Настроение: со льдом!

Екатерина Риз

© Екатерина Риз, 2019

ISBN 978-5-0050-5273-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

У меня идеальная семья.

Я каждый раз думала об этом, оказываясь в родительском доме или в доме младшей сестры. Вот и в этот раз, сидела за столом на кухне родителей, пила ароматный чай из фарфоровой чашки с цветочным рисунком, передо мной тарелочка с куском торта, который собственноручно испекла моя любимая сестрёнка, а торт четырёхслойный, с кремом и засахаренными фруктами, всё, как я люблю. Весь стол заставлен всякими вкусностями и лакомствами, причём, магазинного и покупного в этом доме не терпели. Все умелые хозяйки. Кроме меня. Мама и сестра обожали готовить и ухаживать за любимыми мужчинами, детьми и внуками. Их жизнь – это семья. И наоборот. Семья – это их жизнь.

Я пила чай, ела торт и слушала маму. Она выглядела довольной и суетливой одновременно. Но я знала, что она обожает, когда все собираются в их с отцом доме, на кухне, одной большой семьёй, и все хлопоты ей в радость. Вокруг бегали внуки, Данька и Асель (до сих пор удивляюсь, как сестренка умудрилась дать дочери такое имя, но она, вот уже девять лет, от него в восторге). Моя сестра была младше меня на пять лет, а уже имела двоих детей, мужа-молодца, и считалась идеальной хозяйкой. Ольга, или, как в семье её ласково называли, Ляля, для поддержания этого звания старалась изо всех сил. Я частенько задумывалась о её жизни, пыталась поставить себя на её место, хотелось понять, была бы я счастлива на этом самом месте, и никогда не находила для себя чёткого ответа. А вот Лялька счастлива.

– Асель, аккуратнее, – улыбнулась она, когда дочка едва не сбила вазу с комода, пробегая мимо. Они с Даней играли в догонялки, и как взрослые не выпроваживали их на улицу, отказывались уходить. Подслушивать взрослые разговоры им казалось куда интереснее, чем бегать в саду одним. – Данечка, ты не устал?

Дети смеялись в ответ, Данька налетел на мать, обнял ту за ноги, и Ляля наклонилась к нему, чтобы поцеловать.

Я наблюдала. Вроде бы украдкой, по крайней мере, старалась делать это украдкой, но понимала, что не могу оторвать глаз. Сердце тяжело прыгало в груди, а нужно было пить чай и нахваливать торт. Торт, на самом деле, удался. Хотя, у Ляли по-другому не бывает. Наверное, если бы у неё что-то вышло невкусно или подгорело, это повергло бы сестру в серьёзный ступор. Нет, она по-прежнему бы улыбалась, но неудача бы её не на шутку удивила.

В окно кухни с улицы заглянул Виталик, Лялин муж. Посмотрел на жену, на резвящихся детей, и тоже улыбнулся.

– Ляля, воду в бассейн наливать?

– Конечно. Дети хотят купаться. Сегодня жарко.

Мама закрыла дверцу духовки, в которой запекалось мясо на ужин, и поймала внука, взяла того за руку.

– Данечка, пойдём, переоденемся. И пойдём все на улицу, папа вам с Асель водичку в бассейн налил. Ты же хочешь поплескаться?

Данька закивал и ухватил бабушку за руку, отправился за ней. Ляля же кинула на меня извиняющийся взгляд, забрала дочь и тоже вышла с кухни. Я осталась одна и, наконец, смогла выдохнуть. Просто расслабиться, убрать с лица приклеенную счастливую улыбку и выдохнуть. Обводила взглядом кухню.

Со времён моего детства на этой кухне почти ничего не изменилось. Та же мебель, та же люстра с большим абажуром, дощатые полы. Фарфоровый бабушкин сервиз, который очень любили и оттого берегли, как зеницу ока. Ещё в детстве мы с Лялькой случайно раскололи молочник, когда играли в куклы, и мама потом долго причитала и два вечера подряд собирала его по кусочкам и склеивала, лишь бы сберечь сервиз полным комплектом. И вот он до сих пор стоит в добротном, дубовом буфете, а из одной из чашек я сейчас пью чай. Дом родителям достался от маминой мамы, она скончалась несколько лет назад, и я до сих пор не могу с этим смириться. Бабуля была тем самым человеком, той соломинкой, за которую я держалась в трудные моменты. Она была единственной, кто меня слышал и слушал, мне безумно её не хватает. Наверное, ещё поэтому мне так трудно приезжать в этот дом, понимая, что её здесь нет. Конечно, в доме теперь живут мои родители, и они практически ничего не поменяли, уважая память бабули, только обои в нескольких комнатах переклеили, да полы с сантехникой заменили, где было необходимо. А общую атмосферу, которую так любила моя семья долгие годы, постарались сохранить. Но без бабушки дом стал другим. Он подстроился под новых владельцев, и теперь не только родители, но и Ляля с Виталиком наводили здесь свои порядки. А я, приезжая, сидела в сторонке, уже не зная, что и где лежит, и что мне дозволено. Если я предпринимала попытку что-то сделать или переставить, ко мне тут же бежала мама и говорила, что «здесь этому не место, будет мешать, в доме дети, мы всё сами сделаем, садись и отдыхай». А отдыхать у меня не получалось, вот как сегодня. Я приехала рано утром, с обычным дочерним визитом, в попытке проявить уважение к родителям и семье сестры, и с того самого момента, как переступила порог дома, думать могла только о том, какая же у меня идеальная семья. Замечательная, дружная, счастливая…

– Ты чего здесь сидишь? – Отец заглянул на кухню, увидел меня, и мне в первый момент показалось, что растерялся, не знал, что сказать. Потом решил поинтересоваться стимулом моего нахождения на кухне в одиночестве. А я здесь дышала, приходила в себя, назовите, как хотите.

Пришлось изобразить бодрую улыбку.

– Торт доедаю. Вкусный.

– Да, торт вкусный. Лялька молодец.

Лялька молодец. Лялька в любой ситуации молодец. Такая уж у неё судьба.

– Пойдём на улицу, – позвал отец. – С детьми поиграешь. Хоть отдохнёшь от своей работы.

Спорить я не стала, знала, что не поймут моего упрямого желания остаться в одиночестве на кухне. Нужно было выйти в сад и присоединиться к всеобщему веселью, наблюдать за тем, как дети с восторгом плещутся в надувном бассейне. А родственники стоят вокруг и в умилении смеются и хлопают в ладоши. Возможно, вы решите, что я перебарщиваю, утрирую, но всё происходило именно так. Знаете, почему? Потому что у меня идеальная семья со всеми тошнотворными манерными атрибутами. Хотя, возможно, я не права, и это со мной что-то не так, раз я не понимаю и не чувствую того же, что и они.

Дети плескались, брызгались, визжали и смеялись в бассейне. Взрослые стояли рядом, как я и предполагала, а я незаметно отошла в сторону, присела на диван-качели неподалеку и принялась наблюдать. Моего отсутствия рядом никто не заметил. Все были так счастливы, я видела, как Виталик с Лялей держатся за руки, глядя на детей, как родители счастливо улыбаются, а я задыхалась от всеобщего восторга. Мне не хватало бабули. Она не стала бы сюсюкать или жалеть меня, но она всегда умела сказать то, что заставляло меня встряхнуться и жить дальше.

Ляля обернулась, поискала меня глазами. А найдя, улыбнулась и помахала рукой. Я помахала ей в ответ. Вот только на улыбку меня не хватило. Я лишь наблюдала. Оглядывала ухоженный стараниями родителей сад, постриженную лужайку, цветочки на клумбах, а также игрушки и детские велосипеды, оставленные под кустом жасмина. Под окнами дома большой стол, за которым приятно собираться тёплыми вечерами всей семьёй, разговаривать, общаться, ощущая, как душевное тепло наполняет тебя всю, без остатка. Наверное, это и принято ощущать, вот только для меня такие вечера в кругу семьи были большой редкостью. И, признаться, честно, я не слишком из-за этого страдала. Не было во мне чувства единения и всеобщей любви. Но я приезжала в дом родителей пару раз в месяц в свой выходной, оставалась с ночёвкой, улыбалась и выслушивала все новости и забавные истории про детей, всеми силами пытаясь воспылать родственными, дочерними чувствами. Не подумайте, что я какой-то душевный инвалид, и ничего не чувствую, а то и вовсе меня накрывает человеконенавистничество и я асоциальная личность. Нет. По крайней мере, надеюсь на это. Но то, что мне некомфортно в атмосфере удушающей семейной любви и идеальности их бытия, это стопроцентно. И бабуля, только она, никогда меня за это не осуждала. А сейчас бабули нет, и я в её доме чувствую себя чужой, хотя большую часть своей сознательной жизни бежала сюда прятаться от проблем и напастей. К ней, за советом. А теперь мне и здесь места нет. Здесь повсюду сияющая улыбка Ляли. В каждом углу, в каждой мелочи видна её рука и её приложенные старания. Всё чисто, убрано, кругом милые вещицы, всё продумано для детей и устроено для их же удобства и безопасности. А родители только рады, у них свой выпестованный мир на две семьи. А я лишь временами приезжаю почтить их своим присутствием, чтобы не забывали о том, что я тоже их семья.

Но вот вопрос: мне это надо?

Ответ каждый раз находился один и тот же – надо. И от этого только больнее. Каждый раз, как последний мазохист, я еду сюда, чтобы посмотреть своими глазами, убедиться, что у них всё идеально. При этом чувствую себя каким-то неблагодарным отщепенцем, из-за того, что не могу разделить с ними их счастье и взгляды на жизнь. Сижу в стороне и наблюдаю.

Виталий прошёл мимо меня к дому, взглянул и легко улыбнулся. Кажется, даже подмигнул. Я проводила его взглядом.

Мой идеальный зять.

– Ты ведь останешься ночевать? – спросила меня мама, хотя я всегда оставалась. Наверное, этим вопросом она давала мне понять, что не хочет моего быстрого возвращения в город. Хотя, могла бы так и сказать, хоть раз. Что хочет, чтобы я осталась, чтобы была рядом. Но она всегда спрашивала.

– Конечно, – ответила я. Мы снова были на кухне, и я не знала, куда деться. Мама колдовала у плиты, а Лялька ловко резала овощи на салат. Все были заняты, и в моей помощи не нуждались.

Ляля сунула в рот кружочек огурца и захрустела им. Оглянулась на меня, стоящую у стены и наблюдающую за ними. Улыбнулась.

– За городом здорово, правда? – Я кивнула. – Если бы здесь была приличная школа, я бы не задумываясь, переехала в деревню. Думаю, Виталик был бы не против. – Она засмеялась. – Мы бы стали деревенскими жителями.

Я не удержалась и усмехнулась.

– Не помню, чтобы Виталик горел желанием перебраться в деревню.

Ляля хлопнула на меня длинными ресницами.

– Ты что, он очень любит приезжать к папе с мамой. Правда, мам? Да и детям здесь лучше, чем в городе. Думаю, если я попрошу, он согласится.

Ну, в этом никаких сомнений не было. Если Ляля попросит Виталика о чём-то, то он, без всякого сомнения, согласится. И будет счастлив. Виталик всегда счастлив, когда Ляля его хвалит.

И странного в этом ничего нет. Моя младшая сестра была красавицей. И красота её могла затмить любой её недостаток, которых, впрочем, у неё никогда не было. Я не зря говорила про удушливую идеальность, жившую в нашем доме на постоянной основе. С того дня, как Лялька родилась, она делала счастливыми всех вокруг. Одним взмахом своих длинных ресниц и движением белокурой головки. Ляля улыбалась, и все вокруг начинали улыбаться. Родители говорили, что Ляля несёт людям радость и счастье. И, что самое удивительное, я не раз находила подтверждение их словам. Ляля была самым светлым, самым добрым и самым любящим человеком, которого я когда-либо встречала. Она любила всех вокруг, и люди, порой неосознанно, принимались отвечать ей тем же. Светловолосую, ясноокую Лялю невозможно было обидеть или огорчить, это считалось кощунством. И Виталик, влюбившись в неё десять лет назад, не уставал твердить жене о своей любви и носить ту на руках. На их брак даже финансовые проблемы не влияли негативно. Я знала, что полтора года назад Виталик потерял работу, и это стало сильным ударом по его самолюбию и по достатку и благополучию семьи. Я понимала, насколько ему было обидно, в той компании он проработал много лет, строил карьеру и надеялся пойти ещё выше, велись разговоры о его переводе в Москву на более высокую должность. Его ждала престижная работа и предоставляемое компанией жилье, руководство готово было оградить ценного работника от всех трудностей. А потом всё в одночасье рухнуло, и с тех пор он бьётся, пытаясь устроиться по профессии. Но в нашем городе IT-специалисты такого уровня не были востребованы. То есть, необходимость в них была, но зарплаты им предлагали куда ниже, чем в филиалах московских фирм и в самой столице. Без работы Виталик, конечно же, не остался, но в зарплате значительно просел, и с тех пор им с Лялей приходится экономить, а при наличии двоих детей и их постоянных нуждах, экономить приходится практически на всём. При его прежней работе, нужды они ни в чём не испытывали, жили в просторной съёмной квартире, раз в три года Виталик позволял себе поменять автомобиль, они ездили отдыхать каждый год всей семьёй, и уж точно им не приходило в голову экономить на продуктах, садиках или образовательных программах для детей. Я ещё тогда непрозрачно намекала сестре, что, имея двоих детей, глупо жить на съемной квартире. При зарплате Виталика они вполне могли позволить себе ипотеку, нужно было задуматься о будущем. Но Лялька никогда не вникала в вопросы содержания семьи, никогда не строила планов и уж точно не руководила мужем. Для Ляли Виталик был героем, который обеспечивал и оберегал их семью, и все вопросы всегда решал сам. От неё требовалось лишь быть идеальной женой и матерью, и делать своего мужчину счастливым. Со своей миссией Ляля справлялась на отлично, а в остальное старалась не вникать. Но мне пообещала, что поговорит с Виталиком, и, возможно, если он сочтёт целесообразным, они подумают об ипотеке. Уж не знаю, как они думали, поговаривали, что откладывают на первый взнос, но выходило у них довольно вяло. А после того, как Виталик лишился стабильной, высокооплачиваемой работы, об ипотеке думать и вовсе стало ни к чему, поначалу они тратили накопленное, а потом и вовсе съехали со съемной квартиры в двушку наших с Лялей родителей. А те, соответственно, перебрались в дом бабушки, в котором после её смерти никто не жил, и он два года простоял пустой, его использовали как дачу в летние месяца. Но, кажется, никого это не смущало и не напрягало. Счастливые не только часов, но и житейских проблем, по всей видимости, не наблюдают. А теперь Ляля и вовсе захотела перебраться жить в деревню. Хотя, я бы на её месте давным-давно взяла ситуацию в свои руки, собрала детей и перебралась с мужем в Москву, где он смог бы найти подходящую работу довольно быстро, приложив лишь немного усилий. Самое смешное, что работу в столице Виталику предлагали, но он даже не рассматривал подобную перспективу. Им с Лялей хорошо было здесь, рядом с родителями, умиляться на плещущихся в бассейне детей и счастливо улыбаться друг другу и всем вокруг.

Наверное, я чего-то не понимаю в этой жизни.

– А у тебя как дела? – спросил отец, когда мы вечером все сидели за большим столом и ужинали. Стол снова был заставлен тарелками, наготовленными вкусными блюдами, горячим и салатами, а на большом круглом блюде были выложены румяные пирожки. Я понимала, что мама с Лялей старались не ради моего приезда, для них это привычный антураж счастливого вечера в кругу семьи. Большой круглый стол, чай из бабушкиного самовара, и желание повкуснее накормить своих любимых. Мне даже есть не хотелось. У меня пропадал аппетит каждый раз, как я оказывалась в родительском доме. А в какой-то момент от этой умилительной розовой мишуры начинало подташнивать. И я себя за это здорово ругала. Потому что понимала, что я не злюсь, что всё это не вызывает во мне отторжения, я попросту завидую и не понимаю, почему я не такая, как они. Почему я не могу быть счастливой, вопреки всему? Смотреть на мир глазами в розовых очках и ни о чём не переживать. Ведь реальность так прекрасна, а все проблемы непременно сами решатся. Как-нибудь. Но нет, у меня всё по-другому.

– Что на работе? – заинтересовалась мама, подыгрывая отцу. Правда, на меня даже не посмотрела, была занята тем, что скармливала Дане пирожок. Улыбалась внуку и сюсюкала. А между этим задала мне до ужаса банальный вопрос, который всегда задавала. Это тоже было сродни ритуалу. Каждый раз, как я оказывалась на ужине за этим столом, папа спрашивал у меня как дела, а мама следом интересовалась, что происходит у меня на работе. А я отвечала:

– Всё хорошо.

Обычно на этом расспросы заканчивались. Родителям важно было услышать, что и у меня всё хорошо, подробности, а уж тем более, возможные проблемы, никого не интересовали.

Ляля вдруг обратила ко мне свой ясный взгляд и лучезарно улыбнулась.

– Знаешь, кого я на днях встретила?

– Кого?

– Лену Скобцеву. Помнишь, ты училась с ней в одном классе?

– Конечно, помню.

В конце концов, Ленка Скобцева была моей одноклассницей, а Лялька была совсем мелкой, но почему-то, откуда-то знала всех моих одноклассников и как-то умудрялась с ними дружить. С некоторыми до сих пор общается, а вот я сама на встрече выпускников не появлялась последние лет десять. Вот так встречу кого-нибудь из них на улице, и, скорее всего, не узнаю.

– Так вот, она вернулась обратно в город.

– А где она была? – поинтересовалась я лишь потому, что сестра казалась увлечённой рассказом.

– Как где? В Москве! Она уехала туда лет пять назад, и вот вернулась. Говорит, дома лучше.

– Кому как, – философски заметила я и кинула быстрый взгляд на Виталика, на коленях которого сидела дочь. Он выглядел спокойным и расслабленным. Я невольно задержала на нём взгляд, затем опомнилась, себя одернула и поспешила отвернуться. Посмотрела на сестру. Та продолжала сиять. – Трудно, говорит, там. Ритм бешенный, года идут, а времени только на работу хватает.

– Конечно, – проговорила мама негромко, ни к кому конкретно не обращаясь, – ни котёнка, ни ребёнка, а лет-то уже сколько.

Я молча смотрела на маму, но она, кажется, не осознала до конца, что сказала. И в чей огород полетело её замечание. Но кроме меня, на её слова никто не отреагировал. И я заставила себя промолчать, проглотить обидный намёк.

– Я ей тоже сказала, что надо замуж. А она только о работе говорит.

– Потому что некоторым людям, даже женщинам, приходится самим себя обеспечивать. А некоторым ещё и на детей зарабатывать с котятами, – не удержалась я от замечания. – Не все питаются радужной пыльцой.

Виталик на меня посмотрел, я чувствовала его внимательный взгляд, но головы не повернула. Да и отец на меня глянул, с лёгким укором. И сказал:

– Каждый сам делает свой выбор, Тома.

– У некоторых выбора нет, папа. Надо выживать.

Ляля после моих слов посмотрела на мужа, после чего протянула ему руку через стол. Виталик с любовью сжал её тонкие пальчики. А Ляля сказала:

– А я так рада, что мне повезло. У меня Виталик есть.

– У тебя есть Виталик, – проговорила я вслед за сестрой, чувствуя, что начинаю закипать. – Это здорово, Ляль. Но Даньке уже шестой год. Может, тебе тоже работу поискать?

За столом повисла тишина, на меня смотрели все. Я знала, что так будет, готова была к такой реакции, поэтому лишь пожала плечами.

– А что? Вам стало бы полегче в финансовом плане. Миллионы женщин работают, никто ещё не умер.

– Тома, не говори глупости, – мягко укорила меня мама.

– А что за глупость я сказала? – удивилась я. – Произнесла слово «работа»?

Впервые за долгое время я видела растерянное выражение на Лялькином лице, она казалась всерьёз озадаченной.

– А как же дети? – спросила она. Моя младшая сестра всегда и всё воспринимала всерьёз, но обычно реагировала на позитиве, но в редкие моменты терялась и задумывалась.

Я на детей посмотрела. Асель тыкала пальцами в экран смартфона, играя, а Данька увлечённо разбирал машинку.

– Они взрослые, Ляля, – не намекнула, а прямо сказала я. – Дети выросли, а у вас проблемы с деньгами. Думаю, если бы ты устроилась на несложную работу, это было бы весьма кстати. – Я повернулась к Виталику. – Ты так не считаешь?

А тот, дурак, взял и решительно мотнул головой.

– Нет. Я не хочу, чтобы моя жена работала.

– Правда? – Конечно, я совсем скоро пожалею о сказанном, но сейчас меня было не остановить. – А жить в родительской квартире и сажать картошку на огороде, чтобы зимой было, что есть, ты, как понимаю, хочешь?

– Тамара, хватит, – довольно резко одёрнул меня отец.

Я сложила руки на груди, плечами передёрнула.

– Я просто уточнила.

– Зачем ты так? – обиделась мама.

А Ляля смотрела на меня во все глаза.

– Мне нужно найти работу? – спросила она.

Порой непосредственность и наивность моей сестры могла довести до белого каления. По крайней мере, меня.

– Не нужно тебе ничего искать, – поторопился успокоить жену Виталик. А мне достался ещё один осуждающий взгляд. – Тома шутит.

– К тому же, что за работу ты можешь найти? – подивилась мама. – Ты никогда не работала.

Да, Ляля никогда не работала. И образования, кроме школьного, у неё тоже нет. Но кто в этом виноват? Помнится, родители поддержали любимую дочку, которая после школьной скамьи сразу собралась замуж по великой любви. И когда все её подруги поступали в институты и как-то определялись с дальнейшим будущим, Ляля с упоением нянчилась с ребёнком, готовила супчики Витале и рассказывала всем вокруг, как безмерно она счастлива. Правильно, ничего другого она не умеет. Только быть счастливой.

И меня не должно это злить, не должно. Моя младшая сестра замечательный человек. Не способный ни на подлость, ни на хитрость, ни на грубость. Камней за пазухой не держит. В отличие от меня.

Я заставила себя улыбнуться. Добавила во взгляд и интонацию немного чувства вины.

– Извините меня. Я просто волнуюсь.

– Из-за чего? – переспросила Ляля, глядя на меня огромными глазами, её взгляд был серьёзным и заинтересованным, что было большой редкостью.

– Из-за вас, – всё же попыталась я донести свою мысль. Оглядела заставленный снедью стол. – Думаю, в сложившейся ситуации – это всё лишние траты. Я понимаю, что это всё замечательно – шашлыки, тортики, салатики, но вы, – я посмотрела на родителей, – уверены, что это вам по карману?

Я видела, видела по глазам отца, что он прекрасно понимает, о чём я говорю, но он бы никогда не сознался. Поэтому лишь цыкнул на меня в очередной раз, а затем сказал:

– У нас всё хорошо.

Я кивнула, смиряясь с ситуацией. Что ж, я рада, если всё хорошо. Ради призрачной картины счастливой семейной жизни эти люди готовы притворяться и идти на всевозможные жертвы. Вот только почему-то идут они все не в том направлении. Вместо того, чтобы проблемы решать, они их старательно множат.

– Зачем ты напугала Лялю?

Виталик подошёл ко мне вечером, когда все уже разошлись по комнатам, а я осталась одна на веранде. Сидела в кресле и смотрела на звездное небо. В городе такого неба не увидишь, таким воздухом не подышишь, и я пользовалась возможностью. Да и спать не хотелось, если честно. Мне в этом доме не спалось. Обычно я лежала в темноте и прислушивалась ко всем звукам. В доме было тихо, а я лежала и продолжала прислушиваться, чувствуя себя сумасшедшей родственницей в замке.

– Чем я её напугала? – переспросила я, не повернув головы и не взглянув на него. – Словом «работа»?

Виталик сделал ещё пару шагов и остановился где-то недалеко от меня. А у меня сердце заколотилось неровно и стало больно в висках от напряжения.

– Ты же знаешь, что Ляля не сможет работать. На какой работе ты можешь её представить?

– Если приспичит, то на любой. Так бывает, понимаешь? В жизни случается всякое, и меня пугает, что моя двадцатисемилетняя сестра не в состоянии заработать себе и детям на кусок хлеба. Это ненормально, Вить.

– Но это же Ляля, – проговорил он таким тоном, будто это всё объясняло.

Я кивнула, признавая.

– Да, это Ляля.

Мы помолчали, мне, если честно, говорить, вообще, не хотелось. Так бы сидела и сидела в тишине, чувствуя, что он стоит за моей спиной. От этого было тепло и спокойно. А пока Виталик молчал, то не говорил о Ляле. Такой светлой, такой замечательной, которую он беззаветно любит.

– Как ты живёшь? – спросил он.

Я пожала плечами, до боли в глазах вглядываясь в тёмное небо.

– Наверное, хорошо. У меня работа, ипотека, машина в кредит. Мечта съездить во Флоренцию осенью и купить себе платье от «кутюр». Знаешь, такое, чтобы надела – и все упали.

Он негромко рассмеялся.

– Думаю, и без этого платья ты в состоянии всех сразить.

– Может быть, – не стала я спорить. – Правда, я не такая красавица, как Ляля.

– Ты просто другая. Но красавица.

Я помолчала, собираясь с силами, после чего коротко поблагодарила его за комплимент.

– Спасибо.

Вышло формально и дежурно, как на работе.

Мы еще помолчали, после чего Виталик собрался уходить. Наверное, его тяготило молчание, или моё общество, не знаю. Он что-то промямлил про детей, про Лялю, пожелал мне спокойной ночи, а я уже в спину ему сказала:

– Ты ведь хотел в Москву. Ты так мечтал о карьере, а теперь собрался перебраться в деревню?

Он обернулся, помедлил с ответом, после чего пожал плечами.

– Приоритеты меняются с возрастом, Том.

Я всё-таки развернулась, посмотрела на него. Я никак не понимала, а понять хотелось.

– А в чём ты их поменял? Тебе не нужна работа, достойный заработок?

– Нужны, – сказал он. – Но семья мне нужна больше. Я сейчас провожу с Лялей и детьми куда больше времени, чем раньше. Мне это нравится. А что будет, если мы переедем в Москву? Ты сама понимаешь. Я буду видеть детей только, когда они спят. А Ляля будет одна в чужом городе. Разве я могу так с ней поступить?

Я не ответила. Мне нечего было ему сказать, я, на самом деле, не понимала. Не понимала, как перспективный, амбициозный молодой специалист, закончивший один из лучших вузов страны, так запросто сдаётся и забывает о своих мечтах и планах. Только потому, что его жена хочет жить в деревне поближе к родителям, нюхать цветы по утрам и растить детей в блаженном неведении о трудностях и перипетиях реальной жизни.

Я отвернулась. Снова стала смотреть на небо, слышала, как хлопнула дверь на кухню. Виталик ушёл. А я позволила себе закрыть глаза и сжать кулаки. Выть и реветь в голос, как хотелось, было нельзя. Вспомнила весь сегодняшний день, все счастливые улыбки, счастье в глазах родных, их разговоры и смех между собой. И себя где-то на заднем плане, наблюдающей за ними. Сколько себя помню, я в этой семье всегда была именно на заднем плане. Всегда лишь наблюдатель. Пока росла, я никак не могла понять, что делаю не так, почему не понимаю их бесконечной радости, наслаждения друг другом, не понимала, почему я другая. Искренне считала себя уродом. И только бабушка меня понимала, и просила не думать о счастье. Она просила меня думать о себе.

Посидев ещё немного в тишине и сгущающейся темноте, послушав сверчков и шум листвы, я решила отправляться спать. Сидеть в одиночестве вдруг стало особенно тоскливо. Но по дороге в спальню, я остановилась у большого зеркала в коридоре, и стала смотреть на себя. Виталик сказал, что я тоже красавица, просто другая, не такая, как Ляля. У меня нет её ангельской внешности, от моего облика не исходит бесконечная нежность, меня не тянет без конца улыбаться, а в глазах не лучится любовь ко всему живому. Искорки тепла и добра мне точно не достаёт. И волосы мои в своём естественном цвете не столь светлы и притягательны, глаза не голубые, а каре-зеленые, а губы полнее, чем у сестры, что тут же убивает все домыслы о невинности на корню. Тёмные брови, высокие, чётко выделенные скулы и полные губы не дают мне казаться ангелом и не придают моему облику даже оттенка наивности. Улыбаться бесконечно меня тоже никогда не тянуло, и людей я, по большому счёту, не жалую, потому что знаю, что доверять можно лишь считанным единицам. Волосы я подкрашиваю, чтобы казаться натуральной блондинкой, а не русой простушкой с тусклым цветом волос. За кожей ухаживаю, тратя на этот уход у профессионалов баснословные деньги, за фигурой тщательно слежу, порой изнывая и умирая в спортзале. И не представляю, что со мной будет без всех прилагаемых титанических усилий лет через пять или после родов. И да, я выгляжу очень хорошо, больше двадцати пяти лет мне никто не даёт, и я собой горжусь. Всегда горжусь, если нахожусь вдалеке от сестры и не вижу её. Не думаю о том, что она умудрилась сохранить тонкую, звонкую фигурку после двух родов, что никогда не красится, не ходит по косметологам, при этом имея атласную кожу без малейшего изъяна, и знать не знает, что это за зверь – личный тренер. Выглядит Ляля на восемнадцать и всегда чувствует себя счастливой. Наверное, внутренний свет и безграничная доброта помогают ей сиять. А мне на её фоне наживать комплексы.

Я машинально заправила волосы за уши, вскинула голову, окинула себя последним взглядом, героически сдержав недовольный вздох, и от зеркала отошла. Стоять перед ним, раздумывая о том, что во мне не так, никакой продуктивной пользы не приносило. Никогда. Просто я была другой. Виталик правильно сказал: я другая, я не Ляля. И никогда ею не буду.

Знаете, каково это – жить, понимая, что завидуешь сестре? Причём младшей сестре. Для которой ты должна быть примером для подражания. Которая должна на тебя ориентироваться, которая должна завидовать твоей взрослости, спрашивать совета, стараться одеваться и краситься, как ты. Ведь именно так правильно. Разве нет? У моих подруг тоже были младшие сестры, или старшие, и все вели себя именно так. Независимо от того, насколько ладили между собой. Некоторые ссорились и скандалили, порой даже дрались, что-то выясняли между собой. Это были нормальные человеческие отношения, на мой взгляд. Нормальные люди именно так себя и ведут, ведь у каждого свой характер, желания, стремления, нельзя взять и слепо согласиться с кем-то. Хочется доказать свою точку зрения, отстоять её, и это совсем не означает ссору или плохие взаимоотношения, просто люди разные, и, порой, так интересно узнавать обратную точку зрения.

А вот в моей семье было по-другому. В нашей семье была лишь одна точка зрения – Лялина. Причём точка зрения не эгоистичная, моя младшая сестра никогда ничего не требовала и ни на чём не настаивала, уж тем более ставить её интересы превыше других или исполнять лишь её желания. Иногда мне казалось, что у Ляли вовсе не было своих, личных пожеланий или стремлений. Её миссией было нести свет и добро в этот мир, а родители настолько прониклись её предназначением, что перестали обращать внимание на всех остальных. Включая меня. В нашей семье, со дня её рождения, царила Ляля. И я, к своему ужасу, временами думала о том, что ненавижу сестру. При всей её красоте, доброте, ангельском характере, я её ненавидела. И из-за этого чувствовала себя страшным человеком. Неблагодарной, злой интриганкой, которая украдкой наблюдает за недостижимым идеалом, и ненавидит. Себя, сестру, родителей. Ненавидит ту идеальную картинку, которой они все живут, и в которую совершенно не вписываюсь я, со списком вечных проблем и неудач. Я почему-то всегда хотела того, чего родители были не в силах понять. Училась я средне, просто потому, что было скучно; я гуляла вечерами с друзьями, в то время, как Ляля сидела дома, пекла с мамой пирожки и читала учебники; я убегала с подружками в ночной клуб, тайком, тогда, как Ляле бы подобное и в голову не пришло, она ведь росла идеальным ребёнком. Я выросла с её именем. Отовсюду звучало: Ляля, Ляля, Ляля. И я бежала от этого, из-за чего прослыла проблемным подростком. А став взрослой бесконечно извожу себя вопросами: почему я такая плохая, неудавшийся эксперимент?

При всём при этом, отстраняясь от моей горячо любимой, идеальной семьи, я чувствую себя не так уж и плохо. Все комплексы обрушиваются на меня, как только переступаю порог родительского дома. Я сразу начинаю чувствовать себя неуютно, начинаю нервничать и внутренне зажиматься. А ещё заниматься самокопанием. Как же я ненавижу это чувство. В реальной жизни меня занимают совсем другие заботы, у меня достаточно большой круг интересов. А ещё мечты, планы, которые я никогда не озвучиваю родителям или сестре, знаю, что они если и поддержат для видимости, то точно не поймут. А между тем, обойдясь без их помощи и поддержки, я в своё время окончила институт туризма, выучила два языка, и за поддержку в нелегкое студенческое время я благодарна лишь бабушке, которая всегда говорила мне слушать себя, а не родителей. Она сама была человеком не слишком образованным, с ранних лет, а годы были послевоенные, работала на ткацкой фабрике, и о высшем образовании не то, что не мечтала, даже не задумывалась. В нашей семье законченное высшее образование было у отца, и он всю жизнь проработал инженером на заводе, и до сих пор там работает, на маленькой зарплате, лишь в надежде продержаться до пенсии. Поэтому моё обучение не было в приоритете у семьи, да и направление, по их мнению, я выбрала странное. О туризме мои родители никогда не задумывались, языков не учили, поэтому что-либо советовать не стали. Не помогали, но и не мешали. И на том спасибо.

А вот бабуле я готова в ноги поклониться. Именно она поддерживала меня в первые, самые сложные и голодные годы обучения. Откладывала по крохам со своей пенсии, чтобы поддержать, чтобы оплатить обязательные поездки или курсы. А то просто дать немного денег на новую кофточку.

Но всё остальное я сделала сама, значит, мне есть чем гордиться? Я постоянно себе об этом напоминаю. Да, мне тридцать два года, и, наверное, в чём-то я неудачница, например, с личной жизнью у меня никак не складывается. Миссию, как Ляля, я никак не выполню, то есть, замуж не выхожу и детей не рожаю. Но решиться на самый главный шаг в жизни только из-за того, что часики тикают, это как-то не в моём характере. А в остальном, я считаю себя справившейся с задачей минимум. У меня есть профессия, работа с приятной зарплатой, которую я, честно, заслуживаю. У меня собственная квартира, пусть и в ипотеку, новенькая немецкая машинка, на которую я сама же зарабатываю, я стараюсь не отказывать себе в базовых вещах и удовольствиях, раз в год куда-нибудь езжу, если получается. Вот, например, в прошлом году я побывала в Испании, выслушала ряд лекций, поучаствовала в нескольких тренингах, при этом успела отдохнуть, полежать на пляже и даже съездить на экскурсию, уложилась в четыре дня. Приехала довольная и немножко загорелая. А то, что меня дома никто не ждёт… Так это мой выбор, личный. Семейных отношений мне с лихвой хватает под крышей родительского дома. Зато я никому ничего не должна, и усердно работаю, бывает с раннего утра и до поздней ночи, чтобы не беспокоиться о куске хлеба.

Хотелось бы мне, как Ляля, наслаждаться браком и воспитывать детей? Может быть. Если честно, у меня нет на это чёткого ответа. Но каждый раз, когда я наблюдаю за сестрой, мне становится очень тягостно на душе. Я чувствую себя неправильной, сломанной и чужой в этой семье. Понимаю, что завидую Ляле. Не её жизни, а тому, что она для всех своя, что её любят. А она для этого не прикладывает никаких усилий, лишь освещает всё пространство вокруг себя, как несгораемая лампочка. Мягким, тёплым светом. А мне этого не дано. Мне приходится идти напролом и что-то бесконечно доказывать. Будто выпрашивая внимание и любовь. Без конца повторяя:

– Я хорошая, я хорошая. Посмотрите на меня.

А смотрели редко. И я ненавидела себя за то отчаяние, с которым ждала от родителей внимания и любви. А от меня почему-то всегда ждали плохих новостей.

– Ты ведь ничего от меня не утаиваешь? – будто подтверждая мои мысли, спросила мама на следующий день, провожая меня до машины. Моя красная машинка стояла у ворот и радовала глаз своей новизной и сверкающими боками.

– Ты о чём? – переспросила я.

– Просто хочу, чтобы ты была осторожна и внимательна. У тебя талант попадать в неприятности.

Мама потянулась губами к моей щеке. Я растянула губы в улыбке, послушно подставила щёку для материнского поцелуя, а сама подумала о том, что ни мама, ни папа никогда не решали мои проблемы, а на все неприятности лишь печально качали головами. Помогать и из этих самых неприятностей меня вытаскивать, никогда не стремились. Поэтому спрашивать и предостерегать было ни к чему.

Я приняла слова матери, после чего сказала, стараясь расставить все точки над i:

– Все мои неприятности – моя проблема. Я со всем справлюсь, не переживай.

Она кивнула, явно удовлетворённая моим ответом. Правда, всё же погрозила пальцем:

– Всё равно аккуратнее.

Я стояла перед ней и улыбалась, ожидая, когда короткий приступ материнской заботы сойдёт на нет. На веранде заплакал Данька, мама тут же отвернулась, обеспокоенно нахмурилась и воскликнула:

– Ляля, Даня плачет! Что-то случилось! – И забыв попрощаться, поспешила обратно к дому. Я вздохнула, проводила мать взглядом, после чего села в машину.

На этот месяц родственных отношений мне достаточно.

ГЛАВА 2

Дома меня никто не ждал. Я даже рыбку золотую, как мечтала в детстве, так и не завела. С рыбкой говорить было не о чем, она бы лишь молча таращила на меня бессмысленные глаза, и я бы из-за этого раздражалась. Наверное. Так и не заставила себя проверить. У бабушки всегда жили кошки, в основном, коты, толстые и вальяжные, вот их я любила, но заводить животное и обрекать того на бесконечное одиночество в пустой квартире, мне совесть не позволяла. Я ведь пропадала на работе. В принципе, я и жить там могла. В конце концов, я управляющая отелем, в последние два года в родном городе. А до этого, работая в других городах и даже странах, мне предоставляли жилье по месту работы, и получалось, что я с неё вообще не уходила. Круглые сутки в зоне доступа. Если честно, надоедало. Старательные сотрудники доводили до меня всю информацию, которую мне и знать-то не следовало, они сами должны были решать вопросы и проблемы, а мне лишь сообщать о результатах, но до моих ушей доходило практически всё, что происходило в отеле, в любое время суток. Можно сказать, что именно по этой причине я, в конечном счете, и решила вернуться в родной город. Мне предложили должность управляющей в новом отеле, блага цивилизации, наконец, добрались и до нашего небольшого, хоть и областного города, европейские стандарты дошли и до нас. Международная сеть отелей накрывала Россию, и я из Хорватии, в которой прожила больше года, вернулась домой. После шести лет разъездов и работы в других странах. Конечно, меня отговаривали. Люди рвутся уехать работать в Европу, а я засобиралась обратно. Но у меня к тому моменту наметилась цель. Обустроить себе тыл. Я обожаю свою работу, и, скорее всего, наступит день, когда я снова покину Россию. Но перед этим необходимо было создать базу, задел на будущее, желательно стабильное. Ведь в родном городе, который я всё-таки считала родным, у меня не было ничего. У меня вообще нигде, во всём мире, не было ни кола, ни двора. На тот момент я всё ещё была прописана в родительской квартире, на пятидесяти квадратных метрах вкупе со всеми своими родственниками, и больше из нажитого имущества, и то, нажитого не мной, у меня ничего не имелось. Фактически я была человеком без определённого места жительства. По работе переезжала из страны в страну, из отеля в отель, даже в Азии пожила, но купить себе собственное жильё, позволить не могла. Пришлось бы копить лет двадцать, проживая в отелях, как бездомная, чтобы позволить себе небольшую квартиру или домик где-то на задворках Европы.

Конечно, я преувеличиваю. Не двадцать лет, и, возможно, вовсе копить бы не пришлось, встреть я какого-нибудь заграничного принца и выйди за него замуж. Но принц никак не встречался, то ли я была слишком разборчива, но ближе к тридцати годам, моя кочевая жизнь стала меня беспокоить. Поэтому я решила вернуться домой. Предложение о работе оказалось весьма кстати, зарплату для нашего региона мне пообещали вполне солидную – не фантастика, но на мои дальнейшие планы и траты её должно было хватить, – и я собрала нехитрые пожитки, которые уместились в три чемодана, и отправилась домой. Брать ипотеку и автокредит. У меня были накопленные в валюте деньги, их хватило на половину двухкомнатной просторной квартиры в хорошем доме в центре города, в новом строящемся микрорайоне, а остальное повисло на моей шее в качестве ипотечного долга. На который я последние годы и работала. Представляла, как наступит день, в который я утром проснусь и пойму, что свободна, как птица. Больше никому ничего не должна, и могу жить в своё удовольствие. Не скажу, что сейчас сильно урезаю себя в желаниях и потребностях, но долг есть долг. Дело весьма неприятное. А в остальном… Куда и на что мне тратить деньги? У меня нет ни одной серьёзной статьи расходов, кроме ипотеки и путешествий. В последнем я стараюсь себе не отказывать, напрочь отвыкшая сидеть на месте. Да и не держало меня здесь ни что, даже кота, и того у меня не было.

А как же личная жизнь, спросите вы. Я же в ответ пожму плечами. Наверное, личная жизнь, женское счастье – это не про меня. Хотя, со стороны я произвожу впечатление успешной, самодостаточной женщины, у которой нет ни единого повода для переживаний. Не надо думать, что я синий чулок, за мной ухаживают мужчины, у меня даже романы случаются, но, скорее, мимолетные, чем серьёзные, и я не считаю себя неудачницей или уродом. Мои комплексы так далеко не заходят. Но найти что-то глубокое, способное зацепить меня за живое, за самую душу, никак не получается. Хочется искренних чувств и теплоты, желания видеть и общаться с человеком каждый день, а такого со мной почему-то не случается. Проходит некоторое время, и мне хочется убежать, спрятаться и не отвечать на звонки. И я перестаю на них отвечать, теряя тем самым людей, им надоедает подстраиваться под меня, под моё настроение, и они исчезают. А я, признаться, вздыхаю с облегчением, хотя, и понимаю, что не права.

У меня было несколько романов, пока я проживала за границей, но я каждый раз останавливала себя, понимая, что не готова принять окончательное решение, и пойти в отношениях дальше, ведь возникала четкая перспектива остаться в Европе навсегда. Выйти замуж, хотя бы попробовать, возможно, родить ребёнка. И тогда бы пути назад, домой, не было. А домой меня тянуло. Где бы я ни была, и сколько бы ни отсутствовала, я всегда знала, что у меня есть дом. И вернуться надлежит туда, там ведь ждут.

Сама себя обманывала, потому что после бабушкиной смерти, меня никто особо не ждал. У моих родственников свои семьи, свои заботы, они давно привыкли к тому, что я далеко. Всегда отсутствую, и что у меня всё хорошо. Никто не ждал, что я захочу вернуться. И родители одними из первых моему решению удивились, но спорить не стали. Отец лишь сказал:

– Тебе лучше знать. Делай, как считаешь нужным.

Он всегда так говорил. По крайней мере, мне. В отношении Ляли таких неопределённых фраз никогда не произносилось. Её судьба и её планы всегда тщательно родителями обсуждались, я же со своими обязана была разбираться сама.

Очередная детская обида всколыхнулась в душе, и я поспешила сделать глубокий вдох, чтобы заставить внезапное возмущение улечься. Обычно помогало. Вдох, ещё вдох.

Впереди была ещё половина выходного дня, но заняться было совершенно нечем. Стыдно признаться, но с подругами у меня как-то не складывалось. Все годы работы я слишком часто переезжала, чтобы заводить долгие дружеские отношения. У меня было огромное количество знакомых и приятелей, обоих полов, с некоторыми мы созванивались, переписывались, поздравляли друг друга с праздниками, общались по видеосвязи, но друзей, которым я могла бы позвонить среди ночи, чтобы пожаловаться или выговориться, у меня не было. А вернувшись в родной город после пяти лет отсутствия, надеяться на восстановление прежних дружеских отношений, тоже не приходилось. Бывшие одноклассники и сокурсники повзрослели, обзавелись семьями и обросли ворохом забот и проблем, им, явно, было не до меня. Я и не надеялась, если честно. С головой ушла в работу, отель только открылся, следовало налаживать сервис с самого нуля, а это требовало много времени и полной моральной отдачи. Сейчас, спустя два года, когда колесо закрутилось само собой, я всё чаще стала ловить себя на мысли, что мне одиноко. В родном городе, рядом с семьёй, мне одиноко. Куда же ещё мне отправиться, куда уехать? Записаться в добровольцы в экспедицию на Марс? Там мне, наверное, скучно не будет.

Наш отель (мой отель, наверное, прозвучит слишком пафосно и чересчур высокомерно, хотя, мысленно я всегда говорила «мой») находился в самом центре города, в её исторической части. Четыре этажа, пятьдесят номеров, ресторанный зал, просторный холл и подземная стоянка. А наверху, на самой крыше, зона отдыха с удивительным видом на старый город, соборы, природные красоты за рекой. На крыше обустроен небольшой бар, шезлонги, установлены диваны, растения в кадках и сделан навес от солнца. Там было приятно отдыхать, не хватало только бассейна с голубой водой, в которую хотелось нырнуть, в поисках прохлады в особо жаркие летние дни. Постояльцы отеля любили проводить на крыше вечера, когда становилось прохладно, а солнце кроваво-розовым цветом окрашивало линию горизонта. В эти минуты приятно было сидеть в шезлонге с бокалом вина или коктейля и поглядывать на золотые купола церквей и соборов, в огромном количестве рассыпанных по городам и весям средней полосы России. В нашем отеле останавливались преимущественно иностранцы. Им было комфортнее среди привычной обстановки, с англоговорящим персоналом, когда не нужно было подстраиваться под чужой менталитет и привычки. У нас останавливались как туристы, так и предприниматели, приезжающие в наш город расширять свой бизнес в России. Дважды за два года мы даже встречали бизнес-делегации, а в нашем ресторанном зале проводили онлайн-конференции. Каждый раз я с головой погружалась в организацию мероприятия, а после, если всё проходило без сучка, без задоринки, безумно собой гордилась. Не знаю уж, гордилось ли мной начальство, но премию выписывало, тем самым благодаря за вклад в общее дело. Пусть наш отель был совсем крошечным по сравнению с его братьями в других крупных городах страны, но мы тоже вносили свой вклад, трудились и старались соответствовать, и я собой гордилась. Моя работа стала моей жизнью.

Вот и сегодня, не придумав ничего лучше, никакого развлечения, я отправилась на работу. Было воскресенье, и я отлично знала, что в середине дня к нам заселяется группа китайских туристов. Китайские друзья всегда были энергичными и суетливыми, всегда торопились и без конца фотографировали, поэтому я знала, что в отеле перед заездом лёгкий переполох.

– Тамара Евгеньевна! – Я не успела войти, как на моём пути оказалась Люба, менеджер по управлению персоналом. Женщина приятная, но слишком беспокойная. Передающая своё беспокойство всем вокруг, но при этом я знала, что могу на неё положиться. От своего беспокойства, Люба слыла весьма ответственным работником. – Тамара Евгеньевна, новые горничные не справляются. А я вас предупреждала!

– Добрый день, Люба, – проговорила я, направляясь прямым ходом к ресепшену и открывая журнал смен. Пробежала глазами записанные от руки замечания сотрудников за последние сутки. Судя по всему, ничего страшного в моё отсутствие не случилось. – И с чем же новенькие не справляются, по-твоему?

– Да со всем! – Люба одёрнула форменную блузку, и ткань ещё сильнее натянулась на пышной груди. – Я зашла проверить после них, а кровать застелена неправильно, под самой кроватью пыль, а полотенца развешены неровно!

– Плохо, – согласилась я. На Любу взглянула. – Ты объяснила им, что не так?

Люба удивилась.

– Конечно.

– Тогда в чём проблема? Пусть идут и переделывают, а ты следи.

– Да когда же у меня времени хватит за всеми следить?!

Я таинственно понизила голос, чуть придвинулась к Любе.

– Ты сегодня-завтра последи, у нас заезд за заездом, сама же понимаешь. Если не исправятся, будем решать вопрос.

Люба маетно вздохнула, но кивнула, соглашаясь.

– Хорошо. Но это просто удивительно! – всё же возмутилась она. – Будто их заставляют уравнения решать, а не пыль вытирать! Глаз да глаз за всеми!

Я согласилась и даже повторила вслед за ней:

– Глаз да глаз.

Пока я направлялась к лифту, меня настиг начальник охраны.

– Тамара Евгеньевна, у нас проблема с автомобилем постояльца. Он сшиб парковочный столбик при въезде…

И вот так целый день. Бесконечные вопросы, проблемы, организационные и масштабные, порой глупые, люди не уставали меня удивлять, если честно, зато я чувствовала себя нужной, при деле. Точнее, при делах, которые никак не кончались. Бывало, настолько могла закрутиться, что про родителей и семью вспоминала лишь по прошествии пары недель. Правда, и они меня своими звонками и беспокойствами не мучили. Можно с уверенностью сказать, что после моего сегодняшнего отъезда, особенно после того, что я наговорила вчера за ужином, позвонят мне нескоро. Не раньше, чем дней через десять. Но, наверное, надо быть душевнее и добрее самой, и позвонить маме. Завтра. Или дня через три. Поинтересоваться, как дела.

Почему-то отношения с родителями у меня всегда были настороженными. Что странно. Они ведь замечательные люди, душевные, нацеленные на семью, на детей и внуков. Но я частенько ловила себя на мысли, что не чувствую себя их семьёй. И это случилось не вчера, и даже не семь лет назад, когда я собралась уехать от них и из родного города. Я чувствовала свою отстранённость гораздо, гораздо раньше. И что скрывать, было кое-что в нашей общей семейной истории, что я никак не могла им простить. И, хотя, прошло много лет, возможно, простить не смогу никогда. Даже запретив себе думать об этом, свершённая несправедливость (а я считала именно так, до сих пор!) не давала мне жить спокойно. А все остальные, кажется, предпочли забыть о случившемся, и живут счастливо дальше. Без меня.

Я вошла в свой кабинет, закрыла за собой дверь и положила сумку на гостевой стул. Потом обошла стол и остановилась у большого окна. Посмотрела вниз. Под окнами отеля проходила главная центральная дорога города, впереди широкий проспект с новыми многоэтажками и огромным торговым центром. Небольшой сквер, клумбы, фонтанчик. Люди, спешащие по своим делам и просто прогуливающиеся. Через дорогу здание филармонии, старое, но сверкающее начищенными стеклянными стенами. В сквере играли дети, на лавочках сидели мамочки и бабушки, торговец воздушных шаров привлекал внимание яркой продукцией, которая так и рвалась ввысь, а дети бегали вокруг него и тыкали пальчиками в особо красивые шарики. К отелю подъезжали машины, я наблюдала за всем этим с высоты, а перед глазами вставали совсем другие картины, из прошлого. Из детства, из юности. Я отлично помнила эту площадь совсем другой. Более примитивной, тесной, с голубыми елями по периметру, за которыми начинался частный сектор с покосившимися домишками и низкими заборами.

Сколько мне тогда было?

Какая разница? Я помнила всё с того дня, в который моя жизнь изменилась.

Мне было пять лет. И в тот день маму выписали из роддома, и она вернулась домой с Лялькой на руках. Странно, но я отлично помню тот день. Как я ждала маминого возвращения, потому что до рождения Ляльки, она никогда не покидала меня так надолго, на целую неделю. И всю эту неделю папа твердил, что мне не нужно плакать, что мама скоро вернётся и привезёт мне братика или сестрёнку. Это ведь лучший подарок на день рождения. И мама, на самом деле вернулась, и привезла Ляльку. Я помню, как подпрыгивала от нетерпения у кухонного окна, ожидая, когда подъедет машина, и я увижу маму. Ждала ли я братика или сестрёнку? Я сейчас уже не помню. Куда больше я хотела возвращения мамы. Как и все дети.

А потом мама вернулась, с ней был папа, бабушки и дедушки, подруги и друзья, собрался целый дом гостей. Я не понимала, что происходит, обычно столько людей приглашали на день рождения или в Новый год, и я бегала по квартире, цепляла всех за руки и спрашивала. А потом папа подхватил меня на руки, он был радостным, смеялся, он отнёс меня в спальню и тогда мне показали Ляльку. Она лежала на родительской постели в раскутанных пелёнках, возилась, куксилась и слеповато щурила глаза.

– Это твоя сестрёнка, – сказал мне папа.

Я смотрела на младенца, потом взглянула на маму, которая счастливо улыбалась. Она погладила меня по волосам, после чего присела на край кровати, и вся сосредоточилась на малышке. А кто-то рядом сказал:

– Видишь, Тома, тебе родители Ляльку родили.

Так это имя к Ольге и пристало. Всем понравилось. Ляля, Ляля. Звучало нежно и по-детски.

С того дня я отлично помню себя, свою жизнь, как я росла и что чувствовала. Хотя, бабушка говорила, что я всё выдумываю. Не может ребёнок с таких лет себя помнить. Кто знает, может, она и права, и я половину выдумала. Но я почему-то отлично помню, себя, сидящую вечерами на диване с книжкой сказок или с альбомом для рисования, и родителей, которые ходили по комнате туда-сюда, в попытке укачать плачущего ребёнка. Лялька была слабенькой, болезненной, без конца плакала или куксилась. Родители не спали ночами, отец бегал по утрам на молочную кухню, прибегал запыхавшийся, наспех завтракал, хватал меня в охапку, чтобы отвести в сад или в школу, и мчался на работу. Обычно ему не хватало времени, чтобы меня завести в группу и переодеть, и мне пришлось учиться делать это самой. Меня оставляли на крыльце у двери в группу, я махала папе рукой на прощание, а он уже бежал прочь, чтобы не опоздать на работу. Вечерами мне также надлежало быть собранной, переодетой, и ждать кого-то из родителей. Мне нравилось, когда меня забирала бабушка. К сожалению, она приезжала не так часто, зато с ней никуда не нужно было торопиться, по пути домой мы обязательно заходили в магазин и покупали что-нибудь вкусное, на что у родителей обычно не хватало денег или времени, чтобы дождаться, пока я сделаю выбор между пирожным «картошка» или «корзиночкой».

Мне рано пришлось стать самостоятельной, по крайней мере, в обслуживании себя и в попытке придумать, чем себя развлечь. Мама всегда была занята Лялькой, которая лет до трех без конца болела, переходя от банального ОРЗ в бронхит, из ветрянки в скарлатину и так далее. Целый хоровод болячек. Сестру даже в садик отправили только за год до школы. До этого момента мама не отпускала её от себя, справедливо полагая, что стоит кому-то на младшую дочь чихнуть, как она тут же вновь заболеет. Не помню, но если и со мной были такие же проблемы до трёх лет, то мне родителей искренне жаль. Но про мои болезни мне никто ничего не рассказывал, и как я их перенесла, тоже. Я только помню, что ходила в садик, в школу, в продлёнку. Я всегда куда-то ходила, пока мама дома качала Ляльку на руках. Может, поэтому родители столь безгранично любят сестру? Потому что она далась им такими усилиями?

Но при этом повторюсь, что моя сестра не выросла избалованной или капризной. Ляля с самого раннего возраста, даже с ветрянкой или детскими соплями, озаряла всех своей улыбкой, будто солнышко. Она всегда была доброй, отзывчивой девочкой. Очень красивой. Хрупким, белокурым ангелом с огромными голубыми глазами. Помню, как родители собирали её в первый класс, как утром первого сентября она стояла посреди большой комнаты в форме, в белом фартуке, с букетом цветов и новеньким портфелем за плечами. Лучилась счастливой улыбкой, а папа бегал вокруг неё с фотоаппаратом.

– Тома, посмотри, какая она красотка, – ахала мама и всплёскивала руками от восторга. А затем сказала младшей дочери: – Ты будешь самой лучшей ученицей!

– Отличницей? – Лялька задрала повыше острый подбородок и улыбнулась, демонстрируя отсутствие двух зубов впереди. Повернулась ко мне. – Тома, я ведь буду отличницей?

– Будешь, – ответила я, ничуть в этом не сомневаясь. В тот день мне надлежало отправиться на школьную линейку, держа за руку младшую сестру-первоклассницу. Родители шли позади нас и гордо улыбались. Но я знала, что гордятся они больше Лялькой. Меня первого сентября не отводили в школу после второго класса. Дальше я, по мнению родителей, стала достаточно взрослой, чтобы справляться самой.

Отличницей Ляля не стала. Объективно говоря, стремления к получению знаний в ней было не так много, куда больше старательности. Но зато с её появления в первом классе, её стала обожать вся школа. И это продлилось все десять лет обучения сестры. Первые годы неизменно Лялю выпускники носили на плече во время церемонии последнего звонка, а сестра, озаряя счастливой улыбкой всех собравшихся, звонила в медный колокольчик. Соответственно, Лялька была на всех фотографиях, её звали на все конкурсы, вовлекали в торжественные мероприятия и отправляли на олимпиады. Чрезмерных знаний от неё не требовали, но своим обаянием она неизменно зарабатывала родной школе несколько хороших баллов. Учителя Ляльку тоже обожали. Она всегда была вежлива, послушна, готова помочь. Мальчики едва ли не с третьего класса готовы были носить за ней портфель до дома и по коридорам школы, и никто никогда не дёргал сестру за косички и не толкал в коридоре. Потому что толкнуть столь милое создание казалось немыслимым даже последнему хулигану. А Лялька любила всех на свете, казалась непогрешимой, и все вокруг её обожали. Мне порой казалось, что её мир и мой находятся в параллельных вселенных, потому что в моей жизни ничего непогрешимого не было. Жизнь как жизнь. Как у всех подростков.

Сказать, что я не люблю сестру или обвиняю родителей в том, что они всегда любили её больше, нельзя. По крайней мере, все свои мысли на этот счёт я всегда решительно пресекала, даже если они начинали звучать в моей голове, как молот, в моменты особенной обиды или непонимания. Просто я чувствовала себя не такой, как Лялька. И это ощущение было очень острым, и казалось обидным. Я ведь не делала ничего плохого, я также старалась учиться, и училась лучше, чем сестра, скажем без ложной скромности. Но я не умела улыбаться, как она, не умела лучиться, и учителям не приходило в голову делать мне поблажки только из-за того, что я такой милый, беспроблемный ребёнок. Я росла среднестатистическим подростком, со своими комплексами, проблемами, которые никто не торопился решать. Родители работали, а в свободное время были заняты Лялей, которая то танцевала, то где-то выступала, то рисовала, причём без особых перспектив и успехов, просто её всюду хотели видеть и готовы были восхвалять и аплодировать. К пятому классу её обучения в школе, вся наша квартира была увешана различными дипломами, грамотами и благодарностями. Я готовилась к выпускным экзаменам после девятого класса, корпела над учебниками и занималась дополнительно английским языком на курсах, которые мне оплатила бабушка в качестве подарка на день рождения, а Лялька участвовала в городском конкурсе талантов, и для неё в ателье было заказано платье с пышной юбкой и блестящими рукавами.

У меня не было злости или обиды. Мне лишь иногда становилось завидно, наблюдая, как мама обнимает Ляльку и обсуждает с ней её дела и мечты, а моими совсем не интересуется. То есть, родители, конечно, интересовались. Где и с кем я гуляю, какие оценки я получила в четверти, и сдам ли выпускные экзамены. Вот только про моё будущее они говорили весьма туманно, намекая, что мне не следует сильно на них обижаться, если они окажутся не в силах оплатить моё дальнейшее обучение. Семья у нас, не сказать, что хорошо обеспеченная, и мне нужно проявить благоразумие и трезво оценивать свои возможности.

Говорилось именно о моих возможностях, а не об их финансовой несостоятельности. Я поняла всё правильно, что мне надлежит выбирать место обучения без лишних надежд на родительскую помощь.

– Что это, вообще, за профессия такая – туризм? – ворчал отец. – Сроду о таком не слышал.

– Это новое направление, папа, – пыталась внушить я родителям, едва сдерживая слёзы. – Скоро оно станет весьма популярным.

– Когда скоро? У людей денег нет на путешествия.

– Будут, – упрямо твердила я. – Я хочу поступать в школу туризма, я учу язык!.. – У меня было столько разных доводов, которые хотелось привести, родителей заинтересовать, но отец, в итоге, лишь махнул рукой.

– Поступай, как знаешь. Это твой выбор. Но не знаю, чем мы сможем тебе помочь, если ты не поступишь на бюджет. Хочешь в свой туризм, старайся.

Услышать эти слова от отца, было обидно. Я тогда застыла, очень стараясь не расплакаться, а Лялька подошла и обняла меня сзади за плечи.

– У тебя всё получится, ты обязательно поступишь, – сказала она мне, и улыбнулась.

Спасла бабушка. Бабушку я обожала, и обожаю до сих пор, хотя, её уже несколько лет нет с нами. Но бабушка всегда меня поддерживала. И я знаю, что ругала маму за такое разное отношение к детям. А мама каждый раз обижалась, и категорически отказывалась от подобных обвинений. Говорила матери, что та не права. Просто Ляля… это Ляля. Она более слабая, более беззащитная, ей требуется больше внимания и любви. А я, ребёнок, по натуре, замкнутый и самостоятельный. И всех отталкиваю.

– Конечно, отталкивает, – восклицала бабушка. Я даже помню один подобный разговор, я случайно оказалась за дверью и подслушала. – Раз у вас на неё времени нет! Что же ей, в углу сидеть, ждать, когда вы с идеальной куклой наиграетесь?

– Мама, что ты говоришь?

– То и говорю, – категорично заявляла бабушка. – Оплачу Томе обучение. Пусть поступает, куда хочет. Хоть, на археолога!

Я помню, что родители были не в восторге от выбранной мной профессии, от платы за обучение, мама пыталась уговорить меня передумать насчет вуза, и поступить в местный пединститут. Там ведь столько подходящих специальностей!

– Ты можешь стать учителем! – говорила она. – Того же английского языка. Или литературы.

– Мама, я не хочу быть учителем, – упрямилась я, и этим родителей всерьёз расстраивала. И в очередной раз отец махнул рукой и сказал:

– Решай сама. Наверное, лучше родителей знаешь. Всё уже решила.

И они снова сосредоточились на Ляле. Тогда я впервые всерьёз обиделась и психанула настолько, что на какое-то время уехала жить к бабушке. Готовилась к вступительным экзаменам под крышей бабушкиного дома, ела первую клубнику и разговаривала с бабушкиной живностью на английском. Ходила кормить кур и на английском озвучивала им меню. Меня саму это смешило. А ночами, лежа на бабушкиной пуховой перине, на терраске в одиночестве, пыталась найти оправдание родительскому равнодушию. И равнодушием их отношение не называла, мне казалось, что они на меня злятся, и, наверное, у них есть достаточный повод для этого, я ведь никогда не была идеальным ребёнком, а уж тем более подростком, как Ляля. До того момента, пока я не обозначила для себя цель, не определилась со своим будущим, я вела себя не слишком хорошо. Позже, немного повзрослев, я поняла, что это был тот самый подростковый протест, я всеми силами пыталась доказать что-то себе и родителям, в попытке обратить на себя внимание, но кроме возмущения и скорбно опущенных уголков маминых губ, ничего добиться не смогла. Была ли я плохой девочкой? По сравнению с Лялей, наверное, да. У нас был довольно дружный класс, весёлый и шабутной, мы любили собираться большой компанией, шумели и веселились. В определённом возрасте пробовали курить, мальчишки пробовали выпивать и жутко собой гордились из-за этого, а ещё мы разбивались на парочки, целовались и ходили по школе, держась за руки и обнимаясь со своими избранниками, чем возмущали учителей. Из-за этого родителей вызывали в школу, проводили профилактические беседы и всячески неразумных подростков обличали. Помню, в мои пятнадцать, мама, красная от речей учителя, после пыталась донеси до меня, что я ещё слишком молода и неопытна, чтобы иметь с мальчиками какие-то отношения. В то время мальчик у меня, на самом деле, был, я встречалась со своим одноклассником Борей Хороводой, но наши отношения были достаточно безобидны, и дальше поцелуев я заходить с ним не планировала. А плана я всегда придерживаюсь, это мой пунктик. Но мы с Борей отлично ладили, гуляли, проводили вечера вместе, учились целоваться, и не только целоваться. Мы были ровесниками, и очень много запретного попробовали вместе, чтобы не так страшно было. Мы с ним, скорее, были хорошими друзьями, знакомы с первого класса, чем влюблёнными, но в пятнадцать лет разницы особой не видели. Для всех и друг для друга, мы были парой, и отлично себя чувствовали. Мне хотелось бури чувств, эмоций, даже страданий. Чего-то, что отвлекло бы меня от семьи и душевного разочарования, от зависти к сестре, чувства, которое я в себе ненавидела, и за которое себя презирала. Поэтому, убегая с Борей вечерами в компанию друзей, мне было легче пережить собственное несовершенство. Я чувствовала себя плохой девочкой, а плохим людям можно быть завистливыми и разочарованными. Но, надо сказать, никаких ужасных действий я не совершала, и пропащей, как переживали родители, не стала. Наши посиделки с друзьями были лишь игрой во взрослую жизнь, но мы, в меру своей молодости, жутко гордились своими свободными, как нам казалось, нравами, гордились каждой выкуренной сигаретой и распитой на пять человек бутылкой пива. Кстати, с Борей мы до сих пор общаемся, если переписку в соцсетях время от времени можно назвать общением. Вспоминаем нашу юношескую «любовь» со смехом, и то, какими крутыми себя чувствовали. А сейчас Хоровода глубоко женатый человек и отец мальчишек-близнецов. Рулит небольшим автосервисом, но иногда любит удивить меня внезапным сообщением из разряда: «А помнишь, Томка, как мы к Гудакову на дачу ездили? Тебе всё ещё стыдно за те выходные?». Думаю, если бы его жена случайно прочитала это сообщение, у неё появилось бы немало вопросов и претензий к супругу. А тому пришлось бы объяснять, что дача у Лёшки Гудакова – это заброшенная сараюшка на участке в шесть соток, и что мы, заявившись туда компанией в десять человек, оказались без еды, и ходили ночью к соседям рвать зеленый крыжовник и морковь с грядки, потому что очень хотелось кушать. И за это мне, на самом деле, до сих пор было стыдно. Стыдно и смешно, потому что тогда, в окружении шести мальчишек-подростков, мне было жутко страшно рвать этот самый крыжовник.

Мы не были плохими, мы не были хулиганами, но наш класс славился непослушанием и чрезмерным свободолюбием, за что в школе нас не любили, и родительские собрания для наших родителей проходили куда чаще, чем в остальных классах. Мы с одноклассниками без конца влипали в какие-то истории, даже сами того не желая, и дома из-за этого мной были бесконечно недовольны. Родители никогда меня не наказывали, но в их взглядах и отношении было столько разочарования, что мне трудно это забыть. Я никогда не была и не буду идеальной для них, как Ляля. Меня даже никогда не ругали, во мне лишь разочаровывались и ставили Лялю в пример. Лялю, которая не убегает вечерами из дома. Лялю, которая никогда не грубит и хорошо учится. Лялю, которая растёт доброй, милой девочкой. И в любой ситуации похожа на принцессу, умеет себя вести и поговорить с человеком. А я злюсь и убегаю, потому что не хочу принимать критику и задуматься над своим поведением, а, главное, будущим. А когда задумалась, мне сообщили, что я не права. Правда, к моменту окончания школы, моя неправота в глазах родителей, уже не могла меня остановить. Я успела смириться с тем, что никогда не стану для них идеалом, как сестра. Просто потому, что я не идеал. Ну, не получается у меня. Я не добрая, не милая, не спокойная. У меня бывают дни, когда я не хочу, да и не могу улыбаться. Мне хочется кричать и топать ногами, потому что я злая и неуравновешенная. С Лялей подобных приступов не бывает, с ней легко и понятно.

В институт я поступила, на факультет, о котором мечтала. «Сервис, туризм и гостиничное дело», московский вуз с филиалом в нашем городе. Когда сообщила родителям, видела, как они переглянулись, явно недовольные, но затем коротко поздравили. Что ж, и на этом спасибо. Я заставила себя улыбнуться, поблагодарила за их короткое поздравление.

– Не обращай внимания, – посоветовала бабушка. – Учись, жизнь свою устраивай. – Вздохнула. – Что ж поделаешь, все люди разные. Насильно мил не будешь.

Это и было обиднее всего. Что мне всю жизнь приходилось прикладывать усилия, чтобы заинтересовать родителей собой. Всё детство и юность я была для родителей своего рода разочарованием. Хотя, не могу понять, что такого нехорошего делала. В чём ошибалась. Училась, старалась помогать, быть хорошей дочерью. Но до идеала не дотягивала. Наверное, потому, что идеал у них уже был. И после моего выпускного класса, родители сосредоточились на приближающемся окончании школы Лялей. Мама почему-то была уверена, что сестра закончит школу с медалью, если не с золотой, то с серебряной непременно. Хотя, никаких предпосылок к этому, кроме любви педагогов к Ляле, не было.

И только бабушка старалась меня настроить на позитивный лад. Хотя, она никогда не была человеком особо чутким и любвеобильным. И этим мы были с ней очень схожи. Не любили лишние признания, поцелуи и объятия, считали, что всего должно быть в меру.

– Ты взрослая, – говорила она, когда я училась на первом курсе. – Тебя вырастили, выучили, всё, что могли, дали. Больше тебе с родителей спросить нечего, а им с тебя. Живи, как можешь, только головы не теряй.

