула.

– Быть может, вы будете рады узнать, что я рассматриваю разные предложения, в том числе из «Нью-Йоркера».

– О! Это чудесно.

Пока он открывал бар, она добавила полушутя-полусерьезно:

– Если я прибавила ума, то вы прибавили престижа, Эддисон Де Витт.

– А «Бродвей Спот» потеряет свой. Дорогая, налить вам чего-нибудь?

Между двумя кипами книг в тяжелых переплетах английские стенные часы нахмурили брови-стрелки, глядя на Пейдж.

– Спасибо, нет. У меня встреча.

Порыв, в котором было не столько тщеславие, сколько желание стереть навсегда образ прежней Пейдж Гиббс в глазах Эддисона Де Витта, заставил ее добавить:

– Я встречаюсь с Рэймондом Мэсси в театре «Корт». Он ищет Берту для своей постановки Стриндберга.

Она тотчас пожалела. Ни дать ни взять расхваставшаяся девчонка. Складочка приподняла уголки губ Эддисона: новость его заинтересовала…

– Тогда поторопитесь. Не заставляйте ждать Мэсси. Не заставляйте ждать такое блестящее будущее…

Она взяла жакет, надела его медленно, нарочно долго возилась с пуговицами, не спеша разгладила полы. Он пил маленькими глотками. Ждал, когда она уйдет. Эддисон ждал ее исчезновения с какой-то неподвижной поспешностью.

– До свидания, Эддисон, – сказала она наконец.

– Удачи, малыш.

Она еще замешкалась по пути к двери. Он молчал, и она вышла.

В пустынном вестибюле было слышно, как Хольм гремит в кухне кастрюлями.

Пейдж переступила порог… но, не успев захлопнуть дверь, вдруг замерла. Накатило жуткое ощущение обмана, как будто она надула и себя, и его, и, чувствуя себя героиней неоконченной повести, или лживой, или приблизительной, она передумала и повернула назад. Вновь проследовала той же дорогой к кабинету и, на сей раз не постучав, вошла.

Стоя, опираясь на два тяжелых кулака, Эддисон всматривался пустыми глазами в далекий горизонт на столе. И когда он повернулся к Пейдж, его лицо напоминало пейзаж после битвы.

– Вы когда-нибудь были влюблены в меня, Эддисон? – спросила она, не обдумав заранее ни одного из этих слов.

Она увидела, как сперва растерянность, потом раздражение еще сильнее исказили его лицо. Глаза глубоко запали, и круги под ними туманили взгляд, который она знала таким живым и таким насмешливым.

– Вы прекрасно знаете, что да, – сказал он спустя долгое время. Сказал равнодушным, почти сонным, скучающим голосом.

– А кто бы в вас не влюбился, – закончил он так тихо, что она могла бы не услышать.

– Почему? Почему вы меня любили?

Он фыркнул, как укусил.

– О… Немного за ваш вздернутый носик, немного за ваше простодушие невпопад, немного за галерею ваших несуразных шляпок, немного за вашу манеру разглаживать полы жакета, застегнув его, потому что… потому что…

Он оперся на стоявшее рядом кресло и вдруг рухнул в него.

– …потому что я устал.

Она подскочила, бросилась к его ногам и обняла колени. Он поднял руки, провел ладонями по запрокинутому к нему лицу. Пальцы его дрожали.

– А почему вы перестали… любить меня?

– Пейдж… Видит бог, мне не хотелось бы быть на двадцать лет моложе, но… но еще больше мне невыносимо, что вы моложе на двадцать лет.

– О, но я совсем не хочу, чтобы вы были на двадцать лет моложе! – воскликнула она.

Ее щеки вспыхнули.

– Я люблю вас! Я пыталась вас возненавидеть, но…

– Ненавидьте меня, да. Это лучшее, что вы можете сделать для себя. Для нас, – добавил он тише.

– Я люблю вас! Я вас люблю, сколько бы нам ни было лет, Эддисон. И я знаю, слышите, знаю, что вы тоже меня любите. Посмейте сказать, что нет.

– Маленькая нахалка.

– Допустим. Я даже имею самонадеянность думать, что вы жалеете, что однажды оттолкнули меня.

– Что вы об этом знаете, прелестная хвастунья?

– Вы ласкаете меня, и ваши пальцы дрожат. И ваше сердце бьется сейчас так же сильно, как и мое. Ваш сарказм не может этого скрыть.

Повисло молчание, такое глубокое, что, казалось, комната пуста.

– Скарлетт О’Хара было семнадцать лет, а Ретту Батлеру тридцать пять, – прошептала она, смеясь сквозь слезы.

Английские часы вдруг начали бить. Она не стала считать удары, слишком хорошо угадывая на себе взгляд их больших строгих глаз.

– Ваша встреча, Пейдж.

– Я… остаюсь.

Он всмотрелся в нее недоверчивыми глазами, потом резко отстранил ее на подушки и вскочил с кресла прыжком рассерженного кота.

– Нет уж! Ну же, подъем. Поторопитесь.

– Я остаюсь! – повторила она с твердостью, которой за собой не подозревала.

– Заклинаю вас! – взмолился он. – Прекратите это ребячество.

– Я остаюсь.

– Сумасшедшая! – вышел он из себя. – Это, вероятно, шанс вашей жизни!

– Тем хуже. Будет чей-нибудь еще шанс. Возможно, Грейс Келли…

– Кто это? – воскликнул он и снова принялся умолять: – Пожалуйста. Вы мне не простите этого, Пейдж. Да-да! Вы еще упрекнете меня потом…

– Потом?.. – повторила она, не двигаясь.

Она долго смаковала с несказанным умиротворением каждую букву, каждый звук. Это потом, вырвавшееся у Эддисона невольно, было признанием, которого она уже не ждала, полным наконец-то сбыточных обещаний, скрытым объяснением в любви, капитуляцией крепости.

Напружинившись, она встала очень прямо, полная решимости обрушить остатки бункера. Но Эддисон был потрясен, потрясен и по-настоящему рассержен. Тогда она дрожащей рукой снова погладила его по щеке. После чего внимательно рассмотрела свою ладонь.

– Что вы там смотрите? – раздраженно воскликнул он.

– Я убедилась, что ваш гнев ушел, что он теперь здесь, в моей руке.

– Безмозглая девчонка… Оставьте ваш вздор, и живо! Уходите.

Невозмутимая, крепкая, она заговорила с ним как с капризным мальчишкой:

– Нет. Одна я не уйду. Я хочу родиться для этой профессии с вами. С вами, Эддисон. Вдвоем мы покорим Бродвей, и Бродвей не сможет перед нами устоять. Вы великий Эддисон Де Витт. А я буду великой… нет, самой великой Пейдж Гиббс.

– Изумительная тирада. В каком вокзальном чтиве вы ее выудили? Ваше ребяческое упрямство, да-да, ребяческое, – не лучший способ выдвинуться в театре!

– Наоборот. Всеми силами я в это верю. Знаете что?

Она победоносно выхватила из кармана жакета две карточки и помахала, как веером, перед его носом.

– Дамы и господа, сегодня вечером прогон новой пьесы Сэмюэла Спевака! Постановка знаменитого Элиа Казана! – выкрикивала она на манер ярмарочного зазывалы. – Ни одного критика там не будет, потому что это прогон. Ни одного… кроме вас, Эддисон Де Витт! Что даст вам изрядное преимущество.

– …А Стриндберг? Берта? Мэсси?

– Стриндберг написал еще много пьес. И Шекспир тоже. И Миллет. И Уильямс. О’Нил, Адольф Грин и Бетти Комден!.. Их шедевры меня ждут, у меня шестьдесят лет впереди.

Она распалялась. И тогда по его телу пробежал трепет волнения. Он вдруг обнял ее, прижал, почти задушил, опутал руками.

Перед маленькой Пейдж Гиббс дрожит грозный Эддисон Де Витт, мысленно повторяла она. Значит, все возможно.

– Малыш! – прошептал он на выдохе.

– Я большая.

– Большая, да! Моя большая ветреница, милая большая строптивица… Отлично. Я сдаюсь. Сегодня вечером мы пойдем куда вы хотите. Мы будем красивы и обаятельны… Особенно вы. Я представлю вас Сэму Спеваку, я с ним знаком уже… не важно. И еще Кэтрин Демилль, Шерил Кроуфорд, Лиланду Хэйворду… Все будут знать вас.

Он отступил, держа ее в вытянутых руках, глаза его блестели.

– Оберли ставит «Фрекен Юлию» в январе в «Лицеуме». Я поговорю с ним о вас, устрою вам прослушивание. Я заставлю вас работать, репетировать, репетировать до умопомрачения! Вы меня возненавидите, но он выберет вас! Вы получите роль! Вы будете самой чарующей, самой беспощадной Юлией века. Весь Нью-Йорк распахнет вам объятия, бросится к вашим ногам и будет рыдать, что не открыл вас раньше. А я… я, я – круглый идиот!

Он снова прижал ее к себе.

– Зачем я ждал, столько ждал… Если бы вы знали, Пейдж! Нежная и великодушная Пейдж, если бы вы знали… Сколько раз я обуздывал себя, чтобы не отвечать, когда вы мне звонили, чтобы не перезванивать, когда вы не звонили. Хольм мне свидетель. Я вам кое в чем признаюсь. Однажды вечером… На самом деле было два вечера… Я ведь обещал быть честным, правда? Так вот, три вечера, вернее даже четыре, я бродил по 78-й улице вокруг этого пансиона… Я томился, как робкий школьник. Готов был избить себя, но ничто не могло меня удержать. Я был робким школьником. У вашего крыльца я поворачивал назад, любовь моя. Потому что ко мне возвращался разум вместе со стыдом и презрением к себе… Тридцать девять лет! Какое-то безумие… Малыш, ты находишь, что это старость? Конечно, старость, это даже чудовищная старость, когда вам девятнадцать…

Он вдруг оттолкнул ее, драматичным жестом схватился за голову. Он был трогательным, патетичным и… таким нелепым. Ее одолел смех, этот смех заразил и его, и они, смеясь, упали друг другу в объятия и в объятия кресла.

Встревоженный шумом, Хольм поспешил к двери. Его палец, готовый постучать, вовремя остановился. Мистер Эддисон смеялся? Он смеялся с мисс Пейдж! Его редингот крутанулся так весело, как только может крутануться черный редингот стильного мажордома, и он вернулся в кухню, где принялся чистить кастрюли со звоном, очень похожим на колокольный.

В кресле между тем смех стихал, но лишь затем, чтобы вновь разжечь пламя перспектив… и красноречия Эддисона, которое ничто больше не могло обуздать.

– Вот увидишь, вот увидишь, милая моя упрямица… Мы сплетем покров из роз и золота для новой Таллулы Бэнкхед! Нет, ты будешь еще лучше! Больше, лучезарнее Таллулы, не так тривиальна… Да, ты была права, моя упрямица, моя такая большая упрямица! Ах, малыш, малыш…

Он умолк, чуть запыхавшись. Они переплелись в кресле, ставшем слишком маленьким, уткнувшись друг другу в шеи.

Едва успокоившись, он вдруг прыснул.

– Я вспомнил сцену с Граучо в… не помню каком фильме. Вот он сжимает в объятиях эту дылду Маргарет Дюмон. «Ближе!» – требует она. Он повинуется. Но ей все мало. «Ближе! Ближе!» – кричит она. И наконец он ей говорит…

– Если я сожму еще, окажусь на той стороне.

Они снова схватились за бока от смеха. Пейдж утирала глаза.

– Это в «Дне на скачках», – сказала она. – И не Маргарет Дюмон, а Эстер Муир.

– Эстер Муир? Эта пергидролевая floozie?[167] – взревел он.

Смех с новой силой одолел их, так и уткнувшихся в шеи друг другу.

– Так ты знаешь фильмы, которые старше тебя, – вздохнул он. – Ах я дурак, не надо было этого говорить, это глупо. Напомни-ка мне твою теорию? Ну, знаешь, насчет моей бостонской половины.

– Той, что так часто борется с твоими нью-йоркскими двумя четвертями?

– Одна-две остроты в таком духе на премьере «Фрекен Юлии», и, клянусь тебе, Пейдж… Бродвей будет твоим!

– Нашим.

– Твоим.

47. Boy! What love has done to me![168]

Знакомый утренний шум в пансионе «Джибуле» постепенно стих. Свернувшись клубочком под одеялом, Шик слышала, как несколько раз хлопнула дверь холла, как удалялись голоса девушек, простучали их каблучки по улице…

Она откинула простыню и одеяло, закуталась в халат. Есть ей не хотелось, ни к чему не было вкуса. Единственным желанием было никого не видеть. И все-таки ванна. Она полежит в ней как минимум час.

Босиком она выскользнула в коридор. С первого этажа доносилась привычная хозяйственная суета, напевала Черити, звякали приборы, хлопали дверцы шкафов…

– Как мило, что вы снова поете, зайка! – говорил зычный голос Истер Уитти. – Хоть от вас и лопаются барабанные перепонки. Мы уже беспокоились и ломали голову, почему вы перестали петь.

Черити пробормотала в ответ что-то, чего Шик не поняла.

– В сущности, вопрос-то в том, почему вы опять поете! – сказала Истер Уитти, весело орудуя веником. – Сердечку лучше, это главное.

Их шаги удалились в сторону кухни, скрипнуло, открываясь, французское окно. Они вышли в садик выбить ковры. Шик колебалась. Успеет ли она спуститься, налить себе кофе и вернуться, не встретив их?

Она всмотрелась, перегнувшись через перила, и решилась. Уже поставила ногу на ступеньку и вдруг замерла, услышав щелчок замка за спиной. Черт, она не одна. Эчика вышла из своей комнаты – на плече полотенце, в руке кусок мыла, на руке одежда.

– О… Это ты? Я думала, что все ушли.

Она выглядела такой разочарованной, даже раздосадованной, что Эчика улыбнулась.

– Я не все. И ванная моя! – поспешила она добавить.

Она обошла Шик, по-прежнему державшуюся за перила. У лестницы помедлила.

– Вот уже сколько дней ты хоронишься в своей комнате. Нет работы?

– Я отказалась фотографироваться для промышленной газеты.

– Какая-то мисс Поттер из дома Дакена звонит тебе два раза на дню. Ты просишь отвечать, что больна. Шик…

– Ты шпионишь за мной? – перебила ее Шик.

Эчика подошла и встала перед ней.

– Ты же знаешь, что нет, – ласково сказала она. – Я не знаю, что происходит, но ты нас тревожишь.

– Я прекрасно себя чувствую. Хочу только, чтобы меня оставили в покое.

Эчика пожала плечами.

– Кстати, Манхэттен вернулась.

– Ах, черт! Она не могла подождать еще немного?

– Хотя она делит комнату с тобой, ей отсоветовали беспокоить тебя сегодня утром. Она только поставила чемодан и ушла.

– А я-то радовалась, что одна.

– Как можно быть такой красавицей и такой чумой?

– А ты? Как можно быть такой красавицей и такой дурой?

– Я первая спросила! – улыбнулась Эчика. – И что-то я не заметила, чтобы ты радовалась. Ты скорее была готова перекусать весь город. Шик… Что с тобой случилось? У тебя проблема?

Шик глупо хихикнула. Она страдает по хаму, который бросил ее в «Дыре в стене» без объяснений и с тех пор не подавал признаков жизни. Это не проблема. Это трагедия. Никогда еще парень не наносил ей такого оскорбления. Парень, в которого она влюблена.

Она взяла одежду, висевшую на руке Эчики: брюки из грубого полотна, фланелевую спортивную рубашку, толстые носки. С усмешкой встряхнула их.

– Это что за тряпье? Ты получила роль фермерши в пропагандистском фильме коммунистов?

Эчика переложила на другое плечо полотенце и спокойно посмотрела подруге в лицо.

– Готово дело. Мне предстоит неприятный разговор, и я не знаю, чем его заслужила. Ладно, отступать не буду. Все равно ты должна знать. Я еду на три дня в Кентукки.

– В Кентукки? – поморщилась Шик, как будто речь шла об экспедиции в Антарктику. – Какого черта ты забыла в Кентукки?

– Эрни Калкин меня пригласил.

Шик вытаращила глаза.

– Пробка? Пробка тебя пригласил?

– Мы пойдем в поход, будем ночевать в палатке.

Переварив новость, Шик рассмеялась – довольно громко и, честно говоря, не очень весело.

– Что ж! Я просто счастлива, что мне он никогда не делал подобного предложения. Тебе это нравится? Ты довольна?

– Я без ума от радости.

Эчика выглядела искренней, абсурдно искренней. Шик почти позавидовала ей.

– Я что-то не припомню, чтобы он тебе звонил. Во всяком случае, ты нам не хвасталась. Когда он тебя пригласил?

– На днях, в… в «Дыре в стене», – сказала Эчика, чуть помедлив. – Ты там тоже была. Ты нас не видела. И да, мне это действительно очень нравится. Эрни заслуживает лучшего, чем смешная кличка.

Шик похлопала глазами. В «Дыре в стене»… Значит, ей не померещилось. Это действительно был Эрни, паршивец! Решительно, этот проклятый вечер надо пометить крестиком на доске обломов, подумалось ей с горечью.

– При наличии капли воображения этот парень, должно быть, просто сказка! – осклабилась она, вздернув подбородок.

– Шик…

– Плевать я хотела на Пробку! Развлекайтесь хорошенько в ваших лесах.

И пусть комары Кентукки превратят вас обоих в бубоны! – подумала она про себя с досадой и ревностью. Ей и правда было плевать на Пробку, этого неуклюжего медведя. Она просто завидовала, мучительно завидовала Эчике, которая выглядела такой довольной, влюбленной и счастливой. И не догадывалась о ее проклятии.

– Спасибо, – пробормотала Эчика сокрушенно и с несказанным облегчением.

– Держи! – Шик швырнула ей брюки, рубашку и носки. – Твоя камуфляжная форма… Оливия!

– Оливия? – переспросила Эчика, не понимая.

– Ты была бы идеальной дублершей Оливии де Хэвиленд. Знаешь, той дурочки с большими невинными глазами, которой хочется надавать пощечин.

Эчика улыбнулась, сделав большие невинные глаза.

– Ты-то воображаешь себя Бетт Дейвис в «Лисичках» или Барбарой Стэнвик в «Двойной страховке», но в сущности… ты тоже Оливия де Хэвиленд.

Она убежала и закрылась в ванной.

Шик осталась стоять у перил. Внизу возвращались голоса Черити и Истер Уитти. Слишком поздно для кофе. С долгим вздохом она направилась в свою комнату. Она привыкла к раздолью без Манхэттен. Теперь, когда та вернулась, надо было немного прибраться.

Проходя мимо комнаты Хэдли, она вспомнила про платье. Она не надеялась, да и желания не имела его носить, потому что Шик не представляла себе, как наденет платье, пусть даже починенное умелыми пальчиками Черити, которое было порвано. Все же ей хотелось самой обозреть потери.

Хэдли, как и обещала, оставила дверь открытой. Комната была небольшая и довольно тесная: кровать в углу, кроватка Огдена в противоположном, квадратный стол, два стула, тумбочка у изголовья с фотографией Огдена в рамке (бровки домиком, вопросительное выражение, по обыкновению без улыбки. Шик помнила, как был сделан этот снимок, как Хэдли повторяла: «Сыр, милый, скажи сыр…» Как бы не так!) и маленький комод. Шик направилась прямо к стенному шкафу.

Он был набит плюшевыми игрушками, коробками, играми, книгами и детской одеждой, все вперемешку и в жуткой тесноте. Себе Хэдли оставила совсем немного места, вещи огольца занимали почти весь шкаф. Шик узнала свое платье на вешалке, но, когда хотела его снять, вешалка зацепилась крючком за другие. Ей понадобились две руки, чтобы отодвинуть компактную текстильную массу и высвободить платье. Снизу упала коробка, и по полу рассыпалась армия оловянных солдатиков.

Выругавшись сквозь зубы, Шик вызволила из западни платье, бросила его на кровать и присела, чтобы собрать фигурки английских солдатиков, выкрашенных в красивые цвета. Она кое-как побросала их в коробку, закрыла ее крышкой и стала искать, откуда они могли взяться. Там, внизу, был такой завал.

Отодвинув мячики и плюшевого жирафа от соседней коробки, можно было освободить местечко… Но как она ни тужилась и ни потела, результат был недостаточен, мешала шея жирафа.

Шик поднажала. Соседняя коробка (в которой были, должно быть, туфли) слегка перекосилась. Она нажала еще – иначе шкаф не закрывался. Коробка устояла, но не крышка, та отлетела, как пробка из бутылки, и упала к ее ногам вместе с жирафом, тремя мячиками, лопаткой и деревянным бильбоке.

– Черт побери! – разозлилась она. – Какой бардак у тебя в шкафу, Хэдли…

Она уже хотела оставить все как есть, шкаф нараспашку, и попросту унести платье, как вдруг ее сердце пропустило удар.

В открытой коробке, выложенной замшей, действительно лежала пара туфель, это были туфельки для степа, которые ни с чем не спутаешь, хорошо начищенные. Но не только. Там были и другие вещи…

Взгляд Шик приковала тетрадь, толстая тетрадь в выцветшей серой обложке. Быстрым движением она схватила ее, не обратив внимания на выпавшую из нее визитную карточку, которая приземлилась в нескольких шагах.

Некоторое время она держала тетрадь в руках, не решаясь открыть, и сердце едва не выскакивало из груди.

Наконец она приоткрыла ее кончиком пальца, прочла заголовок на первой странице, потом имя и фамилию под ним… И выронила тетрадь, будто ее ударило током!

Six Lessons from Madame La Zonga, повесть Арлана Бернстайна.

Ее голова мотнулась как колокол. Каким чудом вещь, которую она доверила в тот вечер Фергюсу, оказалась здесь, спрятанная в обувной коробке, на дне платяного шкафа Хэдли Джонсон?

В голове гудело, и Шик медленно сползла на пол. Она пыталась выстроить связи, обстоятельства, возможности… Но загадка оставалась загадкой. Как попала к Хэдли эта тетрадь, принадлежащая Уайти? Это было… немыслимо. И даже совершенно невообразимо!

Она снова открыла тетрадь с внезапной жадностью, рассмотрела ее, полистала дрожащими пальцами, пробежала глазами абзацы. Странное волнение охватило ее.

Казалось… и в то же время не казалось.

Цвет обложки, например. Здесь серый был более тусклый, почти поблекший. И бумага… Шик не помнила ее такой потрепанной. Эту тетрадь много раз держали в руках и не выпускали, читали и часто перечитывали…

Одна деталь наконец бросилась ей в глаза: слова были написаны черными чернилами! В тетради, которую она взяла у Уайти, чернила были синие. В этом она могла поклясться.

Он объяснил ей, что пришлось все переписать, потому что оригинал потерялся (и у него был такой странный вид, когда он рассказывал ей это!). Он даже добавил, что не знает, лучше ли второй вариант, потому что трудно, почти невозможно выучить текст наизусть, даже если ты его автор. Я записал близко, насколько было возможно, Шик.

Она встала, потопталась немного взад-вперед и по кругу босыми ногами. Что-то поднималось в ней, она чувствовала, как заползает все выше змея, полная яда, которая хочет – и может – сделать ей очень больно… Она посмотрела на разложенное на кровати платье, и платье ответило на ее взгляд.

Откуда взялась у Хэдли потерянная тетрадь Уайти?

Змея заползла еще выше. Нога Шик наступила на маленькую прямоугольную карточку, выпавшую из коробки вместе с тетрадью. Машинально она подняла ее.

Она прочла имя, потом адрес, и тут змея укусила. Вонзила прямо в сердце два острых клыка.

* * *

Она лежала, застыв в неподвижности, на одеяле Хэдли. Время шло. Наконец Шик поднялась с неприятным, стыдным чувством, как будто упала в обморок, – так она чувствовала себя в детстве, когда просыпалась, описавшись.

Она подошла к шкафу, методично, но с с полным отсутствием спокойствия внутри убрала все, что валялось на полу. Положила тетрадь в коробку так, как она лежала раньше, под туфельки для степа. Запихала в шкаф жирафа, три мячика, бильбоке и все остальное. Визитную карточку сунула в карман халата, закрыла шкаф, окинула взглядом комнату. Платье… Не забыть бы его.

Взгляд наткнулся на фотографию Огдена у изголовья. Огден, бровки домиком, неулыбчивый, по обыкновению с вопросительным выражением лица. И светлые волосы. Очень светлые.

Неулыбчивый и светловолосый. Светловолосый и неулыбчивый.

Кровь отхлынула, все тело оцепенело, заледенело. Нет, о нет… Об этом она не хотела даже думать.

Со скомканным платьем под мышкой она переступила порог в ту секунду, когда в холле зазвонил телефон. Прежде чем закрыть дверь в комнату Хэдли, Шик задержала взгляд – это было сильнее ее – на маленьком вопрошающем личике в рамке, светловолосом и неулыбчивом.

– Мисс Фелисити! – заорала снизу Черити. – Телефон! Вас, мисс Фелисити!

Было слышно, как она ушла в кухню, напевая Pennsylvania, six, five, ho ho ho! Ребяческая мысль парализовала Шик: если миссис Мерл увидит ее босиком, она раскричится, а Шик чувствовала, что не в состоянии это вынести. Один крик, одно слово – и с ней случится истерика, она была в этом уверена. Черт с ним, с телефоном. Она направилась в свою комнату.

Но что, если это Уайти? Если это он звонит?

Она кинулась к лестнице, сбежала вниз, прыгая через ступеньки, в холле ударилась босой ногой о сундук, но почти не замедлила бега и, задыхаясь, схватила трубку.

– Алло? – выдохнула она.

Ни слова про тетрадь. Она ничего не скажет Уайти.

– Мисс Пендергаст? Наконец-то! Говорит мисс Поттер. До вас нелегко дозвониться.

Мушка. Черт возьми, попалась, как последняя дура… Инстинкт выживания тотчас сделал ее голос умирающим.

– А… Мисс Поттер… Извините… Я, видите ли, больна…

– Что с вами? – перебил голос, лишенный жалости.

– Я… у меня… ветрянка. Я не могла…

– Ветрянка? – всхлипнула Мушка (за всхлипом последовало молчание).

– Я… я здесь одна ею не переболела. Я не хотела заразить весь дом Дакена, сами понимаете. О, мне так…

– На юбке «Моей милой» пятно, – перебила неумолимая Мушка.

– Пя… пятно? О, я уверена, что нет, мисс Поттер, я…

– Пятно. Изнутри на подпушке, к счастью. Вы должны были мне сказать. Мисс Пендергаст, – продолжала Мушка, слегка повысив голос, – месье нужна накидка для будущего дефиле. Я пришлю к вам Жюля завтра утром, он ее заберет.

Катастрофа и рок! К ней посылали курьера!

Шик постаралась быстро раскинуть мозгами. В конце концов, пусть Жюль забирает эту окаянную накидку с проклятой прорехой! По крайней мере, ей не придется выслушивать упреки мисс Поттер.

Да… но придется платить. От этого никуда не деться. О господи! Неужели мир не знает, что у нее нет денег и нервы на пределе?.. Она подавила рвущийся из груди вопль и перестала думать.

Что может быть хуже, чем серая тетрадь в шкафу подруги, у которой есть маленький мальчик – племянник! племянник! – светловолосый и неулыбчивый? Она поняла, что ей плевать на месье Дакена, на мисс Поттер, на Жюля и на накидку «Моей милой». На все плевать.

– Хорошо, мисс Поттер. Я передам ее Жюлю.

Она не удержалась от парфянской стрелы:

– Если Жюль подцепит ветрянку, надеюсь, он не будет на вас в обиде.

Она отключилась, с трудом дыша, прижалась лбом к аппарату, сжимая в руке трубку. Появление Истер Уитти едва вывело ее из оцепенения.

– Босиком? – воскликнула прислуга, как будто увидела ее с голым задом. – На плитке! Не рассчитывайте, что я стану ухаживать за вами, если захвораете.

– Я уже хвораю.

– Я не о вашей голове говорю. Тут уж ни у кого надежды не осталось. Разве что маленький стаканчик текилы… Налить вам? Недурное лекарство против летучей мыши в голове, а у вас, видно, как раз она, летучая мышь, моя милая.

Моя милая. У Шик не было сил засмеяться.

– Нет, спасибо. Я… я хотела позвонить.

Истер Уитти стушевалась, махнув на прощание метелкой из перьев. Шик достала из кармана халата визитную карточку и набрала номер.

– Алло, – сказала она, понизив голос. – Междугороднюю, пожалуйста. Миссис Альма Малден в Ван Верте, Огайо.

– Малден, д-е-н? – по буквам выговорила операторша, чавкая жевательной резинкой. – Звонок за счет вызываемого абонента?

– Нет, нет.

– Минутку, пожалуйста.

Шик ждала, стягивая полы халата, потому что действительно замерзла. После века ожидания и щелчка чавканье вернулось.

– Ван Верт! – сообщила операторша.

Шик охватила паника. Что она скажет этой незнакомой женщине? Она видела ее мельком в том книжном магазине под Рождество, когда ее маленькая дочка узнала Уайти и подбежала к нему, называя Арланом. Но… они не были знакомы и даже не разговаривали.

– Миссис Малден? Миссис Альма Малден? – проговорила она, с трудом дыша.