Не слишком душевно, правда? Но зато по делу, я эти бабушкины слова ещё тогда приняла к сведению, как бы горько мне в тот момент, всё-таки молодой девчонке, ни было. Поняла, что нужно всеми силами постараться отпустить детские обиды, ведь семья, родители у меня одни. И сестру я люблю, она ведь не виновата, что родилась на редкость замечательным человеком. Что-то такое в Ляльке есть, нечто гипнотическое, что приковывает к ней даже не внимание, а хорошее отношение людей. Значит, Бог ей дал. За что на неё злиться?

Я продолжила учиться, периодически уезжая в Москву на сессии или различные студенческие мероприятия, семинары и тренинги. Не пропускала ни единой возможности посетить столицу и познакомиться с людьми. Студентами, педагогами, иностранными гостями, лекторами и представителями разных сфер обучения и бизнеса. В Москве было огромное множество возможностей. Не скажу, что меня тянуло в столицу жить, что мне хотелось там остаться, скажу честно – не планировала. Но за годы учёбы у меня появилось много знакомых и друзей, москвичей и со временем осевших в столице студентов, и я могла позволить себе остаться у кого-то в гостях на неделю-другую. А по окончании третьего курса и вовсе устроилась на работу в один из отелей, на ресепшен, и провела в Москве всё лето. Скажу честно, уехав от родных, избавившись от бесконечного чувства вины и душевной неудовлетворённости, жить мне стало легче. Бабушка даже говорила, что я повеселела, стала смелее и увереннее в себе. Я перестала бояться жизни, окончательно уверившись в том, что не пропаду. Я работала в отеле, снимала со знакомой девочкой квартиру напополам, кормила и одевала себя, параллельно ездила на семинары и знакомилась там с новыми людьми. На одном из таких семинаров я и встретила ЕГО. Не знаю, почему обратила внимание, на вид он был обычным парнем, такой же студент, как и я, только следующий курс у него был последним, престижного московского ВУЗа. И завидным женихом он тоже не был. Ни богатых родителей, ни московской прописки, никакой подушки безопасности, сплошь перспективы на будущее, связанные с его светлой головой. Но я за богатством и пропиской никогда не гналась, да и, вообще, ни за кем не гналась, замуж не стремилась, даже о любви не мечтала. Была поглощена учёбой и работой, мне всё казалось безумно интересным. И вдруг та самая любовь нагрянула, совершенно неожиданно. Мне двадцать один, ему двадцать три, два провинциальных студента в Москве.

Мы познакомились совершенно банально. Нас представили друг другу какие-то общие знакомые, я даже не помню, кто именно. Просто ткнули пальцем и сказали:

– Это Тамара. А это Виталик.

Да, это был именно он. Будущий муж моей сестры. Его всегда называли Виталиком, даже его друзья мужского пола. Высокого, статного, широкоплечего сильного мужчину, а до того молодого человека, все вокруг называли детским именем Виталик, а его это нисколько не смущало, потому что по отношению к нему, имя не звучало глупо или по-детски. Оно звучало ласково и добродушно, и его хотелось повторять и повторять. По крайней мере, мне. Я даже не поняла, в какой момент я влюбилась. Просто в одно прекрасное утро проснулась с мыслями о нём, и поняла, что, засыпая думала о нём же. А это, по всей видимости, что-то значит. Ведь раньше со мной подобного не случалось.

Виталик был добрым, отзывчивым, улыбчивым и лёгким по характеру. Мы могли бродить с ним по Москве до глубокой ночи, разговаривая, держась за руки, обсуждая что-то, о чём я и представления никакого не имела. А он сыпал терминами, рассказывал о теориях создания мира, а я слушала его, открыв рот, понимая, что я никогда о подобном не задумывалась. А потом хохотала, когда Виталик подхватывал меня на руки и начинал кружить. Мне казалось, что я никогда не была так счастлива, как с ним. Я даже решила не возвращаться по осени домой, рискнув и дальше, в процессе учёбы, совмещать её с работой в отеле, лишь бы было чем платить за жильё, чтобы остаться в Москве на весь учебный год. Виталик тоже жил на съёмной квартире, делил её с двумя товарищами, и подрабатывал по будущей профессии, собираясь после получения диплома уехать по приглашению в Германию. Потенциальные работодатели были щедры на приглашения и посулы, и будущее нам виделось весьма красочным. Правда, как позже выяснилось, я для себя будущее рисовала буквально взрывными красками, успев напридумывать то, чего нет. В моих планах на будущее (в моих мечтах!) всё было очень красиво. Мы вдвоём, мы любим друг друга, ведь судьба свела нас в столице не просто так, двух провинциальных студентов. Мы должны были быть вместе, добиваться всего вместе, к тому же у нас обоих были весьма заманчивые перспективы. Но, наверное, у меня, на самом деле, закружилась голова от любви, ведь я ни разу не задумалась о том, чтобы сесть и обсудить с Виталиком эти самые планы на наше совместное будущее. Но наши отношения были настолько безукоризненны, настолько беспроблемны, что я ни разу не задумалась о том, что что-то может пойти не так, как я представляю. Глупая я, конечно, была. Ведь за девять месяцев отношений мы ни разу не поговорили о совместном проживании, нам хватало встреч и свиданий, а я считала, что всё будет после, как только Виталик защитит диплом. И вот тогда мы сразу станем планировать. Возможно, так бы и случилось. Возможно, и он об этом думал, и у него был какой-то план, ведь я, с его слов, была замечательной, красавицей, любимой девочкой, и у нас всё должно было продолжиться отлично. Мы говорили о его будущем, о моём будущем, радовались друг за друга, а всё остальное должно было получиться само, перетечь из одного в другое, в продолжение отношений.

Мы были прекрасной парой, и мне в голову не приходило чего-то бояться или сомневаться в его отношении ко мне. Мы вместе покоряли Москву, как Виталик любил говорить. Он сам приехал в столицу из Пскова, там жили его родители, и помимо Виталика, у них было ещё трое детей. Поэтому особой помощи и поддержки, по крайней мере, в финансовом плане, ему никто не оказывал. Но он на родных не обижался, и ничего от них не ждал. Как и я. Старались быть взрослыми, и родителей своими проблемами не напрягать и не расстраивать. Настолько, что за месяцы отношений не познакомили друг друга со своими родственниками. Правда, маме я рассказывала про то, что у меня появился молодой человек, и какой он замечательный, но в ответ дождалась лишь предостережений, в плане того, что я ещё достаточно молода, и нужно стараться не терять голову от любви. Лучше сосредоточиться на учебе, раз уж решилась уехать из дома в Москву.

– Не так уж я и молода, – сказала я тогда маме смехом. И напомнила: – В моём возрасте у тебя уже я была.

Мама замолкла, удивлённая, кажется, на самом деле, не подумала об этом, а после махнула рукой, упорствуя:

– Всё равно, Тома. Какой-то неизвестный парень…

– Они все поначалу неизвестные, – вздохнула я, но при этом смиренно опустила голову. Мне с трудом удавалось скрыть счастливую улыбку.

Лялька заканчивала одиннадцатый класс. Я приехала домой, окончив учебный год, потому что меня позвали на знаменательное событие. Вручение диплома (медали сестренка всё же не заслужила, как выяснилось, никакие выезды на концерты от школы не помогли) и на выпускной. Ляле сшили безумно красивое платье, небесно-голубое с пышной юбкой из тафты. Она выглядела в нём неземной красавицей. Я смотрела на младшую сестру во время примерки, стараясь не обращать внимания на то, как мама кружит вокруг неё, будто заботливая горлица, и старалась радоваться за неё. Я была рада, ободряюще улыбнулась Ляле, которая смотрела на меня восторженными глазами, будто примеряла свадебное платье, и оно решало всю её судьбу. Было заметно, что едва сдерживается, чтобы не начать подпрыгивать. Но портниха всё ещё втыкала в ткань иголки и булавки, и Ляля была стеснена в движениях. Только без конца спрашивала меня:

– Тома, тебе нравится? Правда, красивое?

– Очень, – честно ответила я, всё же почувствовав неприятный укол зависти к сестре. Вспомнился мой выпускной, в честь которого родители выдали мне определённую сумму денег и отправили в магазин за покупками. Моё платье нельзя было даже сравнить с тем, что я видела сейчас на Ляле. Но, если честно, в тот момент, выпускной меня не слишком интересовал, больше заботили предстоящие экзамены и факт поступления в институт, и я больше корпела над учебниками и без конца что-то бубнила себе под нос на английском. Всё, что видела, то и озвучивала, тренируя разговорную речь. Поэтому в моей памяти о дне выпускного остались довольно блеклые воспоминания. Помню только, что плакала, расставаясь со школьными друзьями. Мы все жили на одной улице, но было понятно, что вряд ли теперь станем видеться часто, жизнь всех разведёт в разные стороны. Так и случилось. А вот Ляле предстоял настоящий праздник. С поздравительной частью, в которой она, конечно же, будет участвовать, с банкетом в ресторане и развлечениями после.

– Моя дочь заканчивает школу, – вздыхал отец.

Напоминать ему о том, что для него это не первый опыт, я не стала. Сидела в сторонке и согласно кивала. У меня сейчас были поводы для переживаний посерьёзнее, чем Лялькин выпускной. В то время, пока я гостила у родителей, Виталик в Москве защищал диплом. Я специально уехала, решив дать ему возможность спокойно подготовиться, не отвлекаясь даже на меня. Но я переживала, звонила и любимого поддерживала. А он смеялся и говорил, что с такой поддержкой точно со всем справится.

Конечно, он справился. И я прыгала от радости по квартире после его звонка, и обнимала маму и Ляльку.

– Защитился, он защитился!

Ляля счастливо разулыбалась и обняла меня в ответ.

– Я так за тебя рада!

Я обняла её крепко-крепко, наверное, впервые за много лет. Поцеловала и поняла, насколько сильно люблю свою добрую, позитивную сестрёнку, которая видит в жизни и в людях только лучшее, и верит в хорошее.

– Может, твой молодой человек приедет ко мне на выпускной? – предложила она. – Ты ведь хочешь его видеть?

– А что родители скажут?

Ляля легко отмахнулась и рассмеялась над моей внезапной стеснительностью.

– Я их уговорю.

Конечно, Ляле они не отказали. Правда, особо довольными не выглядели, приезд незнакомого человека в дом был непривычен, но, видимо родители всё же решили лично познакомиться с Виталиком, думая о будущем. Я краем уха слышала, как они обсуждали это на кухне, да и бабушка настояла на его приезде. Сказала:

– Надо знать, кому мы ребёнка доверяем.

Прозвучало, конечно, немного абсурдно, но родители с ней согласились, и вот Виталик был приглашен в гости. Вначале он крайне удивился приглашению, я даже испугалась, что решит, будто я его на абордаж беру, и поэтому начала рассказывать про Лялькин выпускной, и насколько он для родителей важен. А Ляле будет приятно, если её поддержит больше знакомых и друзей.

– Для неё школа значила куда больше, чем для меня, – сказала я Виталику. – Для неё это целая жизнь. Поэтому всё так помпезно.

– Девочки любят наряжаться, – сказал Виталик в ответ и пообещал: – Я приеду.

Я так волновалась перед его приездом, так переживала. Ляля переживала из-за предстоящего выпускного, а я из-за Виталика. Если честно, не знала, как себя вести и с ним, и с родителями. Даже как представить его – не знала. Вдруг оказалось, что мы с ним очень многого не обсуждали, и я была не готова.

– Ты же понимаешь, что он не может остаться ночевать в нашей квартире, – сказал мне отец. – Придётся ему пожить у бабушки в доме, пока он гостит.

– Может, тогда и я там поживу? – предложила я.

– А ничего, что ты должна быть дома, рядом с сестрой? – удивилась мама. – Или мальчик важнее?

– Он не мальчик, мама, – вздохнула я.

– Тома, нельзя так относиться к родным людям, – наставительно произнесла она. – Нужно понимать, что для тебя важнее.

Что ответить, я не нашлась. Не хотелось ругаться, что-то доказывать, когда в моей жизни происходило нечто важное.

Виталик приехал утром в день выпускного Ляли. Понятно, что родителям было вовсе не до него. Они были заняты любимой дочерью, и с раннего утра мама с Лялей отправились делать прическу и макияж. Я же встретила Виталика на вокзале, поцеловала, поздравив с защитой диплома, и мы немного побродили по центру города. А когда приехали в родительскую квартиру, застали там самое окончание сборов. Я только остановила Виталика перед самой дверью в квартиру, удержав за руку. Повернулась к нему, посмотрела в глаза, но прежде чем что-то сказать, перевела дыхание.

Он удивился.

– Что с тобой?

– Страшно немного, – призналась я.

Он улыбнулся.

– Ты меня стесняешься?

– Нет, конечно. Просто моя семья…

– Что с твоей семьёй?

– Они немного странные. Наверное. – Я неловко рассмеялась. – Но у меня очень милая сестра.

– Милее, чем ты?

Я лишь плечами пожала, не зная, что ему сказать. Я рассказывала Виталику о родителях, о Ляле, но без всяких подробностей. И все мои рассказы о сестре зачастую заканчивались словами – «она милая». Я не знала, что ещё сказать. Начать петь дифирамбы, как поступают родители? Что она красавица, умница, очень добрая девочка, и лучше неё, на свете нет? А я немножко не получилась, первый блин вышел комом. Уехав из дома в Москву, я впервые почувствовала себя личностью, самой собой, целой. Без привязки к Ляле. И вот сейчас мои миры собирались столкнуться, и что-то тревожное сосало под ложечкой, какое-то нехорошее предчувствие. И я задыхалась, мучилась сомнениями в последнюю секунду перед тем, как открыть дверь, но Виталик смотрел на меня непонимающе и с ожиданием, и если не сделать следующий шаг прямо сейчас, пришлось бы объяснять своё нежелание, своё бегство…

И я открыла дверь.

ГЛАВА 3

Тот день врезался в мою память. Я многое забыла из того, что было после, свои слёзы, обиду и болезненное, нестерпимое разочарование от понимания того, что человек, которого я так полюбила, вдруг начал отстраняться от меня. Просто потому, что мой образ померк в его глазах. Я помню Лялю в её потрясающем платье, её счастливую улыбку и светящиеся глаза, помню, как она бросилась мне на шею, когда мы с Виталиком вошли в квартиру. А после повернулась к нему, улыбнулась и протянула ему руку в знак знакомства. И помню его, застывшего и вмиг потерявшегося в реальности, в пространстве. Потом он говорил мне, что растерялся, пытался улыбаться, а сам всё смотрел и смотрел на Лялю. Наверное, он даже знакомство с нашими родителями толком не запомнил. А я давила и давила в себе ужас происходящего. Без конца вглядывалась в лицо Виталика, понимая, что он смотрит не на меня. Мне хотелось подойти к нему, встряхнуть хорошенько и сказать:

– Очнись! Ей семнадцать лет, она ребёнок!

А этот ребёнок лучился красивой улыбкой и озарял своим счастьем всех вокруг.

– Я так хотела познакомиться, – говорила Ляля, обращаясь к Виталику. – Так здорово, что ты приехал. Правда, мама?

– Конечно, солнышко. Хорошо, что приехали, Виталий. Вы, наверное, устали с дороги?

– Э-э… Да нет, три часа в поезде – это не слишком утомительно. И обращайтесь ко мне на «ты». А то я себя неудобно чувствую.

– Останешься погостить?

– Нам нужно в Москву, мама, – встряла я, улучив возможность.

А Виталик пожал плечами.

– У меня есть несколько свободных дней.

Эти его свободные дни стали для меня сущим кошмаром. Я понимала, что злиться на сестру у меня повода нет. Ляля всего лишь была Лялей. Улыбающимся, белокурым ангелом. И в свои семнадцать лет ей вряд ли пришло бы в голову уводить у старшей сестры парня. А вот Виталик находился под серьёзным впечатлением. Уходя из дома родителей и отправляясь в дом бабушки, я пыталась переключить его внимание на себя, как обычно брала за руку, пыталась рассмешить, ведь раньше он всегда смеялся над моими шутками, но он будто отстранился от моей реальности, улыбался мне, разговаривал со мной, но совсем не так, как раньше. Мыслями он был не со мной.

Через несколько дней мы всё-таки собрались уезжать. Родители и Ляля вызвались проводить нас до вокзала, и тогда я впервые заметила взгляд младшей сестры на Виталика. Если до этого она казалась мне беззаботной девочкой, совсем ребёнком, то на перроне, протянув Виталику хрупкую, бледную руку, она взглянула на него совсем по-другому, с ясным сожалением. И улыбнулась впервые за свою жизнь с оттенком печали.

– Приезжай к нам ещё, – сказала ему Ляля. – Мы все будем очень рады. – А потом она повернулась ко мне, порывисто обняла, а на ухо мне прошептала: – Тома, он классный. Тебе повезло.

У меня внутри всё замерло. Замерзло, застыло, окаменело. Я не знаю, как описать то своё состояние. Я стояла с приклеенной улыбкой и надеялась только на то, что моей выдержки хватит до момента прибытия поезда. Чтобы войти в вагон и уехать прочь, в Москву, и не возвращаться. Это были ужасные мысли, но тогда я, на самом деле, думала о том, что уеду и никогда не вернусь.

Наверное, я совершила ошибку, не попытавшись поговорить с Виталиком. Я испугалась. Я не знала, какие подберу слова, побоялась, что сорвусь на истерический крик, что начну его в чём-то обвинять, а он назовёт меня чокнутой и сумасшедшей. Я и, правда, походила на чокнутую, из-за того сумбура, что творился у меня в голове. Я испугалась и промолчала. Мы приехали в Москву, и я всеми силами пыталась вернуться к прежней жизни, к прежним отношениям, хотя, головой понимала, что у меня не получается. Самой себе напоминала маленькую, суетливую, нелепую собачонку, которая прыгает перед Виталиком, стараясь заглянуть тому в глаза, чтобы понять – нравится или нет. Так ли я всё делаю.

– Что у тебя с работой? – спрашивала я, стараясь Виталика отвлечь от мыслей, в которых он витал после возвращения. – Предложения есть?

– Есть. Но мне нужно всё хорошенько обдумать.

– Конечно, – с готовностью согласилась я.

– Наверное, поеду к родителям.

Я после этих слов замерла, ожидая, что он позовёт меня с собой, ведь с моими родителями он познакомился. Но Виталик не позвал. А я снова промолчала, зажав в кулак своё уязвлённое самолюбие. Заставила себя улыбнуться.

– Конечно, съезди.

Я отпустила его. Он уехал на неделю, пару раз позвонил мне из Пскова, узнать, как дела. А у меня не было никаких дел, я ждала его возвращения. Виталик вернулся через неделю, как мне показалось, более успокоившимся и уравновешенным. Сказал, что рассматривает несколько предложений о работе. С дипломом его ВУЗа и его способностями, он мог себе позволить рассматривать и обдумывать чужие предложения, а не бегать самому в поисках работы. Вот только со мной делиться результатами не спешил и советов никаких не спрашивал. На какое-то время наше общение свелось к телефонному. Виталик ссылался на занятость, ещё раз съездил навестить родителей, после чего пропал больше, чем на неделю. Я не находила себе места, но названивать ему стеснялась. А когда набиралась мужества и звонила, его телефон зачастую оказывался выключенным. Мне хотелось кричать и плакать от отчаяния, но я продолжала жить дальше, ходить на работу и заставляла себя сохранять спокойствие. Наверное, ждала, что в один прекрасный день Виталик опомнится, и мой личный кошмар закончится.

– Представляешь, мне предложили пройти практику в тунисском отеле, – сообщила я ему в одном из телефонных разговоров. – Круто, правда?

– Это здорово, Тома, – с воодушевлением согласился Виталик. И с интересом осведомился: – Когда ты уезжаешь?

Вся моя радость мгновенно рассыпалась на мелкие кусочки.

– Перед Новым годом, – ответила я. Не удержалась и спросила: – Ты хочешь, чтобы я уехала сейчас?

– Что за глупости? Просто спрашиваю.

Он замолчал, и я молчала. Понимала, что говорить нам, по сути, не о чем. Когда это случилось? Последние полтора месяца мы виделись с Виталиком от раза к разу, но я продолжала ждать, что всё изменится. Что он по мне соскучится, захочет всё вернуть. Наши бесконечные разговоры, прогулки, смешные перешёптывания. Захочет коснуться меня, в конце концов.

– А что у тебя с работой? – нашлась я. Изобразила весёлый смешок. – Выбрал место дальнейшей дислокации?

– Кажется, да.

– Германия?

– Нет, я остаюсь в России. Кое-что поменялось…

– Что?

– Обстоятельства, – туманно ответил он.

Я не выдержала и спросила в лоб:

– Какие обстоятельства, Виталь?

Он тянул с ответом, я даже через телефонную трубку чувствовала, насколько ему неудобно и не хочется со мной об этом говорить.

– Томка, прости, – в конце концов сказал он. И в эти два слова было столько всего вложено, я столько всего услышала, что у меня невольно вырвалось рыдание, а слёзы брызнули из глаз. Я отвела от уха трубку, а Виталика будто прорвало, он говорил и говорил, и я слышала его голос из трубки в отдалении, будто сквозь пелену. – Прости. Мне нужно было время, нужно было подумать. Ты хорошая, ты очень хорошая, но ничего не выйдет. У меня всё поменялось, и я не хочу делать тебя несчастной, заставлять меня ждать. Прости. Я уеду из Москвы, принял предложение о работе в регионе. Так будет лучше. А ты поезжай в Тунис, у тебя всё здорово получается. Ты же так мечтала… Мы потом с тобой обязательно сядем, поговорим, ты мне расскажешь о том, какая ты молодец, и какой я дурак, что не поехал, не ухватился… Но я так чувствую. Знаю, что ты от меня другого ждала. Но я так хочу, чтобы мы с тобой друзьями остались. Обещай, что подумаешь об этом.

Я не смогла ему ответить, выключила телефон, и после долго сидела в одиночестве, прижавшись к стене, глотая слёзы и не понимая, что мне делать дальше. Делать ничего не нужно было, лишь встать завтра по будильнику, как обычно, и отправляться на работу. А вечером домой. Через две недели начнётся новый учебный год, а перед новогодними праздниками, в самый разгар сезона, я отправлюсь в Тунис. Набираться опыта на практике. Потрясающая возможность, отличное предложение. Но меня ничто не радовало.

Я очень болезненно переживала наш разрыв. Ведь, по сути, отношения с Виталиком были для меня первыми столь серьёзными, с ним у меня было связано много планов и надежд. Возможно, большинство из них я придумала себе сама, влюбившись и с головой окунувшись в романтизм, но разве это было преступлением или такой уж большой глупостью? Любовь для того и придумана, чтобы человек из своих серых будней погружался в розовый, приятный туман. Более трезвые личности учат не терять головы, любить себя, но мне порой кажется, что говорят это те, кто ничего подобного в своей жизни не испытал. Те, кто себя, на самом деле, любит куда больше, чем способен полюбить другого человека. Я же опытным путём выяснила, что, при всём своём жизненном прагматизме, трезвой личностью не являюсь. Влюбилась, так влюбилась. И факт того, что мечтам и желаниям любимого мною человека не соответствую, мне было принять очень трудно.

Мы выбираем, нас выбирают… Меня не выбрали. Но самое ужасное прозрение посетило меня позже. На какое-то время после нашего расставания с Виталиком, я ушла в себя. Не хотела ни с кем общаться, что-то обсуждать, только бабушке звонила, но о своих переживаниях старалась не рассказывать, не желая её тревожить глупыми юношескими проблемами. Ведь в жизни столько всего ужасного, и неудачи в любви на фоне болезней, смертей и других катастроф судьбоносного масштаба, на самом деле, кажутся чем-то незначительным. Что вполне возможно пережить. Я очень старалась пережить, взяла дополнительные смены на работе, и до начала учебного года дома появлялась только для того, чтобы переодеться и иногда переночевать. И не выпускала из рук телефон, всё ждала, ждала, что Виталик позвонит. Но он не звонил, даже для того, чтобы поинтересоваться, как у меня дела. А потом случилось то, что случилось. Приближался день рождения Ляли в середине сентября, ей должно было исполниться восемнадцать лет. И я собиралась поехать к родным, чтобы поздравить сестру, но для начала решила позвонить маме, чтобы выяснить, какие у них планы на предстоящие выходные.

– Конечно, будем праздновать, – удивилась мама в ответ на мои невразумительные расспросы. – Ты приедешь?

– Да, конечно. Хотела посоветоваться с тобой насчёт подарка.

– Ты приезжай, а насчёт подарка подумаем позже. Единственное, Тома, тебе придётся пожить у бабушки, а не дома. Дома будет неудобно.

– Почему неудобно?

Мама примолкла, странно замялась и вдруг выдохнула мне в трубку невероятную информацию, при этом таинственно понизив голос:

– Тома, Ляля выходит замуж.

Я как стояла у стойки ресепшена, так и опустилась на стул, хорошо он оказался поблизости. В моей голове никак не могла уложиться мысль, что моя младшая сестра, наша воздушная, наивная Ляля может собраться замуж, по сути, в семнадцать лет.

Я даже переспросила:

– Как это – замуж? С какой стати?

– Ну, с какой? – Мама вздохнула, если честно, особо воодушевлёнными её голос и реакцию нельзя было назвать. – Вот такая любовь.

– Мама, да какая любовь? – изумилась я. – Она же ребёнок совсем!

– В том-то и дело, что ребёнок, – проговорила мама скороговоркой, с намёком на возмущение. – Дел уже натворили, пришли, говорят – женимся. И что нам с отцом делать?

– Каких дел натворили? Она что, беременна?

– Возможно, – уклончиво проговорила мама. – Даже выяснять сейчас не хочу. А отец и подавно. Но пришли, говорят, любовь, женимся, на всю жизнь. Ну, что мы сделаем, Тома? Пусть женятся. Он хороший молодой человек, образованный, воспитанный, будем надеяться, что надёжный. А у Ляли так глаза горят, ты бы видела!

Информацию про горящие глаза Ляли я пропустила мимо ушей. Меня интересовало другое.

– Откуда взялась любовь? Я же приезжала на выпускной, и Ляля мне ничего не говорила, ни про какого мальчика.

Мама снова непонятно почему замялась.

– Видимо, тогда всё и случилось, познакомились… Тома, сейчас это уже неважно. Главное, что Ляля счастлива.

Я молчала, мне показалось, что довольно долго. После чего сказала, не в силах избавиться от скептицизма.

– Я рада, что Ляля счастлива. Но ей нужно в институт поступать, ты не забыла? Она поступила?

– Поступила, конечно, – вроде как обиделась за любимое чадо мама. – Но она хочет взять академический отпуск, всё-таки нужно готовиться к свадьбе, налаживать семейную жизнь. А вдруг ребёночек?

Всё, что мама мне озвучивала, если честно, не укладывалось у меня в голове. Попросту не умещалось.

– Мама, какой ребёночек? Она сама ещё ребёночек. Это же Ляля! Вы там с ума все посходили, что ли?

Вот и не звони домой две недели. Мир вверх тормашками перевернулся.

Чтобы хоть что-то выяснить и понять, я позвонила бабушке. Но, конечно, она никакой интересной информацией не располагала. Её, как и меня, лишь поставили в известность о том, что Ляля совершенно неожиданно собралась замуж. В один день, взяла и решила.

– А ты видела её молодого человека? – спросила я. – Мама прямо дифирамбы ему петь готова.

– Да кто же меня с ним познакомит? – вздохнула недовольная бабушка. – На свадьбе, наверное, увижу. Если, вообще, позовут. Дело-то, сама понимаешь, семейное.

– Бабушка, ну что ты? – попыталась я унять её беспокойство. – Уверена, они все просто с ума сошли из-за этой идеи, вдруг выдать Лялю замуж. Помню, меня родители без конца предостерегали, чтобы я не вздумала ни с какими парнями связываться, что надо учиться и жить самостоятельно, а тут… Я в шоке.

– Так то ты, – не удержалась бабуля. – Для тебя жить самостоятельно – это учиться и работать, а Лялька наша какую работу себе найдёт? Её только в замуж. Может, и права Антонина? Пристроить, раз желающий нашёлся, и жить спокойно.

Я невольно усмехнулась.

– Бабуль, родители никогда не смогут жить спокойно без Ляли. У них лишь появится ещё один член семьи. Остаётся надеяться, что приличный, а не какой-нибудь малолетний остолоп.

Если бы я знала, о ком говорю. Наверное, если бы знала, не поехала бы домой, не собралась бы за один день, выпросив на работе лишний выходной. Но я выпросила и поехала, успокаивать свою разгулявшуюся фантазию. И как в плохом кино, у подъезда родительского дома столкнулась с Виталиком. Мы натолкнулись друг на друга в дверях подъезда, он собирался выходить, и я, остолбеневшая, смотрела на него, совершенно потерявшись в понимании происходящего. Он тоже смотрел на меня, выглядел смущённым и растерявшимся, а я таращила на него глаза, после чего начала хмуриться. Потому что в моём сознании мелькнула мысль, от которой мне стало не по себе, затем похолодело всё в душе, но эта мысль всё ещё казалась настолько невероятной, настолько неприемлемой, что мне хотелось лишь покачать головой и запретить себе об этом даже думать.

– Что ты здесь делаешь? – всё-таки спросила я его. И следом повторила вопрос, чувствуя, что вот-вот сорвусь на истерический крик: – Что ты здесь делаешь?

Виталик вдруг схватил меня за руку. Сильно и решительно. И втянул меня за собой в подъезд, мы замерли в предбаннике между дверями, практически в полной темноте, и всё, что я чувствовала, это знакомый аромат одеколона, как сильно колотится моё сердце от страха и непонимания, точнее, полного неприятия ситуации, а ещё руку Виталика, которая крепко сжимала моё запястье. И все эти ощущения вместе наваливались на меня, окутали, и я будто парила в вакууме, понимая, что задыхаюсь от желания закричать, но кричать мне было нельзя. Я даже не сразу сообразила почему, просто знала, что нельзя, и лишь спустя минуту поняла, что это были те самые первые слова, которые мне Виталик сказал.

– Только не кричи. Нельзя.

Я стояла и таращила глаза в темноту. А в них будто песка насыпали. Я даже моргнуть не могла.

И понимала, понимала, что все ужасные предположения, что несколько минут назад будто вихрь пронеслись у меня в голове, всё это правда. И я не знаю, как теперь жить.

Почему никто не подумал, как мне теперь с этим жить?

– Как ты мог? – вырвалось у меня. – Господи, Виталик, она же совсем ребёнок… Как ты мог?

– Я её люблю. Понимаешь? Я люблю её. Как увидел, так и понял… – Он наконец отступил от меня, и я покачнулась в темноте, лишившись точки опоры. – И я не сделал ничего плохого… ей. Как можно? Она самая прекрасная, самая замечательная. Она ангел, Тома. Её можно только любить и беречь. И я всю свою жизнь буду это делать.

Моя рука поднялась, и обхватила горло, потому что мне трудно было дышать. И я не знала, что с этим сделать и как мне спастись от удушья. Хотелось кричать, а воздуха не хватало даже на банальный вдох. Наверное, в этот момент я была похожа на рыбу с выпученными глазами, которая только таращилась в ужасе в пустоту и хватала ртом воздух, которого не было. Хорошо хоть было темно, и Виталик этого наблюдать не мог. Для него я лишь мрачно молчала, и тогда он снова ко мне шагнул, схватил за плечи и даже притянул к себе в попытке обнять. И лихорадочно зашептал мне на ухо:

– Тома, пожалуйста, пожалуйста, прости меня. Но я ничего не мог сделать. Я виноват, мне не хватило смелости тебе признаться. Я очень тобой дорожу, ты… столько сделала для меня, так поддерживала последний год. Если бы не ты, мне было бы куда труднее. Но она… Ты же знаешь, ты же с ней всю жизнь прожила, ты должна меня понять.

Я стояла, зажмурившись, и горячо дышала в его плечо. Всё, что Виталик говорил, расходилось обжигающими волнами по моему сознанию. А после его слов о том, что я как никто должна его понять, мне захотелось рассмеяться. Даже не истерическим смехом, а тем зловещим неприятным рокочущим звуком из фильмов ужасов.

Я должна понять… должна понять, что Лялька, в отличие от меня, идеал.

Я должна это понять.

– Я постарался поступить честно. Знаю, что получилось плохо. Но я пытался, я не знал, как расстаться с тобой. Чтобы ты меня не возненавидела. Ведь мы… Мы будем общаться дальше.

Конечно, ты же станешь мне родственником. Зятем.

Виталик обречённо выдохнул.

– Ты можешь меня ненавидеть. Имеешь на это полное право, я знаю. Но, пожалуйста, не вини её. Ляля очень переживает. А ей нельзя.

– Что значит – нельзя? – выдавила я из себя. Мой голос прозвучал на удивление хладнокровно. Будто даже звенел. От негодования. Хотя, никакого негодования, злости, я не чувствовала. Мне просто было безумно больно, где-то в районе сердца, словно во мне дыра насквозь. Меня знобило.

Виталик не нашёлся, что мне ответить, или не набрался смелости. Просто повторил:

– Ей нельзя. Волноваться.

И после этого мне нужно было переступить порог родительской квартиры, и, наверное, делать вид, что всё хорошо, что я ничуть не сбита с толка, не расстроена, не чувствую себя преданной, а наоборот, всех на свете люблю. Мне нужно было поступить, как Ляля. Верить в лучшее. А перед глазами туман и в голове полная сумятица. Я поднималась по лестнице на третий этаж, и раза три за это время обернулась на Виталика, который шёл за мной следом. Оборачивалась на него, будто ждала, что вот сейчас я пойму, что всё мною услышанное – это не более, чем неудачная шутка. О какой свадьбе речь? О какой любви? О каком «нельзя волноваться»? Это же Ляля. Ляля, которая, по моим понятиям, ещё долго, если не всю жизнь, будет оставаться наивным, восторженным ребёнком. А Виталик – мой Виталик! – идёт за мной с вымученным видом, напряжённый и виноватый, и пытается объяснить мне, что он этого ребёнка, эту девочку любит и боготворит. Как женщину.

– Смотрите, кого я встретил! – объявил он от порога. Моим же родителям объявил о моём приезде, будто я здесь чужая. И я, словно и правда чужая, остановилась в прихожей, понимая, что больше не могу и шага сделать. Что моё тело отяжелело и стало неповоротливым, и, если колени сейчас подогнутся, я рухну на пол и тогда точно завою от отчаяния и бессилия.

– Тома, ты приехала! Как замечательно! Мы тебя вечером ждали, к ужину. – Мама выглянула из кухни, руки у неё были в муке. Она глянула на меня совершенно спокойно, без всякого намёка на беспокойство или неловкость. Даже улыбнулась, и позвала: – Ляля, Тома приехала!

Я смотрела на мать в упор, ожидая от неё чего-то, хоть какой-то эмоции, что она понимает, насколько я разбита и ошарашена, но мама улыбалась и рассказывала о рыбном пироге по новому рецепту, который взялась печь.

– Ты же любишь рыбу, – сказала она мне. – Я решила тебя побаловать.

Я с трудом сглотнула. Ощущение, что гланды в момент распухли и сдавили горло.

Ляля вышла из комнаты, увидела нас с Виталиком в коридоре, и в первое мгновение замерла в нерешительности. Переглядывалась с женихом, я отлично это видела, смотрела на сестру и глаз не могла оторвать от её лица. Такого прекрасного, такого юного, такого знакомого до каждой черточки. В тот момент я, наверное, впервые подумала о том, что ненавижу её. Ненавижу всей душой, именно за её чистоту, за ту наивную бездушность, с которой она отобрала у меня человека, которым я так дорожила. Присутствие которого в своей жизни так ценила. А Ляльке снова всё досталось просто так, за безумно красивые глаза.

– Я пойду, – услышала я за своей спиной голос Виталика, – я в магазин собирался. Я быстро вернусь, – добавил он, судя по всему, для Ляли, которая продолжала стоять передо мной и несмело переминаться с ноги на ногу. Я услышала звук щёлкнувшего замка, ручка повернулась с небольшим скрежетом, а спустя секунду входная дверь мягко закрылась.

– Тома…

Голос Ляли прозвучал чуть слышно и умоляюще. Я продолжала стоять, оцепеневшая, посреди прихожей, если честно, не зная, что делать, а сестра подошла, вглядывалась в моё лицо, после чего обняла. Приподнялась на цыпочки, обхватила руками мои плечи и прижалась, по крайней мере, попыталась. И зашептала мне на ухо:

– Томочка, Томочка, прости меня. Я ужасная, я предательница, я знаю. Но я так его люблю. Прости нас, пожалуйста. Ты ведь простишь, правда?

Я молчала. Просто не могла ничего сказать. Мне казалось, что если я произнесу хоть слово, если найду это слово для сестры, для Виталика, для родителей, у которых, судя по всему, всё хорошо, то пути назад для меня уже не будет.

Мама снова из кухни выглянула, увидела нас с Лялей, стоявших в обнимку, точнее, то, что она висла у меня на шее, и улыбнулась. Едва ли не руками в умилении всплеснула.

– Соскучились? Тома, тебе нужно приезжать чаще, а не раз в три месяца. Ляля без конца о тебе говорит.

Я, наконец, смогла сделать вдох, и будто ожила в этот момент. По крайней мере, в голове, как мне показалось, что-то лопнуло. Взорвалось, и перед глазами встал туман. Я поняла, что я переполнилась злостью, до краёв. Поторопилась сделать шаг назад, и Ляле пришлось опустить руки.

– Я поеду к бабушке, – сообщила я, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

– Томочка, ты злишься?

– Она не злится, Ляля, – успокоила сестру мама, прежде чем я успела что-то сказать. – Она просто устала с дороги, и Томе, правда, лучше поехать к бабушке. Зачем столько людей в доме. Мы завтра встретимся и всё обсудим. Правда, Тамара?

Я лишь кивнула, развернулась и буквально выбежала за дверь. Почувствовала огромное облегчение, оказавшись в подъезде.

Странно, но я даже не плакала. На дорогу за город, до бабушкиного дома, у меня ушло больше часа. Я будто оглушённая садилась и выходила из автобуса, ждала следующего на остановке, потом сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и, кажется, даже ни о чем не думала. И только когда увидела бабушку, разрыдалась. Только помню, как спрашивала ту раз за разом:

– За что? За что так со мной?

Ответа ни у кого не было. Бабушка могла лишь жалеть меня, гладить по голове и обещать, что всё наладится. Однажды всё обязательно наладится. Весьма расплывчатое, неопределённое обещание.

Вечером приехали родители. Одни, без Ляли. Я сидела в саду и слышала их голоса, как они разговаривали с бабушкой. Та негодовала, называла дочь и зятя бездушными, а мама с ней, кажется, спорила. Папа, как всегда, предпочёл отмолчаться. Мне не хотелось с ними разговаривать. Мне даже не было интересно, что за разговор ведётся на кухне. Я и без того всё знала. А позже мама вышла ко мне в сад, одна. Прошла к беседке, в которой я сидела, и присела рядом. Начать разговор не торопилась, разглядывала что-то вокруг, но на меня не смотрела. То ли желания не имела объясняться, то ли смелости не хватало. Я тоже молчала. О чем я могла ей поведать? О своих обидах? Вряд ли ей было интересно. Что она вскоре и подтвердила своими первыми словами:

– Ты должна понять, – сказала она.

Я повернула голову, посмотрела на неё.

– Что я должна понять?

– То, что от тебя уже ничего не зависит. Никто не виноват, Тома, что так случилось. Они любят друг друга. И это ты должна понять.

Я сжала руку в кулак, смотрела в сторону и глотала слёзы обиды. Но сжимание кулаков не помогло, и я всё же высказала маме то, что клокотало у меня внутри.

– Почему я опять должна что-то понимать? А кто поймёт меня? – Я повернулась к матери и с претензией проговорила: – Неужели ты не могла меня предупредить? Ты же звонила, рассказывала о свадьбе! И не могла меня предупредить, чтобы я не упала в обморок, когда узнала всё на пороге квартиры!

Мама недовольно поджала губы, вскинула подбородок, отгораживаясь от моих обвинений. И только сухо попросила:

– Не кричи, пожалуйста.

– А я хочу кричать, – воспротивилась я. – Хочу кричать. Потому что у меня отобрали то, что было моим, что я любила и в чём нуждалась!

– Ты говоришь совершеннейшие глупости, – укорила меня мама, не повышая голоса. – Нельзя отобрать то, что тебе не принадлежит. Разве у Виталика нет права голоса, и он не может сам сделать выбор? Он его сделал, он очень переживал, мы все это прекрасно видели. Как он мучился. Но он пришёл к Ляле и к нам, и честно сказал, что любит её. Что я должна была делать? Зная, что у вас с ним всё равно ничего не выйдет? Тома, – в мамином голосе проявилось участие, по крайней мере, попыталось пробиться наружу, – я знаю, что тебе больно и обидно, но никто не виноват в том, что всё так сложилось. А Ляля…

– Ляля – ребёнок, – перебила я её. – И ей надо учиться и пытаться жить самостоятельно, а не выскакивать замуж за первого, кто её догадался поцеловать. Тебе так не кажется?

Мама отвернулась, недовольная моими словами и тоном. Помолчала, после чего проговорила:

– Для этого уже поздно. Или ты думаешь, мы с отцом сильно обрадовались, когда всё вскрылось? Они почти два месяца тайком встречались. Как оказалось, Виталик уже некоторое время здесь, квартиру снимает. Ты же тоже не рассказала, что вы с ним расстались.

– Потому что мы не расставались, – разозлилась я. – Он говорил мне, что ездит к родителям. А ездил к ней. К нашему невинному ангелочку!..

– Тома!

– Что? Я имею право злиться!

Мама аккуратно выдохнула.

– Может быть, и имеешь. Это самое право. Вот только сделать уже ничего не можешь. Ты должна отпустить, и его, и ситуацию. А если не можешь, возвращайся в Москву. Конечно, мы все расстроимся, Ляля особенно, но лучше не мучай ни себя, никого другого.

Я снова от неё отвернулась, сидела, обхватив себя руками за плечи и тряслась, от бессильной злости меня бил озноб. А мама вдруг коснулась моего плеча рукой. Погладила и позвала:

– Тома, это просто был не твой мужчина. Такое бывает. Ты обязательно встретишь своё счастье.

Она повторяла бабушкины слова, но маме мне хотелось сказать совсем другое. Сказать, что дело совсем не в мужчине. Мужчин, на самом деле, в моей жизни ещё будет много. Или немного, но они, наверняка, будут, а вот семья у меня одна. И моя семья в очередной раз просит меня подвинуться и не задавать лишних вопросов. Просто улыбаться.

Но я в который раз струсила. Как трусила до этого, и трушу до сих пор, когда дело касается моей семьи. Не понимаю, откуда берётся этот страх, раз я всё могу сама, с раннего детства я научилась всё делать сама, думать и заботиться о своих интересах сама, и никогда у родителей помощи и поддержки не просить. Или просить по самому минимуму. Но когда дело касается решения развернуться и уйти, и дальше жить самой по себе, меня каждый раз останавливает страх, который не поддаётся анализу и пониманию, по крайней мере, с моей стороны. Меня всегда непреодолимо тянет приехать домой, посмотреть на всё своими глазами, в который раз разочароваться, а, по сути, понаступать на те же грабли, которыми я вечно получаю по лбу, и, получив какое-то извращённое удовлетворение от этого, вернуться в свою жизнь. В которой никому из родственников до меня нет дела. Мама и папа живу в уверенности, что у меня всё хорошо. А, возможно, если я ни на что не жалуюсь, то и замечательно. Это самое главное для них, чтобы не отвлекаться на старшую дочь от любимой младшей.

Десять лет назад я поступила также. Я уехала, решив больше ни с кем не встречаться, Виталика я точно видеть не желала, как ни страдала и ни грустила по нему. Я вернулась в Москву, и все свои слёзы обиды вылила там в подушку. Была уверена, что никогда и ни за что не вернусь, чтобы не видеть и не знать. Но уже через неделю мне начала звонить Ляля, она плакала, переживала из-за того, что я уехала, не поговорив с ней, клялась, что она не специально, что не хотела причинять мне боль, ведь я такая хорошая, а она, как оказалось, плохая сестра. Ляля со слезами называла себя плохим человеком, я слушала её рыдания в трубку, и в какой-то момент поняла, что сдаюсь. Мне нечего было сказать ей в ответ, я не могла заставить себя обвинить в чём-то сестру, ведь для меня она всё ещё была ребёнком. И, честно сказать, винила в случившемся я Виталика, которому вдруг сорвало крышу, и он закружил голову молоденькой девочке своей взрослой любовью, отношениями, а теперь ещё предстоящими взрослыми заботами. Дату свадьбы назначили на конец октября, и к тому моменту я уже знала, что Ляля с Виталиком ждут ребёнка, и каждая мысль об этом, каждое упоминание, отзывалось в моей душе жгучей обидой. На него. А ещё на родителей, которые, мало того, что допустили подобное, так ещё находят повод чему-то радоваться и с воодушевлением готовятся к предстоящей свадьбе. Для меня их поведение, их настрой, были чем-то неправильным. Я бы больше порадовалась за Лялю, если бы она сделала хотя бы одну попытку начать самостоятельную жизнь. А сестра, кажется, и не собиралась этого делать, переходя из-под опеки родителей под опеку мужа. Который любил, который боготворил, который дышал над ней и будущим ребёнком. Ляле ни к чему было становиться взрослой, и, судя по её разговорам и безутешным слезам, делать она этого и не собиралась.

Я поддалась на её слёзы. Сжала зубы, сжала кулаки, собрала всю волю, что у меня оставалась, в кулак, и приехала на свадьбу. Даже подарок им купила, кухонный комбайн. Мне понравилось, с какой скоростью он всё режет и кромсает, на мелкие кусочки, а порой в кашу, стоит только кнопку нажать. Я долго стояла перед демонстрационным столом в магазине и наблюдала за этим процессом. А потом сказала:

– Беру.

Ляля безумно обрадовалась моему приезду, кинулась мне на шею, целовала, обнимала, снова что-то шептала мне на ухо, какие-то обещания и слова прощения, а я лишь сдержанно улыбалась. Родители же меня похвалили, отведя на кухню. Папа, кажется, выдохнул с облегчением, а мама открыто похвалила.

– Молодец, что приехала, – сказала она. – Мы же одна семья. Ты платье купила? Красивое? Какого цвета?

Для меня те два свадебных дня прошли в странном оцепенении. Я что-то делала, о чём-то разговаривала с родственниками, которых не видела месяцы, а некоторых и годы. Они все были приглашены на свадьбу. Познакомилась с родителями Виталика, с его братьями и сестрами, и это знакомство снова отдалось в моей душе болью, но отдалённой. Я ведь поклялась себе, что все разочарования и слёзы оставлю на потом. Правда, наотрез отказалась ехать в загс, а уж тем более стоять рядом с Лялей в качестве свидетельницы. Это была мамина идея, наверное, она хотела настолько втянуть меня в процесс, чтобы я потом не говорила, что меня обманули или заставили. В загс я не пошла. Просто отстала от толпы гостей, осталась на улице, решив, что и без меня отлично обойдутся. Но меня, по всей видимости, хватились, вскоре отец вышел на улицу, принялся оглядываться, а я стояла в сторонке и курила. Мы с ним встретились взглядами, после чего я отвернулась, и тогда он ушёл. Ничего не сказав и решив ко мне не подходить. Даже про сигарету в моей руке я не услышала от него после ни слова, никогда. Хотя, больше при родителях никогда не курила, но в тот момент мне было всё равно, и, наверное, моё равнодушие было написано на моём лице крупными буквами, и отец решил оставить меня в покое.

Меня, вообще, решили оставить в покое. После Лялькиной свадьбы с Виталиком прошло много лет, но с тех пор я не слышала от родителей ни одного вопроса в мой адрес, они никогда не интересовались моей личной жизнью, у них не возникало интереса, встречаюсь ли я с кем-то, собираюсь ли замуж, хочу ли детей. Никакие щекотливые, спорные темы также в родительском доме не поднимались, будто мы все жили идеальной, розовой жизнью без всяких проблем и противоречий. Все предпочли забыть о том, что когда-то мы с Виталиком были вместе, что любили друг друга (как бы!), что я мечтала и даже собиралась, пусть лишь в своих планах, за него замуж, и у нас могла быть семья, могли быть дети. Он сам, родители и Ляля будто забыли об этом, перечеркнули прошлое, и меня принимали в родительском доме, как гостью, но не более того. Я понимала, что мама намеренно старается сохранять дистанцию между мной и семьёй младшей сестры, Ляля перестала откровенничать со мной, это как бы само ушло из нашей жизни. Родители объясняли это моим вечным отсутствием, работой и занятостью, но я знала, что дело в другом. Сестра любила меня, но все остальные переживали из-за того, что наступит острый момент, в который я могу забыть о своём добром отношении к ней и что-то сделать или сказать, что всерьёз её расстроит. Меня считали злопамятной. Не считали доброй, чистой и безупречной, как Лялю. Лялю от меня следовало оберегать. А мне следовало молчать и улыбаться, ни в коем случае не упоминая о прошлом. Меня с Виталиком не было, этот факт попросту вычеркнули из истории. Всем друзьям и родственникам неизменно рассказывалась история о том, как Виталик увидел будущую жену, такой молоденькой и прекрасной, влюбился и женился. А где и как он увидел, и что после этого произошло, какие события – огласке не подлежало. У моей младшей сестры была идеальная семья. Хороший муж, двое прекрасных детей, она сама вся сосредоточена на семье. Это и работа, и жизненный опыт, заменивший ей учёбу и высшее образование. В институт она так и не вернулась, была слишком поглощена прекрасным настоящим, в котором муж её боготворил и носил на руках, в котором ей не нужно было вникать ни в какие проблемы.

– Тома? У Томы всё очень хорошо, – обычно говорила мама, когда кто-то из знакомых начинал задавать вопросы о старшей дочери. – Она делает карьеру, объездила уже, наверное, полмира. Её очень ценят на работе. Конечно, она звонит и приезжает по возможности. Они с Лялей в отличных отношениях.

Я много раз говорила себе, что мне не стоит идти у родителей на поводу и приезжать к ним в дом лишь для того, чтобы создавать видимость идеальных семейных отношений для окружающих. Каждый визит давался мне неимоверным трудом. И дело было не в том, что я всё ещё ждала, надеялась и верила в какие-то изменения. В чём именно эти изменения могли выражаться? После десяти прошедших лет глупо было думать, что Виталик поймёт, какую боль мне причинил. Он не думал о моей боли, давно не думал о своём поступке, у них с Лялей любовь и двое детей, для него это перевешивало любую чашу весов, даже если на одной из них лежали моя гордость и растоптанное самолюбие. Скорее всего, Виталик вообще не вспоминал обо мне в моё отсутствие, они с Лялей жили в непонятной для меня эйфории. Упускали возможности, шансы, лишь ради того, чтобы проводить такие выходные, как эти. На даче, с детьми и родителями, не задумываясь о чем-то меркантильном и прагматичном. Я порой наблюдала за Виталиком со стороны, слушала его речи и рассуждения, и понимала, что не узнаю в нём того перспективного, энергичного молодого человека с большим будущим, которое ему обещали все вокруг, и за шанс на которое он готов был ухватиться. Куда всё это пропало? Когда и почему?

Я всё ещё чувствовала некоторый трепет в его присутствии. Когда мы оказывались наедине, и он улыбался, как когда-то, или невольно понижал голос, и он становился низким и рокочущим, на меня накатывала волна воспоминаний, от которой становилось жарко и неудобно. И я почему-то всегда думала о том, что передо мной муж моей сестры. И я начинала чувствовать себя виноватой.

Я. Чувствовала. Себя. Виноватой.

Мне было жаль его упущенных возможностей, было жаль не свершившегося будущего. Иногда хотелось подойти к Виталику и встряхнуть того. Напомнить, как он не хотел блеклого, мещанского бытия, в котором неожиданно погряз, женившись. Но при этом выглядел довольным и счастливым. Значит, врал? Мне или самому себе? Или любовь всё расставила по своим местам?

Незадолго до своей смерти, бабушка, наблюдая за моими очередными душевными муками, сказала интересную вещь, которую я запомнила. Одним любовь даёт крылья, чтобы взлететь повыше, а другим камень на шею, чтобы спустить на землю. Виталик оказался из вторых.

– А тебе крылья нужны, – сказала мне бабушка. – Ты по-другому жить не умеешь. Поэтому у вас ничего и не вышло. Ты другая.

Я тогда печально улыбнулась.

– Я думала, что ангел у нас Ляля.

– Она не ангел, – вздохнула бабушка. – Она выпестованный ребёнок. Она не умеет жить одна. Она тот самый камень у Виталика на шее, но он этому камню рад. У каждого свой крест. Слава богу, он не твой. – Она тогда ткнула в меня ослабевшим артритным пальцем. – Твой крест – обида. Пока не отпустишь обиду, будешь одна. Будешь мучиться. Запомни, Тома, запомни и сделай что-нибудь с этим.

Вскоре бабушки не стало, а я вот уже четыре года вспоминаю её слова. Вспоминаю её голос, то, как она гладила меня по волосам, когда я плакала, и целовала в лоб на прощание, будто благословляла, особенно, когда я уезжала далеко. Мне этого безумно не хватает. И я живу с теми её словами, с желанием что-нибудь со своей обидой сделать, но пока никак не получается. Успокаиваюсь только наедине с собой, но стоит оказаться рядом с семьёй, в моей душе будто демон поселяется. Хочется спорить, противостоять, объяснить, что жизнь – это не только дорога от городской квартиры до деревенского дома. Мир ведь он такой огромный, и хотеть чего-то большего – это нормально. О чём-то мечтать, что-то строить и созидать, даже зарабатывать деньги, стараться ради этого, работать по четырнадцать часов ради результата – это нормально. Но я заставляла себя молчать, понимая, что слушать меня никто не станет. Я для них другая, непонятная, ставшая почти чужой. Моя жизнь для них странна, но родители не вмешиваются и не дают наставлений, я давно смирилась с тем, что им куда проще и спокойнее, когда я далеко, сама по себе. А я, редко, но всё же пытаюсь представить себя на месте сестры. В желании узнать, каково это – быть всегда и всеми любимой, и от этой самой любви беспомощной. Зато рядом с Лялей любимый мужчина, готовый ради неё умереть. У меня такого никогда не было, никто никогда не хотел ради меня умереть. Я всегда была способна вытащить себя и близкого человека из беды и неприятностей. И умирать поводов не видела, даже из-за любви. Мне всегда хотелось жить, дышать полной грудью, а обида и непонимание мешали, и от этого груза очень хотелось избавиться. Но вместо этого я продолжала ездить к родителям и наблюдать за чужой жизнью, переживать из-за чужих решений. Которые ко мне не имели никакого отношения.

Может, на самом деле, взять и уехать опять. Подальше. Туда, где буду я и только я.

Опять одна.

ГЛАВА 4

Уехать далеко не получилось, я больше размышляла об отъезде в последний год. Раздумывала, сомневалась. Дала себе время до окончания выплаты ипотеки, до начала следующего лета. А пока, чтобы спастись от ненужных раздумий, решила уехать ненадолго в столицу. Через день в главном отеле сети должны были начаться тренинги для персонала, список участников от нашего отеля я выслала ещё неделю назад, кстати, он был довольно коротким, в списке было всего три фамилии, и сама в Москву я не собиралась. Было достаточно того, что с двумя новыми сотрудниками отправится Люба, которая, без сомнения за всеми присмотрит. Но мне вдруг стало настолько невыносимо просыпаться по утрам в квартире одной, что я решила составить сотрудникам компанию. К тому же, я любила тренинги, мне интересно было наблюдать за людьми, за их поведением, а порой появлялись достаточно интересные ведущие, и получаемая информация, на самом деле, привлекала моё внимание целиком и полностью. В туристической сфере так быстро всё менялось, внедрялось столько новшеств, в том числе, и технологических, что необходимо было всегда быть в курсе происходящего. А лучше – наступающего на пятки прогресса. Да и по магазинам пройтись не мешало, устрою себе небольшой шопинг, позвоню паре московских подружек, и, надеюсь, перестану думать о том, что наговорила за ужином в родительском доме. Перестану ругать себя за то, что снова полезла не в своё дело.

Сеть наших отелей была международной. Если честно, когда меня пригласили на практику в Тунис, я не задумывалась о принадлежности отеля к какой-то сети, о глобальности и разносторонности бизнеса. Я была лишь студенткой, с ворохом личных проблем и переживаний, и отъезд в Африку был для меня психологическим выходом из маленького мирка, из которого, казалось, не выбраться. А тут новая страна, солнце, море, новые впечатления. Я даже не надеялась, что меня и мои ежедневные старания за стойкой ресепшена кто-то заметит, и решит дать мне следующий шанс. Потом ещё один. За десять лет я успела поработать в трёх разных гостиничных сетях, причём одна из них к России не имела никакого отношения. Но я и там выжила, хотя, пришлось приноравливаться и маневрировать между чуждым мне менталитетом и воспитанием. Потом меня снова пригласили в «Amaks Luxury Hotels», с явным повышением в должности и окладе, и я отправилась поначалу в Испанию, где прожила около года, а затем в Хорватию, развивать новый отель. И уже оттуда вернулась в Россию, в родной город, буквально ухватившись за эту возможность. Наш отель был седьмым по счёту, что открылся в городах России в рамках международной сети, первым в Золотом кольце. Я считала, что на меня возложили достаточную ответственность. Надеялась, что меня считают достаточно ценным работником и специалистом, раз позвали обратно и доверили развитие нового отеля с нуля. Ни в какой совет директоров я, конечно, не входила, даже рядом никогда не стояла, но на общие собрания руководства меня регулярно приглашали, и в селекторных совещаниях с директорами я не раз участвовала. Готовилась, порой даже репетировала речи, подбивала цифры и вносила, как мне казалось, разумные предложения. Лично из всего руководящего состава я знала только директора по развитию сервиса в России. С Игорем я была знакома ещё с Туниса, он тогда приглядывался к персоналу и набирал новый штат, но никаким директором ещё не был. Сам лишь пару лет назад получил образование, и, как и я, начинал с самых низов. Так что, мы с ним друг друга уважали, а он ещё и помогал мне, то делом, то советом.

Ладно, раз уж быть честной, то буду честной. Когда-то Игорь стал для меня тем, кто попытался вытеснить из моего сердца обиду и горечь предательства, и сам образ Виталика. Уже после Туниса, вернувшись в Москву, у нас случился роман, с его стороны бурный и пылкий, а с моей продуманный и методичный. В течение года я методично вдалбливала себе в голову, что люблю Игоря, что в том, чтобы позволять себя любить – нет ничего зазорного, и это даже весьма приятно, когда любят тебя. И Игорь оказался первым из череды моих кавалеров, ухажёров, поклонников, не знаю, какое правильное слово подобрать, что сдался и отошёл в сторону. Сам, так и не дождавшись от меня положенных эмоций и чувств, которые можно было бы принять за любовь, за основу, на которой можно строить дальнейшую совместную жизнь. Какое-то время мы не общались, можно сказать, что потеряли друг друга из вида, он остался в Москве, а я переезжала из отеля в отель, с одного места работы на другое, пока Игорь не объявился совершенно неожиданно, и не предложил мне вернуться в «Amaks Luxury Hotels». Как оказалось, он за последние годы здорово поднялся по карьерной лестнице, его только-только назначили заместителем директора российского филиала, и он набирал свою команду.

– Мне нужны люди, на которых я могу положиться, – сказал он тогда. – Которые не боятся ответственности, и готовы работать. Томка, ты первая, о ком я подумал.

Как давно я не слышала этого лёгкого «Томка», и у меня заныло в груди. От воспоминаний и сомнений.

– Игорь, ты уверен, что это хорошая идея? – спросила я, сидя на балконе своего номера в турецком отеле, в котором жила уже полтора года, и, если честно, начала изнывать от скуки.

А Пастухов ответил с присущей ему уверенностью:

– Конечно. – И, видимо, осознав, что именно меня тревожит, добавил: – Если ты переживаешь из-за наших прошлых отношений, то не переживай. Я женатый человек. Уже два года как.

– Правда? – Я решила за него порадоваться. – Поздравляю.

– Да. И у меня сыну полтора года. Так что, к тебе я проявляю чисто профессиональный интерес.

– Тогда я подумаю.

– Подумай, – согласился он. Выдержал короткую паузу и поинтересовался: – А ты?

– Что я?

– Есть какие-нибудь новости, с которыми тебя стоит поздравить?

Я посмотрела вдаль, на стремительно темнеющее над горизонтом небо.

– Конечно, – ответила я. – Мне только что предложили хорошую работу.

– Понятно, – проговорил он в некотором смятении. После чего сказал: – Тогда я жду тебя в Москве через неделю.

– А потом?

– А потом в Испанию. Устраивает такое предложение?

– Более чем.

Вот так мы с Игорем начали работать вместе. Очень странно было увидеть его через несколько лет изменившимся, возмужавшим, холёным мужчиной с устроенной судьбой. У Игоря на лбу было написано, что он серьёзный, семейный человек, состоявшийся в профессии. А вот я, как огорошил Пастухов, совсем не изменилась.

– Всё та же девчонка, – посмеялся он. Видимо, это был комплимент. Я в ответ улыбнулась.

Игорь стал моим непосредственным начальником. Лично мы встречались нечасто, он жил в столице, я сначала за границей, потом в регионе, но созванивались и общались по видеосвязи едва ли не ежедневно. А вот разговоры на личные темы я не приветствовала. За него я была рада, на одном из мероприятий, еще пару лет назад, я познакомилась с его женой, очень милая девушка, москвичка при высшем образовании и интеллигентных родителях, о таком можно было только мечтать. И мальчишка у них замечательный, очень похожий на Игоря.

Пастухов выглядел счастливым. Я бы не смогла ему дать то, что он получил без меня. Наверняка, не смогла бы. Иногда пугала мысль, что и не смогу, никому.

– Раз уж решила почтить нас своим присутствием, – сказал мне Игорь, когда я разговаривала с ним по телефону, сидя в поезде и направляясь в столицу, – милости просим на общее совещание. Будут обсуждаться вопросы и по регионам тоже.

– В смысле, тоже?

Пастухов неожиданно вздохнул в трубку.

– Собирается Совет директоров. Естественно, обойдутся без нас…

– Что, и без тебя? – не удержалась я от подколки.

– И без меня, Тамара. Зачем я им нужен? У них свои разговоры, нас не касающиеся. Говорят, Меликян уходит на покой.

Информация была интересная. Я прекрасно помнила и даже была знакома с Борисом Меликяном, одним из старейших совладельцев нашей сети отелей. Нас познакомили на одном из торжественных событий, кажется, это был корпоратив по поводу грядущего Нового года, и я Бориса Марковича помнила, его невысокую крепкую фигуру, седовласую шевелюру и сильное, для восьмидесятилетнего мужчины, рукопожатие. Он говорил, как ему приятно со мной познакомиться, что он благодарит меня за старания во благо их сети, но я была уверена, что меня лично он позабыл уже через несколько минут. Таких, как я, к нему в тот вечер очередь стояла. И всем он жал руки и всем был благодарен за старательность.

– И кто будет вместо него?

– Пока неизвестно. Но поговаривают, что кто-то из наших. – Игорь вздохнул. – Хотелось бы. Иностранцы не слишком любят вкладываться в Россию, тем более в регионы. А у меня столько планов.

Все планы Пастухова в отношении российских регионов я всегда поддерживала и его за энтузиазм хвалила. Не хотелось бы, чтобы всё пошло прахом только из-за того, что высшее руководство примется делить сферы влияния.

– Так когда ты будешь в Москве? – деловито поинтересовался Игорь, перебив мои мысли о любимом руководстве.

– Уже еду. Через пару часов.

– Я пришлю за тобой машину. Или приеду сам, хочешь?

Иногда в голосе и замыслах Пастухова проскальзывали смущающие меня намёки, или намёки на какой-то неприличный, смущающий намёк, но я, уловив опасную волну, торопилась свести всё к шутке. И сейчас так поступила.

– Это не целесообразно, отвлекать такого большого начальника от важной работы. Не люблю, когда ты переквалифицируешься в водители. Спасибо, Игорюша, я такси возьму. К тому же, я не одна, а с сотрудниками.

Пастухов вздохнул напоказ. Повторил за мной эхом с лёгкой насмешкой:

– Она с сотрудниками… Ладно, жду тебя утром в главном офисе. Совещание в десять.

– Договорились.

– А вечером чем займёшься? Будешь сидеть одна в отеле?

– Обещаю развлекаться, – соврала я. И поспешила проститься: – Пока-пока.

– Тамара Евгеньевна, мы пойдём вечером развлекаться? – спросила меня молоденькая девушка, недавно принятая на работу на стойку информации. Она вместе с Любой сидела напротив меня и, как оказалось, наблюдала за мной во все глаза и слушала во все уши. Конечно, для работы в отеле добрая порция любопытства – вещь нужная, но нужно учиться своё любопытство контролировать, дозировать и вовремя себя останавливать, чтобы не нарваться на неприятности. Я даже отвечать ей не стала, лишь глянула выразительно, а вот Люба уже толкнула свою подчинённую локтем в бок и зашипела на ту (считалось, что я не слышала, потому что уже уткнулась взглядом в экран смартфона):

– Ты с ума сошла? Кто тебя развлекаться поведёт? Тамара Евгеньевна? Может, ещё в номер к ней жить напросишься?

Я всеми силами прятала улыбку. После чего оповестила:

– Не забудьте, что день тренингов начинается в девять утра. Прошу никого не опаздывать.

– Тамара Евгеньевна, я за всем прослежу, не переживайте. Никто никуда не опоздает, – заверила меня Люба, а я кивнула, довольная её отзывчивостью.

Молодым девочкам, недавно пришедшим на работу в отель, я, наверное, не казалась серьёзным начальником. Я порой замечала, как на меня поглядывают. С какой-то затаённой завистью и въедливостью. Наверняка, меня считали чьей-то протеже, а то и вовсе наложницей. До меня иногда доходили слухи о моих, якобы, московских любовниках, но я предпочитала не обращать на это внимания. Вот и сейчас, став невольным свидетелем моего разговора по телефону, меня теперь украдкой разглядывали, а мне оставалось только ругать себя за беспечность. Но при этом оставаться начальником и строгим руководителем.

Москва встретила нас дождём и солнцем сквозь тучи.

– Грибной, – не к месту сказала Люба, я лишь улыбнулась. Она вместе с девчонками устроилась на заднем сидении такси, а я села вперёд.

– Тамара Евгеньевна, а у нас будет свободное время? Погулять можно будет?

– Можно, – отозвалась я. – Но осторожно. Чтобы к девяти утра завтрашнего дня все были на тренинге в прекрасном расположении духа и добром здравии. Договорились?

– Конечно!

Я тоже собиралась провести время в столице с пользой. Хотя бы, с пользой для отдыха и приятной смены обстановки. Заселившись в отель и, мысленно порадовавшись тому, что младших сотрудников селят в отдельном корпусе для персонала, так что я смогу побыть одна, без чужих наблюдательных глаз, я приняла душ, распаковала вещи, переоделась и тут же поторопилась из отеля исчезнуть. Позвонила паре приятельниц, но лишь одна из них согласилась встретиться вечером, чтобы посидеть в каком-нибудь милом, спокойном месте, за разговором и бокалом вина. Вторая оказалась в срочной командировке, и лишь повздыхала в трубку о том, что очень хотела бы встретиться, вот так, одними девочками, как мы любили делать во времена учёбы, а с возрастом времени на лёгкие посиделки катастрофически не хватает.

– Вернёшься из командировки, приезжай ко мне в гости. Хотя бы на пару дней, – предложила я.

Подружка лишь хмыкнула в трубку.

– А там тебе будет не до меня. Там ты на работе.

– Но не всегда же я работаю? – удивилась я, невольно призадумавшись.

В ответ услышала недоверчивый смешок.

– Да? – Мы обе расстроились, после чего было внесено предложение, как-нибудь обязательно совместить отпуска и втроём вырваться на какой-нибудь крутой курорт. Для полного релакса и отрыва.

Эти мысли и предложения звучали уже не первый раз и даже не один год, но, к сожалению, до сих пор так и оставались мечтами. Потому что совместить никак не удавалось. Я ехала в такси по направлению к любимому торговому центру и невесело раздумывала о том, что всё-таки что-то идёт в нашей женской доле не так. Я, Маринка и Наташка вместе учились, закончили один факультет. Мы с Маринкой были из «понаехавших», Маринка вовсе из какой-то сибирской глубинки, мне хоть ехать так далеко до Москвы не пришлось, всего пару-тройку часов с учётом пробок. А вот Наташка была москвичкой, но особой ценности прописка ей не несла. Всю жизнь она с родителями прожила на периферии, оттуда до центра было добираться куда дольше и проблематичнее, чем из моего родного города до Москвы. Мы все втроём были, в принципе, на равных условиях, на последних курсах снимали квартиру на троих, одновременно работали, и даже виделись чаще на лекциях в институте, чем дома. Может, из-за этого никогда не ругались, не скандалили и ничего между собой не делили. И после окончания института постарались сохранить отношения, не знаю уж, можно ли их назвать настоящей дружбой, раз виделись мы порой не чаще одного-двух раз в год. Но думала я сейчас не об этом. А о том, что при нашей с ними занятости, у всех троих никак не складывалась личная жизнь. Мы вечно были в разъездах, вечно в командировках, больше думали об отелях, в которых работали, чем о мужчинах. Многокомнатные каменные коробки, которым нужно было придать привлекательный вид и заманить в них постояльцев всеми доступными путями, заменяли нам всех возможных принцев на белых конях. Мы строили карьеры, были вполне успешными женщинами, объехали каждая если не половину, то треть мира, встречались с людьми и получали похвалы от начальства за усердие. А вот женское счастье нас почему-то обходило стороной. Маринка, правда, вышла замуж сразу после института, я помню, как мы гуляли на её свадьбе, и старались с Наташкой поймать букет невесты, уверенные, что и наши замужества не за горами. Обязательно всё случится. Спустя пару лет Маринка без всякого сожаления развелась, и после этого над нами троими будто навис венец безбрачия. Встречаясь, мы обсуждали личную жизнь, поклонников и любовников, но с каждым годом скептицизма в наших рассказах становилось всё больше. Это удручало. Однажды Наташка во время работы в ОАЭ даже с арабским шейхом встречалась, по её рассказам, целых полгода, он даже замуж позвал, кольцо с огромным бриллиантом подарил, вот только ей надлежало стать третьей женой, и она не согласилась. Я бы тоже не согласилась, кстати. По мне, есть большая разница, в какой очереди стоять за женским счастьем. Ждать своё и родное, либо третьей к постели мужа, пусть и осыпанной бриллиантами. Ещё более тоскливо, честное слово. Так хоть чувствуешь, что сама себе хозяйка.