– Она самая, – сказал безмятежный голос. – Кто говорит?

– Я… Меня зовут… Урсула Келлер, – соврала Шик. – Я звоню вам из Нью-Йорка. Я… я хотела спросить… Вы знаете Хэдли Джонсон?

– Джонсон? Хэдли Джонсон? Не думаю, нет. Это имя ничего мне не говорит.

Шик, дрожа, ухватилась за телефонный аппарат. Она ее не знает! Девушка из поезда, чей образ не давал Уайти покоя, может быть, и не Хэдли…

– Это ваша родственница? – спросила Альма Малден.

– Да, – Шик сочиняла, больше не раздумывая. – Это моя… невестка. Жена моего… моего брата. Я думала, что вы встречали ее в поезде, в «Бродвей Лимитед», давно. Молодая девушка с веснушками, она ехала из Чикаго, чтобы стать танцовщицей в Нью-Йорке.

Она уже не мямлила, выпалила все единым духом. Альма Малден на том конце провода радостно вскрикнула, и сердце ее разбилось.

– Хэдли! Ну да, конечно! Я прекрасно ее помню! Хотя давно это было, и мы с тех пор не виделись! – весело затараторила Альма Малден. – Так она вышла замуж? Такая милая девочка. И такая мужественная. Вы знаете, что она спасла мою маленькую дочку, когда дверь вагона… Их было только двое с тем солдатом. Если бы не они, моя маленькая Милли… О, с ней, надеюсь, ничего не случилось?

– Нет, – пробормотала Шик. – Нет, с Хэдли все хорошо.

Она ловила ртом воздух, прерывисто дыша. Голова ее ударилась об аппарат, и она подумала, что сейчас потеряет сознание. Она хотела потерять сознание.

– Алло? Алло? – говорил далекий голос. – Простите, мисс Келлер, но что вы хотите узнать о ней? Почему вы мне позвонили? Я мало что знаю, только то, что мне рассказала Милли. А ваш брат…

Шик повесила трубку.

48. I stayed too long at the fair[169]

На третьем часу репетиции Манхэттен ощутила присутствие. Как будто что-то ползло или струйка холодной воды текла по позвоночнику, ощущение столь же неприятное, сколь и необъяснимое.

– Я хочу есть! – не выдержала одна из девушек, это был крик души из желудка. – У меня живот подвело, Майк Ониен! Я хочу сейчас же гамбургер «Джумбо» от Джо, две порции жареной картошки, тарелку капустного салата и целую бутылку кетчупа!

– Ты потом не сможешь танцевать! – ответил хореограф. – А если ты не сможешь танцевать, я тебя уволю, а уволенная, ты не сможешь больше обжираться ни гамбургерами, ни жареной картошкой, ни кетчупом… Ладно, бегите обедать, девочки. Извините, что задержал… Но не вздумайте мне принести лишний килограмм на ляжках!

Кордебалет изогнулся и рассыпался, как змея рассыпает свои кольца. Все, включая постановщика и хореографа, которые тоже проголодались, разбрелись по кулисам. Все, кроме Манхэттен, она стояла, вяло потирая затылок, в надежде прогнать ползучую тварь.

Вдруг она услышала эхо своего имени в высоком зале. Локтем заслонила глаза от огней рампы. В зале «Подковы» было темно. К тому же очки она сломала.

– Манхэттен! – повторил голос, и на этот раз она его узнала.

Что он здесь делает? Откуда Ули Стайнер узнал, что она в «Подкове»?

– Вы меня нашли? – крикнула она, раздраженная, но не так сильно, как думала. – Как?

– В одной из прошлых жизней я был горной собакой. Искал подвыпивших туристов под лавинами. Вы восхитительны без очков.

Манхэттен ненавидела каждого, кто ей это говорил. Но она не могла ненавидеть Ули.

– А в другой прошлой жизни вы не были, случайно, ослом?

– Наверняка! Ослов я обожаю. Я наблюдаю за вами целый час.

– Шпион к тому же. В будущей жизни вы будете Дж. Эдгаром Гувером.

– Дж. Эдгар Гувер не принадлежит этому миру. Вы чертовски хорошо танцуете, юная трещотка! Зачем вы все это время строили из себя посредственную костюмершу?

– Я не была посредственной костюмершей.

– Ладно, сносной. Вы мне не ответили.

В несколько упругих шагов он вышел к ней на сцену. Она заставила себя посмотреть ему прямо в лицо. На самом деле это была только видимость, потому что перед глазами все расплывалось. Она скрылась в кулисах, нашарила очки, которые положила на пожарный кран. Одна дужка висела, как сломанное крыло. Она надела их. Ну и ладно.

Стайнер поймал ее за руку.

– К чему все эти шутки?

– Это не шутки, мне нужна была работа. К тому же я не скрывала от вас, что танцую, – напомнила она.

– Но скрывали, что танцуете так!

– Как – так?

– Ну, как… как братья Николас!

Она прыснула. Это было до ужаса лестно.

– Уиллоуби вы не провели. Но она находила вас большой умницей.

– А вы? Какой находите меня вы?

– Замкнутой и мутной. Находил, пока не увидел, как вы танцуете. Тогда вы… звенящая! Если бы хореограф, этот Майк Ониен, как будто вышедший с боксерского матча в Бронксе, имел чутье, которому мешает его нос всмятку, вы уже были бы звездой шоу!

Манхэттен только улыбнулась. Замкнутая и мутная.

– Если вы не боитесь атак моих фанаток и прочих экзальтированных обожательниц, давайте пообедаем вместе, хотите?

Она последовала за ним, надев фланелевые брюки и свитер поверх трико.

Они зашли в закусочную на углу 43-й улицы. На банкетке в углу Манхэттен заметила Дженни и Глорию Ли, уничтожавших гамбургеры с кетчупом. Они дружелюбно замахали ей, приглашая присоединиться. Но, узнав ее спутника, обе девушки уткнулись в жареную картошку, слегка сконфуженные. Начинается, с тоской подумала Манхэттен, лишь бы они не подошли просить автограф!

Пока клиенты, узнававшие актера, держались на расстоянии. Или это он, его великолепие, высокомерие, равнодушие заставляли их держать дистанцию.

Они сели в уголке, Ули спиной к залу и возможным обожательницам. Она заказала жареные куриные крылышки, сладкий картофель и соус барбекю. Он взял то же самое.

– Это напоминает мне Канзас, – сказал он, насадив на вилку кружок сладкого картофеля.

– Вы… из Канзаса? – спросила она равнодушно, но сердце замерло в груди.

– Из дыры, графства Форт-Райли. Кстати… Там есть маленький городок, который называется Манхэттен, как этот остров. Или как вы.

Чувствуя, как краска заливает щеки, она принялась старательно обгладывать куриное крылышко.

– В Канзасе это едят руками, – продолжал он, облизывая губы. – Удовольствие, увы, запретное для знаменитостей Нью-Йорка, по крайней мере на людях. Пользуйтесь пока, Манхэттен. Ваша несправедливая, но уютная анонимность долго не продлится.

– Откуда вам знать?

– Вы танцуете лучше братьев Николас.

– Почему вы пришли посмотреть на меня?

– Чтобы высказать вам мою благодарность. Я непременно хочу поблагодарить всех, кто поддерживал меня во время этой охоты на ведьм. Их было не так много.

– Вы высказали вашу благодарность Славке Брингс-Три, я полагаю? – осведомилась она без улыбки. – Это ей вы обязаны своим спасением, не так ли?

Стайнер всмотрелся в нее, хитро прищурившись.

– Ей не на что жаловаться.

Как ненавидела Манхэттен этого Ули, фатоватого и смешного, былого фанфарона, причинившего такое горе ее матери! Она наколола на вилку кружок сладкого картофеля и принялась методично жевать. Стайнер не был бы актером, чувствительным к климату в зале, чутьем воспринимающим пульс публики, если бы не уловил перемену.

– Я ужинаю сегодня, так сказать, с группой поддержки, – продолжал он. – С Эддисоном Де Виттом. Вы его помните?

Она отлично помнила тот ужин у Сарди с Рубеном и Сесилом. Эддисон Де Витт тогда единственный из гостей подошел поздороваться с Ули, а не делал вид, будто его не замечает.

Пейдж встречалась с ним одно время… Язва Шик дразнила ее разницей в возрасте. Манхэттен не считала его старым, Эддисону не было и сорока. Но Пейдж давно о нем не говорила.

– Он уволился из «Бродвей Спот» после той статьи в вашу поддержку, – сказала она. – Я не знаю, что с ним теперь.

– Приземлился на все четыре лапы. Эддисон – акробат на свой манер. Поговаривают, что он идет в «Нью-Йоркер». Вряд ли он что-то потеряет. Я узнаю больше сегодня вечером.

Он терзал куриное крылышко острием ножа.

– После благодарности я выскажу все, что думаю, ненавистникам вроде Уолтера Уинчелла[170], а также равнодушным, которые немногим лучше. Даже если бы я был когда-то коммунистом, нельзя топтать честь человека, бросать псам его душу. Тем более его работу и свободную волю.

– Вы намерены начать карьеру политика? – улыбнулась она.

Нож и вилка взлетели изящной дугой к липучке от мух, свисавшей с потолка закусочной.

– Цезарь никогда не смешается со свиньями!

– О! И что же теперь будет делать Цезарь?

– Он уезжает. Убирается вон! Покидает эту страну!

Она чуть не выплюнула кусок курицы.

– И… куда же?

– В Европу. Мне предлагают «Веер леди Уиндермир» в Лондоне. Я, Оскар Уайльд и Лондон – это всегда было ударное трио. Постановка стопроцентно английская. Подарок, на который я уже не надеялся, но, слава богу, притихнет весь этот шум вокруг моего имени. Я люблю Лондон. И еще больше люблю Париж, а он совсем недалеко.

Ули Стайнер покидал Америку. Америку и… своих детей.

– Вы надеетесь, что вас забудут? Чтобы вернуться с блеском? Он вперил в нее взгляд хищника.

– Ули Стайнера не забывают. К тому же я не уверен, что вернусь.

Манхэттен молчала. Информацию так трудно было переварить, что даже глоток застрял в горле.

– Я… Что ж… Нам будет вас не хватать, – сказала она ничего не выражающим голосом и поправила дужку очков, сползающих с уха.

– В этих окулярах, то и дело съезжающих на кончик вашего носа, вы выглядите девчонкой, которая делает вид, будто читает.

– Рубен в курсе? – спросила она. – А Уиллоуби?

– Рубен останется со мной. Секретарь из этого парня никакой, но обучать нового – такая тягомотина. Что до Уиллоуби… она едет с нами.

Не без лукавства он насладился ее ошеломленным молчанием.

– Мог ли я отпустить единственную женщину в мире, которая смеет выдыхать мне в лицо дым своей сигареты?

– Но… как же ее работа? Ее карьера на Бродвее.

Он пожал плечами, вдруг взял куриное крылышко двумя пальцами и – скажите «фи», экзальтированные обожательницы! – надкусил его.

– Уиллоуби тоже акробатка. Виртуоз костюмов, артистка иллюзии и обмана зрения. Театры Европы будут драться за ее таланты. Меня тревожит только ее нелюбовь к иностранным языкам. Но, в конце концов, зачем говорить, если она может рисовать…

Он старательно обглодал куриное крылышко. Потом потребовал полоскательницу для пальцев, которую официантка подала ему учтиво и незамедлительно. Он надменно окунул кончики пальцев в пахнущую лимоном воду и вытер их уголком салфетки.

– Дело в том, что Уиллоуби мне необходима. Думаю, и я ей тоже, немного. А теперь, – резко сменил он тему, – ваша очередь! Правду. Почему танцовщица выдавала себя за костюмершу?

Она поправила сломанную дужку очков, молча всмотрелась в Ули Стайнера, но, не выдержав, отвела глаза.

– Сначала один вопрос, – проговорила она неспешно, без враждебности. – В Вашингтоне, когда вас допрашивал почтенный Брингс-Три, вы упомянули… ребенка. Вспомните. Маленькую девочку, которая плакала, когда вы читали ей «Бэмби».

Она подняла глаза и на этот раз не отвела их.

– Эта маленькая девочка… Не та ли самая, которую вы взяли четырнадцать лет назад на «Малютку Энни» в театр «Бижу» в Манхэттене, графство Форт-Райли, штат Канзас? Которой, выйдя оттуда, вы влепили самую увесистую затрещину в ее жизни? Которой вы сказали потом: Это чтобы ты никогда не забыла, как в первый раз была в театре? Это была… та маленькая девочка?

Ули слегка побледнел, его рука судорожно сжалась и упала на стол рядом с тарелкой, словно вдруг уснула.

– Венди… – выдохнул он. – Так ее звали.

Поколебавшись, она взяла уснувшую руку в свою и крепко сжала. Ладонь была влажная и холодная. Как маленький бледный зверек, которому вкололи снотворное.

– Хотя твои воспитательные методы, честно говоря, оставляют желать лучшего, я ничего не забыла… папа.

49. From this day forward[171]

Джону Берри

Джослину хотелось чего-то французского.

Он хотел поговорить по-французски с кем-то, кто поймет его и ответит. Естественно, он подумал о Марианне. Но в этот час она давала уроки фортепиано в Нью-Джерси. К тому же туда надо было ехать на пароме, а… ему и Нью-Йорка тоже хотелось.

Под конец своей работы в Хаксо-билдинг он уже предчувствовал, подспудно, сам себе в этом не признаваясь, что, скорее всего, не пойдет на занятия. Однако направился к Пенхалигон-колледжу, потому что еще не решил. Под жарким солнцем, в едва уловимой влажности он свернул у Радио-сити-мюзик-холла.

Был час обеда, и Нью-Йорк поджаривал рядами, как на вертелах, своих конторских служащих, секретарш и коммивояжеров, машинисток и исполнительных директоров на каждой террасе, у каждого киоска, закусочной или гриль-бара.

Он съел сандвич у стойки на 7-й авеню: масло-ветчина без салата, без майонеза, без соуса, без ничего, только с капелькой ностальгии по багету мадам Фавьер, булочницы с улицы Данкур, близ театра «Ателье», Париж, Франция.

Выйдя, он пошел по проспекту в противоположную от колледжа сторону, окончательно решив прогулять.

У Пенсильванского вокзала он выпил дьяболо с гренадином в «Пенси с Небес»[172], не зная, что здесь, в этом баре, холодным январским днем 1946 года Хэдли простилась со своим любимым солдатом и с тех пор его не видела. Нет, Джослин Бруйяр ничего обо всем этом не знал, но с удовольствием всматривался в толпу на вокзале и у автобусов «Грейхаунд».

Он сразу узнал широкую бесформенную юбку на женщине с седыми волосами, которая вдруг вошла в бар. Ее большую корзину и шарфик с ракушками, которым она была накрыта. Все это выглядело таким потрепанным, таким усталым, что Джослину подумалось, будто и фиалки под шарфиком, наверное, те же, что и в тот день, когда он подарил букетик Дидо. Старушка тогда назвала свое имя. Миджет?.. Да, точно, Миджет. Это было после их безумной поездки в рефрижераторе, в ноябре. В тот день, когда среди замороженных мясных туш он понял, что влюблен в Дидо.

Странная все-таки штука жизнь… В тот день он рассказывал ей, как жил во Франции во время войны, про Сент-Ильё, Аттикуса Фейдера и… Марианну.

А теперь уже почти лето.

Прежде чем сесть, старуха Миджет проковыляла к музыкальному автомату и чудом засаленной монетки высвободила шелковый голос Бинга Кросби.

Kiss me once, kiss me twice,

Then, kiss me once again…

It’s been a long, long time…[173]

Бежевый фасад отеля «Пенсильвания» на другой стороне 7-й авеню вдруг вывел Джослина из задумчивости. Там, в будке киномеханика, отец Дидо готовился показать фильм.

Официант принес Миджет вермут с черносмородиновым ликером, и она пила, подпевая Бингу Кросби.

Просперо Беззеридес говорил по-французски! Конечно, с немыслимым акцентом, наложившимся в Греции, Турции и Марселе, где он его учил, но его синтаксис был безупречен. Главное – Просперо его поймет.

It’s been a long, long time…

Haven’t felt like this, my dear,

Since I can’t remember when…[174]

В зале Теды Бара[175] отеля «Пенсильвания» киносеанс еще не начался. Джослин без колебаний поднялся по узкой винтовой лестнице, ведущей в будку киномеханика. Он регулярно бывал здесь с Дидо.

– Мне прислали рваную пленку, – сказал ему деловитый Просперо, не поздоровавшись и так естественно, будто Джослин просто вернулся из туалета. – Вторую бобину… Ты правильно сделал, что пришел, фильм сегодня потрясный. Хрупкий, но небьющийся фарфор.

– Как называется? – спросил Джослин, не посмотревший ни на афишу, ни на фотографии внизу.

Вопрос был задан по-французски.

– From This Day Forward, – ответил Просперо.

Он то и дело отбрасывал свою красивую шевелюру назад, чтобы рассмотреть пленку на свет, потом вперед, чтобы нанести аккуратные точечки клея. Как будто они встретились на улице Мобеж или на площади Бастилии, Просперо продолжал по-французски:

– Джоан Фонтейн в своем маленьком белом платье тоньше сигары… Ты знаешь Бронкс Хай- Бридж, Джо? Нет? Ну и хорошо, все равно в фильме он лучше. Особенно в этом. Мать Дидо… У нее тоже была осиная талия, я мог обхватить ее одной рукой… Ты знаешь, что Джон Берри был из команды Орсона Уэллса? Это он поставил фильм. Говорят, он собирается снимать еще один, тайно, о Голливудской десятке. Не спрашивай, откуда я знаю, я тебе не скажу. Ты помнишь, что такое Голливудская десятка, Джо?

– Конечно. Десять артистов, которых Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности мучает за их коммунистическое прошлое или настоящее. Дидо часто о них говорит. Скажите, Просперо… Вы думаете, они могут доставить вам неприятности, вам и Дидо?

– Думаю, что это в возможностях Дж. Эдгара Гувера, да, Джо. Пусть даже ФБР ничего не нашло у нас и не найдет ничего в моем прошлом и настоящем… Этот новый клей сохнет слишком быстро, надеюсь, на пленке не останется царапин. Знаешь, Джо, самая жестокая пытка уготована тому, кто смотрит на падение своих друзей, опустив руки.

– Или тому, кто на них доносит.

– Ну, этот всегда может прикрыть свою совесть толстым ворсистым ковром. Дидо не с тобой?

– Она… она на занятиях.

Просперо закрепил конец пленки в аппарате. Джослин поймал брошенный на него взгляд. Так смотрел только Просперо, этот взгляд был как теплый пуловер, когда ты замерз.

– Что-то я реже вижу вас вместе, bobby soxer и тебя. Вы хоть не поссорились? – спросил он мягко, все еще по-французски.

– У меня сейчас много экзаменов. Конец года.

Крутя ручку перемотки, Просперо покачивал в такт своей шевелюрой. Диск пленки толстел, ширился с тихим шипением сквозняка под дверью.

– Пока я не встретил мою Люмир, я был колеоптерой, Джо. Не очень красивой колеоптерой, без особого колорита, банальной вечерней колеоптерой, землистого цвета, неуклюжей, но полной энергии, любившей музицировать, смеяться, танцевать, махать крылышками… Люмир значит «свет», Джо. Ты знал?

Джослин никогда не слышал этого имени.

– Ты колеоптера, Джо?

– Э-э? Гм. Я… Я не знаю, что такое колеоп… оп… оп…

Брови Просперо поползли на лоб.

– Оп-оп-оп? – повторил он. – Чему только тебя учат в школе? Колеоптера – это мотылек.

– Не думаю… что я мотылек, – покраснел Джослин, не понимая, с какой стати Просперо заговорил о насекомых.

– Это не в укор, Джо. И мне надо было побыть колеоптерой, прежде чем стать искренне влюбленным мужчиной. Люмир была моим светом. И до сих пор остается.

Он умолк, задумался.

– Сердце девушки – такая хрупкая штука.

Диск еще крутился, но вся пленка смоталась.

– Ступай, Джо. Спускайся и устраивайся, сеанс начнется через пять минут.

В почти полном зале Джослин поискал сиденье у прохода и нашел его, когда свет уже гас. Он сел под характерное «бип-бип-бип» титров студии RKO.

From This Day Forward… Действие фильма происходило в Нью-Йорке. Не в раскрашенных декорациях Голливуда, но на натуре, которую он с замиранием сердца узнал.

Это была обычная история обычной пары. Девушка – продавщица в книжном магазине, парень работает на заводе, а до того был солдатом. В фильме был страх потерять работу, соседи, распивающие пиво, лохматые дети, похожие на настоящих лохматых детей, рагу на кухонном столе, сохнущие на окне полотенца… Ни револьверов, ни гангстеров, в общем, реальная (почти что) жизнь. Джослин понял, что хотел сказать Просперо, сравнив этот фильм с небьющимся фарфором.

Когда вечером 4 июля в актовом зале парень и девушка начали танцевать, обнявшись, под портретом мэра, у Джослина вдруг перехватило горло.

Этот зал мог бы быть гимнастическим залом Пенхалигона под Новый год, когда он танцевал с Дидо и ломал голову, что же такое корсаж для юных американок… Он точно знал, что чувствовала девушка, когда прижалась к своему возлюбленному, и остро ощутил, что испытывал парень, прижимая к себе подругу, уткнувшуюся ему в шею.

Когда певица в углу напевала One Day Forward, песню фильма, камера Джона Берри[176] ловила два юных ослепленных лица, их счастье, красоту этого счастья, потом отъезжала и поднималась все выше долгим непрерывным скольжением, чтобы показать их среди таких же, как они, пар, так же танцующих.

Джослин вцепился в подлокотники, к глазам подступили слезы. На него накатило внезапное и безумное, безумное желание снова танцевать с Дидо и прижимать ее к себе, как на новогоднем вечере в Пенхалигоне.

А потом он подумал о Марианне с той же силой, с тем же безумным, таким безумным желанием держать и ее в своих объятиях.

* * *

– Вот это да, вот это бриошно! Как ты это делаешь? – воскликнула ошеломленная Лизелот. – Объясни мне твой фокус, Куп! Пожалуйста, объясни!

Вместо ответа Купер дал ей перетасовать колоду карт.

– Фокус? Какой фокус? Я волшебник, вот и все. И нечего ломать голову.

За прилавком киоска Хэдли разравнивала лопаткой на горячей плите блинное тесто. От влажного жара у нее порозовели щеки. На блинчики всегда находились покупатели, несмотря на теплую погоду.

– А волшебник может сделать мне тридцать блинчиков одним взмахом палочки? – сказала она, смеясь. – А то у меня рука устала.

– Ха! – фыркнула Лизелот, тасуя карты. – Волшебники есть только в книгах. Я точно знаю, что здесь какая-то хитрость.

Ее внимание сосредотачивалось поочередно то на Хэдли и ее стопке блинчиков, то на магических пассах Купера. Она выбрала из колоды даму бубен, он показал ее всем, после чего жестами факира смешал с колодой. И вытащил даму… из-за уха Лизелот!

Девочка взвизгнула от восторга.

– О, объясни мне, Куп! – снова заныла она, молотя кулачками по подлокотникам своего кресла. – Или я больше не играю!

Куп заметил рыжего парнишку в очках, который остановился поодаль перед его ящиком с брецелями и смотрел на них с интересом. Он оставил Лизелот с Хэдли и побежал его обслужить. Брецелей надо было продать еще много.

– Ты поняла, как он это сделал? – спросила Лизелот у Хэдли, которая вылила на плиту новый блинчик.

– Извини, я следила за тестом. Эти карты наверняка волшебные.

Малышка нахмурилась. В такие минуты ее черные глаза становились еще чернее, а Малютка Энни, улыбавшаяся с ее заколок, тоже мрачнела.

– Ты вовсе не смотрела на свои блинчики! – возразила она. – Ты смотришь на проходящих дяденек.

– А? Ох, Лизелот… Что ты такое говоришь?

– Ты думаешь, я не заметила? Ты смотришь на них, а когда это блондин с голубыми глазами, так просто дырку в нем просмотришь.

– Да ничего подобного… Я…

Хэдли даже выронила лопатку, щеки ее порозовели еще сильней. Ах, девчонка, ах, маленькая хитрюга… Но как ей объяснить? Как рассказать о живущей в ней безумной надежде снова встретиться с…? Как объяснить, что ее глаза подстерегали, искали, ловили его еще прежде мозга, повсюду, всегда, в каждом встречном силуэте? Она вздохнула.

– Ты права. Я кое-кого ищу… кого очень люблю. Я так давно не видела этого человека. Но все еще надеюсь, что случай сведет нас снова.

– Он блондин с голубыми глазами?

– Да.

– И живет здесь, в Нью-Йорке?

– Жил. Может быть, переехал.

– Он не оставил тебе своего адреса?

– Оставил. Но я его потеряла.

Хэдли уставилась на подрумянивающийся на горячей плите блинчик.

– Ты встретишь его, – заверила девочка. – Папа говорит, что есть место, где все всегда встречаются.

– Где же? – спросила Хэдли дрогнувшим голосом, не обращая внимания на блинчик, который стал похож на использованную обувную тряпку.

– В раю. Он так говорит, когда рассказывает мне о маме. Это бывает редко, но он уверен, что мы все увидимся там.

К счастью, в эту минуту к прилавку подошли две женщины лет пятидесяти, избавив Хэдли от необходимости отвечать, потому что ответа у нее не было.

– Ваш блинчик! Он горит! – воскликнула одна.

Это были симпатичные улыбчивые женщины, наверно, в прошлом красивые улыбчивые девушки. Хэдли выбросила сгоревший блинчик в мусорное ведро и обслужила их. Одна взяла мороженое, другая блинчик.

– А папа в котором часу придет? – спросила Лизелот, когда они ушли.

Каждый раз, когда они шли в библиотеку Джин Уэбстер в Гринвиче, Лизелот с отцом заезжали за Хэдли на машине. Мистер Акавива отвозил их и оставлял там, сам не задерживался, времени у него никогда не было (Лизелот ни разу не видела, чтобы ее отец читал что-то кроме амбарных книг и билетиков своих такси-гёрлз). Обратно Хэдли отвозила ее пешком в «Кьюпи Долл», расположенный в нижней части Гринвича. Но сегодня папа привез ее к киоску на час раньше. У него была масса деловых встреч в эти дни, и он много кричал. Но все-таки выкроил время их отвезти.

– Через часик. Хочешь обслуживать клиентов? – предложила Хэдли уже веселее. – Я покажу тебе, как заворачивать блинчики в бумагу.

Вернулся Куп вместе с юным рыжим клиентом в очках, который ел брецель.

– Меня просят, меня умоляют показать мои умения волшебника! – провозгласил Куп. – Моя партнерша! – торжественно представил он Лизелот.

Он взял колоду, лежавшую на коленях у Лизелот, и стал показывать карточные фокусы – карты исчезали, менялись, прятались и появлялись вновь… Рыжий парнишка делал восхищенное лицо и ошеломленно вскрикивал. Очки его живо поблескивали.

– Великолепно! – сказал он, дружески хлопнув Купа по плечу. – Поздравляю, ты силен.

Выглядел он славным малым, но немного деланым. Он робко взял колоду карт, похлопал по ней, задумчиво рассмотрел.

И вдруг его пальцы взлетели и принялись порхать так быстро, что стали почти невидимыми, как спицы колеса велосипеда, мчащегося на полной скорости.

– Я могу попробовать «Люблинский пируэт», – пробормотал он с жалобной миной, в которой сквозило лукавство. – Но он мне никогда не удается…

Он удался ему блестяще! Потом он объявил «Стук по лестнице» («Этот всегда застревает, я заранее извиняюсь»). «Стук» прошел с триумфом. Лизелот и Хэдли восторженно кричали и хлопали в ладоши. У Купа отвисла челюсть. Затем был объявлен «Уклон 77 великого Гудини» («Мне жаль, будет облом, как всегда»). «Уклон 77», просто потрясающий, был вознагражден бурными аплодисментами столпившихся зевак.

– Дамы и господа, – сказал рыжий парнишка, подобострастно поклонившись своей скромной, но восторженной публике. – Я выступаю каждое воскресенье в клубе Берни Мириша на 52-й улице. Вход два доллара, первый напиток включен.

– Ах, лицемер, и провел же ты нас! – буркнул Купер, пожимая ему руку без особой обиды. – Купер Липовиц.

– Аллан Конигсберг. Вуди для шоу-бизнеса. Вуди Аллен.

Хэдли дала ему на дорогу блинчик, а Купер брецель. Когда его рыжие волосы растворились в толпе на проспекте, Лизелот ткнула Купера локтем.

– Ты дорого бы дал, чтобы узнать фокус «Уклона 77», а? Вот видишь, ты можешь сказать мне свои… И ничего, что они простенькие.

Хэдли подмигнула Купу.

– Во всяком случае, по его волшебству не закроются ставни моего киоска. У этого парня не было бицепсов.

50. I wanna be loved by you[177]

Скотт Плимптон сидел на скамейке под вязами недалеко от пруда, где детишки играли в матросов под присмотром старого Элвина, дававшего напрокат игрушечные кораблики. Неожиданно летняя погода и конец рабочего дня катапультировали горожан на лужайки Центрального парка. В сотне метров, на пересечении аллей, оркестр играл You Gotta Eat Your Spinach, Baby[178].

Как только она подошла, Скотт поднялся и взял ее за руки. Он долго держал их в своих, крепких, нежных. На солнце взгляд его был особенно ирландским, металлическим, блестящим, как спинка лосося, но таким ласковым, когда он смотрел на нее.

– Вы бежали.

– Майк, хореограф, дает нам всего час перерыва, – сказала Манхэттен. – В спешке я даже не сменила танцевальные туфли. Дина здесь?

Он указал на две косички, подпрыгивающие на берегу пруда.

– Она с Милхаусом, ясное дело. Они ненавидят друг дружку и вечно цапаются, но, если видишь одного, другой наверняка рядом. Их кораблики тоже.

Скотт повернулся к ней.

– Быстро вы нашли работу, – сказал он. – Повезло. В кордебалете, как раньше?

Она покачала головой, загадочно улыбнулась.

– На этот раз у меня есть роль. Настоящая роль. Скотт, вы первый, кому я это сообщаю: я буду солисткой следующего ревю в «Рубиновой подкове»! – закончила она со смехом, в котором дрожала капелька недоверия.

Лицо молодого человека озарила радость… и почти тотчас же его покинула.

– Это чудесно, – пробормотал он мрачно.

– Вы не рады за меня? Скотт! Я жду этого с тех пор… с тех пор как мне было пять лет!

Он увидел ее глаза, в которых действительно плясали веселые искры детского взгляда. Он снова взял ее за руки, крепко сжал в своих, потом нежно поцеловал. Квартет на пересечении аллей заиграл Fancy Meeting You Here![179].

– Вот из-за всего этого я и попросил вас прийти… Манхэттен, я люблю вас, но…

– Долго же вы собирались это сказать! – перебила она, коснувшись его подбородка быстрой лаской там, где он составлял почти прямой угол.

– Вам девятнадцать лет, перед вами блестящая карьера… Ни к чему вам обременять себя… Вы заслуживаете лучшего, чем детектив-вдовец с маленькой дочкой.

– Совершенно согласна, Скотт Плимптон. Я заслуживаю много лучшего! Например, детектива-вдовца с… двумя, тремя или даже четырьмя детишками! И мне так хочется потрогать ваши волосы, – прошептала она ему в ухо. – Но подождем немного. Не всё в один день.

– Вы несерьезны.

– Я серьезна, Скотт! Я ужасно серьезна. Несерьезны ваши доводы. Я могу назвать вам массу замужних танцовщиц с детьми.

Его волосы на ощупь напоминали сено, и ей это нравилось.

– Ничего не поделаешь, я не могла ждать! – засмеялась она. – Я так люблю вас, Скотт. Но вы это уже знаете, я не тянула, сказала вам сразу.

Подпрыгивающие косички с желтыми бантами помчались в их направлении. И остановились прямо перед ними.

В середине между парой хвостиков глаза были… глазеющие.

– Ты кто? – спросила Дина. – Вы влюбленные?

Манхэттен отстранилась, чуть отодвинулась на скамейке, коротко взглянула на Скотта, который неслышно вздохнул.

– Вы поженитесь?

Манхэттен сглотнула слюну.

– Меня зовут Манхэттен. А ты Дина, я знаю. Я тебя уже один раз видела.

– Где это ты меня видела? – спросила девочка, не замечая, что это третий вопрос, а на два предыдущих ответа не было.

– Ты спала, ты не могла меня видеть.

Девочка подумала немного, засунув в рот палец, чтобы лучше думалось. Один из желтых бантиков в косичке развязался. Скотт предвосхитил следующий вопрос:

– Манхэттен танцовщица. Она скоро будет звездой ревю на Бродвее. Мы пойдем ее смотреть, хочешь?

Дина вытаращила глаза. Манхэттен наклонилась, чтобы завязать ей бантик.

– Ты танцуешь? Правда? Я тоже хочу научиться.

– Тогда я тебе покажу. Мне было столько лет, сколько тебе, когда я решила, что это будет моя профессия. Это Милхаус, там?

Девочка повела бровью.

– Ты знаешь Милхауса?

– Нет. Познакомишь меня?

– Он топит мои кораблики и носит красную куртку, я его ненавижу! Иди скажи ему, папа, чтобы он больше не топил мои кораблики!

Элвин говорит, что, если так будет продолжаться, он нам их больше не даст.

Молча переглянувшись, двое взрослых встали и пошли к пруду, куда прямо на единственную красную куртку эскадрильей спикировали косички. Оркестр играл A Little Kiss Each Morning[180]. Скотт вдруг замедлил шаг и крепко обнял Манхэттен за талию. Они смотрели друг на друга, их лица были так близко, что дыхание перемешалось.

– Маленький поцелуй каждое утро? Только один? – поддразнил он ее.

– Миллионы! – прошептала она в его плечо. – Я люблю тебя, люблю.

Они постояли неподвижно в солнечных бликах от воды, в пыльце вязов, в маленьких утренних поцелуях.

– Я уже слышала этот квартет! – воскликнула Манхэттен. – Тот, где только девушки!

Она ринулась к оркестру, таща Скотта за руку.

Силли-Салли управляла своими свингующими синкопистками с помощью дирижерской палочки, время от времени прерываясь, чтобы подуть в свой кларнет. Оркестр заиграл старый хит эпохи сухого закона I Wanna Be Loved by You.

– …just you, and nobody else but you, – подпевала Манхэттен, отбивая такт носком ноги по краю бетонной площадки. – I wanna be kissed by you…[181]

Тарелки, которым особо нечего было бить в эту секунду, подмигнули ей. Манхэттен подмигнула в ответ. Она чувствовала себя счастливой, везучей, легкой как никогда. С сегодняшнего дня у нее был отец. Наконец-то признавшийся возлюбленный. Работа, которая приводила ее в восторг и одновременно в ужас. Жизнь была щедра. Ее туфельки застучали по бетону степом почти невольно…

I wanna be loved by you, just you,

Nobody else but you…

I wanna be kissed by you alo-o-o-ne,

Poo poo pee doo

Как оказалось, что Манхэттен танцует на лужайке Центрального парка? Она сама не смогла бы этого объяснить, только чувствовала себя воздушной, как мыльный пузырь… и, главное, забыла сменить обувь!

I wanna be loved by you, just you,

Nobody else but you…

Она заметила Дину, протиснувшуюся в первый ряд, которая ела ее глазами. В грациозном пируэте Манхэттен поймала ее за ручонки и унесла – poo poo pee doo – на крыльях своих ног, ставших такими легкими…

I wanna be loved by you, just you,

Nobody else but you…

I wanna be loved by you alo-o-o-ne,

Poo poo pee doo

Скотт прислонился к стволу в тени ветвей ольхи, закурил сигарету и, держа руку в кармане, с бесконечным покоем на сердце смотрел на двух девочек, которых любил больше всего на свете.

I wanna be loved by you, just you,

Nobody else but you…

Позади толпы остановилась пара, привлеченная музыкой и этой девушкой, танцующей с малышкой. На даме был белый капор по стародавней моде, фиалкового цвета накидка и кружевные митенки. Господин с ней был в широком не по размеру костюме и с тремя ушами.

– Баббер… – ахнула Артемисия. – Да это же Манхэттен! Пансионерка из «Джибуле».

– Я же тебе говорил, Митци… Нью-Йорк – это коробка с сюрпризами.

Они шли под ручку, маленькими шажками, пробиваясь сквозь толпу зевак, собравшихся вокруг этой импровизированной музыкальной комедии.

– I wanna be loved by you, just you, – запела Артемисия. – Это мотив из нашего времени, а, Баббер? Хелен Кейн с ее мышиным голоском. Poo poo pee dooo…

– Похоже, его еще играют, – коротко отметил Баббер.

Он почувствовал, что Артемисия слегка дрожит. Музыка, толпа, солнце, головокружение… все-таки она впервые вышла на улицу. Она подняла на него глаза, полные восторженных слез. Смутившись, он накрыл своей тяжелой рукой ту, которой она держалась за его локоть.

– Не думай, что я плачу, глупый! – проворчала она. – Это от пыли, что летит с цветов, она так и висит в воздухе. Черт побери! – сказала она громче, пристально глядя на главу квартета, исполнявшую соло. – О черт, тысяча чертей! Салли… Это же Силли-Салли.

– Конечно, это имя написано на большом барабане, – спокойно заметил Баббер. – Silly Sally and her Swingin’ Syncopators.

– Я ее знаю, Баббер! Я знаю Салли!

– Тоже твоя пансионерка?

– Ну какой же дурень… Никуда больше с тобой не пойду, Баб. Салли – это было во Флориде… в безумные двадцатые. Я поехала за Джорджем, который был тогда светским танцором…

– Джордж?

– Джордж Рафт, кто же еще? Принц танго. Он работал под Валентино. Еще не стал первым гангстером студии «Уорнер Бразерс». Все девушки по нему обмирали. Кроме меня. Но он, ах, он обмирал по мне и…

– Во Флориде, ты сказала? – вежливо перебил Баббер, который уже выслушал по пути от 78-й улицы эпопею побед Артемисии.

– Да, во Флориде. Салли тогда уже руководила квартетом девочек. Других, разумеется. Ох уж эта Салли! С ней произошла презабавная история в том сезоне.

– Какая же?

– Просто невероятная. Представь себе, она наняла контрабасистку и саксофонистку. Двух безупречных девиц, которые быстро стали любимицами отеля «Семинола Ритц» в Майами-Бич. Мужчины предлагали им руку и сердце, женщины зеленели от зависти. Дальше произошел кавардак, и в результате обнаружилось, что на самом деле… Артемисия прыснула со смеху, ее белый капор заколыхался. Баббер подумал, что было бы неосторожно спрашивать ее, что может быть невероятного в контрабасистке и саксофонистке женского оркестра. Он ждал. Нрав его красавицы требовал терпения… У Баббера оно было бесконечным.

– Эти две женщины были мужчинами!

– А? – моргнул он. – Контрабасистка? Саксофонистка?..

– Контрабасист. Саксофонист. Оба накрашенные и наряженные под девочек из спикизи. Салли ничего не заподозрила.

– Ба, когда хочется кушать… – сказал он с видом фаталиста.

– Вот и не угадал! Эти дурачки прятались. Они скрывались! Спатс Коломбо – тебе это что-нибудь напоминает?

– Спатс… Воротила? Мафиози Святого Валентина?

– В яблочко, Баб. Наши два хлыща были в том гараже в день бойни. Они все видели! Спатсу это не понравилось, сам понимаешь. Он и его присные открыли на них охоту. Бедные ребята… Пришлось им стать Джеральдиной и Джозефиной. Ох уж эта Салли… Но они были такие хорошенькие![182]

Тем временем финал музыкальной комедии сорвал апофеоз аплодисментов, и крики «браво» воспламенили лужайки до самого пруда с игрушками. Силли-Салли раскланивалась направо и налево, подняв мизинчик поверх палочки. Музыкантши ошеломленно переглядывались. Никогда еще им не устраивали такой овации!

– Быстро обойди их с лейкой! – приказали Тарелки Тромбону. – Они разогрелись!

А на площадке две танцовщицы целовались, раскланивались, обнимались и снова кланялись.

– Я хорошо танцевала? – спросила Дина, сияя, порозовевшая и запыхавшаяся.

– Чудесно, милая! – смеясь воскликнула Манхэттен.

– Мои туфельки не стучат так красиво, как твои…

– Мои специально для степа. Я куплю тебе такие. Мы выберем их вместе, хорошо?

Девочка покосилась на нее и ничего не ответила. Красная куртка мчалась от пруда и, заскользив, остановилась прямо перед ними.

– Ты лучше танцуешь, чем пускаешь кораблики, Дина Плимптон! – надменно заявил юный Милхаус и с этими словами пустился наутек.

– А ты, Милхаус Финкельштрудель, – закричала она, – не умеешь ни пускать кораблики, ни танцевать!

Тут подошли Тарелки поздравить и поблагодарить дуэт.

– Есть идея, что мы побалуем себя ти-боун-стейком сегодня вечером! – сказала она, приставив ладонь к уху, чтобы насладиться звоном в металлической лейке. – O-Daddy-O, звон долларов под вечер в глухих лесах!..

– …be loved by you, poo poo pee doo… А это что? – спросила Дина, показывая на два серебряных диска, которые висели на ремне на руке их хозяйки.

– Это? Штуки, от которых надо бежать без оглядки, если гонишься за славой, милая. Подарок моей nonna[183] Ипполиты, на мои девять лет. Мне надо было в тот же день утопить эти тарелки в Гудзоне.

Скотт вышел к ним на площадку. Он поднял дочку, посадил ее на плечо. Другой рукой крепко сжал руку Манхэттен.

– У меня нет матримониальных планов на ближайшее будущее, – заявили Тарелки, поглядев поочередно на всех троих. – Но, глядя на вас, почти хочется… О боже, что я несу! У меня даже нет крыши над головой.

Она указала на написанное от руки объявление, привязанное веревками к контрабасу: Честная девушка ищет честную комнату. Совместное проживание рассматривается при наличии небьющейся посуды. Обращаться к Тарелкам.

– Предложения мне поступают от неизбежных пожилых одиноких мужчин. Я ночую у Дебби, она храпит так же громко, как ее тромбон, а в холодильнике у нее полно роль-мопсов и гуляют сквозняки. Дело срочное, я уже готова совершить убийство огнетушителем. Если вы что-нибудь услышите…

Помахав рукой, она удалилась. Обернулась на ходу и крикнула через плечо:

– Меня зовут Револи. Донателла Револи.

Повиснув на шее отца, прижавшись щекой к его плечу, Дина проводила ее глазами, тихонько напевая poo poo pee doo… wanna be loved by you… А потом спросила тоненьким спокойным голоском:

– Ты переедешь к нам, Манхэттен?

Девушка вздрогнула.

– Не знаю, я… я об этом не думала.

– Знаешь, у нас много места.

С лукавым видом девочка протянула ей ручонку.

– Ты можешь переехать хоть сейчас, если хочешь. Будешь учить меня танцевать.

51. Under a blanket of blue[184]

Шик мокла в ванне второй раз за день. В ее угнетенном состоянии ванна была единственным местом, где жизнь не так ее тяготила.

Дом казался пустым. Никого не было слышно. Шик пыталась думать, но голова была совершенно пуста. Чуть раньше в каком-то неразумном и нелепом порыве она позвонила Фергюсу в «Хэмонд и Шуйлер» с мыслью забрать рукопись. Секретарша сказала ей, что у него обед.

К счастью! – подумала она задним числом.

Ей обязательно надо было оставить тетрадь у него, он должен был прочесть текст Уайти. Если рукопись понравится, если «Хэмонд и Шуйлер» решит ее опубликовать, начинающий писатель вряд ли будет ломаться. Пишут ведь не в стол, не правда ли? А если книга будет иметь успех… Если благодаря ей… если…

Ее голова чуть не ушла под воду. Она ухватилась за край ванны. Ее звали! Заскрипела лестница… Кто-то поднимался!

– Мисс Фелисити? – окликнул голос у ее комнаты. – Тут к вам…

– Я в ванной, Истер Уитти!

Шаги засеменили к ванной.

– О? Я думала, вы у себя. Разве вы уже не принимали ванну один раз сегодня?

– Ну и что, я принимаю второй! – резко отозвалась Шик.

– Хоть десять раз принимай, белее не станешь, – усмехнулась прислуга. – Я поднялась, потому что какой-то мужчина хочет с вами поговорить.

– Мужчина? Почему ты не сказала раньше, старая раззява? Он, наверно, уже повесил трубку.

– Ну уж нет! Он не повесит трубку, мисс Фелисити, – прыснула Истер Уитти. – Не повесит по той простой причине, что он не звонит по телефону. Он терпеливо ждет в холле внизу. Очень воспитанный, очень милый.

В холле? Господи! Кто бы это мог быть?

Ох, черт побери, ну да… Шик изнеженно погрузилась в душистую воду. Жюль, конечно же. Курьер из дома Дакена, посланный Мушкой, старой галошей. Ничего, пусть подождет.

Однако… Она знала Жюля, его стать грузчика и трехдневный окурок, прилипший к губам. Никому бы не пришло в голову назвать его «милым».

– Какой мужчина? – осторожно спросила она.

Шаги Истер Уитти, удалившиеся было, вернулись. Она прошептала в створку двери:

– Красивый парень и очень славный. Еще один, кого вы наверняка замучаете в очередной раз.

Шик выскочила из ванны с всплеском парохода на волне в шторм.

– Он сказал, как его зовут? Скажи мне его имя!

– Сказал, мисс Фелисити, сказал. Его зовут Арлан Бернстайн.

Из горла девушки вырвался жалобный звук. Уайти… Что он здесь делает? Это имеет отношение к серой тетради? Или к… Хэдли?

– Боже мой, боже мой, боже мой, – простонала она растерянно и схватила халат, даже не вытершись. – Истер Уитти, скажи ему, чтобы подождал! Я сейчас оденусь.

– Ба, я думаю, что вы не спуститесь голая, как яблоко без кожуры.

С ледяными руками и пылающей головой Шик бросилась в свою комнату. Она мало-мальски успокоилась, только надев пояс и пристегнув чулки.

В конце концов, десятью минутами больше, десятью минутами меньше… Надо показаться ему красивой.

После трех примерок, принаряженная, в костюме цвета розового дерева, в белых туфельках и белом шарфике, с бешено колотящимся сердцем она спустилась в холл. В гостиной Черити шила, напевая Don’t Fence Me In[185].

При виде Шик Уайти встал с табурета, который любезно подвинула ему Истер Уитти; под мышкой у него были три книги, и никаких признаков нетерпения он не выказывал.

– Фелисити… Как вы поживаете?

Она была так напряжена, так занята тем, чтобы просто дышать, что не заметила присутствия Истер Уитти, скрытой в нише в стене за сундуком, которая искала удлинитель для утюга.

– Очень хорошо, – ответила Шик. Ее голос удавленницы, казалось, шел из ящика с обувью под вешалкой. – Что вы здесь делаете?

Это невольно прозвучало сухо. Дело в том, что Шик трудно было говорить. Стоя на негнущихся ногах, она держалась за дверной косяк из боязни упасть. Уайти все не так понял.

– Вы правы, что сердитесь на меня, Фелисити. Я прошу у вас прощения. Характер у меня собачий, сам поражаюсь. Это со мной с… с войны, – сказал он, запнувшись. – Я повел себя с вами в тот вечер как хам, а ведь вы были так великодушны. Я знаю, что вы хотели мне помочь.

Истер Уитти перестала рыться в сундуке, глаза ее полезли на лоб. Великодушна, мисс Фелисити? Мисс Фелисити? На миг ей подумалось, что это ирония. Но нет, парень говорил серьезно. Черт побери… Какое доброе дело могла совершить мисс Фелисити, чтобы хоть один человек на этой земле подумал о ней такую сногсшибательную вещь? Да и сама мисс Фелисити едва стоит на ногах. Она, кажется, даже близка к обмороку.

– Я прошу у вас прощения, – совсем тихо повторил молодой человек. – Вы хорошая девушка. Я ценю… Я очень ценю вас, Фелисити.

Истер Уитти наконец отыскала удлинитель для утюга. Но одновременно она поняла, что ее не видят, если сейчас уйти, будет неловко… И она стала ждать, затаившись.

– О Уайти… Это я должна извиниться! – воскликнула Шик, как будто реанимированная последними словами Уайти. – Это моя вина, я хотела как лучше… Я действовала так неуклюже.

Она бросилась к нему. Он обнял ее свободной рукой, другая сжимала стопку книг.

Она прижалась к его пиджаку. Он вернулся. Он всегда возвращается. Он отталкивает ее поцелуи и ласки, плюет на ее любовь, топчет ее гордость, смеется над ней иногда, но он возвращается… Однажды он останется с ней навсегда. И перестанет думать о девушке из поезда.

Большим пальцем он приподнял ее подбородок.

– Я шел в… Я сделал крюк, потому что мне вдруг пришла в голову одна идея. Я зашел, подумав, что, может быть, мне повезет и я застану вас здесь.

– И вы застали меня здесь… Это мне повезло.

– Вы свободны? Я хочу сказать, сегодня? Прямо сейчас?

– Да… Да, да, – пролепетала она все тем же голосом из обувного ящика (никак не получалось восстановить собственный). – Прямо сейчас!

– Я шел в… Я сделал крюк, потому что вспомнил, что вы мне говорили в тот наш вечер за яичницей.

– Я столько говорю… Вы о чем?

Голосовые связки вновь начинали ей повиноваться.

– О месте, куда вам хотелось пойти.

Она зажмурилась. Ей безумно хотелось снова попить чаю в «Полиш Фолк Холл» об руку с Уайти. То-то разозлится эта курица Сарина… Или посидеть на террасе «Слэшера» на Вашингтон-сквер. Она продемонстрирует свой элегантный костюм цвета розового дерева и перчатки в сеточку плохо одетым студентам, которые с пренебрежением относятся к таким девушкам, как она, закопавшись в свои интеллектуальные книжки.

– Вы сказали, – продолжал Уайти, – что библиотекарша с имиджем Кэрол Ломбард вас интригует. Что вам хочется с ней познакомиться, помните? Я шел в библиотеку… Сделал крюк, чтобы захватить вас. Пойдете?

В нише стены Истер Уитти поперхнулась и подавила приступ кашля. В библиотеку, мисс Фелисити? Бедный, бедный мальчик, вот ведь фантазер…

Шик громко и весело рассмеялась.

– А идем!

Он похлопал по стопке книг со своей мягкой, по-доброму насмешливой улыбкой.

– Заодно можете и записаться.

– Только если у них есть подписка на «Вэрайети» и «Вог»! – выпалила Шик, которая все смеялась и не могла остановиться.

Истер Уитти еще подождала и, только когда они ушли, закрыла сундук и медленно вышла из своего укрытия. Мисс Фелисити идет по дороге из желтого кирпича в библиотеку… и так радуется этой перспективе!

Она помчалась в гостиную рассказать Черити об этой небывалой и примечательной ситуации, забыв захватить удлинитель.

52. Taking a chance on love[186]

Длинный кремовый «форд» мистера Акавивы приехал пораньше, что очень устраивало Хэдли. Теперь она сможет раньше забрать Огдена. Для нее всегда было мукой мученической отрывать Лизелот от страниц, в которые та была погружена. Вдобавок девочка часто задерживала Хэдли, потому что не могла выбрать одну книгу из двух: в библиотеке разрешалось брать только три зараз.

– Смотри, папа. Смотри хорошенько. Ты смотришь?

Куп одолжил ей свою колоду карт.

– Да, дочка, да, – ответил отец, всматривающийся в красный сигнал светофора.

Лизелот принялась тасовать карты. Она пыталась подражать летящим движениям юного Вуди, буквально покорившего ее давеча, выронила карту и быстро сунула ее обратно в колоду. Развернула веером перевернутую колоду и победоносно вытащила девятку треф.

– Бриошно, а?

– Умереть не встать! Как ты это делаешь, дочка? В чем фокус?

– Фокус? Какой фокус? Я волшебница, вот и все. И нечего ломать голову.

Хэдли на заднем сиденье взъерошила ей кудри.

– Браво, детка. Мистер Акавива, надо будет как-нибудь сводить Лизелот на шоу иллюзиониста.

– В клуб Берни Мириша на 52-й. Вход два доллара с напитком, – выпалила Лизелот, подражая юному Вуди.

Они рассмеялись. Бенито Акавива нахмурился.

– Берни Мириш? Берни с 52-й? Этот притон с дурной славой? Мес то встреч шулеров, мошенников и прохвостов, каких и представить себе трудно?

– Ба, – невозмутимо ответила дочь. – Когда знаешь «Кьюпи Долл», можно составить представление.

– Что, какое представление? – рассердился отец. – Тебе десять лет, моя Лило! Где ты слышала про клуб Берни? Я тебе ручаюсь, что мой «Кьюпи Долл» – место для досуга, а не для шулерства.

Мистер Акавива резко затормозил. Красный свет. Он достал из бардачка гигантский клетчатый носовой платок, промокнул бычью шею и тяжелые веки.

– Извините, – вдруг сказал он. – Сам не знаю, почему я разнервничался.

– Ты всегда нервничаешь, – заметила Лизелот тоном принцессы на горошине. – Это бывает бисквитно.

– Прости, дорогая. Я поведу тебя на шоу иллюзиониста. Обещаю. На хорошее. На классное. Вы пойдете с нами, да, Хэдли? Возьмите с собой малыша. Вашего племянника, верно? Уолден, так его зовут? Мы вместе пойдем во дворец Бонда на Таймс-сквер. Вот где классно. Но к Берни… НИКОГДА! – рявкнул он, клацнув тигриными челюстями на дочь, которая громко расхохоталась.

Они приехали. «Форд» завернул за угол перед кофейней, миновал маленькую баскетбольную площадку и аккуратно припарковался как можно ближе к тротуару. Миссис Чандлер уже положила на ступеньки доску, чтобы вкатить кресло. Она никогда об этом не забывала.

– Пионы! Они расцвели! – воскликнула Лизелот, когда ее отец открыл багажник, чтобы достать и разложить кресло на колесах.

Хэдли вышла ему помочь, но прежде собрала в одну сумку книги, которые они обе взяли на прошлой неделе.

* * *

Она сразу заметила кресло на колесах! Это даже было первым, что она увидела, выйдя из-за угла улицы с Уайти. Эта маленькая девочка в нем, скобки на ногах… Перед библиотекой!

Шик остановилась, сердце ее перестало биться.

Она узнала кремовый «форд», мужчину, склонившегося над открытым багажником. Его тяжелая плечистая фигура едва скрывала полу синего платья, гадкого синего платья, которое Шик слишком хорошо знала.

– Что с вами? – встревожился Уайти.

Она резко развернулась, ущипнув его за руку сквозь рукав.

– Мне кажется… я… Я не очень хорошо себя чувствую, – проговорила она неразборчиво.

Он без труда ей поверил. Она была белая как мел. Он взял ее под руку и помог пройти несколько метров до кофейни на углу. Она неловко осела на ближайшую банкетку, он заказал два кофе.

В пронизанной солнцем сумрачной дымке ее глаза отметили алые сиденья, темно-карамельную кожу официантки, которая уже несла чашки, испуганное лицо Уайти.

– Вам лучше? – спросил он.

Он задавал этот вопрос каждые полминуты и смотрел ласково, так ласково… Она качала головой, мало-помалу восстанавливая дыхание и какие-то еще бессвязные мысли.

За окном кремовый «форд» проехал в обратную сторону. Массивный мужчина, отец девочки в кресле, сидел за рулем. Он был в машине один. Наверно, завез дочь в библиотеку. Дочь… и Хэдли.

Хэдли была там. Хэдли была в библиотеке.

Шик уставилась на книги, которые Уайти положил на банкетку. Она сжала чашку в ладонях, зажмурилась. Хэдли сейчас находится в библиотеке. А Уайти здесь, напротив нее, в кофейне. Всего несколько шагов разделяли два места, несколько шагов, которые ни один из двоих не должен сделать. Никогда.

Она подняла чашку, и, пока пила, чьи-то ледяные пальчики бегали у нее по спине.

* * *

В тихой библиотеке Джин Уэбстер читатель спросил книгу о пауках экваториальной зоны. Миссис Чандлер, нырнувшая в выдвижные ящики с наклейками по темам, услышала, как скрипнула дверь, и машинально подняла глаза, которые тотчас озарились улыбкой.

– Здравствуйте! Вы сегодня пораньше. Как ваша шишка?

– Здравствуйте, миссис Чандлер. Она уменьшается, – сказала Хэдли, перекатив кресло по коврику через порог.

– А я почти дочитала «Крошку Доррит»! – объявила Лизелот. – Хотя она очень длинная.

Сердитый взгляд любителя пауков напомнил ей, что здесь не кричат. Хэдли уже выпустила ручки кресла, и Лизелот сама подкатилась к столу библиотекарши и прошептала:

– Во всяком случае, я бы не хотела быть такой идеальной, как она.

Миссис Чандлер снова уткнулась в свои формуляры.

– Почему нет? – сказала она. – Так приятно быть хорошей.

– Еще приятнее сердиться… и кричать, – добавила Лизелот, выразительно посмотрев на читателя-арахнофила.

– Птицееды сойдут, – сказал тот сухо миссис Чандлер. – Если у вас больше ничего нет.

Миссис Чандлер достала из каталожного ящика карточку.

– Вот, мистер Пеццонетто. Вы найдете как минимум четыре книги на эту тему на полке Т. Т как «тарантул». Судя по датам, никто их не брал с… гм, с принятия Нового курса[187].

Он взял карточку. И если изломанные брови, поджатые губы и раздутые ноздри являются признаками полноты счастья, то, вне всякого сомнения, мистер Пеццонетто был совершенно счастлив.

– Огден не захотел расстаться с «Маковым мороженым», – извинилась Хэдли, положив на стойку свою стопку книг. – Мы читали ее как минимум семьдесят два раза, но, боюсь, он твердо решил добраться до сотого.

Миссис Чандлер радостно рассмеялась. Лизелот, завороженная, рассматривала корсаж миссис Чандлер. Никто в Нью-Йорке таких не носил. Сегодняшнего она еще не видела. Бежевый, с большой пчелой цвета меди спереди и другой, цвета бронзы, на спине, он придавал библиотекарше цыганский вид.