Вот такие у меня были подружки. Виделись мы редко, но зато каждая встреча становилась радостным событием, в течение которого мы никак не могли наговориться, хотя созванивались по скайпу минимум раз неделю, стараясь не упускать друг друга из вида. Но видеозвонки – это всё равно не личное общение, кто поспорит?

И вот спустя несколько часов я сидела на удобном диванчике итальянского ресторана в центре Москвы, у моих ног несколько пакетов с логотипами известных брендов, я успела себя порадовать, в руках бокал красного вина, и слушала Маринку. Она с воодушевлением рассказывала мне об открытии нового эко-отеля в Подмосковье. Подружку пригласили на работу управляющей, зарплату пообещали феноменальную, но и обязанностей навесили на неё столько, что впору было ещё и премию попросить. И Маринка лишь на один вечер приехала в Москву ради меня, но то и дело отвлекалась на официантов, на барменов, на интерьер, даже на салфетки на столе, которые были сложены, как ей казалось, несколько небрежно. Я, с тихой грустью, в её ажиотаже узнавала себя, у меня тоже случаются такие периоды, когда я принимаюсь за новый проект с нуля. Когда всё, вплоть до салфеток на столах, зависит от меня. В такие моменты очень легко ни о чём не думать, занятость и увлечённость перекрывают любую депрессию, лишь бы было, во что окунуться с головой, куда растратить все свои силы.

Я слушала подругу и одновременно разглядывала её. Марина не была признанной красавицей, но всегда привлекала к себе внимание яркостью и искрой во взгляде, своей живостью. Всё это и по сей день в ней сохранилось. Только она стала более зрелой, более уверенной в себе, знающей себе цену. Ухоженная, стильно одетая, знающая себе цену молодая женщина. Мужчины обращали на неё внимание, и я считала, что недостатка в поклонниках у Маринки быть не может. Его и не было. Вот только интересовалась Марина мужчинами во вторую очередь, на первом месте всегда была любимая работа. Как и у меня. И сейчас я смотрела на подружку, слушала её, понимая и поневоле заинтересовываясь её рассказами, и вдруг мне пришло в голову:

– Марин, нам по тридцать два года.

Маринка замолкла на полуслове, глянула на меня не то что непонимающе, а с какой-то настороженностью.

– И что?

Я сделала глоток вина, пожала плечами.

– Ничего. Просто иногда думаю: может, мы что-то делаем не так?

– Что мы делаем не так? – переспросила Марина с явным недовольством. – Не бегаем за мужиками и не вешаемся им на шею, в надежде, что замуж позовут?

– Знаешь, некоторые не бегают и не вешаются. И их зовут. Может, у нас с лицом что-то не так?

Маринка возмущённо фыркнула.

– С моим лицом всё так. А с твоим не знаю. – Она прищурилась, рассматривая меня через стол. – Ты замуж захотела? Я там была, повторю для тебя ещё раз: ничего хорошего там нет.

– Дело не в том, что я захотела, – отказалась я. – Просто как-то неправильно жизнь проходит. Я знаю, что я сейчас выплачу кредит, могу даже через год ипотеку закрыть, если сильно постараюсь, соберусь и опять куда-нибудь уеду. А оттуда ещё куда-нибудь. Меня нигде ничего не держит, даже то, что у меня теперь вроде как есть свой дом, меня в нём ничего не держит. А мне уже за тридцать.

Марина вздохнула напоказ, осушила свой бокал, принялась за пасту. Ела с аппетитом. Потом кинула на меня проницательный взгляд.

– Что, у Виталика в гостях была?

От её обличающего тона стало не по себе, я даже поёрзала. Затем созналась:

– Была. Точнее, у родителей.

– Понятно. И у Виталика всё супер в жизни.

– Не всё. У него проблемы с работой.

– Но в остальном всё зашибись? – Кивнула, подтверждая свои слова. – Я так и думала. А для тебя его проблемы, и вовсе не проблемы, потому что где и как заработать ты отлично знаешь.

– Но он же не хочет! – возмутилась я.

– Не хочет, – подтвердила Марина. И тут же на меня многозначительно зыркнула. – И пусть не хочет. Пусть загнётся в своих розовых очках. А ты как съездишь туда, на всю эту утопию посмотришь, сразу хандрить начинаешь. Кроме Виталика мужиков море, Томка. Ну и фиг бы с ним, что они для семейной жизни негодны. Иногда нужно побыть просто бабой. Не думать за Виталика, где ему заработать, и что ему нужно для этого сделать. – Маринка повела рукой вокруг и довольно громко сказала: – Вон сколько мужиков вокруг.

Я глаза вытаращила после её бестактности. Шикнула:

– Тише.

– А что? Я же их мужиками назвала, а не как-то по-другому. Вон тот, кстати, на тебя уже час таращится.

Я машинально повернула голову, отыскала взглядом предлагаемый подружкой объект для обсуждения. За большим столом у стены, в довольно обширной компании, в основном мужской, на самом деле, сидел мужчина, и, когда я повернула голову, мы невольно столкнулись взглядами. Годам к сорока, темноволосый, с тяжёлым взглядом из-под чёрных бровей, весьма характерная линия переносицы, прямая и с горбинкой, присущая кавказским чертам лица. Но на истинного кавказца мужчина не походил, наверное, потому, что казался излишне спокойным, даже холодным. Но он, без всякого сомнения, меня разглядывал. Точнее, кидал оценивающие взгляды поверх бокала с коньяком. Мужчины порой любят посмотреть, поиграть в «гляделки», как Наташка говорила. В большинстве случаев, дальше ничего не происходит, многие категории мужчин удовлетворяются молчаливым флиртом на расстоянии, это тоже поднимает их самооценку, когда женщина начинает отвечать им взаимностью, проявляет заинтересованность. Некоторые намеренно заводят женщину возможностью свести дальнейшее знакомство, а потом просто уходят. Особенно женатые мужчины этим грешат, не осмеливаясь на большее или не желая напрягаться попусту. Поэтому я подобную игру не уважала, да и времени у меня на неё не было. И сейчас я проявила любопытство, взглянула на мужчину и тут же отвернулась. Взяла бокал с вином, сделала пару глотков, а Маринке сообщила расслабленным тоном:

– Наверняка, женат, наверняка, в поиске приключений.

– А ты не хочешь приключений?

– А ты хочешь? Не в нашем возрасте за приключениями гнаться, тебе не кажется?

– Том, я иногда тебя ненавижу. Ты как скажешь, так хоть не живи на свете. Я ещё в нормальном возрасте, вполне себе молодом.

– Ладно, я пошутила, – подобрела я. – Ты красавица.

– Знаю. А мужик всё равно на тебя пялится.

– Пусть пялится, – отмахнулась я.

– Не понравился?

– Я не грешу случайными знакомствами, ты же знаешь. Мало ли кто пялится.

– Кто знает. Дорогой ресторан, приличный мужик, галстук вон шелковый, я даже отсюда вижу, итальянский, наверное, осанка барская…

– Взгляд наглый, – подсказала я.

– Чем чёрт не шутит, – закончила Марина с лукавой улыбкой и подняла свой бокал. Предложила: – Давай выпьем.

– За что? За дьявольские замыслы?

– И за это грех не выпить. Всё же приятно хоть в чьих-то замыслах участвовать.

Мы чокнулись, выпили вина и рассмеялись друг над другом и этим разговором.

– Всё-таки здорово иногда вот так увидеться, посидеть, поболтать…

– Да, жалко Наташки нет. В отрыв пойдём? – Маринка мне откровенно подмигнула. «Уйти в отрыв» означало для нас отправиться танцевать на всю ночь и постараться не думать о работе, как можно дольше. После её предложения я печально вздохнула.

– Я бы с удовольствием, но никак. Завтра утром мне нужно быть на важном совещании, Совет директоров встречается. Будут о чём-то договариваться.

– И тебя пригласили? Ого. Поздравляю.

Я насмешливо скривилась.

– Пригласили, конечно же. Меня пригласили на встречу региональных руководителей. Посидеть вместе со всеми, подержаться за руки, в надежде, что какие-нибудь статьи расходов не сократят, и, по крайней мере, мой отель останется с тем же финансированием, что и раньше.

– Понятно. Надеемся и верим.

– Ну да.

– Я, кстати, тоже с утра занята. Только вспомнила, что у меня назначена встреча с подрядчиками. Хотим привести в порядок соседний участок, обустроить там теннисные корты. Или поле для гольфа, как думаешь? – Маринка сверкнула на меня глазами.

Я скептически хмыкнула.

– А кто у нас играет в гольф?

– А вдруг начнут?

– Ага. Вдруг.

Мы с Маринкой допили вино, доели заказанные горячие блюда, и заказали десерт. Такие встречи, дружеские посиделки случались довольно редко, и мы каждый раз старались насладиться вечером по полной. Особенно, если не получалось пойти танцевать, то позволяли себе всякие вкусности и излишества. Помнится, только однажды насладиться не удалось, когда Наташка заманила нас в закрытый китайский ресторан, и мы с Маринкой большую часть вечера пытались с тревогой разглядеть и понять, что же перед нами в тарелке лежит. Азиатская кухня – это, явно, не наша с ней тема.

Время от времени я всё же кидала быстрый взгляд в сторону, из банального любопытства, честно. Мужчина так же, как и мы, не торопился покидать ресторан, сидел за столиком, общался, и, как мне показалось, его интерес ко мне иссяк. Только однажды я не вовремя повернула голову, и мы снова столкнулись взглядами. Мне в последний момент хватило ума не отворачиваться от него в спешке и смятении, оказавшись пойманной за наблюдением за ним. Я встретила его взгляд, хотя меня от неожиданности будто обожгло, после чего я обратила своё внимание на картину на стене за его спиной. Потом ещё на что-то. И, в конце концов, смогла вернуть своё внимание подруге. На лице невозмутимое выражение, настолько, что даже Маринке не пришло в голову меня в чём-то заподозрить. К тому же та уже разговаривала по телефону, обсуждала с кем-то перспективу обустройства поля для гольфа, мне делала всяческие знаки и строила рожицы, в попытке извиниться. Я, в конце концов, махнула рукой и из-за стола поднялась, решив прогуляться.

Из ресторанного зала был выход на небольшую открытую веранду, правда, особого покоя и тишины на ней не было, внизу шумел проспект с большим потоком автомобилей. В годы студенчества, живя в Москве, я в какой-то момент перестала замечать шум и суету, привыкла, а сейчас мне снова стал казаться сумасшествием столичный темп жизни. Я смотрела вниз на автомобили, как на нечто чуждое, хотя, Москву любила, городская суета и многолюдность это чувство во мне не убили. Есть в Москве места, старые улочки, парки и скверы, в которых было тихо и зелено, и я любила там гулять. Когда-то. Некоторые из этих укромных мест мне, в своё время, показал Виталик. Мне показал, а сам забыл. Когда он был в последний раз в Москве? Наверное, и сам не помнит.

Я едва расслышала шаги за своей спиной и от неожиданности вдруг испугалась, обернулась и, к своему удивлению, увидела того самого мужчину. Он остановился неподалёку, стоял, сунув руки в карманы брюк, и меня разглядывал. Я нахмурилась. Терпеть не могу, когда ко мне со спины подкрадываются, да ещё и разглядывать начинают совершенно нахально.

Он, наверное, заметил моё недовольство. Примирительным тоном проговорил:

– Мне знакомо ваше лицо. Весь вечер к вам присматриваюсь, а вспомнить не могу.

Я невольно пригляделась к нему. После чего сказала:

– Мне ваше незнакомо. Так что, вряд ли мы с вами где-то встречались.

Мужчина усмехнулся.

– У вас такая хорошая память на лица?

– Да, – не стала я отказываться.

– Везёт. А я порой мучаюсь, вспоминаю. Меня зовут Марк.

Ни одного Марка я не знала совершенно точно. Я молча смотрела на него, точнее, если честно, то разглядывала, проявляя неподдельное любопытство, только надеялась, что по моему лицу и взгляду нельзя это прочитать. У него было довольно приятное лицо. По крайней мере, в те моменты, когда он улыбался. Когда хотел быть приятным. А вот взгляд очень внимательный, иногда буравящий, будто он пытался влезть в мою голову и узнать, о чём я думаю. И тот факт, что в этот момент я думала о нём, меня немного смущал. При всей его внешней притягательности (про привлекательность рассуждать не будем, не люблю смазливых, симпатичных мужчин, особенно, когда они сами свою привлекательность всеми силами напоказ выставляют), он не казался мне белым и пушистым зайчиком, которому следовало доверять и даже улыбаться в ответ лучше не торопиться.

– Не поделитесь со мной секретом? – задал он вопрос, когда моё молчание затянулось.

Я удивлённо взглянула.

– Каким? Я ни одного секрета не знаю.

Марк улыбнулся.

– Своим именем.

– Ах, имя… – Я на одно мгновение задержала дыхание, после чего зачем-то соврала: – Наташа.

– Очень приятно. Вы красивая девушка, Наташа.

Я понимающе улыбнулась, отвела глаза от его лица.

– За этим всё и было? Чтобы сказать, что я симпатичная?

– То есть?

– Банальность в стиле: «Мне знакомо ваше лицо».

– Избито, да?

– Весьма.

Он хохотнул. Причём звук вышел гортанным и волнующим. Затем сделал шаг, я внутренне напряглась, но Марк подошёл к балюстраде и остановился также на отдалении пары шагов от меня. Не приближался и моё личное пространство не нарушал.

– Но это было искренне. Уверен, что где-то видел твоё лицо.

Вот мы и перешли на «ты». Быстро, ловко, но не слишком находчиво опять же.

Я равнодушно пожала плечами.

– Всё возможно.

– Москва – город большой, но в огромных городах случайные встречи происходят куда чаще. Ты москвичка?

Я решила его порадовать и для этого широко и немного придурковато улыбнулась.

– Нет. Я из понаехавших.

Марк неожиданно засмеялся.

– Представляешь, я тоже.

Если честно, мне было всё равно. Я не собиралась продолжать наше краткое знакомство.

– Мне нужно вернуться к столу, меня подруга ждёт, – сообщила я. А Марку на прощание вежливо улыбнулась. – Было приятно поболтать.

Он наблюдал за мной с усмешкой. С такой задумчивой усмешкой, будто что-то во мне увидел, я не понимала что, и из-за этого можно было разозлиться. Когда незнакомый человек так на тебя сморит, начинаешь задумываться о том, что не слишком хорошо контролируешь свои эмоции и выражение лица.

Я не удержалась и коротко переспросила:

– Что?

– У тебя красивая улыбка. Когда ты улыбаешься искренне. Я наблюдал за тобой последние пару часов. А мне ты улыбаешься не так. Я тебе совсем не нравлюсь?

– А вы должны мне нравиться? – удивилась я. – Я вас не знаю.

– Так и не узнаешь, если уйдёшь, пофыркав.

– Пофыркав? – повторила я за ним странное определение.

– А как это у вас, у женщин, называется? Фыркнула, развернулась и полетела. Куда-то, сломя голову.

– Попахивает женоненавистничеством, – заметила я.

– Да нет, женщин я люблю. Но не всегда понимаю.

– Думаю, это к лучшему.

– А женщины понимают мужчин? Уверен, вы считаете нас предсказуемыми.

– А временами и скучными, – согласилась я, и вновь засобиралась уходить. – Всего доброго.

– Я скучный? – спросил Марк, когда я уже повернулась к нему спиной и направилась прочь. Пришлось обернуться. Может, не стоило этого делать, но мне показалось невежливым просто удалиться.

– Я не знаю, – сказала я. – Мы с вами незнакомы.

– Так давай познакомимся. Я стараюсь тебе понравиться, если ты не заметила. Пытаюсь заинтересовать. А ты уходишь.

– А вам не приходило в голову, что я могу быть замужем, или, по крайней мере, не одинока?

– Чтобы это узнать, нужно поговорить, пообщаться. А ты сбегаешь. Так ты замужем? Расскажи мне о муже. Должен же я знать, кому так повезло. И желательно расскажи, где вы познакомились. Где люди, вообще, знакомятся? Помимо клубов и ресторанов?

– Где угодно, – порадовала я его. – Могу предложить вам выйти на улицу.

– На какую?

Я указала рукой вниз, за балюстраду.

– Не поверите, но внизу, по улице, ходят девушки и женщины, красивые и приятные в общении, большинство из них не избалованны дорогими ресторанами и отдыхом на яхтах.

– А с чего ты взяла, что у меня есть яхта?

– Вы производите впечатление человека, который может её себе позволить.

Марк заинтересованно хмыкнул, даже подтянул узел галстука, видимо, в желании соответствовать моему мнению о нём. А я невольно обратила внимание на его безымянный палец. Кольца на нём не было.

– Может быть. – Он улыбнулся. – По крайней мере, приятно, что я произвожу такое впечатление. Но ты мне так и не сказала: ты замужем?

– А какая разница? Я в Москве на пару дней, затем вернусь в свою глубокую провинцию, и мы с вами, наверняка, больше не встретимся.

– Нет у тебя никакого мужа, – сказал он. – Если бы он был, вряд ли бы отпустил тебя в Москву одну. Я бы не отпустил.

– Не все мужчины агрессивные собственники.

Марк моргнул после моих слов, после чего захохотал. Выглядел довольным.

Качнул головой, отсмеявшись.

– Так меня ещё никто не припечатывал.

– Рада, что повеселила. Но мне нужно идти.

Я почти не удивилась, когда Марк направился следом за мной к дверям в ресторанный зал. Даже пояснил своё преследование:

– Что мне делать там одному?

Отвечать я не стала, он шёл за мной след в след, и я прекрасно чувствовала его взгляд, направленный мне в спину. Марк меня разглядывал, явно, без всякой скромности, видеть-то я его в этот момент не могла. Зато чувствовала, и было здорово не по себе. За такие взгляды, между прочим, когда-то на дуэль вызывали.

За дверями я едва не натолкнулась на Маринку. Она увидела меня и развела руками. Начала:

– Я уже отправилась тебя искать!.. – Потом увидела Марка за моей спиной и на мгновение примолкла, после чего принялась по-дурацки улыбаться. – А ты развлекаешься, как посмотрю.

– С чего ты взяла, что я развлекаюсь?

– Ваша подруга никак не хочет со мной знакомиться, – вроде как пожаловался Марк, останавливаясь рядом с нами. – Скажите хоть вы мне: Наташа замужем?

– Наташа? – переспросила Маринка, непонимающе моргнула, после чего перевела на меня ошарашенный взгляд. Я по её не совсем трезвому взгляду видела, как в ней просыпается искра понимания, и на Маринкином лице начинает расползаться дурацкая улыбка. – Наташа, нет, не замужем. И что бы она ни говорила – всё придумывает.

– Это что это я, интересно, придумываю? – попробовала я обидеться.

– Свою занятость и нежелание знакомиться. – Маринка вдруг шагнула ко мне, приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в щёку. И тут же затараторила: – Всё, дорогая, мне надо бежать, мне завтра на работу, а вот тебе не помешает отдохнуть. За ужин я расплатилась, сумку с телефоном забрала, а ты не забудь покупки. Твои пакеты под столом. – Я ошалело таращилась на неё, а Маринка крутанулась на высоких каблуках, повернулась к Марку. Поинтересовалась: – Как вас зовут?

– Марк.

– Очень приятно, Марк, – заверила она. – Доверяю вам свою подругу, уверена, что у вас получится её развлечь. Ведь получится?

Марк понимающе усмехнулся.

– Я очень постараюсь.

– Вот и отлично. Пока-пока. – Маринка обернулась и неожиданно погрозила мне пальцем. – Наташа.

Я смотрела ей вслед в полном замешательстве, после чего проговорила, пытаясь донести до подруги суровую правду:

– Ты оставляешь меня на попечение совершенно незнакомого человека!

– Всё будет хорошо, – успокоила она меня от дверей, – у него добрые глаза!

– Ты слышала? У меня глаза добрые. – Марк на закрывшиеся за Маринкой двери не смотрел, он смотрел на меня. И улыбался.

– Вы всерьёз считаете, что я отправлюсь с вами куда-то в ночь? С незнакомым человеком?

– Иногда нужно быть смелой, – сказал Марк. – И доверять судьбе. Вдруг я твоя судьба?

– Очень в этом сомневаюсь, – проговорила я, наблюдая за тем, как он направляется к нашему с Маринкой столу, чтобы забрать мои пакеты с покупками.

– Столичный шопинг? – усмехнулся он, возвращаясь.

– Я бываю в Москве очень редко, – намеренно сообщила я ему, не зная, чем ещё охладить его пыл. Ради этого и поинтересовалась: – А вам не надо вернуться за стол? К друзьям?

– Во-первых, это не друзья, это был деловой ужин, и он, слава богу, закончился. А, во-вторых, перестань говорить мне «вы». – Он подал мне мою же сумку. Глянул с призывом. – Прогуляемся?

Ещё вчера, да и сегодня утром, моё настроение было на нуле. Я и в Москву-то отправилась с единственной целью – сменить обстановку и на что-нибудь отвлечься. Отвлечься предполагалось на магазины, покупки и немного на работу, поприсутствовать на паре совещаний и тренингов. Не слишком всё это весёлые занятия, но другого приключения я себе на ближайшие дни придумать не смогла. А сейчас передо мной мужчина, довольно симпатичный и уж точно настойчивый, прёт напролом, как говорила моя бабушка, в желании настроение мне поднять. На маньяка, вроде, не похож… Хотя, что я знаю о маньяках? Но я так давно ни с кем не знакомилась, так давно не позволяла себе никаких сумасбродств, не рисковала и по-настоящему не веселилась, так может, пришло время? Один вечер, а после я вернусь в свою обычную жизнь.

К тому же, сумасбродничать собралась вовсе и не я, а Наташка. Этот факт и вовсе снимает с меня всякие обязательства, разве нет?

Марк распахнул передо мной двери ресторанного зала, смотрел с ожиданием, и я мысленно махнула рукой на все предостережения разума и решила довериться интуиции. Что такого, если я погуляю с мужчиной? Надо сказать, что с того времени, как я вернулась в родной город, никаких серьёзных отношений, даже романов, у меня не случалось. Я вернулась под гнет воспоминаний, и мне никак не удавалось жить своей жизнью. Получалось так, что в моей жизни была только работа и перспектива быстрейшей выплаты ипотечного долга. Будто я подсознательно мечтала вырваться из-под гнёта. И временами меня мучил вопрос: для чего я купила квартиру в родном городе? Чтобы быть поближе к семье и продолжать изводить себя мыслями о собственном несовершенстве и вспоминать несбывшиеся мечты? Можно было купить квартиру в Москве, или в любом другом городе, и жить своей отдельной жизнью. Но я, видимо, по натуре твердолобый мазохист. Я люблю страдать и мучиться, и все свои мучения собирать в кучку день за днём.

Кучка набралась большая, и я устала вставать на цыпочки, чтобы выглянуть из-за неё в попытке увидеть другой мир. Поэтому сейчас я мысленно махнула рукой и отправилась следом за Марком.

Если, конечно, его зовут Марк. Я-то соврала.

Но вряд ли бы мужчина, решив придумать себе имя на один вечер, додумался бы до имени Марк. Явно удостоил бы новую знакомую какой-нибудь банальности.

Несмотря на то, что Марк говорил о том, что он из «понаехавших», таких же, как и я, автомобиль его имел номера столичного региона. Чёрный, глянцевый «порше» внушительного размера приветливо мигнул фарами при приближении хозяина, мои пакеты были аккуратно сложены на заднее сидение, а для меня призывно распахнута передняя дверь. Марк, в дорогом костюме, с расслабленным узлом шёлкового галстука, источающий запах дорогого острого одеколона, смотрел на меня насмешливым взглядом. Но улыбался вполне искренне и тепло.

– Так как ты в столице гостья, беру на себя смелость устроить тебе небольшую экскурсию.

– По главным достопримечательностям столицы? – невольно усмехнулась я. Приняла его помощь, точнее, руку, чтобы подняться в высокий салон автомобиля и устроиться на кожаном сидении. В салоне «порше» пахло дорогим одеколоном владельца и натуральной кожей. Да, это тебе не средний класс. Я окинула быстрым, изучающим взглядом салон. Если честно, пыталась высмотреть всякие странности. Но ведь у маньяков не бывает столько денег, да? Они слишком заняты своими маньячными делами, на бизнес времени не хватает.

Но всё равно тревожно. Я отправляюсь в ночь с незнакомым мужчиной на тёмном внедорожнике. Надеюсь, Маринке икается, и всю ночь икаться будет.

Марк обошёл автомобиль, сел на водительское место, повернулся ко мне.

– Ты против?

– Я прожила в Москве несколько лет, когда училась. Все проходные тропы знаю.

– Но это же совсем неважно. Я тоже знаю, был и видел. Но с новым человеком всё будто в первый раз. Махнём на Поклонную гору? Посмотрим на фонтаны.

Вполне невинное приглашение и предложение. Почему бы и не съездить на Поклонную гору? Я так давно не гуляла по Москве.

Я согласно кивнула.

– Ты меня ни о чём не спрашиваешь, – сказал Марк. – Обычно женщины любопытны.

Я смотрела в окно, а не на него. Пожала плечами.

– Не вижу необходимости. Мы вряд ли ещё увидимся.

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что я через день уеду.

Марк качнул головой.

– Думаю, дело не в этом. Ты просто не хочешь продолжать знакомство. Видимо, для этого есть какие-то причины.

Я повернула голову, взглянула на него. Решила расставить все точки на свои места.

– А ты хочешь продолжить знакомство? – Я даже на «ты» с ним перешла, как он и просил. – Давай не будем лукавить. В конце концов, мы оба взрослые люди. Или ты думаешь, что я поверю, будто в дорогом ресторане Москвы мне по случайности повстречался принц? Свободный, красивый, обеспеченный? Готовый просто так возить меня по пробкам, любоваться на фонтаны? Сидел и ждал меня там.

Марк в ответ на мои слова понимающе усмехнулся, а я после его усмешки кивнула, соглашаясь с его скептицизмом.

– Вот-вот. У тебя был деловой ужин, я привлекла твоё внимание, и вот мы в твоей машине куда-то едем. Так давай не будем портить всё лишними вопросами и разговорами. Проведём этот вечер так, как захочется, а утром без сожаления расстанемся.

Марк молчал, посмеивался уголком губ, было понятно, что раздумывает над моими словами. Затем кинул на меня быстрый взгляд.

– А если ты, на самом деле, мне понравилась?

– Я очень этому рада. Но «понравилась» – это не повод изливать друг другу душу и строить планы на жизнь, разве не так?

– Ты очень прямолинейная женщина, Наташа.

Я тихонько вздохнула.

– Просто всё это уже в моей жизни было. И в твоей, уверена, тоже.

– Предлагаешь получить удовольствие?

От всего этого попахивало какой-то безысходностью и отчаянием, но в ответ на его вопрос я кивнула.

– Да.

– Что ж. Будет так, как ты хочешь.

ГЛАВА 5

Наверное, я сошла с ума. А ведь искренне считала, что я не способна на подобные безумства. Провести ночь с мужчиной после нескольких часов знакомства…

Но всё случилось будто само собой. После объяснений по поводу того, что два взрослых человека ничего друг другу не должны, и ничего их в дальнейшем не свяжет, так как завтра каждый окунётся в свою привычную жизнь, стало вдруг проще. Мне, на самом деле, понравился вечер, понравилось то, что не нужно притворяться и стараться понравиться, понравилось гулять между фонтанами и разговаривать ни о чём. Все темы наших разговоров с Марком не касались ни личной жизни, ни работы, ни каких-то проблем. Я ненадолго забыла об ужасных, тяжёлых выходных в родительском доме, о пустоте в Виталькином взгляде, когда я пыталась его образумить, пыталась напомнить о том, что когда-то он хотел большего, огромного, интересного. А, в итоге, оказался на даче моих родителей, успокоенный семейной жизнью и ставшим бесконечным безденежьем. Наверное, мне не понять. Наверное, мне так не полюбить…

А Марк говорил о Москве, говорил об Америке, где жил ещё со студенческих лет и лишь несколько месяцев назад вернулся в Россию. Говорил без личных подробностей, просто рассказывал что-то интересное и смешное. Мы обсуждали книги, кино, кошек и собак, любовь к морю и яблочным пирогам. Так куда проще общаться, зная, что завтра или даже сегодня, возможно, через пару минут, вы расстанетесь навсегда, не приходится следить за словами и пытаться быть лучше, чем ты есть на самом деле. Мне, честно, было совершенно наплевать, что он обо мне подумает. Я ходила босиком по парапету фонтана, а Марк держал меня за руку и смеялся вместе со мной. Почему-то мне казалось, что он тоже не такой лёгкий и простой человек, каким показался мне вчера вечером. В машине остался его пиджак, итальянский галстук, он закатал рукава белоснежной рубашки, и выглядел расслабленным. Он выглядел человеком, который очень давно не отдыхал. И улыбался соответственно, как-то по-детски, довольно, но с тенью усталости.

Правда, Маринка мне позвонила, узнать, всё ли у меня в порядке, а я кричала ей в трубку, что она плохая, но очень хорошая подруга, и что я в шаге оттого, чтобы искупаться в фонтане. К тому же, у меня есть во что переодеться. Я ведь полдня потратила на покупки новых нарядов. Вот и наряжусь!

– Делай, что хочешь, развлекайся, – благосклонно разрешила мне Маринка, но предупредила: – Правда, за купание в фонтане пятнадцать суток дают, а ты таким свободным временем не располагаешь. А если располагаешь, лучше съезди на море, отдохни. На фига тебе фонтан?

В фонтан я не полезла, Марк помог мне спуститься на землю, подхватив на руки. А потом мы ели сахарную вату и прятались за ровно подстриженными кустами, как подростки, чтобы тайком покурить. Я не курила несколько лет, но это было настолько смешно, настолько безобразно и оттого притягательно, что отказаться я не могла.

– Хочу есть, – в какой-то момент сказал Марк, и мы отправились в ресторан фаст-фуда неподалёку, потому что со своими грязными ступнями после прогулок по фонтанам, я отказалась посещать приличный ресторан. Да и время близилось к полуночи, на сидение за столами в ожидании заказа, не было никакого настроения. И мы ели гамбургеры и картошку, я тянула через трубочку густой молочный коктейль с ванильным вкусом, и чувствовала себя безумно лёгкой и счастливой. Мы снова болтали, толкались ногами под столом, а Марк слизывал соус с пальцев и тоже смеялся. У него был очень красивый смех. И глаза в этот момент невероятно лучились.

Я не знаю, что меня сподвигло поехать с ним в гостиницу. Мы ни слова об этом не говорили, не последовало ни одного предложения, он не повёз меня к себе домой. Автомобиль свернул на стоянку одной из гостиниц, Марк молча вышел из машины, даже не взглянув на меня, а я, чувствуя головокружение от круговорота событий и эмоций в этот вечер, тоже открыла дверь и вышла следом за ним.

Никогда со мной такого не было. Небольшой номер незнакомого отеля, практически незнакомый мужчина, его запах, его руки, горячие губы на моей коже. Всё случилось само собой. Тело горело и пылало, я хотела его. Этого мужчину, его прикосновений, и мы занимались сексом, а совсем не любовью. Он был настойчивым, сильным, и деликатности не было ни в одном его движении. А моё тело будто плавилось в его руках. Я никогда не была безумна, и вдруг сошла с ума в один вечер. Даже страшно, вдруг я уже не смогу стать прежней? Проснусь утром с желанием продолжать веселиться, с полным отсутствием интереса к своей прежней жизни, тоскливой, наполненной пустыми переживаниями? И никто не возьмёт меня за руку, когда мне придёт в голову побродить по краю фонтана.

Мне понравилось целоваться с ним. Поцелуи были какие-то неспешные, упоительные, я прерывала их лишь для того, чтобы вздохнуть и застонать. А Марк смеялся мне в губы, и продолжал целовать, дразнить, а я закрывала глаза и будто раскачивалась на приятных волнах, чувствуя, как моё тело наполняется приятной тяжестью, которая нарастает и нарастает, будто перед взрывом. Пальцы сжимались, ногти впивались в его кожу, он был горячий и сильный. Самое лучшее ощущение в жизни женщины – чувствовать эту силу. Кому-то не доводится почувствовать её никогда, просто рядом оказывается не тот мужчина.

Потом мы ещё о чём-то говорили с Марком, негромко, почти шептали, допили вино, и я уснула. А проснулась, как от толчка. Открыла глаза и в совершенном замешательстве взглянула на мир. Не совсем понимая, а точнее, не доверяя собственным воспоминаниям о том, на что оказалась способна. Но как бы не доверяла, проснулась я в гостиничном номере, достаточно стандартном, на неудобной постели, а за моей спиной спал мужчина. Я слышала его дыхание, чувствовала его руку на своём бедре, ощущала тепло его тела своей спиной, и от всего этого у меня по коже поползли мурашки. Как я докатилась до такого? Переспать с первым встречным в гостинице, которая нам первой на пути попалась?

Оставалось только зажмуриться и понадеяться, что моя глупость и безумие пройдёт для меня без всяких последствий. А пока стоило вспомнить о времени. Я лежала, стараясь не шевелиться, боясь, что Марк проснётся, и тогда мне придётся на него смотреть, о чём-то с ним говорить, а мне, если честно, хотелось раствориться в пространстве, просто исчезнуть из этого злополучного номера, чтобы этого утра не было. На тумбочке рядом с кроватью лежали наручные часы Марка. Солидные, на металлическом браслете. Я аккуратно высунула руку из-под одеяла, дотянулась до них, взглянула циферблат. И вот тут меня будто толкнули во второй раз. И сразу стало не до стеснения и не до аккуратности. Я едва ли не кинула часы обратно, откинула одеяло и поторопилась встать. Марк, конечно же, зашевелился за моей спиной, потревоженный моей активностью, вздохнул, и, кажется, открыл глаза. Но мне было не до него. Я лихорадочно оглядывала комнату, в поисках своих вещей. Нижнее бельё почему-то нашлось на кресле.

– Который час? – спросил Марк, зевая и потягиваясь. Глаза открыл и теперь наблюдал за мной.

– Половина девятого, – ответила я, надевая трусики и торопясь застегнуть бюстгальтер. Времени даже на душ не было.

Марк повернулся на бок, подпёр голову рукой. Я невольно задержала на нём взгляд, всего на секунду. Подумала о том, как будет правильно проститься. Сказать «пока» и уйти? У меня никогда не было отношений на одну ночь.

– Ты торопишься? – спросил он.

– Нет. Я бегу, – ответила я.

Марк хмыкнул.

– От меня или просто торопишься?

– Тороплюсь. Где моё платье?

– В ванной. Ты его вином облила.

– Чёрт, точно. – Я остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока, в напряжении размышляла о том, что делать. Потом вспомнила про пакеты с покупками. В них было два новых платья. Но пакеты…

– В машине, – подсказал Марк, будто прочитав мои мысли. Сел на кровати и спустил ноги на пол. – Я принесу.

– Спасибо, – пробормотала я в смятении, украдкой наблюдая за тем, как Марк поднимается, наклоняется за своей одеждой и одевается. Проходит по комнате мимо меня. Он прошёл мимо, всего в шаге от меня, а у меня внутри всё задрожало. Я даже ладонь к груди прижала зачем-то, мне реально стало нечем дышать. Но не от того, что Марк был настолько прекрасен, хотя он, без сомнения, был весьма привлекательным мужчиной. Меня сама ситуация заставляла волноваться.

Через несколько минут Марк вернулся с пакетами, а я, чтобы не терять время зря, и не стоять без всякого толка посреди номера в нижнем белье, в его отсутствие успела быстро принять душ, и теперь торопливо приводила волосы в порядок. Стало понятно, что даже в свой номер я попасть не успею, а явиться на важное совещание, пред очами Пастухова непричёсанной и неумытой, в платье с пятнами, было немыслимым. Игорь меня после на тот свет сведёт своими насмешками и придирками.

– На платье ценник, – заметил Марк, наблюдая за моими суетливыми действиями. Подошёл, застегнул молнию на спине, а бирку легко оторвал. Остановился за моей спиной перед зеркалом, смотрел на меня в новом платье. Платье мне нравилось, яркого лилового цвета, с интересным бантом на талии и красивым вырезом декольте. Вчера в магазине я своим отражением любовалась, а вот сегодня, встретив в зеркале взгляд Марка, заволновалась. К тому же, он положил руки мне на талию и чуть сжал. Меня разглядывал. – Тебе очень идёт, – сказал он, в конце концов.

– Спасибо, – сказала я негромко, и даже постаралась улыбнуться ему.

– У тебя встреча?

– Да. Совещание. – Я аккуратно выскользнула из его рук, отошла на шаг. Принялась собирать свои вещи в большой пакет из-под платья. – Я ради него и приехала, – соврала я. – Так что, мне очень нужно идти. Я опаздываю.

– Я могу тебя отвезти.

Я замерла с пакетом в руках, на Марка глянула в растерянности. После чего качнула головой, отказываясь.

– Нет, спасибо. – Я набралась смелости и посмотрела ему в глаза. – Думаю, нам лучше расстаться здесь и сейчас. Вечером я уезжаю. – Опять ложь, но так было проще.

Он смотрел на меня и улыбался. Легко и непринуждённо.

– Как скажешь. Всё было классно, я рад, что мы познакомились.

– Да… Я тоже. – Я взяла сумку, собрала свои пакеты и замешкалась на секунду, понимая, что нужно повернуться к нему спиной и из номера выйти. В конце концов, сказала: – Пока.

– Пока, – сказал он в ответ. И я, наконец, смогла уйти. Закрыла за собой дверь, и с огромным облегчением выдохнула. Приключение, так приключение.

Повезло, что начало совещание немного задержалось. По всей видимости, опоздала не только я, а кто-то ещё поважнее. Я влетела в зал, как фурия, и тут же себя мысленно остановила, заставила выдохнуть и навесить на лицо нейтральную, полуофициальную улыбку. Правда, перед этим успела спрятать свои пакеты под стол секретарши Игоря. Но всё равно удостоилась от Пастухова показа кулака исподтишка. По всей видимости, он меня ждал, и появления моего ждал куда раньше, чтобы успеть поговорить, хотя бы парой фраз успеть перекинуться, а я оказалась такой необязательной. Я послала ему виноватую улыбку и присела на свободный стул. И, наконец, смогла перевести дыхание. Ну вот, теперь можно успокоиться, ведь всё закончилось. Моё безумство стало очередным воспоминанием. Я на своём месте, слушаю вступительную речь одного из представителей из регионов и рисую в блокноте цветочки. На мне новое платье, я прилично выгляжу, правда, думаю о совсем неприличных вещах, невольно восстанавливаю в памяти события прошлой ночи, из-за этого отвлекаюсь, не вслушиваюсь в происходящее, а ещё задыхаюсь, как в жару. Радовало одно – что мы с Марком больше не встретимся.

– Тамара Евгеньевна, сколько у вас человек на тренинге? Тамара Евгеньевна!

Я подняла глаза от цветочков в блокноте, взглянула через зал на Пастухова, который обращался ко мне со своего места во главе большого стола. Я поторопилась собраться с мыслями.

– Трое.

– Все явились вовремя?

Понятия не имею, вовремя и, вообще, явились ли. Я сама явилась в последний момент.

– Конечно, Игорь Викторович. – Я лучезарно улыбнулась. – Как всегда.

Игорь повернулся к мужчинам, сидящим с ним за одним столом, признаться, я никого из них не знала, лишь одного видела на одном из промо-видео корпоративной сети. Представитель Совета директоров. В том видео он поздравлял сотрудников с каким-то важным праздником.

– Тамара Евгеньевна занимается управлением одного из новых отелей в Золотом кольце. Мы весьма довольны её работой и тем, как устроен сервис в отеле. Никаких жалоб за два года не поступало. А Золотое кольцо сейчас одно из перспективнейших и загруженных направлений в России для иностранных туристов.

Они о чём-то заговорили между собой, понизив голоса, а я сидела с прямой спиной и сияла уверенностью и гордостью, по крайней мере, очень старалась.

– И что это было? – спросила я Игоря, когда смогла приблизиться к нему без свидетелей после совещания.

– Что?

– Такие хвалебные оды в мой адрес.

– А тебе не понравилось?

– Почему? Понравилось… наверное. Но я вдруг начала переживать. Это ведь не просто так?

Пастухов вздохнул и отпил кофе из маленькой чашечки, которую ему пару минут назад подала преданная секретарша. Игорь глотнул кофе и даже зажмурился от удовольствия, как кот.

– Всё по тому же поводу. Власть меняется, неспешно, но это происходит. Надо изначально выдвигать вперёд важное и перспективное. А ты у меня как раз такая. Или я не прав?

Я подумала, подумала и кивнула.

– Да, Игорь, я такая.

– Вот и улыбайся больше. – Игорь вдруг прищурился, вглядываясь в моё лицо. Затем сказал: – Ты какая-то странная. Ты уверена, что у тебя всё в порядке?

Я постаралась изобразить удивление.

– Конечно. Просто плохо спала.

– Наверное, – согласился он. – Наверное, поэтому у тебя один глаз накрашен ярче, чем другой.

Я моргнула в растерянности, остановила себя, когда захотелось потянуться к своему лицу, проверить хоть наощупь.

– Правда?

Игорь вздохнул, наблюдая за мной. И лишь попросил:

– Пожалуйста, к вечеру стань идеальным представителем компании. Чтобы начальство смотрело на тебя, и видело наше общее светлое будущее.

Я поторопилась кивнуть, и уже после заинтересовалась:

– А что будет вечером?

– Вечером будет ужин директоров с представителями регионов. С избранными представителями, понимаешь? И ты приглашена. Я ведь молодец?

Я расплылась в улыбке, искренней и почти детской.

– Конечно, Игорюша. Ты самый лучший из молодцов.

– Вот цени, Яворская, – притворно вздохнул Пастухов.

День оказался бесконечным. После совещания я посетила тренинг, просто для того, чтобы отметиться перед сотрудниками. Целый час выслушивала наставления лектора по развитию отношений с персоналом и важности субординации. Слушала и боролась с зевотой. Затем нашла в одном из залов Любу и девочек, поинтересовалась, как у них дела, как прошёл вечер и утро.

– Всё хорошо, Тамара Евгеньевна, – обстоятельно ответила Люба. – Утром никто не опоздал.

Кроме меня, подумалось мне, но Любе я улыбнулась.

– Замечательно. У меня вечером ещё совещание, так что вы занимайтесь своими делами. Билеты на завтрашний поезд у всех на руках?

Девушки покивали, и я пожелала им приятного вечера без происшествий. Отошла в сторонку, увидев знакомого, но всё уже услышала шёпот за спиной:

– Мы за два дня её не увидим. Вот какая занятая, – проговорила одна из девушек с толикой юношеской зависти. Я не стала оборачиваться, не давая понять, что услышала замечание, к тому же за меня тут же вступилась возмущённая Люба.

– Вот когда станешь начальницей, – сказала она младшей сотруднице, – тогда тебя тоже будут приглашать на совещания и важные ужины. А пока разворачивайся и отправляйся записывать очередную лекцию. Важная птица, посмотрите на неё.

Я усмехнулась. Люба всегда отстаивала мои интересы. Брала на себя роль этакого Санчо Пансы, ей-богу, каждый раз, как мне приходило в голову повоевать с ветряными мельницами нашего разношерстного руководства. Но это хорошо, когда тебе есть на кого положиться.

Если честно, к вечеру я начала чувствовать головокружение от количества людей, потока информации и перемещений по залам, в которых проходили тренинги, один за одним. Приглашённых сотрудников было огромное количество, их распределили на несколько групп, и они поэтапно переходили из одного зала в другой, от одного приглашённого лектора к другому. Я устала от разговоров, лиц людей, от бесконечных поучений. Когда, наконец, вырвалась оттуда, вздохнула с облегчением. Вернулась в отель, но прежде чем подняться к себе в номер, зашла в бар при ресторане и попросила чашку хорошего чая.

– Вы ведь Тамара?

Я сидела за столиком, переводила дыхание и пила ароматный чай маленькими глотками, когда ко мне обратился мужчина. Небольшого роста, пухлый, начинающий лысеть, у него была смущённая улыбка и, наверное, замученный, как и у меня взгляд, от всей сегодняшней круговерти. После его вопроса я кивнула, и посмотрела в ожидании.

– Меня зовут Вячеслав. Мы встречались с вами в Питере в прошлом году… Если помните.

– Ах, да. – Я расплылась в искренней улыбке, вспомнив. Конечно же, Вячеслав. Псковский филиал. Он так мило за мной ухаживал в прошлом году. Даже не ухаживал, а всячески пытался угодить. Но он был до того мил, а также чуточку смешон, что никак не воспринимался всерьёз. Хотя, я бы хотела воспринять всерьёз именно такого человека, с которым было бы легко и спокойно. Он бы всегда улыбался и угождал. И носил бы любимую женщину на руках. Хотя, вопрос: смог бы он меня поднять?

Я указала рукой на соседнее кресло за своим столом. Предложила:

– Вы присаживайтесь.

Вячеслав радостно улыбнулся и сел напротив меня.

– Очень рад вас здесь встретить. Если честно, я ещё утром на совещании вас заметил, но мы далеко сидели.

– А я ещё и опоздала, – коротко рассмеялась я.

– Всего на пару минут, они ещё даже не начали. Это не считается. Как у вас дела, Тамара? Судя по тому, как Пастухов вас хвалил, всё хорошо?

Я постучала костяшками пальцев по краю стола.

– Лишь бы не сглазить. Все вокруг только и говорят, что состав Совета директоров меняется, и что будет – совершенно не понятно. Не хотелось бы проблем.

– Это точно.

– А как у вас дела? Как открытие отеля в Пскове?

– Всё хорошо. По крайней мере, открытие. А уж за дальнейшим я слежу на расстоянии.

– То есть?

– Меня в Москву позвали. Полгода уже здесь.

– Правда? – Я ему улыбнулась. – Это же здорово, поздравляю.

– Здесь сумасшедший ритм жизни. Никак не привыкну.

– Сумасшедший – это точно. Я жила здесь во времена учёбы. Сначала никак не могла привыкнуть, потом долго не могла отвыкнуть.

– А вам не предлагают? В Москву?

Я качнула головой.

– Не предлагают. Да и не думаю, что согласилась бы. Что мне, по сути, здесь делать?

– У вас больший опыт работы накопился. Думаю, пригодился бы.

Я лишь пожала плечами. А Вячеслав продолжил:

– Хотя, сейчас будут комплектовать технический штат, говорят, что нужно компьютеризировать всё по максимуму. Конечно, про все номера и все отели речь пока не идёт, но самые крупные отели сети будут оснащены не хуже, чем в Японии. Вот я и занимаюсь…

– Технической стороной?

– Скорее уж подбором достойных специалистов. По установке, разработке, обслуживанию.

Я смотрела на Вячеслава. Ничего не могла с собой поделать, но у меня от волнения даже ладони начали потеть.

– Вячеслав, а эта работа… она предполагает проживание в Москве? На длительный срок?

– Да, на длительный. Хороших специалистов очень трудно найти, сами знаете, как наше руководство оплачивает опыт и знания. У вас есть кто-то на примете?

– Вообще-то, да. Он сейчас работает и живёт в соседней области, но он отличный компьютерщик, когда-то его в столице на части разрывали, и за границу звали. А сейчас у него, так скажем, простой в работе. Думаю, это стало бы для него отличным шансом и новым стартом. – Я всё это сказала, невольно уже домысливая, как сообщу Виталику о появившейся возможности, как он за неё, без сомнения, ухватится, наконец сможет выехать с родительской дачи в настоящую жизнь. Но особо напирать на Вячеслава тоже было нельзя. – Я не прошу никакого одолжения, лишь предлагаю кандидатуру, а вы уж дальше сами…

– Конечно. Почему нет? Оставите контакты?

– Да, да. – Я полезла в сумку за блокнотом и ручкой.

Я чувствовала душевный подъём. Мне вдруг показалось, что это само провидение подтолкнуло Вячеслава заговорить со мной сегодня. Значит, всё не зря, значит, я смогу что-то сделать для Виталика… ну и, конечно, для Ляли и родителей. Ведь хорошая работа для мужа и зятя не может их не порадовать, правда? Это ведь такая возможность, новый уровень жизни. Тем более, в столице. Со способностями Виталика, работа в крупной сети отелей станет отличным трамплином для дальнейшего светлого будущего, как он и мечтал когда-то. Это не провинция, не региональный филиал пусть и иностранной компании по разработке компьютерного обеспечения. Это Москва, которая всегда полнится слухами о первоклассных специалистах в любой сфере.

Мне не терпелось сообщить Виталику о том, что я нашла ему первоклассную работу, но в последний момент я себя остановила. Не знала, как он отреагирует, если эту новость ему преподнесу я. Может, лучше, если это сделает Вячеслав? Виталику поступит официальное предложение, и он его обдумает и примет. Потому что в моей голове не укладывалась даже возможность того, что можно взять и отказаться, когда тебе в руки сам собой плывёт такой шанс. Работа в столице, отличная зарплата, заграничные поездки. Он же мечтал об этом когда-то, мы всё это обсуждали ночи напролёт, какая нас ждёт жизнь. И пусть я теперь к его жизни никакого отношения не имею, я давно с этим смирилась, но могу я пожелать счастливой, интересной и сытой жизни некогда дорогому для меня человеку и младшей сестрёнке?

Настроение поднялось. На ужин я собиралась, чувствуя внутренний подъем, усталость после горячей ванны меня оставила, и я едва ли не напевала себе под нос. Да и из зеркала на меня смотрела довольная, улыбчивая, красивая девушка. А не перепуганная и сбитая с толка, как сегодня утром.

Пастухов тоже заметил перемены. Встретил меня в холле ресторана и похвалил:

– Вот это я понимаю. Красавица.

– Спасибо, – бодро отозвалась я. – Я старалась. Как платье? – Я покрутилась перед ним, демонстрируя новое чёрное платье, отделанное кружевом.

Игорь довольно прищурился.

– Я же говорю: красавица.

– Если бы ты знал, сколько оно стоит, Игорюша…

– У тебя зарплата маленькая?

– Нормальная у меня зарплата. У меня ипотека.

– Не прибедняйся, Яворская. Знаю, что на премию напрашиваешься.

Я ему улыбнулась и направилась в зал, а Пастухов остался встречать какого-то важного гостя.

Стол был накрыт на двенадцать человек. Вокруг суетились официанты. Среди приглашённых оказался и Вячеслав, он расплылся в улыбке, увидев меня, подскочил и галантно отодвинул стул, чтобы я села. Стул отодвинул соседний от себя. Я спорить не стала, негромко поблагодарила, села. Обвела взглядом собравшихся. Некоторых я знала. Но было понятно, что ждём мы кого-то важного и влиятельного. Не зря Пастухов пасся в холле, с пристрастной улыбкой наперевес.

Я склонилась к Вячеславу и негромко поинтересовалась:

– Кого мы ждем, если не секрет?

Он также приблизился ко мне и шепнул:

– Говорят, что Меликян будет.

Я невольно хмыкнула.

– Интересно.

Это, на самом деле, было весьма интересно. И я принялась с нетерпением поглядывать на вход в зал ресторана. Только вчера Игорь говорил мне, что Меликян собрался уйти на покой, а сегодня вот встречается с представителями из регионов. По всей видимости, о покое он не слишком задумывается.

Женщин за столом было всего две, включая меня. Но к этому я, работая в большой международной компании, успела привыкнуть. Сколько бы ни говорилось о равноправии, в мире бизнеса, тем более большого бизнеса, основную роль играли мужчины. И это необходимо было принять, как данность. Конечно, я знала женщин, которые бурно возмущались из-за такого положения вещей, громогласно обсуждая вселенскую несправедливость, боролись и старались, чтобы вырваться вперёд, обойти всех коллег мужского рода на любом повороте, крутом и не очень, но я считала, что к этому нужно относиться проще и спокойнее. С присущей женщине хитростью. И сейчас, украдкой поглядывая на женщину-коллегу, что сидела на другой половине стола, понимала, что она относится к той категории работающих женщин, которая несётся вперёд коллег-мужчин с флагом феминизма наперевес. Во-первых, она выглядела старше меня, думаю, на свой сорокалетний возраст и выглядела, и одета была так, будто пришла на деловое совещание, а не в ресторан. Никакой игривости, даже толики гламура в её образе заметно не было. Минимум макияжа, гладкая причёска, строгий пиджак дорогого костюма, и на лице собранность и готовность. По всей видимости, обсуждать, решать и принимать участие в любых переговорах. Ничего удивительного, что мужчины за столом предпочитали обращаться ко мне и улыбаться мне. Мне налили вина, мне делали комплименты, интересовались, откуда я, из какого отеля. Я отвечала без лишних подробностей, вежливо улыбалась, и лишь отмечала, что Вячеслав, неожиданно оказавшийся рядом со мной этим вечером, порой торопится ответить на вопросы за меня. Видимо, пытаясь показать другим свою осведомлённость. Это было явное соперничество, но настолько неуклюжее, у меня даже не хватило смелости его остановить, остудить его пыл. Вячеслав был милым, добродушным, но немного неловким, по крайней мере, в отношении женщин. Не хотелось ещё больше его расстраивать. К тому же, у меня были планы на его счёт, по поводу работы для Виталика, и ради этого стоило потерпеть ненужное мне внимание и заботу.

Правда, все разговоры за столом забылись, как только в зале ресторана появились главные гости. Пастухов шёл впереди, как метрдотель, не переставал подобострастно улыбаться и указывать рукой дорогу к столу, за которым их ждали. Всё-таки Игорюше не мешало бы похудеть, потому что за его широкой спиной я не сразу смогла разглядеть главных игроков этого вечера. Даже шею вытянула. В конце концов, увидела Бориса Марковича Меликяна, улыбчивого, седовласого, с живым взглядом. Борис Маркович совсем не выглядел на свой преклонный возраст, был бодр и энергичен. От переполнявшей его энергии даже его походка казалась прыгучей, будто он сдерживался, чтобы не начать внезапный забег на стометровку, всё равно с кем, всё равно ради какого приза, лишь бы достичь дистанции первым. Одет был в идеальный, без сомнения дорогущий итальянский костюм, с платочком пурпурного цвета в петлице пиджака. Меликян шёл и улыбался, готовый приветствовать собравшихся. Я засмотрелась на него, если честно, принялась быстренько прикидывать, как себя вести, что сказать и как правильно улыбнуться. Официально или искренне улыбнуться, как он, без сомнения, сделает. Хотя, Борис Маркович может позволить себе искренность, он на неё достаточно миллионов заработал, а я всего лишь сотрудник. Один из винтиков огромного механизма, о существовании которого, винтика, то бишь, Борис Маркович вряд ли задумывается.

Увлекшись своими мыслями, я далеко не сразу заметила ещё одного гостя, которого Пастухов подвёл к столу вместе с Меликяном. Борис Маркович уже успел добраться до первого сотрудника, жал тому, подскочившему, руку, и приветствовал всех собравшихся за столом, говорил о том, как он рад всех видеть, и надо, давно надо было собраться узким кругом за ужином. Просто для того, чтобы с пользой провести время.

– Все эти офисные залы заседаний убивают всякий рабочий настрой, – говорил Борис Маркович, наконец, присаживаясь, и расстёгивая пуговицу на пиджаке. – Тоска. Сколько раз просил продумывать интерьер. Как заключаются самые дорогостоящие сделки и решаются глобальные проблемы? Правильно, за столом, за стаканчиком хорошего коньяка. Когда люди расслабляются и начинают общаться. А не докладывать друг другу о проблемах. Я ведь прав, Марк?

Борис Маркович обернулся на своего сопровождающего, который в этот момент как раз присаживался за стол по правую руку от него. Марк кивнул, улыбнулся, но его улыбка не была столь искренней. Он как раз окидывал собравшихся внимательным, изучающим взглядом. Оценивал людей и обстановку. А мне хотелось провалиться на месте, куда угодно, хоть в саму преисподнюю, лишь бы не встретиться с ним взглядом. А в моей голове творилось нечто невообразимое. Никак не получалось уложить в сознании происходящее.

По всей видимости, такую подлость от судьбы можно было только мне ожидать. Чему я, собственно, удивляюсь? Я ведь ещё утром, открыв глаза, подумала о том, что у прошедшей ночи должны быть последствия. Ну, не бывает в моей жизни по-другому! И вот, пожалуйста. Правда, на такое я не рассчитывала. Это было как-то слишком, даже для меня.

Я чувствовала, как от волнения запылали щёки. И не только щёки. Меня кинуло в жар, хотелось начать хватать ртом воздух, схватить бокал вина и сделать несколько больших глотков, хоть чем-то освежиться. Но собравшееся рядом начальство вряд ли оценило бы этот поступок. Пастухов меня после точно четвертует. Скажет, что всеми силами тащит меня ввысь, в мягкие облака карьерного роста и обеспеченности, а я готова променять всё на выпивку. Точно-точно, так и скажет. Поэтому я старалась смотреть куда угодно – в стол, на людей вокруг, – но не встречаться с Марком взглядом. Кстати, Меликян по отчеству Маркович, но какой толк сейчас думать о том, что мне вчера не хватило ума провести какие-то ассоциации? Ни у кого бы ни хватило. Зато сейчас Марк сидел напротив меня и, кстати, не выглядел ни удивлённым, ни сбитым с толка при виде меня. А меня он уже прекрасно разглядел. На секунду задержал на мне взгляд, я его чувствовала, но самой посмотреть на него, в открытую, мне смелости не хватило.

– Хочу представить своего внука, – сказал тем временем Борис Маркович. – Марк Константинович Коваль. Думаю, для тех, кто собрался за этим столом, уже не секрет, что я собрался-таки на пенсию. – Меликян весело ухмыльнулся. – По крайней мере, я собрался. Как говорят мои близкие: я буду больше времени проводить с ними, буду путешествовать и наслаждаться теми благами, на которые смог заработать за свою долгую жизнь. Буду воспитывать внуков. Хотя, сейчас остаётся воспитывать правнуков. Даже внуки уже успели повзрослеть. – Борис Маркович развёл руками. – Наверное, я, на самом деле, заработался. Не заметил, как это произошло. Но, как вы знаете, я всегда стоял на страже интересов развития туризма в России. И не хотел бы, чтобы с моим уходом мои усилия растворились в потребностях других направлений нашей компании. Наверное, поэтому и тянул, откладывал свой уход, хотя, что говорить, старый стал. Упрямый и непробиваемый. Но сейчас готов уйти, после обещания Марка взять ответственность на себя. Может быть, этого я и ждал.

Речь была вдохновенной, Борис Маркович казался довольным, посмеивался, а вот Марк сидел рядом с ним с серьёзным лицом, кажется, ничуть не впечатлённый только что произошедшей передачей власти в его руки. Я рискнула взглянуть на него и тут же отвела глаза. Зачем-то посмотрела на Вячеслава, тот сидел притихший и с непонятным благоговением смотрел на Меликяна. Будто тот все отдавал в его руки, а не в руки Марка. Вячеслав выглядел впечатлённым, и казалось, что как только Борис Маркович замолчит, примется аплодировать.

Но аплодировать никто не стал, все старались выглядеть серьёзными и деловыми, Пастухов только, нервно прокашлявшись, заверил Бориса Марковича, что без его хватки и навыков им, без сомнения, будет трудно, а в первое время и вовсе непривычно. Ведь все так привыкли к его поддержке и помощи.

– Уверяю вас, что Марк отличный профессионал, управленец, и отлично справится со всеми обязанностями. И будет отстаивать наши общие интересы в Совете директоров. – Меликян посмотрел на внука, затем его взгляд пробежался по лицам собравшихся за столом людей. – Что вы все хмуритесь? Я же не в гроб завтра ложусь. Девушка вот совсем расстроенная сидит. А такая красавица. Марк, ты видишь, каких красавиц я тебе на попечение передаю?

Я даже не сразу поняла, что речь идёт обо мне. Испуганно вскинула глаза, и, конечно же, натолкнулась на насмешливый взгляд Марка, обращённый ко мне.

– Вижу, дед, – отозвался он с едва заметным слуху смешком.

– Это Тамара Яворская, – поспешил представить меня Пастухов. – Она представляет один из новых отелей Золотого кольца. У отеля отличные показатели, почти с самого открытия. Тамара Евгеньевна уверенный специалист и управленец, проверенный не одним отелем. Мы старательно налаживаем сервис по всем направлениям.

– Какое замечательное имя, – как бы невзначай перебил его Марк. И проговорил, будто смакуя: – Тамара. Для управляющей отеля прекрасно подходит. Тамара, вы чувствуете себя там царицей?

Я качнула головой, а посмотрела не на Марка, а на его деда. Улыбнулась.

– Нет. У меня нет мании величия.

Борис Маркович после моего ответа рассмеялся, а вот Пастухов недовольно и предостерегающе зыркнул. Пришлось добавить:

– Я делаю свою работу. Которую очень люблю.

Этот ответ Игоря, кажется, удовлетворил. Он даже едва заметно кивнул, как довольный учитель, но мне было мало дела до довольства Пастухова. Куда больше заботил насмешливый и в то же время въедливый взгляд Марка. Он уставился на меня и постукивал пальцем по папке с меню. По всей видимости, о чём-то раздумывал.

В общем, вечер выдался куда более тяжёлым и, без сомнения, удивительным, чем утро. За столом шла оживлённая беседа, особенно усердствовала вторая приглашённая женщина, которую звали, как это ни смешно, Наталья. Она без конца всех перебивала и раз за разом обращалась напрямую к Марку, в желании выяснить какие-то свои вопросы. Я же молчала. Таращилась на бокал с вином, потому что пить себе отсоветовала, дабы не натворить очередных глупостей. Я сидела и думала о том, что ж мне так не везёт. Мало мне Пастухова с его вспыхивающими время от времени воспоминаниями о нашем общем прошлом, хотя за них не так стыдно, как за знакомство с Марком. И вот теперь мой случайный любовник каким-то неподдающимся объяснению образом превратился в моего начальника. Конечно, мне не по рангу с ним общаться, и, возможно, мы долго-долго не увидимся, повода не возникнет ему до меня снизойти, но мне точно будет неудобно и неловко с ним общаться.

Может, уволиться? Уехать в Турцию, вернуться на стезю менеджера по связям с российскими туристами, сидеть тихо в каком-нибудь отеле у моря, решать мелкие проблемки, связанные с утерянным багажом, попорченным имуществом отеля и соплями у ещё одного ребёнка, и позабыть о своей очередной неудаче.

В Турцию не хотелось. Хотелось делать карьеру и выплатить, наконец, ипотеку. Я глянула на Марка, оценивающе. Пыталась высмотреть на его лице зловещее желание отомстить. Хотя, если разобраться, за что ему мне мстить? Если я хорошо помню прошедшую ночь, он должен быть всем доволен. И какая разница, как он меня во время нашего сумасшедшего загула называл? Неужели это принципиально?

Марк повернул голову, и мы встретились взглядами. Его глаза показались мне непроницаемыми. Тёмные и загадочные. Он попросту пялился на меня. Пялился настолько откровенно, что это было заметно со стороны. Например, Вячеслав на соседнем со мной стуле, заёрзал и вздохнул.

Ему-то что вздыхать, интересно?

Как только появилась возможность, я из-за стола вышла. Люди поговорили, поужинали, позволили себе выпить по бокалу вина, расслабились немного, и мужчинам захотелось покурить и поговорить без женских ушей. Женские уши в виде Натальи, остались сидеть за столом, наверное потому, что за столом остался Марк, а она попросту пожирала его глазами, и не переставала изводить дурацкими вопросами и рацпредложениями. Мне даже смешно в какой-то момент стало, наблюдая тщетные попытки коллеги привлечь внимание нового начальства. Я же поднялась. Вячеслав тут же вскинул на меня взгляд. И спросил, наверное от неожиданности перейдя на «ты»:

– Ты куда?

– Пройдусь, – негромко ответила я. – Устала сидеть.

На самом деле у меня раскалывалась голова. Хотелось уйти, вернуться в гостиницу и лечь, наконец, спать.

Гулять было особо негде. Никакой веранды или террасы при ресторане не было. Я вышла в холл и пошла по длинному коридору с панорамными окнами, разглядывая картины, развешенные на стене. Картины были так себе, по всей видимости, кисти одного мастера, яркие, порой кричащие, с непонятными сюжетами. Я их разглядывала, чувствуя прохладу кондиционера и даже лёгкое дуновение, гуляющее по коридору.

– Я же говорил вчера, что где-то тебя видел.

Я обернулась через плечо, глянула на Марка, но, скорее, от неожиданности. Не стоило на него смотреть, а тем более вздрагивать от его голоса. Отвернулась, равнодушно пожала плечами. Сказать мне было нечего, и он продолжил:

– Я же просматривал дела сотрудников. Но ты, врушка, сбила меня с толка. Почему соврала?

– А для тебя есть какая-то разница, как меня зовут? – удивилась я. – Наташа, Тамара… Что это меняет?

– Не меняет, – согласился Марк. Усмехнулся. – Но вызывает опасения. Часто ты так врёшь?

Я на него посмотрела. На этот раз предостерегающе. Марк хмыкнул.

– Это же не я соврал.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и повернулась к нему. Старалась улыбаться вежливо, как начальнику.

– Я не врала. Я оберегала честь компании. Зачем светить своё имя перед первым встречным? Он ведь навсегда останется первым встречным. Но, судя по тому, что мне с первого раза не повезло, повторять сей опыт я не стану. Это точно. Поэтому предлагаю всё забыть.

– Это, конечно, похвально. Про честь компании. Буду иметь в виду.

– В каком смысле?

– Ну, я же теперь твоё непосредственное руководство. Мне будет приятно знать, что под моим началом работают такие ответственные люди. – Марк откровенно посмеивался надо мной. А я злилась. Злилась и была смущена. Ну почему, почему мне так не везёт?

– Слава Богу, со своим непосредственным руководством, – я повторила за ним его слова с лёгким ехидством, – я встречаюсь весьма редко. Наша провинция нечасто привлекает внимание столь важных особ.

Марк хмыкнул.

– Я ещё не прорабатывал этот вопрос. Но если меня вдруг заинтересует, ты будешь рада меня видеть? Или чаще к тебе заезжает Пастухов?

– Причём здесь Игорь? – поторопилась переспросить я.

– И, правда, причём здесь Игорь? – передразнил меня Марк. А я от злости задохнулась. От злости и на себя в том числе, потому что я попросту запуталась в эмоциях и словах. Хотелось говорить правильные, выверенные вещи, чувствовать уверенность, а я отчего-то путалась в показаниях. Терялась и волновалась.

– Это не твоё дело, – в конце концов, сказала я. И чтобы прекратить этот разговор, наполненный издёвками, без лишних слов направилась обратно в зал ресторана.

– Всё в порядке? – спросил меня Пастухов, когда я села на свой стул. Марк вернулся к столу практически одновременно со мной, услышал вопрос Игоря, и усмехнулся. А я гордо вскинула голову. Мгновение, и вот я уже улыбнулась, как ни в чём не бывало.

– Да. Всё отлично.

Столкнулась с Марком взглядом, и подумала: скорее бы на поезд и домой.

ГЛАВА 6

Как раз поезд и возвращение домой, в моей памяти практически не отложились. Я сидела отдельно от Любы и девчонок, слышала, как они щебетали и смеялись всю дорогу, а я сидела одна, смотрела в окно и думала. Черт знает, о чём именно я думала. Наверное, о том, какой странной и даже опасной для моей психики выдалась эта поездка в Москву. Впредь нужно быть более осторожной и не поступать столь опрометчиво. Непонятно, как теперь с моей опрометчивостью справляться. Марк дал понять, что он не забудет проведённой вместе ночи. Не потому, что ему важно или что-то зацепило, а попросту потому, что будет повод задеть и уязвить меня при необходимости. Правда, я не понимала, откуда может взяться эта самая необходимость. В моём понимании, говорить нам с ним было особо не о чем. Мы чужие друг другу люди.

Но, надо признать, что воспоминания о той ночи будоражили моё сознание. Я то и дело ловила себя на мысли, что вспоминаю. Его голос, запах, прикосновения, особенно смех. И при каждом воспоминании у меня мурашки по спине бежали. Волнующие и жаркие, приходилось делать глубокий вдох и искать, на что можно немедленно отвлечься. Да ещё Игорь невольно подогревал мои переживания. Принялся мне звонить, стоило мне выйти из поезда, в желании обсудить происходящие в руководстве перестановки. И по его разговорам, я поняла, что он не слишком рад кандидатуре Марка на месте его непосредственного начальника. Пастухову он показался несговорчивым и упрямым.

– Похоже, отныне мы будем слушать его, а не он нас, – бубнил недовольный Игорь, а я молчала. Очень надеялась, что слушать всё придётся Пастухову, а я буду все новости узнавать от него. Как и было раньше. Не вовремя Игорь решил приподнять меня на пару ступенек по карьерной лестнице, ох, не вовремя.

На следующие пару дней я с головой погрузилась в работу, Пастухов потребовал от меня список рацпредложений, чтобы впечатлить новое начальство, хотел масштабной презентации и дорогостоящих идей, с размахом, как он сказал. На особый размах настроения у меня не было, но я старалась. К тому же, это было полезно, позволяло взглянуть на нынешние дела отеля немного под другим углом. Да и Игорь сказал:

– Не экономь.

И я экономить не стала. Даже возможный выкуп соседнего, строящегося здания включила в свои масштабные планы. Расширение, новые номера, бассейн и спа-зона для полноценного отдыха.

Когда позвонила мама, я вдруг поняла, что снова пропала на неделю. И меня всё-таки спохватились. Наверное, это должно было быть приятно, но также вспомнились детали моего прошлого гостевания у родителей, и на душе невольно кошки заскребли. Но на звонок я, конечно же, ответила.

– Ты помнишь, что у Данечки в субботу день рождения?

Если честно, то я не помнила. От слова «совсем». Тут же стало стыдно. У родного племянника день рождения, ему исполняется пять лет, а я совершенно забыла об этом за всеми своими глупыми переживаниями из-за чужого человека.

Маме пришлось соврать.

– Конечно, помню. Я уже и подарок купила.

– Вот и отлично. Значит, ждём тебя в субботу. И только не говори, что ты занята.

– Не скажу. Я только что вернулась из Москвы, – зачем-то добавила я, хотя прекрасно знала, что маме мои поездки совершенно неинтересны. И она лишь сказала:

– Замечательно. И, пожалуйста, не дари мальчику ничего чрезмерно дорогого. Все подарки должны быть полезными. До субботы, дорогая.

Ненавижу, когда мама называет меня «дорогая». Но я, как всегда, смолчала, попрощалась с ней,

А сама принялась обдумывать её слова. Что значит – полезный подарок для ребёнка? Интерактивный курс английского языка для пятилетних или три килограмма морковки для зрения? Понятия не имею.

За помощью пришлось идти к Любе, которая была матерью двоих детей, пусть и подростков на данный момент, но без сомнения куда лучше меня разбиралась в том, что нужно детям. Видимо, тон мой был огорчённым от незнания и непонимания, потому что Люба вдруг похлопала меня по плечу и попросила:

– Не переживайте, Тамара Евгеньевна. Занимайтесь своими делами, я всё решу. Вы только определите сумму, которую я могу потратить.

Я подавила вздох и решила:

– Племянник у меня один. Что бы мама ни говорила.

Люба понимающе улыбнулась.

– Вот и замечательно. Всё будет в лучшем виде.

В Любе я никогда не сомневалась. Всё, за что бы она ни бралась, неизменно приобретало лучший вид. Так вышло и в этот раз, и в субботу я появилась на пороге родительского дома с папкой в руках, в которой был договор на проведение детского праздника в честь дня рождения Данилы Астафьева в одном из детских кафе города. С угощениями, аниматором и игрой-квестом, в которой может участвовать до пятнадцати детей, которых Данила сможет пригласить на свой праздник. Если честно, я бы до такого не додумалась, а Люба всю информацию подала мне так, что, как оказалось, она лежала на самом виду. И с кафе этим мы сотрудничали, отправляя к ним время от времени автобусные туры на бизнес-ланчи, и аниматор уже не раз проводил какие-то мероприятия в нашем отеле, не только детские, и сладкие угощения готовились на частной кухне, с которой мы тоже имели дело. И все были рады помочь и подзаработать. Поэтому никаких лишних денег и усилий прилагать не пришлось, лишь сделать несколько звонков.

– Спасибо, – со всей искренностью поблагодарила я Любу, и теперь со спокойной душой приехала к семье.

– Замечательный подарок, – радовалась Ляля. Кинулась мне на шею, обняла крепко и поцеловала в щёку. Она, как всегда, светилась от счастья и, кажется, всерьёз радовалась моему приезду. – Данечка, ты рад подарку тёти Тамары? Ты теперь сможешь пригласить всех своих друзей из садика повеселиться.

Асель недовольно выпятила нижнюю губу.

– А я? Я тоже хочу пригласить друзей!

Я примирительно потрепала племянницу по волосам.

– Давай облегчим мне жизнь, чтобы я не придумывала подарок на твой день рождения. Тебе мы тоже устроим праздник в кафе с друзьями.

Асель, довольная, сверкнула белозубой улыбкой.

– Класс! Договорились.

А я, невольно отметив для себя её реакцию, подумала, что Лялина искренность и простодушие девочке не передались. Асель ловко добивалась желаемого и не стеснялась этому радоваться.

– А не чересчур ли ты детей балуешь? – чуть ворчливо проговорил отец.

Я присела рядом с ним на диван, сложила руки на груди, а сама наблюдала за происходящим в комнате. За детьми, Лялей и мамой, и за Виталиком, который помогал жене накрывать праздничный стол, но выглядел подозрительно задумчивым, и мне от него досталось лишь короткое приветствие. Сказал: «привет», улыбнулся и сбежал к Ляле, а я из-за его поведения вдруг вернулась к событиям недельной давности, и вновь начала переживать из-за того, что тогда наговорила, пытаясь что-то донести, разъяснить, в желании сделать их жизнь лучше, но, по факту, полезла не в своё дело. И Виталик разозлился. Точно разозлился. Но в нашей семье не принято было выражать негативные эмоции, все без конца улыбались и друг друга хвалили и подбадривали. И теперь, судя по всему, Виталик не горел желанием со мной общаться. И на душе стало тяжело, как происходило со мной всегда, стоило мне заподозрить, что я снова сделала что-то не так, что он мной недоволен. Что я вновь неидеальна на фоне его жены. Делаю и делаю вещи, которые его расстраивают и не вызывают понимания.

В ответ на вопрос отца, я пожала плечами.

– Понятия не имею. У меня детей нет. Мне показалось, что это отличный подарок.

– А пора бы уже, – сказал отец со вздохом. А я, отвлекшись на свои мысли и переживания, не сразу поняла, о чем он. Посмотрела на него с недоумением.

– Ты о чём?

– О детях, – пояснил он, и взглянул на меня многозначительно. А мне от его взгляда стало неприятно. Словно меня, как ребёнка, по носу щёлкнули и вновь пояснили, что я что-то упускаю и не догоняю. Не такая способная, как другие.

– Папа, – проговорила я, просила и предостерегала одновременно. И как можно тише, не хотелось привлекать внимание. Отец же спорить не стал, лишь рукой безнадёжно махнул. От этой самой безнадёжности в мой адрес, время от времени проскальзывающей в действиях и словах родителей, у меня горечь во рту появлялась, каждый раз.

– Давайте садиться за стол, – пригласила всех мама.

Семейное торжество прошло так, как проходило всегда в нашей семье. С множеством вкусностей и всяких яств, мама с Лялей неизменно старались, готовили, пекли сладкий пирог или торт, запекали мясо, и вид количества тарелок на праздничной скатерти снова напомнил мне о разговоре за этим столом неделю назад. Неловкость кольнула, но я заставила себя отодвинуть её в сторону. Улыбалась и нахваливала старания матери и сестры. Маленький Даня важничал, когда в честь него произносились тосты, поздравляли и говорили, что он совсем взрослый. Я всё больше молчала, да меня никто ни о чём и не спрашивал. Говорили о детях, говорили о ремонте в городской квартире, о том, что нужно сделать в доме, и это был какой-то семейный обязательный план на месяцы вперед, который уже не подлежал обсуждению, ведь всё было решено, но меня это никак не касалось. Я лишь слушала, ковыряла вилкой салат и пила вино маленькими глотками. Много пить было нельзя, отцу бы это не понравилось, и надлежало растянуть один бокал на весь вечер. Я понимала, что не укладываюсь в норматив. Бокала явно было мало, чтобы расслабиться.

– А мне работу предложили, – неожиданно сообщил Виталик.

Я вскинула глаза, посмотрела на него. Причём не только я, посмотрели все, но только я знала, чего стоит ожидать от этих слов. И счастливым мой зять совсем не выглядел, хотя, по моему мнению, зная, что Вячеслав ему предложил, обрадоваться было чему. А Виталик выглядел всерьёз призадумавшимся.

Правда, Ляля обрадовано ахнула.

– Вот видишь, я же говорила, что всё будет хорошо!

– Хорошая работа? – заинтересовался отец.

– Да. Наверное.

Я ничего не могла с собой поделать, я сидела и сверлила Виталика взглядом. Конечно же, он не мог этого не почувствовать. В какой-то момент он поднял глаза от своей тарелки и взглянул на меня. Меня тут же кинуло в жар, и непонятно почему стало стыдно. Чего, чего мне, спрашивается, стыдиться? Я же хочу, как лучше. А он глянул на меня, не то что бы с претензией, но явно недовольный. И я отвернулась. На душе кошки скребли.

Ляля потрясла мужа за руку, попыталась заглянуть ему в глаза.

– Расскажи, расскажи нам.

Я понимала, что как только Виталик озвучит основное направление работы компании, в которую его пригласили, всем всё станет понятно. Я даже набрала в грудь побольше воздуха, инстинктивно собираясь отразить возможные обвинения, но он почему-то промолчал. Уж не знаю почему, но отделался размытыми пояснениями, только сказал, что работать предстоит в Москве.

– В Москве, – тут же разочарованно протянула мама. Да ещё таким тоном, будто из-за этого факта нечего и думать, чтобы соглашаться. Папа тоже насупился, а Ляля лишь хлопала длинными ресницами, ничего не говорила. Смотрела на Виталика и ждала его решения. А тот молчал, решения, по всей видимости, у него на данный момент не было.

Я снова поводила вилкой в салате. Не удержалась и спросила:

– И какая зарплата?

Мне показалось, что я расслышала, как Виталик скрипнул зубами.

– Хорошая, – проговорил он, в конце концов.

В общем, все были расстроены. А я смотрела на свою семью, вроде бы разумных, как я считала, людей, и совершенно не понимала, что с ними произошло. И когда произошло. Понятно, что мы с родителями уже давно не находим понимания по многим вопросам, но мне всегда казалось, что Виталик (Лялю в расчёт брать не будем) должен быть более рациональным и практичным. Иначе на ком весь дом держаться будет? А Виталик, тем временем, сидит с кислым видом, будто внезапно потерял миллион рублей, а не получил выгодное предложение о работе. Мне хотелось закричать, честное слово. И совершенно искренне поинтересоваться, что с ними со всеми? Ну что? Может, если бы мне кто-то попробовал объяснить, я хотя бы приблизилась к разгадке, постаралась понять!..

Я заметила, как Ляля протянула руку и, видимо, под столом сжала руку мужа. В качестве моральной поддержки. У меня, честно, складывалось такое впечатление, что, переступая порог родительского дома, я оказывалась в какой-то другой вселенной. Где всё наизнанку. Где радуются мелким местечковым новостям, а не чему-то глобальному, не тому, чему радуется большинство людей в большом мире. За этим столом, в этом доме, какие-то свои правила.

– Думаю, если предложение стоящее, – всё же рискнула вставить я свои пять копеек, – его стоит обдумать. Москва – это не монгольская степь. Там тоже люди живут. Кстати, весьма неплохо.

Мне никто не ответил, за столом повисла тишина. Это просто какой-то бред.

Ничего удивительного, что после ужина я засобиралась обратно в город, домой. Иначе попросту сошла бы с ума в этой тягостной атмосфере, к моменту подачи торта чувствовала себя ни больше, ни меньше, как коварной разрушительницей семьи, чужого счастья. Правда, возникла небольшая проблема – два выпитых бокала вина. Решение было одно – вызвать такси, а машину оставить в гараже родителей. Не слишком удобное решение, надо сказать. Машина мне нужна, а уехать, чтобы возвращаться за ней завтра, казалось весьма глупым поступком. Я даже засомневалась, можно было уйти и лечь спать (в восемь вечера это представлялось весьма странной затеей), но неожиданно Виталик решил мою проблему.

– Мне завтра нужно в город, забрать машину из сервиса. Заодно твою тебе пригоню.

– Отлично, – облегчённо вздохнула я. – Тогда я вызываю такси.

Спорить и отговаривать меня никто не стал. Мама с Лялей убирали со стола, не торопясь, о чём-то негромко переговариваясь, отец смотрел телевизор, при этом зверски хмурился, а Виталик выглядел задумчивым. Только дети бегали на веранде, радостные и довольные. Моё присутствие точно никому не было нужно, необходимо было воспользоваться возможностью сбежать. Чтобы не слышать и не видеть угнетённого состояния любимых родственников. Их ведь серьёзная неприятность постигла. Москва-угроза пытается сломать их такую замечательную жизнь.

Правда, Москва здесь не причём, виновата я. Вот от своего чувства вины я и поторопилась сбежать. Что тут скрывать, подобного исхода от своей, казалось бы, замечательной инициативы, я не ожидала.

Утром воскресенья можно было никуда не торопиться. Я каждую неделю говорила себе, что в воскресенье обязательно отосплюсь, буду лениться и заниматься исключительно собой. Правда, план действовал в редких случаях, обычно я просыпалась, как по будильнику, и лежала, глядя в потолок, не зная, чем себя занять в свободный день. Вот и в этот раз проснулась, посмотрела на часы, и с тоской констатировала, что проснулась даже раньше, чем обычно. В квартире тишина, я одна, на душе кошки скребут, и ничего интересного сегодня не предвидится. Повалявшись в постели столько, сколько смогла, я встала и отправилась на кухню варить кофе. На часах начало девятого. Я смотрела в окно, за ним было пасмурно, и накрапывал дождь. Пила кофе, подперев подбородок рукой, и время от времени зевала.

Замечательная у меня жизнь. Главное, интересная.

Совершенно неожиданно во двор въехала моя машина. Я приподнялась со стула, выглядывая в окно, разглядела на водительском месте Виталика, и тут же вскочила, как ужаленная. Кинулась переодеваться, менять просторный халат на что-то более подобающее, умываться и причёсываться. На вертолётной скорости как раз успела проделать все манипуляции до того момента, как прозвучал звонок домофона. Я выдохнула, глянула на себя в зеркало и нажала на кнопку, чтобы впустить Виталика в подъезд. Ещё несколько минут, и вот на площадке уже послышался шум подъезжающего лифта, и я отперла дверь. Открыла её, увидела Виталика и приветственно тому улыбнулась.

Сказала:

– Привет.

– Привет, – отозвался тот, и сразу поинтересовался: – Почему не спрашиваешь, когда дверь открываешь?

– Я тебя в окно видела.

– Понятно.

Он прошёл в квартиру, разулся, куртку снял. А я за ним наблюдала. Я всегда за ним наблюдала с особым трепетом, стоило ему оказаться в моём доме. Ведь когда-то мы обсуждали наш общий дом. То есть, моя квартира вполне могла бы оказаться и его, нашим общим домом. Если бы не одно «но». Если бы не Ляля.

– Кофе будешь? Я только сварила.

– Буду, – отозвался он, проходя на кухню. Протянул мне ключи от машины. – Держи.

Ключи я забрала.

– Спасибо.

– Чего вчера сбежала? – вдруг спросил он.

Я положила ключи на подоконник и поспешила отвернуться к плите, сосредоточившись на кофе для него. Пожала плечами.

– Не видела необходимости оставаться. Но праздник получился хорошим.

– Да уж. – Виталик сел, навалился на стол. Тоже за окно посмотрел, морщил лоб и думал. А я поставила перед ним чашку с кофе.

– Тебя покормить?

Он качнул головой.

– Я завтракал.

Конечно, Ляля накормила. Подумала об этом, и тут же себя отругала. За едкую интонацию, даже мысленную. Неправильно это.

Виталик отпил кофе, вдруг улыбнулся.

– А вот кофе ты варишь лучше всех на свете.

Чёрт, мне стало приятно. Настолько, что даже в груди потеплело. Но я попыталась выглядеть равнодушной. Вместо этого сказала:

– Спасибо тебе за машину. Я без неё, как без рук.

– Не за что. Я без своей тоже, как без рук. – Виталик хохотнул. – Два дня на работу на электричке ездил.

Я присела напротив него за стол. Очень постаралась даже случайно не коснуться ногой его ноги под столом.

– Ты же недавно её ремонтировал.

– Ну да.

– Значит, нужна новая машина.

– Наверное. Но пока и с этой справляемся.

Я смотрела на него. Невольно отмечала все перемены в его внешности за прошедшие годы. С тех самых пор, как я могла сказать про Виталика «мой мужчина». Тогда он был другим. Молодым, воодушевлённым, окрылённым. А сейчас он возмужал, взгляд стал серьёзным, а порой тяжёлым, волосы на макушке уже не вились завитками, с возрастом это ушло, а на лбу и вокруг глаз появились первые морщинки. Он из мальчика превратился в мужчину. В счастливого семьянина, но мне он почему-то упорно казался прибитым к земле обстоятельствами, которые совершенно не хотел замечать. В Виталике без конца откуда-то бралась уверенность в том, что он самый счастливый человек на свете. Только потому, что женат на Ляле.

– Это ведь ты подсуетилась с этой работой?

Я не ожидала столь прямого вопроса, тем более с ноткой обвинения. Была занята своими мыслями, и в первый момент под его взглядом растерялась. Не знала, что сказать. Но притворяться смысла не было, Виталик всё прекрасно понимал.

– Это хорошая возможность, – принялась оправдываться я. Мне не нужно было этого делать, я понимала, что поступаю неправильно, но под его взглядом мне хотелось как-то исправиться, стать хорошей, достойной его. Как Ляля. Но всё делала не так.

Я вздохнула, отвела глаза в сторону, как перед прыжком в воду.

– Я не искала специально. Просто разговорилась со знакомым в Москве, они как раз подбирают специалистов твоего уровня. Как я могла не подумать о тебе?

– Действительно, – хмыкнул он.

Я взглянула на него с претензией.

– А в чем дело? Я о тебе подумала, потому что меня беспокоит… ваше с Лялей положение.

– Тома, у нас всё нормально, – проговорил он с нажимом, а сам в этот момент смотрел так, что было понятно – моя настойчивость его раздражает. Или смущает. Или всё вместе.

Но я не могла упустить такой шанс. Я не помнила, когда в последний раз мы вот так оставались с ним наедине. Когда могли сесть друг напротив друга и поговорить.

– Виталь, послушай, – вкрадчиво начала я. – Обдумай всё хорошенько. Это такой шанс, который не упускают даже тогда, когда у тебя «всё нормально», понимаешь? Это хорошая должность, зарплата, перспективы. Это будущее. И твоих детей, в том числе.

– Я не хочу, чтобы мои дети росли в Москве.

– А что плохого в Москве? – позволила я себе возмутиться. – Ты там вырос, я там выросла, по крайней мере, когда мы с тобой учились, тоже особо взрослыми не были. И ничего ужасного с нами, как видишь, не случилось. Что за условности?

– Дело не только в этом. Мы с тобой знаем, какой ритм жизни меня там ждёт. Я дома буду появляться только ночью. Да, я всё понимаю. Будут деньги, нам предоставят жилье, по возможности решат все бытовые проблемы. Но моей семье жизни не будет. Мне это не нужно, Том. Я давно всё для себя определил.

– Что ты решил? – поневоле разозлилась я. – Сидеть у родителей на огороде? Виталя, ты ведь такой способный, ты такой умный. А чем ты здесь занимаешься? И ради чего?

– Намекаешь, что я копейки зарабатываю? – усмехнулся он.

– Я не знаю, сколько ты зарабатываешь, – отказалась я. – Но, судя по происходящему, немного. При этом упрямо отказываешься от хорошей работы.

– Я не повезу Лялю в Москву, – упорствовал он. – Ей здесь хорошо.

– Конечно, хорошо! – Я не удержалась и даже в сердцах руками всплеснула. – Под маминым и папиным крылышком! Она до сих пор ведёт себя так, будто ей семнадцать!

Взгляд Витали стал недовольным и обвиняющим.

– А ты не задумывалась, что, возможно, в этом её счастье? Не многим это дано.

Открытый намёк на то, что мне не дано. Я осторожно втянула в себя воздух. Столько лет прошло, а я до сих пор остро реагирую на каждое его слово, на каждое его недовольство мной.

– Извини, – проговорила я наконец, – я не вижу в этом счастья. – Он глянул на меня, а я, наверное, впервые решила не отступать и сказать всё, что думаю. И будь, что будет. – Я люблю сестру, я принимаю её такой, какая она есть. По крайней мере, очень стараюсь. И, наверное, понимаю, за что ты её любишь. – Эти слова дались мне труднее всего. Настолько тяжело было произнести их вслух, что я невольно запнулась на мгновение. – Но ты поступаешь так же, как и родители.

– В каком смысле?

– В том, что вы даже шанса ей не даёте. А ты не задумывался, что с ней будет, если она вдруг останется одна? В жизни всякое бывает. И что тогда? Что тогда с ней будет?

Виталик смотрел на меня тяжёлым взглядом, прекрасно понимая, о чём я ему говорю. Но в нём было столько сопротивления, столько недовольства из-за моих слов, что я искренне ждала от него какой-то резкой реакции. Что он скажет мне в ответ что-то неприятное, или вскочит из-за стола и убежит. Но Виталик продолжал сидеть и слушать меня. Хотя, я видела, что злится.

– Я не понимаю, от чего вы все её оберегаете. – Я развела руками. – Что такого ужасного с ней может произойти в Москве? У неё будет муж, у неё будет хорошее жилье, у неё будет достаток. Всё, чем Ляле надлежит там заниматься – это семьёй. Твоей карьерой и образованием детей. И для того и для другого именно в Москве множество возможностей. Там, а не здесь на данный момент. Чего ты боишься?

– Я не боюсь, Тома. Но знаю, что Ляля не обрадуется. Ей будет там плохо.

Я кивнула.

– Без мамы и без папы, – проговорила я с лёгким сарказмом. – Мы опять пришли к тому же. И ты готов потратить на её страхи все свои шансы и возможности.

Он вдруг усмехнулся, невесело.

– Все мои шансы и возможности, как ты говоришь, мне нужны лишь для одного – делать свою семью счастливой. Иначе для чего?

Я не выдержала, сама из-за стола поднялась, отошла к окну.

– Я не понимаю, – сказала я. – Извини, я не понимаю.

– Чего ты не понимаешь? Как жить ради семьи?

– Это я как раз очень хорошо понимаю. Я не понимаю, почему Ляля, после стольких лет вашего брака, не может немного пожить для тебя, твоими интересами. Почему все вокруг должны ориентироваться на неё?

Виталик развернулся на стуле, всем своим видом показывая, насколько он недоволен этим разговором. Но, судя по всему, он всё-таки пребывал в сомнениях по поводу работы, раз продолжал это обсуждать со мной. Именно со мной, потому что я единственная, кто мог сказать ему, что он ошибается, выбирая путь непротивления. Дома ему говорить об этом было не с кем, все родственники изначально были против предложенной работы и отъезда в Москву.

А в ответ на мои последние слова, у него не нашлось иного ответа, как давно всем известный:

– Это же Ляля. Ты сама знаешь.

– Знаю, – кивнула я. Вздохнула, усмехнулась и снова признала, в некоторой досаде: – Я знаю. Но я порой смотрю на тебя, на родительской кухне, в саду с какой-нибудь дурацкой пилой или молотком, и понимаю, что ты себя попросту хоронишь. И не понимаю, какое счастье ты во всём этом находишь. У тебя же было столько амбиций, столько планов, столько мечтаний, и куда всё это делось? Неужели это всё могло сосредоточиться на Ляле?

– Да, – вдруг сказал он.

Просто сказал, не задумавшись ни на секунду. Легко и уверенно, а я замерла, у меня в один момент пропали все слова и доводы. Раз человек так легко говорит, что ему ничего не нужно, кроме того, как быть с другим, определённым человеком, то, что этому можно противопоставить? Что возможно ему доказать?

Я молчала, а Виталик меня разглядывал. Смотрел на меня так внимательно, как не смотрел очень давно. Тем самым взглядом, понимающим, проникающим в душу, но сейчас это был взрослый мужчина, а не мальчик, как когда-то. И в его голове были другие мысли, слова.

– Я тебя разочаровал? – спросил он.

Я не знала, что ответить. И Виталик продолжил:

– Наверное, разочаровал. Я все эти годы не знал, как тебе объяснить, что я уже не тот человек, которого ты знала. Я сам это прекрасно осознаю. Не знаю, почему так случилось, не знаю, почему я изменился, кто или что меня изменило, Ляля или всё случилось само собой. Но я другой, и мне уже не нужно то, что было важно когда-то. Порой я думаю, что в молодости я хотел всего и сразу только потому, что внутри была какая-то пустота, и её необходимо было чем-то заполнить. Например, мечтами и амбициями, как ты говоришь. А потом я встретил Лялю, у нас родились дети, и всё остальное стало неважно. Тома, я же прекрасно осознаю, что ты желаешь мне добра. Мне, и сестре. Что это предложение о работе очень выгодно и привлекательно, и ты права, оно решило бы множество наших с Лялей проблем, по крайней мере, в финансовом плане. И мне, возможно, было бы интересно там работать. Но для меня финансовая и карьерная реализация уже не самоцель. Я живу другим. Пусть неправильно, пусть трудно, но для меня это важно. И, главное, меня это делает счастливым. Так ради чего мне рушить всё, увозить семью от всего привычного и любимого? Ради денег?

Все его слова доходили до моего сознания, я прекрасно понимала, о чём он говорит, но понимания в душе никак не возникало. Виталик был прав, я перестала его понимать, причём очень давно. Не могу я воспринять его таким, каким он стал, повзрослев и что-то для себя переосмыслив. Я этих его мыслей не понимала. Мне хотелось продолжать доказывать, в попытке достучаться, но я остановила себя, понимая, что все мои слова и доводы абсолютно бессмысленны. Ведь они важны и понятны для меня. А Виталик живёт другими ценностями и ориентирами. И, наверное, мне пора это признать и смириться. Но я была настолько расстроена итогом нашего разговора, что продолжала молчать, не в силах смириться. Всё-таки бабушка была права, гордыня порой берёт надо мной верх. Приходится её усмирять.

– Ты счастлив? – Это единственное, что пришло мне на ум спросить у него.

– С Лялей? Да. – Виталик вдруг улыбнулся. – У нас ребёнок будет, – сказал он.

Я в первый момент растерялась, и удивилась.

– Ребёнок?

– Да. Так что, куда мы поедем?

Я кивнула, улыбнулась, постаралась сделать это с пониманием. Потом опомнилась и сказала:

– Поздравляю.

У Ляли и Виталика будет ещё один ребёнок. Я обдумывала эту мысль с каким-то отречением, отчуждённостью. Смотрела из окна, наблюдала за тем, как Виталик выходит из подъезда и садится в такси, и думала о том, что, наверное, я всё-таки чего-то в этой жизни не понимаю. Что-то мне, на самом деле, постичь никак не удаётся. Что-то простое, житейское, человеческое. Что моей сестре даётся без лишних усилий, и делает мужчину рядом с ней счастливым. А у меня ничего не получается.

У них будет ребёнок, Виталик летит к жене на крыльях, ему не нужны ни карьера, ни деньги, а я, пытавшаяся объяснить ему необходимость пересмотра некоторых жизненных принципов, снова осталась в своей новой, просторной квартире одна.

Позвонила Маринке. Не знаю зачем, наверное, настал именно тот момент, когда захотелось высказаться, поплакаться, даже пореветь белугой. А когда ревёшь этой самой белугой, лучше реветь кому-то, даже если в телефонную трубку. А то выглядит эта картина чересчур жалко. Ты и без того чувствуешь себя неполноценной, какой-то ущербной, неудавшейся, а тут ещё понимаешь, что тебе даже поговорить не с кем.

Я всхлипывала в трубку, жаловалась, жалела себя, а Маринка молча слушала. Именно потому, что Марина умела слушать молча, я и позвонила ей, а не Наташке. Наташка принялась бы меня утешать, сопереживать, давать глупые, бабьи советы, а, в итоге, мы бы ревели с ней вдвоём. Иногда это приятно, но сегодня был другой случай. Сегодня мне нужен был пинок, а его мне могла дать только Маринка. Сказать:

– Ну-ка, прекращай реветь, рохля. Бери себя в руки и отправляйся устраивать свою жизнь.

Слово в слово мне подруга, конечно, не сказала, но выслушала, обдумала, после чего деловито поинтересовалась:

– А что ты вообще там делаешь?

От её вопроса я несколько растерялась. Даже рыдать перестала. Переспросила:

– Где?

– В том городе.

– Ну… – Ответов у меня было много, вполне очевидных, и я так сразу не знала, с какого начать. – Во-первых, я здесь живу. Семья моя здесь живёт… все живут.

– Все там не живут, слава Богу, – перебила меня Маринка, – но продолжай.

– Что продолжать? – Я шмыгнула носом, поняла, что весь настрой пореветь подружка мне сбила. – Здесь мой дом, здесь моя работа.

– Твоя работа там, где ты захочешь. Только слово Пастухову скажи, он тебя отправит хоть на Филиппины.

– Зачем мне Филиппины?

– Там красиво, я там была.

– Я рада за тебя, конечно…

– Там полно здоровущих черепах. Хочешь черепаху?

– Нет, – растерялась я.

– А чего ты хочешь?

Я разозлилась. Всё-таки Маринка порой такая бесчувственная.

– Я не хочу черепаху!

– Так вот реши, чего ты хочешь, и всё встанет тут же на свои места, – подсказала Марина. – Хочешь жить рядом с родителями, доказывать, какая ты хорошая дочь?

– Нет, – ответила я негромко.

– Хорошо, это выяснили. Виталика хочешь обратно?

От её тона и вопроса я вздохнула. Не удержалась. Сказала:

– Он муж моей сестры…

– Это не ответ, – отмахнулась Маринка. – Ты скажи чётко – хочешь или нет. Что такого страшного даже если хочешь? Тебя никто не подслушивает. Кроме меня.

Я глаза закрыла.

– Я не знаю. Он совершенно другой человек. Не тот, каким я его помню, не тот, кого я любила. С виду он, а внутри кто-то другой.

– То есть тебе многодетный папаша и фанатик семейных ценностей не нужен?

Вот как тут плакать и душу изливать? Никакого понимания.

– Но это же Виталик, – все же осторожно заметила я.

– Подкаблучник он Лялин.

– Ты злая, – заметила я недовольно.

– А кто ещё тебе скажет правду? – удивилась Маринка. – Только я. Я вам всегда говорю правду. Это мой крест, я его несу. Причём с гордостью. Так что, слушай меня. Завязывай лить слёзы, пусть они плодятся и размножаются, и будут от этого счастливы. А ты лучше сядь и подумай, на что ты хочешь сменить свою провинцию. Пора тебе уже оттуда выбираться. Ты там вянешь.

– Что значит, вяну? – невольно переспросила я.

– То и значит, – с намёком проговорила Маринка. – У тебя даже цвет лица поменялся.

– Конечно, поменялся, – попыталась я оправдаться. – Всё-таки не Средиземноморье. Средняя полоса России. Тут солнца раз-два и обчёлся.

– Вот и я про то. Хочешь, я сама Пастухову позвоню, чтобы он тебя куда-нибудь послал?

Я окончательно запечалилась от такой волны комплиментов, и чуть ворчливо проговорила:

– Не надо меня никуда посылать. Я сама.

Я же не спорю, Игорь с удовольствием меня куда-нибудь пошлёт, или отошлёт, наверняка, я даже смогу выбрать направление. Но всё это звучит как-то неправильно. Конечно, что Маринка, что Пастухов, по сути, желают мне добра, но в данный момент любое направление, даже с добрыми намерениями, покажется мне ссылкой. Мне нужно решить самой – уезжать или оставаться.

Но Маринка права: что, в принципе, меня здесь держит?

Моё желание вернуться было больше обусловлено стремлением вернуть взаимопонимание с родителями, снова стать частью семьи, найти потерянную дорогу домой. И вот я здесь уже больше двух лет, а до сих пор чувствую себя лишним человеком, который приносит под крышу родителей смятение странными разговорами и замыслами. Я их смущаю своим присутствием, а порой и тягощу, наверное. Может, и, правда, уехать? Только отель бросать жалко. Будто ребёнка.

Печально. Кто-то детей рожает, а я по каменному зданию с кроватями грущу. Наверное, стоит об этом задуматься.

Утро понедельника началось, как обычно. Я проснулась по будильнику, приняла душ, выпила кофе, просмотрела новости на планшете, и, выбрав на этот день строгий брючный костюм, отправилась на работу. Настроение было под стать костюму – «не трогайте меня, и я не трону вас». Гладкая причёска, неброский макияж, сумка портфель в руке и туфли на шпильке. Тот, кто хорошо меня знает, сразу бы заподозрил, что я недовольна своей жизнью.

В фойе, у стойки ресепшена меня поджидала Люба. На ней была форменная одежда, идеально белая блузка и строгая юбка-карандаш. На груди бейджик. Люба знала правила, и в её обязанности входило доносить эти правила до остального персонала, и следить за тем, чтобы они их неукоснительно выполняли. За это Любу недолюбливали и побаивались, а я уважала и не стеснялась поддерживать её статус в отеле. Всегда нужен человек, на которого ты можешь положиться. Не за зарплату, а просто потому, что он надёжен и держится за свою должность. А если ещё и любит свою работу, то это, вообще, замечательно.

– Доброе утро, Люба.

– Доброе утро, Тамара Евгеньевна.

Я почти прошла мимо, когда поняла, что что-то в Любиной интонации меня зацепило. Какая-то наигранность. Я обернулась, посмотрела на неё, посмотрела на девочек за стойкой регистрации, которые всеми силами делали вид, что чрезвычайно заняты. Лишь бы на меня не смотреть. Пришлось пойти в обратном направлении. Я сама к ним подошла, открыла журнал регистрации. Никаких замечаний и событий в нём записано не было. Но все вокруг меня определённо выглядели смущёнными и отказывались встречаться со мной взглядами.

– Что случилось? – поинтересовалась я, не выдержав.

Люба замерла передо мной, как солдат, по стойке «смирно», только воздуха в грудь набрала, так, что щёки смешно надулись. И без того полная грудь под белой тканью форменной блузки рванулась вперёд.

– Тамара Евгеньевна, в отеле произошёл инцидент, – выдохнула Люба, в конце концов.

– Инцидент? – невольно повторила я. Нахмурилась. – Неприятный?

– Весьма.

Это озадачило.

– А почему мне не сообщили? Когда произошло и что именно?

К стойке подошли постояльцы, мы все им дружно улыбнулись, пожелали «доброго утра». После чего я направилась от стойки прямиком к лифту, Люба, как и ожидалось, поторопилась следом за мной. И негромко, но весьма эмоционально, затараторила:

– Тамара Евгеньевна, поймите, меня тоже не было в отеле, у меня тоже были выходные. И, в конце концов, наш гость отказался от каких-либо обвинений, разбирательств, он даже жалобу не оставил, так что всё закончилось благополучно. Поэтому я, на свой страх и риск, так сказать, решила вас в выходные не тревожить. У вас же в семье был праздник, поэтому я так и решила…

– Люба, – перебила я её пространный диалог. Мы вошли в кабину лифта, и я повернулась к сотруднице. – Ты можешь мне чётко и ясно объяснить, что произошло?

– Да. Конечно, могу.

– Тогда объясняй уже. Что произошло, когда произошло, что за гость, и так далее.

– Гость… Гость – мужчина, заселился в субботу днём. По виду очень солидный.

– Я рада. Дальше что?

Люба вдруг развела руками, а на меня смотрела глазами обманутой собаки, что меня несказанно удивляло и настораживало. Что такого могло случиться, что у Любы даже слов не находится для объяснения? Такого с ней ещё не бывало.

– А дальше я домой ушла, – оправдываясь, проговорила она. – В семь вечера, как положено. А он остался…

– Ну, странно было бы, если бы он отправился с тобой, – не выдержала я.

– Ну да. – Люба снова помолчала, моргнула, после чего вдруг прижала ладонь к груди. – Тамара Евгеньевна, я понятия не имею, что случилось дальше. Но эти девушки, эти новенькие горничные, которых мы в прошлом месяце взяли…

– Опять плохо убрались?

Люба отчаянно качнула головой. Лифт остановился, мы вышли и оказались в коридоре, недалеко от моего кабинета.

– Нет. Они… в общем, пытались его соблазнить, – выпалила, в конце концов, Люба.

Я стояла и молчала. Смотрела на неё. Потом решила уточнить:

– Соблазнить? Постояльца?

– Борис Петрович, – наш начальник охраны, – сказал по-другому.

– Как он сказал?

– Что они пытались предложить ему себя, за деньги. Мол, он москвич, богатый, приехал один, захочет развлечься… В общем, – с отчаянием продолжила Люба, – у нас инцидент, Тамара Евгеньевна!

– И вы мне не позвонили? – не поверила я. – Вот после такого?

– Тамара Евгеньевна, так я же вам сказала, что постоялец отказался от претензий. Даже жалобу писать не стал. Выгнал их из своего номера и сообщил Борису Петровичу. Они о чём-то говорили один на один, и после этого он вернулся в свой номер.

– Люба, это просто ужасно!

– Согласна. – Люба вздохнула и опустила глаза на ковёр под своими ногами. Но уже в следующую секунду голову вскинула и деловито продолжила: – Их стоит немедленно уволить, без выходного пособия. Я бы и по статье уволила, но к чему нам лишние разговоры? Просто выгнать. С позором!

– Мне нет никакого дела до их или чьего-либо ещё позора, – проговорила я недовольно. Невольно прикусила губу, невесело призадумавшись. – Попроси Бориса Петровича ко мне зайти, немедленно. Я хочу услышать всё от него. И как ещё нам следует проверять кадры? Через ФСБ?

Люба пожала плечами.

– Думаю, что проблем в дальнейшем не избежать. Не такая уж это привлекательная должность – горничная.

– Для глупеньких дурочек, может, и нет, – согласилась я. – А для других – да. С нашим постоянным обучением и переквалификацией, даже от горничной можно подняться довольно высоко. Но некоторым легче опуститься, до проституции, по всей видимости. Не забудь попросить Бориса Петровича зайти. – Я развернулась на каблуках и направилась к своему кабинету.

– Тамара Евгеньевна, – окликнула меня Люба. Я обернулась, а она ткнула пальцем в дверь моего кабинета. И снова понизив голос, проговорила: – Он вас там ждёт.

– Кто? Борис Петрович?

– Да нет же. Наш постоялец. Сказал, что хочет с вами переговорить. По поводу всего случившегося.

Я в растерянности моргнула.

– Он ждёт в моём кабинете?

– Ну да.

– Что значит «ну да»? – изумилась я. – С какой стати?

– А где ещё? – следом за мной удивилась Люба. – Не в коридоре же ему ждать.

Стало понятно, что что-то объяснять или выяснять, совершенно бесполезно. А недовольство и возмущение действиями всего персонала, включая вышколенную, как я считала, Любу, меня начали душить. А сейчас ещё предстоит общаться с взбешённым постояльцем. Который, может быть, и не стал писать официальную жалобу, но мне нужно что-то ему сказать, что-то объяснить и как-то оправдаться. За такое падение нравов в моём отеле.

Я прошла до своего кабинета, дёрнула ручку, и вошла. Сразу же поздоровалась:

– Доброе утро. Извините за задержку, общалась с персоналом…

Я остановилась, глядя на мужчину, что со всем удобством расположился в моём рабочем кресле за моим столом. Он сидел и улыбался мне. После моих слов кивнул.

– Очень мудрая мысль, – проговорил Марк, откладывая в сторону какие-то бумаги. – Пообщаться с персоналом, Тамара Евгеньевна. Я тоже решил начать рабочее утро с этого. Пообщаемся?

Я медленно прикрыла за собой дверь.

Приехали. Начальство пожаловало.

ГЛАВА 7

Я настороженно смотрела на Марка. Ничего не могла с собой поделать. Он занимал моё рабочее место, и смотрел на меня так, будто я к нему на приём пожаловала. Гость в собственном кабинете. Он даже указал мне рукой на стул для посетителей, видимо, решил, что я слишком долго стою в дверях.

– Проходи.

– Спасибо, – отозвалась я, не сдержав сарказма. Прошла к столу, отложила в сторону сумку и села. Окинула взглядом свой рабочий стол, пытаясь понять, что на нём лежит не так. – Тебе удобно? – спросила я.

Марк понимающе усмехнулся, но спокойно кивнул и ответил:

– Да, спасибо, вполне.

– Что ты вообще здесь делаешь?

Он пожал плечами.

– Я являюсь твоим руководителем. Кстати, можешь меня поздравить. Совет директоров утвердил мою кандидатуру, и теперь я официально являюсь руководителем российского направления нашей большой, очень большой, и я бы сказал, что серьёзной, компании. Ты за меня рада?

– Наверное, – вяло отозвалась я, продолжая за ним наблюдать. За тем, как он перекладывает бумаги, убирает их в папку, что-то сдвигает на моём столе. – Но это не объясняет твоего присутствия в моём кабинете. Насколько я знаю, о твоём визите меня должны были предупредить.

– Что это за контроль качества тогда, с предупреждением?

– А это контроль? – поймала я его на слове.

Марк хмыкнул, глянул на меня весело. Откинулся на спинку рабочего кресла, пристроил руки на подлокотниках.

– Если честно, то нет. Я возвращался из Нижнего Новгорода, устал и решил остановиться на ночь в отеле. А зачем мне выбирать что-то чужое, когда своё под боком. Вот я и заселился. И, знаешь, не пожалел. – Марк вдруг рассмеялся. А мне вот смешно не было. Становилось понятно, что неприятностей, или, по крайней мере, выговора, хотя бы личного, мне не избежать.

– Да, я уже в курсе, что произошёл… инцидент, – неохотно проговорила я.

– Инцидент? У вас это так называют?

Я возмутилась из-за его издевательского тона.

– Марк, – я ещё запнулась после его имени, раздумывая, стоит ли дополнить его отчеством, но почти сразу решила, что слишком много чести. – Я понимаю, что это весьма неприятная ситуация, она нестандартная для нас, но не думаю, что следует раздувать её до вселенских масштабов.

– Я ничего раздувать не собираюсь, – отказался он. – Мне просто интересно.

– Что тебе интересно?

– Как ты подбираешь персонал. Если бы подобное произошло со мной в том же Египте, я бы не особо удивился, но здесь реально не ожидал. Ты так мало платишь горничным?

– Во-первых, плачу им не я, а компания. Все заработные ставки отрегулированы и не мной, и ты отлично это знаешь. А поэтому должен быть в курсе, хотя бы примерно, сколько получают горничные. И кого, по-твоему, я должна искать на такие зарплаты? Людей с двумя филологическими образованиями или выпускниц-гимназисток? Горничными устраиваются молодые девочки, в основном, приезжие из области. Так что, удивляться нечему. Во-вторых, проверка их данных много сведений не даёт, потому что, зачастую, проверять нечего. Судимостей, долгов и зависимостей нет – милости просим. А моральные качества выявляются в процессе работы. Вот как в этом случае. Девушки будут уволены без выходного пособия, но без порочащей записи в трудовой книжке. Думаю, это будет справедливо.

Марк меня выслушал, хмыкнул.

– Что ж, говоришь ты хорошо. И по делу.

– Я всегда говорю по делу, – не стала я спорить. Я просверлила его подозрительным взглядом. – А, вообще, во всей этой ситуации следовало бы разобраться.

– Что ты имеешь в виду?

– Что до твоего появления ни одного случая подобного рода в отеле не происходило. И вдруг появляешься ты, и на тебя ни с того, ни с сего нападают две молоденькие девушки, в попытке соблазнить.

– Вообще-то, соблазнить они меня не пытались. – Марк, кажется, снова развеселился. – Явились с предложением определённого рода.

Я отвела глаза в сторону.

– Наверное, что-то такое в тебе увидели, – проговорила я.

Он театрально округлил глаза, изображал возмущение.

– Что ты хочешь этим сказать? Я за секс никогда не платил. Необходимости не было.

Я вздохнула. Вздох просто сам вырвался. Вздохнула и поднялась. С намёком на Марка взглянула.

– Может, ты, наконец, освободишь моё рабочее место? Управляющая здесь пока я. А ты, насколько знаю, просто гость.

– Как бесперспективно это прозвучало: просто гость. Но спорить не буду. – Марк поднялся с моего любимого кожаного кресла, и так вышло, что мы одновременно оказались перед столом, и мне пришлось протиснуться мимо него, потому что этот наглый остолоп совершенно не собирался двигаться с места, ждал, что я буду делать. Я протиснулась мимо него, при этом очень старалась его не коснуться, а Марк с интересом и ухмылкой за этим наблюдал. Я ему в лицо не смотрела, села на своё место и недовольным взглядом окинула рабочий стол. Принялась раскладывать все папки и бумаги по местам. По тем, к которым я привыкла.

– Что ты искал на моём столе?

– Ничего. Пролистал несколько бумаг.

– Напоминаю, что ты в отеле гость. Поэтому права что-либо просматривать – не имеешь. Если есть необходимость в проведении проверки, пришлите запрос, Марк Константинович, я с удовольствием составлю для вас отчёт.

– Прямо-таки с удовольствием?

– Прямо-таки да, – передразнила я его.

Он в ответ на моё передразнивание не рассмеялся, но и не разозлился. Заинтересованно хмыкнул. И я чувствовала, что меня разглядывает.

– Тебе очень идёт твоё имя, – неожиданно сказал он. – Особенно, когда ты сидишь на своём месте. Прямо царица. Царица Тамара.

Я кинула на него настороженный взгляд. Решила уточнить:

– Это что, комплимент был?

– Конечно. Ты сомневаешься?

– В твоей искренности? Да.

– Интересно, почему, – удивился он. – Я, между прочим, никогда тебе не врал. А вот ты заядлая врушка.

– Мы что, в детском саду?

– Не знаю. Я в детский сад не ходил. Там так обзываются?

Я голову подняла, посмотрела на него с намёком.

– Марк, что тебе нужно?

– Я с тобой общаюсь.

– Ты приехал, чтобы со мной пообщаться?

– Нет. Просто пользуюсь случаем. Пытаюсь узнать сотрудников получше, установить контакт… Хотя, с тобой мы уже контакт установили, больше, кажется, некуда.

Конечно же, меня тут же накрыло чувство стыда. Кинулось в щёки жаром и краснотой, и я поспешила опустить голову.

– Было весьма уместно напомнить об этом, – проговорила я недовольно.

Марк лишь пожал плечами.

– Просто к слову пришлось. Или то, что я в ту ночь называл тебя другим именем, всё списывает?

– Мне уже всё равно, было и было, – сказала я. – Все порой совершают глупости. Я не исключение.

– Это конечно, – согласился он.

– Так что дальше? – поторопила я его. – Мне написать объяснительную записку? Разобрать инцидент с персоналом, уволить опростоволосившихся сотрудников? Я могу всё это сделать в течение дня.

– Ты хвалишься?

– Нет. Я пытаюсь сделать всё возможное для того, чтобы не задерживать твой отъезд.

– А-а, в этом смысле. Тогда не стану тебя сильно напрягать. Я решил задержаться на пару дней, осмотреться, доехать до Суздаля. Мне все уши прожужжали перспективным направлением. А я в России много лет не был, а здесь всё так стремительно меняется, нужно быть в курсе. Ты ведь не против, если я задержусь?

Я была против, очень даже против, но моего мнения Марку не требовалось. Он спрашивал ради того, чтобы поиздеваться, не более.

– Заодно посмотрю, как ты работаешь. Пастухов так тебя расхваливал, так расхваливал. Кстати, ресторан в холле работает?

– Только на завтраки. Шведский стол. Если поспешишь, успеешь.

Марк недовольно насупился.

– Не люблю шведский стол. И то, что ресторан не функционирует, это упущение.

– Изначально его вообще не предусматривалось проектом, тем не менее он есть. А бар работает круглосуточно.

Марк улыбнулся.

– Видимо, ты молодец.

– Видимо, да, – не стала я спорить.

– Съездим в ресторан?

– Я же работаю. У меня огромное количество работы, – соврала я. Подняла глаза к его лицу и премило улыбнулась. – У меня, видишь ли, нежданно-негаданно начальство пожаловало, очень строгое и требовательное.

– Уверен, что оно, начальство то есть, будет не против, если ты уделишь мне время. Я человек приезжий, знакомых в этом городе не имею…

– И обязательно заблудишься, – подсказала я.

– Обязательно, – не стал он отнекиваться. – И буду весьма признателен, если ты проявишь гостеприимство, достойное сотрудника нашей компании. Заметь: не последнего по значимости сотрудника.

То есть, ещё, по крайней мере, час надлежало провести с Марком с глазу на глаз, в ресторане. Но он всячески давил на мой долг встретить, а главное, приветить свалившееся, как снег на голову, начальство. И как отказать я не знала.

– Хорошо, – сдалась я. – Поедем в ресторан. Но дай мне двадцать минут.

– Я буду ждать тебя в холле, – кивнул довольный моей покладистостью Марк, и, наконец, покинул мой кабинет.

Было неловко и неприятно, но стоило Марку уйти, я схватила трубку телефона, в стремлении побыстрее призвать к себе Любу и начальника охраны. И первое, что я им обоим сказала, это:

– Никогда, никогда не пускайте в мой кабинет посторонних. Какими бы важными людьми они вам не казались.

– Да мы не пускали, Тамара Евгеньевна. – Любины оправдания даже мне показались глупыми.

Борис Петрович глянул на неё весьма красноречиво.

– Но пустила же. А тут, между прочим, ценности!

– Какие ещё ценности?

– Всякие, Люба.

Я махнула них обоих рукой, останавливая бессмысленную перепалку. И торопливо изложила суть проблемы. Сообщила, что к нам пожаловало начальство. Эта новость никого не порадовала. Я же принялась чётко раздавать указания.

– Люба, чтобы в отеле всё было идеально, чтобы придраться было не к чему. Никаких бессмысленных хождений, предупреди девочек на ресепшене, чтобы были исключительно вежливы с постояльцами. Чтобы никаких лишних перекуров и перерывов. Также предупреди Ваню в баре. Чтобы идеальная чистота и участливость. – Люба без конца и поспешно кивала, чем меня, признаться, здорово раздражала. Поэтому я повернулась к начальнику охраны. – Борис Петрович, разберитесь с этим случаем с горничными. Я должна знать, как всё это произошло. Почему они сунулись именно к нему? С чего вдруг?

– Думаете, провокация? – Хитро прищурившись, предположил Борис Петрович.

Я лишь вздохнула.

– Даже думать об этом не хочу. Но надо всё выяснить. Вызовите их на работу и проведите беседу. Интересно, что они нам поведают.

– Но он же обещал не писать жалобу! – напомнила Люба.

А я рассердилась.

– Люба, ему не нужно ничего писать! Он сам начальство, понимаешь? Марк Константинович Коваль, новый директор российского направления нашей компании. И всё это произошло с ним в нашем отеле! Хуже ситуации просто не придумаешь!

– Тамара Евгеньевна, вы так не расстраивайтесь. Мы всё сделаем, – выпучив на меня честные глаза, пообещала Люба. Ей оставалось только ладонь ко лбу приложить, как пионерке. Но говорить я больше ничего не стала, взяла сумку и поспешила к двери. Правда, обернулась и напомнила:

– Закройте кабинет на ключ.

Я шла по коридору к лифту и слышала их разговор у себя за спиной. Борис Петрович выговаривал Любе за простофильство:

– Говорил же тебе, никого не пускать!..

Марк, как и обещал, ждал меня в холле. Сидел в мягком кресле в зоне ожидания, вытянув длинные ноги, и набирал какой-то текст в смартфоне. Конечно, он вполне мог писать кому-то сообщение, но я, конечно же, в первую очередь подумала о том, что записывает все мои ошибки. Чтобы по случайности ничего не забыть.

Я подошла, Марк сначала вскинул голову, а потом сразу поднялся. Сунул телефон в карман джинсов.

– Ну что, всех предупредила о моем присутствии? – поинтересовался он со смешком.

– Всех, – не стала я скрывать. – Ты готов ехать?

– Ещё бы. Есть хочу ужасно.

– Ну и отлично, – проговорила я, направляясь к вращающимся дверям. Но не преминула заметить: – Хотя, завтраки у нас отличные. Зря ты.

– Не люблю массовые забеги с тарелками, – сказал он. – Предпочитаю спокойно поесть.

Я шла впереди, и чувствовала его взгляд мне в спину. Или не в спину. Марк снова меня разглядывал, а мне жутко хотелось зажмуриться и то ли рассмеяться от дурацкого подросткового волнения, то ли разозлиться на него. Но глаза закрывать было нельзя, не хватало ещё споткнуться и упасть на высоких каблуках. Но настырный взгляд Марка дразнил. К тому же я чувствовала, что за нами наблюдают сотрудники отеля. Хотя, надо сказать честно, наблюдали они больше за Марком, он был им куда более интересен и любопытен, чем я. Меня-то они видели каждый день, а вот большое начальство навещало нас редко. А Люба, как радио, всегда работала ответственно, поэтому ничего удивительно, что через десять минут после передачи информации, та начала со скоростью света распространяться по отелю. Девочки с ресепшена явно уже получили команду, вон как улыбаются Марку Константиновичу, стоило тому обратить к ним свой взгляд. Гордые, вышколенные, с прямыми спинами, расправленными плечами и милыми улыбками. Интересно, куда испаряются их улыбки, когда начальства поблизости нет?

– Маленький город, – заметил Марк, поглядывая по сторонам, пока мы за несколько минут добрались до центра города на его автомобиле. Я предложила посетить один из популярных ресторанов города, который в это время уже готов был принять посетителей. – Тебе здесь не скучно?

– Я здесь выросла, – сказала я, пожав плечами.

– И что? Я тоже вырос в маленьком городке, но жизнь вносит свои коррективы.

– И где же ты вырос? – решила полюбопытствовать я. Не потому, что на самом деле было любопытно, просто у Марка был такой снисходительный тон, хотелось найти этому логичное объяснение.

– В Кингисеппе. Слышала?

– Конечно. Под Питером.

Марк кивнул.

– Совсем маленький городишко, раза в три меньше этого.

– И ты поэтому его так не любишь? Вырвался на волю и возненавидел маленькие провинциальные города?

– Если честно, я уже не слишком хорошо помню, каково это – жить там. Мы уехали, когда мне было двенадцать. Но зато я отлично помню своё удивление и восторг, когда понял, какой огромный мир вокруг.

– Для ребёнка это, наверняка, было впечатляюще.

– А у тебя было не так?

– Я уже была достаточно взрослая, когда уехала в Москву учиться. К тому же, никогда этого не планировала и не мечтала, само как-то получилось. Наверное, поэтому мои впечатления несколько смазаны.

– Не мечтала, само получилось, – повторил за мной Марк. Затем хмыкнул. – Звучит так, будто тебя из дома выгнали.

Его слова меня отчего-то задели. А ему в ответ я сказала, отрицая:

– Никто меня не выгонял.

До самого ресторана мы ехали в молчании. Я только указывала, куда свернуть и где лучше припарковаться. В ресторане, из-за достаточно раннего времени, мы оказались единственными, и, наверное, первыми посетителями. Зато нам молниеносно подали меню, приняли заказ и пообещали, что ждать придётся совсем недолго. Марк довольно кивнул в ответ на слова официанта, расслабленно откинулся на спинку стула, а после и вовсе зевнул. Я старалась не смотреть на него, точнее, не наблюдать за всеми его действиями. Но молчание затягивалось, оно начинало действовать мне на нервы, но, судя по всему, только мне, и я, в конце концов, сдалась и спросила, ухватившись за нейтральную тему для разговора:

– И куда вы переехали из Кингисеппа? В Питер?

Марк моргнул, сосредоточил на мне свой взгляд, видимо, успел призадуматься о чём-то своём, а я сбила его с мысли. Но спорить и отказываться отвечать не стал. Сказал:

– Нет, в Израиль. Мама вышла замуж, и мы вместе с отчимом эмигрировали.

– Понятно.

Марк вдруг улыбнулся.

– Я не еврей, по отцу я армянин.

– И по деду.

– И по деду, – согласился он. – А мама русская. В общем, в моей национальной принадлежности полная мешанина. Отца я плохо помню, он погиб, когда мне было семь. Или восемь… Я и до этого видел его не часто, так что мало потерял.

– Зато дед тебя любит, – заметила я. – Наверняка, гордится твоими успехами.

– Ага, – вяло и без особого интереса к этой теме, отозвался Марк. Окинул взглядом зал, оглянулся за плечо, в ту сторону, в которую недавно удалился официант. Явно поджидал появления первого заказанного блюда.

Говорить о личном, даже о детстве, Марк, по всей видимости, не желал. А я томилась от неловкости, понимая, что сидеть напротив него и молчать, долго не смогу. Чувствую себя не в своей тарелке. Принесли еду, я ела блинчики, кстати, очень вкусные, а Марк за это время успел съесть огромную яичницу, размером с Луну, несколько тостов с маслом и сейчас пил кофе, поедая воздушный круассан.

– Ты наелся? – не утерпела я.

Он довольно улыбнулся.

– Вполне.

– Я рада. Так что дальше?

– А что дальше? – удивился он.

Я развела руками.

– Не знаю. Могу показать тебе город и проводить в путь-дорогу.

Он заулыбался.

– А, ты в этом смысле. Не терпится от меня избавиться? Кстати, именно от меня или от начальства в моем лице?

– От вас обоих, – не стала я скрывать. И тут же пояснила: – Тебе здесь совершенно нечего делать. Уверена, что у тебя куча важных дел в Москве.

– Естественно, – кивнул он. – Именно куча и без сомнения важных.

– Вот и отправляйся. Заниматься делами.

– Тамара, ты поступаешь недальновидно, гоня меня прочь так откровенно. Поступила бы наоборот, показала, насколько у тебя всё хорошо, какой ты замечательный управляющий. Исправила бы свои очевидные ошибки пока я здесь.

– Какие ещё ошибки?

– Вчерашние.

– Это не мои ошибки. Это недостаток финансирования.

– Вот значит как.

– Конечно, – уверенно кивнула я.

– Я виноват?

– Не ты конкретно. В конце концов, ты только приступил к своим обязанностям. Поэтому я и доношу до тебя суть проблемы.

– А проблема в том, что ты хочешь денег.

– Не я, а вся линия отелей в провинции. Нам необходимо дополнительное финансирование. Ты же должен понимать…

– Всё я прекрасно понимаю. Но денег нет.

– Как весело это звучит, – проговорила я следом за ним. – Денег нет.

– Но мы можем это обсудить ещё раз, более конкретно. Пока я здесь.

– И насколько ты планируешь задержаться?

Он пожал плечами.

– На пару дней, как и говорил. Ты же не против?

– Как я могу быть против? – Я заставила себя подавить вздох, а Марку вдохновлено улыбнулась. Он в ответ на мою улыбку рассмеялся.

– Не переживай, – сказал он, – я не стану к тебе приставать. – Прозвучали эти слова довольно двусмысленно. Я поневоле уставилась в его лицо, пытаясь понять, что за этим скрывалось, а Марк продолжал улыбаться, прекрасно понимая, о чём я подумала. И добавил: – Не стану приставать с отчётами, проверками и поучениями. Работай в обычном ритме, а я понаблюдаю.

– Терпеть не могу, когда за мной наблюдают, – проговорила я, и сама поняла, что ворчу. Но это было выше моих сил. Взяла сумку с соседнего стула и поднялась. – Мне нужно возвращаться в отель.

Он согласно кивнул, забрал свою банковскую карту из чековой книжки, и направился следом за мной. Даже дверь передо мной распахнул, как заправский джентльмен. А я всё давила и давила в себе недовольство. Чувствую, что оно не покинет меня вплоть до отъезда Марка из города, пока он не уедет, и я не смогу вздохнуть свободно. Без его постоянного взгляда в затылок.

Хотя, смотрел он мне совсем не в затылок. Марк наблюдал за мной, я чувствовала его взгляд, даже когда находилась одна в своём кабинете. Весь день не могла найти себе места и покоя. Он сказал: «Не обращай на меня внимания, я просто поживу в отеле пару дней», а мне казалось, что он устроил за мной и моими сотрудниками тотальный контроль. Каждый раз, когда я выходила из кабинета и спускалась вниз, то видела его. Марк то сидел в баре и о чём-то легко переговаривался с барменом, то сидел с ноутбуком на диване в зоне ожидания, а девочки с ресепшена кружили вокруг него, ловя каждое пожелание. То кофе принесут, то воды, то остановятся, чтобы поулыбаться. Даже моё появление на них не действовало отрезвляюще. А я посылала им предостерегающие взгляды, даже пальцем пыталась украдкой грозить, шикала что-то. Но стоило мне отойти, они снова оказывались рядом с Марком Константиновичем. Вот и спрашивается: так ли виноваты бедные горничные во вчерашнем инциденте? Или он также им улыбался и вводил в заблуждение своими призывными взглядами?

После обеда как раз и появились проштрафившиеся горничные, кстати, особо виноватыми не выглядели, и не стеснялись отстаивать свою позицию, а я эту самую позицию, если честно, совсем не понимала. Со слов девушек они имели право поступать так, как считали нужным. Ведь их рабочая смена к тому моменту закончилась, и они, по их логике, уже не являлись работниками отеля. А кому какое дело, чем они занимаются в свободное время?

– Это, конечно, весьма занимательная теория, – согласилась я с ними, кинув быстрый взгляд на Бориса Петровича, который стоял у стены с каменным выражением на лице, видимо, уже ничему в этой жизни при своей профессии не удивляясь. – Но, боюсь, к политике нашей компании она не слишком подходит. Тем более на нашей территории. Поэтому, девушки, нам придётся с вами расстаться. И не скажу, что мы будем об этом сильно сожалеть. Спасибо за работу, прощайте.

– А выходное пособие? – Одна из девушек возмущённо взглянула и упёрла руку в бок.

– А ты не обнаглела, Ирка? – подал грозный голос Борис Петрович. – Тебе ещё заплати, чтобы ты ушла?

– Я же работала!..

– Вам выплатят за каждый рабочий день, отработанный в этом месяце, – не стала я спорить. – Но выходного пособия вы не получите. Вы нарушили договор и устав компании. О чём вы говорите? Скажите спасибо, что мы возвращаем вам трудовые книжки без единой помарки. Просто хотим расстаться мирно. Думаю, что скандал и вам ни к чему. Я ведь права?

– Слишком добрая вы, Тамара Евгеньевна, – заметил Борис Петрович, когда недовольные девушки покинули мой кабинет.

– Я не добрая, – возразила я. – Я осторожная. Пока Марк Константинович сидит внизу и бдит за всем происходящим, я предпочитаю решать все конфликтные ситуации мирным образом.

– Намекаете на то, что вся эта ситуация могла быть подстроена?

– Ни на что я не намекаю, – отмахнулась я. И повторила: – Я проявляю осторожность.

Интуиция мне подсказывала, что Марку кто-то донёс о том, как я решила ситуацию с горничными. И я даже подозревала, кто именно это сделал за моей спиной. Наверняка, девчонки с ресепшена. За сегодняшний день они попросту растворились в Марке Константиновиче, ловили каждое его слово и взгляд, а в особенности, улыбку. А он этим бессовестно пользовался. И, вероятнее всего, выуживал у них информацию. По поводу всего, что его могло заинтересовать. Это казалось несправедливым и обидным. Я понимала, что особо мне скрывать нечего, никаких серьёзных ошибок я не совершала и никаких тайных схем не прокручивала, пользуясь тем, что начальство далеко и появляется в отеле редко. Но мне всё равно было неприятно. Чувствовала, что надо мной досматривают. Хотелось, чтобы Марк поскорее сел в свою дорогущую машину и вернулся на ней в Москву. Чтобы я с ним, как и с Пастуховым, общалась лишь по телефону. Раз в неделю.

– Чем займёмся вечером?

Я стояла в зале ресторана перед огромным окном, задрав голову, и наблюдала, как рабочие собирают массивную гардину. Старые шторы сняли, чтобы отправить в чистку, а новые были красивыми, но ещё более громоздкими. Наверняка, женщины с этим делом справились бы куда лучше, красиво развесили складочка к складочке, но, к сожалению, занавески оказались слишком тяжёлыми. И теперь мы с Любой стояли внизу и глупо задрав головы, наблюдали за тем, как мужчины, поругиваясь сквозь зубы, дёргают шторы не в ту сторону, в которую надо. И, конечно же, у них ничего не выходило.

Услышав вопрос, я повернула голову и увидела рядом Марка. Тот стоял совсем рядом, за моим плечом, и теперь тоже смотрел наверх, а не на меня. А я вот уставилась на него.

Переспросила:

– В каком смысле?

– В прямом. Ты же не бросишь меня одного в чужом городе?

Я подумала и решила:

– Не брошу, а оставлю.

Марк голову опустил, посмотрел на меня. В глазах искреннее удивление.

– Ты серьёзно?

А я вдруг припомнила аргументы, которыми меня недавно пытались убедить уволенные горничные.

– Конечно. Потому что мой рабочий день заканчивается в девятнадцать ноль-ноль, и после этого времени я буду заниматься своими личными делами. В которых нет места даже для такого важного столичного начальства, как ты. Ты ведь не против?

– Против. Что за личные дела такие?

За другим моим плечом стояла Люба и, без сомнения, отлично слышала наш разговор. Я машинально оглянулась на неё, затем поспешила отойти в сторонку. Марк отправился следом за мной. Я повернулась к нему, и негромко, почти шёпотом, но весьма красноречиво проговорила:

– Что ты от меня хочешь?

Он смотрел на меня невинными глазами, даже предпринял попытку лучезарно улыбнуться.

– Ничего особенного. Банального проявления гостеприимства. Неужели ты мне в этом откажешь?

– И в чём оно выражается, это твое гостеприимство?

– Как это в чём? В желании понять и полюбить.

– В каком смысле: полюбить?

– В человеческом, Тамара, – выдохнул Марк. Прищурился, глядя на меня с намёком на нетерпеливость. – Перестань меня подозревать во всех грехах и замыслах. Но бросить меня одного, это, знаешь ли, непорядочно.

Я окинула этого хитреца многозначительным взглядом.

– Вряд ли ты надолго останешься один. Судя по всему, женщины на тебя летят, как мухи. Главное, чтобы следующие не имели к моему отелю никакого отношения. Мне не нравится увольнять людей.

Марк печально качнул головой.

– Ты злая женщина, Тамара. Обвиняешь меня в том, в чём я совершенно не повинен.

Я вдруг заметила, что за нашим увлекательным разговором, Марк как-то незаметно приблизился ко мне почти вплотную, а отступать мне было некуда. Поэтому пришлось упереться рукой ему в грудь, заставляя отступить его. Марк сделал шаг назад, и мы вместе оглянулись. Люба, конечно же, на нас не смотрела, по крайней мере, в открытую, но я была уверена, что всё видит, подмечает, хорошо если не улавливает каждое наше слово. Она и на такое способна, я уверена.

Я поспешила от Марка отойти. Правда, напоследок наградила выразительным взглядом и шепнула:

– Потом поговорим.

Кажется, мой ответ его вполне удовлетворил. Марк довольно кивнул, даже улыбнулся.

– Поговорим потом, – согласился он.

Я вернулась к Любе, и взглянула на ту совершенно спокойным взглядом. Поинтересовалась:

– Что тут?

– Заканчивают, Тамара Евгеньевна.

Я кивнула. Украдкой оглянулась за своё плечо, Марка уже не было.

До самого вечера я его больше не видела. Рабочий день подходил к концу, я засиделась над бумагами, и, если честно, совсем потеряла счёт времени, хотя в мыслях то и дело возвращалась к предстоящему вечеру. Совершенно не знала, чем я должна развлекать заезжего столичного гостя. У меня было предположение, что Марк надеется на вечер в приватной обстановке, но если надеется, то мне придётся его разочаровать. Совершать одну и ту же ошибку дважды, к тому же после столь непродолжительного времени, я точно не стану. А Марк Константинович Коваль, во всей своей красоте и стати, а особенно со своим загадочным характером – это без сомнения ошибка. Мало мне своих проблем, ещё он на мою голову свалился.

– Если честно, я думал, что ты меня обманываешь.

Я подняла голову от бумаг на звук открывшейся без стука двери, и увидела его. Тут же посмотрела на часы. Почти половина восьмого. Я, на самом деле, заработалась.

– В чём обманываю? – машинально переспросила я. И тут же пояснила: – Я просто забыла о времени. А о тебе я помню.

– Ты обо мне помнишь? – Он закрыл за собой дверь, остановился перед моим столом. А я невольно отметила, что Марк переоделся, точнее, приоделся, сменив повседневную тёмную рубашку и джинсы, на светлый льняной костюм и белоснежную рубашку без ворота. – Это приятно. Но я о другом.

– О чём? – Я сложила документы в папку и отодвинула её от себя.

Марк стоял передо мной, сунув руки в карманы брюк. Поглядывал с усмешкой.

– Про то, что у тебя никого нет. Честно, думал, что врёшь. Ну, чего не бывает в командировках, да? Закружило, унесло. А дома муж, дети… ну, или не муж.

Тема была не слишком приятная. Обсуждать с ним провалы в личной жизни не слишком хотелось. Но Марк, кажется, собирался проявить настойчивость. Поэтому я поинтересовалась:

– С чего ты взял, что у меня их нет? По крайней мере, «не мужа»?

Марк кинул красноречивый взгляд на циферблат часов на своём запястье.

– Половина восьмого вечера, а ты над бумажками корпишь. Какой бы нормальный мужик такое потерпел?

– Возможно тот, которому важна самореализация его женщины в профессиональной сфере.

Он смотрел на меня с явной насмешкой.

– Ты сама поняла, что сейчас сказала?

– Конечно, – удивилась я. – А вот вы, Марк Константинович, открываетесь мне с новой стороны. Вы же вроде жили в Европе, в Америке, а так узко мыслите. Где ваша толерантность и прогрессивность?