– Я оставила для тебя цветные приложения «Джиггс и Мэгги», – сказала ей миссис Чандлер и подмигнула из-за очков-бабочки. – Хочешь прочесть их сейчас, а книги выберешь попозже?

Лизелот не возражала.

53. So, kiss me once… Then, kiss me twice… Then, kiss me once again…[188]

Надо уходить отсюда, бежать! – билось в голове у Шик. Мысль становилась неотвязной, назойливой, страх невыносимым. Скорее покинуть этот квартал, покинуть эту улицу, эту банкетку. Ни за что на свете Уайти не должен пойти туда. Ни за что на свете. Ради этого она готова кататься по земле! Готова даже умереть, если ее смерть помешает Уайти войти в эту библиотеку.

Шик залпом допила горький остывший кофе. Она вцепилась в руку Уайти так, что ногти вонзились в кожу. Надо было бежать отсюда, быстро, пока Хэдли с девочкой не вышли и… О господи! Ужас охватил ее, ужас ребенка, заблудившегося в лесу.

– Увезите меня. Умоляю вас, Уайти, увезите меня.

Прямая челка плохо скрывала ее потрясенное, опрокинутое личико, в которое он с тревогой всматривался. На фоне бледности неряшливо-синий цвет ее глаз стал еще неряшливее.

– Вы как будто встретили демона, людоеда или бог знает кого… Что случилось, Фелисити?

– Увезите меня, – простонала она, побледнев до синевы, близкая к истерике.

– Вам нужно отдохнуть, побыть в покое. Допейте сначала кофе, вам станет легче и…

– Ради бога! – закричала она, уткнувшись в ладони, охваченная настоящей паникой. – Увезите меня, разве вы не видите, что…

Он поспешно расплатился у стойки за кофе, вернулся за книгами, и они вышли на улицу.

Он ласково обнял ее за талию, ища глазами такси по обеим сторонам Бликер-стрит. Но молодое и безденежное население Нижнего Ист-Виллиджа пользовалось их услугами редко.

И все же вдруг появилось одно… Желтое такси просигналило им фарами, развернулось выше на площади и подрулило к тротуару.

– Проблема? – осведомился таксист из-под фуражки.

Это была таксистка. Уайти помог Шик сесть, обошел машину и сел рядом. Он назвал адрес на 78-й улице.

Едва сев, Шик снова начала дышать. Они уезжали. Опасность удалялась. Такси миновало Бродвей и 4-ю улицу и ехало вверх по Манхэттену, хаотичному в этот час.

Таксистка включила радио. Из карточки на приборном щитке явствовало, что ее зовут Хильда Эстергази. Рядом была фотография. На ней маленький мальчик целовал в щеку мужчину, крепко обнимавшего его.

– Пегги Ли! – воскликнула она. – Моя любимая. Вам не помешает, если я прибавлю звук?

Они рассеянно покачали головами.

Kiss me once, then, kiss me twice,

Then, kiss me once again…

It’s been a long, long time…

– Мне очень жаль, – сказала Шик. – Вы специально зашли за мной, а я… все вам испортила.

– Вы ничего не испортили, – ответил он без раздражения. – Пойдем в другой раз. Вам лучше?

О, насколько ей было лучше! С каждым оборотом колес, удалявшим ее оттуда, ужас, чудовищный ужас отступал. Ей даже удалось улыбнуться.

It’s been a long, long time…

Haven’t felt like this, my dear,

Since I can’t remember when…

– Вы были солдатом? – вдруг спросила водительница. – На войне?

– Да, – ответил Уайти.

– Взгляд. Я их сразу определяю, тех, кто побывал там. Редко ошибаюсь. Где вы были?

– В Бирме, – сказал он. И в его голосе слышалось как будто отвращение.

Она указала подбородком на фотографию.

– Мой муж. И наш маленький Тони, одиннадцать лет. Хенк был на Мидуэе. Он привез нам оттуда лесенку.

– Лесенку? – повторила Шик.

– Швы. Здесь, на груди. Вот такая длинная штопка. (Палец Хильды Эстергази скользнул от шеи к бедру.) Доктор был завсегдатаем Кристиана Диора. Мужа год держали в медицинском центре в Оклахоме. Но они не знали, кто он. Никто не знал. Он числился пропавшим без вести. Под бомбами его жетон расплавился, приварился к коже. Его сочли мертвым. И я год считала его мертвым. Мы проедем по петле 14-й улицы, потому что на Юнион-сквер в этот час Хиросима.

You’ll never know how many dreams

I’ve dreamed about you,

Or just how empty they all seemed

Without you[189]

У маленького Тони Эстергази на фотографии были светлые кудри его матери. Кудряшки Огдена ворвались в тесное пространство такси и ударили Шик в самое сердце. Она отвернулась, ломая руки, стиснула их на коленях. Разжала, положила плашмя и подняла голову. Злая улыбка кривила губы Уайти. О чем, о ком думал он в эту минуту? О войне? О девушке из поезда?

Когда-нибудь. Когда-нибудь он ее полюбит, Уайти полюбит ее почти так же сильно, как она любит его… со временем. Тони на фотографии весело кудрявился, и она почувствовала на своей щеке поцелуй, который он дарил своему папе, мальчишеский поцелуй, чуточку липкий, потому что он выпил содовой… Слезы подступили к глазам, глупые слезы, которых она не могла сдержать.

So, kiss me once, then, kiss me twice,

Then, kiss me once again

It’s been a long, long time…

Шик было тяжко, так тяжко, будто она шла три дня. Она повернулась к нему. Глаза Огдена были другого цвета, но их разрез, их упрямая серьезность, рисунок скул, ресницы выглядели беспощадно идентичными.

– Ее… ее зовут Хэдли, не так ли?

Будь у нее еще хоть малейшее сомнение, от его взгляда это сомнение испарилось бы. Он смотрел на нее в упор, и сердце Шик было окончательно опустошено.

It’s been a long, long time…

– Вы ее знаете… Вы знаете… Хэдли?

Эта оторопь, пронзившая ей сердце. Этот азарт, который колебался, не смел поверить… Шик схватила его за запястье двумя руками.

– Вы все еще ее любите? – спросила она жалким голосом, в котором все же сквозила надежда, пусть и слабая.

У нее вырвалась злая усмешка, которая должна была бы сойти за непринужденный смех, но Шик больше не владела собой.

– Не отвечайте. Это было… чтобы удостовериться. Моя мать всегда говорит, что надо удостовериться… когда все пропало.

– Я никогда не переставал, – ответил Арлан, не слушая ни слова из сказанного ею. – Где она?

– Разворачивайтесь, – сказала Шик Хильде Эстергази.

И замолчала.

– Ради бога, Фелисити, – прошептал он, – скажите мне, скажите…

И тут ее прорвало.

– Хэдли Джонсон здесь! В Нью-Йорке! Она живет в одном пансионе со мной, на одной лестничной площадке! – выкрикнула она. – Уже почти два года!

Он молчал, едва дыша, словно оглушенный, руки его дрожали. В книжном магазине, под Рождество, когда маленькая Милли из поезда его узнала, Шик видела у него это лицо. Лицо, ставшее эпицентром сильнейшего землетрясения, невероятно юное, внезапно освобожденное от душившего его мрака.

– Жизнь горазда на дурные шутки…

Он закрыл глаза, словно вдыхая иной воздух.

– Хэдли… – произнес он с мучительным вздохом.

Шик уставилась на пол машины, уверенная, что увидит там десятки кусочков своего разбитого сердца. Как могла она думать, надеяться, что победит? Все давно принадлежало другой.

…then, kiss me once again

It’s been a long, long time…

Уайти открыл глаза.

– Вы знали? – спросил он на удивление мягко, почти с нежностью. – Все это время?

– Нет! Нет! – ответила она несчастным голосом, встряхивая волосами. – Только с сегодняшнего дня. Из-за рукописи. Я нашла оригинал сегодня утром, в ее комнате, старую помятую тетрадь, которую она прятала…

…how many dreams

I dreamed about you

Or just how empty they all seemed

Without you

So, kiss me once, kiss me twice…

Такси вернулось на Бликер-стрит. В зеркальце заднего вида Шик встретила острый взгляд Хильды Эстергази и тотчас отвела глаза.

– Надо свернуть здесь, – проговорила она отрывисто. – Остановитесь перед садом.

Ей хотелось быть в своей комнате в «Джибуле», совсем одной, без девочек, без никого, без ничего. Хотелось броситься на кровать, зарыться в подушки и лежать так день, ночь и еще день.

Она увидела, что он удивлен, что он только сейчас понял, куда они вернулись.

– Хэдли там. С вашей миссис Чандлер. В библиотеке.

Ее сорвавшийся голос зловеще прошипел в салоне. Хильда Эстергази нейтрализовала Пегги Ли.

– Там? Сейчас? – воскликнул он со страстью, доконавшей ее.

Она вдруг рухнула, сотрясаясь от бурных, яростных, совершенно неудержимых рыданий. Он принял ее в объятия. Он держал ее, но был уже не совсем здесь, она это чувствовала. И со злостью его оттолкнула.

– Убирайтесь! Идите к черту, Арлан Бернстайн, и поскорее! Ступайте, да ступайте же!

Она колотила кулачками по его пиджаку и плакала без слез. Он поймал ее руки, прижал их к своей груди, и твердость его была полна снисходительности. Или сочувствия, с ужасом подумалось ей. Она посмотрела на него сквозь туман ярости, сердце у нее разрывалось.

– Спасибо, – прошептал он. И в его глазах было что-то похожее на восхищение или уважение, может быть, то и другое вместе.

– Уходите! – рявкнула она. – Я вас ненавижу! Ненавижу вас обоих!

Она опять толкнула его, вновь охваченная яростью, и толкала снова и снова к дверце машины. Когда та открылась, она швырнула ему книги прямо на мостовую. Но при виде его уже одной ногой на улице ее вдруг охватил страх. Она выкрикнула, задыхаясь:

– Арлан!

Он наклонился в дверной проем. Она молча всмотрелась в его светлые глаза, ставшие от счастья еще светлее, погладила маленькую складочку у рта.

– Поцелуйте меня, – сказала она жалким голосом, запрокинув лицо.

Губы Арлана были нежными, трепетными, благодарными. В следующее мгновение она услышала хлопок дверцы и его удаляющиеся шаги по тротуару.

«Смотри на него, – подумала Шик, – ведь больше ты его никогда не увидишь».

Она быстро повернула ручку, высунула голову в открытое окно и, пока он собирал книги, послала ему вдогонку последнюю стрелу:

– На ней синее платье… На случай, если вы не помните, как она выглядит!

Такси тронулось, и она снова разрыдалась.

Некоторое время они ехали на восток, через Алфабет-Сити, и остановились на набережной Ист-Ривер, где были только ивы, семья уток и пустая скамейка.

Хильда Эстергази выключила счетчик, извлекла из нагрудного кармана пачку, постучала по ней и протянула кончик «Честерфилда» Шик, которая машинально взяла сигарету. Сдвинув назад фуражку, таксистка изогнулась и, удобно облокотившись на спинку, прикурила обе их сигареты.

– Я приходила сюда днем, когда думала, что мой Хенк убит.

Шик сделала две затяжки подряд, бесконечно длинные и благодатные.

– Вам легчало?

– Ага. Это успокаивает.

Буксир на реке дважды просигналил им.

– Ты молодец, старушка. Не знаю, смогла бы я сделать то, что ты сделала.

Шик уронила длинную колбаску пепла в окно.

– Если бы я увидела Джоан Кроуфорд в подобной сцене в кино, – пробормотала она, – сказала бы, что ей не хватает изысканности.

– У Джоан Кроуфорд отвалились бы накладные ресницы и растекся тональный крем. А ты осталась красивой.

Растроганная, Шик улыбнулась одной из уток, расхаживающих вперевалку вокруг колес.

– Он, похоже, славный малый, этот твой Арлан, – продолжала Хильда Эстергази. – Но с принципами, да? Обычно у мужчин развиваются аппетиты в двенадцать лет, бицепсы в шестнадцать, а принципы после свадьбы.

Она достала из бардачка печенье «Орео» и покрошила его уткам.

– Я не выйду замуж, – сказала Шик.

Глаз из-под фуражки подмигнул ей.

– Ты смотрела фильм «Каждая девушка должна выйти замуж»?

– Дебильный фильм, – сказала Шик. – И Кэри Грант там никакой.

– Он на ней женится. На актрисе из фильма. Взаправду. Я читала в «Фильм Монтли». Редко в жизни бывает как в кино. Как ее зовут, эту девушку?

– Бетси Дрейк, – машинально подсказала Шик.

Они помолчали.

– Арлан даже не богат, – вдруг с горечью заговорила Шик. – А ведь я еще маленькой поклялась, да, поклялась себе, что никогда… Хильда крошила второе печенье.

– Ты не выглядишь дурочкой, которая верит в Деда Мороза. Я в тебе не сомневаюсь. Но, поверь мне, любовь – единственный доллар, которым можно заплатить за многое.

Шик с усмешкой затянулась «Честерфилдом».

– Решительно, женщины лучше всех делают рекламу браку!

Хильда убрала остатки печенья в бардачок.

– Возможно. Но не рано ли тебе опускать руки?

Смеясь, она загасила свой окурок. Шик выбросила свой.

– Тебе лучше?

– Ничего, – вздохнула Шик.

– Куда тебя отвезти? В твой пансион? Не беспокойся, моя милая, счетчик я выключила.

Моя милая… Шик вздрогнула. Она заставила себя думать. На несколько секунд предалась довольно неприятным размышлениям и завершила их, пожав плечами. Испить этот неудачный день до дна… что ж.

Пусть уж будет неудачным до конца.

– На 5-ю авеню. Бутик Жана-Рене Дакена. Надо уладить проблему с одной мушкой.

54. It’s been a long, long time…

Арлану Бернстайну часто казалось, что он видит Хэдли Джонсон.

Потому что он постоянно ее искал.

Он осознал эту тайную охоту, инстинктивную и укоренившуюся в нем, когда ему в самый первый раз пришлось покинуть Нью-Йорк. Это открытие его ошеломило.

Ему тогда подвернулась работа в Бриджпорте, вскоре после возвращения с войны. В автобусе «Грейхаунд», увозившем его от города, где обязательно была она, какое-то напряжение вдруг отпустило, как будто натянутая до предела резинка ослабла. В Бриджпорте он перестал высматривать силуэт, на который надеялся, прическу, которую ждал. Конечно, все это – напряжение, ожидание, ощущение резинки, готовой порваться, – все это, да, вновь настигло его по возвращении в Нью-Йорк. Он снова высматривал, искал, всегда и везде, с надеждой, что она тоже его ищет.

На острове – а ведь они находились на острове – не так уж абсурдно думать, что два человека, преследующие одну и ту же цель, рано или поздно встретятся, не так ли?

Последний раз ему показалось, что он узнал Хэдли, в тот вечер страшного потопа, перед самым его свиданием с Шик в «Дыре в стене». Из-за этого он и пришел туда с опозданием.

А между тем он вышел загодя. Клуб был расположен на Бедфорд-стрит, и он решил, что у него есть время пройтись пешком.

В какой-то момент в сутолоке верхнего Бродвея автобус, спешащий, как все нью-йоркские автобусы, обогнал его, почти задев и громко сигналя. Арлан отскочил в сторону, на лету поймал шляпу, задрав голову… и увидел ее. Хэдли!

Она сидела на заднем сиденье, в профиль, затуманенная запотевшим стеклом, и что-то читала – книгу, газету, карту… Но этот курносый профиль, эти каштановые кудри, опущенные ресницы – это была она, вне всякого сомнения!

Он побежал. На светофоре горел зеленый, автобус ехал быстро, но Арлан бежал следом почти так же быстро.

Автобус пропустил остановку. И Арлан продолжал бежать до следующей. Когда автобус замедлил ход и затормозил, он был всего в нескольких метрах позади, и легкие его готовы были взорваться.

Он вслепую ринулся в автобус. Тот тронулся, а он бросился, расталкивая пассажиров, ища глазами заднее сиденье, где видел ее.

Ее там больше не было! Она вышла, когда он сел. Проклиная себя, он устремился назад сквозь толщу пассажиров, окликнул шофера. Он хочет выйти! Скорее!

Тот жал на акселератор и не обращал на него внимания. К счастью, на светофоре зажегся красный. Арлан снова попросился выйти. Он попросился и третий, и четвертый раз. Шофер устремил злобный взгляд на зануду. Это отчаяние, это опрокинутое лицо… Проглотив вертевшиеся на языке ругательства, шофер уступил.

Выйдя, Арлан бросился бежать как оглашенный в обратную сторону… Хэдли не могла уйти далеко!

Под черной тучей, закрывшей уже небосвод и все небоскребы, он добежал до остановки, где сел, а она вышла… и стал отчаянно ее искать.

Наконец он увидел ее! Она стояла к нему спиной перед цветочным магазином. Он прибавил шагу, несмотря на колющую боль в боку и стучавшую в висках кровь. В шаге от нее он резко затормозил.

Она выбирала букет… И он, не решаясь шевельнуться, ждал, когда она обернется. Он больше не чувствовал в себе ни силы, ни смелости. Ему было страшно.

Она обернулась – курносый нос, каштановые кудри, веснушки, букет сирени в руках, на губах улыбка. Улыбка эта тотчас исчезла, когда она встретила устремленный на нее страдальческий, разочарованный взгляд, недобрый, как будто она была повинна в самозванстве или обмане.

Он пропустил ее. Юная незнакомка чуть задела его, и с ней сладкий запах ее букета сирени.

Он прислонился к столбику дорожного знака, выронил, так дрожали руки, две сигареты, которые хотел достать из пачки. Третья помогла ему мало-мальски успокоиться.

Вот.

Это с ним бывало… так часто.

В следующий раз это будет она. Он пошел дальше, забыв о Шик и о свидании в «Дыре в стене». Начался дождь.

На юге Центрального парка он хотел было укрыться в единственном поблизости кафе. Но вход загораживала небольшая толпа.

– Девушка упала в обморок, видите ли, получила удар копытом, – объяснила ему женщина, у которой он ничего не спрашивал. – Ее лягнула лошадь рейнджера.

Арлан пошел своей дорогой под дождем, с таким видом, будто забыл свои мозги в соседней комнате, а женщина раскрыла зонтик, обращаясь к стоявшему рядом зеваке:

– Ничего не кушают, хотят похудеть, вот и падают в обморок. Как будто не было войны!

Арлан прошел немного вдоль ограды, но ливень обрушился с небывалой силой. Тут он вспомнил о свидании и побежал в метро.

Теперь Арлан Бернстайн смотрел, как такси Хильды Эстергази скрывается с Шик за углом улицы. Он стоял посреди тротуара с книгами в руке.

Хэдли…

Она была здесь, в двух шагах, в скромном кирпичном здании библиотеки Джин Уэбстер.

Сейчас. Его отделяла от нее крошечная баскетбольная площадка, живая изгородь… и почти четыре года.

It’s been a long, long time… Рефрен из такси плавал в голове, как газ, невесомый и тяжелый одновременно. So, kiss me once, then kiss me twice, then kiss me once again… You’ll never know how many dreams I’ve dreamed about you…

Вдруг он побежал.

Он ворвался в библиотеку, так громко хлопнув дверью, что миссис Чандлер подняла голову, несколько читателей вздрогнули, другие проснулись. Он стоял и затравленно озирался.

– Где?.. Где?.. – отчаянно выдохнул он.

Ее здесь не было.

– Здравствуйте, мистер Бернстайн, – сказала библиотекарша своим мягким и любезным тоном. – Я могу вам помочь? Хотите стул? Вы, кажется, очень взволнованы.

Он несколько раз вдохнул. Слова теснились, закупорив горло, мешая говорить.

– Это вы похититель «Крошки Доррит»? – вдруг спросил детский голосок, от которого он вздрогнул. – Я так долго ее ждала.

Почти скрытая за столом, маленькая девочка изучала его с живым интересом большими черными глазами. Не столько тот факт, что она сидела в инвалидном кресле, сколько ее улыбка уголком рта тронула Арлана и окончательно повергла его в растерянность.

– Д… да, это… я, – пробормотал он. – Я… я извиняюсь.

– Я догадалась по вашим рукам.

Оторопев, он уставился на свои руки.

– Миссис Чандлер говорит, что они похожи на руки пианиста.

– Миссис Чандлер, – заговорил он наконец после долгой паузы. (Он пытался собраться с мыслями, с голосом, со словами, успокоиться.) – Здесь находится одна…

– Вы переехали? – ни с того ни с сего спросила черноглазая девочка.

– Перее…? Я… нет, нет. А что… Я не… – заикался он, окончательно сбитый с толку. – Миссис Чандлер… Я кое-кого ищу, кто здесь… должен быть здесь! Она должна быть где-то здесь. Обязательно! – закончил он и снова обвел библиотеку отчаянным взглядом.

– Жаль, Хэдли потеряла друга давным-давно, – снова заговорила девочка. – Блондина с голубыми глазами. Такого же, как вы. Но он переехал.

Хэдли. Она сказала Хэдли… Он зажмурился, крепко-крепко, чтобы взять себя в руки. Взять себя в руки.

Он выложил свои книги одну за другой на стойку. Его глаза устремились на девочку, которая произнесла имя Хэдли. Он подошел к креслу, ласково взял маленькие ручки в свои и присел, потому что был высокий.

– Я потерял Хэдли очень давно, да, – прошептал он. – Я не знаю почему, но, наверно, есть причина. Я ищу ее, ты можешь мне сказать, где я могу ее найти?

– Там, в дальнем углу. Там уголок для маленьких. Она ищет книжку для Огдена. Отсюда ее не видно, хочешь, я тебе покажу?

Ласковая, но твердая рука миссис Чандлер тотчас остановила кресло, уже повернувшееся на колесах.

– Останься, – сказала она тихо. – Ты мне понадобишься, милая.

Из-за очков-бабочек красивые серые глаза всмотрелись в молодого человека в смятении.

– Хэдли действительно в том месте, что указала вам Лизелот, – сказала она мягко. – Седьмой проход справа.

Он медленно выпрямился, качая головой, – то ли благодарил их, то ли не верил своим ушам. Они смотрели ему вслед, когда он удалился по центральному проходу и вскоре скрылся за книжными полками.

Семь проходов. Его шаг был теперь упругим и спокойным.

Первый проход. Он ей скажет… Он должен ей сказать…

Второй проход. Любовь моя, в твое отсутствие я мучился тысячу ночей.

Третий проход. Ничего, он ничего не скажет, просто прижмет ее к себе, зацелует, задушит в объятиях.

Четвертый проход. Синее платье, крикнул ему голос – уже забытый голос – в окно такси. It’s been a long, long time…

Пятый проход. So, kiss me once, then, kiss me twice, then, kiss me once again… Он остановился. Болело сердце.

Шестой проход. В пространстве между двумя стеллажами он увидел синюю ткань, над кипой альбомов.

Седьмой…

На звук его шагов синее платье обернулось.

55. I haven’t time to be a millionaire[190]

За золотой надписью на витрине – Жан-Рене Дакен Парижская мода – целлулоидный манекен демонстрировал сегодня беличье манто, выглядевшее довольно несуразно в раннем тепле этого предвечернего часа.

Такси Хильды Эстергази аккуратно припарковалось перед каменным фасадом.

– Как ты себя чувствуешь, моя милая? – спросила она пассажирку.

– Думаю, через двадцать лет мне будет лучше.

Глаза Шик снова наполнились слезами. Хильда через спинку сиденья похлопала ее по руке.

– Ничего. Проведи ночь, танцуя линди-хоп, выпей шампанского, потом душ, день сна… Ты все забудешь.

– Сомневаюсь.

– Уверена.

– У меня веки как лыжные капюшоны, – пожаловалась Шик, поймав в зеркале заднего вида кусочек своего лица.

– Вот это очень хороший знак.

– Хороший знак – веки как капюш…?

– Что это тебя беспокоит. Ну же. Держись, моя милая.

– «Моя милая» стоит миллион долларов, – вздохнула Шик. – А у меня в кармане хватит разве что на пончик. Попробуй объясни это Мушке.

Она приоткрыла дверцу.

– Ты потрясная женщина, Хильда. Правда потрясная. Мне повезло попасть в твое такси в… в этот момент. Заходи как-нибудь в пансион «Джибуле».

– С удовольствием.

– Подожди, пока попробуешь пирог с почками Истер Уитти, прежде чем спекулировать словом «удовольствие».

Глаз из-под фуражки подмигнул ей в последний раз, и Шик покинула такси.

На короткий миг ее глаза увидели какое-то большое млекопитающее и две несущиеся на нее круглые фары. Млекопитающее с фарами? – успела она подумать и, сбитая с ног, рухнула наземь.

Ее глаза уставились на прямоугольник серой бумаги.

– У меня есть идея, – сказал рядом знакомый голос. – Просто сногсшибательная идея…

Такой отвратительно знакомый! И смотрела она вовсе не на бумагу, а на тротуар 5-й авеню! Шик привстала.

– Что, если мы разделим Нью-Йорк? Как яблоко, в сущности.

По четным дням я буду на юге, а вы на севере. По нечетным…

– Опять вы? – простонала она.

– Мир тесен и очень неудобен, не правда ли? – сказало млекопитающее с круглыми фарами, которое было просто-напросто молодым человеком в очках.

Они оба сидели на тротуаре, почти рядышком. Вокруг шли мимо прохожие. Некоторые смеялись (но все равно шли мимо).

– Нет, все-таки моя идея глупая… – сказал он. – Как можно представить себе Нью-Йорк без вас?

Шик чувствовала себя усталой. Она была сыта по горло. Ей надо было поплакать – или умереть.

– Представьте себе, мне вздумалось сесть в такси. Как я мог забыть, что в нем непременно будете вы?

Они сидели неподвижно, жалкие, еще оглушенные столкновением. Сидели на земле, а проспект тек вокруг них (и в обе стороны).

Из-под растрепанной челки Шик сверкнули глаза.

– О нет, о нет! – вскричал молодой человек, отпрянув. – Сегодня я драться не буду.

– Меня уже достали эти стачки!

– Стычки. Надо говорить стычки.

– У каждого свой словарь. Я умираю от желания влепить вам пощечину. Вы позволите?

– Валяйте, – вздохнул он, подставив ей щеку.

Пощечина была средней силы. Как раз такой, чтобы ни получивший ее, ни давшая не ощутили обиды. Только маленькая девочка, идущая за руку с матерью, показала на них пальцем и рассмеялась, но и ее быстро увела мать.

– Папа сказал бы, что все это не заслуживает военного креста, – заметил молодой человек.

Ни он, ни она так и не поднялись. Он добавил мрачно:

– Папа еще сказал бы, что под лежачий камень вода не течет. Это его девиз.

– И мой тоже, – проворчала Шик.

– Да? Папа, наверно, не знает, что он уже занят. Но даже если мы лежим, а мы именно это и делаем в эту минуту, воды на 5-й авеню не наблюдается.

– Из-за вас, – фыркнула она, чувствуя, как возвращается старая злость на него, – из-за вас я провожу свои лучшие годы на земле!

Она посмотрелась в далекую витрину.

– Черт, моя юбка… И швы на чулках… мой пояс… мои перчатки… моя прическа! – простонала она. – Все наперекосяк!

– Все, что у вас наперекосяк… признаться, я обожаю.

Веселый огонек сверкнул за стеклами очков.

– Вы медведь! – воскликнула она и вскочила на ноги.

Он тотчас последовал ее примеру. Медведь. Но медведь с зелеными глазами. Красивый зеленый цвет, глубокий, шелковистый. Поправляя костюм цвета розового дерева и белый шарфик, она удивилась, что раньше не замечала этой зелени.

– Вы имели дело с моей особой, лежащей на городском асфальте, – продолжал он. – За прохладительным напитком, уверяю вас, она куда привлекательнее.

– А у черта на куличках какова ваша особа?

– Туда меня еще никогда не посылали. Я славный малый.

Она не удержалась от улыбки. Он и правда выглядел славным. Большая плетеная корзина вдруг вклинилась между ними. Старушка, которая ее несла, помахала перед ними букетиком.

– Фиалки?

Они переглянулись. Он купил букетик, и Шик приколола его к шарфику, пока старушка прятала мелочь под платок с ракушками, прикрывавший корзину, напевая You gotta eat your spinach, baby…

– Спасибо, – пробормотала Шик.

Если бы только этот парень был… был… К чертям Уайти!

– Так как насчет прохладительного напитка? – спросил он, ласково поблескивая очками.

– Увы, нет. Я… мне надо уладить одно дело.

С мрачным видом она показала на витрину Дакена.

– И никак нельзя… пренебречь?

– Боюсь, что нет. Хотя дело это неприятное.

– Невежливость в нужный момент может порой создать вам завидную репутацию.

– Или погубить ее. Впрочем, это как раз и случится, – вздохнула она.

– Отмечу, что у вас вырвалось «увы»… Вы свободны сегодня вечером? – живо добавил он. – Моя тетя Эльвира устраивает суарэ в честь своего большого друга Арчи Лича, вернее, его новой невесты. Ужин в очень узком кругу, не больше сотни весельчаков. Хотите быть моей дамой?

У нее не было никакого настроения веселиться. Не сегодня, не после того, что произошло с Уайти. Шик не ответила.