– Я толерантен и прогрессивен по отношению к другим, ради Бога. А по отношению к тому, что касается меня, я решу всё сам. Без лишних стереотипов.

– Но в то же время стереотипно мыслишь ты, не находишь?

– Нет. А вы, Тамара Евгеньевна, уже заканчивайте со мной беседы проводить, нас внизу машина ждёт.

– Машина? Какая машина?

– Заказная. Ни ты, ни я сегодня за руль не сядем. Думаю, это будет правильно. Прокатимся, посмотрим что-нибудь интересное…

Я поднялась из-за стола, решив с ним не спорить, взяла сумку и направилась к двери кабинета. А Марку сказала, с лёгким сожалением:

– Боюсь, всё интересное ты увидел, пока мы утром ехали в ресторан и обратно. Особо повеселить тебя нечем.

– Я так и понял. Поэтому решил нырнуть в пучину веков, и заказал нам столик в ресторане в Суздале. Говорят, он находится прямо в монастыре. Круто, правда?

Спорить я не стала. И объяснять Марку, что здание, в котором в недавнем времени открылся ресторан старинной русской кухни, к монастырю не имеет никакого отношения, тоже. Всё это ему расскажет метрдотель или официант в косоворотке, который нас без сомнения встретит при входе. Да, старинное здание выстроено совсем рядом со стенами древнего монастыря, но никогда к нему не относилось. Бывшая войницкая, а точнее, казарма охраны, и ничего романтичного в этом, если честно, нет. Маленькие окна, выложенные из массивного камня стены, полумрак и порой неприятная прохлада, отдающая сыростью. Но московских гостей в этот ресторан тянуло, как магнитом, и Марк Константинович оказался не исключением. Что ж, спорить я не стала, мне же лучше, если самой не придётся составлять развлекательную программу для важного гостя. Он сам всё придумал, моё дело составить ему компанию.

– Ты так и не ответила мне на вопрос, – напомнил он, когда мы ехали на заднем сидении серебристого «вольво». За рулём водитель со столь отстранённым выражением на лице, что казался неживым, будто робот, как в фантастических фильмах о недалёком будущем. Мужчина смотрел на дорогу, крутил руль и на нас не отвлекался, будто нас и вовсе не было. Но, честно сказать, это его показное равнодушие меня лишь больше напрягало.

– На какой? – переспросила я, оторвав взгляд от чужого, стриженого затылка.

– Почему в твоей жизни всё так грустно, – пояснил Марк, даже не попытавшись придать голосу вопросительную интонацию. А я возмущённо взглянула, а потом и вовсе пихнула его локтем в бок.

– Если тебе грустно, то мне нет, – ответила я негромко, но с различимым вызовом. – К тому же тебя это совсем не касается.

– Я беспокоюсь.

– С какой стати? – Я решительно отодвинулась от него, насколько смогла. – К тому же, ты радоваться должен. Всё своё время я посвящаю работе.

Марк откровенно поморщился.

– Поработать мы всегда успеем. А вот пожить – вопрос.

– Ты философ, – восхитилась я.

Марк повернул голову, уставился на меня с лёгкой усмешкой. Смотрел, смотрел, потом вдруг спросил:

– Я тебе не нравлюсь?

Я от его вопроса немного растерялась.

– Почему не нравишься? Нравишься. Наверное, ты неплохой человек. Возможно, даже хороший.

– Возможно?

– Я же тебя не знаю.

– Ты даже не пытаешься узнать.

– А зачем? Завтра-послезавтра ты уедешь, и когда мы снова увидимся – никто не знает. Может, через год!

– Думаю, это произойдёт быстрее.

– Не хотелось бы, – вздохнула я. – От начальства сплошные проблемы.

– А ты видишь во мне только начальника?

Я размышляла секунду, другую, понимала всю провокационность вопроса, после чего решительно кивнула.

– Да.

– Интересно.

– А мне твои вопросы кажутся весьма странными. И я не знаю, как на них реагировать. Совсем не чувствую рабочей атмосферы, – не удержалась я от язвительности.

– Тамара, мы едем в ресторан, какая работа?

Я посмотрела на него, посмотрела на затылок водителя, затем на пейзаж за окном автомобиля, и почувствовала некоторое волнение и дискомфорт. Потому что осознала, что понятия не имею, что происходит и чего ждать от этого вечера.

В ресторане нас, как и ожидалось, встретил наряженный официант с бравой улыбкой воина-драгуна. Молодой человек поражал ростом и статью, а ещё широкими ладонями, весь его облик никак не соответствовал образу официанта и вообще какого-либо прислужника. Ему бы секиру да коня, честное слово. Я на бравого официанта удивлённо косилась, а тот с залихватской улыбкой заливался рассказом о стародавних временах, князьях и боярах, войнах и интригах. Марк Константинович слушал его внимательно, едва уловимо приподняв брови вроде как в удивлении и заинтересованности. А я лишь головой качнула, поражаясь чужой удали. Не официанта или Марка, а владельцев сей ресторации. Надо отдать должное их фантазии, замысел работал. В основном, на москвичах и иностранцах, пресытившихся доступными им развлечениями и скучающих по мрачной романтике.

– Тамар, ты слышишь? Здесь можно остановиться на ночь. У них на втором этаже есть свободные кельи!

Я кинула на Марка выразительный взгляд.

– Это не кельи, – сказала я, пытаясь его вразумить. – И это не монастырь. А в нынешних «кельях», я больше, чем уверена, везде кондиционеры и плазменные панели. А в вип-келье, наверняка, ещё и джакузи.

Наш бравый официант стоял, слушал меня и нагло улыбался. А про себя скорее всего ещё и посмеивался.

Мы сели за стол, Марк вздохнул напоказ, демонстрируя наигранное разочарование.

– Я бы не отказался от джакузи.

– Читай меню, – попросила я его. – Здесь отлично готовят перепёлок.

Заказ мы сделали, Марк принял мой совет и заказал себе фаршированных перепёлок, а как только официант удалился, сказал мне:

– Понятно, ты здесь всё знаешь, поэтому тебя ничего не впечатляет.

– Скажу тебе больше, я знакома с владельцами. И некоторые фокусы-заманухи они придумывали при мне. Поэтому и говорю тебе, как есть: всё, что ты видишь, фикция.

Марк пожал плечами.

– Я знаю. Но замысел впечатляет, за это я готов платить деньги и даже искренне восхищаться. Ребята – молодцы.

С этим нельзя было не согласиться, и я кивнула.

– Молодцы.

– Так что?

Я вскинула на него понимающий взгляд.

– Что?

– Как тебе тут живётся? – Марк разглядывал меня в полумраке света свечи на столе. В зале были заняты практически все столы, но благодаря перегородкам и массивным стульям с высокими спинками, каждый гость мог почувствовать себя в уединении. К тому же, при достаточно тусклом освещении рассмотреть, кто сидит даже за соседним столом, было практически невозможно.

– Нормально живётся, – ответила я. Вопрос был мне не понятен. – Это мой город, мне всё здесь знакомо.

Марк покивал. Зачем-то заметил:

– У тебя здесь семья.

– Да.

– Ты близко с ними общаешься?

– Достаточно.

– Расскажи мне. О своей семье.

Я помолчала. Пыталась решить, стоит ли что-то ему говорить, откровенничать, для чего всё это нужно? Но ничего подозрительно в его вопросе для себя определить так и не смогла, поэтому сказала:

– Родители живут за городом, в бабушкином доме. А сестра с мужем и детьми в их городской квартире.

– У тебя сестра?

– Младшая. И двое племянников.

– Здорово. У меня тоже есть сестра, тоже младшая.

– А дети?

Он лишь головой качнул и зачем-то сказал:

– Мы с бывшей женой практически не общаемся, только через адвокатов.

– Ты развёлся?

– Да, – коротко ответил он. – Год назад. Разъехались по разным странам. – Он усмехнулся. – Хотя, нам с ней и на одном континенте тесно.

Это прозвучало довольно внушительно, хотя тон Марка был лёгким и непринуждённым. Но ведь просто так такие громкие фразы не произносят, правда? Особенно мужчины. Одного континента им мало. Это может значить одно из двух: либо любовь была безумной, либо обида очень сильной.

Задавать лишние вопросы я не стала. Сделала глоток вина, а взгляд скользил по тёмным углам ресторанного зала.

– А ты не была замужем? – спросил Марк.

Я отрицательно качнула головой.

– Почему? – вроде как удивился он. – Ты очень красивая женщина.

– Спасибо, – машинально отозвалась я.

Наверное, я слишком безразлично приняла его комплимент, и Марк неожиданно ухватился за мою реакцию. Переспросил:

– Что такое?

– Что? – не поняла я.

– Ты не считаешь себя красивой?

– Красота – вещь субъективная. Тебе я кажусь красивой, а другому, возможно, не слишком.

– Другому – это кому?

Я глянула на Марка в лёгком раздражении.

– Перестань цепляться к словам, – попросила я.

– Но в случайных словах и кроется истина. Разве нет? Кто-то когда-то не посчитал тебя красивой, и ты это запомнила?

Я упрямо качнула головой.

– Не было такого.

Наконец, принесли салаты, и Марк на некоторое время оставил меня в покое со своими въедливыми вопросами. Можно было перевести дыхание. Мы заговорили о чём-то отстранённом, Марк рассказывал про жизнь в Америке, про учёбу, но личные темы обходил стороной. И я была этому рада. Если честно, и про его личную жизнь, и про его жену, мне слушать не хотелось. Особенно, про континенты. Не знаю, отчего вдруг меня эта фраза так задела. Но всё же стало интересно, какая у него была жена. Какой должна быть женщина, которую он полюбил настолько, чтобы связать себя с ней узами брака? Что именно мужчин цепляет в женщине так сильно, чтобы они захотели отставить в сторону амбиции, желания, какие-то обиды? Лишь бы быть рядом с ней.

– О чём ты думаешь весь вечер?

Я моргнула от неожиданности, на Марка уставилась, после чего попыталась изобразить улыбку.

– Ни о чём. Просто полумрак как-то расслабляет. Не получается ни о чём думать.

В ответ на это Марк должен был улыбнуться, сказать мне что-то лёгкое, согласиться со мной или посмеяться, а он вместо этого сказал:

– Врёшь.

Я растерялась от подобного обвинения.

– В смысле?

– В том смысле, что врёшь. Ты о чём-то думаешь, и тебя это совсем не радует. Но мне ты, конечно же, не скажешь. Что и понятно. – Он поднял свой бокал и предложил: – Давай выпьем. Как бы то ни было, а я рад, что мы с тобой познакомились.

Я спорить не стала, мы чокнулись с ним бокалами, Марк выпил, а я за ним наблюдала. Не утерпела и спросила:

– Почему?

Он, кажется, моему вопросу не удивился.

– Потому что ты красивая, умная, интересная женщина. Почему я не должен быть рад нашему общению? Ты сексуальная, ты смелая, – он поднял вверх указательный палец и с усмешкой добавил: – иногда! Ты отлично знаешь своё дело, и этому я тоже рад. И этому вечеру я тоже рад. Не поверишь, но это первый, точнее, второй вечер за долгое время, когда я могу расслабиться и отдохнуть. И оба вечера я провёл с тобой. Так что, я тебе благодарен.

Я помолчала, обдумывая его слова, потом сказала:

– Не поверишь, но и для меня это второй вечер за долгое время, когда я могу не думать о… том, о чём привыкла думать.

– Вот видишь, – обрадовался он. – Мы друг другу помогаем.

Я кивнула. Улыбнулась. Наверное, впервые за вечер искренне. А Марк снова поднял бокал и сказал:

– Уверен, мы сработаемся.

ГЛАВА 8

Про вчерашний вечер мне вспоминать было приятно. Вкусный ужин, спокойная обстановка ресторанного зала, и наша с Марком беседа, по большому счёту, оставила хорошее впечатление, несмотря на некоторые напряжённые моменты и несколько лишних вопросов. Возможно, Марк ожидал другого окончания вечера, повторения московского безумства, но я не решилась. Хотя, признаюсь, подобная волнующая мысль, наполненная желанием, меня посетила. На обратном пути в город, размышляя о том, как правильнее будет с ним сегодня распрощаться, я подумала о том, чтобы плюнуть на все доводы разума и пойти на поводу у женской слабости. И на ней же потом сыграть, разыграв наутро перед Марком смущение и лёгкое раскаяние за свою страстную натуру. Думаю, его бы подобный исход более чем удовлетворил. Но остановила меня мысль о том, что он совсем скоро уедет, а я снова останусь одна, наедине с ненужными мне воспоминаниями. Будто меня оставили, как куклу на подоконнике, наигравшись. В прошлый раз уходила и уезжала я, а это куда проще, чем оставаться. Я отлично это знаю. Поэтому я позволила довезти себя до дома, и даже поцеловать на прощание. И это было то самое мгновение, в которое ещё можно было передумать, взять Марка за руку и отвести к себе домой. Чтобы потом сделать с ним всё, что заблагорассудится. Шутка взволнованной женщины.

Но я была уверена, что он отлично уловил мои сомнения. Понимающе улыбнулся, поцеловал меня, скорее маняще, чем соблазняюще, и легко подтолкнул в сторону подъезда. Сказал:

– Иди.

И я ушла. С сильно колотящимся сердцем. Не удержалась и обернулась в дверях, повезло, что Марк уже не смотрел, шёл обратно к автомобилю, и о моей слабости не догадывался. А утром я проснулась и дольше обычного лежала в тишине квартиры, вспоминая наш вчерашний разговор, взгляды, случайные и неслучайные прикосновения и тот самый поцелуй на прощание. А потом снова напомнила себе, что Марк уедет буквально сегодня или завтра. И мне вряд ли стоит сосредотачиваться на том, что возможно больше никогда не повторится.

Да и хочу ли я, чтобы повторялось? Марк чем-то пугал меня. Возможно, своим отношением к жизни. Он любил говорить о том, что от жизни нужно брать то, что она сама тебе даёт в руки, все возможности и шансы, а также не отказывать себе в удовольствиях. И если тебе чего-то хочется, то нужно прислушаться к своим желаниям, а не к обязанностям. Он вот тоже это осознал далеко не сразу, только после тридцати пяти лет, зато теперь старается жить полной жизнью, без планов и стереотипов. И я порой задумывалась о такой позиции, она даже казалась мне правильной, но жить так никогда не умела, не получалось у меня взять и отпустить, так сказать, бразды правления. Наверное, к сожалению. И с годами не научилась быть проще и давать свободу своим чувствам и эмоциям. Впервые себе позволила это в Москве, и то без последствий не обошлось. Последствия нагрянули в гости, и теперь смущают меня своими планами и рассуждениями о жизни.

Сколько себя помнила, мне всегда внушали, что я должна быть ответственной, поступать правильно и думать о последствиях. И до сих пор, послушать родителей, всё сводится к правильному и традиционному образу жизни. Не выделяться, не привлекать внимания, поступать правильно, согласно общепринятым ценностям. Поэтому я, незамужняя и бездетная выбивалась из привычного для них образа молодой девушки, а теперь уже женщины, и подозревала, что родители, по крайней мере, мама, моего свободного статуса стесняется. Наверное, поэтому с подругами и родственниками предпочитала говорить о Ляле, а не обо мне. У Ляли всё было правильно, как следует. Муж, дети, идеальная жизнь и великая любовь, пусть и на фоне каких-то финансовых и бытовых неурядиц. Но неурядиц у всех полно, и в идеальных семьях и не очень, никуда от них не деться. Так что, чем гордиться, мама всё равно находила.

На работе меня встретили любопытными взглядами. Я не сомневалась, что слух о том, что я провела вечер в компании посетившего нас большого начальства, прошёлся по отелю волной. Но показывать, что я об этом догадываюсь, или меня это хоть как-то волнует, было нельзя. Я как обычно подошла на стойку ресепшена, поздоровалась с девочками и открыла журнал регистрации смены.

– Всё в порядке? – поинтересовалась я, не поднимая глаз на сотрудников. И мне бодро, чересчур бодро, отрапортовали:

– Всё в порядке, Тамара Евгеньевна. Ночь прошла без происшествий.

– Замечательно, – порадовалась я и направилась к лифту. Люба, увидев меня с другого конца коридора, было поспешила ко мне, но я уже вошла в кабину лифта. Лишних разговоров с самого утра мне не хотелось. Но едва я успела зайти в кабинет и сесть за свой стол, размышляя, стоит ли мне попросить чашку кофе, как в дверь кабинета постучали, и всё же заглянула Люба.

– Тамара Евгеньевна, к вам пришли.

– Кто?

– Ваша мама и сестра. Они со служебного входа вошли, а вас ещё на месте не было.

Появление мамы с Лялей удивило. И немного насторожило. А ещё я вдруг вспомнила, что за эти дни так и не позвонила родителям, не поговорила с Лялей, а, наверное, надо было. Поздравить или что-то сказать… Просто, что я в курсе. Но с другой стороны никто из них мне ничего про беременность сестры не сказал. Даже Виталик будто проговорился случайно. Может, мне не следует знать?

Пока все эти мысли вихрем проносились в моей голове, дверь кабинета снова открылась и появилась сначала мама, а следом за ней улыбающаяся Ляля. Я поднялась из-за стола им навстречу. Мама окинула взглядом мой кабинет, привычно нахмурилась, будто я сделала что-то не то, а вот сестра направилась прямиком ко мне и обняла.

– Тома, привет. А мы к тебе.

Я заставила себя встряхнуться, улыбнулась, поцеловала сестру в подставленную для этого щёку. Потом поцеловала маму. Возникшая с некоторых пор привычка целоваться и обниматься при встрече, меня несколько смущала и напрягала, до рождения племянников в нашей семье это принято не было. А сейчас стало неотъемлемой традицией при встрече. Наверное, это совсем неплохо, но мне всё время казалось, что по отношению ко мне выполняют какую-то функцию.

– А вы почему без звонка? – поинтересовалась я. – Я сегодня немного задержалась, вам пришлось ждать…

– Всё в порядке? – спросила мама для порядка.

Я кивнула и зачем-то сказала:

– Проспала.

Ляля звонко засмеялась.

– Тома проспала! Ты же не любишь спать!

– Не люблю, – созналась я. – Но иногда случается.

– Поздно легла? – Мама по привычке бдительности не теряла.

– Я была занята, – уклончиво ответила я. Указала им на удобный диван у стены, а сама присела в кресло напротив. – Хотите чего-нибудь?

– Нет, – отмахнулась мама. – Мы зашли узнать, как у тебя дела.

– Как у меня дела? – машинально повторила я. Если честно, растерялась. Пожала плечами, не зная, что ответить. – Всё хорошо. Вроде. А что?

Ляля смотрела на меня счастливыми глазами и улыбалась.

– А у меня тоже всё хорошо, – выпалила она. – Я решила сама тебе рассказать, поэтому и уговорила маму зайти к тебе.

Всё понемногу становилось понятно. Я смотрела на восторженную сестру, на серьёзную маму, и понимала, что именно мне собираются сообщить.

– Тома, у нас с Виталиком будет ребёнок.

Я кивнула и сказала:

– Поздравляю.

Улыбка на Лялином лице не то чтобы померкла, а, скорее, сменилась удивлением.

– Ты знала?

– Да. Мне Виталик сказал. Прости, что не позвонила. На работе закрутилась.

– Ну вот, и мне не сказал, что говорил с тобой. Я хотела сама тебя обрадовать.

– Я рада, Ляля, – сказала я, улыбнулась сестре, а сама в этот момент встретила внимательный взгляд мамы. Она явно была недовольна моей реакцией, моими словами, признанием, что я где-то и зачем-то встречалась с Виталиком и о чём-то с ним говорила. Под её взглядом я снова почувствовала себя преступницей, хотя ни в чём не была виновата.

Чтобы сменить тему, спросила:

– А вы собрались по делам? – Улыбнулась, стараясь разрядить обстановку. – Мама, тебя теперь в город просто так калачом не заманишь.

– Мне нужно было к врачу, а сейчас собираемся в школу Асель. Скоро первое сентября, родительский комитет организует праздник для детей. Надо узнать, чем помочь.

Я продолжала улыбаться сестре.

– Наверняка, ты будешь печь торт.

– Торт, да. С клубникой, как Асель любит. Но нужно что-то ещё.

Я кивала, слушала сестру, а сама всё поглядывала на маму. Её взгляд не давал мне покоя. Она явно была чем-то обеспокоена и недовольна.

– Мама, хочешь чай или кофе?

Мама окинула ещё одним изучающим взглядом мой кабинет. Затем качнула головой, в ответ на моё предложение.

– Нет, не хочу. – И вдруг посмотрела на меня и спросила: – Как у тебя дела?

– Дела? – машинально переспросила я. – Вроде хорошо. А что?

– На работе всё хорошо?

– Да.

Мама кивнула.

– Я очень рада. Ты молодец.

Её тон был настолько серьёзным, что, кажется, удивил даже Лялю. Но та вместо того, чтобы что-то спросить, рассмеялась. Прижалась к маминому плечу, а затем поцеловала ту в щёку.

– Ты у нас такая замечательная, – сказала она матери. – Всегда о нас переживаешь и беспокоишься.

Я видела, как мама растаяла после этих слов. И невольно про себя отметила, что я вот так, как Ляля, не умею. А может быть, меня не научили. Чтобы просто подойти, прижаться к родителям, сказать, как я их обоих люблю. Мне никогда не хватало на подобное смелости. Наверное, потому, что я не была уверена в их ответной реакции. Не чувствовала, что они могут потянуться ко мне в ответ также, как к Ляле. Мама как-то сказала, что я сама в этом виновата, что я слишком скованна, слишком холодна. Что я никогда не отвечала на их с отцом ласки. А я эти ласки, если честно, совсем не помню. Может, я, на самом деле, слишком черствая, даже не замечаю, когда люди тянутся ко мне?

Я подавила вздох, наблюдая за сестрой, прильнувшей к матери. Ляля, как всегда, казалась счастливой, а на фоне беременности и вовсе становилась мягкой и податливой, и любила всех вокруг.

– Может, всё-таки чай? Или позавтракаем где-нибудь, – предложила я. И не успела договорить про завтрак, как дверь кабинета без стука открылась, и появился Марк Константинович собственной персоной. В лёгком льняном костюме, в светло-голубой рубашке, с идеально выбритой физиономией. По всей видимости, готовый к работе. Только не понятно, к какой.

И с порога выдал:

– Тамар, поехали в ресторан. – Он распахнул дверь, понял, что разговаривает с пустующим креслом управляющего, и в первый момент в растерянности замер. После чего, по всей видимости, почувствовал чужие взгляды, голову повернул и увидел меня с сестрой и матерью. Я заметила, как удивлённо взлетела его бровь, но Марк тут же улыбнулся. – Доброе утро, дамы.

– Доброе утро, Марк Константинович, – проговорила я с едва различимым сарказмом. – Вы что-то хотели?

– А ты занята?

Что сказать я не знала, посмотрела на мать, на сестру, поняла, что просто отговориться не получится. Придётся всех друг другу представить.

Я поднялась с кресла, сделала шаг в сторону, чтобы оказаться в середине сцены знакомства. Мне жутко не хотелось их знакомить, но от этого было никуда не деться.

– Это моя мама и сестра, – сказала я. – А это Марк Константинович. – Я секунду размышляла. – Мой босс. Из Москвы.

Марк кинул на меня насмешливый взгляд.

– Босс – это прозвучало чересчур серьёзно, – пожурил он. Подошёл к дивану, и как заправский кавалер, пожал дамам руки, очень мягко и душевно. – Приятно познакомиться. Марк.

Мама кинула на меня смятённый взгляд, но новому знакомому несмело улыбнулась, ответив на его рукопожатие.

– И мне очень приятно. Мы не знали, что Тома занята…

– Мной? Нет, не занята, не беспокойтесь.

Марк повернулся к Ляле, я наблюдала за тем, как он жмёт её руку, сморит в её восторженные голубые глаза и в прекрасное улыбающееся лицо. Я наблюдала за этим действом будто в замедленной съемке. У меня вдруг заколотилось сердце, застучало в висках, я пристально вглядывалась в лицо Марка, пытаясь уловить малейшую реакцию, любую едва уловимую эмоцию. Я смотрела на Лялю, но на её лице, кроме неподдельной радости от знакомства с новым человеком, ничего не было.

– Я – Ляля, – представилась она. – Мне тоже очень приятно.

– Замечательное имя – Ляля, – заметил Марк. Оглянулся на меня. Чуть нахмурился, встретив мой взгляд. Не знаю, не могу знать, что в этом взгляде было намешано, в такие моменты я не отдавала отчёта своим эмоциям, хоть и старалась их контролировать, но они всё равно рвались наружу. И я только надеялась, не слишком ли много отчаяния Марк разглядел во мне.

Я поспешила отвести глаза, заставила себя сделать вдох, прежде чем заговорить. Но мама меня опередила, спросила:

– У вас работа?

Марк неожиданно присел на свободное кресло, глянул на меня, и как-то незаметно указал мне взглядом на соседнее, предлагая сесть рядом. Я же посмотрела на маму, она явно была растеряна. Смотрела на Марка, видимо, не понимая, зачем начальнику из Москвы нужно усаживаться напротив них и мило улыбаться.

– Если честно, я приехал не по работе, – сказал Марк. – Заехал на пару дней по пути, подействовать вашей дочери на нервы. Она, наверное, спит и видит, когда я уже уеду.

– Это неправда, – возразила я. – Если большому начальству не хочется от нас уезжать, то это, по всей видимости, и моя заслуга тоже. Значит, я всё делаю правильно.

– Никто никогда не сомневался в твоих способностях руководителя, – вроде как похвалил меня Марк. – Ты признанный специалист.

Это прозвучало пафосно, и в другой ситуации я бы рассмеялась, по крайней мере, улыбнулась, переводя всё в шутку. Но мама с Лялей, кажется, воспринимали каждое слово Марка всерьёз. А младшая сестра ещё уверенно кивнула и сказала:

– Тома у нас очень умная.

Марк устремил на Лялю долгий взгляд. Разглядывал её, на губах лёгкая улыбка, а взгляд с прищуром, оценивающий. Я даже отвернулась, побоялась, что не удержусь и дам ему в ухо. Конечно, я так бы никогда не поступила, но, честно, очень хотелось.

– Я с вами согласен, Тамара очень умная, – сказал он. Голову повернул и взглянул на меня, с той же улыбкой и прищуром.

– Марк Константинович…

Марк взглянул на мою маму, что к нему обратилась.

– Зовите меня Марк.

– Марк, если вы не уедете в ближайшие дни, может, приедете с Томой к нам на дачу?

Признаться, от столь неожиданного маминого гостеприимства, я даже на кресле подскочила, словно меня ужалили. И уставилась на неё, не зная, как реагировать.

А Марк переспросил, с явным любопытством:

– На дачу?

– Это было бы замечательно, – обрадовалась Ляля. – У мамы с папой совершенно замечательный дом, уверена, вам понравится! Мама, это отличная идея!

Лично я ничего отличного в этой идее не видела. И не понимала, чему все обрадовались, в том числе и Марк. А он смотрел на Лялю, на её непосредственную, роскошную улыбку и улыбался ей в ответ. После чего сказал:

– Думаю, что в ближайшие пару дней никуда не уеду.

– Вот и отлично. – Мама с дивана поднялась, поманила вслед за собой Лялю. – Приезжайте обязательно. Ляля испечёт свой фирменный пирог.

– Ляля печёт фирменные пироги?

– Моя сестра отлично готовит, – сказала я, чувствуя, как закипаю внутри.

– Испеку расстегай с рыбой. Как вы относитесь к рыбе, Марк?

– Замечательно отношусь, – заверил тот, и широко улыбнулся, под стать лучезарной улыбке моей сестры.

Ляля едва ли в ладоши не хлопала от восторга. Не знаю, что им обеим с мамой пришло в голову при виде Марка. То ли его легкое отношение ко мне навело их на какие-то мысли, то ли между нами с Марком Константиновичем на самом деле летали какие-то флюиды, которые я старалась не замечать и игнорировать, а другие всё чутко подмечали, но всё это было жутко не вовремя. И, вообще, не нужно. И мне хотелось об этом сказать и маме, и сестре, и Марку. Чтобы они все втроём перестали придумывать неприятности на мою голову.

– Мы вас ждём, – напоследок сказала ему мама, улыбнулась, но я бы не сказала, что слишком вдохновлённая неожиданно пришедшей ей самой в голову затеей, и направилась к двери, взяв Лялю за руку и увлекая ту за собой. А сестра обернулась на ходу и помахала нам с Марком рукой. Марк неожиданно поступил также, и помахал ей в ответ.

– Я их провожу, – сказала я ему негромко.

Он согласно кивнул, и я поспешила выйти из кабинета. Догнала мать и сестру у лифта, и, не сдержавшись, поинтересовалась у мамы возмущённо:

– Что это было?

Конечно же, она всё отлично поняла. И моё негодование, и моё недоумение, только Ляля удивлённо на меня посмотрела.

– Тома, ты чего? Ты злишься?

Я глянула на сестру, не зная, что той сказать, и снова повернулась к матери. Поинтересовалась напрямую, стараясь говорить негромко, сдерживалась, чтобы мой негодующий голос не разнёсся по коридору и не достиг ушей Марка Константиновича в кабинете.

– Мама, ты зачем его пригласила на дачу? С чего вдруг?

Мама пожала плечами, явно собираясь уклониться от ответа.

– Я посчитала, что это хорошая идея.

– Приглашать моё начальство на шашлыки?

– На пирог, – встряла Ляля, как всегда стараясь быстренько сгладить острые углы. Она уже не улыбалась, но старалась нас с мамой примирить. – Я испеку вкусный пирог, Тома, я обещаю.

А мама протянула руку и неожиданно погладила меня по руке.

– Тома, в этом нет ничего плохого. Он очень интересный… мужчина.

– Мама, причём здесь это? Он мой начальник!

– И что? Думаю, если ты будешь более открытой к людям, тебе это пойдёт на пользу. Начальство тоже люди. Любят отдохнуть и вкусно поесть.

– Да, а то Марк Коваль за всю жизнь пирогов на веранде не ел!

– Успокойся, – попросила мама и взглянула на меня с явным намёком. – Когда-то нужно устраивать свою жизнь. И ничего плохого, ничего постыдного в этом нет. Привести в наш дом мужчину, пусть даже начальника. Успокойся, Тома. – Тон уже звучал назидательно и предостерегающе.

Сказать мне было больше нечего. Да и исправить я уже ничего не могла. Меня попросту поставили перед фактом. Двери лифта за их спинами, наконец, открылись, мама первой вошла в кабину, а Ляля кинулась мне на шею и крепко обняла. С тревогой заглянула в глаза.

– Тома, ведь всё будет хорошо?

Я смотрела в её обеспокоенное лицо и через силу кивнула. Заставила себя улыбнуться.

– Конечно, Ляля. Всё хорошо.

Мама с сестрой уехали, а я ещё некоторое время стояла перед закрывшимися дверями лифта. Дышала, в попытке успокоиться.

– Тебе совершенно необязательно ехать к моим родителям на дачу, – сказала я Марку, вернувшись в кабинет. Старалась держаться спокойно и даже улыбнулась.

– Почему необязательно? – переспросил он. – Меня пригласили, я хочу поехать. Хочу поесть фирменный пирог. Как он называется, напомни.

– Расстегай, – проговорила сквозь зубы.

– Вот, его и хочу. Никогда не ел пирогов с таким названием. Хотя, если вспомнить, сколько лет я прожил за пределами родины, то ничего удивительного. Так что, мне всё любопытно. Или ты против того, чтобы я знакомился с твоими родственниками?

– Просто не понимаю, для чего тебе это.

– Просто так. Должен же я увидеть, откуда такие офигенно красивые девушки берутся.

– Ты кого имеешь в виду? – поинтересовалась я, не сумев скрыть сарказма.

– Тебя, кого же ещё? Ну, и сестру твою. Интересная девушка.

Я смотрела на Марка, ждала продолжения. Привычного для себя продолжения, восхищения красотой моей сестры, обычно все мужчины заканчивали тем, что говорили, что Ляля похожа на ангела. Белокурая, голубоглазая, с ясной улыбкой…

– С ней всё в порядке? – спросил Марк.

Я моргнула.

– То есть?

Он немного замялся, явно подбирал слова, усмехнулся несколько смущённо.

– Она очень счастливо улыбается.

Я пожала плечами.

– Она беременна.

– А-а, – протянул Марк. – Может это сказывается.

– Что значит – сказывается? – Его слова и тон были мне непонятны.

Марк приглядывался ко мне, после чего поинтересовался:

– Ты обиделась?

– Нет, – отказалась я. – Просто не понимаю, что ты имеешь в виду.

– То, что твоя сестра очень восторженная девушка. Насколько я смог понять.

Я кивнула, согласилась:

– Есть такое.

– Вот и я об этом. Так что, вечером едем.

Я разглядывала Марка, не в силах решиться ответить ему согласием. Понимала, что вечер с ним в кругу моей семьи, дастся мне с большим трудом. Отберёт у меня кучу сил и нервных клеток. А ради чего я собираюсь страдать, я не понимала. Точнее, понимала. И дело было совсем не в Марке. Дело было в маме, в её взглядах с непонятным мне намёком и обвинением, в её тоне и внутренних подозрениях по отношению ко мне. Порой эти самые подозрения вспыхивали в ней, и мне становилось очень трудно, и обидно. Потому что виноватой я себя ни в чем не считала. А сейчас она хотела видеть Марка, ради собственного успокоения, или ради каких-то других целей, совершенно не задумавшись о том, что это может негативно сказаться на моей работе, на моей жизни, на моём внутреннем спокойствии. Ей необходимо было успокоить себя, и я, судя по всему, собираюсь пойти у неё на поводу.

Пока я раздумывала, Марк обошёл мой рабочий стол, подошёл ко мне и заглянул в глаза. Я, если честно, этого не ожидала, в первый момент предприняла попытку от него отступить, абсолютно машинально, но он удержал и снова заглянул в глаза. Затем наклонился ко мне. Я понимала, что он хочет меня поцеловать, но не настаивает, даёт мне возможность выбора. Я постаралась внутренне успокоиться, отодвинуть в сторону все неприятные мысли о родственниках, и подставила губы для поцелуя. Марк понимающе усмехнулся, поцеловал меня. Очень осторожно, мягко, успокаивая, а не дразня.

– Я буду вести себя хорошо, не переживай.

– Я не за тебя переживаю, – всё же сказала я, и, наконец, отступила от него.

– Завтракать поедем?

Я согласно кивнула.

О том, что мы с Марком пожалуем в гости уже этим вечером, я сообщила Ляле. Не смогла заставить себя позвонить маме. Сестра, конечно же, обрадовалась, тут же воспылала энтузиазмом, принялась составлять меню ужина, размахнулась не на шутку, засобиралась в магазин, пока они с мамой не уехали из города, а я настояла на том, чтобы оплатить все расходы. Ляля поначалу принялась отказываться, но я продолжала настаивать, после чего переслала ей деньги на банковскую карту. Сумма была значительно больше, чем Ляля бы смогла потратить, но сестра плохо разбиралась в доходах и расходах, всегда покупала то, что ей казалось нужным и что просто нравилось. Жизнь в большой семье экономии её так и не научила, но в этом была не только её вина, но и родителей, и Виталика, поэтому самой Ляле я никогда ничего не выговаривала. Считала, что с тех пор, как она стала мамой во второй раз, это вовсе не моё дело. Все люди взрослые и живут, как могут и как хотят. Лишь иногда моё недоумение и непонимание ситуации прорывалось наружу и выливалось в такие неприятные инциденты, как недавно на семейном ужине.

– Какие у тебя отношения с семьёй? – спросил Марк, когда мы вечером выехали по направлению к дому родителей за городом.

– Хорошие, – тут же ответила я.

– А почему ты тогда так нервничаешь?

– Они же родители, – удивилась я.

Марк ухмыльнулся.

– У тебя строгий отец?

– Нормальный у меня отец, – возразила я. – Просто…

Я замолчала, в последний момент поймав себя за язык, но было поздно. Марк посмотрел на меня с ожиданием.

– Просто что?

– Просто я не знакомлю родителей с мужчинами, с которыми…

– С которыми спишь? – подсказал он, когда я снова запнулась на полуслове.

– С такими тем более, – возмутилась я его насмешливым тоном.

– Интересно.

– Марк, перестань, пожалуйста.

– Ладно, извини. – Он протянул мне открытую ладонь в примирение, а сам смотрел на дорогу. Рука была протянута, и мне показалось неудобным её не принять, хотя все эти дружеско-интимные мелочи казались до ужаса странными. Я вложила свои пальцы в руку Марка, и он их сжал.

Мы въехали в обычный посёлок, с его старыми домами, разросшимися фруктовыми садами и яркими островками цветов повсюду. Назвать заросли цветов в палисадниках клумбами было нельзя, у большинства хозяек они росли охапками, хотелось подойти и утонуть в их благоухании. Дома самые обычные, совсем не коттеджи, и я то и дело посматривала на Марка, пытаясь поймать его реакцию. Мне казалось странным даже его присутствие здесь, ведь по моим размышлениям, привык он совсем к другому. Но Марк казался спокойным, никакого недоумения, непонимания, он скорее любопытничал.

Оказавшись у ворот родительского, хотя мысленно я продолжала называть его бабушкиным, дома, мы посигналили. Я вышла из машины, посмотрела на ветви яблони, что тяжело свешивались через забор, радуя глаз налившимися румяным боком яблоками. Марк открыл окно со своей стороны, и тоже на яблоню смотрел. А затем по-мальчишески открыто улыбнулся и сказал:

– Круто.

Я улыбнулась.

Засов на воротах с внутренней стороны загремел, створки начали открываться, и я увидела отца.

– Привет, пап.

– Привет, – сказал тот. Покосился на машину Марка, потом на него самого взглянул, тоже кивнул в знак приветствия. Но особой радости я в отце не видела. По всей видимости, его так же, как и меня, поставили перед фактом предстоящего знакомства. Только интересно, как мама объяснила отцу визит Марка. Кто он для меня? Любовник, начальник?

Марк проехал за ворота, вышел из машины, и они с отцом пожали друг другу руки.

– Евгений Михайлович, – представился отец.

– Марк.

Начальники по имени вряд ли представляются, подумалось мне.

На душе будто камень лежал. Я не понимала, что я здесь делаю сегодня, почему с Марком, как мне себя вести, а самое главное, чего от меня ждут. Даже взгляды отца, пристальные и вопросительные, меня выводили из себя. Что я, по его мнению, сейчас должна делать? Сиять от радости, что в кои-то веки появилась в родительском доме не одна? Я должна быть от этого счастлива? Радоваться по этому поводу меня отучили много лет назад, поэтому я лишь наблюдала за происходящим. К тому же, заметила на веранде Виталика. Он вышел из дома и наблюдал. Мы на какую-то секунду встретились с ним глазами, и у меня в горле ком встал. Горький и болезненный. Но следом за ним вышла Ляля, по привычке прильнула к мужу, она не могла пройти мимо Виталика, не прикоснувшись к нему, не обняв или не поцеловав. Вот и сейчас ненадолго прижалась к его спине, он машинально поймал её руки на своём животе, а Ляля уже проскользнула мимо и спустилась по ступенькам, торопилась нам навстречу.

– Вы приехали! Как замечательно! – Я обняла сестру, когда она подошла, натянуто улыбнулась, а Ляля уже подхватила Марка под руку, увлекая ближе к дому. – Пирог в духовке, как я и обещала. Вы голодные?

Я молчала, отдав инициативу в любые чужие руки, лишь бы не брать её в свои. Но чувствовала себя полной дурой, стоя рядом с Марком и наблюдая, как он знакомится с моей семьей. Из дома выскочили дети, кинулись ко мне, я рассеяно улыбнулась им и погладила по волосам, когда они подбежали. А Марк стоял и смотрел на дом. Мама что-то ему говорила, Ляля, отец, заметив его интерес, принялся рассказывать историю о том, как он, будучи ещё подростком, помогал родителям этот дом строить, а Марк слушал и кивал. Я тоже на дом посмотрела, пытаясь представить, что Марк видит, и бабушкин дом, который я всегда любила, предстал передо мной совсем в другом, не слишком презентабельном виде. Потемневшее с годами дерево, крытая железом крыша, обычные тюлевые занавески на окнах, а на веранде старая, плетёная мебель. Совершенно обычное жилище среднестатистического жителя страны. На уровне большого окна на втором этаже, за провод антенны был зацеплен яркий детский воздушный змей. Он то безвольно повисал, то делал попытку взлететь от любого порыва ветра.

– Пойдёмте в дом, – пригласила всех мама. Я видела, как она первой направилась к крыльцу, поднялась на веранду, и мне показалось, что кинула взгляд на Виталика, что продолжал стоять и наблюдать за всем со стороны.

Марк оглянулся, будто потерял меня, потом протянул ко мне руку. Я сделала к нему шаг, потом второй, чувствуя, что больше всего на свете не хочу заходить в дом и проводить этот вечер в кругу семьи. Машинально взяла Марка за руку. Виталик наблюдал за нами, а когда мы поднялись на веранду, будто опомнился, улыбнулся, протянул Марку руку для приветствия.

– Виталий. Очень приятно.

– Марк.

Марк продолжал держать меня за руку, а другую подал Виталию.

– Значит, вы к нам из Москвы?

– Да, немного понаехал.

– У нас отличные места, очень красивая природа. Отличное место для передышки после московской суеты.

Марк кивнул.

– Мы с Тамарой вчера были в Суздале. Очень красиво.

Виталик вдруг рассмеялся.

– Ужинали в «монастыре»? Все москвичи туда едут.

Я почувствовала, как пальцы Марка невольно сжались вокруг моих пальцев. Всего на секунду, но достаточно крепко. Я и без того чувствовала повисшее напряжение, нужно было как-то разрядить обстановку, что-то сказать, улыбнуться, а я не могла. Не могла себя заставить и всё тут.

В дверях дома показалась мама. Посмотрела на нас всех, долгий взгляд достался мне, после чего она улыбнулась. Снова позвала:

– Проходите в дом, ветер поднимается, замёрзнете.

– У вас очень красивый дом, – сказал Марк моим родителям, когда мы вошли в большую комнату, где был накрыт стол. Ужин явно был праздничным, мама с Лялей постарались от души, и такое рвение меня настораживало. И если желание сестры угодить мне было понятно, она с ним всю жизнь жила, то мамины мотивы мне были не слишком ясны. Ещё изначально, с того самого момента, как ей пришло в голову пригласить Марка на ужин.

– Мама жила здесь одна много лет. Мы переехали уже после её кончины, – сказала мама, расставляя на столе тарелки с салатами. – Стараемся особо ничего не менять, всем дорог дом, в который мы столько лет приезжали. Даже мебель всю оставили по возможности. Конечно, пришлось переоборудовать одну комнату под детскую, а в остальном…

– Так вы живёте здесь… – Марк, кажется, подбирал слова. – Одной большой семьёй?

– Можно сказать, что да, – сказал отец. Браво улыбнулся. – Это ведь самое важное, что в жизни человека есть. Семья, не так ли?

– Наверное, – отозвался Марк и посмотрел на меня.

– Асель, Данила, отправляйтесь мыть руки, – попросила детей Ляля. Поймала бегавшую по комнате за братом дочку за руку и направила в сторону двери. – Бегом. – Затем подошла к мужу и взяла того под руку. А Марку сказала: – Мне очень нравится за городом. Я в последнее время всё чаще и чаще задумываюсь о том, что перебраться за город насовсем. Продать городскую квартиру и купить домик в деревне. Было бы замечательно. Виталя, как ты считаешь?

– Ты каждый день спрашиваешь меня, что я считаю по этому поводу, – сказал он, и его тон показался мне странным. Будто усталый или даже раздражённый. Я такого у Виталика, тем более по отношению к Ляле, никогда не слышала. Я кинула на него удивлённый взгляд.

Но Ляля вроде как и не заметила недовольства мужа. Наверное, считала, что он не может быть чем-то недоволен. Просто недоразумение.

– Зачем что-то продавать и что-то ещё покупать? – проворчал отец. – Вам здесь плохо живётся?

– Конечно, не плохо, папа. – Ляля подошла к отцу и обняла того, прижалась к отцовской груди. И тот растаял. Я снова с досадой подумала о том, что я так не умею, как и в ситуации с мамой сегодня утром. Подойти, повиснуть у отца на шее, и чтобы на его лице возникла та самая тёплая улыбка. Если вспомнить, отец никогда просто так меня не обнимал и не целовал, если только по какому-то поводу. А Ляля с самого детства запросто могла кинуться ему на грудь, и этот большой, серьёзный мужчина таял.

Я отвернулась, а Марк, которого уже успели усадить за стол, сказал:

– Молодые должны жить отдельно. Всегда. По возможности.

– К сожалению, такая возможность есть не у всех, – вздохнула мама. – К тому же, дети…

Я прошла к столу и присела рядом с Марком. А сама поинтересовалась у Виталика:

– Ты хочешь жить в деревне?

Он на меня посмотрел.

– Деревня деревне рознь.

– Ляля хочет деревенской жизни. Курочек, козочек. Да, Ляль?

Сестра глянула на меня восторженными глазами.

– И цветы кругом!

– Вообще, в деревне больше увлекаются сельскохозяйственными культурами. Цветы больше увлечение.

Мама махнула рукой.

– Отстаньте выдумывать. Какой огород? Скоро ребёнок появится, какие деревни? Всё у нас есть, у нас всё хорошо. Квартира, дом. Что ещё надо?

– Ты бы точно в деревню не переехала, – усмехнулся Марк, поглядывая на меня.

Я пожала плечами.

– Кто знает. Всё зависит от человека, который был бы рядом. И хотел бы жить в деревне.

– Со мной бы поехала?

Он спросил это негромко, но его явно расслышали. Я почувствовала парочку любопытно-настороженных взглядов, но упрямо задавила в себе неловкость. Вместо этого со значением взглянула на Марка.

– Тебя в деревне я точно не представляю.

– Почему? У меня есть дача.

– Правда? Где?

– У отчима. В Нагарии.

– В Нарнии? – воскликнула изумлённая Асель, вернувшаяся из ванной. Остановилась рядом со столом, уставилась на Марка во все глаза.

Он девочке улыбнулся.

– Если бы. Думаю, в Нарнии было бы куда круче.

– А где эта самая Нагария находится? – живо поинтересовалась Ляля, присев перед сыном на корточки, чтобы как следует вытереть тому влажные ладошки.

Марк вместо ответа, перевёл на меня взгляд. А я поняла, что ответа ждут все, всем вдруг стало интересно.

– В Израиле, – сказала я.

Марк кивнул.

– Да, у отчима небольшой домик у моря. А у деда в Жуковке, но это вряд ли можно считать дачей. Я не люблю этот дом. Хотя, он живёт там уже лет двадцать.

– Но мы же говорим про деревню, – напомнила я. – Про саму что ни на есть настоящую. Даже здесь не деревня. Здесь когда-то был обычный садовый посёлок, это потом уже люди стали жить здесь на постоянной основе. А когда получали участки, бабушка рассказывала, здесь была целина.

– Давайте все за стол садиться, – распорядилась мама, добавив в голос командных ноток. – Дети, садитесь. А то гостя голодом уморим.

– Вам, наверное, у нас скучно, – вдруг сказал Виталик. И я уловила в его голосе откровенный намек, снова удивлённо посмотрела. Но Виталик присаживался за стол, и делал вид, что лишь поддерживает светскую беседу. – Настоящая провинция.

– Ну, провинция, не провинция, но город, действительно, небольшой и очень тихий. Я даже когда в отпуск уезжаю, несколько дней привыкаю к тишине. Потому что ритм жизни этому не способствует.

– Не представляю, как можно жить в большом городе, – вздохнула мама. Потянулась к тарелке с горячей, дымящейся картошкой, тушеной с мясом. Принялась раскладывать всем по тарелкам. Запах был очень аппетитный, я заметила, как Марк невольно принюхался, буквально повел носом. – Томе тоже не сидится на месте, всё ездит куда-то, всё бежит. То в Москву, то ещё куда-то по свету. – Мама как бы рассказывала, но выходило, будто жалуется на меня. Я подняла глаза от тарелки и смотрела на неё, ожидая продолжения. И оно не заставило себя долго ждать. – Вот Виталику тоже работу в Москве нашла. А какая тут Москва, когда дети?

Я сидела, словно не дыша, боясь пошевелиться. Казалось, что малейшая тень движения привлечёт ко мне очередную порцию внимания, и мама ещё что-нибудь добавит. Что-нибудь, меня не понятно в чём обличающее.

– А что за работа? – Конечно же, поинтересовался Марк. У него на тарелке уже было много разной еды, и он без стеснения принялся есть, с аппетитом, но не теряя заинтересованности в беседе. Мою маму, по крайней мере, он слушал очень внимательно. А ещё поглядывал на остальных. И у меня было чёткое ощущение, что он уже сделал первые выводы и вынес первые вердикты в отношении меня и моей семьи, во всяком случае, для себя.

Мама равнодушно отмахнулась.

– Да я и не запомнила толком.

А Марк взял и посмотрел на Виталика. Тот даже не ел, сидел и пил компот. А под взглядом Марка, осторожно выдохнул.

– На компьютеризацию гостиничного обслуживания, – выговорил он в конце концов.

– Да, – кивнул Марк, – есть у нас такая идея. – И в следующее мгновение я почувствовала лёгкий удар в лодыжку. Конечно же, он всё понял. Но я решила не уступать, пихнула его в ответ, и тут же сказала:

– Виталик отличный специалист. Таких, как он, ещё поискать.

– Да? – Марк голову повернул и взглянул на меня с насмешкой, сарказмом и издёвкой одновременно. Но играть в такие игры на глазах у моих родителей даже ему смелости не хватило, и он снова повернулся к Виталику. Поинтересовался: – В чём же причина отказа? Наша компания весьма уважает достойных специалистов. В любой сфере.

– Марк, так ребеночек же скоро родится, – вмешалась мама. – Да и куда с семьёй в Москву? Что там за жизнь?

– Вполне обычная, смею вас заверить, – сказал Марк, неосознанно повторяя мои слова.

Папа вдруг усмехнулся, и сказал:

– Ты говоришь совсем, как Тома. Слово в слово.

– Ну, у вас умная дочь. – Марк отпил из стакана с компотом. – К сожалению, альтернативы, как зарабатывать для семьи достойные деньги, пропадая на работе, никто пока не придумал. Точнее, некоторым такое счастье, конечно, выпадает, но это большая редкость. Тут либо одно, либо другое.

– Что именно?

Марк пожал плечами и спокойно сказал:

– Либо работа, либо курочки и цветочки.

– А я считаю, что где родился, там и сгодился, – сказал отец наставительно. – Никогда не понимал, куда Тома всё время бежит. Всё какие-то курорты, европы с китаями. Уедет и пропадёт на несколько месяцев. А родители переживай. Хорошо хоть Лялька дома, внуков вот нарожала нам. Можно спокойно встретить старость.

Марк выслушал моего отца, голову повернул, взглянул на меня.

– Ты слышишь, – сказал он негромко, но достаточно для того, чтобы его расслышали, – родители хотят внуков.

Мама снова махнула на него рукой, на этот раз небрежно.

– Марк, эти разговоры уже столько раз были. Томе некогда заниматься личной жизнью. Она вся в работе.

– Это претензия ко мне? – улыбнулся он моей маме. Улыбнулся широко и лучезарно, а ещё неискренне. Но, наверное, это понимала только я. От всего этого разговора у меня на душе было настолько тяжело, что сердце в груди колотилось неприятными скачками. А ещё хотелось встать и уйти, закончить, наконец, это мучение. У меня кусок в горло не лез. Марк рядом со мной с картошки и салатов перешёл на фирменный Лялин расстегай, ел, нахваливал, а попутно разговаривал с моими родственниками. И так легко у него получалось, он не стеснялся, не думал о том, что сказать. И его слова порой не нравились родителям, но они молчали, терпели слабо выраженное нахальство гостя. Виталик тоже молчал, будто в рот воды набрал, был не рад и не весел, я несколько раз встретилась с ним взглядом, и понимала всю степень его недовольства. Но он не был хозяином в этом доме, и его, явно, никто не спросил, когда ожидали приезда Марка Константиновича. И, наверное, впервые за много лет брака, семейного единодушия, в том числе, и с моими родителями, Виталик был настолько недоволен.

– Пожалуй, тебе следует отправиться в отпуск, – сказал мне Марк, в конце концов. – Раз уж, как считают твои родители, ты заработалась.

– Я же так не считаю, – попыталась донести до него свою позицию я. – Я не устала.

– А несколько дней назад говорила совсем другое. Что ты устала от всего, и все тебе надоели.

– Это было сказано в сердцах.

Марк кивнул, усмехнулся.

– От чувств-с.

– Именно так, – согласилась я.

Ляля рассмеялась, слушая нас. Смотрела восторженными глазами, даже в ладоши хлопнула.

– Вы оба такие милые!

Марк посмотрел на неё и неожиданно замер, всего на мгновение, но я заметила. Он всматривался в лицо Ляли, брови на короткое мгновение сошлись на переносице, но затем Марк тут же расслабился, снова принялся за пирог, даже похвалил:

– Очень вкусно. Никогда не ел этих… Тамар, как они называются? Я забыл.

– Расстегаи, – напомнила я.

– Точно. Очень вкусно.

Я едва дождалась окончания ужина. При этом чувствовалось, что ждала этого момента далеко не я одна. Все, кроме Ляли и детей, судя по всему, были недовольны. Я замечала, что родители то и дело переглядываются, отец хмурится, а Виталик старается остаться ото всех в стороне, молчит и о чём-то думает. Все явно испытали облегчение, когда смогли встать из-за стола и заняться своими делами. Дети устроились на ковре, принялись собирать башню из конструктора, складывая разноцветные кубики и крепя к ним арки и треугольные крыши, а отец уселся перед телевизором, включил футбольный матч. Правда, ради приличия поинтересовался у Марка, любит ли тот футбол. Тот ответил, что предпочитает хоккей, и отец оставил его в покое, это, кажется, обоих устроило. Мама с Лялей убирали со стола, носили тарелки на кухню, я, было, вызвалась им помочь, но мою помощь не приняли. Сказали, чтобы я развлекала гостя. И, воспользовавшись моментом, Марк взял меня за руку и вывел на веранду.

Мы вышли, закрыли за собой дверь, и я, наконец, выдохнула. Оказывается, я весь вечер была ужасно напряжена. Понимала это, но не думала, что настолько. И, наверное, ещё и из-за этого зябко поёжилась, оказавшись на свежем воздухе. Марк развернул меня к себе спиной и обнял. От его рук сразу стало теплее. Я от нахлынувшего удовольствия вперемешку с облегчением, даже глаза ненадолго прикрыла.

– Мне не нравится, когда тебя называют Томой, – вдруг сказал он.

Я открыла глаза, сосредотачиваясь на его словах. Немного удивилась.

– Почему?

Марк дёрнул плечом.

– Чёрт его знает. Не нравится. Наверное, потому, что ты не Тома.

– А кто?

Он улыбнулся мне в волосы.

– Ты – царица Тамара.

Я даже рассмеялась.

– Какой ужасно льстивый комплимент, – пожурила я его.

А Марк отказался, головой покачал.

– Ничуть. Я, на самом деле, так думаю. И никак иначе тебя не воспринимаю. Вот это имя тебе, на самом деле, идёт. А не какая-нибудь Тома или Наташа.

– Ну, хватит уже мне напоминать об этом, – попросила я.

– Стыдно, да?

– Нисколько. Но зачем напоминать.

– Чтоб неповадно было мне врать.

Он обнял меня чуть крепче, вздохнул и зарылся носом мне в волосы. Казался сытым и довольным. А вот мне этот вечер давался с куда большим трудом.

– Твоя мама и сестра вкусно готовят, я давно домашнего не ел.

Я кивнула.

– Вкусно, – подтвердила я.

– Почему ты не уедешь? – спросил он вдруг. И повторил недавний Маринкин вопрос: – Что ты, вообще, здесь делаешь?

– Здесь мой дом, – ответила я так же, как и подруге тогда. Потом интуитивно повернула голову, и поняла, что нас, обнявшихся, разглядывают через окно. Мама и Виталик. Ляля же что-то восторженно им рассказывает, но они, кажется, не слушают, наблюдают за нами с Марком, а мама ещё и на зятя поглядывает, недовольно и тревожно. И снова на нас с Марком.

Когда я поняла, что нас разглядывают, я невольно сделала попытку освободиться, отступить, просто, чтобы скрыться с глаз родственников, но Марк меня удержал. Просто остановил и настойчиво проговорил на ухо:

– Стой.

Я осталась стоять.

– Ты когда-нибудь в доме родителей появлялась с мужчиной?

Я молчала.

– Хоть кого-то к ним приводила?

– Да, – сказала я, глядя на темнеющее небо.

– И что? Мне просто любопытно, Тамар. Он пришёлся им не по душе? Оказался не таким идеальным, как они себе представляли?

Я всё же освободилась от его рук, мягко, но настойчиво. Даже повернулась к нему лицом.

– Почему же? Как раз таким идеальным, как они представляли, он и оказался.

– Да? И где же он тогда?

Я широко улыбнулась.

– Он женился на моей сестре.

ГЛАВА 9

Не знаю, возможно, я совершила очередную ошибку, но эту ночь я провела с Марком. Оставаться в родительском доме я не планировала, да и не смогла бы. Слишком тяготили взгляды родственников, которые, по всей видимости, считали, что понимают в моей жизни куда больше меня самой. К тому же, Виталик вёл себя странно, он был недоволен происходящим, недоволен настолько, что у него никак не получалось этого скрыть. Я в какие-то моменты сталкивалась с ним взглядом, и, признаться, не понимала до конца, что чувствую. Ревность это была с его стороны, или недовольство по какой-то другой причине, но мне даже разбираться в этом не хотелось. И я не чувствовала никакого торжества или удовольствия от того, что он выходит из себя, наблюдая за мной и Марком. Я выдержала ещё час разговоров ни о чём, отдавая должное тому, что поведение Марка нисколько не изменилось, после того, как я открыла главную тайну нашей идеальной семьи. Он также улыбался моей маме и сестре, обсуждал с отцом спорт, и даже с Виталиком перекинулся парой фраз о работе в городе. А после я решила, что нам пора возвращаться в город.

– Завтра на работу, – сказала я маме, и спорить никто не стал. Мне даже показалось, что все, кроме Ляли и детей, вздохнули с облегчением. Гости покидали их дом. Наконец-то.

В машине я всё больше молчала. Если честно, боялась, что Марк задаст какой-нибудь вопрос, а я не смогу на него ответить или не захочу. Но он тоже молчал, только в городе пару раз спросил, где ему лучше свернуть по дороге к моему дому.

Как так получилось, что мы не распрощались в машине или у подъезда, я не знаю. Он поднялся вместе со мной в квартиру, и я, неожиданно для самой себя, сама подошла и поцеловала его. А потом всё получилось так, как и должно было, так, как мне хотелось. Крепкие объятия, страстный поцелуй, и мне, наконец, захотелось дышать, жить дальше, откинув в сторону все свои обиды, и больше не думать о прошедшем вечере.

Я сама его соблазнила. Я захотела этого мужчину, а не кого-то другого. Я делала, что хотела, целовала его, ласкала его тело, я хотела сама решать, что будет с нами в следующий момент. А Марк, видимо, почувствовал моё состояние, не спорил и не пытался проявлять инициативу. В какой-то момент я поняла, что ему это нравится. Он отвечал на мои поцелуи, гладил моё тело, и смотрел на меня тёмным, плавящим моё сознание, взглядом.

А я хотела любви. Не понимала, да и не понимаю, в чём она должна была проявиться, но в тот момент я безумно хотела, чтобы меня любили. Той самой беспрекословной любовью, просто за то, что я – это я. Ведь так бывает? Я знаю, что бывает. Но со мной такого никогда не случалось. И от этой мысли, которая время от времени меня посещала, мне хотелось кричать от отчаяния.

В эту ночь я упивалась своей ролью, тем, что Марк позволил мне быть главной и самой важной со своими желаниями и требованиями. Выполнял всё, что я хотела. Только иногда спрашивал, заглядывая мне в глаза:

– Тебе хорошо?

И мне было хорошо. Я кивала, не в силах что-то сказать, и притягивала его к себе, чтобы поцеловать.

Когда горячка, завладевшая моим разумом, отступила, я свернулась у Марка под боком и несколько долгих минут лежала, закрыв глаза, прислушиваясь только к своему дыханию.

– Отпустило? – спросил Марк. Перевернулся на бок, ко мне лицом, подпёр голову рукой и смотрел на меня, свернувшуюся в комок. Подул мне на щёку, сдувая сбившиеся волосы.

– Кажется, да, – ответила я, всё ещё не открывая глаз.

– А на чём же ты отрываешься, когда возвращаешься оттуда одна?

Я осторожно перевернулась на спину, натянула на себя край одеяла. Открыла глаза и посмотрела на лицо Марка в полумраке комнаты. В спальне горел лишь один маленький светильник на противоположной стене, но света было достаточно для того, чтобы видеть друг друга. Чтобы не приходилось особо приглядываться, пытаясь различить на лице эмоцию.

– Ни на чём, – ответила я. – Это сегодня особо тяжёлый выдался вечер. Обычно всё нормально.

– Что нормально? – Марк хмыкнул. – Я думал, что у меня ненормальные отношения в семье, а у тебя и того безрадостнее.

Я лежала и смотрела в потолок поверх его плеча.

– У меня идеальная семья, – проговорила я, добавив в голос дополнительной уверенности.

– С этим я спорить не стану, – усмехнулся Марк. Снова лёг на спину, одной рукой меня обнял, другую сунул под голову. – Просто не понимаю, что ты делаешь во всей этой идеальности.

– А я не идеальна?

– Нет, конечно. И это лучшее, что в тебе есть. В любом человеке. Идеалы скучны, трудны, порой невыносимы. Вот как твоя сестра.

– А что моя сестра?

– Ну, она идеальна. Наверное. И в этой своей идеальности невыносима. Тебе так не кажется?

Если честно, я была несколько обескуражена подобными речами. Впервые в жизни слышала от кого-то, что Ляля может чем-то отталкивать человека, тем более своим ангельским характером. Ляля всегда была прекрасной и достойной зависти.

– Она красива, она добра, она всегда готова прийти на помощь. Ляля последнее отдаст, никогда о себе не подумает, – начала я, понимая, что несколько перебарщиваю, кинувшись на защиту сестры. Или не её самой, а той модели жизненной позиции, к которой меня приучали с раннего детства. С ранних лет я, вслед за родителями, как мантру повторяла, что нужно стремиться быть такой же доброй, великодушной и простой душой, как Ляля. У меня всегда был пример перед глазами, и окружающие люди, с первого взгляда влюблявшиеся в мою сестру, как в женщину или как в человека, мне бесконечно доказывали правоту родителей и переживания о собственной несостоятельности. И вдруг Марк, пообщавшийся с Лялей и с моими родственниками от силы пару часов, говорит, что всё, во что я давно сама поверила, неправильно. И моя идеальная сестра неидеальна именно в своей идеальности. Какой-то абсурд.

– Это всё, конечно, замечательно, – не стал спорить Марк, – но причём тут ты? Она может быть Чипом и Дейлом в одном лице, святой простотой и ангелом во плоти, но почему для тебя это так важно? – Марк приподнялся, сел, привалившись спиной к спинке кровати. Согнул ногу в колене и уперся в неё локтем. На меня сверху посматривал. Кажется, раздумывал, следует ли что-то говорить дальше. По всей видимости, решил, что стоит, потому что сказал: – И, вообще, откуда эти мысли о её святости? Сестра она тебе или нет, но ты сама сказала, что она увела у тебя мужчину. Или жениха. А ты рассказываешь мне, какая она хорошая.

Я вздохнула. Вздох как-то сам вырвался из моей груди, и мне вдруг снова стало настолько неприятно, что я не смогла больше лежать, позволяя себя разглядывать. Села на постели, потянулась за халатом и накинула на себя. Поднялась и завязала пояс. Марк наблюдал за мной, потом потянулся, его ладонь скользнула по моей ноге, погладила, довольно откровенно, добравшись до ягодицы.

– Ты злишься? – спросил он.

Я, признаться, всерьез призадумалась над его вопросом, после чего качнула головой, отрицая. Если я и злилась, то точно не на Марка. Просто на все его вопросы, кажется, совершенно очевидные и простые, у меня никак не находилось ответов. Именно это и выводило из себя.

– Хочешь чего-нибудь? – вспомнила я о том, что я хозяйка и нужно быть гостеприимной и хлебосольной.

– Вообще, я бы чего-нибудь съел. Ты своими сексуальными порывами на фоне недовольства у меня половину сил забрала, – засмеялся Марк.

Мы переместились на кухню, Марк сидел за кухонным столом, и это было странно, понимать, что Марк Константинович Коваль сидит на моей кухне, за моим кухонным столом в одних трусах. При этом ещё и о жизни рассуждает. А я готовила для него омлет с овощами и слушала. И то, что я слышала, мне не слишком нравилось, его слова ломали многие мои представления о жизни. А он говорил и говорил.

– Тамар, ты, конечно, можешь на меня обидеться, я, наверное, лезу не в своё дело. Но, по-моему, у твоей семьи, и у тебя в том числе, странное отношение к Ляле. К её, так скажем, беспечности с дурнинкой.

– Марк, ты её совсем не знаешь, – всё же постаралась заступиться за сестру я. – Ляля хорошая.

– Да я и не говорю, что она плохая, – развёл он руками. – Но, согласись, очень легко быть хорошей, доброй, идеальной, когда тебе ни за что не нужно бороться, не нужно стараться, когда тебе всё преподносят на золотом блюдце. Я, конечно, понимаю, что Ляля хороший человек, она очень позитивная и добрая, как ты говоришь. По её настрою и отношению к людям это видно, но её беспечность граничит с инфантильностью. Причём, в очень острой форме. Если честно, когда ты познакомила нас в отеле, я в первый момент решил, что с девушкой что-то не так. Она смотрит незнакомому человеку, прости, мужику, в глаза и лучезарно улыбается. И несёт милые глупости, хлопает в ладоши и в уме без конца печёт пирожки. Это странно.

– Это странным кажется только тебе, – заметила я с лёгким ехидством. – Обычно люди тают от её улыбки.

– Наверное, ей это нравится. Весьма удобная позиция.

– Ляля не выбирает никаких позиций, Марк! Она так живёт!

– А откуда ты знаешь? – удивился он. – Да, она твоя сестра, но она отдельный от тебя человек. Ты не можешь знать, что у неё в голове творится. О чём она думает, что планирует. Для простодушной дурочки у твоей сестры всё слишком хорошо складывается, ты не находишь? Именно так, как хочется ей. У неё даже муж, по факту, чужой. Да? И только потому, что Ляле когда-то этого захотелось.

Я повернулась к нему, взглянула с лёгким возмущением.

– Марк, Ляле было семнадцать лет, когда они с Виталиком познакомились. Очень сомневаюсь, что в таком возрасте она была способна хитрить и интриговать, тем более с далеко идущими планами. И вряд ли планировала выскочить замуж вместо института. – Я перевела дыхание, секунду собиралась с мыслями и приводила в порядок разыгравшиеся эмоции. – Никто не виноват в том, что они увидели друг друга и влюбились. Конечно, я злилась, я переживала, я… мучилась, но они вместе много лет, у них дети, они друг друга любят. Разве интригами можно такого добиться?

– Я и не говорю, что она что-то замышляла против тебя. Я говорю о том, что Ляля вряд ли сильно сомневалась, стоит ли ей мутить с женихом сестры. Ведь знала, что её простят и поступят так, как хочет она.

Я нахмурилась.

– Ты рассказываешь мне какие-то ужасы, – сказала я. – Как будто про чужого, незнакомого человека. Не про мою сестру. Она, между прочим, приняла тебя в доме со всем возможным радушием.

– Я знаю. И я ей за это благодарен, и твоим родителям тоже. Вот только во всём этом есть один момент.

– Какой?

– Такой, что мне важна ты, а не твои родственники. И то – приняли они меня или нет. Это плохо?

От его «мне важна ты», если честно, у меня дыхание сбилось. Мне никто никогда таких слов не говорил. Я засмотрелась на Марка, на его спокойное лицо, едва омлет не сожгла. В последний момент опомнилась, почувствовала запах, отвернулась от Марка, поторопилась выключить плиту. А сама раздумывала над его словами.

– Тамар, так что, это плохо?

– Я не знаю, – честно призналась я. – Наверное, нет.

– К тому же, приняли меня не все. Супруг Ляли был не слишком рад моему визиту. Ты заметила?

Я заметила. Очень даже заметила, Виталик весь вечер молчал, а нас с Марком сверлил подозрительным, недовольным взглядом. Мне в особенности доставалось. И, кажется, впервые за десять лет счастливого брака ему было не до красавицы-жены, он не слушал её и не любовался ею, как бывает обычно. Во время моих визитов между Лялей и Виталиком всегда царит идиллия, они то за руки держатся, то обнимаются, то обмениваются лёгкими, тёплыми поцелуями. А сегодня ничего подобного не было. Ляля как обычно порхала вокруг мужа, смеялась своим переливчатым смехом, касалась его волос, а Виталик сидел, мрачнее тучи и был всем недоволен. Вроде бы даже за ужином почти ничего не съел.

– Между мной и Виталиком давно ничего нет, – сказала я. – С того самого момента, как он увидел Лялю и влюбился в неё. Говорить тут не о чем.

– Увидел и влюбился, – повторил за мной Марк. Усмехнулся, кинул на меня особенный взгляд. – Так бывает?

– У тебя не было? – Я поставила перед ним тарелку с омлетом, нарезанный хлеб и налила сладкий чай в большую кружку. То, что на часах полночь, Марка, судя по всему, не смущало, он собирался плотно и вкусно покушать. Я же присела за стол, напротив него, с чашкой чая. Сидела и смотрела, как он ест.

Он покачал головой.

– Нет. Нельзя с первого взгляда, да даже с десятого, понять, насколько интересен тебе человек. Не говоря уже о том, чтобы взять и поменять свои планы, даже на ближайшее будущее. Это как-то несерьёзно.

Я пожала плечами. Невольно начала восстанавливать в памяти события десятилетней давности.

– Мне тогда казалось, что для него всё как раз и стало очень серьёзно после знакомства с Лялей. Я, конечно, не понимаю, как он мог взять и изменить собственным мечтам, перечеркнуть всю свою жизнь, но знаю, что для него всё это казалось очень важным, самым главным. Быть с ней.

– Ещё бы, – хмыкнул Марк, ухмыльнувшись. – Когда семнадцатилетняя нимфа кидается тебе на шею и отдаёт самое, так скажем, святое, это важно.

Я взглянула на него с упрёком.

– Зачем ты так?

– А разве я не прав? Ты слишком привыкла смотреть на их отношения через розовые очки. Великая любовь, они оба такие идеальные, а ты, вся в изъянах, просто вынуждена была отойти в сторону, чтобы не омрачать их свечение. И их столь долгая семейная жизнь с каждым годом лишь больше доказывает тебе, что ты поступила правильно. Отдав без боя то, что принадлежало тебе. Я ведь прав? Ты считала его своим.

Я смотрела в окно. Не совсем понимала, зачем обсуждаю свои неудачи с Марком, зачем позволяю ему копаться в том, в чём я сама себе копаться позволяю лишь изредка. А он, по сути, чужой человек, который зацепил своим вниманием лишь маленький краешек всей картины.

– Считала, – согласилась я. – Мы встречались больше года к тому времени, жили в Москве, строили планы. Или я строила, сейчас я уже не могу на этот вопрос ответить. – Я печально улыбнулась. – У Виталика были такие перспективы после окончания института. Он, на самом деле, талантливый программист. Ему предлагали остаться в Москве, приглашали в Германию и Швецию, он мог выбирать. И мы обсуждали, рассуждали. Кажется, собирались пожениться. – Я помолчала, потому что мне вдруг стало неловко за свои прошлые надежды и ожидания, которые испытывала, судя по всему, я, а не Виталик. Ведь напрямую желание жениться на мне он никогда не озвучивал. Но советовался, обсуждал со мной планы, отправился знакомиться с моими родителями… – А потом он приехал сюда, увидел Лялю и…

– У мужика случилось помрачение рассудка, – подсказал Марк. Хмыкнул. – Что ж, бывает.

– Бывает, – согласилась я. – Я не смогла его переубедить. Хотя, когда я всё узнала, было уже поздно. Моя младшая сестрёнка была беременна, и родители хлопотали по поводу скорейшей свадьбы. А Ляля с Виталиком были такие счастливые, – вспомнила я. – Как я могла с этим бороться?

– Действительно. Другая бы на твоём месте взяла бы сестрёнку за шкирку и встряхнула хорошенько, чтобы впредь неповадно было. А с женишком поступила и того жёстче.

Я на Марка посмотрела.

– Даёшь советы, как следует относиться к мужчинам?

Марк смешно выпятил нижнюю губу. Потом хохотнул.

– Наверное. Временами нам не хватает хороших пинков под зад. Мозги, знаешь ли, быстренько встают на место.

– Я запомню. Но встряхивать было поздно, Ляля ждала ребёнка, – напомнила я.

– Какой-то не слишком идеальный образ будущего зятя рисуется, не находишь? Не знаю, чему именно так обрадовались твои родители, я бы на месте твоего отца повесил этого скорострела за одно место, а уже потом бы разбирался с поруганной честью дочери. Или они посчитали, что он выгодная партия?

– Возможно, и так.

– А что сейчас? Эта партия сидит на их даче и никуда с места не двигается. Ни перспектив не осталось, ни планов, да?

– Ты злишься из-за того, что я попыталась устроить Виталика на тёплое местечко под твоим началом?

– Да нет. Это как раз понятно. Да и под моим началом тёплых местечек не бывает. На меня где сядешь, там и слезешь. Точнее, не слезешь с моего паровоза, пока я этого не захочу.

– Вот поэтому Виталик и отказался. Я несколько дней назад пыталась с ним поговорить, убедить, что переезд в Москву пойдёт им на пользу. Новая работа поможет решить проблемы с деньгами, что дети получат хорошее образование, что Ляля привыкнет или, по крайней мере, найдёт в себе силы потерпеть ради карьеры мужа. Но он отказывается. Твердит, что его семью это счастливой не сделает.

– Конечно, – усмехнулся Марк. – Деревня сделает всех счастливыми. Великий программист поедет коровам хвосты крутить и навоз таскать.

– Марк, зачем ты?..

– Потому что я прав, – безапелляционным тоном заявил Марк. – Прав, и всё. И бесится он сейчас из-за того, что с годами любовь оседает, фейерверк утихает, и приходится жизнь свою переосмысливать. С кем ты живёшь, ради чего ты живёшь, и чем в своё время пожертвовал. Я допускаю, что, глядя на тебя, как ты приезжаешь одинокая, понаблюдать за его семейным счастьем, он находил в этом свою отдушину. Уж чувствует за собой вину или не чувствует, это совсем другой разговор. Но семья для него в приоритете. И раз, как он считает, всё получилось, то он был прав. А тут вдруг оказалось, что у тебя помимо профессиональных успехов, ещё и личная жизнь есть. Не где-то далеко, а в видимой ему близости. И мужик немного осел и призадумался.

– О чём призадумался?

– А что у него есть помимо вот этой самой напускной идеальности? Жена, дети, безоговорочное счастье. В тесной квартире твоих родителей, со старой машиной, уже без особых перспектив и каких-то перемен в дальнейшей жизни. Тамара, ну не притворяйся ты. Ляля же твоя сестра, ты прекрасно знаешь, каково это – жить с ней. Что бы ты ни сказал – она счастливо улыбается, что бы ни сделал – она восторженно хлопает в ладоши, и всегда ждёт от тебя подтверждения вашего общего счастья. Такая женщина не поможет в сложный момент, не поддержит, не встанет плечом к твоему плечу. Она может печь пироги и поклоняться своему герою. Потому что это удобно, и ни к чему не обязывает. А ты, получается, один крутишься, крутишься, что-то решаешь, остаёшься один на один со своими недовольствами и разочарованиями, какими-то страхами, что ты не тянешь. Финансово, морально, а ведь ты мужик! А тебе вдогонку: «Милый, у нас будет ещё ребёнок! Ты счастлив?». – Марк ухмыльнулся и на эмоциях выдохнул: – Ну, конечно, он счастлив! По-другому ведь быть не может! Имидж надо поддерживать, а то сам взвоешь.

Я выслушала Марка, если честно, всерьёз удивлённая, даже призналась:

– Я никогда об этом не думала.

– Потому что тебя приучили об этом не думать. Даже мысли не допускать, что что-то в этой отлаженной системе может быть не так. Не зря твой отец так против идеи Ляли о своём доме. Потому что прекрасно понимает, что зять не потянет. А когда выдохнется, сядет и задумается. А рядом с родителями любимая дочка в безопасности, потому что они берут часть этого бремени на себя. Ты самый везучий человек в твоей семье.

– Потому что одна?

– Нет. Потому что ты можешь себе позволить психануть, встать утром и уехать. Куда глаза глядят. Недаром родители постоянно тебе об этом говорят. И они знают, что ты не испугаешься, что всё сможешь. А они вместе с Виталиком останутся здесь, с Лялей. Делать её счастливой. Это смысл их жизни. По крайней мере, твоих родителей – это точно.

Я едва заметно кивнула. Я была переполнена сожалением, печалью, но в этом Марк был прав. По поводу родителей. Ляля – смысл их жизни. Ему хватило одного вечера, чтобы разобраться в этом. Потому что это бросается в глаза.

– Тебе не нужно обижаться на них, – добавил Марк тише. – На Виталия, даже произнести не могу Виталик… – пробубнил он, – что за дурацкая кличка. На него вполне имеешь право обижаться, а на родителей не стоит. Родители всегда защищают более слабого. А ты сильная.

– У тебя, точно, нет детей? – снова спросила я. Уж больно активно Марк рассуждал на тему детей и родителей.

Марк вдруг моргнул, в какой-то растерянности, явно не ожидал такого вопроса, и казался недовольным. Сказал:

– Мы поговорим с тобой об этом потом. Пойдём спать.

Мне не спалось. Я лежала, чувствуя руку Марка на своём животе, он спокойно дышал мне в ухо, а я лежала и думала. Обо всём, что от него услышала. Я ведь, правда, никогда не пыталась посмотреть на жизнь своей семьи с другого ракурса. Для меня Ляля и Виталик были эталоном идеальной семьи, великой любви, когда увидели друг друга – и жизнь поменялась. Всё остальное стало неважно – карьера, амбиции, образование, чувства других людей. Что-то большее, что-то другое помимо тихих семейных радостей. И я искренне верила в то, что они оба безумно счастливы, ведь иначе быть не может. Родители не упускали возможности подтвердить мои мысли. Каждый раз, как я переступала порог родительского дома, атмосфера любви казалась мне удушающей. И я ругала за эти мысли, за «недоощущения», ведь это я, даже в собственном понимании, была не такой, неправильной, не умеющей любить, прощать и понимать мир и близких людей так, как Ляля. А Марк взял и всё перевернул в моём сознании. Я поневоле задумалась, принялась анализировать, в памяти всплывали моменты, недопонимания, которые я замечала в общении родственников, но никогда не заостряла на этом внимание. Это казалось такой мелочью на фоне огромного безоблачного счастья, что я отмахивалась и отмахивалась от подозрений и смущающих меня моментов. Я привыкла видеть сестру счастливой и довольной, и никогда не задавалась вопросом, чего стоит Виталику делать её счастливой. Не нагружать её проблемами, решать все бытовые и финансовые вопросы за её спиной, чтобы не тревожить, чтобы не пугать.

Но, самое интересное, в эту ночь, за всеми этими раздумьями, я вдруг осознала одну очень интересную вещь. Мне совсем не было Виталика жаль. За десять прошедших лет я настолько привыкла проживать его проблемы, хоть и со стороны, что свято поверила, будто любовь к нему во мне ещё жива. Что я просто смирилась, отпустила, люблю настолько – и его, и Лялю, что больше, от всей души, желаю им счастья, чем страдаю. Но я всегда изводила себя мыслями о несбывшихся планах, упущенных возможностях (его возможностях!), злилась из-за того, что он ничего не делает со своей жизнью и талантами, и уже не собирается делать. Я будто пыталась прожить его жизнь за него. Подыскивала ему работу, давала советы, пыталась помочь их семье финансово в особо трудные моменты, правда, не напрямую, а через маму. Но та никогда не отказывалась, а уж что говорила Ляле и Виталику, я не знаю. Но и для меня с годами мои переживания превратились в рутину, я обязана была переживать (как иначе?), и я переживала. А сегодня вдруг поняла, что переживать больше не хочу. И любви во мне, по крайней мере, к этому мужчине, давно не осталось. Какая-то странная, истязающая меня привычка наперекор всему любить, страдать и без конца напоминать себе, как несправедливо со мной поступили. И родители, и Виталик с Лялей. Я десять лет варилась в этой обиде, бесконечной. Возможно, если бы я смогла её озвучить, обсудить, хотя бы с мамой, мне стало бы легче, и я давно бы отпустила от себя эти неправильные чувства и непонятные ожидания. Но говорить мне было не с кем, родители с самого начала повели себя так, будто меня рядом с Виталиком никогда не было, и все мои чувства лишь моя фантазия, и не более того. Я всё себе придумала, и с Виталиком мы были исключительно знакомы, приятельствовали, и не более. А Ляля, окрылённая первой любовью, и без того не привыкшая думать о плохом, а тем более решать проблемы, легко позабыла о том, что увела у старшей сестры жениха.

Я ведь могу так сказать через столько лет? Наверняка, могу. Что Ляля совершила неблаговидный поступок. Я привыкла думать о сестре, как о несмышлёной девочке, сотни раз повторяла мысленно и вслух, что Ляля в свои семнадцать лет не могла нести ответственности за свои действия. Что пошла на поводу у чувств, у своего первого мужчины. Возможно, это так. Но повзрослев, превратившись в женщину, став матерью, ей ни разу не пришло в голову сесть рядом со мной и поговорить. Не просить прощения, этого мне не нужно, а просто поговорить. Я уверена, что мне стало бы легче. Но моей семье оказалось легче вычеркнуть меня, если не из своей жизни, то из их маленького мирка. Не ориентируясь ни на мои чувства, ни на проблемы, ни на желания. Я обязана была справляться со всем сама. А у любой женщины однажды наступает такой момент, когда справляться самой больше не хочется. Не потому, что вдруг стало тяжело, не потому, что потеряла часть способностей, возможностей, ушло второе дыхание, а просто больше не хочется, самой. Хочется побыть слабой, а, по возможности, и любимой. Очень многим эта передышка нужна совсем ненадолго, просто для того, чтобы осознать – ты не одна, тебя всегда поддержат, будут любить и примут даже слабой и опустошённой. Наверное, и в моей жизни наступил такой момент. А дальше крылья снова расправятся, и я готова буду лететь дальше.

С этой мыслью я, наконец, заснула, убаюканная чужим дыханием. А проснулась по звонку будильника, ведь, не смотря на все мои жизненно важные размышления этой ночью, рабочий день никто не отменял, и будильник прозвонил в привычное время. А мне захотелось сунуть голову под подушку и спать дальше. Вот только в квартире вкусно пахло кофе. Я вдруг вспомнила, что Марк ночует у меня, протянула руку на другую половину кровати, но его не было. Было понятно, что он на кухне варит кофе. Да и кому бы это делать, если не ему? Других гостей я в своём доме не ждала.

Пришлось вставать. Голова была тяжёлой, а мысли неповоротливыми. Я умылась в ванной, почистила зубы, безрадостно глядя на своё отражение в зеркале. Причесалась. Всё же не стоит пугать мужчину своим всклокоченным видом поутру, следует привести себя в порядок.

– Привет, – сказал он, когда я появилась на кухне. – Кофе горячий.

– Здорово, – порадовалась я.

Марк наблюдал за мной.

– Не выспалась?

Я качнула головой.

– Не могла уснуть.

Он улыбнулся.

– Я храпел?

Я налила себе кофе и присела за стол напротив него. Посмотрела в его спокойное улыбающееся лицо.

– Не храпел. Мне мысли всякие в голову лезли.

– Аа, мысли, – глубокомысленно протянул Марк. – И такое бывает.

Я сидела, подперев голову рукой, пила кофе и на Марка смотрела. Затем пообещала:

– Сейчас встану и приготовлю завтрак.

– Сиди, – отмахнулся он, – в ресторан заедем. Что ты сейчас наготовишь со своими мыслями в голове?

Я протянула руку через стол, коснулась его руки. Марк пощекотал пальцами мою открытую ладонь, после чего в задумчивости хмыкнул.

– Что? – машинально переспросила я.

– Ты в отпуске давно была?

– В отпуске? – Я задумалась. – Больше двух лет назад. Перед открытием отеля, после как-то некогда стало.

– Вот, два года! – Марк наставительно ткнул в меня пальцем. – От этого все твои глупые мысли в голове.

– С чего ты взял, что они глупые?

– Если ты из-за них не спишь, точно глупые.

– Может, наоборот, здравомыслие во мне проснулось?

Марк засмеялся.

– Не уговаривай меня. Это я пытаюсь тебя уговорить.

– Уйти в отпуск?

– Ну да.

– И что я буду делать? Сидеть дома и думать дальше? Не слишком радужная перспектива.

– Зачем дома? Поедешь со мной. У меня дела в Москве на несколько дней, а потом можно слетать к морю.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Марк Коваль приглашает меня уехать с ним в отпуск. Пара случайных ночей вместе, и он зовёт меня на море. Несмотря на какую-то сладко натянувшуюся струнку где-то глубоко внутри, особой причины для подобных поездок и приглашений я не находила.

Наверное, я смотрела на него чересчур внимательно, или нахмурилась непонимающе, или подозрительно прищурилась, потому что Марк вдруг возмутился.

– Тамара, ты можешь хоть что-то не анализировать и не обдумывать? И не ставить на всех штампы? Ты устала, тебе необходим отдых, а куда больше необходимо сменить обстановку, просто взять и уехать. Если ты не хочешь ехать со мной, я не настаиваю. Поезжай одна. Куда-нибудь.

От его слов и нравоучительного тона я немного растерялась.

– Одна я точно никуда ехать не хочу, – проговорила я, нервно кашлянув и убрав руку от его руки. Схватилась обеими ладонями за чашку с кофе, потому что не знала, куда ещё руки деть. – И дело не в том, что не хочу ехать с тобой… Я хочу… наверное, – поспешно добавила я, испугавшись, что покажусь навязчивой. – Но как мы это объясним?

– Кому? – заинтересовался Марк.

А, правда, кому? Кого столь сильно интересует моя личная жизнь, кроме вечно сплетничающих сотрудников?

– А отель? – вспомнила я о своих профессиональных обязанностях.

Марк взглянул на меня с намёком и сказал:

– Вообще, Тамара Евгеньевна, за два года вы должны были обучить одного или двух человек, которые могли бы справиться с обязанностями, если не вашими, то вашего зама. Не случилось?

– Почему не случилось? Случилось, – принялась то оправдываться, то ли рапортовать я. – Люба знает свои обязанности на «отлично», она моя правая рука. Но я никогда не оставляла её надолго одну. Максимум дня три-четыре.

– Ну, вот и проверим, как она справится с должностью управляющей отеля. Так сказать, устроим проверку качества.

– Какую проверку? – невольно отреагировала я на опасное слово, а Марк недовольно вздохнул и нетерпеливо махнул на меня рукой.

– Я просто сказал, успокойся. Никаких проверок, а то ты точно с места не сдвинешься.

Марк из-за стола поднялся, отнёс свою кружку в раковину и прошёл мимо меня в комнату, судя по всему, отправился собираться, чтобы, наконец, поехать и где-нибудь позавтракать. А я осталась сидеть. Всё-таки не спать ночью – весьма трудно, соображать быстро не получается. Только одна мысль меня неожиданно озарила.

– Марк, мы едем в отпуск?!

– Если ты сейчас оденешься и поедешь на работу, напишешь заявление, то, обещаю, я его подпишу!

После ночных невесёлых размышлений, мысль о том, что уже завтра я могу оказаться в отпуске и где-то далеко отсюда, удивляла и забавляла. Но всё больше мне нравилась. Пока мы ехали в машине до центра города, а после завтракали в ресторане, я обдумывала предложение Марка, представляла себя то на пляже, то в широкополой шляпе где-нибудь в Европе, отдыхающую и праздно гуляющую, и понимала, что, на самом деле, этого хочу. И буду совсем – совсем-совсем – не против, если Марк будет рядом, составит мне компанию. Тем более, если он сам предлагает. А то, что его неожиданное желание провести со мной следующую неделю, а то и две, кажется мне немного странным, я отталкивала прочь. Никогда не умела жить одним днём, сиеминутными желаниями и планами, но почему бы не попробовать?

– Мне нужно съездить к родителям, – сказала я. – Чтобы они не переживали из-за моего внезапного отъезда.

Будут ли родители всерьёз из-за этого переживать, я не знала, возможно, им подобное даже в голову не придёт, но мне почему-то хотелось сказать им это лично. Но, скорее всего, мне хотелось встретиться со всеми, снова оказаться дома, и понять – правда ли меня больше не гложет обида и смутные ожидания того, что мне скажут, будто я нужна и важна, хоть для кого-то. Хотелось увидеть Лялю, увидеть Виталика, и уехать от них с лёгким сердцем. Понять, что смогу это сделать.

Или не смогу. Но выяснить это было необходимо.

Марк кивнул.

– Съездим вечером.

Я посмотрела на него, понаблюдала, с каким аппетитом он ест. После чего сказала:

– Я съезжу одна.

Он взглянул на меня, секунду-другую мне казалось, что он возразит, не знаю, о чём он думал в этот момент, но затем Марк кивнул.

– Хорошо. Как скажешь.

Конечно, наше с Марком появление утром, незамеченным не осталось. Вечером вместе уехали на его машине, оставив мою на внутренней стоянке для персонала, утром вместе вернулись. При этом, я была уверена, что одна из горничных уже проверила его номер и доложила всем любопытствующим, что большой московский начальник, не изволили в нём ночевать. Я прекрасно видела все взгляды, все перемигивания между сотрудниками, на одной из сотрудниц, которая откровенно замерла с открытым ртом у лифта, остановила тяжёлый взгляд. Девушка поспешила отвернуться от меня и принялась лихорадочно нажимать кнопку вызова лифта, стремясь сбежать с моих глаз.

– Сплетен теперь не оберёшься, – вздохнула я. Не пожаловалась, скорее, посетовала на чужие фантазии.

– А тебе не всё равно? – отмахнулся Марк. – На то ты и начальница, чтобы о тебе судачили. Будешь у себя в кабинете? – Я кивнула. – Отлично, я переоденусь. – Я направилась к лифту, а Марк неожиданно дёрнул меня сзади за кофточку. Я обернулась, а он напомнил: – Заявление пиши. – Понизил голос до таинственного шёпота и добавил: – Будешь просить резолюцию.

Я попыталась спрятать улыбку, а ему сказала:

– Я не была в отпуске два года, Марк Константинович, а это нарушение трудового кодекса и моего договора. Ещё попросите, чтобы я в отпуск ушла.

Он качнул головой и, посмеиваясь, пошёл к лифту для постояльцев.

Люба от новости о том, что остаётся за начальницу, причем на неопределённый срок, заметно опешила. Сидела передо мной и смотрела во все глаза, не моргая. Мне пришлось щёлкнуть пальцами перед её лицом, чтобы вернуть её к восприятию реальности. Она моргнула, вздохнула и тут же запричитала:

– Тамара Евгеньевна, как же я без вас? А вдруг что?..

– Что?

Люба развела руками.

– Что-нибудь серьёзное.

– Люба, перестань себя запугивать. Ты отлично знаешь все входы и выходы, из любой ситуации. К тому же, это не моя идея, – решила я свалить всё на руководство, что в данный момент принимало душ у себя в номере и переодевалось. – Начальство настаивает, чтобы я отгуляла положенный отпуск, чтобы не было проблем с отчётностью, а ты у нас, смею напомнить, официально мой заместитель. Ты периодически проходишь обучение, повышаешь свою квалификацию… Ведь повышаешь?

Люба быстро кивнула.

– Повышаю.

– Английский язык изучила, получила документальное тому подтверждение. Получила?

– Да… Я же вам отдавала бумаги.

Захотелось вздохнуть, но я сдержалась.

– Я помню. Я говорю это тебе к тому, что наше руководство хочет видеть, для чего оно тратит деньги на переквалификацию сотрудников. Хочет знать, чему конкретно ты за два года научилась. – Я Любе успокаивающе улыбнулась. – Я-то прекрасно знаю, что ты очень способная, деловая и умная, но пришло время доказать это им.

– Кому?

Я начала впадать в раздражение. Знала, что это лишь первая Любина реакция, а когда она всё осознает, то вскочит и займётся делами отеля, как полноправная управляющая, способная решить любую проблему, но поначалу до Любы всегда было трудно донести свершающиеся перемены.

– Хотя бы Марку Константиновичу, – проговорила я со всем своим терпением. – Я с завтрашнего дня ухожу в отпуск, скорее всего, на две недели. В это время ты будешь исполняющей обязанности управляющей, с правом подписи, заметь. Так что, я жду от тебя внимания к деталям, конкретики и полной дисциплины среди сотрудников отеля. Договорились?

Люба обречённо кивнула.

– Конечно, Тамарочка Евгеньевна. Договорились.

– Вот и замечательно, – выдохнула я с облегчением.

Решив больше не обращать внимания на Любин обалдевший вид, я принялась раскладывать документацию по стопкам, и каждую придвигала к Любе, сопровождая комментариями. Что имеет какую срочность и важность. Рассказывала ей порядок, объясняла, перед кем ей придётся отсчитываться, кому необходимо звонить и как составлять отчёты и бланки заказов для поставщиков. Я и раньше всё это Любе объясняла, но она никогда лично этим не занималась, и я понимала, что она всерьёз занервничала.

– Не переживай, – посоветовала я. – Я всегда буду на связи. И Игоря Викторовича предупрежу, что ты находишься на обучении.

– Это очень большой шаг вперёд, Люба, – обрадовал перепуганную свалившейся на неё с утра раннего ответственностью сотрудницу Марк, появившийся в кабинете. – В профессиональном плане. Старайтесь. Я возлагаю на вас большие надежды.

– Перестань её пугать, – шикнула я на него и кинула укоризненный взгляд.

Марк Константинович надул щёки, видимо, удивлённый нашим общим напряжением, и отвернулся. А мы с Любой продолжили листать документацию.

К наступлению обеденного времени, наверное, каждый сотрудник отеля знал, что я ухожу в отпуск. Точнее, уезжаю в отпуск и, по всей видимости, не одна. Нас с Марком уже обсудили и, наверняка, вынесли вердикт – ради чего я всё это делаю, принесёт ли это какие-то результаты, насколько я отчаялась выйти замуж, и на что готова пойти, чтобы захомутать такого жениха, как Марк Коваль. Думаю, обсудили со всеми подробностями, как сильно я постаралась, чтобы он захотел свозить меня в отпуск. Всё это было противно, но я была уверена, что за моей спиной велись именно такие разговоры, женщины бывают весьма жестокими и циничными, когда обсуждают чужие отношения и жизнь одинокой женщины. Я всегда знала, что сотрудники если не уважают, то побаиваются меня, я изначально себя так поставила, никакого панибратства на работе не терпела и не поощряла. Старалась быть строгой, но справедливой, а такая позиция доброго отношения не приносит, особенно среди младшего персонала. Я всегда знала, что меня и мою жизнь обсуждают, осуждают, приписывают мне интриги и любовников среди московского начальства, ради достижения желаемой должности, а ещё злорадствуют по поводу того, что никто из них меня замуж не зовёт. Всё это были сплетни и домыслы, потому что на работе я никогда ни с кем не откровенничала и дружбы не заводила, подробностями личной жизни не делилась. Но сейчас, уезжая в отпуск с Марком Ковалем, я будто подтверждала догадки на мой счёт.

Но для всех правой и хорошей не будешь, ведь так? Проще поступить так, как подсказывает сердце, и ориентироваться на свою правоту, а не на чужую.

После обеда, оставив Любу в кабинете привыкать к новым обязанностям, я села в машину и отправилась к родителям за город. Поехала одна, как и собиралась. Марк остался в номере работать, больше не стал предлагать составить мне компанию, только окинул меня странным взглядом напоследок и спросил:

– Ты ведь не боишься?

Вопроса я, если честно, не поняла. Разговора с родителями об отъезде я не боялась, переживала из-за другого. Мне было странно возвращаться в их дом с пониманием того, что мой взгляд на нашу семью несколько изменился. Всего за один вечер, всего за одну ночь. Единственный человек, которого я, наверное, не хотела видеть, это Виталик. Что сказать ему – я не знала. После того, как Марк в довольно коротких, резких фразах обрисовал его жизнь, я невольно раз за разом представляла лицо Виталика, и, мне казалось, начала видеть в нем то, чего не видела раньше. Упрямую настойчивость выглядеть счастливым. Именно выглядеть, а не быть им. А его вчерашняя напряжённость и недовольство лишь подтверждали слова Марка.

Мама удивилась моему приезду, но задавать вопросы в лоб, с чего вдруг я примчалась на следующий день после знаменательного и занимательного ужина, не стала. Видимо, поняла, что у меня есть к ней разговор. Отца и Виталика дома не было, оба ещё на работе, что было весьма кстати, а Ляля что-то стряпала на кухне, время от времени гоняя детей от тарелки с ягодами.

– Пирог печёшь? – поинтересовалась я.

Сестра обернулась на меня, просияла улыбкой и подставила щёку для поцелуя. Я её поцеловала и присела за стол, обняла подскочившего племянника.

– Да, – сказала Ляля, – дети захотели пирог с ягодами.

– Тебе не надоело печь и готовить? – спросила я. Если честно, на самом деле было интересно. – Другие мамочки устают от уборок, стирок и готовок. А ты бесконечно что-то стряпаешь.

– Мне нравится. Нравится кормить своих самых близких и любимых.

Мама вошла на кухню вслед за мной и услышала конец нашего разговора. На меня посмотрела и спросила:

– А когда ты в последний раз что-то готовила?

Я пожала плечами.

– Вечером. Омлет Марку делала.

– Марку она делала омлет, – повторила мама за мной, и по её тону я поняла, что она старательно давит в себе сарказм. – Это не считается.

– Почему же? Потому что я готовила его для Марка?

Мама кинула на меня выразительный, предостерегающий взгляд, и я знала, что он означает. Поумерить свой пыл и прикусить язык, чтобы Ляля не стала свидетелем неприятного разговора. К тому же Ляля обернулась, отмыв руки после того, как замесила тесто, посмотрела на меня и заговорщицки улыбнулась.

– Томочка, ты влюбилась?

Однозначного ответа у меня не было, поэтому я пожала плечами.

– Пока не знаю.

– Как это? – удивилась Ляля. – Он же у тебя был, правильно? Ты ему что-то готовишь, ты привезла его к нам на ужин!

– На ужин я его привезла, потому что это была мамина идея, если помнишь. Я легко бы обошлась без столь щекотливого вечера.

– А почему он щекотливый? По-моему, всё было хорошо. И Марк мне понравился. Очень такой… солидный мужчина. Образованный, сдержанный…

– Богатый, – подсказала мама, не глядя на меня.

– Мама, пригласить его на ужин было твоей идеей! – снова напомнила я, уже не сдерживая эмоций. – Для чего-то тебе это понадобилось!

– Что значит, понадобилось? – возмутилась мама.

– То и значит, – решила не отступать я. – Меня ты не спросила, согласна я или нет, а теперь, как понимаю, ты недовольна! Марк Константинович тебя чем-то не устроил.

– Он не должен меня ничем устраивать, – строптиво отозвалась мама. – Он мне чужой человек. А пригласила я его для того, чтобы помочь тебе.

– Чем, интересно?

– Он же твой начальник. Я пыталась проявить уважение.

– Мама, ради бога!..

– Что? – фальшиво удивилась она.

Ляля стояла, прижав руки к груди, и смотрела на нас. После чего расстроено проговорила:

– Не ругайтесь.

– Мы не ругаемся, – сказала я. – И я не ругаться приехала. Хотела сказать, что уезжаю в отпуск.

– Ты же не собиралась.

– А сегодня собралась.

– С ним?

– Мама, пожалуйста.

– Тома, я совершенно не собираюсь учить тебя жить.

– Вот и не надо.

– Он опасный человек, – вдруг заявила мама.

– Чем это? – заинтересовалась я.

– Такие люди, как Марк, они… на всё имеют собственное мнение. Никогда никого слушать не станут. А женщину тем более.

– Ты говоришь о том, что у него есть характер?

– Характер, – согласилась мама, кивнув. – Причём весьма несговорчивый. А я не уверена, что ты готова к такому.

– А к чему я, по-твоему, готова?

– Не знаю, – проговорила мама в сторону. Она мягко подтолкнула Лялю в спину. – Отведи детей на улицу, нечего им по кухне носиться.

Ляля с детьми удалилась, а мы остались с мамой наедине. Она тут же остановилась передо мной и взглянула устало.

– Ты собралась ехать с ним?

Я кивнула.

– Да.

– И что это значит?

– Мама, я не знаю, что это значит, – сказала я с лёгким раздражением. – Я не могу сказать тебе после недели общения с человеком, что это значит и что между нами происходит.

– Но при этом ты с ним собираешься куда-то ехать, и он у тебя ночует!

– Мы с Марком – взрослые люди.

– Вот именно, про это я тебе и говорю!

– Про что ты мне говоришь? – всё-таки вышла я из себя. – Что я предпочитаю для начала узнать человека, а после решать, стоит ли мне связывать себя с ним какими-то отношениями?

– Меня беспокоит то, не слишком ли детально ты пытаешься узнать.

Я удивлённо моргнула.

– То есть?

Мама нервно покрутилась по кухне, потом, по всей видимости, решила поговорить со мной по-хорошему, потому что присела напротив меня за стол и сложила руки на столе. Демонстрируя своё спокойствие и серьёзность.

– Тома, мы с отцом давно хотели с тобой серьёзно поговорить. Я, конечно, понимаю, что ты взрослая, что ты самостоятельная, но тебе уже тридцать два года. Пора уже прекращать эти приезды-отъезды, нужно браться за ум.

Я смотрела на мать с большим интересом. Мне, на самом деле, было любопытно услышать, что она собирается мне сказать. Мне не было смешно, не было тревожно, мне было любопытно. Потому что за свою, как мама говорит, долгую и взрослую жизнь, я по пальцам одной руки могла пересчитать те случаи, когда родителям приходило в голову сесть и поговорить со мной, «по душам».

– И что не так с моим умом, мама?

– Не передёргивай, пожалуйста, – попросила она. – Ты же понимаешь, что я говорю совсем не про ум. Я знаю, что ты умная девочка, способная, ты многого добилась сама, но всегда настает такой момент, когда нужно остановиться.

– Перестать добиваться?

– Успокоиться и подумать о том, что пора завести семью. Как говорит папа: тебе необходимо правильно расставить приоритеты.

Интересное слово – приоритеты. Никогда из уст папы его не слышала. Уверена, что мама отца перефразировала.

– А ты опять бросаешься в омут с головой, – с сожалением качнула головой мама. – Этот Марк… Этот мужчина, он не из нашего мира, ему всё чуждо в нашей жизни. Я, признаться, при знакомстве попала под его обаяние, я искренне хочу тебе счастья и считаю, что тебе нужен мужчина успешнее, сильнее тебя, но посмотрев на него вчера… Не думаю, что это правильный выбор.

– Мама, я пока никого не выбираю. Ни в мужья, ни в спутники жизни.

– Но ты собралась с ним куда-то уехать!

– У меня отпуск.

– Ты не понимаешь, о чём я тебе говорю, – укорила меня мама. – А я пытаюсь тебе объяснить, что не стоит подпускать к себе людей, с которыми у тебя нет ничего общего.

– Во-первых, ты не знаешь, есть у нас с Марком что-то общее или нет. Да тебе это и не интересно. Он тебе не понравился только потому, что не проникся образом идеального семейства, который ты так старалась продемонстрировать. Последние годы ты только этим и занимаешься, мама, и я не знаю, как тебя остановить.

– Ты несёшь чепуху.

– Нет. Марк не проникся, не поверил, посмел спорить и не соглашаться. Именно этим он тебе и не понравился. А, во-вторых, я тоже не верю. И никогда не верила в то, что происходит в этом доме. Поэтому мне было легче уехать, куда угодно, лишь бы во всём этом не участвовать.

– Я даже не понимаю, о чём ты говоришь. – Мама смотрела на меня недовольно, упрямо поджав губы.

– Всё ты понимаешь, – впервые проявила я настойчивость. Из-за стола поднялась, подошла к окну и выглянула. Увидела сестру с детьми далеко в саду, и тогда уже повернулась к матери. – Ты можешь на меня обижаться, – сказала я ей, – но когда-то я должна была это сказать. Ты мне сейчас про что говоришь? Что я не вышла замуж, не родила детей, не поступила правильно, как вы с отцом считаете. Правильно и вовремя. Так? Мне тридцать два года, у меня ни котёнка, ни ребёнка, как про меня говорят твои подруги, а они так говорят, я знаю. И тебе это не нравится, тебе неловко, и поэтому ты никогда не упоминаешь при них моё имя. Словно я какая-то неудачница, и всё у меня в жизни не так. И вы с отцом с момента моего возвращения воспринимаете меня, как бедную родственницу с не сложившейся судьбой. Думаешь, я не замечаю? А чем я это заслужила?

Мама решительно поднялась из-за стола.

– Я не собираюсь с тобой ругаться, – сказала она.

– А я и не ругаюсь, – возразила я. И добавила, понимая, что она собирается уйти: – Хочу тебе напомнить, что однажды я собиралась замуж, за любимого человека, кстати. Я хотела семью, хотела детей, но разве кого-то это волновало? Напомнить тебе, как ты просила меня отступиться? Просила уехать, просила молчать. Лишь бы Ляле было хорошо?

Мама в сердцах взмахнула рукой.

– Это было очень давно. Не надо об этом вспоминать!

– Почему? – удивилась я. – Ведь это ты говоришь мне, что у меня в жизни что-то не сложилось, что-то неправильно! Почему я не могу сказать об этом вслух? Потому что я знаю, почему все так! Потому что мне потребовалось много лет, чтобы смириться. Смириться с тем, что человек, которого я любила, с которым строила планы на будущее, женат на моей сестре. И мне нужно приходить в дом родителей и за всем этим наблюдать. Понимая, что мне места в этой семье нет.

– Глупости. Для тебя место всегда есть.

– Где? – Я обвела кухню бабушкиного дома руками. – Где здесь моё место?

– Я не думала, что ты так о нас думаешь, – вздохнула мама. На меня она не смотрела, смотрела в сторону и нервно барабанила пальцами по столу. – И за что ты нас винишь? За то, что Ляля и Виталик увидели друг друга и полюбили?

– Нет, – сказала я, открыто глядя на мать. – Я виню вас с отцом за то, что вы позволили этому случиться, в её семнадцать лет. Мало того, поддержали и прикрывали. А после поставили меня перед фактом, заявив, что я должна смириться и отойти в сторону. А я не должна была мириться! – выдохнула я на эмоциях.

Мама тут же шикнула на меня.

– Тише, не кричи!

– А что случится? Ляля услышит? Ей тоже скоро тридцать, мама, и, может, ей пора что-то услышать? И о себе, в том числе.

– Тебе не жаль её? – поразилась мама. – Она же беременна.

– А тебе не жаль меня? – переспросила я. – Из-за своей сестры и вашего с отцом выбора, я до тридцати двух лет ни жена, ни мать. Меня тебе не жаль?

– Я не понимаю, как ты можешь её обвинять. – Мама смотрела на меня удивлённо. – Ляля никогда ничего плохого не сделала, ни одному человеку.

Я печально кивнула. Сказала:

– Да. Ляля никогда и ничего не делает. Очень интересная у неё жизнь, не находишь?

Мама взмахнула рукой в сердцах.

– Ты права, тебе лучше уехать. Судя по всему, ты без этого не можешь. Тебе временами нужно менять обстановку, иначе у тебя портится характер.

– У меня и без того плохой характер, мне об этом говорили с детства, я запомнила.

– Я тебе никогда такого не говорила. Но ты сбиваешь всех с толка. Что Виталика с этой московской работой. У них своя семья, Тома, не надо вмешиваться. Ты сейчас, конечно, скажешь, что я снова тебя куда-то отодвигаю, но…

– Я всё поняла, мама, – перебила я её. – Я не буду больше лезть, не буду ничего советовать и никому ничего искать. Ты права, я буду заниматься своей жизнью.

– Ты думаешь, что я желаю тебе плохого? Ты моя дочь, такая же, как и Ляля.

– Не такая же, как Ляля, – повторила я за ней. – К сожалению. Наверное, я никогда не узнаю, что значит быть любимой дочерью. Но я понимаю, что вы с отцом в этом не виноваты. – Я печально улыбнулась. – Марк вчера сказал, что родители защищают слабых. Возможно, он прав. А я и дальше буду сильной.

Я буквально пересилила себя, шагнула к матери, наклонилась и поцеловала ту в щёку.

– Я не знаю, когда вернусь, – честно сказала я. – Заехала попрощаться. Извини, если наговорила лишнего.

– Ты его любишь? – спросила мама, когда я уже собиралась выйти с кухни. Я обернулась.

– Марка? – переспросила я.

– Виталика. Ты всё ещё любишь его?

Я молчала на секунду дольше, чем следовало бы. Затем вскинула голову, не собираясь признавать своей слабости. И решила ответить честно:

– Я люблю его таким, каким он был. А не того, в кого он превратился, потонув в идеальности семейной жизни. Это не тот человек. Того Виталика больше нет. – Я ещё постояла, не сразу решившись уйти, снова сказала: – Пока, мама, – и, наконец, вышла.

К Ляле подходить не стала. Наверное, она этого ждала, кинула на меня вопросительный взгляд, а я лишь махнула ей рукой с подъездной дорожки и направилась к воротам, за которыми оставила машину. Выйдя за калитку, увидела машину Виталика и его самого.

– Привет, – сказал он и улыбнулся. Явно не ожидал меня увидеть.

А я вот встрече совсем не обрадовалось. В душе всё всколыхнулось, и обида, и гнев, и мои ночные раздумья. Я посмотрела на Виталика, и, наверное, впервые за много лет увидела его таким, каким он стал, а не тем молодым парнем, которого так любила.

– От кого бежишь? – спросил он, наблюдая, как я торопливо сажусь в машину.

– От себя, наверное, – сказала я. И, добавив в голос энтузиазма, сообщила: – Я еду в отпуск.

Виталик смотрел на меня с расстояния в пару шагов очень серьёзно, без намёка на радость или понимание. Спросил:

– С ним?

Я повернула голову, посмотрела на него, прямо в глаза, чего не делала очень давно, и улыбнулась ему.

– Пока, Вить.

Я больше не хотела никому ничего объяснять.

ГЛАВА 10

Вчера, переполненной ажиотажем и эмоциями, отъезд казался мне самой правильной идеей. Тем самым поступком, который поможет мне пережить случившиеся внутри меня перемены и начать что-то переосмысливать, поставить перед собой новые цели и определиться с дальнейшими планами на жизнь. А вот проснувшись утром, я вдруг осознала, что мне не нужно идти на работу, не нужно выполнять привычные дела, и все записи в моём ежедневнике на следующий месяц потеряли свою важность и актуальность. И я, вроде как, в отпуске, а вроде как в подвешенном состоянии. И, признаюсь, стало немного не по себе. Конечно, в моей жизни уже случались такие неопределённые моменты, когда я замирала, будто приподнявшись от земли, и нужно было быстро решить, как действовать дальше. Но сейчас мне и решать особо было не нужно. У меня впереди отпуск. Причём отпуск, когда я не знаю, куда я отправляюсь и как надолго. И остаётся только удивляться, как я могла взять и согласиться на подобное. Смахивало на авантюру.

Ещё несколько дней назад у меня в голове была ипотека, обязанности, дочерний и сестринский долг, целый план по организаторским работам в отеле, который я воспринимала, как любимого ребёнка, ведь стояла у самых истоков. Если не у котлована и фундамента, то перед голыми стенами едва ли не каждого помещения в здании, и обсуждала дизайнерский проект. Обои, мебель, техника, набор сотрудников. Бесконечные тренинги, собрания, обучения. Два года работы пролетели быстро, я теперь могла только оглядываться назад и удивляться, как много сделано. Ничего удивительного, что мне было жалко уезжать и оставлять дело рук своих, пусть и на Любу. Пусть и на две недели. Внутри зудело беспокойство, но если честно, то предчувствие. Что меня не будет гораздо дольше, чем две отпускные недели.

Чемодан был собран, стоял у дивана в гостиной, я пила кофе, стоя в дверях, и на него смотрела. Марк заметил мой взгляд и спросил:

– Ты точно взяла всё, что тебе нужно?

Я прикусила губу.

– Я ведь вернусь через пару недель, – сказала я, но даже мне самой мой тон показался странным. – Зачем мне много вещей?

– Конечно, – ответил он. И его голос прозвучал тоже подозрительно, или я уже ко всему цепляюсь? Но я на Марка посмотрела, а он взял и отвернулся.

– Куда мы поедем? – спросила я, неожиданно осознав, что никаких планов мы с Марком так и не построили. Он сказал: в отпуск! – и я собрала чемодан. Взяла платья, несколько купальников, для чего-то брючный костюм, правда, достаточно элегантный, который подходил и для деловых переговоров, и для вечернего выхода в свет. В последний момент сунула в чемодан новый плащ и кроссовки. В общем, в моей голове был полный сумбур. А Марк мне совсем не помогал, только и делал, что повторял, мол, нам обоим необходимо отдохнуть. Я не спорила, отдохнуть не мешало, но желательно знать хотя бы климатическую зону…

– Всё купим, – махнул Марк рукой двадцать минут назад, прежде чем застегнуть молнию на моём чемодане и вынести его в подъезд. А сейчас чемодан уже лежал в багажнике машины, а мы проезжали по городу, мимо отеля, и я невольно оглянулась на него, будто любимую собаку чужим людям на передержку оставляла. А потом развернулась и стала смотреть на дорогу. Мы выехали за пределы города и понеслись по трассе в сторону Москвы. Марк включил негромко радио и барабанил пальцами по рулю в такт какой-то весёлой мелодии. Я же мысленно гадала, что меня ждёт впереди. Куда я еду, а, главное, для чего я еду?

– Ты сомневаешься? – вдруг спросил он.

Я лишь плечами пожала.

– У меня странные ощущения, – призналась я. – Будто я всё бросила, со всеми разругалась и куда-то бегу. Куда глаза глядят.

– Ну, по поводу «куда глаза глядят», в чём-то правда. Мы же решили, что будем делать в эти две недели то, что захотим. А в остальном, не думаю, что ты кого-то бросила.

– Зато разругалась, – негромко проговорила я.

– Тамар, мама на то и мама, чтобы понимать своего ребёнка. Думаю, когда вы обе успокоитесь, сможете о многом поговорить с другим настроением. Вам обеим нужно время, чтобы всё осознать. Особенно, ей. Поэтому перестань себя винить, и смотри на будущее с оптимизмом.

– И всё-таки нам нужно решить, куда мы летим. И, вообще, летим ли.

– В смысле? – Марк кинул на меня вопросительный взгляд.

– Ты уверен, что можешь всё бросить и уехать даже на неделю? Что скажет твой дедушка?

– Вот и спросим его об этом.

– Ты собираешься с ним встретиться?

– Тамара, у меня нет жилья в Москве, я в России только два месяца, и до последнего не был уверен, что останусь на длительное время. Поэтому жилищный вопрос передо мной не стоял. И, как это ни смешно звучит, я живу у деда. Временно. Так что, мы остановимся у него, на пару дней.

Я молча смотрела на Марка, не понимая, как могла совершить такую глупость, что не выяснила детали нашего путешествия до того, как он засунул чемодан с моими вещами в багажник своей машины, и не вывез меня за пределы города.

– Ты хочешь, чтобы я приехала в дом Бориса Марковича с чемоданом? Марк, ты не в себе?

Он рассмеялся. Протянул руку и сжал мою коленку.

– Успокойся. Всё не так страшно и не так серьёзно. У деда огромный дом, если мы не сообщим ему, что приехали, он может об этом даже не догадаться.

– Мы не сообщим?

– Сообщим, конечно, – поспешно проговорил Марк. – Это я так уж. Но, Тамара, я взрослый человек, я вряд ли обязан объясняться с дедом по поводу того, с кем встречаюсь и с кем куда уезжаю.

– А по поводу того, кого привозишь в его дом?

– Ты создаёшь проблему на ровном месте, поверь. – И повторил: – Успокойся.

Хорошо ему говорить: успокойся. А я с того момента, как узнала, в чьём доме мне предстоит сегодня ночевать, вовсе покой потеряла. За несколько часов, что мы ехали до Москвы, я дозрела до предложения остановиться в номере отеля. Это удобно, совершенно прилично, и совсем меня не обидит, честно-честно.

Марк после моих слов кинул на меня долгий взгляд. Качнул головой.

– Тамара…

– Марк, я совершенно не представляю, что я скажу твоему деду! – не выдержала я, всё же пытаясь донести до этого смельчака свою точку зрения. – С какой стати я к нему заявлюсь?

– С той самой, – удивился Марк, – ты же со мной.

– Я остановлюсь в отеле, – добавив в голос твёрдости, повторила я.

– Ты остановишься там, где решу я, – сказал он вслед за мной. Снова кинул на меня взгляд, на этот раз предостерегающий. – И это не обсуждается.

Не знаю почему, но мне вдруг расхотелось с ним спорить. Не потому что обрадовалась его настойчивости, – вот он меня с дедом познакомить собирается, с самим Борисом Меликяном! – а потому что попросту не придумала, что сказать и как настоять. Оказывается, когда Марк добавляет в голос твёрдости и металла, возражать ему трудно.

Вскоре я поняла, что мы направляемся в Жуковку. В этом знаменитом, элитном посёлке мне бывать не приходилось, и теперь я, волей-неволей, крутила головой, с удивлением оглядывая огромные, фешенебельные дома за коваными заборами. Их даже нельзя было назвать особняками, потому что некоторые напоминали настоящие замки или усадьбы, и я даже боялась спросить, кому принадлежит тот или другой.

Дом Бориса Меликяна с дороги было не разглядеть. Среди крон высоких сосен были видны окна второго этажа и черепичная крыша. Забор внушительный, глухой, лишь ворота были коваными, с вензелями, а в середине, на стыке, как я поняла, был выкован какой-то герб, окрашенный золотой краской. Я пыталась разглядеть, что на нём изображено, Марк заметил и со смешком проговорил:

– Щит и дерево. Дед клянётся, что этому гербу больше пяти сотен лет, а то и больше. Дальше просто записей нет.

– Ты не веришь?

– Ну, о гербе он заговорил не так давно. Подозреваю, что в то время он его и придумал, а потом какой-нибудь историк за большую зарплату в каком-нибудь архиве раскопал «подлинность». Только ему не говори.

Ворота перед нами открылись, автомобиль въехал на территорию и я, наконец, смогла увидеть дом целиком. Огромный, двухэтажный, с широким плоским крыльцом, похожим на сцену или танцплощадку. Французские окна первого этажа казались огромными, в комнатах, наверняка, было много света. На втором этаже небольшие балконы, по всей видимости, в спальнях. На одном из балконов стояло кресло-качалка, и в нём сидел Борис Маркович. Буднично одетый, в соломенной шляпе от солнца. Сидел, неспешно раскачивался и наблюдал за подъезжающим автомобилем. Мне снова стало страшно. Я даже представить не могла, что скажу самому Борису Марковичу Меликяну, когда тот спросит, для чего я явилась в его дом. С чемоданом.

Не сдержавшись, пока ещё была такая возможность, я стукнула Марка по коленке. Чтобы хоть как-то выместить свой страх и возмущение.

Марк поймал мою руку и сжал её. Попросил:

– Успокойся.

Когда мы вышли из машины, и я заметила, что он направился к багажнику, я на него предостерегающе цыкнула.

– Не доставай, не доставай чемодан!

– Почему?

– Потому что я не хочу входить в дом твоего деда, и всех огорошить чемоданом. Давай войдём, поздороваемся…

Марк негромко рассмеялся.

– Осторожность проявляешь.

– Конечно, – сказала я. – А то получается, как в кино. Она приехала из провинции, с одним чемоданом, и сразу в особняк. Никогда не представляла себя героиней киношного романа.

Марк спорить не стал, только продолжал посмеиваться. Подошёл ко мне и обнял рукой за плечи, повёл к дому. А сам задрал голову и махнул Борису Марковичу рукой.

– Дед, привет! Я вернулся.

– Вижу, – послышалось сверху. Борис Маркович поднялся с кресла и скрылся в комнате. По всей видимости, собираясь встретить нас внизу.

По моим ожиданиям, точнее, представлениям, столь большой дом нуждался в работниках. Не буду произносить слово прислуга. Я ждала, что нас встретит экономка, на худой конец домработница, а то и вовсе настоящий дворецкий, в моей фантазии Борис Меликян вполне вписывался в образ человека, у которого мог быть дворецкий. Но никто нам на встречу не вышел, Марк сам толкнул входную дверь, она без труда распахнулась, и мы вошли… Я не знаю, как назвать эту комнату или помещение, холл или прихожая, но она была поистине впечатляющая. Впечатляла не своим размером, а высотой потолков, оформлением и хрустальной люстрой где-то там, практически в поднебесье. А за нашей спиной, под самый потолок, широкой полосой поднимались небольшие окошки. В них лился солнечный свет, и хрустальная люстра в их лучах играла, будто была сделана из бриллиантов. Я засмотрелась на это сверкание и великолепие, наверное, с совершенно дурным и очумелым видом стояла, задрав голову и только глазами хлопала. Даже не разглядела широкие ступени лестницы впереди, по которым к нам спустился хозяин дома. А я стояла и смотрела на люстру. Дорогущую хрустальную люстру всё-таки в прихожей.

Соломенную шляпу Борис Маркович снял, пригладил седые волосы на макушке, ступал по ступеням неспешно, без всякого задора и присущей ему энергии. Вообще, выглядел каким-то недовольным. И когда я наконец обратила к нему свой взгляд, из-за этого встревожилась. Мне показалось, что Борис Маркович даже на внука глянул с некой досадой. И поинтересовался:

– Где ты пропадал? Уехал на два дня, а пропал на пять.

– Дед, ты отлично знаешь, где я пропадал, – совершенно спокойно ответил на недовольство родственника Марк. Вдруг показал тому наши сцепленные руки. – Мне нужно было забрать Тамару, а она заканчивала дела.

– Дела, – неожиданно вздохнул Борис Маркович, приглядываясь ко мне с прищуром. Смотрел с любопытством, а я вдруг поняла, что он меня не помнит и не узнаёт. А если и узнаёт, то весьма смутно. Удивлена ли я этим? Наверное, нет. Но надо признать, что я ждала от него удивления при встрече, а не любопытства. Ведь встречались мы с ним за одним столом совсем недавно, и даже общались. А Борис Маркович, скорее всего, за столько лет в бизнесе научился фильтровать свою память. У него столько сотрудников, даже на руководящих должностях, что запомнить всех попросту нереально. – Даже у женщин есть дела. А из меня сделали какой-то прелый овощ. Что вы там встали? Проходите.

Мы прошли в гостиную, я, на всякий случай, отпустила руку Марка, чтобы не казаться напуганной, растерянной девочкой. Отступила на шаг назад, позволяя мужчинам идти вперёд, и, пользуясь моментом, оглядывалась. Интерьер дома впечатлял. Лепнина, золотая отделка, много белого цвета. Обои, мебель, всё светлого дерева, полированное и сверкающее. Конечно, вся эта помпезность производила впечатление, но, надо сказать, что не создавала уюта, а, самое главное, как мне казалось, совершенно не подходила Борису Марковичу. Он в своих трикотажных брюках, клетчатом джемпере и с соломенной шляпой в руках, совершенно в эту обстановку не вписывался. И вёл себя так, будто ничего вокруг не замечал. Кресло на гнутых ножках с замысловатой драпировкой для него было лишь креслом, диван под стать – диваном, а самотканый ковёр под ногами сходил за коврик.

Борис Маркович сел в кресло и вытянул ноги. Он не выглядел уставшим, больным стариком. Сегодня он выглядел скучающим и этой самой скукой измотанным. А наше появление его, по всей видимости, хоть немного развеселило. Борис Маркович устроился в кресле, похожем на трон, сложил руки на животе и уставился на меня. Принялся разглядывать, совершенно без всякого стеснения.

– Расскажи мне о делах, – попросил он. Или потребовал, я не знаю. У меня после этих слов настолько всё в голове смешалось, мысли закрутились, будто вихрь, и я поняла, что совершенно не готова. Несколько дней назад я отправляла отчёт за последний месяц Пастухову, что я в нём писала?! Он ведь мне понравился, я собой гордилась. В нём были отличные цифры, статистика и предполагаемые доходы за квартал.

Спас меня Марк. Точнее, не спас, пока я соображала, с чего мне начать рапортовать, он сказал:

– Дед, Тамара – управляющая в одном из наших отелей. Мы ужинали с ней совсем недавно. Помнишь, ужин с филиалами?

Оказывается, Борис Маркович меня всё же не узнал, и о моих делах спросил, не имея в виду профессиональную деятельность. Что ж, так проще.

Борис Маркович хлопнул себя по коленке.

– Точно. Красивая блондинка, напротив меня сидела.

– Она сидела напротив меня, – усмехнулся Марк, – но кто спорит?

Меликян прищурился, глядя на меня. Вдруг усмехнулся, совсем, как Марк.

– А ты чего, язык проглотила? Что молчишь?

– Не мешаю мужчинам разговаривать, – выдала я первое, что пришло в голову. А Борис Маркович вдруг довольно хохотнул.

– Молодец, соображаешь.

– Тамара, не обращай внимания, – сказал мне Марк, – дед иногда ведёт себя с женщинами, как мужлан. А иногда, как ангел. Второе бывает редко, и обычно после этого он женится.

Я присела на диван, на расшитое цветами сидение. А Борис Маркович после слов внука пренебрежительно и возмущённо фыркнул.

– Женщины от меня всегда были в восторге. – Он посмотрел на меня и добавил: – А женат я только второй раз. Этот болтун врёт.

Марк усмехнулся, стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нас.

– Кстати, где Лиана? – поинтересовался Марк.

– В город уехала, – проворчал Борис Маркович. – Бросила меня тут, и укатила с Верой в город. Сказали, что за покупками. Этим двоим лишь бы деньги потратить и развлечься. А на старика наплевать.

– Дед, ты же понимаешь, что попросту скулишь.

– Ну и скулю. Имею право. Я главный.

Марк на меня посмотрел.

– Лиана – жена деда, а Вера – помощница по хозяйству. Кроме них троих, в доме никто не живёт. Лишь приходящая обслуга.

– У вас очень большой и красивый дом, Борис Маркович, – сказала я. Невольно окинула взглядом обстановку гостиной. – Очень… богатый интерьер.

Мужчины одновременно фыркнули.

– Да уж, – проговорил Марк с ноткой пренебрежения, – Лиана любит всё блестящее и золотое. Как сорока.

– Не говори гадости о мачехе, – попросил его Борис Маркович, хотя, сам, не скрываясь, усмехался.

– Она мне не мачеха. А приёмная бабка.

– И этого тоже ей больше не говори. Ей не нравится.

Марк откровенно посмеивался, после чего сообщил:

– Дед, мы остановимся у вас на пару дней. Я дела в Москве закончу, и улетим.

– Куда ты улетишь? Я теперь дома сижу, я пенсионер. – Мне показалось, что он вот-вот сплюнет с досады. – Теперь твоё дело вместо меня крутиться.

– Я и кручусь. Но сейчас всё проще, дед. Совещания и деловые встречи я могу проводить и онлайн. А у меня ещё свои дела есть.

Борис Маркович закинул ногу на ногу и едва заметно тряс ею, а сам в этот момент меня разглядывал, с прищуром и пристрастием. Я его внимание выдержала, старалась держаться с достоинством, даже в глаза ему посмотрела. А он вдруг хохотнул, на внука глянул.

– Красивая, – сказал он, вроде как похвалив. – Ты её ещё тогда рассмотрел, шалопай.

– Дед, я рассмотрел её ещё до того ужина, – успокоил его Марк. – И да, ты прав, красивая. Моя царица Тамара.

Я кинула на него укоризненный взгляд, а Марк довольно разулыбался, а затем подошёл и поднял меня с кресла, потянув за руку.

– Дед, мы в комнату, шесть часов добирались. Ужин нам сегодня предусмотрен?

– Я не знаю, – проворчал в сторону Борис Маркович. – Если эти две вспомнят о том, что я здесь, в шляпе и кальсонах в кресле сижу, то должны вернуться.

– Уверен, вспомнят.

– Пусть попробуют забыть, – по-стариковски проворчал Борис Маркович. – Для чего я себе тогда жену выписывал?

Это заявление показалось мне странным, но, конечно, переспрашивать я не стала. Вежливо улыбнулась хозяину дома и вслед за Марком вышла из гостиной. Если честно, то почувствовала облегчение. Марк вышел из дома, чтобы забрать мой чемодан из машины, а я осталась ждать его в холле, продолжая поглядывать наверх, на впечатлившую меня люстру.

Комната Марка оказалась на втором этаже, угловая, в самом конце коридора. Просторная, с окнами на две стороны. Но какая-то безликая. Хорошо обставленная, с обоями приятного зеленого оттенка, но сам стиль Марку никак не подходил. Был каким-то девчачьим. Сразу становилось понятно, что Марк в ней лишь гость.

– Не переживай, мы здесь на пару дней, – сказал мне Марк. – Долго мучиться не придётся.

– Почему мучиться? – переспросила я. И вспомнила: – Да, ты говорил, что не любишь этот дом.

– Не люблю дом, не люблю атмосферу. Здесь всегда такая тишь, будто на кладбище. На красивом, раритетном, украшенном позолотой кладбище. Дед, мне кажется, раньше не замечал, а как дома осел, так и взвыл.

Я подошла к окну и выглянула. Внизу был сад, ухоженный, с идеальным газоном и клумбами. Как мне показалось, цветы были высажены в определённой цветовой гамме.

– Здесь, правда, нет наёмных работников? А кто всем этим занимается?

Вместо того, чтобы побыстрее отправиться в душ и переодеться, как собирался, Марк завалился на широкую постель и закинул руки за голову.

– Наёмные работники есть. Домработница приходит, садовник, какой-то техник. Правда, я за два месяца здесь ни разу никого из них не видел. Но Лиана клянётся, что кто-то приходит. А в остальном всем занимается она.

– Жена твоего деда? Наверное, ей тяжело. Сколько ей лет?

– Насколько помню, сорок семь. Или сорок шесть… – Марк, в конце концов, пожал плечами, так и не определившись.

Ого, подумалось мне. Солидная разница в возрасте.

А Марк вдруг посмотрел на меня, и сказал:

– Тамара, будь с ней поосторожнее.

– В каком смысле?

– Лиана – человек своеобразный. Не стоит с ней откровенничать. Сблизиться и так не получится, она не гостеприимная и не радушная дама, но и разговаривать особо, даже из вежливости, не стоит. Относись к ней, как к хозяйке дома, с уважением и благодарностью за еду на столе, и всё.

– Ты её не любишь?

– С какой стати мне её любить? Мы с ней не родные. Она жена деда. Его это устраивает, и ради бога.

– У них большая разница в возрасте, – всё-таки заметила я. – А где твоя бабушка?

– Бабушка умерла в двухтысячном году, насколько помню. Дед повдовствовал для приличия пару лет, а потом решил снова жениться. И выписал себе из Армении новую жену.

– Что значит, выписал? – уточнила я.

– То и значит. – Марк хохотнул. – Мой дед всегда был деловым человеком, и к человеческим отношениям, в том числе, и к браку, относился прагматично. Во всех смыслах. Я знаю, что с бабушкой они поженились, когда были совсем молодыми, он едва успел вернуться из армии. Где-то познакомились, наверное, влюбились, молодые всё-таки были, дед посватался к её отцу, это ещё в Гюмри было, они оттуда родом. В общем, всё честь по чести. Дед сейчас любит об этом говорить, старый, наверное, становится, сентиментальный. В общем, поженились, стали жить, конечно, в доме его родителей. Семья была огромная, у деда ещё два брата и три сестры. Все в Армении так и остались, дома свои отстроили, детей вырастили, внуков целая орда. У деда с бабушкой тоже сын родился, мой отец. Но дед у меня натура неугомонная, вместо того, чтобы дом строить, как его братья, он семью собрал и в Москву повёз. Говорит, сон ему приснился. – Марк усмехнулся. – Что ехать ему надо. Бабка его ещё приснилась и сказала: «Езжай». Хотя, кто знает. Может, и так.

– Очень интересная история, – честно сказала я. – Хоть, кино снимай.

– Ну, может, поначалу и кино, – снова усмехнулся Марк, – а вот потом уже больше на сюжет для психоаналитика смахивает. Если честно, в те годы, когда дед на Лиане женился, мы не общались. Это потом я уже узнал, что дед, решив не заморачиваться с поиском новой жены, не собираясь осчастливливать какую-нибудь длинноногую красотку, каких в Москве валом, написал своим родственникам в Армению, чтобы те нашли и прислали ему жену. – Марк принялся загибать пальцы. – Чтобы готовила, убирала, молчала, сидела дома. Потому что у него совершенно нет времени и желания заниматься женскими проблемами. Ну вот, родственники прислали ему Лиану. Дед встретил её с самолёта, отвёз в загс, женился на ней и привёз в этот дом. Привёз, оставил и уехал по делам.

Я смотрела на Марка, открыв рот, без всякого преувеличения. Пыталась по его лицу определить, что он шутит, но Марк хоть и ухмылялся, но смотрел на меня совершенно серьёзно.

– То есть, они даже знакомы не были?

Марк сидел на постели, привалившись спиной к стене и посмеивался. Головой качнул.

– Нет. В Армении до сих пор такое существует, Тамара. Брак по договорённости родственников. Они выбрали невесту, переговорили с родственниками, договорились о цене, и отправили девушку мужу.

– Как это – о цене?

– Обычно. Золото, какие-то вещи, автомобиль, порой даже домашний скот. Зависит от ценности невесты и обеспеченности жениха.

– И она согласилась? – удивилась я. – Двадцать первый век на дворе!

Марк в задумчивости вздохнул.

– Как тебе сказать – согласилась?.. Думаю, её особо никто не спрашивал. Хотя, если честно, я думаю, что Лиана даже рада была, что всё так повернулось. Она, знаешь ли, далеко не красавица, и характер у неё нелюдимый, я тебе уже говорил. Кажется, она даже не умеет улыбаться. А на тот момент, когда родственники деда посватались к её семье, ей уже двадцать восемь лет исполнилось. По взглядам в Армении, это старая дева. В двадцать восемь лет не иметь мужа и детей в Армении, стыдно. Даже сейчас, не то что двадцать лет назад. А тут обеспеченный армянин из Москвы изъявил желание её женой сделать, можно было и порадоваться. Ей собрали чемоданчик, благословили и посадили на самолёт. Кажется, свадебную церемонию в Ереване провели лишь через полгода, когда дед выбрал для этого время.

– Детей у них нет?

Марк лишь фыркнул.

– Лиана нужна была деду не для этого. А для того, чтобы заботиться о нём и поддерживать порядок в доме. – Но вдруг задумался: – Хотя, странно, что он не позаботился о наследнике. Мой отец к тому времени давно умер. Раньше бабушки. Это её и подкосило, наверное.

– У него есть ты, – заметила я. – Его наследник.

Марк посмотрел на меня, и его взгляд показался мне странным. У меня было ощущение, что Марк собирается ещё что-то сказать, но в последний момент он, по всей видимости, передумал. Рывком поднялся с постели и стянул через голову футболку.

– Пойду в душ, – сообщил он, открывая дверь ванной комнаты. Обернулся на меня через плечо. – Не хочешь ко мне присоединиться?

Я улыбнулась ему, покачала головой.

– Я разберу наши вещи. Хотя бы, на пару дней, но надо обустроиться.

Если честно, я до сих пор склонялась к мысли, что нам с Марком было бы лучше и куда удобнее, остановиться в отеле. Не понимала, для чего нам, если не стеснять, в таком огромном доме вряд ли кого стеснишь, то мешать людям. Из рассказа Марка о деде и его жене я вынесла одно яркое умозаключение – чужим людям в этом доме не рады.

Лиану, или как её звали в Армении, Лиануш, я первый раз увидела из окна. Услышала звук подъезжающей машины, выглянула и увидела чёрный «форд», сверкающий, но явно не премиум-класса, как все остальные автомобили Бориса Меликяна. С водительского сидения вышел мужчина, видимо, наёмный шофёр, и открыл заднюю дверь. Протянул руку, чтобы помочь выйти пассажиру. Со стороны всё это смотрелось серьёзно и по-деловому. И я даже представила себе женщину, которая сейчас покажется из салона. Сочная брюнетка, если не стройная, то статная, горделивая, с царской осанкой. По моему мнению, именно такой должна была бы быть жена Бориса Марковича, которая младше его почти на тридцать лет. С плохим характером, как отзывается о ней Марк. Когда мужчина говорит о плохом характере женщины, то в воображении невольно рисуется образ некой стервозной особы, которая своего не упустит и себя любит. Но из машины появилась грузная дама, в тёмной, бесформенной одежде, она вышла из автомобиля и перевела дыхание, словно даже поездка на заднем сидении её изрядно утомила. С другой стороны, сама открыв дверцу, вышла женщина славянской внешности, субтильная, похожая на серую мышку. Забрала у водителя пакеты с покупками, и женщины направились в дом. Выглядывать из окна, чтобы получше их рассмотреть, мне показалось излишним. Но образ жены Бориса Марковича меня удивил, не скрою.

Позже я встретилась с ней внизу, в столовой. Нас с Марком позвали к столу, я не забыла подойти к зеркалу и обозреть свой наряд. Из того количества вещей, что я собрала на отдых, было очень трудно выбрать что-то простое и скромное, Марку ведь не пришло в голову заранее меня предупредить о гостевании в доме его деда, и о традициях, хотя бы в одежде, что здесь приняты, и я боялась показаться вульгарной.

– Это Вера, – представил он мне помощницу по хозяйству, что поднялась к двери в нашу комнату, чтобы аккуратно постучать и пригласить за стол. – Если тебе что-то будет нужно, обращайся к ней. С Верой договориться куда проще, – усмехнулся он.

Я обратила к нему укоризненный взгляд, а женщине улыбнулась и представилась:

– Меня зовут Тамара.

Вера поспешно кивнула, даже глаз, кажется, ни на Марка, ни на меня не подняла, обогнала нас в коридоре, на самом деле, напоминая шуструю мышку, и только негромко добавила:

– Хозяева ждут вас в столовой.

– Не обращай внимания, – сказал мне Марк, когда мы спускались по лестнице. – Здесь всегда так, дело не в тебе. И не во мне. Когда дед уезжает или отдыхает, в доме слова не услышишь. Говорю же, склеп.

Что очень странно. Сам дом был светлым, просторным, а люди в нём жили замкнутые и молчаливые.