– Это на Парк-авеню. Мы будем ужинать на террасе, на улице так тепло. Под звездами…

Тетя Эльвира и ее терраса были, должно быть, очень изысканными. Шик молчала. Как бы то ни было, ни одно из ее платьев не дотягивает до Парк-авеню. К тому же она понятия не имела, кто такие Арчи Лич и его невеста. Она открыла было рот, но он опередил ее отказ быстрым шепотом.

– Меня зовут Пип, – сказал он. – Я дал вам мою карточку в прошлый раз. Считайте, что это приказ: позвоните мне.

– Фелисити. Все зовут меня Шик.

Они так и стояли лицом к лицу, глаза в глаза. Наконец он наклонился и поцеловал ей руку, легко и с юмором, однако плохо скрывавшим его живой интерес к ней. Оба, как по команде, развернулись.

Она к бутику Дакена. Он к проспекту.

И снова, как по команде, оба развернулись. Она – потому что вспомнила, что выбросила его карточку. Он – потому что…

– Если вы идете туда, планируя купить одну из их тряпок, – сказал он, – я предлагаю вам мужской сторонний взгляд.

И без долгих разговоров подхватил ее под локоть.

– Нет, – сказала она, вырвав руку. – Я иду туда не для того, чтобы… Да у меня и денег таких нет. Я должна… Мне надо уладить одну проблему.

Он замер, подметив отчаянное выражение ее лица.

– Это серьезно?

Она кивнула… и расплакалась. Сквозь слезы обрывочными фразами она рассказала ему, как одолжила «Мою милую» и накидку, уникальную модель, как подписала расписку, как порвала подкладку, как угрожала ей мисс Поттер…

Он предложил ей свой носовой платок, который отчасти утратил девственную чистоту, когда она высморкалась в него, как маленькая.

– Подведем итог, – сказал он флегматично, но с веселой ноткой. – Если я правильно понял, все ваши неприятности из-за меня.

– Нет… То есть да. При последней стачке, я хочу сказать предпоследней…

– Стычке. Надо говорить стычка. В сущности, в этом нет ничего трагичного, не так ли? Мы сейчас…

– Ничего трагичного? – возмутилась она. – Модель ценой как минимум в тысячу долларов! Мушка уже радуется, что засадит меня в тюрьму! И…

– Ладно. Окей. Идемте.

Он снова крепко взял ее под локоть, и они вошли в помещение. В вестибюле у Шик набух комок в животе. В лифте ей захотелось бежать отсюда без оглядки. Выйдя на втором этаже, она чуть не врезалась в корсет Мушки.

– Фелисити?.. Какой приятный сюрприз, вы так быстро выздоровели! – сказала мисс Поттер своим замогильным голосом. – Сегодня утром вы были в агонии…

– Ну, я… – проговорила Шик пересохшим языком. – Я действительно чувствовала себя…

Увенчанная неизменной черной косой, в платье акульего цвета, Мушка мерила ее взглядом. Ее родинка, казалось, потрескивала.

– Здравствуйте, мисс Поттер, – вежливо вмешался Пип.

У нее вырвался короткий возглас, и лицо преобразилось в четверть секунды.

– Мистер Пип! Я вас не… Как поживает мадам ваша матушка? А мадемуазель ваша сестра?

– Мама и Шейла чувствуют себя хорошо, благодарю вас. Ожидайте их скорого визита. Мама больше не выносит себя в том восхитительном ансамбле, купленном у вас и надетом два раза. А Шейла…

Ошеломленная Шик смотрела то на него, то на нее. Они знакомы? И родственницы Пипа – здешние клиентки?

– Мисс Поттер? – произнесла она едва слышно.

– Да, Фелисити?

Голос чуть заметно смягчился.

– Я должна вам объяснить…

– Нам лучше поговорить в моем кабинете.

В открытую в конце коридора дверь Шик увидела двух девушек, Мюге и Лаверн, в процессе примерки. Они помахали ей издали.

В кабинете Мушка указала на кожаные кресла. Шик не помнила, чтобы ей когда-либо предлагали в них сесть в тех редких случаях, когда она бывала здесь. Должно быть, присутствие Пипа было причиной такой предупредительности.

– Это по поводу накидки? – взяла быка за рога мисс Поттер. – Вы ее потеряли?

Она надменно коснулась хрупких фиалок, приколотых к белому шарфику. Схватка начиналась.

– Нет, нет, – прохрипела Шик, миндалины скрутились в штопор. – Она у меня. У меня дома. Только я не решалась вам… Дело в том, что я порвала подкладку! – одним духом выпалила она признание.

Мисс Поттер закрыла глаза, веки мучительно дрогнули. Точно такое выражение было у миссис Мерл, когда она стукалась ногой о металлический ящик молочника: она героически выжидала три секунды, которые требовались ее мозгу, чтобы зафиксировать боль (и только тогда у нее вырывалось аух).

– Хорошо, – сказала мисс Поттер.

Это была ее личная версия аух, после того как пагубное признание дошло до ее мозга.

– Мисс Поттер, – вмешался Пип с любезной улыбкой, поправив очки большим и указательным пальцами – но чисто для проформы, потому что они и так сидели безупречно. – Я единственный виновник этой истории. Фелисити милосердно умолчала о том, что я ее толкнул и…

Он взял на себя – весело и не стесняясь – все грехи. Мушка слушала. Под конец он достал из кармана пиджака чековую книжку, вписал цифру, расписался и протянул ей чек.

– Я знаю, что это смешная компенсация за произведение мистера Дакена, но я верю во французский гений… и в выкройки, которые он наверняка хранит. Ему не составит труда сделать копию. Может быть, даже улучшить ее, как знать?

Мушка молча кивала. Даже ее родинка успокоилась.

– Мама будет счастлива узнать, с какой добротой вы обошлись с нашей дорогой Фелисити. Шульц заберет накидку и привезет ее вам. Вы не возражаете против визита Шульца, не так ли, Фелисити? – обратился он к Шик. – Наш шофер чуточку нелюдим, но… О, совсем забыл, мисс Поттер. Мама и Шейла обсуждали вчера свой гардероб на будущую осень, и я уже могу вам сообщить, что дом Дакена фигурирует в первых строках списка покупок. Моей оценки достаточно? – закончил он, весело дернув подбородком в сторону чека, на который мисс Поттер не взглянула.

Во время монолога Пипа Шик пребывала в полнейшей оторопи. Вещи, которые они обсуждали, пролетали над ее головой, и эта бедная голова шла кругом. Все, что она поняла, – что кому-то удалось сбить спесь с ужасной мушки в акульей коже.

– Пять тысяч долларов, – прочла мисс Поттер, как прочла бы имя наобум в телефонном справочнике. – Мистер Дакен, разумеется, сочтет эту оценку… лестной.

– Вы все-таки придете сегодня вечером на ужин тети Эльвиры, Шик? – спросил он, резко повернувшись к ней.

И, пока она хлопала глазами, как потревоженная сова, дружески приобнял ее одной рукой за плечо. Простите? Ужин? Разве она приняла приглашение?

– Ужины миссис Пим-Олдрич славятся во всем Нью-Йорке, – сказала Мушка, пригвоздив Шик своим убийственным взглядом. – Надеюсь, вы понимаете, как вам повезло, мисс Пендергаст.

Шик пролепетала какие-то слова, которые сама назвала бессвязными, когда позже пересказывала эту сцену своим друзьям в «Джибуле».

– У тети Эльвиры только этот вечер на языке уже неделю, она стала невыносима, как оса! – сказал Пип, очаровательно, по-мальчишески рассмеявшись. – Арчи Лич – такая редкая птица! Знаете, он специально приедет из Калифорнии ради их дружбы, чтобы официально представить свою невесту Бетси. Тетя Эльвира вбила себе в голову, что они должны пожениться на Рождество. Никто не сомневается, что она своего добьется. Вы же ее знаете, мисс Поттер!

– Я действительно читала в «Фильм Монтли», – сказала мисс Поттер, – что мистер Кэри Грант намерен снова жениться[191].

Тут на Шик напал сильнейший, неудержимый приступ кашля. Пип по-братски похлопал ее между лопатками.

– Как только заходит речь о Кэри Гранте, они все млеют, – заметил он, закатив глаза. – Идите быстро выбирать себе платье, Фелисити… Вы запишете его на мамин счет, мисс Поттер? Так будет удобнее. Взамен я подарю ей модель по ее выбору. Ну же, что вы расселись в кресле, Фелисити? После вас, мисс Поттер…

Ужин с Кэри Грантом! Если бы Шик не сидела, она бы упала. Она встала, пошатываясь. Хотя бы кашель ей удалось унять.

Под предводительством мисс Поттер они прошли в салон, похожий на бонбоньерку, обтянутый полосатым бледно-розовым плюшем от пола до потолка. Шик чувствовала себя сомнамбулой.

Мушка указала на развешенные на длинной металлической стойке туалеты, один другого ослепительнее. Шик взяла, почти не видя, длинное платье цвета шампанского с плиссированной юбкой клеш и корсажем без бретелек. К нему прилагалась маленькая вышитая пелерина в тон.

– Месье Жан-Рене окрестил эту модель «И пусть вылетит!», – объявила мисс Поттер заунывным голосом, каким неизменно называла творения мэтра. – Пробка от шампанского, понимаете?

– Эге! – воскликнул Пип, когда Шик вышла из примерочной кабины и инстинктивно закружилась, как на дефиле. – Вам вовсе не нужен сторонний мужской взгляд. Оно создано для вас! Невеста Арчи позавидует. Мисс Поттер, нам осталось кое-что…

Он прошел за мисс Поттер в кабинет, чтобы «заняться всей этой бумажной волокитой», а Шик осталась ждать в лобби за хрустальным столиком с чувством, что не знает, как приземлиться после этого бесконечного прыжка с парашютом.

Пять тысяч долларов и… вот. Кончено. Дело закрыто. А сегодня вечером… Арчибальд Лич, он же Кэри Грант. Какое чудо, какая абракадабра позволила ей… Чары наплывали волнами под покровом тайны. Она не все понимала. Как будто ее здесь не было. Да, наверно, и правда не было.

– Пс-с-ст.

Два хорошеньких, смеющихся и любопытных личика возникли в дверном проеме коридора.

– Где ты пропадаешь? – прошептала Лаверн. – Мы тебя больше не видим!

– Ты меня видишь.

– Кто этот великолепный Кларк Кент с тобой? – спросила Мюге.

– Э-э… Пип.

– Пип?

– Пип. Больше я ничего не знаю. Клянусь вам! – воскликнула она, видя их скептические гримаски.

– Всегда предпочитала Кларка Кента Супермену[192], – мечтательно пробормотала Лаверн. – Очки сверкают, волосок к волоску, и этот вид, как будто проглотил луну…

– Чем он занимается, этот Пип? – перебила ее Мюге.

– Он… Он вылетает из такси, когда я хочу сесть, и садится, когда я хочу выйти.

– Круто! И многообещающе.

– Уверяю тебя, что это скорее… сногсшибательно.

– Ты вернешься к нам на работу?

– Сомневаюсь. Сегодня я окончательно спалилась.

У обеих девушек вдруг сделались физиономии школьниц-инженю.

Это был симптом приближения Мушки.

– Пока, Фелисити! – торопливо прошептала Лаверн.

– Au revoir![193] – сказала Мюге по-французски.

Они скрылись. И действительно, появилась Мушка, следом Пип, размахивая стопкой бумаг, которые он, лукаво подмигнув, сунул в руки Шик.

Она узнала монограмму, подписи… Ее расписка на «Мою милую»! Она и забыла о ней. Шик подняла голову и лучезарно улыбнулась молодому человеку.

Не торжествуя, без спешки, с ничего не выражающим лицом она разорвала листки на четыре части и рассыпала обрывки по хрустальному столику.

– Платье будет доставлено через час, – сказала Мушка голосом без всякого выражения. – Я желаю вам элегантного вечера с ним, мисс Пендергаст. Равно как и с мистером Кэри Грантом и его новой невестой. И, разумеется, с…

Затянутая в корсет фигура повернулась вместе с застывшей улыбкой.

– …мистером Пипом Рокфеллером.

56. Let’s take a walk around the block[194]

№ 5 грел ему ноги вот уже несколько минут. Джослин придвинул лампу к столу, усадил олененка Адель на колени и аккуратно встряхнул ручку.

Моя Розетта, дорогая и любимая близняшка!

Я только что съел треугольник «Тоблерона». Долго смаковал его, потому что сегодня – последний. Скоро я вернусь. Может быть, раньше, чем собирался. Да! Во Францию с опережением! Подожди, я тебе все объясню.

Я только что простился с Марианной у метро. Она сообщила мне, что уезжает… в Париж! На той неделе она сядет на пароход до Гавра. Она подала на конкурс в национальную консерваторию свободной кандидаткой. Если провалится – вернется в Америку к отцу и братьям. Но я уверен, что она пройдет. Для той, кому удалось, как ей, пережить чуму, конкурс в консерваторию – пара пустяков.

Видела бы ты, как сверкали ее черные глаза, когда она сообщила мне о своем решении.

И вот, и вот, Розетта… Я так и слышу, как ты думаешь вслух.

Да, ты угадала. После этого мне пришло в голову, мне захотелось тоже вернуться раньше, сразу после церемонии вручения дипломов. Космо предложил мне отдохнуть две недели на озере Тахо, а Элейн и Рой – поиграть в ковбоев на ранчо родителей Роя близ Санта-Фе, но я от всего откажусь, это решено! Я так хочу увидеть вас, маму, папу, всех вас в Париже.

Он нагнулся, задумчиво похлопал по массе шерсти на своих ногах и, выпрямившись, дописал две фразы:

И увидеть Марианну тоже. Я уверен, что вы подружитесь. Завтра же пойду в порт и поменяю дату моего билета на…

Стук в дверь оторвал его от письма. Потом второй. Он отложил ручку, извлек ноги из-под кучи шерсти, извинившись за доставленные неудобства, и бегом поднялся по ступенькам открыть дверь.

– Мы увидели свет, – тихо сказал чей-то голос. – Привет, юный Джо.

Вошел Силас, следом из уличной тени выступила Урсула. Песик вскочил, приветствуя официальную хозяйку. Для № 5 студия Джослина была второстепенной резиденцией, альтернативой гарсоньерке.

– Привет, Дриззл. Привет, Урсула.

Парочка переглянулась. Силас снял свою круглую шляпу и взял Урсулу за руку, словно желая придать себе уверенности.

– Мы хотели, чтобы ты был в курсе одной вещи, – начал он. – Мы с тобой об этом уже говорили, юный Джо, но… В общем, так.

Урсула подбодрила его почти комичной гримаской.

– В общем, так, – повторил он. – Мы решили с моей любимой уехать… уехать жить во Францию.

Несколько секунд Джослин молча смотрел на них.

– Там двуцветный брак не запрещен, как здесь.

– Ты представляешь себе нас? – прошептала Урсула. – Мы гуляем под ручку, и никто не…

У нее вырвался нервный смешок.

– Мы решились несколько дней назад, – сказал Силас. – Обсуждали, долго обсуждали. Это из-за Птицы…[195] Он рассказал нам про Майлса, тот сейчас там.

– Майлс?

– Дэвис, ты знаешь, молодой трубач Птицы. Он сейчас в Париже. Рассказывает, что живет в квартале под названием Сен-Жермен-де-Пре и влюбился в белую Жюльетту. Они живут вместе в отеле, и никто не возражает.

– Говорят, Сен-Жермен-де-Пре похож на Виллидж, только еще безумнее и еще… свободнее, – добавила Урсула. – Французы без ума от джаза. Правда, Джо?

Джослин потер щеку.

– Если вы уверены, что хотите… что действительно хотите.

– Мы уверены. Мы хотим любить друг друга, чтобы это не было тайной.

– Придется… выучить французский.

– Это будет легче, чем сносить побои и оскорбления, потому что цвет твоей кожи кому-то не нравится.

– Стоит попробовать, правда? – сказала Урсула, ища тревожными глазами взгляд Джослина.

– Может быть, – осторожно ответил Джослин, который не был уверен. – Мне надо будет привыкнуть видеть вас в… другой обстановке.

– Мы потому и уезжаем, что она другая.

Они так сияли, что у него не хватило духу охладить их пыл. Да, Америка сурова, когда у тебя не тот цвет кожи. Но… Вдруг прекрасная Франция окажется не такой прекрасной?

– Во всяком случае, – сказал он, – у нас дома вы будете желанными гостями. Вы ведь придете, правда? Мы увидимся?

– Конечно. Спасибо, Джо. Мы просто хотели, чтобы ты был в курсе.

– Ты первый, кому мы сказали.

– А… Истер Уитти?

– Выжидаем, – ответил Силас. – Моей матери нужна подготовка, надо выбрать подходящий момент. После глотка текилы будет в самый раз.

Джослин подумал, что сердце у нее разобьется. Силас лихо заломил свою круглую шляпу набекрень.

– Пожелай нам удачи, Джо.

Оба уже поднимались по короткой лестнице к двери. Перед тем как открыть, они рефлекторно расцепили руки.

– Удачи, – пожелал Джослин.

– Пока, Джо.

– Ох, Урсула… А… № 5?

– Конечно, мы возьмем его с собой! – воскликнула она, смеясь. – Ему понравится Париж. Скажи, Джо, правда, что французы позволяют собакам делать на тротуаре свои… э-э… свои… Но ты можешь оставить его у себя на эту ночь, если хочешь!

Он смотрел им вслед, пока они не скрылись в теплой ночи. Потом не спеша вернулся к письму. № 5 вновь устроился всей своей шерстью на его ногах, и Джослин взял ручку.

…на пароход, дописал он.

После этого он посмотрел на улицу в окно-полумесяц. Все было темно. Не видно даже тротуара. Он закусил губу, и перо побежало по бумаге.

Я забыл самое интересное! Догадайся! Знаешь что?

Одна пансионерка «Джибуле» отхватила-таки ужин с Кэри Грантом. Она рассказала нам очень путаную историю. Короче, это был результат ряда стачек (я полагаю, она хотела сказать стычек) на 5-й авеню с неким Филибером Линвудом Тибурцием по прозвищу Пип, парнем из высшего общества, богатым и обладающим хорошим кругом знакомств. И вот наша Шик приглашена тем же вечером на тот самый ужин!

Она по-быстрому собрала всех подруг, чтобы пригласить их тоже, заверив, что никто ничего не заметит, потому что гостей будет двести человек!

Урсула отказалась первая, не озвучив причины, но нетрудно догадаться: она не могла взять с собой Силаса.

Манхэттен проводила вечер у своего нового возлюбленного (я видел его дважды. В вечер скандала на передаче NYVB. И второй раз в Вашингтоне. Ты бы влюбилась в него с первого взгляда. Он похож наполовину на Боба Митчема, наполовину на Дэна Эндрюса в фильме «Лаура». Надо бы тебе приехать, взглянуть на всех этих американцев, Розетта!). Эчика уехала в Кентукки (одна? С этим я еще разберусь). А Пейдж… что ж, пф-ф-ф, у нее тоже возлюбленный! Но не новый, я тебе уже рассказывал про этого хроникера из «Бродвей Спот». Теперь он перешел в «Нью-Йоркер».

Что же до Хэдли… Она попросту исчезла вместе с Огденом! Я всегда думал, что это та еще скрытница.

Ну вот, и на ужин с Кэри Грантом желающих не нашлось! Ты представляешь? Никого, чтобы поужинать с тем, кого ты называешь самым красивым мужчиной на земле… «Джибуле» буквально опустел, все пансионерки разбежались!

Даже Черити попросила два дня отпуска. Странно все-таки. Возвращаясь к Кэри Гранту, Шик (она зовет его Арчи!) рассказала нам, что…

В дверь постучали еще громче.

– О черт! Извини, № 5…

Во второй раз Джослин выпутал свои ноги под полную снисходительности улыбку песика (которая, однако, не пошевелила и волоска) и пошел открывать.

На пороге стояла девушка. Его ровесница, прелестная, веселая на вид, она держала чемоданчик и большой круглый кожаный футляр.

– Я увидела свет, – сказала она.

(Разумеется.)

– Я в пансионе «Джибуле»?

У нее был большой рот, из которого так и брызгал смех после каждого слова, короткие каштановые волосы и кольца в ушах, которые, казалось, тоже веселились.

– Ну, – протянул Джослин. – В каком-то смысле да. Но это не лучшая дверь, чтобы туда войти.

– Не лучшая? Вы ставите отметки дверям? А вы музыкант? – спросила она, заметив лежавшие на консоли партитуры.

Глаз-алмаз к тому же. Он кивнул.

– Я тоже! – рассмеялась она, подняв круглый кожаный футляр. – Тарелки! На днях в Центральном парке я встретила некую Манхэттен. Она заверила меня, что ее место освобождается. И вот… я здесь.

С порога он указал ей крыльцо и входную дверь.

– Донателла Револи, – представилась она, прежде чем уйти. – А ты?

– Джослин Бруйяр.

– Очень приятно. Из Квебека?

– Из Франции.

– Француз!

Она подмигнула ему, уходя. Он слышал, как она напевала:

– Пари-и-и… Пари-и-и…

Джослин закрыл дверь, спустился, встряхнул ручку и снова погрузился в письмо.

…что он женится к Рождеству на актрисе столь же прелестной, сколь и неизвестной. Бетти, или Бетси, Как-Ее-Там. Теперь, когда ты принадлежишь к кругу посвященных, надеюсь, что ты в полной мере понимаешь неизмеримую ценность этой сплетни, которую я преподнес тебе на блюдечке через Атлантику. Письмо после прочтения сожги.

Он встал, налил себе содовой с клубничным сиропом, наполнил миску для № 5 водой, а ручку – чернилами. Только собрался сесть, как в дверь постучали в третий раз…

Ворча, он снова пошел открывать.

Что это – шутка, или все юные жительницы Нью-Йорка сговорились дефилировать у его порога?

Эта была постарше его и выглядела очень усталой. Должно быть, долго добиралась. Зеленый твидовый костюм идеально облегал восхитительную талию, но был явно слишком теплым, как будто она приехала из другого времени года.

– Я увидела свет… – начала она.

(А как же.)

– Я ищу комнату. Мне дали этот адрес. – Она достала бумажку, на которой было что-то нацарапано. – Пансион Джи-бу…

– «Джибуле». Это здесь. Вы найдете миссис Мерл за другой дверью.

– Вы не знаете, есть ли свободная комната? – спросила она.

Джослин догадался, что предшествующие часы были для нее долгими, утомительными и бесплодными. Он вспомнил день своего приезда сюда прошлой осенью. Как это было далеко, далеко…

– Ну, тут происходят некоторые перестановки в последние несколько дней, – ответил он, почесывая лоб. – Комнату Манхэттен только что заняли. Но Хэдли вряд ли вернется. И Пейдж тоже. Про Эчику не знаю, но в Кентукки все может случиться, не правда ли? Если вы немного подождете, – добавил он, – то сможете получить комнату Урсулы… Или мою, потому что я тоже на чемоданах.

Она молчала, вправду очень усталая и… озадаченная. Ее веснушки были просто прелесть.

– Поговорите с миссис Мерл, – посоветовал он дружелюбно. – Дайте я понесу вашу сумку.

Он закрыл дверь студии, взял сумку и поднялся вместе с ней на крыльцо. Им открыла Истер Уитти.

– Эге… Ну и дефиле сегодня вечером! – радостно воскликнула она. – Новые лица, новые веяния. Входите, цыпочка. Можно подумать, что вы добирались из Северной Дакоты пешком!

– Из Пенсильвании поездом, – улыбнулась девушка, явно приободренная этим теплым приемом. – Меня зовут Гуинивир Фройд… Она запнулась, перевела дыхание и закончила тише:

– Джинджер Вихаукен-Хоукинс.

– Никто не совершенен! – фыркнула Истер Уитти и повела бровями в сторону Джослина. – Как я всегда говорю. Нет, никаких мужчин в этом респектабельном доме. Особенно в такой час!

– Но я несу сумку мадемуазель…

– Я сама ее понесу.

Она отстранила его, впустила девушку, и дверь захлопнулась. Джослин остался один в ночи. Лампочка старого фонаря тоже казалась утомленной. Или свет был тусклым из-за потеков насекомых?

Наверху, на окне фасада, занавеска не приподнялась, как бывало обычно. Артемисии не было дома. Наверно, пошла танцевать со своим треухим кавалером. Или с другим. С этой старой стрекозой никогда не знаешь…

Внезапно желтый квадрат, подпрыгнув, лег на тротуар. Джослин поднял голову.

В соседнем доме зажгли свет. Прислонившись к фонарю, он посмотрел на знакомое окно. Дидо поднимала стекло. Ее тонкая вытянутая шейка, нежный изящный профиль, курносый носик… Она уже заплела косички на ночь. Он увидел, как она наполняет легкие ночной прохладой.

– Это ты, Джо? – спросила она, заметив очертания.

Он отошел от фонаря.

– Это я.

И горло его издало звук, как от газеты, которую сминают в комок.

– Я как раз хотела тебе сказать…

Она высунулась из окна. На ней была ночная рубашка.

– Один парень из Тойфелла дал мне два билета на чемпионат мира в среднем весе. Джейк Ламотта против Марселя Сердана. Это в Детройте, 16 июня. Хочешь?

Кружевной воротничок чуть сполз на левое плечо.

– У папы есть сестра в Детройте, – сказала она, до пояса высунувшись в окно, заговорщическим шепотом. – Поедем на автобусе. Это будут каникулы. Что скажешь? Ты любишь бокс?

Он не знал.

– Марсель Сердан, ты его знаешь? – настаивала она уже с нетерпением в голосе.

Кружева раскинулись венчиком вокруг ее бледной и нежной шейки. На него внезапно накатило жуткое, пугающее желание ее поцеловать.

– Этого Ламотту я не знаю, – продолжала она. – Его прозвали Бронксским быком. Может, поедем? Туда, в Детройт, посмотреть матч, я хочу сказать. Вместе, вдвоем.

– Может быть. Да.

Он молчал. Она спросила:

– С тобой все хорошо?

Он продолжал молчать, и она пожала плечами. Гипюр еще больше соскользнул, и она незаметно его поправила.

– После матча можно задержаться там, погулять по окрестностям. Поговорим об этом позже?

Он ответил, что да, конечно, и они пожелали друг другу доброй ночи. Дидо опустила стекло, но оставила поднятой внутреннюю штору, а он медленно спустился в свою студию, свое убежище. № 5 запрыгнул к нему на кровать, на которой он вытянулся во всю длину.

16 июня… Это невозможно. Он ведь собрался раньше вернуться во Францию! Так он решил. Не правда ли? Он даже написал об этом сестре.

Да… Но он же не поменял дату своего билета. Пока еще нет. Если он уедет раньше, чтобы сопровождать Марианну на конкурс в консерваторию… 16 июня его не будет в Нью-Йорке.

Его здесь не будет! Эта мысль вдруг повергла его в панику.

В окно-полумесяц он пристально смотрел на квадрат света, от которого как будто поднимался над тротуаром желтый парок. Вдруг он рассеялся. Дидо погасила свет. Она легла.

Думает ли она о нем в своей кровати, как он думает о ней в своей? Его рука погладила лежащий рядом ком шерсти, верного № 5. Июнь или июль? Марианна или Дидо?

Отпихнув песика, он встал с кровати. В последний раз сел за стол с намерением перечитать письмо Роземонде, это письмо, в котором он делился всеми своими планами.

Но он не перечитал его. Он его порвал. Потом почистил зубы. Июль?

Надел чистую пижаму. Июнь?

Он юркнул под одеяло, № 5 улегся, свернувшись клубком, на его ногах.

Июнь или июль?

Потом…

16 июня 1949. Сейчас, когда вы читаете эту книгу, мы понятия не имеем, поехал ли Джослин с Дидо в Детройт, чтобы присутствовать в этот день на матче Марсель Сердан – Джейк ЛаМотта. Мы знаем только, что ЛаМотта еще до 10-го раунда победил Сердана, получившего травму. ЛаМотта стал Raging Bull[196], чемпионом мира. Матч-реванш был назначен через четыре месяца. Увы, самолет, летевший из Парижа в Нью-Йорк 23 октября 1949, разбился у Азорских островов. Все пассажиры погибли. Среди них был боксер, любимец Франции, и знаменитая скрипачка Жинетт Неве. Авиакатастрофы были не редкостью в то время, но эта ошеломила и опечалила всю Францию. Симона де Бовуар напишет в письме американскому писателю Нельсону Олгрену: «Вы меня предупреждали, что ваш ЛаМотта коварен, но я не думала, что он может дойти до такой гнусности: взорвать 48 пассажиров самолета, чтобы избежать встречи с Серданом!»

14 августа 1949. Через месяц после того, как СССР взорвал первую атомную бомбу на равнинах Казахстана, Эддисон Де Витт основал свою газету, «Таймс-Сквер Рандеву», которая тут же пошла нарасхват на всем Бродвее. В следующем сезоне Пейдж с триумфом выступила во «Фрекен Юлии» в театре «Эллис».

16 ноября 1949. Нью-Йоркская премьера «Отца» Августа Стриндберга в театре «Корт» на 53-й улице. В роли Берты – юная Грейс Келли, которую Пейдж тепло поздравит в ее уборной после спектакля. Эддисон Де Витт напишет в передовой статье своей новой газеты: «Мисс Келли обладает грацией… но ее талант еще должен созреть!» Не важно. Начинающая актриса замечена и вскоре приглашена в Голливуд на съемки ее первого фильма. Дальнейшее знает весь мир.

24 декабря 1949. Первое представление легендарной музыкальной комедии «Джентльмены предпочитают блондинок» в Театре Зигфельда. В программке фигурирует имя Хэдли Джонсон. Ибо, горячо подбадриваемая Арланом Бернстайном, своим вновь обретенным возлюбленным и новоиспеченным мужем, Хэдли все шесть предшествующих месяцев упорным трудом наверстывала упущенные годы танца. Когда упал занавес в этот вечер накануне Рождества, тоненький голосок прокричал с шестого ряда: «Там мама! Это моя мама!» Это Огден, сидя рядом с папой, выдал миру свою первую членораздельную фразу. И это еще не все. Неделю спустя, на новогоднем представлении, некий господин, столь же элегантный, сколь и восторженный, зашел в уборную к Хэдли, чтобы поздравить ее, пылко обнять и повторить, что он хочет, что он должен, что он непременно будет снова с ней танцевать, – сам Фред Астер!

Февраль 1950. Джозеф Маккарти, сенатор от штата Висконсин, обвиняет Капитолий и Белый дом: туда-де проникли сотни коммунистических шпионов. Припертый к стенке, он понижает цифру до пятидесяти, но его заявление стало настоящим шоком для страны и поворотным моментом страха перед красными. Антикоммунизм становится национальной паранойей, охотой на ведьм, известной под названием «маккартизм». Маккартизм просуществует до начала 1960-х годов, даже после смерти зловещего сенатора от цирроза в 1955 году.

Приложение

Музыка, люди, фильмы, спектакли

Do it again

Do it again – «Сделай это снова» (англ.). Лирическая песня американского певца и композитора Тони Беннетта (Tony Bennett, настоящее имя Anthony Dominick Benedetto); он родился в 1926 году и в то время, когда разворачивается действие романа, был еще начинающим артистом. Первый взлет его славы на эстраде приходится на 1950-е; в 1980-е он, уже постаревший, снова обрел успех, в том числе и записыванием своих старых композиций, например, «Сделай это снова» записал вместе с Дайаной Кролл.

Фред. Джинджер. Что он подумает? Молодые люди представляются друг другу именами актеров и танцоров, в те годы известных всей Америке, —

Фреда Астера и его партнерши Джинджер Роджерс.

1. When you were sweet sixteen

When you were sweet sixteen — «Когда тебе было прекрасных шестнадцать» (англ.). Песня Джеймса Торнтона (James Thornton), автора водевилей и поэта-песенника конца XIX века, впервые исполненная в 1898 году его женой – театральной актрисой, не утратила популярности по сей день.

И закачу скандал в гарсоньерке Дж. Эдгара Гувера. Джон Эдгар Гувер – с 1924 года и до своей смерти в 1972 году бессменный директор американского Федерального бюро расследований (ФБР).

…вынырнула Мэй Уэст. Кошечку назвали именем Мэй Уэст (Mae West, 1893–1980) – киноактрисы, ослепительной блондинки, в 1930-е – секс-символа всей Америки. В конце 1940-х, когда происходит действие этой книги, Мэй Уэст уже не снималась и утрачивала популярность.

2. Again

Again – «Снова» (англ.). Эта песня приобрела популярность в исполнении Дорис Дэй (Doris Day, 1922–2019) – американской актрисы и джазовой певицы 1930-х и 1940-х, в 1947 году начавшей сольную карьеру. В кино ее партнерами были многие знаменитые киноактеры тех лет. Участвовала также в кампаниях по защите животных.

Танцуем под оркестр Эдди Дачина? – Эдди Дачин (Eddy Duchin, 1909 или 1910–1951) – американский джазовый пианист, прославившийся в конце 1940-х необычной манерой игры на фортепиано. Выступал со своим оркестром.

«Встречай меня в Сент Луисе Луи-и-и» – песенка из мюзикла «Встретимся в Сент-Луисе» (1944), снятого режиссером Винсенте Миннелли (Vincente Minnelli, 1903–1986), с Джуди Гарлэнд (Judy Garland, 1922–1969) в главной роли; мюзикл стал кассовым хитом и был чрезвычайно популярен в 1940-е годы.

«Саут Пасифик» (англ. „South Pacific“) – «Юг Тихого океана». Знаменитый бродвейский мюзикл, поставленный в 1949 году режиссерами Ричардом Роджерсом (Richard Rodgers) и Оскаром Хаммерстайном (Oscar Hammerstein II). Мюзикл сразу же завоевал популярность и стал вехой в истории жанра, многие его песни исполнялись в клубах. Он был номинирован на десять премий «Тони» и выиграл во всех категориях. Действие мюзикла происходит во время Второй мировой войны на острове в Тихом океане. В 1958 году режиссер Джошуа Логан (Joshua Logan) снял по нему фильм. Российским зрителям он неизвестен.

3. Dear hearts and gentle people

Dear hearts and gentle people – «Дорогие сердца и добрые люди» (англ.). Песня Сэма Фейна (Sam E. Fein, 1902–1989) на стихи Боба Хиллиарда (Bob Hilliard, 1918–1971), впервые записанная в 1949 году. Входила в репертуар многих популярных исполнителей.

Has anybody seen me gaaal?.. – «Кто-нибудь видел мою девчонку?» (англ.) Популярный в довоенной Америке припев из песни композитора-песенника Рэя Хендерсона (Ray Henderson, 1896–1970) «Пять футов два дюйма, голубые глаза» (Five Foot Two, Eyes of Blue).

«Шоу Бот» („Show boat“ – англ. «Плавучий театр») – популярный в 1920-х годах мюзикл на музыку Джерома Керна (Jerome Kern, 1885–1945) – одного из самых плодовитых и известных композиторов, автора мюзиклов и джазовых песен.

Лестер Лэнг (Lester Lang, 1896–1969) – реально существовавший американский кинематографист, пик творческой деятельности которого приходился на 1930-е и 1940-е годы.

4. Open the door, Richard!

Open the door, Richard! – «Открой дверь, Ричард!» (англ.). Песня, записанная саксофонистом Джеком Макви (Jack McVea, 1914–2000) в 1947 году и ставшая невероятно популярной.

Ру́ди Ва́лле (Rudi Vallée, 1901–1986) – американский певец, саксофонист, бэнд-лидер и актер, сам также писавший песни, один из самых популярных артистов эстрады конца 1920-х – 1930-х годов, суперзвезда, идол женщин. Историки американского джаза называют его предтечей таких знаменитых американских артистов, как Бинг Кросби (Bing Crosby, 1903–1977) и Фрэнк Синатра (Francis Sinatra, 1915–1998). В кино снимался тоже, но с гораздо меньшим успехом.

5. Beg your pardon

Beg your pardon – «Прошу прощения» (англ.). Джазовая композиция Синга Миллера (Sing Miller, 1914–1990), одного из легендарных музыкантов нью-орлеанского джаза; начав карьеру с игры на банджо, он потом освоил пианино и стал искусным импровизатором. В 1948 году песню исполняли также оркестр Фрэнки Карла (настоящее имя – Фрэнсис Нунцио Карлоне, Francis Nunzio Carlone, 1903–2001), сестры Даннинг (Dunning) и др.

6. The donkey serenade

The donkey serenade – «Ослиная серенада» (англ.). Эта песенка, которой суждено было обрести мировую известность, впервые прозвучала в американском фильме «Светлячок» (The Firefly, 1937, другое название – «Кастильская шпионка») с Джанет Макдональд (Jeanette MacDonald) и Аланом Джонсом (Allan Jones) – опереточной мелодраме из времен наполеоновских войн в Испании.

Билли Холидей (Billie Holiday, 1915–1959) – знаменитая джазовая певица. Очень яркая фигура в мире джаза, прославившаяся оригинальной манерой исполнения; снималась в кино, пела вместе с Дюком Эллингтоном, активно выступала против расовой дискриминации.

7. Diamonds are girl’s best friend

Diamonds are girl’s best friend — «Бриллианты – лучшие друзья девушек» (англ.). Песня, впервые исполненная комедийной звездой Бродвея Кэрол Чэннинг (Carol Channing, 1921–2019) в бродвейском мюзикле 1949 года «Джентльмены предпочитают блондинок». Песня заняла 12-е место в списке «100 лучших песен из американских фильмов за 100 лет по версии AFI», составленном к столетнему юбилею Американского института киноискусства (AFI).

Песня стала наиболее известна в исполнении Мэрилин Монро (Marilyn Monroe, 1926–1962) в одноименном с мюзиклом фильме 1953 года. Большую часть песни в фильме Мэрилин исполнила самостоятельно, за исключением пары фраз, спетых Марни Никсон. В этой версии песню позднее исполняли Мадонна, Кайли Миноуг, Джери Халлиуэлл, Анна Николь Смит и др.

Пегги Ли (Peggy Lee, 1920–2002) – джазовая певица, в 1940-е годы только начинавшая завоевывать популярность, в том числе и этой песней. В кино пела с оркестром Бенни Гудмена.

8. Annie, get your gun

Annie, get your gun – «Энни, возьми свое ружье» (англ.). Нашумевший бродвейский мюзикл 1946 года. Автор музыки Ирвинг Берлин (Irving Berlin, 1888–1989). В основе сюжета – судьба знаменитой женщины- стрелка с Дикого Запада Энн Оукли (1860–1926), «бой-бабы с ружьем», воевавшей против индейцев и поражавшей своим мужеством даже видавших виды ковбоев.

Heat Wave – «Волна тепла» (англ.). «Волна жары [накрыла Нью-Йорк]» – песня на музыку и слова Ирвинга Берлина (Irving Berlin, 1888–1989), построенная как прогноз погоды. Впервые была исполнена афроамериканской певицей и киноактрисой Этель Уотерс (Ethel Waters, 1896–1977) в мюзикле «Тысячи ура» («As Thousands Cheer», 1933). Уотерс завоевала серьезную славу в 40–50-е годы, снимаясь не только в музыкальных, но и в драматических ролях, – например, сыграла Дилси в экранизации романа У. Фолкнера «Шум и ярость» (1959).

9. Let’s be buddies

Let’s be buddies – «Будем друзьями» (англ.). Песня Коула Портера (Cole Porter, 1891–1964), одного из самых известных композиторов легкого жанра в истории американской эстрады. Он часто писал музыку к кинофильмам и иногда сам сочинял к своим песням стихи, восхищавшие друзей необычной для эстрадных текстов игрой слов. Песня написана в 1940.

Please, Don’t Wait For Me Under the Cherry Tree — «Пожалуйста, не жди меня под вишневым деревом» (англ.). Скорее всего, лукавая авторская аллюзия на песню сестер Эндрюс Don’t sit under the apple tree with anyone else but me – «Не сиди под яблоней ни с кем, кроме меня» (англ.). Это песня, исполненная в 1942 году популярным вокальным трио сестер Эндрюс (Sisters Andrews – Лаверн Софи, Мэксин Энджелин и Патриция Мэри Эндрюс), пик известности которого пришелся как раз на 1940-е годы. Их пластинки расходились миллионными тиражами и даже попадали контрабандой в фашистскую Германию, где тоже имели успех. Три сестры Эндрюс иногда пели вместе с таким же знаменитым Бингом Кросби; во время войны выступали перед войсками союзников. В 1940-е годы снимались в нескольких музыкальных кинолентах.

Let’s Be Fooling in Atlantic City — «Давайте дурачиться в Атлантик-Сити» (англ.). Скорее всего, эта песенка выдумана автором, охотно использующим подобные мистификации. Во всяком случае, следов такой джазовой композиции в истории американской музыки нами не обнаружено.

Вирджиния Майо (Virginia Mayo, 1920–2005) – американская актриса и танцовщица. После короткой карьеры в водевилях она стала сниматься в кино и в 1940-е годы зарекомендовала себя как прекрасная исполнительница ролей второго плана в таких фильмах, как «Лучшие годы нашей жизни» (1946) и «Белое каление» (1949).

10. Oh lady, be good!

Oh lady, be good! Полный вариант этой строки: Oh lady be good to me – «О леди, будьте со мною добры!» (англ.). Песня Джорджа (1898–1937) и Айры (1896–1983) Гершвинов (George and Ira Gershwin), в 1947 году была записана Эллой Фитцджеральд.

Кэтрин Хэпбёрн (Katharine Hepburn, 1907–2003) – знаменитейшая голливудская актриса, в 1930-е и 1940-е прославившаяся именно такими ролями – пикантных и своенравных молодых женщин. Но даже ее широкая известность в сороковые годы прошлого века не может сравниться со славой, ожидавшей ее в будущем.

11. You’re not the kind of a boy (for a girl like me)

You’re not the kind of a boy (for a girl like me) – «Вы не тот парень (для такой девушки, как я)» (англ.). Композиция, впервые исполненная афроамериканской джазовой певицей Сарой Воан (Sarah Vaughan, 1924–1990).

Перри Комо – Пьерино Рональд (Перри) Комо (Pierino Ronald „Perry“ Como, 1912–2001) – американский певец и телезвезда итальянского происхождения 1940–1950-х годов, лауреат премии «Грэмми» 1958 года, получивший большую известность благодаря своему мягкому и проникновенному баритону.

12. Pennies from heaven

Pennies from heaven — «Пенни с небес» (англ.). Песня Бинга Кросби (1936).

13. I’m looking over a four leaf clove

I’m looking over a four leaf clove — «Я смотрю на четырехлистный клевер» (англ.). Песня Морта Диксона (Mort Dixon, 1892–1956) на музыку композитора и пианиста-виртуоза Гарри М. Вудса (Harry M. Woods, 1896–1970), написанная в 1927 году.

ZIP A DEE-DOO-DAH!

ZIP A DEE-DOO-DAH! – «Зип-эй-ди-ду-дах, какой прелестный денек, ах-ах!» Песня, сочиненная композитором Элли Врубелем (Allie Wrubel, 1905–1973) для мультфильма студии Уолта Диснея «Песня юга» (1947). Она получила «Оскара» как лучшая песня к фильму.

Shoo fly pie and apple pan dowdy

Shoo fly pie and apple pan dowdy — «Шарлотка и яблочный пирог» (англ.). Популярная песня 1945 года о голландской кухне Пенсильвании. Музыка Гая Вуда (Guy Wood, 1911–2001), английского саксофониста, переехавшего в США и добившегося успеха в 1940-е; слова Сэмми Гэллопа (Sammy Gallop, 1915–1971).

Аpple pan dowdy – обычно яблочный пирог на сковороде, называемый еще бабушкиным или маминым. Все варианты яблочных пирогов в США – символ домашнего уюта и семьи.

Дорис Дей (Doris Day, 1922–2019) – певица и киноактриса, в конце 1940-х еще только набиравшая популярность. Впереди ее ждали кинороли вместе с такими актерами, как Кларк Гейбл, Фрэнк Синатра и Кэри Грант.

Джун Кристи (June Christy, 1925–1990), также известная как Шарон Лесли и Мисти Мисс Кристи, – известная джазовая певица, в 1947 году начала сольную карьеру (после выступлений с оркестром Стэна Кентона) и завоевала популярность выступлениями в клубах.

14. The gentleman is a dope

The gentleman is a dope – «Джентльмен – это наркотик» (англ.). Песня композитора Ричарда Роджерса (Richard Rodgers, 1902–1979), написавшего музыку к полусотне бродвейских мюзиклов. Ее исполняла в том числе и Элла Фитцджеральд.

Популярнейшее шоу Эда Салливана, открывавшее музыкальные таланты – от оперных до цирковых, – транслировалось с 1947 и по 1971 годы и оказалось одним из самых долгоживущих на американском телевидении. По версии американского еженедельника TV Guide, занимает 15-е место в списке 50 самых величайших телешоу мира. Эд Салливан (Ed Sullivan, 1901–1974) – американский журналист и телеведущий; по версии того же издания, в 1996 году занял 50-е место в рейтинге величайших телеведущих всех времен.

Temptation — «Искушение» (англ.). Очень известная любовная песня, в 1940-е входила в репертуар Бинга Кросби.

«Любовный роман» – американский романтический фильм 1939 года, в котором снимались Шарль Буайе и Ирен Данн, а также Мария Успенская. Режиссер – Лео Маккери, сценаристы – Делмер Дейвс и Дональд Огден Стюарт, сценарий основан на рассказе Маккери и Милдред Крэм.

15. Street of dreams

Street of dreams – «Улица снов» (англ.). Название песни и фокстрота, сочиненных в 1932 году композитором, скрипачом и аранжировщиком джаза Виктором Янгом (Victor Young, 1899–1956) на слова Сэма Льюиса (Sam M. Lewis, настоящее имя Сэмюэль М. Левин Samuel M. Levine, 1885–1959) – поэта-песенника, участвовавшего в написании песен для многих бродвейских мюзиклов 1930-х годов. Этот фокстрот, ставший очень популярным, в разные годы исполняли Бинг Кросби (1932), Сара Воан (1955), Пегги Ли (1956), Элла Фитцджеральд (1965) и др.

Кэтрин Демилль (Catherine DeMille, 1911–1995) – американская киноактриса канадского происхождения. После того как ее отец-офицер погиб во время Первой мировой войны, стала приемной дочерью великого американского режиссера Сесила Демилля и часто снималась в его фильмах. 1930–1940-е – пик ее кинематографической карьеры. Была женой популярного актера Энтони Куинна.

Рэймонд Мэсси (Raymond Massey, 1896–1983) – крупный канадский и американский актер, театральный и кинорежиссер; в списке его ролей – Шерлок Холмс и Авраам Линкольн. В конце 1940-х уже пользовался славой настоящего мастера.

Август Стриндберг (August Strindberg, 1849–1912) – великий шведский драматург и прозаик, считается наряду с Ибсеном и Чеховым одним из основоположников современной психологической драмы.

Театр «Корт», созданный антрепренером Джоном Кортом в конце XIX века, расположен на Манхэттене; в 1987-м признан достопримечательностью Нью-Йорка.

16. Just in time

Just in time — «Точно в срок» (англ.). Песня, которую исполняла популярная в конце 1940-х певица и киноактриса Джуди Гарленд.

Ain’t she sweet? When she’s walking down the street… – «Разве она не мила? Когда она идет по улице…» (англ.) Американская эстрадная песня, написанная в 1927 году Джеком Йелленом (Jack Yellen) и Милтоном Эйджером (Milton Ager; текст песни был посвящен младшей дочери Эйджера – Шане).

Эллери Квин, или Куин, – псевдоним двух писателей и издателей, выпускавших в первой половине ХХ века популярные детективы и романы в жанре нуар: Даниэля Натана (Daniel Nathan, 1905–1982) и Манфреда Б. Ли (Manfred B. Lee, 1905–1971). Некоторые из их детективов не утратили популярности до сих пор.

Мадам Гре, также известная как Аликс Бартон, – французский дизайнер женской одежды первой половины ХХ века. В числе ее клиенток были Грейс Келли и Марлен Дитрих. В 1947 году мадам Гре получила орден Почетного легиона за то, что в 1944-м, в годы оккупации Франции нацистами, выпустила коллекцию одежды из трех цветов французского государственного флага.

17. Missing you

Missing you – «Скучаю по тебе» (англ.). Название джазовой композиции, одним из авторов которой был Дюк Эллингтон.

18. Every time I see you

Every time I see you — «Каждый раз, когда я вижу тебя» (англ.). Эту лирическую джазовую песню исполняла знаменитая афроамериканская певица джаза Сара Воан.

Mister Five by Five — «Мистер Пятью пять» (англ.). Песня, написанная Доном Рэем (Don Raye, 1909–1985) и Джином Винсентом де Полом (Gene Vincent de Paul, 1919–1988), с успехом исполнялась знаменитым певцом и пианистом из Оклахомы Джимми (Джеймсом Эндрю) Рашингом (James Andrew Rushing, 1901–1972), получившим прозвище Мистер Пятью пять именно благодаря ей.

The Merry Ha-Ha – «Ха-ха, кругом веселье» (англ.). Веселая лирическая песня, очень популярная в конце 1940-х в Америке; ее тогда исполняла звезда кантри и блюза Элла Мэй Морс (Ella Mae Morse, 1924–1999).

19. Hands across the table

Hands across the table — «Руки на столе» (англ.). Романтическая комедия Митчелла Лейзена (1935).

Морис Шевалье (Maurice Chevalier, 1888–1972) – знаменитый французский эстрадный певец и киноактер; выступал на сцене с десяти лет, исполняя песенки в кафе и мюзик-холлах; снимался большей частью в музыкальных комедиях. Снискал известность в США своими выступлениями на Бродвее.

Дэймон Раньон (Damon Runyon, 1880–1946) – американский журналист и писатель. Наиболее известен своими рассказами о Бродвее эпохи сухого закона.

Поль Робсон (Paul Robeson, 1898–1976), знаменитый афроамериканский певец и киноактер, политический активист и борец за права чернокожего населения США. Был обвинен в антиамериканской деятельности и по приказу ФБР лишен права выступать на десять лет. Симпатизировал Советскому Союзу и коммунизму; в 1949 году побывал с гастролями в Москве.

Дж. Парнелл Томас (J. Parnell Thomas, 1895–1970) – американский политик-республиканец; будучи ярым антикоммунистом, в 1946 году возглавил Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, которую прозвали «комиссией Томаса». В 1947 году побывал в Голливуде с целью выявления «подрывных элементов в киноиндустрии»; при нем в тюрьму посадили многих известных режиссеров. Любопытно, что по иронии судьбы после окончания периода маккартизма его самого посадили на 18 месяцев за коррупцию.

Ol’ Man River — «Старик-река» (англ.). Песня, впервые исполненная Полем Робсоном в киномюзикле «Плавучий театр» (Show boat, 1936) Джеймса Уэйла – экранизации театрального бродвейского мюзикла.

Джин Тирни (Gene Tierney, 1920–1991) считалась в 1930–40-е годы одной из самых красивых голливудских актрис, а в 1945 году за участие в фильме «Бог ей судья» была выдвинута на «Оскара» в номинации «Лучшая женская роль».

20. I could write a book

I could write a book — «Я мог бы написать книгу» (англ.). Чрезвычайно популярная, считавшаяся эталонной песня из мюзикла «Приятель Джоуи», поставленного в 1940 году на Бродвее по либретто писателя Джона О’Хары (John O’Hara, 1905–1970) на музыку Ричарда Роджерса и Лоренца Харта (Lorenz Hart, 1895–1943) с участием Джина Келли. Позднее эту песню исполняли многие знаменитые певцы, в том числе Фрэнк Синатра.

Кэрол Ломбард (Carol Lombard, 1908–1942) – известная комедийная актриса. Была замужем за Кларком Гейблом. В 1942 году, во время сборов денег на нужды фронта, самолет, в котором она летела продолжать тур, разбился о скалы.

Six Lessons from Madame La Zonga

Six Lessons from Madame La Zonga – «Шесть уроков от мадам Ла Зонга» (англ.). Фокстрот, исполнявшийся оркестром Джимми Дорси и певицей Хелен О’Коннелл, в 1941 году вдохновил режиссера Джона Роулинза на постановку одноименного авантюрно-комедийного фильма, действие которого происходит на борту корабля, плывущего на Кубу. Мадам Зонга, разорившаяся владелица ночного клуба, срочно ищет деньги на возобновление любимого дела, но опасается полиции и грабителей и переодевается в стюарда.

Хэмфри Богарт (Humphrey Bogart, 1899–1957) – великий американский киноактер, обладавший редкой мужественностью как облика, так и манеры исполнения, кого бы ни играл – гангстеров, писателей или полицейских.

Рита Хейворт и Ингрид Бергман – кинозвезды 1940-х годов; их фотографии солдаты, призванные на войну, часто носили при себе.

Линда Дарнелл (Linda Darnell, 1923–1965) – американская театральная и киноактриса. Пик ее славы приходился как раз на 1940-е годы; позднее известность пошла на убыль.

Джеймс Стюарт (1908–1997) – крупный американский актер, в 1940-е уже ставший лауреатом «Оскара» за лучшую мужскую роль в фильме Дж. Кьюкора «Филадельфийская история». Снимался у таких мастеров, как Ф. Капра и А. Хичкок.

Стэн Лорел (Stan Laurel, 1890–1965) и Оливер Харди (Oliver Hardy, 1892–1957) – очень популярные в середине ХХ века комики, выпускавшие серию глуповатых и смешных комедий: «Два моряка», «Детективы-придурки», «Надо ли женатым мужчинам возвращаться домой» и т. д. Фильма об их похождениях в Бирме, по-видимому, не существует: герой рассказа просто проявляет сарказм, сравнивая себя и напарника с известной комической парой.

Please – «Пожалуйста» (англ.). Лирическая песня, впервые исполненная в 1932 г. Бингом Кросби. Авторы – кинокомпозитор Ральф Рейнджер (Ralph Rainger, 1901–1942) и поэт Лео Робин (Leo Robin, 1900–1984) – сочинили ее для небольшой музыкальной комедии «Пожалуйста», где она и прозвучала в 1933 г. Перевод:

Склони свой слух к моей мольбе

Послушай, что я скажу тебе:

Скажи, что тоже любишь меня,

Пожалуйста.

Дай покрепче тебя обнять,

Такой восторг, и его не унять…

Всю бы жизнь

И каждую ночь.

Глаза твои – в них твоя душа,

Чиста, как снег, ангельски хороша,

Сколько еще мне ходить за тобой —

Как печальный Ромео, точь-в-точь?

О, пожалуйста,

Скажи, что тоже любишь меня,

И, не лукавя и не дразня,

Скажи: пусть будет все хорошо.

Скажи, что любишь меня.

21. Please, be kind

Please, be kind – «Пожалуйста, будь добра» (англ.). Популярная песня, написанная в 1938 году пианистом и композитором-аранжировщиком Солом Чаплином (Saul Chaplin, 1912–1997). Ее играл оркестр Бенни Гудмена; входила также в репертуар Фрэнка Синатры.

23. Something’s got to give

Something’s got to give – «Что-то должно случиться» (англ.). Песня из репертуара Бинга Кросби.

24. Do nothing, till you hear from me

Do nothing, till you hear from me – «Ничего не делай, пока я не скажу (пока не услышишь от меня)» (англ.). Песня Дюка Эллингтона на стихи Боба Рассела (1940).

«Мышьяк и старинные кружева» – комедийная пьеса малоизвестного и не слишком удачливого американского киносценариста Джозефа Кессельринга, в 1942 году экранизированная великим Фрэнком Капрой. Фильм, в котором играли Кэри Грант и Рэймонд Мэсси, имел большой успех.

25. Just sittin’ and rockin’

Just sittin’ and rockin’ — «Просто сижу и качаюсь» (англ.). Джазовая композиция Дюка Эллингтона.

26. It don’t mean a thing

It don’t mean a thing — «Это ничего не значит» (англ.). Песня Дюка Эллингтона на стихи Ирвинга Миллса (1931).

Энн Бакстер (Anne Baxter, 1923–1985) – звезда бродвейских мюзиклов 1940-х годов и популярная киноактриса. Элла Рейнс (Ella Raines, 1920–1988) – очень популярная киноактриса 1940-х годов, игравшая в нуарах и вестернах. Здесь обе упомянуты как законодательницы мод, звезды, которым хотели бы подражать все девушки.

Симона Симон (Simone Simon, 1910–2005) – французская актриса, приглашенная в 1930-е в Голливуд; не удовлетворившись американской карьерой, ненадолго вернулась во Францию, но с началом Второй мировой войны опять отправилась в Голливуд и добилась заметного успеха в 1940-е – в частности, в фильмах «Люди-кошки» и «Проклятие людей-кошек» в жанре американского хоррора. Вандербильдты – клан американских миллионеров, ведущий отсчет с первой половины XIX века, с предпринимателя Корнелиуса Вандербильдта (1794–1877).

Shoo shoo, baby / bye bye, baby, / don’t don’t cry, baby — «Тихо, тихо, детка, бай-бай, детка, не плачь, детка» (англ.). Припев одной из известных песенок вокального трио сестер Эндрюс, прославившегося ко времени действия по всей Европе.

27. Shoo shoo, baby

The Peanuts Seller – «Продавец арахиса» (англ.). Другое название – El Manisero (исп.). Кубинская народная песня (сведения о реальном авторстве музыки и слов разнятся), разошедшаяся в 1943 году миллионными тиражами в США и положившая начало буму румбы.

28. I guess I’ve got to change my plan

I guess I’ve got to change my plan — «Я думаю, мне придется изменить мой план» (англ.). Популярная песня 1929 года на музыку Артура Шварца (Arthur Schwartz, 1900–1984), слова Говарда Дитца (Howard Dietz, 1893–1983), из их первого совместного бродвейского ревю Тhe Little Show («Маленькое представление»). Оба работали в Голливуде, их обоюдная слава основана на сотворчестве композитора и сочинителя текстов для песен (хотя Дитц был также и либреттистом, а позднее сделал карьеру в рекламном бизнесе).