Когда мы вошли в столовую, Борис Маркович уже восседал за длинным столом, во главе, будто король или рыцарь. Рыцарь, потому что на стене над его головой, висело большое изображение семейного герба, по всей видимости, того самого, что украшал кованые ворота на подъезде к дому. На воротах герб был окрашен золотом, а на картине изображён во всех красках и деталях. А под ними Борис Маркович, поседевший с возрастом, но по-прежнему статный и гордый собой. Стол был уставлен тарелками с разными закусками, какими-то национальными блюдами, салатами, а я подумала о том, кто же всё это приготовил. Неужели Лиана? Именно такая забота о муже входит в её обязанности? Приготовить, убрать, ублажить, а самой всегда стоять в стороне, вот как сейчас. Что-то я совсем ей не завидую.

Лиана, на самом деле, стояла в стороне, не садилась за стол. Стояла за плечом Бориса Марковича, мрачной фигурой, всё в том же тёмном платье, в котором приехала час назад из города, или в точно таком же, полностью идентичном. Фасон платья полностью скрывал её полную фигуру, а на животе ткань мягкими складками спускалась почти до пола. Лиана выглядела старше своих лет. Марк говорил, что ей нет ещё и пятидесяти, но выглядела она, как шестидесятилетняя недовольная женщина. Именно недовольная, а не уставшая от домашних забот. Лицо Лианы казалось оплывшим, она скорбно поджимала губы, а на нас с Марком глядела, как на досадную помеху её существованию. Как на незваных гостей. Если бы Марк не предупредил меня о том, что подобная манера общения с людьми в этом доме привычна, я бы, наверное, всерьёз расстроилась и решила, что дело во мне. Но кроме Лианы, больше никто не казался враждебно настроенным. Борис Маркович восседал на своём стуле с высокой спинкой с довольным лицом, и, кажется, уже приступил к трапезе, не дожидаясь нашего появления. Но ему, как хозяину дома, это, по всей видимости, надлежало простить.

Борису Марковичу я скромно улыбнулась, а сама всё поглядывала на Лиану, не зная, как себя с ней вести. Я, конечно, с ней поздоровалась, кивнула ей, улыбнулась, но она никак не отреагировала, только разглядывала меня из-под хмурых бровей. Кстати, брови у неё были весьма впечатляющие. Чёрные, как смоль, и очень густые. Как у мужчины.

Что ж, Борис Маркович явно женился не из-за девичьей красоты. И что-то мне подсказывает, что не из-за лёгкого, жизнерадостного характера.

Всё-таки стоит кавказским мужчинам знакомиться с будущими жёнами, прежде чем идти в загс по уговору родственников. Или ценность жены всё же в другом?

– Садитесь, садитесь за стол, – гостеприимно махнул рукой Борис Маркович. И тут же бесцеремонно поинтересовался: – Что вы так долго в комнате делали? В кои-то веки в доме люди, и то попрятались, поговорить не с кем.

Мы сели, а я снова глянула на Лиану. Она как стояла за плечом мужа, так и продолжала стоять. Хотя, я ждала, что сядет за стол.

А вот Борис Маркович на неё обернулся.

– Лиана, ты видишь, какую Марк красотку привёз? И имя у неё хорошее, Тамара.

Лиана никак не отреагировала, только продолжала пытать меня взглядом. Борис Маркович махнул на жену рукой и снова повернулся к нам. А Марк потянулся за тарелками с едой, что-то мне положил, я даже не поняла, что именно. Если честно, не знала, как буду есть, под тяжёлым взглядом хозяйки дома.

– Они поживут несколько дней, – сообщил Борис Маркович жене. – Ты следи, чтобы всё у них было. Внук всё-таки.

– Ага, – поддакнул Марк, и добавил: – Единственный.

– Лиана Артуровна, горячее подавать?

– Чуть позже, – отозвалась Лиана, и её голос оказался низким и глухим.

– Почему позже? – удивился её муж. – Сейчас несите, пока горячее. – Борис Маркович вдруг досадливо поморщился и указал рукой на стул рядом с собой. Попросил: – Сядь уже. Знаешь же, что не люблю, когда ты у меня за спиной стоишь. Сядь и поешь.

Лиануш безмолвно отодвинула указанный стул и села. Придвинула к себе тарелку.

– Это всё вы готовили? – спросила я у неё. И тут же похвалила: – Очень вкусно.

– Я люблю готовить, – проговорила она безрадостно. – Люблю заниматься домом.

– Кроме дома ничего и не видит, – сказал Борис Маркович. – Будто и не в Москве живёт. За двадцать лет только дорогу до рынка и обратно выучила.

– А куда мне ещё ездить?

– Ну, я не знаю. Куда женщины обычно ездят? По магазинам, по всяким косметологам. Тамара, ты вот куда обычно ездишь?

Я улыбнулась, в попытке разрядить обстановку.

– На работу.

Борис Маркович вдруг удовлетворённо кивнул.

– Значит, хороший работник. Марк, она хороший работник?

– Отличный, дед.

– Вот. Бывает такое, что и женщин Бог умом одаривает. А некоторые только кухарить учатся.

– Каждому мужчине нужна своя женщина, – осторожно заметила я. – Вам же нравится, как Лиана Артуровна готовит, правда? Это очень вкусно. А она для вас старается.

Борис Маркович откинулся на спинку стула, сыто вздохнул, а сам обратил свой взгляд на жену. Взгляд был тусклый, без всякой искры интереса, но затем кивнул.

– Это да, Лиануш – отличная хозяйка.

Кстати, Лиануш, после комплимента мужа, даже глаз от тарелки не подняла. Медленно жевала, может быть, даже не слушала, о чём мы говорили?

И кого из этих двоих пожалеть? Хотя, Бориса Марковича, скорее всего, жалеть нужно в последнюю очередь. Он получил то, что хотел. Безмолвную, покорную жену, которая окружает его уютом. Если бы он двадцать лет назад захотел начать жизнь с чистого листа, построить отношения с интересной для него женщиной, то не стал бы жениться на безропотной тени в некрасивом платье. Мне показалось, что это не та ситуация, когда женщина дурнеет и тускнеет в браке. Скорее всего, именно по причине своей внутренней замкнутости Лиана и осталась в своё время без мужа, и семья поспешила пристроить её нуждающемуся в домашней обслуге Борису Марковичу. Вроде бы, кажется, что все должны быть довольны, но с другой стороны, дедушка Марка смотрел на жену с той же тоской, с которой смотрят на больную престарелую кошку. И в свои преклонные года Борис Маркович ощущал себя более энергичным и дерзким, чем его «молодая» жена. И, по всей видимости, уйдя на пенсию и осев дома, от понимания этого затосковал.

Борис Маркович отвёл взгляд от жены, некоторое время мы ели в молчании, а я думала о том, что ужин проходит немного тягостно. Я кидала осторожные взгляды на Марка, но тот казался невозмутимым. А голову поднял, только когда дед обратился к нему.

– Как я понимаю, твои планы изменились? – поинтересовался Борис Маркович у внука.

О каких планах шла речь, мне было неведомо, но я почувствовала, что Марк рядом со мной напрягся. Затем пожал плечами, вроде как равнодушно.

– Я пока думаю об этом.

– Не понимаю, о чём тут можно думать, – проворчал дед. – Я тебе в руки отдаю дело своей жизни. Можно подумать, у тебя много достойных возможностей, из которых можно выбирать.

– Выбирать всегда можно, – ответил Марк. – И не надо делать вид, что выбирать мне не из чего. С этого я точно не хочу начинать работу.

– Конечно, – Борис Маркович не прекращал ворчать, явно, что был недоволен словами и тоном единственного внука. – В Филадельфии тебя ждала карьера! Точнее, карьерная лестница, высотой до неба. А тут тебе предлагают всё и сразу, а ты выдрючиваешься.

Странно было слышать подобное слово из уст такого человека, как Борис Меликян, к тому же, произнесённое столь серьёзным тоном. Я поневоле насторожилась, пытаясь понять, о чём всё же речь.

– Дед, мы с тобой говорили об этом уже с десяток раз, – с лёгким раздражением, но в то же время с ноткой снисходительности, проговорил Марк. Я заметила, что кинул на меня быстрый взгляд. – Дело не в том, что ты предлагаешь мне всё и сразу. А в самом решении. Я не жил в России много лет, я строил планы на будущее, не связанное ни с Россией, ни с твоим бизнесом. А теперь ты хочешь, чтобы я в одночасье решил.

– Я думала, ты уже решил, раз принял предложение и возглавил российский филиал, – не удержалась я, на самом деле удивлённая его словами.

– Вот! – Борис Маркович с ликующим видом указал на меня рукой. – Даже она тебе говорит!

– Я слышу, что она говорит, дед. И её зовут Тамара.

– Замечательно, что её так зовут. Очень хорошее имя.

– Но Тамара не в курсе всех нюансов.

– И поэтому ты собираешься сорваться в отпуск, чтобы снова что-то решать и обдумывать?

– И для этого тоже. Но в любом случае мне нужно закончить свои дела.

Борис Маркович вдруг пренебрежительно фыркнул.

– Знаю я твои дела. И представляю, сколько они займут времени. – Он вдруг постучал крючковатым пальцем о край стола. – И в который раз тебе говорю: если ты не начнёшь думать головой, ты останешься без штанов!

– Дед, хватит! – Марк повысил голос. – Я всё отлично знаю, но мне нужно решить свои дела. Я не отказываюсь ни от должности, ни от доли в бизнесе, но давить на меня не надо.

– И почему в молодости все такие бестолковые? – пожаловался вдруг Борис Маркович. – Проблема – яйца выеденного не стоит.

– Может быть, – не стал с ним спорить Марк. – Но напоминаю тебе, что это моя проблема, и я её решу сам. Так, как считаю нужным.

– Даже если останешься нищим и босым?

– Даже если так.

Очень интересный разговор, из которого ничего не понятно. Напугали ли меня предостережения Бориса Марковича, что внук в ходе разрешения своих проблем, как он считает, не слишком умным способом, останется без штанов? Нисколько. На данный момент я к штанам Марка в финансовом аспекте никакого отношения не имею, так из-за чего мне переживать? А вот само наличие у него проблем, меня немножко взволновало. Лезть я, конечно, никуда и ни во что не собираюсь, но помочь Марку могла бы. Если бы это было в моих силах. Он же меня поддержал, когда мне было тяжело на душе, вот и я могла бы, по крайней мере, выслушать. А, может быть, и что-нибудь посоветовать.

– Лиана, где эта женщина? – нетерпеливо обратился к жене Марк Борисович. – Пусть принесёт мне горячего чая.

– Я сама принесу, Боря, – сказала Лиана Артуровна, поднимаясь из-за стола с такой поспешностью и вроде как с облегчением, будто только этого весь ужин и ждала. Лиана вышла из комнаты, а Борис Маркович вздохнул, его взгляд метался по комнате. Он был заметно недоволен разговором с внуком, и в какой-то момент почему-то вспомнил обо мне. Посмотрел, прищурился и спросил:

– Надеюсь, ты не мечтаешь сбежать жить за границу?

– За границу? – машинально переспросила я. Затем спокойно пожала плечами. – Я уже достаточно жила за границей. Семь лет провела в различных отелях нашей сети, Борис Маркович. В конце концов, вернулась домой.

– Вот видишь, – снова обратился он к внуку. – Домой! Нормальных людей тянет домой!

– А где мой дом? – неожиданно задался вопросом Марк. – Я не армянин, не русский, не еврей и не американец. Знать бы куда голову прислонить, – усмехнулся он.

– Вот и мотаешься по миру, как прости господи, – вздохнул Борис Маркович. – А уже взрослый мужик, уже пора где-то осесть. А для этого нужна нормальная жена. Домовитая.

– Ага, как у тебя. Домовитая и невидимая. Меня к таким не тянет.

– А к чему тебя тянет? К проблемам?

Марк накрыл ладонью мою коленку под столом и несильно сжал. Отвечать деду не стал. В столовой появилась Вера, семенившая к столу мелкими шажками, неся поднос с чайным набором, а следом за ней степенно вышагивала Лиануш, с совершенно бесстрастным выражением на лице. Борис Маркович при виде них благосклонно кивнул.

– Хочу чая. – Видимо, из-за близкого удовлетворения своего желания, решил проявить благодушие и сказал, обращаясь ко мне: – Тамара, Лиана печёт отличное печенье, с травами. По рецепту моей мамы. Обязательно попробуй.

– Попробую, Борис Маркович, спасибо.

Марк выглядел недовольным. Если честно, я впервые его таким видела. Он сдерживал раздражение, старался казаться спокойным, но у него не слишком хорошо получалось. Мы оба едва дождались окончания ужина. Как только мы поднялись из-за стола, Лиана и Вера принялись убирать посуду и относить тарелки на кухню. Я предприняла попытку им помочь, но мою помощь вежливо, но настойчиво пресекли. Я спорить не стала. Поняла так, что меня, незнакомку, не захотели допускать на кухню, в святая святых этого дома. Борис Маркович тоже удалился, скрылся в своём кабинете с огромной библиотекой, я успела заглянуть туда мельком ещё днём, Меликян закрыл за собой дверь, отгородившись от всего света, и я поняла, что можно вздохнуть свободно. Не думала, что в доме Бориса Марковича царит такая атмосфера. Наблюдая за ним со стороны, мне казалось, что он, несмотря на возраст, безумно позитивный и энергичный человек. По поводу его энергии и жизненных сил, я, кажется, не ошиблась. А вот с позитивом явно поторопилась. Борис Маркович Меликян оказался настоящим тираном. Как в плане бизнеса, так и дома. И выдерживать его напор со всем спокойствием, было весьма трудно. Наверное, только Лиануш оставалась безучастной к его капризам и наставлениям. Хотя, возможно, тоже только внешне. Неизвестно, что творилось у этой женщины внутри.

– Уедем, как можно быстрее, – сказал мне Марк, как только мы вышли из столовой. – Меня ждёт мама.

Я слегка растерялась. Уточнила:

– Где?

– Дома. В Нагарии

ГЛАВА 11

Я оказалась в странном положении. Только вчера Марк вдохновенно рассказывал мне об отпуске, говорил о том, что нам обоим нужно непременно отдохнуть, полежать на белом песке у моря, а лучше у океана, чтобы вернуться к работе с новыми силами. А сегодня я узнала, что у него огромное количество планов, забот и даже проблем, в которых ленивый отдых на пляже никак не фигурирует. Марку необходимо было срочно вылететь в Израиль, чтобы навестить мать и отчима. А я, вместо того, чтобы задуматься о том, для чего мне чужие проблемы, и сделать свой выбор – отправиться отдыхать одной или вернуться к работе, почему-то оставалась рядом с Марком, и понимала, что начинаю во всём этом принимать непосредственное участие. По крайней мере тем, что его поддерживаю, пытаюсь вернуть ему самообладание своим близким присутствием, и выслушиваю странные разговоры между ним и его дедушкой. И довольствуюсь, по сути, только этим, потому что откровенничать со мной Марк не спешит. Уж не знаю почему, раз держит меня возле себя.

Для чего, вообще?

Я всё больше уверялась в том, что от меня, по неведомой причине, многое скрывают. А я терплю, молчу и жду чего-то. Не понимая, зачем.

– Значит, мы летим в Израиль? – спросила я его. Спросить же надо было, правда?

Марк немного замялся, после чего сказал:

– Я обещаю, что у тебя будет всё, что ты хочешь. Море, пляж, полноценный отдых. И я буду рядом. Но для начала всё это будет в Нагарии. Мне, правда, нужно к матери.

– Марк, если у тебя поменялись планы, я не обижусь, честно. Я вполне могу улететь одна, или вернуться домой.

– Не выдумывай, – тут же попросил он. – Мы же решили, что устроим себе отпуск. И мы его устроим, клянусь. Только дай мне несколько дней, чтобы решить некоторые… проблемы.

– И серьёзные у тебя проблемы? – Он не торопился с ответом, и я понимала, что отвечать ему не особо хочется. Значит, для этого были свои причины. Но у меня же они тоже были, согласитесь, и я имела право задавать вопросы. – Я думала, что твоё назначение – дело решённое.

– Оно решённое. Всё зависит от меня.

– А ты не хочешь оставаться в России?

– Дело не в этом. Я ничего не имею против того, чтобы вернуться в Россию, чтобы обосноваться здесь, заниматься гостиничным бизнесом. Даже пойти в семейный бизнес – я не против. Но плясать под дудку деда, чтобы он рулил через меня, этого не будет. А он, судя по всему, надеялся, как раз на это. Не может он выйти на пенсию и успокоиться.

– Думаю, это пока, – попыталась я его убедить. – Да и выхода другого у него нет, насколько понимаю. Если не ты, то кто?

– Никто. – Марк присел на постель, а потом улёгся у меня в ногах, раскинув руки. Одна ладонь оказалась на моём колене и двинулась вверх, сдвигая подол вверх. – Если хочешь знать, мне от этого совсем не весело. Я бы отлично устроился и вдалеке от семейного бизнеса. Если честно, я на него и не рассчитывал. Радует во всём этом только одно.

– Что?

Он голову повернул и посмотрел на меня.

– Если бы я не приехал на его зов, не познакомился бы с тобой.

Я ему улыбнулась. Это было мило. Даже по волосам его потрепала, как мальчишку. Но всё же попросила:

– Расскажи мне о жизни в Америке. Долго ты там жил?

– Больше десяти лет. Приехал учиться, потом решил остаться. Но дед прав, американская карьерная лестница куда длиннее, чем наша. Но меня это никогда не пугало. Я же говорю, ни на наследство, ни на семейный бизнес я не рассчитывал. Работал, как все. В строительной фирме, она занималась строительством промышленной недвижимости в пределах штата. Доработался до руководящей должности, в принципе, меня всё устраивало. Миллионы не зарабатывал, но я толковый управленец. Меня ценили. А потом появился дед, и как всегда всем спутал карты. Мне в первую очередь.

– Что значит, появился? – не поняла я. – Вы не общались?

– Никогда. Тамар, двадцать лет назад, да даже десять, дед чувствовал себя полным сил, практически бессмертным, и о том, что ему нужен наследник или попросту внук, он не задумывался. И моя судьба его не слишком интересовала. Я его не знал и практически не помнил. Наверное, единственную нашу встречу на похоронах отца, я, как нормальный ребёнок, практически позабыл. Но когда дед решил возобновить наше общение, хотя, я считаю, что поздновато, мне самому четвёртый десяток давно шёл, я подумал, что, в конце концов, он мой единственный близкий родственник по линии отца. Решил поддержать инициативу, по мере сил и возможностей. Больше я никого не знаю, да и в живых их уже нет. Ну, помимо родственников в Армении, где я даже не был никогда. И вот чем мне это аукнулось. Тем, что дед захотел передать весь свой бизнес мне. Но взамен он хочет чуть ли не полного контроля, а к этому я точно не готов. Я никогда не жил так, чтобы меня кто-то контролировал. По крайней мере, лет с шестнадцати, когда уехал из дома учиться, точно.

– Сколько тебе было, когда твой папа умер?

– Семь. Отец погиб в автокатастрофе, как-то глупо и по-дурацки, как мама говорит, просто проходил мимо, и его сбило машиной. Она от удара вылетела на тротуар, а там был отец. Он единственный и погиб.

– Это было в Кингисеппе?

– Да. После его смерти мы прожили там ещё несколько лет, потом мама познакомилась с отчимом, и вскоре мы эмигрировали в Израиль. После этого я много лет ничего не слышал ни о деде, ни о бабушке, у взрослых не было желания общаться друг с другом, а меня никто не спрашивал.

– Но сейчас ты ему нужен.

Марк усмехнулся.

– Не сомневаюсь. Хотя, странно, что дед столько лет после смерти сына, после смерти жены не заботился о наследнике. Уверен, меня он в этой роли никак не рассматривал.

– Возможно, он надеялся на Лиану, – сказала я.

Марк странно посмотрел на меня, затем задумался, нахмурился и, в конце концов, хмыкнул.

– Не представляю себе их потомка, но пусть будет так.

– Ты её не любишь?

– Понятия не имею, люблю или не люблю. Я её не знаю, за два месяца жизни здесь, она не сказала мне и десятка слов. Только тарелки подносит и молча уходит. Но, подозреваю, что она от моего присутствия не в восторге.

– Почему?

– Ну, посуди сама. До моего появления, дед о наследниках не помышлял. Кому передать свои активы не задумывался. Лиана же ему законная жена, то есть, единственная наследница. Я, если уж на то пошло, наследник второй очереди. У неё был шанс стать свободной, богатой женщиной. А дед принялся сочинять завещание. Причём, именно сочинять. Мне кажется, он каждую неделю по новой главе в него добавляет. В зависимости от своего настроения и моего поведения.

– Тебя это беспокоит?

– Вообще, нисколько. У меня зарплата сейчас такая, что мне её за глаза хватит. Хоть собственный семейный бизнес затевай.

– Ну и затей, – поддержала я его в шутливой форме.

– Пока надобности нет, – легко отказался Марк. – А то в старости придёт моё время, и буду так же, как дед маяться. Кому всё оставить.

– Думаю, у тебя с наследниками всё будет нормально.

Марк посмотрел на меня, мне показалось, что с каким-то вопросом в глазах, но тут же разулыбался, спросил, переводя всё в шутку:

– Думаешь, очередь выстроится?

– Кто знает.

Марк вдруг поцеловал меня в коленку, пальцы сжались у меня на бедре.

– Ну а ты? – спросил он.

Я вытаращила на него глаза, разыгрывая полное непонимание.

– Что я?

– Какие у тебя планы на жизнь? Ты, вообще, своей жизнью довольна?

– А чем мне быть недовольной? – философски проговорила я. – У меня зарплата, конечно, ни как у тебя, заоблачных цифр нет, но всё весьма достойно. – Я принялась загибать пальцы, перечисляя. – Я купила себе машину, я купила себе квартиру, пусть и в кредит, но я стараюсь. У меня интересная работа, я могу позволить себе в любой момент съездить за границу или отдохнуть, я уже полмира объездила, если честно. Всё могу, правда, некогда, – засмеялась я. – Я молодая, надеюсь, что привлекательная блондинка…

– Кстати, ты натуральная блондинка?

– Конечно. Ты же видел Лялю и маму. У нас это семейное.

– Это круто. Всегда любил блондинок.

– Значит, тебе везёт.

– Не всегда, – ответил он, но тут же отмахнулся. И спросил: – Ты пожалела, что поехала со мной?

– Нет. Ты ещё повода пожалеть мне не дал. Просто я не совсем понимаю, для чего я здесь. Особенно, если тебе нужно заниматься делами и решать проблемы, а тут я со своим отпуском.

– Во-первых, в отпуск тебя отправил я, так что в полной мере несу за него ответственность. А, во-вторых, ты тут, потому что я этого хочу и мне от этого приятно. По-моему, это всё, что нужно.

– Может быть, – проговорила я, гладя его по волосам.

За дверью послышались шаги, неспешные и вроде как осторожные. Но человек, судя по всему, был достаточно грузным, и скрыть своё присутствие у него не очень получалось, хотя он мог об этом и не догадываться. Шаги смолкли прямо под нашей дверью, но никто не постучал. Всё замерло. Я удивлённо нахмурилась, непонимающе глянула на Марка, который уже успел сдвинуться на кровати, устроив голову у меня на коленях, он встретил мой взгляд и приложил палец к губам. Прошло несколько долгих секунд, и человек отошёл от двери. Я отчётливо слышала каждый шаг.

– Что это было? – шёпотом спросила я.

– Лиануш проверяет, чем я занимаюсь, – пояснил Марк. А в ответ на моё изумление, лишь плечами пожал.

Да уж, дом, наполненный странностями. Особенно, хозяева впечатляют.

Следующим утром Марк собрался в город, ему нужно было в офис, было назначено совещание, пара встреч, а я ещё в комнате твёрдо заявила, что ни за что в этом доме без него не останусь.

– Я найду, чем заняться, – пообещала я.

А затем, во время обильного завтрака, когда стол снова оказался заставлен тарелками со всевозможными яствами, стала невольным слушателем поучений Бориса Марковича по отношению к внуку. Не думаю, что Марк всерьёз слушал деда, хотя, слушал, но на ус явно не мотал, как того, без сомнения, хотел Борис Маркович. По его указке Марк навряд ли станет действовать, а тем более озвучивать на совещаниях позицию бывшего руководства. Но за завтраком Марк предпочитал молча есть, и только кивал в такт словам деда. Я понимала, что ему не слишком нравится его роль в затеянном Борисом Марковичем спектакле, но пока он ещё находит для себя достаточные доводы, чтобы не спорить и работать. Он не спорил, и я молчала. Только оглядывала, заставленный едой стол. На тарелках были даже полноценные мясные блюда, больше подходящие для обеда, но я заметила, что Борис Маркович их опробовал. Хотя, будь он моим… не мужем, конечно, но хотя бы родственником, я бы не стала поощрять его привычку есть поутру что-то острое и жирное. Возраст уже не тот, и как бы Борис Маркович не храбрился, давление наверняка скачет. Но кто я такая, чтобы что-то говорить? У него есть жена, она о нём заботится, готовит…

– Нужно снять квартиру, – сухо проговорил Марк, когда мы садились в машину, собираясь уезжать. – Если я решу остаться в Москве, из дома деда надо съезжать.

Я в задумчивости смотрела на фасад дома. Отлично видела, что Борис Маркович стоит у окна в своём кабинете и, не скрываясь, наблюдает за нашим отъездом.

– Это будет трудно, – сказала я.

Марк разворачивал автомобиль, кинул на меня быстрый взгляд. Переспросил:

– Что именно?

– Уехать из этого дома. Пока ты живёшь здесь, Борис Маркович считает, что тебя контролирует. Настолько, что он даже с моим присутствием смирился. Или для него это в порядке вещей?

– Понятия не имею, – ворчливо отозвался Марк. – Но, честно, нервы сдают. Я как-то не привык жить по указке. Да ещё Лиануш из-за каждого угла мне в затылок смотрит. Или мне кажется?

– Скорее всего, кажется. Вряд ли она за тобой наблюдает каждую минуту. Но то, что наше присутствие её не радует, это точно. Мы создаём лишний шум в доме. Ходим, разговариваем, нарушаем тишину одним своим присутствием. Знаешь, мне кажется, она была по-настоящему счастлива, когда твой дед пропадал на работе. Даже не на работе, а в своих бесконечных поездках. Она была одна, и вокруг неё было идеально. Чисто, убрано и молчаливо.

– Вот я тебе о том и говорю. А теперь дед захотел поиграть в наследников. Я разрушаю её представления о будущем.

– А ты разрушаешь?

– Если честно, я о ней даже не думаю. Пока она не начинает на меня таращиться. И жить ей тоже мешать не собираюсь. Боюсь, если деда не станет, я далеко не сразу о ней вспомню. Она растворится где-то в глубинах дома. А если её и встречу в каком-нибудь коридоре, то слова из неё не вытяну. Она так и будет молчать, повода разговаривать у неё больше не будет. Она и без того, как мне кажется, говорит только с дедом.

Я махнула на Марка рукой.

– Не стоит об этом думать. Твой дедушка здоров и весел.

– Это точно. И дай Бог ему…

Я кивнула.

Мы доехали до офисного здания, оно поднималось к небу на тридцать с лишним этажей, три из которых принадлежали руководящему составу нашей компании в России. Я в этом здании была сотню раз, когда меня вызывали на сборные совещания, обсуждения или начальство попросту хотело меня видеть. Под начальством я подразумеваю Игоря Пастухова. Что поделать, если много лет именно он является моим непосредственным руководством? Игорь занимал просторный кабинет со своей личной приёмной и секретарём на семнадцатом этаже, а кабинет Марка, а раньше кабинет его деда, в котором он, кстати, не часто бывал, располагался на самом верхнем, девятнадцатом этаже. Туда меня ни разу не приглашали, слишком мелкой сошкой я была для подобного приглашения. На девятнадцатом обычно проходили собрания Совета директоров, принимали важных иностранных гостей и принимали самые главные решения. Меня лишь пару раз приглашали на восемнадцатый этаж в актовый зал, и Пастухов даже с этим меня поздравлял. Говорил, что это, без сомнения, шаг вперед по карьерной лестнице. А вот сейчас я сижу в машине человека, который занимает самый большой кабинет на девятнадцатом этаже, пусть и совсем недолго, но у меня возник вопрос: это тоже можно расценить, как шаг по карьерной лестнице?

– Хочешь, подняться со мной? – словно подслушав мои мысли, спросил Марк.

Я в растерянности моргнула.

– Зачем?

После моего столь поспешного вопроса, Марк подозрительно прищурился.

– Просто так, – ответил он. – Вдруг тебе нечем заняться, у тебя свободное время, можешь подняться со мной. Потом поедешь по своим делам.

Я глупо разулыбалась.

– А, в этом смысле…

– А в каком ещё? Или тебя не должны видеть рядом со мной?

– Что за глупости ты говоришь? – Я протянула руку и коснулась щеки Марка в успокаивающем жесте. Продолжала старательно улыбаться. – Если уж на то пошло, то это тебя не должны видеть рядом со мной.

– С чего бы это?

– Ну, как… Скажут, что ты соблазняешь младших сотрудников.

– Тамара, ты что-то мутишь, – вдруг заявил он. А я решила обидеться, хотя бы видимо.

– Ничего я не мучу, – ответила я ему в тон. – У меня целый план мероприятий на сегодня, – соврала я. – Сначала магазины, потом с подругами встречусь. А ты работай спокойно, не переживай за меня.

Марк меня разглядывал, затем едва заметно качнул головой. Мне пришлось потянуться к нему и поцеловать в губы быстрым поцелуем.

– Не переживай, я не пропаду в Москве. Я здесь, как рыба в воде.

Я выпорхнула из его автомобиля, по крайней мере, хотелось думать, что выпорхнула, а не суетливо выкарабкалась, и махнула Марку на прощание рукой. Совсем недалеко от парковки офисного здания всегда поджидали такси. Туда я и отправилась. Через плечо оглянулась, автомобиль Марка как раз въезжал в ворота подземной стоянки, и я про себя вздохнула с облегчением. Всё, что мне нужно было, это добраться до такси и уехать. Без лишних встреч со знакомыми. Не скажу, чтобы у меня их в этом здании было много, но были. И объяснять, что к чему, не хотелось.

Я шикарной походкой от бедра шла через стоянку, и отчего-то чувствовала себя очень успешной и красивой. В том самом брючном костюме, который догадалась взять из дома, в туфлях на высоком каблуке, кстати, фирменных, за баснословные, по моим меркам, деньги, с сумочкой от «Fendi» в руках, Наташкин подарок на Новый год, я чувствовала себя почти счастливой. Не знаю, откуда взялось это чувство, оно, бывает, накрывает совершенно неожиданно, ты просто каким-то мимолётным образом понимаешь, что в твоей жизни всё не так уж и плохо. Ты молодая, привлекательная, у тебя есть работа, семья, на улице светит солнце, дует тёплый ветерок, а тут ещё какие-то приятные сдвиги в личной жизни, которая ещё совсем недавно казалась безрадостной и тусклой, и вот на тебя сваливается это чувство. Приятное ощущение благополучия. Я даже улыбнулась, самой себе и всему миру вокруг. Представила, что сейчас окажусь в любимом торговом центре, чем-нибудь себя непременно порадую, затем встречусь с подругами, мы поболтаем за бокалом вина за обедом в хорошем московском ресторанчике. А обо мне, на девятнадцатом этаже этого огромного здания за спиной, будет думать привлекательный, харизматичный мужчина, с которым я совсем скоро полечу к морю. Есть чему улыбнуться, согласитесь.

Кто-то настойчиво просигналил за моей спиной, я машинально обернулась, и ощущение удачливости и благополучия меня скоренько покинуло. Я увидела знакомый автомобиль неподалеку, а из окна с водительского места на меня с недоумением поглядывал Пастухов.

– Ты что здесь делаешь? – крикнул он мне.

А я, успевшая добраться до такси, поспешила дернуть ручку задней двери.

– Игорюш, я так спешу! – крикнула я ему в ответ. – Потом поговорим! – туманно пообещала я, демонстрируя, что готова сесть в салон автомобиля.

– Тома! – всё же окликнул меня Пастухов, проявляя настырность, а я в лёгком раздражении крикнула ему в ответ:

– Я в отпуске!

– В каком ещё отпуске?..

Недоумение и голос Игоря затих, после того, как я захлопнула дверцу автомобиля. Назвала таксисту название торгового центра, такси тронулось с места, а у меня в сумке завибрировал телефон. К гадалке не ходи, Пастухов звонит. Звонок я отклонила, Игорь, по всей видимости, разозлился, потому что перезванивать не стал.

В обед, как и было запланировано, встретилась с Маринкой и Наташкой. Последняя как раз на днях вернулась из очередной командировки, бронзовая от загара, сверкающая довольной, белозубой улыбкой. И мы с Маринкой рядом с ней смотрелись, как две бледные моли. Я что-то давненько даже в солярии не была, не то что на солнышке у моря.

Наташку я не видела несколько месяцев, наверное, с марта месяца, когда мы весело отмечали международный женский день, веселились, болтали, жаловались друг другу на жизнь, плакали, а после снова веселились. Поминая всех своих несостоявшихся принцев добрым словом. И за прошедшие месяцы Наташка заметно похудела, подтянулась, сделала новую стрижку и, повторюсь, загорела.

– Ты посмотри на неё, – вздыхала недовольно Марина. – Цветёт и пахнет. А мы в своих средних широтах бледнеем и чахнем. Может, мне тоже перевестись куда-нибудь, на острова?

– Ты хотела на Филиппины, – напомнила я ей.

– Ой, девчонки, чёрт с ними с Филиппинами, давайте ко мне на Кубу. Такая красотища!

– В плане природы?

– В плане мужиков, – сверкнула Наташа улыбкой. – Планирую остаться там минимум на год.

– Дура, – неожиданно вздохнула Марина. Мы сидели за круглым столом, перед нами стояли любимые салаты и бутылка хорошего вина. Впереди ждали заказанные десерты. – Тебе замуж надо выходить, а ты ещё год собралась на Кубе куролесить.

– А вдруг она встретит там зажигательного кубинца? – предположила я, стараясь поддержать подругу и сберечь от чрезмерного Маринкиного пессимизма по поводу нашей личной жизни.

– Ага, – тут же кивнула Марина, – мало у нас по стране потомков революционеров бегает. Будет ещё один.

Наташка надулась.

– Ну, тебя, – махнула она на Маринку рукой. – Я же серьёзно. Приезжайте, говорю. Отель – просто огонь. Я ничуть не пожалела, что согласилась на эту работу. Приехала кое-какие свои дела сделать, и через пару недель обратно полечу. Возьмите отпуск.

– Я и так в отпуске, – обрадовала я их. – Со вчерашнего дня.

– Здрасте. А почему не предупредила? Махнули бы куда-нибудь вместе.

Наташа на Маринку уставилась, весьма выразительно. Затем пальцем у виска покрутила.

– И эта женщина меня дурой называет.

– А что?

Наташка откровенно махнула на неё рукой, развернулась ко мне, глаза горят, на губах лукавая улыбка, и потребовала:

– Рассказывай. С кем едешь?

Маринка вытаращилась на меня.

– А с кем ты едешь? – тут же спросила она.

А я кинула на подругу ехидный взгляд.

– А кому ты меня в тот вечер сосватала?

Маринка в первый момент нахмурилась, припоминая, затем её глаза округлились. А я сказала:

– Его зовут Марк.

Маринка тут же фыркнула и потребовала:

– Нет уж, ты говори, как есть. А то: «Его зовут Марк», – передразнила она. – Я отлично знаю, как его зовут. – Она повернулась к Наташе. – Марк Коваль, родной внук Меликяна. – Она ткнула в меня пальцем. – Она соблазнила большого босса!

Я засмеялась. На самом деле, было смешно, да и вино немного ударило в голову.

– Я никого не соблазняла, я, вообще, с ним знакомиться не хотела. Это всё ты!..

– Конечно, я, – развела Маринка руками, и тут же меня сдала: – Кстати, она назвалась твоим именем, когда с ним знакомилась.

– Моим? – Наташка зачем-то важно выпятила грудь. – То есть, я с ним тоже знакома?

– Ментально, – кивнула я, и снова рассмеялась.

– Видимо, вы неплохо познакомились, раз едете вместе в отпуск.

Я лишь плечами пожала.

– Не знаю. Всё получилось спонтанно.

– Но он тебе нравится?

– Нравится, – согласилась я.

– Ты влюбилась? – уточнила Наташка.

На этот вопрос ответа у меня пока не было. Я хранила таинственное молчание. А Маринка, решив не дожидаться официанта, сама разлила вино по бокалам, и мы дружно выпили.

– Тебе надо влюбиться, – сказала Маринка, ставя бокал с вином на стол. – Выбросить из головы всё, что было, и влюбиться.

– Как, кстати, у нашего идеального мальчика житуха? – заинтересовалась Наташа.

– Наверное, хорошо, – сказала я, прислушиваясь к себе. Обычно на вопросы подруг о Виталике, о его жизни с Лялей, я отвечала неохотно, меня всегда коробило от этой темы, а сегодня ещё специально решила усугубить и добавила: – Ляля снова беременна.

– О, Виталя у нас живёт по принципу – плодитесь и размножайтесь. А, в остальном, как понимаю, Бог подаст?

Я дёрнула плечом. Кошки на душе не скребли. Куда-то все разбежались.

– А Марк знает… о твоей безответной любви?

– Ни о какой любви я с ним не говорила, – сказала я, чуть недовольно. – Но о Виталике рассказала, да. И даже познакомила его с родителями. Все друг от друга в некотором шоке. После этого мы, если честно, в отпуск и засобирались. Кажется, он меня пожалел.

– Ну, пожалел и пожалел, – пожала плечами Наташка. – Лишь бы жалел часто и со всей страстью.

Марина красноречиво глянула на подругу.

– Вот кто о чём, а Наташа мозгами на Кубе.

Наташка засмеялась, после чего полезла к Маринке обниматься.

– Ты ко мне приезжай, я тебе всё покажу. Ты обалдеешь, Маруська.

– Я сколько раз просила не называть меня Маруськой?

В общем, наши посиделки с девочками несколько затянулись. Если честно, то на три бутылки вина. Было вкусно, весело, мы не могли наговориться, слишком долго не собирались втроём. Я потеряла счёт времени. К реальности меня немного вернул звонок Пастухова. Первый я снова сбросила, но он принялся названивать ещё, а это уже что-то значило, и мне пришлось вставать из-за стола и отправляться за пределы ресторанного зала, чтобы с ним переговорить. Хотелось бы, конечно, поговорить спокойно, но, судя по его настойчивости, Игорюша сильно гневается.

– А почему я ничего не знаю о твоём отпуске? – поинтересовался он в полном негодовании.

Я стояла на улице, у входа в ресторан, и вдыхала в себя московский воздух, наполненный ароматами оживлённой улицы, бензиновыми парами, запахом еды и цветов на клумбах вокруг.

– Почему не знаешь? – переспросила я. – Я отправила тебе заявление по электронной почте.

– Правда? И когда же?

– Когда? – Я попыталась сообразить. – Попросила Любу. Она вчера должна была отправить.

– Тома, я тебя накажу.

Я решительно качнула головой, будто Игорь мог меня видеть, и заявила:

– Права не имеешь.

– Правда? – выдохнул он. – А ты так поступать право имеешь?

– Как?

– Через мою голову!

– Игорюш, какую голову? Причём здесь твоя голова? Я ничего не понимаю, – пожаловалась я. А Пастухов выдержал зловещую паузу и поинтересовался:

– Ты пьяная, что ли?

Я вздохнула. Раздумывала над ответом. В конце концов сказала:

– Немного.

– Понятно. С подружками тусишь.

– У нас есть оправдание! Мы редко видимся!

– Редко, но метко.

– Да, мы такие, – расхрабрилась я. – И, вообще, я в отпуске, – напомнила я ему. – Делаю, что хочу.

– Ага, – едко отозвался Пастухов. – И кто тебе отпуск подписал, не скажешь?

Я виновато молчала, уже зная, к чему он ведёт. Судя по всему, за то время, что я не брала трубку, Игорь уже успел поговорить, с кем хотел, выяснить ситуацию и нарисовать себе определённую картинку. Хотя, думаю, что его картинка несильно отличалась от реальности.

– Подписал Коваль, – призналась я, решив, что врать попросту глупо.

– А я уже в курсе, – не сдержал своего негодования Пастухов. – Я уже с ним переговорил! Как последний дурак попёрся к нему с этим чёртовым заявлением!.. Чувствую себя полным идиотом, по твоей вине, между прочим!

– А зачем ты к нему пошёл? – поинтересовалась я. Выслушивать жалобы и упрёки мне надоело, и я, сподвигнутая алкоголем, расхрабрилась. – Видел же кем подписано.

От моих слов и тона Игорь несколько растерялся. А когда смог со своей растерянностью справиться, на полном серьёзе поинтересовался:

– Тома, ты сдурела? Ты что, с ним едешь?

– Игорь Викторович, смею вам напомнить, что вы мне начальник, а не муж. У вас жена есть, родная и любимая. Главное, чтобы она без вашего дозволения никуда и ни с кем не ездила. А я уж как-нибудь сама.

– Ах, так, да? Сами с усами? Взрослые стали?

– Да, – сказала я и даже важно кивнула.

– Ну и замечательно. Лети, королева. Отдыхай.

Представляете, этот обиженный чужой муж взял и бросил трубку. Я некоторое время в замешательстве стояла с телефоном в руке, затем пренебрежительно фыркнула и вернулась в ресторан. Иногда поведение людей ставит меня в тупик. Особенно в те моменты, когда я за своим поведением особо следить не в состоянии.

Я вернулась за стол, плюхнулась на мягкое сидение кресла и посмотрела на девчонок. Те сидели, стараясь сделать серьёзные лица, и смотрели на меня с выжиданием.

– Что? – переспросила я.

Наташка невежливо ткнула в меня пальцем.

– И эта женщина ещё смеет жаловаться на потухшую личную жизнь. Мужики наперебой звонят.

– На какой перебой? – удивилась я, даже возмущённо фыркнула. – Пастухов на меня обиделся, вот и звонит.

– Ещё бы он не обиделся, – усмехнулась Марина. – Опять ты его кинула.

– Не кидала, – всерьёз воспротивилась я. – Мы с ним друзья. А друзей я не кидаю.

– Друзья вы с ним по одной простой причине – потому что ты так решила. И замуж за него не пошла.

– Он не звал, – буркнула я, поднося бокал с вином к губам.

– Потому что ты не хотела. И у тебя это крупными буквами на лбу было написано. И он вынужден был жениться на другой.

– Что значит: он был вынужден? – удивилась я. – Как так может быть? Люди вступают в брак, когда этого хотят, когда находят своего человека. Разве я не права? Он встретил Настю, захотел на ней жениться, у них ребёнок, в конце концов… При чём здесь я?

– В том-то и дело, что не при чём, – вздохнула Наташка. – И это Игорюшу печалит. Я знаю, я в прошлом году с ним на корпоративе новогоднем гуляла. И всё, о чём он со мной разговаривал, это о тебе. Без конца допытывался – есть у тебя кто или нет.

Я хмуро сдвинула брови. Пыталась выказать своё неудовольствие, а кроме бровей на моём лице больше ничего не двигалось. Или мне так казалось. Я даже лоб рукой потёрла, чтобы проверить ощущения.

– Всё-таки мужики настоящие предатели, – сказала я. – Его дома жена ждёт, а он что-то выпытывает. О чужой женщине.

– Считал бы он тебя чужой, вряд ли бы контролировал каждый твой шаг на работе. Например, мой начальник не звонит мне каждый день, чтобы поинтересоваться, как у меня дела.

– Он не звонит мне каждый день, – отказалась я. – Через день.

– Вот-вот.

– Но я же поступила честно, – вдруг расстроилась я, посмотрела на подруг. – Я сразу сказала ему, что не хочу замуж, что у нас нет будущего. И мы мирно расстались. Я никогда его не обманывала. За что мне себя винить?

– Винить не за что, – наставительно проговорила Маринка.

– А влюбиться надо, – добавила Наташка с энтузиазмом. – Просто необходимо.

Мы снова подняли бокалы, чокнулись, и я решительно кивнула. Сообщила:

– Я готова!

– Выпьем за это, – поддержали меня девчонки, мы выпили, и вместе рассмеялись.

Наверное, мы вели себя достаточно шумно, потому что на нас обращали внимание другие посетители. Не жаловались, не просили снизить тон разговора, но порой я замечала, как в нашу сторону посматривают и усмехаются. И официант, что обслуживал наш столик, подходил к нам с неизменной улыбкой, поглядывал с искоркой во взгляде. И просидели мы в ресторане куда дольше, чем собирались. Помнится, мы планировали после обеда поехать в Маринкин отель, она хотела похвастаться нововведениями, но после второй бутылки вина, планы не то чтобы изменились, скорее, позабылись. Время незаметно приблизилось к вечеру, посетителей в ресторане заметно прибавилось, а наш счёт, скорее всего, приблизился к рекордной отметке. А мы всё никак не могли наговориться, Наташка рассказывала нам о Кубе, живописала свою жизнь в раю, и раз за разом между делом поминала какого-то Хуана. Потом принялась показывать фотки, а мы с Маринкой ахали и клялись, что обязательно приедем.

– Я могу взять отпуск на следующей неделе, – осенило Маринку. Она посмотрела на меня с ожиданием поддержки, но мне пришлось качнуть головой.

– Я не могу на следующей неделе, – сказала я, – я ведь уже в отпуске!

Марк позвонил уже в третий раз за день всё с тем же вопросом:

– А ты где?

И я в третий раз ответила ему одно и то же:

– В ресторане, с девочками.

Он хмыкнул.

– Вы всё ещё в ресторане? Вам не надоело?

– Я не знаю, – вздохнула я. – Мы просто сидим.

– Понятно, – проговорил он со смешком. И сообщил: – Сейчас приеду.

Наташка нетерпеливо потрясла меня за руку.

– Что, что он сказал?

– Что сейчас приедет.

Подружка вдруг стукнула кулаком по столу, да так, что не тарелки, а мы с Маринкой подскочили от неожиданности.

– Вот, настоящий мужик! Сейчас знакомиться будем! Где официант?

– Наташ, – попросила я, – успокойся. Нам нельзя с ним знакомиться… – Я замолчала, пытаясь сформулировать. – То есть, знакомиться можно, я и так знакома… Но так, как ты намекаешь, не надо. Нас должен кто-то отвезти домой. Я думаю так.

– Домой?

Маринка согласно покивала и сообщила:

– Девочки, мы сидим здесь несколько часов.

– И что? Я в Москве не была почти пять месяцев. Мне нужно отдохнуть душой. Выпить, поплакать, обнять березку…

– Березок здесь нет, здесь центр города.

– Печально. Без березки мне нельзя, вы же знаете.

– Том, надо ей с собой землицы русской собрать, на Кубу.

Мы с Маринкой переглянулись и захохотали. А Наташка смешно надула губы.

Наверное, Марк, когда нас, пьяных и весёлых, за столом увидел, в первый момент всерьёз удивился. Остановился рядом с нашим столом, разглядывал, затем выдал глубокомысленное:

– Ого. Вы тут всерьёз обустроились, как посмотрю.

Я даже сказать ничего не могла. Все мои внутренние силы уходили на то, чтобы сидеть с ровной спиной, с независимым видом и стараться смотреть на мир трезвым взглядом. Правда, я постаралась улыбнуться, не знаю уж, как у меня получилось, но Марк хмыкал и усмехался. А вот девчонки совершенно не задумывались о конспирации, и если Наташка беззастенчиво уставилась на моего мужчину, то Маринка вдруг воздела к нему руки.

– Марк Конс… татинович, – выговорила она с трудом, на что Марк милостиво разрешил:

– Можно Марк.

– Марк, садитесь! У нас маленькие девчачьи посиделки.

– Вижу. – Марк присел рядом со мной, внимательно присмотрелся к моему лицу, я не выдержала и коснулась рукой его щеки, заставляя отвернуться. Он рассмеялся.

Наташка нас разглядывала, после чего сказала:

– А вы хорошо смотритесь вместе. Какие у вас совместные планы на жизнь?

– Замолчи, – попросила я её, едва не плача.

Марк посмеивался, листая меню.

– Весьма оптимистичные, – сказал он. Глянул на меня. – Ты похвасталась, что мы едем в отпуск?

Я кивнула, а Наташка подскочила на кресле.

– А я предлагаю всем лететь ко мне на Кубу! Я вам такой отпуск устрою!

– Уже к тебе на Кубу? – заинтересовался Марк. А я стукнула его по руке.

– Не смейся над нами. Мы немножко пьяные.

– Я не смеюсь. – Он вдруг придвинулся ко мне, его ладонь легла на мою щёку, а Марк поцеловал меня в лоб. – Вы очень милы.

Милыми мы, конечно, не были. Ни я, ни Маринка, ни Наташка. Мы были пьяны и смеялись над всякой ерундой. Но Марк вёл себя степенно и заботливо. Мы дождались, пока он неспешно поужинает, девчонки наперебой что-то ему рассказывали, в какой-то момент принялись меня нахваливать зачем-то, какая я распрекрасная и замечательная, будто сватали, я на них шикала, махала руками, но никто не слушал. А потом Марк повёз нас по домам. Правда, Маринку и Наташку довёз только до стоянки такси, потому что кататься по Москве с пьяными, поющими женщинами на заднем сидении, которые совершенно не следили за дорогой и не могли внятно объяснить, как доехать до их домов, а водитель совершенно не знал города, было ещё тем приключением. И поэтому, немного поколесив по центру, было принято решение пересаживаться на такси. Марк остановился на площади, мы все дружно выгрузились из автомобиля, и долго с девчонками обнимались, радуясь, что наша встреча так здорово прошла. Мы обнимались, целовались, обещали созвониться в ближайшее время, и собраться вместе снова при первой возможности. Наташка обнимала нас с Маринкой руками за шеи, буквально висела на нас, при этом пыталась пританцовывать и что-то напевать. Мотив напоминал кубинский. В итоге, мы с трудом запихнули её на заднее сидение такси, назвали адрес, и отправили домой отсыпаться.

– Куба её окончательно испортила, – отдуваясь, проговорила Маринка. Она выглядела куда трезвее Наташки.

– Ей же там хорошо, – примирительно проговорила я.

– Ещё бы. Сумасшедшая русская красавица. – Выговорившись, Маринка повернулась ко мне, ободряюще улыбнулась и меня расцеловала. На Марка глянула. – Отдыхайте, ни о чём не думайте. Вернётесь, обязательно позвони.

– Конечно, – пообещала я. – Пока! – крикнула я ей, когда другое такси выезжало со стоянки, увозя Маринку домой. А я стояла и махала ей рукой.

– Развесёлая женщина, может, мы тоже поедем? – поинтересовался Марк.

Я обернулась на него, и вдруг поняла, что ноги меня не слушаются. Я стояла и смотрела на Марка. Неожиданно решила, что он жутко красивый. И даже решила его порадовать.

– Ты такой брутальный мужчина.

Марк сначала рассмеялся, потом переспросил:

– Ты, правда, так думаешь? Или у тебя взгляд затуманен?

– Я, правда, так думаю, – совершенно серьёзно ответила я. – Просто, когда я трезвая, у меня на многое не хватает смелости. Вот, например, сказать, что ты красивый.

– Ты тоже красивая, – успокоил он меня. Взял за руку и повёл к машине. За ним следом мои ноги почему-то пошли. Марк усадил меня на переднее сидение и сам пристегнул ремнем безопасности. Ремень прижал меня к спинке сидения, и я вздохнула. Марк стоял и смотрел на меня, мне показалось, что очень внимательно.

– Что? – спросила я у него шёпотом.

– А какие у нас с тобой планы на совместное будущее? – вдруг он задал мне Наташкин вопрос. Вроде бы, задал его с ноткой насмешливости, но уж чересчур пристально меня в этот момент разглядывал.

А что я могла ему сказать? Я лишь пожала плечами.

Марк наклонился ко мне, на этот раз поцеловал в нос.

– Всё потом решим, – проговорил он негромко. Закрыл дверь с моей стороны, и направился к водительскому месту. А мне вдруг стало грустно.

ГЛАВА 12

Не знаю, почему мне вдруг грустно вчера стало. Но я этот момент очень чётко запомнила. И утром, когда проснулась, первым делом подумала о нём. Хотя, наверное, стоило вспомнить, как Марк нёс меня от машины до комнаты на руках, потому что я уснула по дороге, и проснуться сил в себе не нашла. А у лестницы, на первом этаже, нас, конечно же, увидела Лиануш, хотя, в такое время ей надлежало бы отдыхать в своей комнате, скромно смотря по телевизору какой-нибудь турецкий сериал о великой любви. Скромно, означает, очень тихо. Чтобы никто не узнал, о чём она втайне мечтает. Именно о такой драме в своей жизни. Или это всё мой пьяный мозг выдумал, и никаких сериалов Лиануш в ночи не смотрит? Живёт только тем, что происходит в её жизни. Заботой о муже, уборкой дома и готовкой. А мы с Марком степенному образу её жизни сильно мешаем. И меня она после вчерашнего тоже не на шутку невзлюбила. Интересно, её кто-нибудь когда-нибудь на руках носил? Хотя, меня тоже никогда не носили, Марк первый, так что, нечем хвалиться.

Но было приятно, что скрывать. Я была не совсем трезва, но отлично помню, что было приятно. И совсем не страшно, что уронит. Потому что Марк нёс меня спокойно, и своими шестьюдесятью килограммами, кажется, я его совсем не обременяла.

Утром я проснулась первая, кстати, без какой-либо головной боли, но без всякого желания шевелиться. Просто лежала и смотрела на спящего Марка. Во сне он казался совсем другим. Выражение на лице становилось мягким, лоб, который он частенько хмурил, расслаблялся, а щёки и подбородок за ночь покрывались тёмной щетиной. Мне вдруг припомнилось название старого фильма. «Мой ласковый и нежный зверь», и даже музыка того самого вальса в голове зазвучала. Я, на всякий случай, положила ладонь на лоб. Всё же до конца алкоголь из моего разума ещё не выветрился, раз я лежу, таращу глаза и напеваю про себя мелодию без слов. Причём, делаю это с упоением.

Но смотреть на Марка я не перестала. Подложила ладонь под щёку и смотрела на него. Не знаю, сколько времени прошло, а Марк вдруг заулыбался, не открывая глаз, а затем сказал, пытаясь звучать грозно:

– Перестань на меня смотреть.

– А на кого мне ещё смотреть? – удивилась я.

Он зашевелился, вздохнул, потом перевернулся на бок, ко мне лицом. Глаза открыл, моргнул пару раз, фокусируясь на моём лице. Спросил:

– Почему ты не спишь?

Я плечами пожала. Задала очень интересующий меня вопрос:

– Я вчера была очень пьяная?

– Вы все были пьяные. Но почти не буянили.

– Что значит – почти?

– Ну, Наташка твоя порывалась продемонстрировать все свои музыкальные таланты, но у неё уже не слишком хорошо выходило.

– Ужас какой, – вздохнула я. – Нужно ей позвонить. Надеюсь, она отправилась домой, а не ещё куда-нибудь.

– Я таксисту хорошо заплатил. Чтобы довёз до дома.

– Тебе за меня стыдно?

Марк усмехнулся.

– Я уже видел тебя пьяной.

– И тебе стыдно?

– Вроде нет.

Я перевернулась на спину, сложила руки на животе, успокоенная его ответом.

– Хорошо.

– Ночью мы вылетаем в Хайфу. Я заказал билеты. А там совсем недалеко до дома родителей. Завтра ты уже будешь на море, как я и обещал.

Новость меня порадовала. Оставаться в доме Бориса Марковича дольше, было неприятно. Вроде бы в пустом огромном доме не отпускало ощущение, что за тобой наблюдают, из-за каждого угла. И Лиануш своим неодобрительным взглядом меня вгоняла в тоску. Я смутно, но помнила её, стоящую у подножия лестницы, когда Марк вчера вечером поднимался наверх, держа меня на руках. А я смотрела через его плечо вниз, на её грузную фигуру и, почти уверена, что помню крайнюю степень неодобрения, отразившуюся на её лице. Если честно, я бы сильно обрадовалась, если бы мне не пришлось сегодня с ней встретиться. Собрать бы вещи и уехать, но я знала, что по моему не выйдет. Нас ждали к завтраку в определённое время, и нужно было непременно спуститься в столовую, без всяких оправданий. Радовало лишь то, что вести с Лаинуш неприятные беседы, явно, не придётся. Интересно, а Борис Маркович в курсе того, что я вчера появилась в доме в неподобающем приличным девушкам состоянии? Жена докладывает ему о том, что происходит, высказывает свои претензии и неодобрения? Или просто молчит?

Молчит, и решает все домашние вопросы за его спиной. Стараясь почувствовать себя хозяйкой положения.

В восемь утра в нашу дверь коротко постучали и тут же удалились. Это тихая, незаменимая соратница своей хозяйки, Вера, призывала нас вовремя спуститься к завтраку. В этом доме время трапезы пропустить было трудно, тебя оповещали заранее, и слова: «Я не голоден», причиной ни спуститься в столовую, не считались. Мне оказалось достаточно одного дня, чтобы освоить некоторые важные правила. Поэтому к восьми утра я уже заставила себя подняться с постели, принять душ и привести себя в порядок. А затем прорепетировала лёгкую, искреннюю улыбку выспавшегося, отдохнувшего человека нисколько необременённого похмельным синдромом. Одним боком к зеркалу повернулась, потом другим, не переставая улыбаться, затем аккуратно подхватила ткань юбки-«плиссе» и сделала книксен.

– Это чересчур, – рассмеялся Марк, выходя из ванной комнаты после душа. В одном полотенце, с влажными волосами, чисто выбритый, он выглядел чертовски соблазнительно. Ему я улыбнулась совершенно искренне, а юбку свою отпустила, пригладила ткань рукой.

– Очень, знаешь ли, хочется порой, особенно, когда дедушка твой ко мне обращается. Присесть перед ним в почтительном поклоне.

– До сих пор хочется? Даже когда познакомилась с ним, так сказать, в домашней обстановке?

– Здесь ещё больше хочется, – призналась я. – Между прочим, обменявшись с ним несколькими фразами за пару наших коротких встреч, я поняла, что представляла его совсем другим человеком.

– Это каким же?

– Более простым и непритязательным.

Марк засмеялся.

– Это точно не про моего деда.

Когда мы спустились в столовую, все уже были на своих местах. Многочисленные тарелки с едой расставлены на скатерти, Борис Маркович, бодрый и настроенный на новый день, в своём кресле во главе стола, а Лиана за его плечом, снова забывшая присесть, по правую руку от него, как положено жене. Она стояла и ждала указаний. А Вера через другую дверь появилась в столовой с горячим кофейником на подносе.

– Долго спите, молодёжь, – известил нас Борис Маркович, правда, без всякого недовольства. И присмотрелся к нам с хитрым прищуром. Мне тут же стало не по себе, мне во всём мерещилось подозрение.

– Спим, пока спится, дед, – спокойно ответил Марк. Отодвинул для меня стул, и я села за стол. Невольно кинула быстрый взгляд на Лиануш, но та стояла с непроницаемым лицом.

А Борис Маркович кивнул.

– Это правильно. В моём возрасте дни кажутся бесконечными. Бессонница замучила. Вот сейчас бы работать да работать, а меня на пенсию выпроводили.

– Никто тебя не выпроваживал, это, во-первых, а, во-вторых, здоровье надо беречь.

– А что с ним делать, с этим здоровьем? – развёл Меликян руками. – Носить в себе из комнаты в комнату?

– А почему бы вам с Лиануш Артуровной не съездить в какой-нибудь санаторий? – предложила я. По мне, вполне здравая мысль. Что же, на самом деле, слоняться по дому без дела, даже если этот дом и большой?

– Да у меня тут вокруг санаторий. Сосны, солнце, трава…

– Зато там общение.

Борис Маркович глянул на меня насмешливо.

– Старики всякие, гурьбой ходят.

Я понимающе улыбнулась.

– Можно поехать не к старикам. И даже не в Подмосковье. У вас сейчас столько времени для себя!

Было заметно, что над моими словами Борис Маркович призадумался, но судя по тому сомневающемуся взгляду, который он кинул на жену, от идеи провести с ней время, тем более,

вне дома, он не был в большом восторге. Мне снова стало жаль эту женщину. В конце концов, они с Борисом Марковичем супруги, а он никак не хочет видеть её рядом с собой, это жутко несправедливо. Но в то же время, возможно, Марк прав, и Лиануш только и ждёт того момента, когда её муж отправится в очередную поездку, деловая та или не слишком. А она останется в благословенном одиночестве. Чужая душа, как говорится, потёмки.

– Дед, вечером мы уезжаем, – сообщил Марк.

Борис Маркович продолжал жевать, не отрывая взгляда от своей тарелки, будто и не слышал слов внука. Зато почему-то посмотрел на меня.

– Надолго?

– Ты же знаешь, это не от меня зависит. Недели на две.

– А от кого это, интересно, зависит?

Марк вдруг напрягся, даже разозлился, как мне показалось. И глянул на Бориса Марковича многозначительно.

– Давай обсудим это позже. Не за столом.

– А я тебе уже всё сказал, – вдруг возразил Борис Маркович. – Но ты меня слушать не хочешь. А иногда надо послушать, взрослого человека, который больше тебя в жизни повидал.

– Я не спорю, что повидал ты больше. Но у меня свой взгляд на ситуацию.

Борис Маркович снова кинул взгляд в мою сторону, испытывающий и насмешливый.

– Ну-ну.

– Что ты так нервничаешь? – спросила я Марка после завтрака.

Из столовой мы ушли, Марк собирался в Москву, решить последние вопросы перед отъездом, а мне надлежало собрать все наши вещи и быть готовой к отъезду. Хотя, если честно, особо собирать и паковать нам было нечего, и я предпочла бы составить ему компанию, но в планы Марка это, кажется, совсем не входило. Он оставлял меня в доме деда, и только пообещал вернуться поскорее.

– Он пожилой человек, – говорила я негромко, прикрыв за нами дверь спальни. – Естественно, он считает, что знает обо всём лучше тебя. На это не надо обращать внимания.

– Я не против, когда он даёт советы по работе, но, когда он лезет в мою личную жизнь, это чересчур. Я к такому не привык.

Я присела на край кровати, наблюдала, как Марк собирается, проверяет наличие каких-то важных бумаг в портфеле, после чего зло застёгивает его.

– А что с твоей личной жизнью? – спросила я, уловив особое недовольство Марка по этому поводу.

Он голову поднял, посмотрел на меня. Выглядел растерянным, даже переспросил:

– Что?

– Что с твоей личной жизнью, чему, как ты говоришь, он тебя учит? Он недоволен, что ты меня в дом привёл?

– Нет. Глупости говоришь. Я просто так сказал, к слову пришлось. – Марк смотрел на меня совершенно открыто, затем улыбнулся, а я всё равно ему не поверила. Уж слишком резкой была перемена в настроении. То он злился и был взбудоражен, а после моего вопроса, тут же засиял благодушием и надуманным спокойствием. И пока я над всем этим раздумывала, Марк подошёл ко мне, наклонился и поцеловал в губы. Довольно крепко. И снова улыбнулся.

– Я ненадолго, собирай вещи. Завтра ты будешь на море.

Я буду на море. Я буду на море, а он продолжит решать какие-то свои проблемы. Так получается?

Марк ушёл, дверь закрылась за ним, а я осталась сидеть на кровати, только привалилась спиной к спинке и сложила руки на груди, пытаясь понять, что же так сильно тревожит меня во всем происходящем. Наверное, недосказанность, которую я, без сомнения, чувствую.

Чтобы как-то скоротать время до возвращения Марка, я вышла в сад. Чемоданы были собраны, упакованы и ждали у двери спальни. Заняться мне было откровенно нечем, и немного помаявшись в одиночестве, я решила выйти на улицу, погода в последние дни радовала, а за окном, как правильно сказал Борис Маркович, как в лучшем санатории шумели сосны, светило солнце и пели птицы. А в саду ещё и цветы цвели. Я вышла из комнаты и, стараясь остаться незамеченной, спустилась по лестнице. Странно, но в этом светлом, просторном доме, хотелось передвигаться на цыпочках и прятаться за каждым углом, чтобы не попасться никому на глаза. Я вышла через главный вход, обошла дом и оказалась в саду. С его клумбами, вымощенными дорожками, фигурными скамейками и беседкой в глубине из белого камня. Я пошла по дорожке, поднимая голову и любуясь на шумные кроны высоких сосен над головой. Сквозь их ветви пробивались солнечные лучи, было очень красиво.

– Девушка, иди сюда, ко мне.

Я совершенно не рассчитывала услышать голос Бориса Марковича из глубины сада. По моим представлениям он мог быть где угодно на территории дома, но не в саду, у клумб. Но на его голос я обернулась, увидела Меликяна позади беседки, и, не скажу, что с большим желанием и энтузиазмом, но отправилась на его зов. Почему-то он сидел не в самой беседке, а устроился позади неё, в плетёном кресле, рядом с маленьким столиком, на котором стояла чашка с чаем и включённый ноутбук. Кажется, Борис Маркович работал. Или следил за чужой работой, контролировал. А потом увидел меня, и изъявил желание побеседовать. У меня вот такого желания не было, но кто станет спорить с хозяином дома?

Да ещё это безликое обращение – девушка, изначально настроения не прибавило.

Но я подошла ближе, улыбнулась.

– У вас здесь, на самом деле, как в санатории, Борис Маркович, – сказала я, стараясь сделать человеку приятное.

Но Меликян на мои слова внимания не обратил. Вместо этого осведомился:

– Марк уехал в город?

– Уехал, – кивнула я. – Сказал, как вернётся, мы поедем в аэропорт.

– Не терпится ему улететь, – качнул Борис Маркович головой, нехорошо усмехнулся. – Не нравится ему здесь.

– Работа ему нравится, – осторожно заметила я. – Просто… ему непривычно, я думаю.

– И к чему же он, по-твоему, не привык?

– Я неправильно выразилась. Скорее, он отвык. От России.

– Деньги везде одинаковые, – сказал Меликян. – Или он спит и видит, как в Америку вернуться?

– Таких слов я от него не слышала.

– А какие слышала? Что он, вообще, говорит?

Я молчала, смотрела в сторону, разглядывая узор на стене беседки рядом. А Борис Маркович тем временем с выжиданием разглядывал меня. Даже не утерпел и поинтересовался:

– Что молчишь?

– Молчу, потому что считаю неправильным разговаривать о Марке за его спиной.

– Вообще-то, ты в моём доме находишься.

– Это причина?

– Конечно, – без всяких сомнений кивнул Борис Маркович. – Или тебе есть, что скрывать?

– А что мне скрывать? – удивилась я.

– Что-нибудь, – хмыкнул Меликян. – Всем есть, что скрывать. Особенно, бабам.

Разговор принимал какой-то неприятный оттенок, и я начала откровенно томиться. Но взять и уйти всё равно не осмеливалась.

– Как-то не вовремя ты появилась, – продолжил Борис Маркович. – Ниоткуда.

– Почему ниоткуда? – переспросила я. – Я всегда здесь была. Скорее уж, это ваш внук взялся ниоткуда. А я в вашей компании почти десять лет работаю.

– Я в курсе. Просмотрел твоё дело.

Отлично, на меня есть дело, и Борис Меликян его изучал. Надо думать, что с лупой.

– Тебя даже есть за что похвалить. Настойчивая, способная, хваткая. Таких, как ты, мало.

– Странно, – не удержалась я от ответа. – У меня много таких знакомых. Среди подруг, приятельниц, бывших сослуживцев и одногруппниц.

– Зачастую это всё держится на женском шарме и хитрости. По истине хватких и способных мало. Вот мне и интересно, какая ты. Хитрая или всё-таки способная.

– А к чему мне применять свою хитрость? – удивилась я. – На хитрости отель с нуля не вытянешь. Сами же знаете, Борис Маркович, как нужно пахать в начале. Сутками. Хитрость в какой-то момент себя изживёт.

Он посмотрел на меня, придирчиво.

– То есть, ты умная?

– Я настойчивая, – поправила я его. – Мне этого вполне достаточно. А ещё я люблю свою работу. К моей работе у вас претензии есть?

– К работе нет.

– Вот видите, как замечательно, – «порадовалась» я.

– Зато другие вопросы есть.

– Это какие?

– К твоей любви к начальникам.

Я поневоле нахмурилась, пытаясь понять, о чем он говорит.

– Вы считаете, что я соблазнила Марка, потому что он мой начальник?

– Поговаривают, что для тебя это не впервой.

– Кто поговаривает? И о чём конкретно?

– О твоём романе с твоим непосредственным руководством.

– Вы об Игоре? – уточнила я. А Меликян глянул на меня так, будто был ястребом, а я какой-то мелкой пташкой, попавшейся ему на пути. Уж не знаю, какой именно пташкой он меня видел, но я усмехнулась раз, потом другой. – Не знаю, кто вам это рассказал, но явно человек, который лишь собирает слухи, а ничего конкретно не знает. Иначе бы сказал, что с Игорем Пастуховым у меня был не роман, а мы вполне серьёзно встречались, но это было очень давно. Ещё до его женитьбы, и уж точно до назначения его на должность моего, как вы говорите, руководителя. И никто не скрывает, что мы с Игорем остались в дружеских отношениях, а уж судить об этих самых отношениях каждый может в меру своей испорченности. Я никого поправлять или наставлять не собираюсь. Я знаю, что мне стыдиться нечего. И, между прочим, у Игоря замечательная семья. Жена-красавица, – зачем-то добавила я. По всей видимости, не на шутку разгорячившись.

– Марк в курсе?

– О его жене-красавице? – переспросила я с издёвкой.

– Не дерзи.

Язык я прикусила, всё-таки решив не нагнетать обстановку, но сдержать всплеск негативных эмоций было достаточно трудно. Но я себя заставила.