…как Бонни и Клайд на банки. – Бонни Элизабет Паркер и Клайд Чеснат Бэрроу – знаменитая уголовная пара, прославившаяся в США времен Великой депрессии тем, что сколотила банду, грабившую банки, мелкие заправочные станции и даже парикмахерские. Были убиты в 1934 году при задержании; и ему, и ей было не более двадцати четырех лет. Их история рассказана в фильме Артура Пенна «Бонни и Клайд» (1967), но поскольку герои романа видеть этот фильм, разумеется, не могли, то речь идет просто о паре грабителей, еще так недавно наводивших ужас на всю Америку.

Чарли Паркер выступает в «Минтонсе». «Минтонс Плейхаус» – джаз-клуб в Гарлеме. Чарли Паркер (Charlie Parker, 1920–1955) – один из великих афроамериканских джазменов наряду с Луи Армстронгом и Дюком Эллинг тоном, композитор и блестящий саксофонист.

29. Somewhere there’s music

Somewhere there’s music – «Где-то играет музыка» (англ.). Строчка из песни «Как высока луна» из репертуара Эллы Фитцджеральд.

Фрэнк Пиро по прозвищу Киллер Джо Пиро — Фрэнк Пиро (Frank Piro, 1921–1989) реально существовал. Молодым, худым и угловатым юношей он решил научиться танцевать, чтобы нравиться девушкам, и преуспел в нескольких танцевальных марафонах; прозвищем Киллер Джо (Убийца Джо) он обязан способности изматывать в непрерывных танцах всех своих партнеров. В 1940-е Пиро уже известный инструктор по танцам на Манхэттене; он обучал танцам многих высокородных персон из светского общества Нью-Йорка.

El mundo de las locas — «Мир безумия» (исп.). Песня композитора и певца пуэрториканского происхождения Тито Родригеса (Tito Rodríguez, 1923–1973), в те годы с успехом выступавшего в Нью-Йорке вместе со старшим братом Джонни Родригесом. В 1940-е годы в «Палладиуме» вспыхнуло соперничество между двумя Тито – Родригесом и композитором и руководителем эстрадного оркестра Тито Пуэнте. Этой вражде суждено было затянуться на много лет.

A Hundred Years from Today — «Сто лет с сегодняшнего дня» (англ.). Популярная песня Виктора Янга (Victor Young, 1899–1956), преуспевающего композитора 1930-х, на слова Неда Вашингтона и Джо Янга (1933).

…хит Ната Кинга Коула. – Нат Кинг Коул (Nat King Cole, 1919–1965) – афроамериканский джазовый певец; начинал как пианист в барах, аккомпанируя своему брату Эдди. Потом стал сочинять музыку, начав выступать с 1943 года, и быстро завоевал популярность.

Сегодня я Бетт Дэйвис. – Бетт Дэйвис (Bette Davis, 1908–1989) – одна из крупнейших актрис за всю историю американского кино; не имела никакого отношения к мюзиклам, прославилась мастерским исполнением драматических, психологически сложных ролей в таких фильмах, как «Иезавель», «Частная жизнь Елизаветы и Эссекса», «Лисички». «Все о Еве».

30. The way you look tonight

The way you look tonight — «Как ты выглядишь сегодня» (англ.). Популярная песня композитора, автора музыки ко многим бродвейским мюзиклам Джерома Керна (Jerome Kern, 1885–1945) на слова Дороти Филдс (Dorothy Fields, 1904–1974), поэта-песенника. Песня, написанная в 1936 году для фильма «Время свинга», год спустя стала лауреатом «Оскара» в номинации «Лучшая песня к фильму».

Cow Cow Boogie — композиция «Cow Cow Boоgie» названа здесь великим хитом, поскольку еще в 1942 году в исполнении Эллы Мэй Морс эта песня принесла первый золотой диск записавшей ее фирме.

«Инк Спотс» («Чернильные пятна») (англ.). – джазовый, позднее рок-н-ролльный квартет, образованный в 1932 году и в другом составе существующий под таким названием до сих пор; в 1940-е годы выступал вместе с великой негритянской исполнительницей джаза Эллой Фитцджеральд.

А я-то думала, что люблю только Дорис Дэй! – Певица и кинозвезда Дорис Дэй дважды получала «Оскара», была партнершей таких актеров, как Кларк Гейбл, Фрэнк Синатра, Кирк Дуглас, Джек Леммон. Но все это у нее пока еще впереди: когда разворачивается эта сцена, Дорис Дэй только успела прославиться как певица с оркестром, а в 1947 году начала сольную карьеру, впрочем, очень успешную.

Unforgettable — «Незабываемая» (англ.). «Незабываемая, вот как тебя называю, ты как песнь о любви, которую напеваешь про себя и не можешь остановиться, будь ты близко или далеко…» – песня Ната Кинга Коула.

Вера Линн – английская певица и актриса Вера Линн (Vera Lynn, 1917–2020) в 1949 году была удостоена ордена Британской империи за передачу «Искренне ваша», которую вела на радио с 1940 года. Передача была адресована воюющим британским солдатам; Вера Линн часто посещала госпитали, записывая голоса молодых матерей, чьи мужья служили в армии, и потом выдавала в эфир «звуковые весточки»; ездила с концертами в Египет и Бирму, где служили британские колониальные войска. Урсула объявляет ее самую знаменитую песню тех лет словами одного из ее куплетов; в Англии она исполнялась под названием «Мы встретимся вновь» и была хитом военных лет. Сравнение с Диной Дурбин (Deanna Durbin, 1921–2013), американской актрисой канадского происхождения, в 1940-е годы очень популярной и высокооплачиваемой и прославившейся ролями милых простушек, говорит о незнании творчества Веры Линн. Ирония состоит в том, что (см. ниже реплику Силаса) Вера Линн действительно умерла в возрасте 103 лет.

Этакий молодой Борис Карлофф — Борис Карлофф – артистический псевдоним Уильяма Генри Пратта (William Henry Pratt, 1887–1969), американского актера британского происхождения, в 1930–40-е годы заслужившего прозвище короля ужаса за мастерское исполнение ролей в фильмах жанра хоррор, например «Франкештейн», «Сын Франкенштейна», «Невеста Франкенштейна», «Мумия», «Маска Фу Манчу» и многих других. Грим действительно придавал его лицу устрашающую мрачность, но без него он выглядел вполне мужественно и привлекательно.

Why don’t you do right? (Like some other men do)

Why don’t you do right? (Like some other men do) – «Почему ты не делаешь как надо? (Как делают другие)» (англ.). Американская поп-песня с влиянием блюза и джаза, которую написали певец и блюзмен Канзас Джо Маккой (Kansas Joe McCoy, 1905–1950) и трубач Херб Моран (Herb Morand, 1905–1952) в 1936 году. В сороковые годы ее исполнял оркестр Бенни Гудмена.

I like the rhythm of the rain drops — «Мне нравится ритм дождевых капель» (англ.). Песня «Ритм дождевых капель» была записана Фрэнки Карлом (Frankie Carle, 1903–2001), завоевавшим такую популярность в 1930–40-е, что его называли волшебником клавиатуры. Но эта песня впервые прозвучала в сопровождении его оркестра в 1953 году. Это свойственная автору манера вводить анахронизмы, когда они кажутся ей соответствующими настроению.

…изображавшей из себя Эстер Уильямс. – Эстер Джейн Уильямс (Esther Jane Williams, 1921–2013) – американская пловчиха, актриса и сценарист, звезда водного мюзикла 1940-х и 1950-х годов, получившая прозвища Американская Русалка и Русалка Голливуда.

Come rain or come shine — «Идет ли дождь или светит солнце» (англ.). Песня 1946 года; музыка Гарольда Арлена (Harold Arlen, 1905–1986) на слова его постоянного соавтора 1940-х годов Джонни Мерсера (Johnny Mercer, 1909–1976).

31. Hot patatta

Hot patatta — «Горячая картошка» (англ.). Песня звучала в те годы в исполнении Джимми Дуранте (Jimmy Durante, 1893–1980), певца и эстрадного комика с характерным резким голосом и огромным носом, из-за которого он получил прозвище Носатый.

…с внушительным видом подобия Трианона. – Трианон Большой и Малый – дворцы во Франции, на территории королевских земель в Версале, в окрестностях Парижа.

…имя Граучо Маркса. – Джулиус Генри Гра́учо Маркс (Julius Henry Groucho Marx, 1890–1977) – американский актер, комик, участник комик-труппы, известной как братья Маркс.

…переведена на английский Уиттакером Чемберсом. – Уиттакер Чемберс (Whittaker Chambers, 1902–1961) – американский журналист и писатель. В 1925 году вступил в Коммунистическую партию США, с 1932 по 1938 годы был советским агентом в Америке, после разочарования в советском строе стал ярым аникоммунистом. В 1952 году вышла его книга политических мемуаров «Свидетель».

Уильям Уэллман (William Wellman, 1896–1975) – один из крупнейших мастеров американского кинореализма 1930–40-х годов. Герой Первой мировой войны. В творчестве отдавал предпочтение социальной тематике и «мужским» жанрам; был известен жестким обращением с актерами.

Дэне Эндрюсу чертовски повезло, что он смог в третий раз поцеловать Джин Тирни в кино. Снятый Уэллманом в 1948 году фильм «Железный занавес» рассказывает историю советского разведчика Игоря Гудзенко (Дэна Эндрюс), который изменяет присяге и выдает канадцам всю советскую агентурную сеть. Джин Тирни играла его жену Анну Гудзенко.

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. – Была создана в 1934 г. и действовала до 1975 г. Особую известность получила в конце 1940-х – начале 1950х гг. в связи с деятельность сенатора Джозефа Маккарти, объявившего «охоту на коммунистов». В те годы книги, объявленные «прокоммунистическими», массово изымались из библиотек, а многие деятели искусства подвергались преследованиям и вынуждены были уехать из США. Среди таковых был и, к примеру, Чарльз Чаплин и многие другие, чьи имена сегодня составляют гордость американской культуры.

Виктор Кравченко, пожалуйста. Этот русский гражданин попросил политического убежища в Соединенных Штатах. – Виктор Кравченко (1905–1966) был видным политическим деятелем в сталинском СССР и работал по торговой части в Вашингтоне. В 1943 году попросил в США политического убежища. Позднее выпустил в Америке книгу «Я выбираю свободу», где описал ужасы сталинской коллективизации и чисток конца 1930-х годов. Французская прокоммунистическая газета подала на него в суд за клевету; от коммунистов на процессе выступал среди прочих и Жан-Поль Сартр. Процесс Кравченко выиграл.

Маркиз Мари-Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье де Лафайет (Marie-Joseph Paul Yves Roch Gilbert du Motier, marquis de La Fayette; 1757–1834) – французский и американский политический деятель; принимал участие в американской войне за независимость и был другом Джорджа Вашингтона. Происходя из необыкновенно родовитой семьи древней аристократии, заявил, отправляясь в Америку: «Республиканские идеалы завоевали мое сердце».

…моего друга Шарля Буайе. – Шарль Буайе (Charles Boyer, 1899–1978) – американский актер французского происхождения; амплуа – герой-любовник; был партнером многих знаменитых звезд.

32. White heat

White heat — «Белая горячка» (англ.). Эту композицию Фред Астер спел (!) в 1932 году с оркестром скрипача и дирижера Лео Рейсмана (Leo Reisman, 1897–1961).

33. Who cares what people say

Who cares what people say — «Кого волнует, что говорят люди» (англ.). Песня, написанная и исполнявшаяся Мелом Торме (Mel Torme, 1925–1999) – одним из самых известных американских джазовых музыкантов, певцов, композиторов и сочинителей песен. Он автор знаменитой «Рождественской песни».

Вы Боб Митчем, Дэна Эндрюс или Роберт Райан? – Роберт Митчем, Дэна Эндрюс и Роберт Райан – молодые американские красавцы- актеры, начинавшие в 1930-х, а в 1940-е уже пользовавшиеся заслуженной славой как секс-символы. Роберт Митчем позднее вырос в большого мастера.

34. Thanks a million

Thanks a million — «Миллион благодарностей» (англ.). Песня великого джазмена Луи Армстронга (1935).

Stormy Weather — «Штормовая погода» (англ.). Название популярной джазовой композиции, впервые прозвучавшей в 1933 году. Так же называется и мюзикл, снятый десять лет спустя – в 1943 году – режиссером Эндрю Стоуном и известный тем, что большинство ролей в нем исполнили афроамериканские актеры и певцы. Композицию «Штормовая погода» в фильме пела Лена Хорн (Lena Horne, 1917–2010) – завоевав популярность в 1930-х и в начале 1940-х, она в конце 1940-х попала в черный список из-за симпатии к левым и с трудом находила работу.

35. Treat me rough

Treat me rough – «Будь со мною построже» (англ.). Песня Джорджа Гершвина (1930).

36. Tea for two

Tea for two — «Чай вдвоем» (англ.). Песня известного кинокомпозитора Винсента Юманса (Vincent Youmans, 1898–1946), написанная для мюзикла «Нет, нет, Нанетт» (1924). В 1933 году ее исполнил слепой джазмен-виртуоз Арт Тейтум, в 1937-м – Джанго Рейнхардт, а в 1949-м, когда происходит действие книги, – выдающийся джазмен Дэйв Брубек (Dave Brubeck, 1920–2012), тогда еще только набиравший популярность. Песня приобрела широкую известность.

…этакой Трейси Лорд, наследницей американской аристократии, в общем, Кэтрин Хэпбёрн в «Филадельфийской истории». Трейси Лорд – имя молодой и богатой светской красавицы, героини романтической комедии «Фила дельфийская история», снятой в 1940 году Джорджем Кьюкором по пьесе Филиппа Барри. Трейси в фильме сыграла Кэтрин Хэпбёрн; ее партнерами были Кэри Грант и Джеймс Стюарт. Фильм входит в золотой фонд старого Голливуда.

…как Лорен Бэколл в фильмах с Богартом. Лорен Бэколл (Lauren Bacall, 1924–2014) – американская актриса, в 1940-х признанная одной из первых красавиц Голливуда. Была женой и кинематографической партнершей великого Хэмфри Богарта.

Мой дядя Джордж – драматург. Джордж Келли (George Kelly, 1887–1974) – американский драматург, актер и писатель; в 1926 году получил Пулитцеровскую премию за театральные пьесы, в которых проявил себя суровым моралистом. В конце 1940-х годов его карьера уже подходила к концу. Был скрытым гомосексуалистом, чем скандализовал всю свою семью. Действительно приходился дядей Грейс Келли, и фраза «он у нас паршивая овца» неслучайна.

37. Strike up the band!

Strike up the band! – «Пусть играет оркестр!» (англ.). Мюзикл Джорджа Гершвина (1927).

Spring Will Be a Little Late This Year — «Весна немного запоздает в этом году» (англ.). Эту песню в киномюзикле «Не могу не петь» (1944) режиссера Фрэнка Райана исполняла Дина Дурбин.

I’ve Got Five Dollars — «У меня есть пять долларов» (англ.). Популярная песня Ричарда Роджерса (Richard Rogers, 1902–1979) на слова поэта-песенника Лоренца Харта (Lorenz Hart, 1895–1943), впервые прозвучавшая в мюзикле 1931 года «Возлюбленная Америки» («America’s Sweetheart»).

38. Mister Five by Five

Mister Five by Five – «Мистер Пятью пять» (англ.). Популярная песня Дона Рея и Джина Депола (1942).

Джон Бэрримор (1882–1942) – американский актер. Одновременно с успешными дебютами на театральной сцене начал работать еще в «Великом Немом»: в кино он с 1910-х годов. Прославился как исполнитель романтических ролей и богемная личность, увлекался виски и женщинами, в 1918 году считался одним из самых ярких красавцев Бродвея. Все его серьезные кинематографические и театральные роли (в том числе в пьесах Шекспира и Толстого) были впереди. К моменту, когда разворачивается действие романа, Джона Бэрримора уже не было в живых. Приходился дедушкой Дрю Бэрримор.

«Джимены» (от англ. «Government men» – «государственные люди») – так в народе стали называть агентов ФБР после выхода в 1935 году фильма Уильяма Кейли «Джимены».

Джон Диллинджер – знаменитый и долгое время неуловимый преступник и грабитель банков, объявленный ФБР «врагом общества № 1»; в 1934 году застрелен при попытке задержания, когда выходил из кинотеатра.

«Манхэттенская мелодрама» (1934) – классика американского кино, гангстерский фильм, в создании которого принимали участие талантливейшие знаменитости 1930-х годов: одним из сценаристов был Дж. Лео Манкиевич, одним из режиссеров – Джордж Кьюкор, в фильме снимались Кларк Гейбл, Уильям Пауэлл и Мирна Лой.

39. For you, for me, for evermore

For you, for me, for evermore – «Для тебя, для меня, навсегда» (англ.). Песня Джорджа Гершвина.

Дина Шор (Dinah Shore, 1916–1994) – очень популярная в 1940-е годы исполнительница песен, иногда снимавшаяся в кино (в основном во второй половине 1940-х). Она впервые записала среди других хитов известную песню «Blue canary».

40. Fascinatin’ rhythm

Fascinatin’ rhythm – «Завораживающий ритм» (англ.). Песня Джорджа Гершвина (1924).

Гауэр (Gower, 1919–1980) и Мардж (Marge, 1919–2020) Чэмпион (Champion) – супружеская пара успешных американских актеров и хореографов, оба выступали на Бродвее, а поженились в 1947 году. Пик их настоящей обоюдной славы на время действия романа еще впереди.

Чарльз Лаутон и другие – перечислены уже состоявшиеся и знаменитые актеры американского кино, здесь как сливки светского общества Бродвея, которые героине кажутся небожителями: Чарльз Лаутон (Charles Laughton, 1899–1962) с одинаковым успехом выступал на сцене и снимался в кино, а в 1934 году уже получил «Оскара» за роль Генриха VIII в фильме Александра Корды «Частная жизнь Генриха VIII». Его жена, актриса Эльза Ланчестер (Elsa Lanchester, 1902–1986), сыграла в этом же фильме, а в 1940-е часто снималась. Следует упомянуть, что оба – англичане и в 1949 году у них еще не было американского гражданства. Мелвин Дуглас (Melvyn Douglas, 1901–1981) начал кинокaрьеру в 1930-е, в 1940-х уже был хорошо известен публике. Джинджер Роджерс (Ginger Rogers, 1911–1995) – актриса и певица, в 1931 году ставшая обладательницей «Оскара»; долгое время пользовалась славой как партнерша Фреда Астера.

Рекс Харрисон (Rex Harrison, 1908–1990) – англо-американский актер, хорошо известный по главной роли в мюзикле «Моя прекрасная леди». В 1930– 1940-е много играл в театре, реже – в кино; в 1949 году получил театральную премию.

Эцио Пинца (Ezio Pinza, 1892–1957) – итальянский оперный певец; не баритон, а бас. Действительно выступал в «Ла Скала», но с 1925 по 1948 год – солист «Метрополитен-опера», и как раз в 1949 году он решил попробовать свои силы в бродвейских мюзиклах.

Джошуа Логан III (Joshua Logan III, 1908–1988) – режиссер, актер, писатель, поставивший в 1940-е много мюзиклов на Бродвее. Здесь речь идет как раз о постановке «Юг Тихого океана».

I’m gonna wash that man right outa my hair – «Я собираюсь смыть этого человека с моих волос» (англ.). Песня из мюзикла «Юг Тихого океана», исполненная на сцене актрисой и певицей Мэри Мартин (Mary Martin, 1913–1990), к тому времени уже имевшей одну награду «Тони» «за развитие театрального искусства». Вторую «Тони» ей вручат в 1950 году именно за участие в этом мюзикле.

41. This is the beginning of the end

This is the beginning of the end – «Это начало конца» (англ.). Печальная джазовая песня, исполненная Фрэнком Синатрой в криминальной драме режиссера Генри Хэтэуэя «Джонни Аполлон» (1940): «Ты просто хотел видеть агонию мира – вот, смотри, это начало конца…» Фильм стал классикой жанра.

When the Red, Red Robin Comes Bob, Bob, Bobbin’ Along… – «Когда малиновка [Red Robin — красный Робин – американское название птички малиновки] прыг-скок прискачет… вставай, просыпайся, соня, живи, люби, смейся и будь счастлив» (англ.). Эту джазовую композицию о любви исполняли Бинг Кросби, Луи Армстронг, Эдди Кантор (Eddie Cantor, 1892–1964) – комедийный актер и певец с прозвищами Танцор Живчик и Глаза Банджо, а также Эл Джолсон (Al Jolson, 1886–1950) – певец и актер, в 1927 году сыгравший главную роль в первом звуковом фильме «Певец джаза». К концу 1940-х его карьера пошла на убыль.

Don’t know why there’s no sun up in the sky, stormy weather… – «Не знаю, почему нет солнца в небе, штормовая погода…» (англ.). Строка из песни «Штормовая погода», в те годы из репертуара Лины Хорн.

42. …since my man and I ain’t together, keeps raining all the time…

…since my man and I ain’t together, keeps raining all the time… – «С тех пор как мой мужчина и я не вместе, дождь идет все время» (англ.). Строка из песни «Штормовая погода».

43. Love me as I am

Love me as I am – «Люби меня таким, какой я есть» (англ.). Эту песню впервые спел в 1941 году Фрэнк Синатра.

Moonglow – «Лунное сияние» (англ.). Композиция, исполнявшаяся Бенни Гудменом (Benny Goodman, 1909–1986), великим джазовым музыкантом, заслужившим прозвище короля свинга. В 1934 году молодой Бенни создает свой джаз-оркестр, и как раз песня «Лунное сияние» приносит ему славу.

The best is yet to come – «Лучшее еще впереди» (англ.). В 1940-е эту песню с успехом исполнял Фрэнк Синатра.

Bags and baggage – «Со всем багажом» (англ.). Джазовая композиция 1930-х, исполнявшаяся пианистом, композитором и джазовым импровизатором Стэном Кентоном (Stan Kenton, 1911–1979) и его оркестром.

Who’s Sorry Now – «Кому теперь жаль» (англ.). Популярная, уже классическая к концу 1940-х джазовая композиция впервые прозвучала в 1923-м, была быстро подхвачена и исполнялась разными певцами джаза. Глория Дехэйвен (Gloria DeHaven), родившаяся только в 1925-м, таким образом, поет по радио очень старую песенку.

44. (I’ve got) beginner’s luck

(I’ve got) beginner’s luck – «Новичкам (и мне) везет» (англ.). Песня Джорджа Гершвина, написанная в 1937 году для фильма «Потанцуем», где ее исполнил Фред Астер.

Nice Work If You Can Get It — «Хорошая работа, если сможешь ее получить» (англ.). Популярная песня 1937 года. Музыку написал Джордж Гершвин, слова – Айра Гершвин. Песню исполняли в разные годы Сара Воан и Фрэнк Синатра.

…она вложила в роль жены пикантность Констанс Беннетт… Перечислены знаменитые и популярные киноактрисы тогдашней Америки. Из еще неизвестных читателю: Констанс Беннетт (Constance Bennett, 1904–1965) блистала на экранах в 1930-е в характерных ролях, но к концу 1940-х переживала спад в карьере; Маргарет Салливан (Margaret Sullivan, 1909–1960) в 1930-е проявила себя как незаурядная драматическая актриса; была женой Генри Фонда, позднее – Уильяма Уайлера. Клодетт Кольбер (Claudette Colbert, 1903–1996) начинала в театрах Бродвея, но уже в 1934 году получила «Оскара» за роль в фильме Фрэнка Капры «Это случилось однажды ночью». Была очень органична в авантюрных и легких комедийных фильмах.

45. It’s a woman’s prerogative

It’s a woman’s prerogative – «Это прерогатива женщины» (англ.). Песня 1946 года. Музыка Гарольда Арлена (Harold Arlen, 1905–1986) на слова его постоянного соавтора Джонни Мерсера. Арлен написал более пятисот песен, многие из которых стали популярными; в частности, писал для знаменитого детского фильма «Волшебник страны Оз».

Стик Макги (Stick McGui, 1918–1961) был американским гитаристом и автором песен; считается предтечей рок-н-ролла. Песня «Пьем вино и веселимся» прославила его в 1940-е.

Come up and see me sometime! – «Приходи повидать меня иногда» (англ.). Эту песню поет в фильме «Моя цыпочка» (1940) героиня Мэй Уэст – весьма авантюрная блондинка; оттуда же и жест, подчеркивающий ее женскую независимость, – подбоченившись.

46. Can Broadway do without me?

Can Broadway do without me? – «Может ли Бродвей обойтись без меня?» (англ.). Песня 1929 года, написанная Джимми Дуранте.

Сэмюэл Спевак (Samuel Spewack, 1899–1971), сын эмигрантов из Российской империи, в годы Гражданской войны в России работал корреспондентом американских газет в Москве, в 1943-м был пресс-атташе американского посольства в Москве. При этом с 1920-х писал пьесы, был сценаристом в Голливуде; в конце 1940-х считался преуспевающим театральным драматургом.

Стриндберг написал еще много пьес. Перечислены знаменитые драматурги того времени. После великих Теннесси Уильямса и Юджина О’Нила следует драматургический дуэт Адольфа Грина (Adolph Green, 1914–2002) и Бетти Комден (Betty Comden, 1917–2006): в 1940-е они считались уже признанным «двойным автором» многих успешных мюзиклов, в том числе знаменитого «Театрального фургона» (1931). В недалеком будущем их ждет еще бо́льшая слава после премьеры «Поющих под дождем» (1952).

Шерил Кроуфорд (Cheryl Crawford, 1902–1986) – американская актриса, увлеченная системой Станиславского и в 1930-х работавшая вместе с Ли Страсбергом. В 1947 вместе с Элиа Казаном и другими была сооснователем Актерской студии, из которой вышли такие актеры, как Марлон Брандо, Пол Ньюман, Аль Пачино, Дастин Хоффманн и Мэрилин Монро.

Лиланд Хэйворд (Leland Hayward, 1902–1971) актером не был: он прославился как бродвейский «агент по поискам и открытию талантов».

Таллула Бэнкхед (Tallulah Bankhead, 1902–1968) – звезда Бродвея, игравшая в пьесах таких драматургов, как Лилиан Хелман, Торнтон Уайлдер и Ноэл Коуард. В 1930-е прославилась как «королева бродвейских вечеринок», хваставшаяся собственными пороками: алкоголизмом, наркоманией и сексуальными связями, так что влюбленный Эддисон и здесь не удержался от сарказма.

«День на скачках» (A Day at the Races, 1937) – знаменитый комедийный фильм братьев Маркс. Актриса Маргарет Дюмон (Margaret Dumont, 1882–1965), постоянная звезда их фильмов, которую они сами прозвали «пятым братом Маркс», играла в этом фильме, как и актриса Эстер Мьюир (Esther Muir, 1903–1995), в те годы тоже очень известная, в том числе и драматическими ролями, а не только комедийными.

47. Boy! What love has done to me!

Boy! What love has done to me! – «Мальчик! Что со мной сделала любовь!» (англ.). Песня Джорджа Гершвина, впервые была исполнена в бродвейском мюзикле «Безумная девушка» (1930).

Оливия де Хэвиленд (Olivia de Havilland, 1916–2020) в 1940-е была наряду со своей подругой Бетт Дэйвис и «роковой женщиной» Барбарой Стэнвик одной из самых востребованных и знаменитых актрис Голливуда. Прославилась многими ролями, в их числе роль благородной Мелани Уилкс в «Унесенных ветром» (1939). Смысл реплики – в том, что Шик воображает себя роковой и жестокой красоткой, а на самом деле она великодушна и женственна. «Двойная страховка» (1944) – фильм Билли Уайлдера в жанре нуар.

«Пенсильвания 6–5000» – очень популярная песня 1930-х, считается одним из зачинов «эпохи свинга». Музыку написал скрипач и один из будущих «отцов свинга» Джерри Грей (Jerry Gray, 1915–1976). Позднее эту композицию исполнял оркестр Гленна Миллера.

48. I stayed too long at the fair

I stayed too long at the fair – «Я слишком долго был на ярмарке» (англ.). Песня Билли Барнса (Billy Barnes, 1927–2012), в конце сороковых годов еще совсем молодого автора. Позднее ее исполняла Барбра Стрейзанд.

Братья Николас – танцевальный дуэт братьев Файара (Fayard, 1914–2006) и Гарольда (Harold, 1921–2000) Николасов (Nicholas), выступавших в акробатическом танцевальном стиле, известном как «танец-вспышка». Благодаря своему артистизму, исполнительскому мастерству и оригинальности хореографии братья считаются величайшими степистами своего времени.

49. From this day forward

From this day forward – «С этого дня» (англ.). Фильм 1946 года американского режиссера Джона Берри (John Berry, 1917–1999) с Джоан Фонтейн и Марком Стивенсом в главных ролях. В годы маккартизма Джон Берри был обвинен в симпатиях к коммунизму, и ему пришлось отправиться во временное добровольное изгнание во Францию.

Kiss me once, kiss me twice, Then, kiss me once again… – «Поцелуй меня раз, поцелуй меня дважды, потом поцелуй меня еще раз…» (англ.) Песня была популярной, ее исполнял не только Бинг Кросби, но и многие популярные певцы, например Гарри Джеймс, Кэти Каллен. Более подробно см. комментарий к главе 53.

Джоан Фонтейн (Joan Fontaine, 1917–2013) – американская актриса, в 1942 году получившая «Оскара» за роль в фильме Альфреда Хичкока «Подозрение». Сестра Оливии де Хэвиленд.

50. I wanna be loved by you

I wanna be loved by you — «Я хочу быть любимой тобой» (англ.). Песня для мюзикла «Good boy» (1928), написанная поэтом Бертом Кальмаром (Bert Kalmar, 1884–1947) и композиторами Гербертом Стотхартом (Herbert Stothart, 1885–1949) и Гарри Руби (Harry Ruby, 1895–1974). Американская ассоциация звукозаписывающих компаний включила эту песню в число «Песен века». Одно из самых известных выступлений Мэрилин Монро – исполнение этой песни в фильме «В джазе только девушки».

You Gotta Eat Your Spinach, Baby — «Ешь свой шпинат, детка» (англ.). Когда будущая кинозвезда 1930–40-х годов Ширли Темпл (Shirley Temple, 1928–2014) спела эту песню в фильме «Бедная богатая малышка» («Poor Little Rich Girl», 1936), ей было восемь лет и она уже обладала так называемым молодежным «Оскаром». Ширли Темпл была первым ребенком-актером Голливуда. Слащавые мелодрамы с ее участием были очень популярны в 1930-е.

Fancy Meeting You Here – «Странно встретить тебя здесь» (англ.). Эту песню исполняла Розмари Клуни (Rosemary Clooney, 1928–2002), популярная эстрадная певица 1940–50-х и тетя ныне знаменитого актера Джорджа Клуни.

A Little Kiss Each Morning – «Маленький поцелуй каждое утро» (англ.). Популярная песня, сочиненная и исполненная Руди Валле.

…just you, and nobody else but you, I wanna be kissed by you… – «…только ты и никто другой. Хочу, чтобы меня целовал ты» (англ.). Строка из песни I wanna be loved by you — «Я хочу быть любимой тобой» (англ.), которая фигурирует в начале этой главы. Песню впервые исполнила в 1928 году певица Хелен Кейн (Helen Kane, 1904–1966), выступавшая на Бродвее, снимавшаяся в кино и завоевавшая невероятную популярность в 1930-е своим обликом «сексуальной малышки». В 1958 году эту же песню исполнила Мэрилин Монро в знаменитом фильме «Некоторые любят погорячее» («В джазе только девушки»).

Джордж Рафт (George Raft, 1901–1980) в конце 1920-х начинал как танцор и выступал на Бродвее, а в 1930–40-е стал кинозвездой гангстерских фильмов и довольно успешно конкурировал с Хэмфри Богартом. В 1959 году снялся в маленькой роли в фильме Б. Уайлдера «Некоторые любят погорячее» («В джазе только девушки»), на аллюзиях к которому построена вся глава.

Родольфо Валентино (Rodolfo Valentino, 1895–1926) – рано умерший невероятно популярный актер немого кино, кумир женщин Америки и Европы.

51. Under a blanket of blue

Under a blanket of blue – «Под одеялом из неба» (англ.). Знаменитая джазовая композиция, которую исполняли Элла Фитцджеральд и Луи Армстронг.

Don’t Fence Me In — «Не запирайте меня» (англ.). Песня Коула Портера. Ее исполняли среди прочих Бинг Кросби и Элла Фитцджеральд.

52. Taking a chance on love

Taking a chance on love — «Принимая шанс на любовь» (англ.). Популярная песня из бродвейского мюзикла «Хижина в небе» (1940), экранизированного в 1943 году, режиссерского дебюта Винсенте Миннелли.

53. So, kiss me once… Then, kiss me twice… Then, kiss me once again…

So, kiss me once… Then, kiss me twice… Then, kiss me once again… – «А сейчас поцелуй меня раз, поцелуй меня дважды, потом поцелуй меня еще раз…» – начало первого куплета хита второй половины 1940-х годов «Это было очень-очень давно» (It’s been a long, long time…), сочиненного и впервые исполненного Гарри Джеймсом (Harry James, 1915–1983), его биг-бэндом и певицей Китти Каллен (Kitty Kallen, 1922–2016). Эту песню исполняли также Бинг Кросби и Луи Армстронг, как и Пегги Ли, в 1940-е годы активно делавшая карьеру джазовой певицы в биг-бэнде Бенни Гудмена, уже сочинявшая свои песни и снимавшаяся в кино.

Джоан Кроуфорд (Joan Crawford, 1904–1977) – американская киноактриса; начинала в кордебалете на Бродвее, а в 1930–1940-е завоевала громкую славу в драматических ролях изысканных красавиц, то обманутых, то плетущих хитроумные интриги; накладные ресницы, как правило, сопутствовавшие ее экранному облику, придавали ей вид строгой и соблазнительной женщины-вамп.

55. I haven’t time to be a millionaire

I haven’t time to be a millionaire – «Мне некогда быть миллионером» (англ.). Эту песню в 1940-м исполнял Бинг Кросби.

…чтобы официально представить свою невесту Бетси. Экстравагантная актриса и писательница Бетси Дрейк (Betsy Drake, 1923–2015) была третьей женой Кэри Гранта, с которым познакомилась еще до своего кинодебюта в фильме «Каждая девушка должна выйти замуж» (1948), где они снимались вместе. Пара поженилась в 1949 году; официальный развод был оформлен в 1962-м.

56. Let’s take a walk around the block

Let’s take a walk around the block – «Давайте прогуляемся по кварталу» (англ.). Песня композитора-эстрадника Гарольда Арлена, впервые прозвучала в мюзикле «Жизнь начинается в 8:40» в 1934 году.

«Лора» (Laura, 1944) – криминальный триллер режиссера Отто Преминджера, в котором Дэна Эндрюс играет полицейского, ведущего расследование убийства.

Книги

«Вдали от обезумевшей толпы» (Far from the Madding Crowd, 1874) – роман крупного английского писателя Томаса Гарди (Thomas Hardy, 1840–1928), история умной и самостоятельной фермерши в Викторианскую эпоху. Романы Гарди часто шокировали добропорядочную викторианскую публику.

«Все мои секреты, 150 рецептов пирожных» – книга, как и автор, скорее всего, вымышленные.

«Загнанных лошадей пристреливают». Дидо приводит сокращенное название романа, полное – «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» (англ. They Shoot Horses, Don’t They? 1935) – роман Хорэса Маккоя (Horace McCoy; 1897–1955) о танцевальном марафоне 1930-х; довольно яркий образец американского критического реализма.

«Крошка Доррит» (Little Dorrit, 1855–1857) и «Наш общий друг» (Our Mutual Friend, 1864–1865) – романы великого английского писателя Чарльза Диккенса (Charles Dickens, 1812–1870), одного из крупнейших представителей критического реализма XIX века, автора, очень важного для всей англоязычной культуры. В его многочисленных романах соседствуют острая социальная критика, юмор и авантюрные сюжеты.

«Незримая стена» (более известен под названием «Джентльменское соглашение») – роман Лауры З. Хобсон (Laura Z. Hobson, 1900–1986), экранизированный в 1947 году Элиа Казаном. В романе и в фильме главный герой (его играет Грегори Пек) – журналист, который пишет об антисемитизме и говорит всем, что он еврей, хотя на самом деле является стопроцентным американцем. Из-за этого он подвергается преследованиям и дискриминации. В 1947 году роман держал первое место в списке бестселлеров New York Times в течение четырнадцати недель. Фильм обрел скандальную славу, имел бешеный кассовый успех, был номинирован на восемь премий «Оскар» и получил три, включая «Лучший фильм 1947 года».

«Незнакомец из „Северного экспресса“» (детектив новой звезды по имени Патрисия Хайсмит). Патрисия Хайсмит (Patricia Highsmith, 1921–1995) – известная американская писательница, работавшая в детективном жанре, в частности, автор популярного романа «Талантливый мистер Рипли». «Незнакомец из „Северного экспресса“» (L’inconnu du Nord- Express) – французское название ее первого романа, гораздо более известного под американским заголовком «Незнакомцы в поезде» (Strangers on the train). Роман появился в 1951 году, а действие «Чая с Грейс Келли» разворачивается в 1949-м; снова анахронизм со стороны автора – зато ясно, что Джинджер, как и Дидо, в курсе литературных новинок!

«Осквернитель», в котором мистер Фолкнер рассказывает нам, что можно быть черным и необязательно виновным! – Речь идет о романе великого американского писателя Уильяма Фолкнера (William Faulkner, 1897–1962) «Осквернитель праха» (Intruder in the Dust, 1948), центральный персонаж которого – чернокожий, несправедливо обвиненный в убийстве. Дидо проявляет вкус и завидную осведомленность в литературных новинках своего времени. В 1949 году Фолкнер получил Нобелевскую премию по литературе за «развитие американской словесности».

«Ребекка» (Rebecca, 1938) – один из наиболее известных в мире романов плодовитой английской писательницы Дафны дю Морье (Daphne du Maurier, 1907–1989). Роман, написанный на стыке детективного и готического жанров, обрел большую популярность и был много раз экранизирован, в том числе Альфредом Хичкоком. Джинджер не случайно получает от сестры его и роман Томаса Гарди: это книги о непростых судьбах, хотя и разных, но весьма независимых и эмансипированных женщин. Пуританский взгляд, несомненно, признал бы обе книги вредными для благовоспитанных дам и юных девиц.

«Скотный двор» (Animal Farm: A Fairystory, 1945) – роман Джорджа Оруэлла (George Orwell, 1903–1950). Оруэлл – крупный английский писатель и журналист, оказавший значительное влияние на современную культуру. Был сторонником социалистических идей и яростным критиком тоталитарных систем; особенно известны его сатирическая повесть-притча «Скотный двор», в которой впервые прозвучала фраза, ныне вошедшая в пословицу: «Все животные равны, но некоторые равнее других», и роман-антиутопия «1984» – о возможном фашистском режиме в будущем британском обществе. Оруэлл написал множество статей и политических эссе. Принимал участие в Гражданской войне в Испании на стороне республиканцев.

«Яйцо и я» Бетти Макдональд — юмористические мемуары Бетти Макдональд о том, как они с мужем – молодожены – пытались работать на собственной птицеферме. Впервые книга вышла в 1945 году, а в 1947 по ней был снят фильм.

Все книги Эдит Уортон… Эдит Уортон (Edith Wharton, 1862–1937) – американская писательница; самое известное ее произведение – роман «Век невинности» (The Age of Innocence, 1920), за который она в 1921 году получила Пулитцеровскую премию. Большую часть жизни прожила во Франции, там и написала многие свои книги.

Подготовил Дмитрий Савосин

Примечания

1

Актерская студия – имеется в виду школа профессиональных актеров, режиссеров и драматургов, основанная в Нью-Йорке в 1947; среди ее основателей был будущий знаменитый режиссер Элиа Казан. С 1951 по 1982 годы студией руководил Ли Страсберг (Lee Strasberg, 1901–1982); потрясенный игрой актеров МХАТа, приехавших на гастроли в Америку, он решил учить молодых американских артистов системе Станиславского. Выходцами из Актерской студии Страсберга были многие звезды американского кино, в том числе Дастин Хоффман, Пол Ньюмен, Джек Николсон и др.

2

Клуб «Сторк» (англ. Stork-club – «Аист-клуб») существовал в Нью-Йорке, на Манхэттене, с 1929 по 1965 годы и собирал богатую элиту, в том числе сливки богемы. Считался одним из самых престижных ночных клубов в мире.

3

Bobby soxer в Америке в 40-х годах прошлого века называли девочек и девушек – фанаток поп-музыки, и в частности певца Фрэнка Синатры.

4

Сделай это снова (англ.).

5

Эллис – остров в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка. Был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1 января 1892 по 12 ноября 1954 года.

6

Ты выйдешь за меня? (нем.)

7

Давай поженимся (нем.).

8

К сожалению, ты меня не понимаешь… а я никогда не смогу сказать тебе это по-английски! (нем.)

9

Я люблю тебя (нем.).

10

Когда тебе было прекрасных шестнадцать (англ.).

11

Французский любовник (фр.).

12

Спикизи (англ. speakeasy) назывались питейные заведения или клубы, в которых нелегально продавались спиртные напитки во времена сухого закона в США (1920–1933).

13

Снова (англ.).

14

Excuse-moi – извини меня (фр.).

15

«Саут Пасифик» (англ. «South Pacific») – «Юг Тихого океана», знаменитый бродвейский мюзикл.

16

Здесь преуспевающий и умный театральный критик носит волею автора такое же имя, что и театральный критик Эддисон Де Витт – персонаж знаменитого фильма Дж. Манкиевича «Всё о Еве» («All about Eve», 1950), нелицеприятно живописующего нравы театральной богемы.

17

Дорогие сердца и добрые люди (англ.).

18

Кто-нибудь видел мою девчонку? (англ.).

19

Флэпперы (англ. flappers) – прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов, олицетворявших поколение «ревущих двадцатых». (Примеч. автора.)

20

«Шоу Бот» – (англ. «Show Boat») – популярный в 1920-х годах мюзикл.

21

Открой дверь, Ричард! (англ.)

22

Джозеф Кристиан Лейендекер (Joseph Christian Leyendecker, 1874–1951) – американский иллюстратор. Известен созданием рекламных постеров для компании Arrow Collar и многочисленных обложек журнала The Saturday Evening Post. Многие из его работ находятся в музее Хэггин.

23

«Пурпурное сердце» – американская военная медаль, вручается за подвиги. (Примеч. автора.)

24

Роль-мопс (также рольмопс, нем. Rollmops – «завернутый мопс») – рулетик из маринованного филе сельди с начинкой из корнишонов, лука и специй. Блюдо традиционное для берлинской кухни и возникло именно в Берлине, но со временем приобрело популярность как недорогая закуска во многих странах.

25

Прошу прощения (англ.).

26

Ослиная серенада (англ.).

27

Джордж Херман Бейб Рут-младший (George Herman «Babe» Ruth Jr., 1895–1948) – профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона в Главной лиге бейсбола с 1914 по 1935 год. Играл на позиции аутфилдера и питчера.

28

Французский поцелуй (англ.).

29

Картофель фри (англ.).

30

Как вам моя новая шляпа? (искаж. фр.)

31

Женская шляпка (фр.).

32

Счастливого пути (фр.).

33

Бриллианты – лучшие друзья девушек (англ.).

34

Модный фильм (англ.), имеется в виду рекламный ролик.

35

Модный медовый месяц (англ.).

36

Завтра (исп.).

37

Американские журналы.

38

Завтра! Завтра! Завтра достаточно скоро для меня… (исп., англ.)

39

Моя мать говорит, что я ленивая, мой отец говорит, что я нехорошая,

Но я не ленивая, мне просто нравится жить своей жизнью.

Завтра! Завтра! (искаж. англ., исп.)

40

Энни, возьми свое ружье (англ.).

41

Комиссия Палаты представителей американского Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности. (Примеч. автора.)

42

Не курить (англ.).

43

Волна тепла (англ.).

44

Будем друзьями (англ.).

45

А теперь, дамы и господа (англ.).

46

Пожалуйста, не жди меня под вишневым деревом (англ.).

47

Давайте дурачиться в Атлантик-Сити (англ.).

48

О леди, будь доброй! (англ.).

49

Мой дорогой (англ.).

50

У. К. Филдс (Уильям Клод Дьюкенфилд, William Claude Dukensfield, 1880–1946) – американский комик, актер, фокусник и писатель.

51

Лили в мои лучшие годы (англ.).

52

Давай, Осмонд! (англ.).

53

Стэнли Ковальски – имя персонажа пьесы Теннесси Уильямса, которого сыграл в театре Марлон Брандо. (Примеч. автора.)

54

Криминальное чтиво (англ.).

55

«На это, дорогая, мне совершенно наплевать» (англ.) – знаменитая последняя реплика Ретта Батлера в «Унесенных ветром». (Примеч. автора.)

56

Вы не тот парень (для такой девушки, как я) (англ.).

57

«Клубничная блондинка» – комедийный фильм Рауля Уолша (1941).

58

Дважды повторенное (лат.). Отсылка к латинской поговорке Bis repetita placent – «Дважды повторенное нравится».

59

Пенни с небес (англ.).

60

Hatcheck girl – гардеробщица (англ.).

61

Я смотрю на четырехлистный клевер (англ.).

62

Шарлотка и яблочный пирог (англ.).

63

Джентльмен – это наркотик (англ.).

64

Искушение (англ.).

65

Клубничная блондинка (англ.).

66

Улица снов (англ.).

67

Гуляю со своей малышкой (англ.).

68

Гуляю со своей малышкой,

Я не могу ошибиться. Потому что я прав…

Великий день может быть сегодня! (англ.).

69

Точно в срок (англ.).

70

Разве она не мила? Когда она идет по улице… (англ.).

71

Скучаю по тебе (англ.).

72

«Рип Кирби» – американский комикс 1946–1999 годов, созданный Алексом Рэймондом и Уордом Грином и изображающий приключения частного детектива Рипа Кирби. Издающаяся пять десятилетий серия находилась в руках писателя и художника Джона Прентиса более сорока лет.

73

Козетта – одна из героинь романа Виктора Гюго «Отверженные»; маленькую Козетту, дочь фабричной работницы, умершей от чахотки, отдают в услужение жестокой и мелочной семье Тенардье.

74

Осталось поджечь фитиль (фр.).

75

Каждый раз, когда я вижу тебя (англ.).

76

Мистер Пятью пять (англ.).

77

Руки на столе (англ.).

78

Старик-река (англ.).

79

Старик-река, старик-река, ты ничего не говоришь (англ.).

80

Я мог бы написать книгу (англ.).

81

«Шато-Мармон» – лучший пятизвездочный отель Лос-Анджелеса в Голливуде.

82

Шесть уроков от мадам Ла Зонга (англ.).

83

Рагу из кокосовых орехов. (Примеч. автора.)

84

40° по Цельсию.

85

«Пожалуйста» – песня Бинга Кросби. Перевод см. в комментариях на с. 553.

86

Пожа-а-алуйста, дай мне покрепче тебя обнять. Такой восторг… (англ.).

87

Пожалуйста, будь добра (англ.).

88

Легко (англ.).

89

Сильвер (англ. silver) – серебро. (Примеч автора.)

90

Что-то должно случиться (англ.).

91

Ничего не делай, пока я не скажу (дословно: пока не услышишь от меня) (англ.).

92

Просто сижу и качаюсь (англ.).

93

Возьми меня с собой на бейсбол возьми меня с собой на море (англ.).

94

Подождите следующего раза (англ.).

95

Это ничего не значит (англ.).

96

Тихо, тихо, детка,

бай-бай, детка,

не плачь, детка (англ.).

97

Продавец арахиса (англ.).

98

Раз, два, застегни ботинок, надень пальто и шляпу (англ.).

99

Привет, юный Джо (англ.).

100

Пока, юный Джо (англ.).

101

Я думаю, мне придется изменить мой план (англ.).

102

«Минтонс Плейхаус» – джаз-клуб в Гарлеме.

103

Где-то играет музыка (англ.).

104

Мир безумия (исп.).

105

Ах, какое мамбо! (исп.).

106

Дамы и господа (исп.).

107

Красавицы (исп.).

108

Сто лет с сегодняшнего дня (англ.).

109

Французский фразеологизм, соответствующий русскому «убить двух зайцев». (Примеч. перев.)

110

Сестра (англ.).

111

Как ты выглядишь сегодня (англ.).

112

Темные волосы (исп.).

113

Выйдя на равнину рядом с Санта Фе,

Я встретила ковбоя, объезжающего стадо.

Пока он ехал трусцой, я слышала, как он пел

Самую необычную ковбойскую песню.

Это была частушка, которую он выучил в городе,

Комма-ти-и-и-е,

Комма-ти-ипити-и-е (англ.).

114

Напевая свою ковбойскую песенку, он перебарщивает,

У него западный акцент с примесью гарлемского (англ.).

115

Напевая свое ковбойское буги самым странным образом,

Комма-ти-и-и-е,

Комма-ти-ипити-и-е (англ.).

116

Какая жара (исп.).

117

Хорошо (исп.).

118

Незабываемый (англ.).

119

Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание (англ.).

120

Британское желе (англ.).

121

Да, действительно (англ.).

122

Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание.

Дорого́й, вот я иду своей доро́гой.

Не слеза, а привет, сделай его веселым,

Дай мне улыбку, я смогу сохранить ее всю дорогу,

Сохранить в моем сердце, пока я далеко,

Пока мы не встретимся снова, ты и я (англ.).

123

Все хорошо, друзья? (ит.)

124

Я люблю ритм дождевых капель.

Тип пи ти пэт

У нас один зонтик на двоих

Я люблю ритм дождя (англ.).

125

Идет ли дождь или светит солнце (англ.).

126

Горячая картошка (англ.).

127

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (англ.).

128

Достаточно (ит.).

129

Счастливого пути (фр.).

130

Джозеф Эдвард Дэвис (1876–1958) – американский дипломат, юрист, меценат. Посол США в СССР. Супруг Марджори Мерривезер Пост, основательницы музея русского искусства Хиллвуд в Вашингтоне, округ Колумбия.

131

Лафайет, вот и мы! (фр.).

132

«Красные перчатки», на английском «Грязные руки». Пьеса игралась на Бродвее с конца 1948. (Примеч. автора.)

133

Акт о регистрации иностранцев, или Акт Смита (§ 2385 раздела 18 Кодекса законов США), принятый в 1940 году, – федеральный законодательный акт Соединенных Штатов Америки, определяющий как преступника любого, кто «сознательно или умышленно защищает, подстрекает, консультирует или преподает об обязанности, необходимости, желательности или правильности свержения правительства Соединенных Штатов или правительств каких-либо штатов, территорий, округов и владений вооруженным путем или с помощью насилия, или организации какого-либо объединения, которое обучает, консультирует или подстрекает к свержению, или всякого, кто стал членом или связан с какими-либо подобными объединениями».

134

Белая горячка (англ.).

135

Кого волнует, что говорят люди (англ.).

136

Миллион благодарностей (англ.).

137

Штормовая погода (англ.).

138

Будь со мною построже (англ.).

139

Сливки сливок (фр.).

140

Чай для двоих (англ.).

141

Пуйи-фюме – французское белое сухое вино из сорта совиньон блан, одно из самых ценимых вин долины Луары.

142

Пусть играет оркестр! (англ.).

143

Весна немного запоздает в этом году (англ.).

144

У меня есть пять долларов (англ.).

145

Мистер Пятью пять (англ.).

146

Отсылка к знаменитому монологу леди Макбет из «Макбета» Уильяма Шекспира. (Примеч. автора.)

147

Для тебя, для меня, навсегда (англ.).

148

Завораживающий ритм (англ.).

149

Я собираюсь смыть этого человека с моих волос (англ.).

150

Это начало конца (англ.).

151

Люсиль Болл (1911–1989) – голливудская певица, рыжеволосая модель и комедийная актриса, обладавшая очень яркой внешностью.

152

«Когда малиновка [Red Robin — красный Робин – американское название птички малиновки] прыг-скок прискачет…» (англ.).

153

Не знаю, почему нет солнца в небе, штормовая погода… (англ.)

154

С тех пор как мой мужчина и я не вместе, дождь идет все время (англ.).

155

Джиттербаг – популярный в 1930–1950-е годы танец, характеризующийся быстрыми резкими движениями, похожий на буги-вуги и рок-н-ролл. Относится к группе свинговых танцев наряду с линди-хопом и джайвом.

156

Люби меня таким, какой я есть (англ.).

157

Лунное сияние (англ.).

158

Со всем багажом (англ.).

159

Я люблю вас, большая девочка (нем.).

160

Кому теперь жаль (англ.).

161

(У меня) удача для начинающих (англ.).

162

Хорошая работа, если сможешь ее получить (англ.).

163

Рекс Барни – звезда американского бейсбола конца 1940-х.

164

Это прерогатива женщины (англ.).

165

Приходи повидать меня иногда (англ.).

166

Может ли Бродвей обойтись без меня? (англ.).

167

Шлюха (разг. англ.).

168

Мальчик! Что со мной сделала любовь! (англ.).

169

Я слишком долго был на ярмарке (англ.).

170

Уолтер Уинчелл (Walter Winchell, 1897–1972) был модным бродвейским репортером желтой прессы, иначе говоря – пронырой- репортером, влезавшим во все тайные связи и знавшим все сплетни. Он приторговывал информацией, иногда шантажируя артистов. В конце 1940-х поддерживал сенатора Маккарти, возглавившего «охоту на коммунистов».

171

С этого дня (англ.).

172

«Пенси с небес» – с одной стороны, название кафе идет от сокращенного названия Пенсильванского вокзала – так его зовут ньюйоркцы, а с другой, оно отсылает к весьма популярной песенке «Пенни с небес».

173

Поцелуй меня раз, поцелуй меня дважды,

потом поцелуй меня еще раз…

это было очень, очень давно… (англ.)

174

Это было очень, очень давно…

Не чувствовал так, моя дорогая,

не могу вспомнить, с каких пор… (англ.)

175

Кинозал в отеле назван по имени звезды немого кино Теды Бара – актриса активно снималась в раннем немом, до 1920 года, как правило, в ролях обольстительниц и роковых женщин-вамп.

176

Джон Берри (1917–1999) – кинорежиссер, преследуемый Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности по доносу одного из Голливудской десятки, нашел убежище во Франции, где продолжил свою карьеру артиста, режиссера-постановщика, актера, дублера американских голосов. (Примеч. автора.)

177

Я хочу быть любимой тобой (англ.).

178

Ешь свой шпинат, детка (англ.).

179

Странно встретить тебя здесь (англ.).

180

Маленький поцелуй каждое утро (англ.).

181

…только ты и никто другой. Хочу, чтобы меня целовал ты (англ.).

182

Читатель наверняка узнал героев фильма «Некоторые любят погорячее», который Билли Уайлдер снимет десять лет спустя и который основан на рассказе из первых рук самой Силли-Салли, чей оркестр назван в фильме «Милашка Сью и ее Общество Синкописток» ради анонимности (настоящий злодей Спатс Коломбо был еще жив в 1959-м). (Примеч. автора.) В СССР фильм шел под названием «В джазе только девушки».

183

Бабушка (ит.).

184

Под одеялом из неба (англ.).

185

Не запирайте меня (англ.).

186

Принимая шанс на любовь (англ.).

187

Новый курс – экономическая и социальная программа, проводившаяся администрацией президента США Ф. Рузвельта с 1933 по 1939 год и нацеленная как на преодоление последствий Великой депрессии, так и на структурные реформы в промышленности, сельском хозяйстве, финансах, энергетике и трудовых отношениях.

188

А сейчас поцелуй меня раз, поцелуй меня дважды, потом поцелуй меня еще раз… (англ.)

189

Ты никогда не узнаешь,

Сколько раз я мечтал о тебе

Или каким пустым все казалось

Без тебя (англ.).

190

Мне некогда быть миллионером (англ.).

191

Настоящее имя Кэри Гранта – Арчибальд Александр Лич.

192

Кларк Кент, он же Супермен, – две ипостаси (человеческая и супергеройская) одного героя комикса.

193

До свидания (фр.).

194

Давайте прогуляемся по кварталу (англ.).

195

Птица – дружеское прозвище знаменитого джазмена Чарли Паркера.

196

Бешеный бык (англ.).

Content

Малика Ферджух
Мечтатели Бродвея. Том 3. Чай с Грейс Келли

Действующие лица

Возвращение в прошлое «Мечтателей Бродвея: Ужин с Кэри Грантом; Танец с Фредом Астером»

Весна 1949. Springtime. Happy time…

Do it again

1. When you were sweet sixteen

2. Again

3. Dear hearts and gentle people

4. Open the door, Richard!

5. Beg your pardon

6. The donkey serenade

7. Diamonds are girl’s best friend

8. Annie, get your gun

9. Let’s be buddies

10. Oh lady, be good!

11. You’re not the kind of a boy (for a girl like me)

12. Pennies from heaven

13. I’m looking over a four leaf clove

Zip a dee-doo-dah!

Shoo fly pie and apple pan dowdy

14. The gentleman is a dope

15. Street of dreams

16. Just in time

17. Missing you

18. Every time I see you

19. Hands across the table

20. I could write a book

Six Lessons from Madame La Zonga

21. Please, be kind

22. Easy go

23. Something’s got to give

24. Do nothing, till you hear from me

25. Just sittin’ and rockin’

26. It don’t mean a thing

27. Shoo shoo, baby

28. I guess I’ve got to change my plan

29. Somewhere there’s music

30. The way you look tonight

Why don’t you do right? (Like some other men do)

31. Hot patatta

32. White heat

33. Who cares what people say

34. Thanks a million

35. Treat me rough

36. Tea for two

37. Strike up the band!

38. Mister Five by Five

39. For you, for me, for evermore

40. Fascinatin’ rhythm

41. This is the beginning of the end

42. …since my man and I ain’t together, keeps raining all the time…

43. Love me as I am

The best is yet to come

Bags and baggage

44. (I’ve got) beginner’s luck

45. It’s a woman’s prerogative

46. Can Broadway do without me?

47. Boy! What love has done to me!

48. I stayed too long at the fair

49. From this day forward

50. I wanna be loved by you

51. Under a blanket of blue

52. Taking a chance on love

53. So, kiss me once… Then, kiss me twice… Then, kiss me once again…

54. It’s been a long, long time…

55. I haven’t time to be a millionaire

56. Let’s take a walk around the block

Потом…

Приложение

Музыка, люди, фильмы, спектакли

Книги

Примечания