– Не имею представления, – сказала я честно. – Я свои прошлые отношения не скрываю, но и не рассказываю о них на каждом углу. Спросит – расскажу. Мне скрывать нечего.

– Нечего ей скрывать, – повторил за мной Меликян, качая головой. Качал он ею как-то очень многозначительно, с каким-то укором или обличением. – Но, как посмотрю, на подъём ты, девушка, легка. Позвали, и ты поехала. В отпуск, не в отпуск.

Я упёрла руку в бок, устав стоять перед Борисом Марковичем в виде оправдывающейся за что-то школьницы.

– Вы хотите задать мне какой-то конкретный вопрос?

– Я хочу знать, что между вами происходит, – добавив в голос строгости, проговорил Меликян. – Слишком много желающих, как я посмотрю, жить хорошо и красиво.

– За счёт Марка? – заинтересовалась я. А затем взяла и спросила: – Или за ваш счёт? Вы из-за этого переживаете?

– Имею право, знаешь ли, поинтересоваться жизнью внука. У мужиков в таком возрасте разум кое-что другое застилает. А ты красивая, смелая, да ещё и умная.

– Как понимаю, для вас это кажется в женщине недостатком?

Борис Маркович весело хмыкнул.

– А зачем вам умными быть? Вам надо быть по-житейски хитрыми. Чтобы уметь создать дома такую обстановку, из которой мужику бы уходить не хотелось. Ум в этом деле только мешает.

– А если я хочу не только мыть, стирать и убирать?

– Ну, значит, ты не слишком умная.

– Борис Маркович, вы сами себе противоречите. Значит, кругами я вокруг Марка хожу, потому что хищница, женить его на себе хочу. А если не хочу, то что-то со мной не так, мозгами не доросла, ведь хотеть должна именно этого.

Меликян вдруг взял и пальцем мне погрозил, причём без всякой злости.

– Ты сама меня не путай. Ничего у тебя не выйдет. Я знаю, о чём говорю.

– Я очень этому рада. Но вам не приходило в голову, что мне просто нравится ваш внук? Как человек, как мужчина. И я хочу провести с ним какое-то время. – Я улыбнулась. – Причём, заметьте, находясь в законном отпуске. Или вы боитесь, что, вернувшись к вам через пару недель, он привезёт меня с кольцом и животом?

Я, если честно, надеялась, что мы с Борисом Марковичем вместе посмеёмся над таким смелым моим предположением, но тот вдруг недовольно насупился. И проговорил в сторону:

– Ничего я не боюсь. – А потом вдруг величественно повёл рукой в мою сторону. – Иди. Заговорила меня, тарахтелка.

Ну вот, я ещё и виновата осталась. Но спорить я не стала, развернулась и направилась обратно к дому. Гулять мне что-то расхотелось.

За беседкой, на лавочке сидела Вера. С невозмутимым, равнодушным видом, разглядывала цветы на клумбе. Заметив её, у меня появилось огромное желание остановиться и сказать ей всё, что я думаю, о необоснованной слежке и подслушивании, что это, по меньшей мере, неприлично, а по большей, попахивает детством и недостатком воспитания и уверенности в себе её хозяйки. Но потом я пришла к выводу, что Вера ни в чём не виновата. Не по собственной же воле она ходит за мной, как привязанная, и наблюдает. Указания она получает от Лиануш.

Вечером, по дороге в аэропорт, я смотрела в окно, и вспоминала скомканное прощание с хозяевами дома у дверей, которое произошло час назад. Марк сидел рядом со мной на заднем сидении такси, разговаривал с кем-то по телефону, причём по-английски, но я не вслушивалась в разговор. Вспоминала буравящий, недовольный взгляд Бориса Марковича, который из кабинета вышел, кажется, только для того, чтобы убедиться, что мы на самом деле уезжаем. Они даже не попрощались с Марком толком, ничего не сказали друг другу на прощание, Марк лишь хлопнул деда по плечу, пытаясь проявить хоть какие-то тёплые эмоции. Лиануш же стояла у подножия лестницы с видом королевы-матери, и свысока наблюдала за нашим отбытием. Ни слова на прощание, ни движения руки, ничего. Я была уверена, что дверь за нами захлопнули с радостью и облегчением. А наша дневная беседа в саду с Борисом Марковичем и вовсе не оставила за собой никаких приятных впечатлений. Меня, буквально, в глаза назвали охотницей за приданным и богатыми мужиками. Неприятный осадок остался, но жаловаться Марку на его престарелого деда, я точно не стану. В конце концов, каждый имеет право на своё мнение.

Но опять же – я остаюсь рядом с Марком, еду с ним в аэропорт, собираясь отправиться в дом других его родственников. Для чего-то… Для чего это нужно ему, он, наверняка, отлично понимает, а вот для чего это нужно мне – большой вопрос. Вместо того, чтобы отправиться на отдых к морю и не заморачивать себе голову чужими проблемами и чужой жизнью, я следую за Марком, как привязанная к нему собачка. Или влюблённая женщина.

А я влюблена?

Я повернула голову и посмотрела на него. На его лицо, слушала его голос, а сама в этот момент старательно прислушивалась к себе. Пыталась определить… А внутри такой круговорот из чувств и эмоций, что взять и решить, ответить на один-единственный вопрос, у меня как-то не получалось. В голове звучал голос Бориса Меликяна, меня преследовал пристальный, недовольный взгляд Лиануш, я вспоминала обвиняющие нотки в голосе Игоря, когда тот спрашивал меня, с кем я отправляюсь отдыхать… Столько всего, лишнего, заставляющего меня сомневаться…

Наверное, я смотрела слишком пристально, потому что Марк повернул голову и посмотрел на меня, вопрошающе вскинул бровь. А я вдруг испугалась, смятенно улыбнулась, покачала головой, а он взял и протянул ко мне руку. И я как-то инстинктивно нырнула под неё, прижалась к его боку и вздохнула. Даже глаза ненадолго закрыла, радуясь странному покою, даже апатии. Он меня обнимал, и всё остальное в этот момент становилось неважным. И я вдруг поняла, что все мои сомнения, по сути, не имеют никакого отношения ни ко мне самой, ни к Марку, ни к окружающим нас людям. Меня смущает время. Слишком быстро всё произошло. Настолько стремительно, что я ещё два дня назад жила своей привычной жизнью, вставала по будильнику и отправлялась на работу, которую много лет называла любимой, проводила на ней весь день, порой задерживалась до поздней ночи. А все развлечения в моей жизни последние несколько лет состояли лишь из визитов в дом родителей, чтобы понаблюдать за чужой жизнью. Я словно застыла на долгое время, не двигалась и практически не дышала. И вдруг в один момент взяла и всё привычное для себя разрушила. Бросила дом, работу, семью и отправилась за мужчиной, которого практически не знала, можно сказать, что куда глаза глядят. И я не чувствовала себя в отпуске, я чувствовала себя сбежавшей. Вдруг оттаявшей и рванувшей на край земли, с одной лишь мыслью – будь, что будет.

Правда, этот самый вопрос: «а что же будет?», меня волновал. Я не привыкла жить на шатающейся на волнах лодке, предпочитала стоять на твёрдой земле. Сейчас же мне надлежало всецело довериться Марку. Куда нас приведёт наше путешествие? К чему-то новому, или, в итоге, вернёт меня домой?

С очередным разочарованием в душе.

Рано утром мы прилетели в Хайфу. Весь полет я проспала, и только сквозь сон слышала, как Марк что-то печатал на ноутбуке. Кажется, не отдохнул ни минуты. Правда, когда приземлились, он снова улыбался и держал меня за руку. А я уже чувствовала близкое присутствие моря. Внутри что-то трепетало, и я поняла, насколько же я соскучилась. По морю, по волнам, по южному солнцу. Больше двух лет не была в отпуске.

– Мне нужно что-то знать о твоей семье? – спросила я его в такси, потому что Марк молчал, а я всё ждала и ждала от него каких-то слов, хотя бы минимума информации. – Как мне себя вести?

– Как обычно, – удивился он. – Будь собой. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что перед приездом в дом твоего дедушки я никаких вопросов тебе не задавала, думала, что знаю, с чем и с кем встречусь. А оказалось, что ошиблась. Поэтому хочу знать, к чему быть готовой.

– Точно, не к особняку, в котором живёт мой дед, – хмыкнул Марк. – У нас обычная семья, обычный дом. Не думаю, что тебя что-то удивит. Мою маму зовут Вера Ильинична, отчима – Аркадий Михайлович. Ещё у меня есть младшая сестра, Маша. У нас с ней разница в десять лет.

– Она живёт с твоими родителями?

– В данный момент, да. Развелась в прошлом году и вернулась к ним. – Марк вдруг заметно нахмурился, сдвинул брови, но тут же заставил себя выдохнуть и расслабиться. Правда, меня предупредил: – У Машки немного капризный характер, так что, если она будет вести себя, как нахалка, ты мне скажи.

– В каком смысле, как нахалка?

– Она бывает несносной и бестактной. Из-за этого и развелась. А я её предупреждал. Мужики не слишком любят беспричинные капризы и скандалы от скуки.

Я улыбнулась.

– У тебя тоже проблемы с младшей сестрой?

– Да нет у меня никаких проблем с ней. Я просто не обращаю на неё внимания. Что и тебе советую. Но у Машки с самооценкой всё нормально, она точно не белоснежный цветочек, как твоя Ляля. Порой забывается, и язычок ей надо прищемить. – Марк обнял меня за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб. – Ты, главное, отдыхай. Не обращай ни на кого внимания. Мы задержимся здесь на несколько дней, максимум на пять, а потом уедем ото всех подальше. Договорились?

Я кивнула.

До Нагарии мы доехали меньше, чем за час. Я увидела море, увидела просторную, мощёную набережную, кругом была зелень, пальмы и цветы. Уже этим я была несказанно довольна. Я смотрела в окно и улыбалась.

Ну, не было, не было у меня ощущения, что я делаю глупость, совершаю ошибку, я даже по работе не скучала. Который день я просыпалась без мыслей об отеле, меня не беспокоило происходящее там, и мне никто не звонил и ни о чём не докладывал. В какие-то моменты я ловила себя на мысли, что это довольно странно, с Любиным-то беспокойным характером, взять и оставить меня в покое, но взять и позвонить самой, я себя настроить никак не могла. Не хотела ничего знать о делах и заботах, без которых не могла жить ещё неделю назад.

Дом родителей Марка оказался вполне уютным коттеджем на зеленой улочке. Как он и говорил, без претензий на шик или солидность, но дом был уютным, двухэтажным, светлым. На второй линии от моря, я даже слышала, как оно шумит. А ещё им пахло, солью и ветром, я вышла из такси и закрыла глаза, вдыхая в себя этот запах. Захотелось раскинуть руки и закричать от радости.

Марк улыбался, наблюдая за мной.

– Ещё успеешь порадоваться, – сказал он. – Сначала спать, потом на пляж.

Я согласно кивнула.

Несмотря на ранний час нашего приезда, нашего появления ждали. Хотя, если сказать откровенно, то я в первую же минуту поняла, что ждали Марка, одного. А моё появление, скорее, удивило. Дверь нам открыла Вера Ильинична, причём, открыла прежде, чем мы успели до этой самой двери дойти, видимо, ждала у окна. В гостиной, за её спиной маячил отчим Марка, высокий, статный мужчина, с заметной проседью в густых, темных волосах. Вера Ильинична же была миниатюрной, миловидной женщиной с красивой улыбкой. Она не выглядела на свой возраст, а рядом с высоким, крепким сыном казалась маленькой и хрупкой. Но в свои объятия именно она его приняла, а не наоборот. И я видела, как низко пришлось Марку склониться, чтобы прильнуть к материнской груди. Выглядело это мило, и он показался мне мальчиком, даже улыбался детской, непосредственной улыбкой.

– Мама, я скучал.

– Конечно, скучал, – проговорила Вера Ильинична довольным голосом. Причём, голос у неё тягучий и довольно низкий. Я бы сказала, что к её миниатюрной внешности никак не подходил. Именно голос делал её взрослой.

Вера Ильинична ещё раз провела рукой по волосам сына, заглянула ему в глаза и улыбнулась той самой гордой, материнской улыбкой. Той самой, какую я порой видела у своей мамы, но мне она адресована никогда не была. Обычно так улыбались Ляле. Внутри что-то потянуло, какая-то тоскливая струнка натянулась до предела, но я постаралась не обращать внимания.

– Три месяца тебя не видела, – добавила тем временем Вера Ильинична. А голос её мужа из-за спины насмешливо проговорил:

– Не считая каждодневных общений по скайпу.

– Это не считается, – тут же отозвалась Вера Ильинична. И тут уже посмотрела на меня. На губах приветливая улыбка, а в глазах вопрос.

Марк, заметив интерес матери, сказал:

– Мама, это Тамара, – вроде представил, вроде как поставил перед фактом Марк. Он легко обнял меня за плечи, выставляя вперёд. Я тоже вежливо улыбнулась, протянула руку для приветствия.

– Приятно познакомиться.

Всего на секунду-другую, но между нами всеми повисла тишина, и я уловила тень удивления, промелькнувшую между родителями Марка. Они, явно, не ожидали, что сын появится с женщиной. Насторожило ли это меня? Если честно, то нет. Мои родители тоже были удивлены знакомством с Марком, его появлением в моей жизни, точно. Поэтому и я не удивилась возникшему замешательству. К тому же, оно почти мгновенно сошло на нет, мне улыбнулись, пригласили в дом. Всё вполне мило, дружелюбно и вежливо.

– Меня зовут Вера Ильинична, – сама представилась мне мама Марка. Указала рукой на мужа. – А это Аркадий Михайлович.

– Очень приятно, – повторила я. – Извините меня, если я свалилась вам, как снег на голову, но я была уверена, что Марк предупредил.

Тень замешательства и удивления была, была, но её старательно гнали прочь.

– Ничего страшного в этом нет. Марк давно взрослый мальчик, а это его дом. Его гостям всегда рады.

– Машка дома, спит? – поинтересовался между тем Марк.

– Спит, – ответил Аркадий Михайлович. – Ты же знаешь, поднять твою сестру в пять утра невозможно ни под каким условием. Даже явление старшего брата не повод, чтобы проснуться пораньше.

– Тамара, вы садитесь. – Вера Ильинична усадила меня на диван, засуетилась. – Наверное, вас нужно покормить. И тогда уже отправить отдыхать. Устали от перелёта?

– Я в самолёте спала, а вот Марк, кажется, глаз не сомкнул.

– Некогда было, – отмахнулся Марк, – я работал. Мам, а от завтрака я бы не отказался. – Он на меня посмотрел. – Ты голодная?

Я головой качнула.

– Нет, но выпила бы чаю.

– У Тамары отпуск, – сообщил между делом Марк. – Она прилетела к морю, и терпеливо ждать, пока я не решу свои дела.

Марк сидел на высоком табурете за барной стойком в открытой кухне, ел мамин омлет, жевал бутерброд и пил кофе, выглядел деятельным и оживлённым, не смотря на раннее утро. А я пила чай неподалеку от него, за кухонным столом, и осторожно наблюдала за его родителями. Не скажу, что они до сих пор выглядели удивлёнными или ошарашенными из-за моего появления, как вначале, встревоженными тоже не выглядели, но всё-таки что-то им покоя не давало. Я пару раз поймала их взгляды друг на друга, полные вопроса, но они тут же отворачивались, смотрели то на сына, то на меня, улыбались. Всеми силами старались избежать неловкости.

– И что будет дальше? – поинтересовался Аркадий Михайлович. Он тоже прихлёбывал чай из большой кружки. Временами посмеивался, что-то его веселило, какие-то его мысли.

– А дальше и у меня будет отпуск, – мечтательно вздохнул Марк. – Хоть на неделю.

– То есть, в Москву ты не торопишься? – как-то по-особенному осторожно поинтересовалась Вера Ильинична.

Марк промолчал, ел, а я за всеми наблюдала. А потом, как-то интуитивно угадав, что именно хотят знать его родители, я сказала:

– Марк вступил в должность.

На меня посмотрели все, и Марк в том числе. А я посмотрела на него, удивилась.

– Разве не это ты сказал мне два дня назад?

Он молчал. А я начала понимать, что происходит. Судя по всему, его родители совсем не в восторге от его работы с дедом. Помнится, Марк говорил мне, что Борис Маркович и Вера Ильинична много лет не общаются между собой. По всей видимости, бывшие родственники так и не отступили от своих разногласий.

– Давайте обсудим это позже, – попросил Марк, судя по всему, так и не найдя, что сказать родителям. – А сейчас всем нужно поспать.

Правильно говорят, что в каждой семье свои спорные вопросы, и свои радости. А ещё в каждой семье свои секреты. Они обязательно есть, какой бы идеальной эта семья не казалась со стороны.

Комната Марка на втором этаже оказалась просторной. Даже с собственным балконом. Окна и балкон выходили на задний двор, особо красивого вида для глаз не открывалось, за забором соседний двор с деревьями и высокой черепичной крышей, зато, если приподняться на цыпочки и вытянуть шею вправо, можно было разглядеть море, отблески солнца на синей воде. Я это поняла днём, когда проснулась, вышла на балкон и постояла на нём несколько минут, оглядывая окрестности. Я стояла босая на нагревшейся от жаркого солнца плитке, тянулась к морю, к солнцу и вдыхала полной грудью нагретый воздух с ароматом незнакомых цветов. Марк спал, уснул тут же, как только его голова коснулась подушки. Даже душ после перелёта не принял. А вот я, поспав пару часов в самолете, чувствовала себя более бодрой. Достала из чемоданов кое-какие вещи, и приняла душ. Ванная на этаже была общей, и я порадовалась раннему утро, чувствовала себя спокойной, не боясь с кем-то столкнуться или надолго занять ванную комнату.

Я разглядывала маленький уголок моря, доступный моему зрению, улыбалась чему-то, потом вернулась в комнату и забралась в постель, к Марку. Навалилась на него. Он спал уже часа четыре, должен был выспаться, а мне не терпелось покинуть комнату и отправиться на пляж.

Он неохотно заворочался под моим весом, затем засмеялся в подушку.

– Что ты делаешь?

– Бужу тебя. – Я уткнулась носом в его ухо, коснулась языком, дразня. Марк снова засмеялся.

– Тамара…

– Марк, ну пожалуйста, – умоляюще проговорила я. – Я так хочу на море. – Я его потрясла. – Хватит спать.

Он застонал, но скорее, напоказ, чем от истинных мучений, которые пытался изображать. Попытался перевернуться, мне пришлось скатиться к нему под бок. Зато теперь можно было закинуть на него ногу и обнять. Торопливо поцеловала. Сначала в нос, потом в губы. Марк наконец открыл глаза, глянул мне в лицо, затем фыркнул.

– Замучил я тебя, да? Переездами и перелётами.

– Марк, мы у моря, – проговорила я ему в губы. – Я так соскучилась!

– По мне?

– По морю.

– Печально. – Он смешно выпятил нижнюю губу. Пришлось снова его поцеловать. А Марк перевернул меня, повалил на постель, навалившись на меня всем своим весом. Вжал в матрас, и мне стало тяжело, душно, а ещё меня затопила непонятная радость и облегчение. Только из-за того, что мы с ним вместе. В доме его родителей, у моря, и что-то происходит. Я ещё не знаю, не понимаю, что именно, но в тот момент, когда Марк начал целовать меня, уже совсем не игриво, не просто дразня, когда я почувствовала его возбуждение, меня вдруг посетило острое желание сказать ему «люблю». Между поцелуями, глядя ему в глаза, что я и делала, меня озарила эта мысль. Поймать его взгляд и сказать «люблю». И чтобы это звучало привычно, просто, и радовало нас обоих, а не заставило оторопеть.

Я, конечно, промолчала. Мы занимались любовью, тихо, стараясь не шуметь, я помнила, что мы в доме его родителей, а я думала о том, что струсила. И промолчала.

Но знала почему.

И мне нужно решить, что с этим делать. Нужны ли кому-то мои признания. Я пока не понимаю…

ГЛАВА 13

Чуть позже я познакомилась с сестрой Марка, Машей. Мы спустились вниз, в гостиную, и первой, кого я увидела, была она. Довольно симпатичная девушка, с копной вьющихся тёмных волос, миловидная, стройная, но приятным в общении человеком я бы её не назвала. Причём, это становилось понятно с первого взгляда. Маша встретила наше с Марком появление насмешливо-надменным взглядом, причём к брату она, явно, остерегалась проявлять такое отношение, а меня буквально пробуравили взглядом. Уж не знаю, чем я ей так не понравилась с первой минуты. Нас ещё даже не представили друг другу, а меня уже обдали волной неприятия. Переживать по этому поводу я, конечно, не стану, но любопытно.

– Вы проснулись, – обрадовалась Вера Ильинична. – Я оставила вам обед в холодильнике, сейчас разогрею.

– Спасибо, мама. – Марк матери улыбнулся, а сам посмотрел на сестру. Протянул руку и потрепал её по буйной причёске. – Привет, сестрёнка.

Сестрёнка вздохнула так, будто видела брата каждый день, и он раз по пять на день с ней подобным образом здоровался. Маша даже попыталась вынырнуть из-под его руки, пригладила причёску, правда, брату улыбнулась.

– Привет, братик. Как у тебя дела, спрашивать не буду. Смотрю, всё хорошо.

– Хорошо, – согласился он. – Это Тамара, – представил меня Марк. И весомо добавил: – Люби и жалуй.

Мы с Машей встретились взглядами, я ей улыбнулась, а она представилась:

– Маша.

– Очень приятно, – ответила я.

– Вы приехали с родителями знакомиться? – поинтересовалась эта бестия, сверкая улыбкой.

– Маша, – одёрнула её мать. – Отстань со своими вопросами. Тамара, не обращай на неё внимания.

– Ничего страшного, – отозвалась я. – Любопытство – совершенно нормальная вещь для молодых девушек.

Маша хмыкнула. Она сидела на диване, поджав ноги, одетая по-домашнему, и не смотря на обеденное время, судя по всему, никуда не торопилась. Похоже, работа её нигде не ждала.

– Идите за стол, – пригласила Вера Ильинична, а на дочь снова махнула рукой, а мне негромко сказала: – Не обращай внимания. Маша у нас бывает жутко вредной.

– Это всё от неустроенности личной жизни, – заметил Марк, причём, довольно громко. Чтобы сестра расслышала. Та расслышала и довольно громко фыркнула, но особо обиженной его словами не выглядела. Только сказала:

– Кто бы говорил!

– Я бываю вредным?

– А то!

На этот раз нас пригласили за обеденный стол в гостиной, а не на кухню. Стол большой, полукруглый, стоял у больших окон, выходящих в маленький садик. Всё зелено, цветёт и благоухает. Очень приятная обстановка. Мы с Марком обедали, а Вера Ильинична присела рядом с сыном, смотрела на него и едва заметно улыбалась, наблюдала за тем, как он ест, будто насмотреться не могла. Выглядело это очень мило. Настолько, что я не удержалась и спросила:

– Ты давно не был дома?

– Месяца три, – сказал он. – Занят был.

– Да, как в Москву уехал, так и пропал, – посетовала Вера Ильинична. – Я как чувствовала.

– Мама, мы с тобой об этом говорили, – сказал Марк.

Я ела мясную запеканку с салатом, кстати, было вкусно, о чём я хозяйке дома не преминула сообщить. Если на самом деле вкусно, то человеку непременно нужно сделать приятно, разве нет? Вера Ильинична мне улыбнулась, но казалось, что её голова занята совсем другими мыслями. Она даже принялась складывать салфетку, лежащую рядом. Уголок к уголку, проглаживая ладонью сгибы. И, наконец, спросила:

– Как твой дед? Как себя чувствует?

Марк ел, а после вопроса матери лишь плечами пожал.

– Наверное, хорошо.

– Что значит, наверное? – переспросила она.

Я на Марка посмотрела, по его лицу было понятно, что отвечать он не хочет. А, может быть, не знает, что именно сказать матери.

– Борис Маркович переживает, – сказала я, кинув на Марка осторожный взгляд. Не зная, стоит мне вмешиваться или нет. Марк никак на моё вмешательство не отреагировал, и я продолжила, повернувшись к Вере Ильиничне. – Никак не привыкнет, что он отныне на пенсии. Сидит дома и совершенно не знает, что с этим делать.

Мама Марка внимательно на меня смотрела. Затем поинтересовалась:

– Ты с ним знакома?

– Немного, – призналась я. – До того, как Марк нас познакомил, мы встречались всего пару раз на каких-то официальных мероприятиях. Я работаю в его компании. – И поспешила добавить, вроде как в попытке успокоить чужую фантазию: – Я слишком мелкий кадр, чтобы знакомиться с руководством, но на общих собраниях и корпоративах нас с Борисом Марковичем знакомили.

Марк усмехнулся после моих слов и повторил за мной:

– Мелкий кадр.

– А что? – удивилась я. – Я ничуть этого не стесняюсь.

– И кем же ты работаешь? – заинтересовалась с дивана Маша. Как оказалось, она внимательно прислушивалась к нашей беседе.

– Тамара – управляющая одного из отелей сети, – назидательным тоном оповестил сестру Марк. – В отличие от некоторых, ей на диване лежать некогда.

– Ага, – кисло отозвалась Маша и от нас отвернулась. Встряхнула раскрытый журнал, что держала в руках.

– Отель маленький и в провинции, – негромко пояснила я Вере Ильиничне. – Поэтому с Меликяном и другими членами Совета директоров меня никто знакомить не торопится. – Я улыбнулась. – Хотя, без этого даже спокойнее.

Вера Ильинична вдруг вздохнула. Посмотрела на сына. Становилось понятно, что она весьма недовольна его решением работать на деда. Я уловила эту мысль ещё утром, когда мы приехали, но тогда было не до нюансов и раздумий на эту тему, а вот сейчас я отлично видела недовольство и переживания матери Марка.

– Значит, ты решил? – спросила она после минутного молчания.

На этот вопрос ответить должен был Марк. Я молчала, только кинула на него быстрый взгляд. А он перестал жевать, отодвинул от себя тарелку, а сам смотрел в стол.

– Мам, – сказал он, в конце концов, – там отличные перспективы.

– Марк, дело же не в перспективах, ты должен это понимать! Дело в этом человеке, который живёт ради того, чтобы руководить всеми и вся.

– Мам, ему почти восемьдесят, при всём его желании, руководить у него уже не получается.

– Он старый упрямец, – обиженно настаивала Вера Ильинична. – И я не понимаю, ради чего тебе стараться!..

– Хотя бы, ради того, что это, мама, как ни крути, а дело моей семьи. Семьи моего отца.

Вера Ильинична лишь отмахнулась.

– Твой отец никогда не участвовал в делах твоего деда. Никогда.

– Наверное, потому, что не понимал и не был научен. А я, извини, учился много лет. И в Москве меня ждут большие перспективы. Думаешь, это не повод задуматься? Или считаешь, что мне легко далось это решение?

Вера Ильинична молчала, только нервно постукивала пальцами по столу. На сына больше не смотрела, и он из-за стола поднялся, с шумом отодвинув стул.

– Мне нужно позвонить, извините.

Марк ушёл, я проводила его взглядом, затем посмотрела на тарелки. Сказала:

– Я помогу вам убрать со стола. – И, не дожидаясь разрешения, поднялась, взяла первые тарелки и отправилась на кухню. Спустя минуту следом за мной вошла Вера Ильинична.

– Тамара, оставь всё. Я сама уберу.

Я улыбнулась.

– А чем заниматься мне? И без того неудобно, Марк привёз меня к вам, не предупредив.

– Марк в последнее время всё делает, не предупредив. Не знаю, чего добиться хочет.

Вера Ильинична сложила грязную посуду в раковину, стояла ко мне спиной, замолчала. И я молчала, раздумывая, потом сказала:

– Вы же понимаете, что Марк – единственный наследник Бориса Марковича?

– Отлично понимаю. И считаю, что мой сын вполне может без этого самого наследства обойтись. Не нужно оно нам. От него одни неприятности.

В конце концов, разве я могу спорить с её мнением? Наверняка, я не знаю и малой толики того, что происходило в этой семье годами, целыми десятилетиями. Поэтому я деликатно промолчала, ещё раз предложила свою помощь, а когда Вера Ильинична отказалась, из кухни вышла. А в гостиной застала Марка с Машей. Тот что-то сестре говорил, на лице откровенный намёк, а когда увидел меня, сразу замолк и улыбнулся.

– Всё хорошо? – спросил он.

Я кивнула.

– Ну и отлично. Маша тебя на пляж проводит, а я немного поработаю. Хорошо? Потом к тебе присоединюсь.

Если честно, я обошлась бы и без компании Маши, но спорить не стала. Наверное, мне стоит хотя бы попытаться найти общий язык с семьёй Марка. Зачем мне это – не знаю, но раз он привёз меня в дом родителей, раз они меня приняли, причём вполне гостеприимно, мне тоже нужно проявить вежливость, воспитание и благодушие. Попробую поиграть с младшей сестрой Марка в подружки. Вдруг получится?

– Ты ведь не злишься?

Марк поймал меня за руку, когда я, уже успев переодеться для прогулки на пляж, собралась выйти из дома. Ждала только, когда Маша спустится.

Марк поймал меня за руку, придвинулся ко мне и заглянул в глаза. Ладонь легла на мою спину под тонкой тканью полупрозрачного сарафана. Я позволила себя обнять, откинула голову назад и улыбнулась ему.

– Я не злюсь, – ответила я. – Пока не на что.

– Из-за того, что я не иду с тобой на пляж, – подсказал он.

– Я и не ждала, что ты будешь сидеть со мной на пляже. Ты приехал домой, здесь твоя семья, и ты заранее предупредил, что тебе нужно решить какие-то дела.

Марк наклонился и легко поцеловал меня в губы.

– Ты – мудрая женщина, – и похвалил, и посмеялся он.

– Стараюсь. Хотя, Наташка говорит, что мудрой женщиной быть глупо, по крайней мере, долго. Мужчины расслабляются, а вас всегда нужно держать в тонусе.

Марк засмеялся.

– Это точно. Но я обещаю, что через час буду на пляже.

– Хорошо, – согласилась я. – До этого времени я буду дружить с твоей сестрой.

Он, не скрываясь, фыркнул.

– Дружить с Машкой? Ты ей льстишь. Принимай её такой, какая она есть. Большего от тебя не требуется.

Принимай её такой, какая она есть, сказал Марк. Пока мы с Машей шли до пляжа по мощёной дорожке, я раздумывала над его словами, время от времени поглядывая на его сестру и слушая ту. Маша говорила мне о том, что живёт у родителей временно, она давно, ещё в годы студенчества, переехала в Иерусалим, и отвыкла от тишины маленьких городков. А в столице у неё всё прекрасно, вот только с жильём сейчас небольшие проблемы.

– А с работой? – спросила я. Если честно, спросила без всякого подвоха, просто было интересно, чем сестра Марка занимается, а Маша вдруг надула губы, как маленькая, и сказала, что с работой у неё тоже всё в порядке. Будет. Просто сейчас чёрная полоса.

– Ничего страшного, – попыталась я её успокоить, – всякое бывает. Главное, что есть, кому поддержать тебя в трудный момент.

Мы шли некоторое время в молчании, после чего Маша спросила:

– А если Марк станет работать на деда, он будет руководить всей компанией?

– Нет, – ответила я. – Российским филиалом.

– А он большой?

Я улыбнулась в сторону.

– Россия – самая большая страна в мире. Может, в процентном соотношении по количеству отелей мы и проигрываем, но по масштабам точно не отстаём.

– А в Израиле есть отели?

– Да, два, насколько помню.

Маша угукнула и опять замолчала. А я решила ответить на её безмолвный вопрос:

– Поговори с братом, он устроит тебя на стажировку.

– Какую стажировку?

– Банальную. Обслуживание, сервис, приоритеты и нюансы работы в гостиничном бизнесе.

– Ты тоже проходила стажировку? Ты же управляющая.

– Ну, управляющая я только два года, а до этого начинала с работы на ресепшене в турецком отеле после института. Помоталась и по отелям, и по странам, прежде чем мне доверили руководство маленьким отелем в российской провинции. Это не так просто, как кажется.

Маша глянула на меня с явным непониманием.

– А зачем ты вернулась в Россию? Тем более, куда-то в провинцию? Раз жила на курортах?

– Там мой дом, – просто ответила я. – Я захотела вернуться домой.

Маша непонимающе фыркнула.

– Странная ты, – сказала она, в конце концов.

Может быть я, на самом деле, немного странная, но взять и согласиться с плохо знакомым мне человеком, было бы также странно. Поэтому я решила удивиться:

– Почему? Или ты думаешь, что жить в курортных городах очень здорово?

– А разве нет? Море, солнце, пляж…

– Ну, во-первых, море, солнце и пляж видят, в основном, отдыхающие, а не жители, им, в большинстве случаев, банально некогда. А, во-вторых, от туристов тоже устаёшь. Особенно, работая с ними. Незнакомые люди несут к тебе все свои проблемы. В какой-то момент мне захотелось тишины, неторопливости, и я отправилась домой.

Маша шла рядом со мной, и я замечала, что она, время от времени, кидает на меня изучающие взгляды. Оценивающие, проницательные. По крайней мере, она старается быть проницательной. И я знала, что именно её интересует, и знала, что долго терзаться пустым любопытством она не станет. Так и случилось, уже через пару минут молчания, Маша спросила:

– А что у тебя с Марком? Любовь?

– Мы слишком недолго знакомы, чтобы утверждать, что это любовь, – аккуратно ответила я. – Но всё может быть. – Я улыбнулась. – Поживём-увидим.

– Интересно, – протянула Маша, усмехнувшись. – На моего любимого братика это не похоже.

– Что не похоже?

– Вот это «поживём-увидим». У него обычно всё по щелчку пальцев происходит. Если влюбился, то по нему всё видно, а тут «поживём-увидим».

Даже не Машины слова, а её тон, меня отчего-то задели. Она была насмешлива и даже несколько пренебрежительна. Явно смеялась над моими ожиданиями. Хотя, особых ожиданий по поводу чувств Марка у меня и не было, потому что я сама себя останавливала каждый раз, когда начинала задумываться о происходящем между нами, присматриваться к нему и прислушиваться, пытаясь уловить особые интонации или поймать особенно тёплый взгляд. Но Маша обо всём этом знать не могла, и поэтому её слова были направлены именно на то, чтобы поселить в моей душе сомнения.

Мы дошли до пляжа, расстелили на песке полотенца, и я замерла ненадолго, глядя на море и подставив лицо тёплому солнцу. Для Маши всё это было привычно, она вытянулась на полотенце, опустила на лицо соломенную шляпку и оставила меня в покое. Даже в воду не пошла. А я отправилась купаться, и долго-долго не могла заставить себя вылезти из тёплой воды. Людей на пляже было мало, туристов здесь практически не было, отдыхали лишь жители посёлка. А в будний день пляж был практически пуст. Дополнительный бонус – спокойствие. Мой последний отдых у моря случился в Испании, в одном из крупных отелей, и людей кругом было огромное количество. Мужчины, женщины, гомонящие и смеющиеся дети. Я лежала на шезлонге, пытаясь расслабиться, а вокруг суматоха и беготня. А сегодня тишина и практически безмолвие. Только я, море и солнце. Про Машу, молчаливо дремавшую на солнышке, я довольно быстро позабыла. Даже когда вышла из воды и устроилась рядом с ней на полотенце, Маша даже головы не повернула. Кажется, она потеряла ко мне интерес. А, возможно, я ей не нравилась. С этой девушкой трудно так сразу определиться.

– Смотрю, вы не скучаете, – посмеялся над нами Марк.

Я открыла глаза и увидела его, стоявшего над нами. В шортах, легкой футболке и босой, он стоял и нас, нежившихся на солнце, разглядывал. Я улыбнулась, протянула к нему руки, и Марк помог мне подняться. А Маша сдвинула шляпу и на брата взглянула, недовольно щурясь.

– А чем нам, по-твоему, здесь заниматься?

Он плечами пожал.

– Зная тебя, я предполагал, что ты Тамаре покоя не дашь своими вопросами. – Он на меня посмотрел. – Мучила тебя, да?

Я невинно моргнула.

– С чего ты взял? Так, поболтали по дороге.

Марк кинул на сестру внимательный взгляд. Мне он показался внимательным, а для Маши, по всей видимости, что-то означал, потому что она выразительно поджала губы, а затем поспешно поднялась, завернулась в лёгкую накидку и подхватила сумку со своими вещами.

– Как понимаю, я могу быть свободна? – поинтересовалась она у брата. – Сестринский долг я выполнила, девушку твою развлекла?

Марк лишь рукой на неё махнул. А я толкнула его локтем в бок, когда Маша уже отправилась от нас прочь по горячему песку.

– Зачем ты так? – проговорила я с укором. – Обидел её.

– Чем? Сказав, что она вечно суёт нос не в свои дела? Так оно так и есть. – Марк обнял меня и притянул к себе. В глаза заглянул. – Ты довольна? Купалась?

Я засмеялась, прижалась к нему и выдохнула:

– Да.

– Отлично. Значит, я на что-то, но ещё гожусь.

Мы сели на песок, Марк вытянул длинные ноги и щурился на солнце. А я нацепила на нос тёмные очки, смотрела на море, как вода ярко блестит на солнце. Пахло солью, влажностью, какими-то водорослями, и горячим песком. Тёплый ветер разносил этот запах по берегу, а я никак не могла надышаться. Это был запах отдыха. Отпуска и покоя.

– О чём вы с ней говорили? – спросил меня Марк. И я не сразу поняла, о ком речь. Потом пожала плечами.

– О работе. О моей, о её. Кажется, твоей сестре нужна работа.

– Моей сестре нужна хорошая взбучка. А родители её жалеют, только непонятно для чего.

– Ты же сказал, что она недавно развелась. Они её жалеют, они же родители.

– Она развелась по собственной дурости. Из-за своего характера несносного. Развелась, уволилась, уехала сюда. Будто это решит какие-то проблемы. Всё думает, что ей восемнадцать. К двадцати годам всё выбирает, чем заниматься по жизни будет. На дизайнера отучилась, риелтором поработала, всё бросила, открывала с подружкой кафе. Затем замуж вышла, решила домохозяйкой стать, – Марк даже хохотнул. – Какая из Машки домохозяйка? Она терпеть не может домашние обязанности. В итоге, стала работать в цветочном салоне, рассказывала всем, как ей нравится букеты собирать. Что это, видите ли, творчество.

– В каком-то смысле творчество.

– Я не спорю. Но не в плане моей сестры.

– Может, тебе стоит помочь ей с работой? – намекнула я.

Марк замолк, призадумался, потом рукой махнул. Я спорить не стала, в конце концов, это отношения между ним и сестрой, и, вообще, их семья. О которой я ничего не знаю. Единственное, что хотелось бы прояснить, это отношение Веры Ильиничны к предстоящей (или предполагаемой) работе Марка. Потому что каждый раз, как его мама затрагивала эту тему, а я некстати влезала, чувствовала себя неловко.

– Твоя мама не хочет, чтобы ты общался с дедом?

– Они терпеть друг друга не могут, – не стал скрывать Марк. – Я же тебе рассказывал, что после смерти отца они совсем перестали общаться. Хотя, если честно, то и при его жизни не общались. Мама всегда была нелюбимой невесткой.

– Почему?

– Ну, дед считал, что она недостойна, что жениться отцу надлежало на армянке, по всем правилам. Как он сам дважды женился. А тут какая-то русская девчонка, без всяких связей и перспектив. Мама, когда с моим отцом познакомилась, оба ещё студентами были. Правда, он учился в престижном московском ВУЗе, а она в профильном педе, собиралась стать воспитателем детского сада. Кем, впоследствии, и стала.

– Борис Маркович выбор сына не принял…

– Он не принял, бабушка не приняла. Они практически не общались, ждали, когда мои родители разведутся. Хотя, они, наверное, и развелись бы, – хмыкнул Марк. – Отец погиб, когда мне было семь, я его плохо помню. Но и особо радостных моментов от жизни с ним в моей памяти не осталось. Его почти никогда не было дома. Как-то мама мне сказала, что он, на самом деле, пожалел, что они поженились, что он не послушал родителей вовремя. Я уже был взрослый, когда она мне это сказала. Но я думаю, дело было даже не в моей матери, хотя, любовь, скорее всего, к тому моменту прошла. Я знаю, что отец пытался наладить отношения со своими родителями, по крайней мере, с матерью. А вот с дедом у него ничего не вышло. Оба с характером, зазнаистые, на уступки друг другу не пошли. А потом отец погиб. Наверное, дед жалеет о том, что не помирился с сыном вовремя.

– Думаешь?

Марк плечами передёрнул.

– Я бы жалел. А он ещё и мать мою винит. За то, что свела единственного сына с пути истинного, что тот так глупо погиб, на какой-то улице, под какой-то машиной. А должен был сам на машине разъезжать, а не ходить по тротуарам. Глупо, конечно, бред, но такие мысли в голове деда бродят, я знаю.

– И твоя мама о них знает?

– Догадывается скорее. У неё тоже много причин относиться к деду плохо. После смерти отца его родители даже не поинтересовались, как мы живём, не подумали, что с нами будет.

– И тобой не поинтересовались? – удивилась я. – Ты же единственный внук.

– Тогда я был внуком от неподходящей женщины. Желания познакомиться со мной ни у кого не возникло. Дед был ещё достаточно молод, уж не знаю, о чём он думал, но точно не о том, что ему понадобится наследник. – Марк усмехнулся. – Наверное, думал, что ещё может другого заделать. При живой-то жене. А видишь, как получилось? И при молодой жене никто не родился. Хотя, кто знает?..

Марк продолжал усмехаться, а вот я задумалась.

– Так всё дело в наследстве?

– А ты думала в чём? – удивился Марк. – В родственных чувствах? Ты видела нас с дедом вместе? – Я молчала, Марк повернул голову и внимательно на меня посмотрел. – Что, разочаровалась во мне?

Я головой качнула.

– Нет. В конце концов, он тоже твоя семья, не ты решал, к кому быть ближе, ты был ребёнком. Так что, ты имеешь право на это наследство. Ты же не просто так собираешься его забрать, ты хочешь работать и продолжать дело деда. Это достойно.

Марк помолчал, потом негромко сказал:

– Бывают моменты, когда мне хочется плюнуть на всё и уехать.

– Обратно в Америку?

– Хотя бы. Тамар, у меня никогда не было много денег. У меня не богатая семья, мы не жили в особняках. И я никогда не стремился к миллионам. Просто знал, что вряд ли когда их заработаю. И сейчас я не знаю, что мне делать с этим наследством.

– Ну, наследства у тебя ещё нет, – сказала я, спокойно улыбнувшись. – И, дай бог, будет ещё не скоро. На данный момент тебе предлагают работу. Работу перспективную, я бы сказала, что интересную. И если она тебе, на самом деле, интересна, то для чего отказываться? Только потому, что твоя мама и твой дед не ладят? Так пусть они между собой и не ладят, вы же не в одном доме, слава богу, все живёте. Между ними на расстоянии выстрела ты не стоишь. Выдели себе свою территорию и живи так, как хочется.

– Ещё год назад я жил совершенно другой жизнью. У меня была ипотека, я каждый день ходил на работу, надо мной было с пяток важных начальников, и я знал, что за работу нужно держаться. Потому что долги, потому что кредиты, потому что… – Марк неожиданно запнулся, как будто в последний момент поймал себя на слове. Затем добавил: – Я жил, как все. И вдруг объявился дед.

Мне стало любопытно.

– И что сказал, когда объявился?

– Что я должен быть рад его появлению в моей жизни, – усмехнулся Марк. – Что, по-твоему, мог сказать Борис Меликян? Он появился меня осчастливить.

Я кивнула.

– Понятно. А ты как отреагировал?

– Он же мой дед. Я отца родного почти не помню, а деда тем более. В юности у меня была попытка наладить с ним общение, но тогда он не заинтересовался. А сейчас он постарел, я решил, что стал более сентиментальным. Решил познакомиться.

– Марк, я не знаю, что у Бориса Марковича на уме, как вы с ним общаетесь и что друг другу говорите, но он, без всякого сомнения, хочет, чтобы вы общались. Хочет, чтобы ты был рядом.

– Ага, – отозвался Марк с заметным ехидством. – Только не поздновато ли делить меня с матерью?

Я вздохнула.

– С этим ты ничего не сделаешь. Если только поговоришь с мамой и убедишь её, что ты хочешь эту работу, хочешь заниматься семейным бизнесом. И дело не только в деньгах. Ведь не только в них?

– Наверное, нет.

– Вот и поговори с ней. А то она переживает.

Марк смотрел на меня, затем обнял за плечи и неожиданно повалил на горячий песок. Я засмеялась, ухватилась за его плечи, а он меня поцеловал. А затем задал странный вопрос:

– Интересно, почему мы не встречаем нужных людей вовремя?

Я заинтересованно приподняла брови, с улыбкой вглядывалась в его лицо.

– Это каких – нужных, и когда это – вовремя?

– Ну, вот хотя бы мы с тобой. Почему бы нам не встретиться лет десять назад? Когда принималось столько решений, когда происходили перемены? Возможно, и у тебя, и у меня всё сложилось бы по-другому.

– Да, возможно, но не факт, что сложилось бы правильно. Как говорила моя бабушка: всему своё время. А чем ты занимался десять лет назад и какие решения принимал?

Я спросила просто так, чтобы поддержать тему, а по лицу Марка неожиданно пробежала тень, он нахмурился, даже поморщился недовольно. Его рука соскользнула с моего плеча, а взгляд ушёл в сторону.

– Я просто рассуждаю, – сказал он. – Например, тебе бы не пришлось возвращаться к семье. Не пришлось бы за всем этим наблюдать.

Я снова села, отряхнула руки от песка. Чувствовала взгляд Марка.

– Ты мне так и не рассказала, как съездила попрощаться.

– Ты не спрашивал.

– Сейчас спрашиваю.

– Я наговорила маме лишнего. Наверное. Я не знаю. Если честно, я ещё не думала об этом, не хочу.

– А Виталик?

Я удивлённо моргнула.

– А что с ним? – Я сама прекрасно понимала, насколько недостоверно моё удивление. Сама почувствовала фальшь.

Марк за моей спиной молчал. Я обернулась через плечо и увидела, что он лежит, подложив под голову руку, и закрыв глаза от солнца. Но явно чутко прислушивался к моему голосу.

– Тамара, ты же понимаешь, что после твоего отъезда, многое изменится. Там, дома.

– С чего ты взял? – Этому предположению я, на самом деле, удивилась. И не поняла его.

– Потому что всё к этому пришло.

– Глупости, – отмахнулась я от его слов. – Я не первый раз уезжаю.

– Да. Но первый раз ты уехала не одна, первый раз ты уехала не работать, а отдыхать. С мужчиной. Первый раз ты по-настоящему взбунтовалась, и даже сказала вслух то, о чём никогда не говорила. Разве я не прав?

– Ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой.

– За что? За то, что правду сказала?

Налетел ветер, поднял в воздух крупицы песка и кинул их мне в лицо. Я зажмурилась, глаза зажгло, и на них выступили горячие слёзы.

Это просто песок и ветер.

– Меня обидели, – зачем-то сказала я. Произнесла это вслух, очень тихо, я была уверена, что Марк не услышал, не мог. А он вдруг сел, схватил меня за плечи и сжал их, довольно крепко. А мне на ухо выдохнул:

– Нет, тебя заставили жить с этой обидой, это куда хуже. Не забывай об этом.

Я заставила себя выдохнуть, потому что в груди стремительно разрасталось что-то ужасно болезненное, чему я никогда не позволяла заполнить меня полностью. Всегда задавливала в зародыше. А Марку сказала то, что всегда говорила себе.

– Они – моя семья. И никто не виноват… что так вышло. Они встретились и полюбили друг друга.

– Ты права, – согласился Марк. – Вот только ни у кого из них не нашлось ни одного слова для тебя. А это трусость.

На это мне было нечего ответить. А Марк поднялся, я закинула голову, смотрела на него снизу, а он потянулся, потом снял через голову футболку и кинул её на песок, к моим ногам. Сделал несколько шагов по направлению к морю, потом вдруг обернулся и посмотрел на меня. Очень странно посмотрел. Окинул меня взглядом, каким-то собственническим. И сказал:

– Я просто знаю, что он сейчас чувствует. Я забрал у него то, что он считал своим. Пусть ненужным, но принадлежащим ему. Я знаю, как он сейчас бесится. Как его душит злость.

Всё это звучало до того странно, почти нелепо. Я смотрела на Марка ошарашено, но почему-то ему верила. Может быть потому, что он говорил о каких-то вещах, о которых мог рассуждать только мужчина, и поэтому я ему верила. Но при этом совершенно не знала, что с этим делать. При одной мысли, что Виталик может чувствовать на мой счёт нечто подобное, вводило меня в ступор.

Марк протянул ко мне руку.

– Пойдём купаться.

Я словно под гипнозом протянула ему руку, поднялась, а он вдруг подхватил меня, взвалил на плечо и побежал к воде. А я захохотала, и все мысли о муже сестры первой же волной смыло из моего сознания.

Наверное, я выглядела счастливой. Даже сама, случайно ловя своё отражение в зеркале, мысленно подмечала, что выгляжу непривычно. Поначалу не могла понять из-за чего, потом осознала, что улыбаюсь. Именно это меня и удивляет в себе в последние дни. Вызывает непонимание, ведь кроме присутствия Марка рядом, особо радоваться и улыбаться, мне нечему. А я улыбаюсь и порхаю.

Вот и сегодня, вернувшись с пляжа, я заметила, как на меня посматривают его мама и сестра. Оценивающе, а ещё во взгляде Веры Ильиничны я прочитала удивление и непонимание. Но это уже больше относилось к её сыну, за ним она тоже очень пристально наблюдала. И, кажется, ей хотелось что-то спросить у нас, узнать, но она отделывалась лишь вежливыми фразами и улыбками.

– Давайте я помогу вам с ужином, – предложила я. И, не став дожидаться разрешения, взяла тарелку с намытыми овощами и нож.

– Тамара, – всё-таки заинтересовалась Вера Ильинична, – а вы с Марком давно встречаетесь?

Вполне понятный, обоснованный вопрос матери. К тому же, ничего криминального в нём не было. Но мне стало немного неловко. Ведь нужно было признаваться, что мы с Марком знакомы считанные недели, и вот я уже в доме его родителей, на кухне с его мамой, помогаю готовить ужин. Поневоле на ум приходили слова из известного всему русскоязычного населению планеты фильма: «Вы считаете меня легкомысленной?». Я даже представила, как Вера Ильинична мне отвечает, со всей своей материнской мудростью: «Поживём – увидим».

– Нет, – честно ответила я. – Совсем недолго. – Я подумала и добавила: – Наверное.

Вера Ильинична на меня обернулась.

– Что значит «наверное»?

Я пожала плечами.

– До знакомства с Марком я представить не могла, что могу всё бросить в один день и уехать куда-то… Туда, куда он скажет. Если честно, сама не понимаю, как такое случилось.

– Любопытно, – проговорила его мама, поглядывая на меня.

– Думаете, я зря так поступила? – Вопрос показался мне провокационным, и я поспешила пояснить: – По большому счёту, я ничего не бросала, я просто уехала в отпуск. Просто всё настолько неожиданно.

– А ваши родители?..

– Вас интересует, кто они? У нас обычная семья. Папа у меня инженер по образованию, много лет проработал на одном предприятии. Мама раньше работала бухгалтером, но последние годы сидит дома. Они с отцом переехали за город, мама занимается внуками.

– Внуками?

– Моя младшая сестра замужем, у неё двое детей. Сейчас третьего ждут.

– А, понятно. А ты, значит, решила сосредоточиться на карьере?

– Не скажу, что решила. Само как-то сложилось. Мне очень нравится моя работа, я со школы решила, чем буду заниматься. Наверное, потому, что росла в такое время, когда о путешествиях, а уж тем более о загранице даже помыслить было невозможно. Я смотрела на картинки в журналах, и мечтала когда-нибудь объездить целый мир.

– Объездила?

– Не весь, но достаточно, – рассмеялась я. – Для того, чтобы устать от чужбины и вернуться домой. В нашем городе построили отель, и мне предложили стать управляющей. Это был, так сказать, шаг вверх по карьерной лестнице. Я согласилась.

– Родители, наверное, обрадовались, что ты вернулась.

Я невольно запнулась на полуслове, улыбка, наверное, приклеилась к моим губам, но я поторопилась взять себя в руки. А Вере Ильиничне сказала:

– Им стало спокойнее. Что я рядом.

– Конечно. Я тоже всегда сплю спокойнее, зная, что дети в доме. Особенно Марк. Он от нас улетел за океан, едва ему исполнилось восемнадцать. Это было трудно принять. Но он всегда рос самостоятельным.

– Мне кажется, Марк скучает по Америке. Всё-таки он прожил там довольно долго.

– Больше пятнадцати лет, – кивнула Вера Ильинична. И тут же добавился с оттенком недовольства: – А теперь снова собирается жить за тысячи километров.

Я резала овощи, молчала, не осмеливаясь что-то сказать, но Вера Ильинична тоже молчала, явно принялась заново крутить в своей голове ситуацию. Поэтому я сказала, аккуратно подбирая слова:

– Вера Ильинична, у Марка там огромные перспективы. И дело не в наследстве, и не в Борисе Марковиче. У них довольно непростые отношения. И я не знаю, кто осмелится эти самые отношения судить, что-то им подсказывать, что одному, что другому. Но что касается работы, то Марк достоин этой должности. У него всё получается, и, самое главное, что ему интересно.

– Ты с ним разговаривала?

– С Борисом Марковичем? – Я кивнула. – Разговаривала. Мы останавливались в его доме перед отъездом.

– Даже так. Марк привёз тебя в дом деда.

– Да. Не скажу, что это радужное и весёлое место, – хмыкнула я. – Лиануш Артуровна, жена Бориса Марковича, ведёт достаточно замкнутый образ жизни, и это накладывает свой отпечаток… на всех. А Борис Маркович… Я плохо его знаю, не знала раньше, но я вижу, как он тянется к Марку сейчас. Наверное, он видит в нём своё единственное продолжение.

– Да, сорок лет почти не видел, а сейчас состарился, обрюзг, обессилел, и ему понадобился мой сын!

Я пожала плечами.

– В принципе, это закономерный процесс. Просто некоторые люди, особенно такие мужчины, как Борис Маркович, о подобном исходе заранее не задумываются.

– Это какие такие мужчины?

– Самовлюбленные. Сильные, решительные личности. А сейчас силы практически иссякли, и Борис Маркович в панике.

– Знаешь, я очень этому рада. Что он дожил до тех лет, когда почувствовал себя беспомощным. Я много лет об этом мечтала. Конечно, плохо так говорить и так думать, но что есть, то есть. Пусть я буду плохим человеком, но я рада. Хотя бы так пусть ему аукнется.

– Вы не плохой человек. Это вполне нормальная реакция.

– Он нас с Марком оставил в самый трудный момент, без помощи, буквально без средств к существованию. Мы с сыном выживали в девяностые, после смерти его отца, а его родители даже не подумали поддержать. Не меня, а единственного внука. Бог к нам Аркашу привёл. Который не испугался и ответственность взять, и воспитать, и выучить. А теперь этому старому ястребу потребовался мой сын! Про кровь вспомнил, про семью, про родство! А какой он ему родственник?

– Мама. – Марк появился в дверях кухни, глянул мать с укором. – Прекрати нервничать. Кажется, мы с тобой это десятки раз уже обсудили.

– Кажется, обсудили, – решительно кивнула Вера Ильинична. – Но я имею право злиться.

Марк вздохнул, на меня посмотрел и спросил:

– Когда ужинать будем? Я есть хочу.

Я улыбнулась ему, немного виновато из-за того, что из-за нашего разговора с Верой Ильиничной, та заметно разволновалась.

– Скоро. Минут через двадцать.

Марк кивнул, собрался уходить, а потом, будто только вспомнил, сообщил мне:

– Тебе из дома звонили.

– Из дома? Кто, мама? – Меня вдруг кольнуло чувство вины. Прошло уже несколько дней, а я после неприятного прощания, так и не набралась смелости, да и вообще какого-либо желания, маме позвонить и просто спросить, как дела. Просить прощения я не стану, нет, не стану, просто потому, что сказала правду, но и затягивать ссору не стоит. А я не звонила, и не сообщала, где я и что со мной. Родителям же должно быть это интересно, правда?

– Нет, – отозвался Марк, поворачиваясь спиной и направляясь обратно в гостиную. – Виталик.

ГЛАВА 14

Не зря же говорят, что мужчины и женщины – существа с разных планет. По крайней мере, сознание и понимание происходящего у нас, точно, разное. Поэтому столько недопониманий, скандалов, ссор и обид. А чего, кажется, проще, подойти к мужчине и спросить того, как он смотрит на ту или иную ситуацию. И уже это видение перенести на объект своей страсти, любви или обиды. Всё станет намного яснее.

Вот, например, мне никогда не приходило в голову, что Виталик, спустя столько лет может относиться ко мне как-то по-другому, нежели, как к родственнице. Да, я допускала, что в нём ещё живо чувство вины, поэтому нам с ним некомфортно оставаться долго наедине, но о собственническом инстинкте, о котором мне рассказал Марк, я никогда не задумывалась. И вот, пожалуйста, Виталик, ни с того, ни с сего, звонит мне, зная, что я за рубежом, хотя до этого десять лет подобная мысль его не посещала. Получается, всё это только потому, что я уехала с Марком?

– Позвони ему.

Я взглянула на Марка с укором.

– Прекрати меня подначивать, – попросила я.

Тот дёрнул плечом, головой качнул, усмехнулся. В общем, слишком много пренебрежения, выказанного разом.

– Я не подначиваю. Вдруг что-то важное.

Я задумалась. Не о Виталике, нет. А о том, что дома может случиться важного. Выходило, что достаточно много всего.

– Я позвоню маме, – решила я. – В конце концов, нужно с ней помириться. Если мы, конечно, поссорились.

Марк согласно кивнул, но на его лице всё равно был заметен оттенок злорадства.

– Заодно выяснишь.

Проходя мимо, я погладила его по плечу и тихо попросила:

– Перестань.

Я направилась к лестнице на второй этаж, а Марк остался в гостиной. Кинул мне вслед быстрый взгляд. Я была уверена, что он отправился бы за мной следом, чтобы при разговоре поприсутствовать, но, видимо, в последний момент, решил, что это излишне. Или всё-таки проверит чуть позже, с кем я разговариваю, с мамой или с Виталиком?

Я усмехнулась. И сама же себя отругала. Вот чему, собственно, я радуюсь? Мы с Марком ещё не настолько хорошо знакомы, чтобы мне веселиться по поводу зачатков в нём ревности. Ещё неизвестно, к чему это может привести. Ведь Марк, как мне теперь хорошо известно, горячий, кавказский мужчина. Даже если и воспитанный в пуританском, европейском обществе. Кровь и гены не обманешь. Внутри бурлит вулкан.

– Мама, здравствуй, – поздоровалась я, когда услышала голос матери в трубке. И замерла, ожидая её ответа.

– Здравствуй, Тома, – отозвалась она. Я старательно прислушивалась к интонациям в её голосе. Особо напряжённых ноток не услышала, но облегченно вздыхать тоже не торопилась.

– Как у вас дела?

– Как обычно. Вроде как. Отец на работе, Ляля с детьми в саду. А ты… где?

– Мы с Марком у его родителей.

– Вы не уехали?

– Мы в Израиле, мама.

– Ах, вот как.

Мы обе замолчали, стало как-то по-особенному неловко. Я поняла, что мама не будет затрагивать неприятные для себя темы, и тогда спросила сама:

– Ты злишься на меня?

– Конечно, нет, – ответила она, причём очень ровным голосом. Сама сдержанность и понимание. – Ты же моя дочь, Тома. Я люблю тебя, несмотря ни на что.

Это то, что я должна была услышать от мамы. Очень правильные, но нисколько не душевные слова. Что я должна была на это ответить? Спасибо?

– Как Ляля себя чувствует? – спросила я, чтобы сменить тему. Не нашла в себе сил ни на «спасибо», ни на продолжение разговора в этом ключе. Было понятно, что маме оказалось куда легче списать все мои слова, обвинения, признания на нервы и истерику.

– Не слишком хорошо, – вздохнула мама. – У неё токсикоз. Наверное, будет мальчик. С Данечкой её тоже сильно тошнило, помнишь?

Я не помнила. Просто потому, что рядом меня не было. Я и тогда была где-то далеко, за границей, и делиться со мной подробностями никто не собирался. Достаточно было самого факта, что Ляля подарит Виталику ещё одного малыша, и как они все, включая родителей, счастливы этим фактом. Мне нужно было лишь порадоваться издалека. И сейчас я оказалась в точно такой ситуации.

Что ж, возможно, это к лучшему.

– Если в остальном всё хорошо, то я рада, – поторопилась я свернуть очередную тему.

– А ты что же? – спросила мама, когда я уже подумывала попрощаться с ней, не выяснив ничего интересного и важного.

– Что?

– С Марком? Насколько понимаю, у вас всё серьёзно, раз он привёз тебя к своим родителям.

– Наверное, серьёзно, – ответила я. А что я должна была сказать матери? Что мы остановились в их доме на пару дней, как в гостинице, и это ничего не значит? Или значит, но ни он, ни я пока не определились? Просто потому, что ни о чём, кроме отпуска, не разговариваем. Планов на будущее в наших с ним разговорах даже не проскальзывает. И меня это, если честно, начинает напрягать.

– Ты замуж собираешься?

– Мама. – Всё-таки пришлось остановить столь бурно проявляемую фантазию.

– А что? – удивилась она. – У вас обоих уже возраст. Ты и вовсе не девочка, он должен это понимать. Нужно строить какие-то планы.

Я, на всякий случай, обернулась на дверь. Убедиться, что Марка рядом нет. И только после этого у мамы поинтересовалась, тоже не упустив возможности добавить в голос язвительности:

– То есть, Марк стал подходящим кандидатом? Внезапно?

– Ну, знаешь, жить с ним не мне, и если он тебе нравится… Никто спорить не будет.

Конечно, к тому же, жить под одной крышей родителям с предполагаемым зятем точно не придётся. А старшая, проблемная дочка, наконец, окажется пристроенной, и не будет надоедать визитами и смущать любимого зятя своим присутствием. На фоне его беременной третьим ребёнком, жены.

Все эти выводы вихрем пронеслись в моей голове, и я поняла, что злюсь.

– Я рада, что получила ваше с отцом одобрение, – сказала я. – Если в моей личной жизни наметятся серьёзные перемены, я обязательно сообщу. А пока повременим с помолвкой, да?

Мама вздохнула в трубку.

– Ты опять на меня злишься. Злишься и злишься. А что плохого я тебе сказала? Я желаю тебе счастья. С тем человеком, которого ты выберешь. Мы же с отцом понимаем, что ты выросла, и нас слушать не станешь. Слова из кино говоришь: помолвка. Не бывает у нас никаких помолвок. У нас люди женятся, и живут. А вот у вас всё не по-людски.

– Пока, мама. Всем привет передавай. Я позвоню, – поспешила я закончить наш разговор.

После каждого разговора с родителями, даже телефонного, я чувствовала себя виноватой. Потому что на душе всякий раз оставался неприятный осадок. Затем вспомнила про звонок Виталика, увидела на экране пропущенный вызов, и из-за этого тоже захотелось впасть в раздражение. Захотелось громко поинтересоваться, что всем неожиданно от меня понадобилось? И чего от меня ждут?!

Когда я спустилась, стол к ужину уже был накрыт. Вере Ильиничне помогала Маша. Аркадий Михайлович тоже вернулся с работы, я слышала его голос, в гостиной велась негромкая беседа, но, судя по тону разговора, о чём-то неприятном. В голосах звучало напряжение, я даже замедлила шаг, спускаясь по лестнице, потому что не знала, стоит мне заходить в комнату или оставить семью Марка ещё на несколько минут в покое. Но, оказавшись на нижних ступенях лестницы, слова из комнаты невольно долетели до моих ушей, и я услышала голос Веры Ильничны в адрес сына:

– Я бы сказала, что ты поторопился, Марк. Что теперь со всем этим делать?

– Мама, я не собираюсь, как ты говоришь, с этим ничего делать. Я собираюсь жить дальше.

– Замечательно. Не решив одни проблемы, ты создаёшь себе новые. Долго ты собираешься молчать?

– И, вообще, – подала голос Маша, причём, она единственная, судя по всему, веселилась, потому что в голосе звучала откровенная насмешка, – как Тамара отреагирует? Можно я буду присутствовать при вашем разговоре?

– А можно ты перестанешь комментировать? – рыкнул на сестру Марк, и я удивилась нетерпению, прозвучавшему в его тоне. – Своей личной жизни не хватает? Так съезжай от родителей и занимайся ею.

– Поучи меня! Со своим цирком разберись сначала!

– Дети, – строго проговорил Аркадий Михайлович, и все замолчали. Я только слышала стук тарелок, которые расставляли к ужину. Прошло секунд десять-пятнадцать, все продолжали молчать, и молчание было напряжённым. А я поняла, что мне нужно войти в гостиную. Самое время. Паузу я выдержала, то, что я оказалась в роли подслушивающей, уже не должны понять. А то сейчас они продолжат разговор, а я так и буду стоять у лестницы, не зная, что делать?

Я сделала вдох, нацепила на лицо улыбку и вошла в комнату. Мне все разом заулыбались. Все, ну, кроме Маши, конечно. Та лишь усмехнулась в сторону. Мы с Марком встретились взглядами, одинаково проницательно присматриваясь друг к другу.

– Позвонила? – спросил он.

Я кивнула.

– Да, дома всё в порядке.

– Отлично. Будем ужинать?

За ужином все вели непринуждённый разговор, по крайней мере, все старались. Марк начал рассказывать о Москве, наверное, хотел дать понять родителям, что у него там всё хорошо. Принялся рассуждать о том, что необходимо снять квартиру, говорил о работе, о гостиничном бизнесе. Втягивал меня в разговор, и я беседу поддерживала, отвечала на вопросы его родителей. Немного рассказала о своей работе за границей, об отелях, в которых пришлось провести не один месяц. Меня ненавязчиво спросили о семье, это Аркадий Михайлович, и я поведала ему, в принципе, то же самое, что и Вере Ильиничне днём, возможно, добавив немного новых деталей. Так что, если не брать во внимание те несколько фраз, что я услышала перед ужином, которые для моих ушей совершенно точно не предназначались, вечер прошёл в тёплой, дружеской обстановке. Вот только Марк, как не силился улыбаться и вести себя легко и непринуждённо, заметно нервничал. Я наблюдала за ним украдкой, а когда мы всё же случайно сталкивались взглядами, я понимала, что в его глазах ни веселья, ни лёгкости нет.

– Хочешь, сходим куда-нибудь? – предложил Марк позже. – Потанцевать или просто прогуляться? До центра города десять минут на машине.

Мы вышли в сад, я сидела на качелях и смотрела на тёмное небо, усыпанное звездами, будто горохом. Покачала головой.

– Не хочу. Не сегодня.

Марк странно задумался, потом спросил:

– А что будет завтра, если не сегодня?

– Я не знаю. Новый день.

Он покивал, потом вдруг упёрся руками в металлическую опору качелей, свесил голову вниз, смотрел на меня. Долго-долго. Потом сказал:

– Пообещай, что что бы завтра не случилось, ты останешься со мной.

Я перевела взгляд с неба на его лицо.

– А что случится завтра? – совершенно серьёзно спросила я.

Он помедлил под моим взглядом, едва заметно пожал плечами.

– Какая разница?

– Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой, несмотря ни на что?

Марк в задумчивости хмыкнул.

– Выходит так.

– И что это значит?

– Что я очень рад, что ты со мной.

– Но ты не уверен, что я останусь с тобой завтра, – сказала я. – Потому что ты мне врёшь.

Он качнул головой.

– Я не вру. – Подумал и исправился: – Я стараюсь тебе не врать. Просто кое-что не договариваю.

– Почему? Скажи сейчас. – Признаваться в том, что подслушала кое-что, я не торопилась. Хотела, чтобы он сам, по собственной воле, мне рассказал. Что я здесь делаю.

Марк тянул с ответом. Вздохнул, отодвинулся, потом и вовсе отступил на шаг. Затем мне улыбнулся.

– Значит, танцевать не пойдём?

– Не пойдём, – отказалась я.

Танцевать он меня звал только по одной причине: под громкую музыку я бы не стала задавать ему вопросы. А я и так не буду. Тянуть из человека правду, дело весьма неблагодарное.

Утром я проснулась довольно рано, но Марка рядом уже не было. Я окинула пустую комнату взглядом, посмотрела на часы, вздохнула и снова легла. Всего на минуту.

Девять утра. Куда он убежал?

Может, на самом деле, убежал? В том смысле, что решил побегать? Марк говорил, что при возможности, любит по утрам пробежать несколько километров, подышать свежим воздухом, размяться…

– Где Марк? – спросила я у Маши, когда спустилась вниз.

Маша сидела за стойкой на кухне, пила кофе и листала журнал. Даже глаз на меня не подняла. Только сказала:

– Уехал по делам.

Выяснять подробности я не стала, было понятно, что разговаривать Маша не слишком хочет. Я налила себе кофе и через открытые двери в сад вышла на улицу. Присела в плетеное кресло неподалеку, поэтому прекрасно слышала, как у Маши зазвонил телефон. А ещё её бодрый, похожий на радостный, голос.

– Маринка, привет! Как дела?.. Нет, Марк с утра куда-то уехал, нет его. Но я передам, что ты звонила. – Маша рассмеялась. – И скажу, чтобы брал трубку, когда ты звонишь.

Я всё это выслушала, очень внимательно, правда, даже головы не повернула. Пила кофе и смотрела на верхушки деревьев, что росли вдоль забора. Слышала звук телефона, с которым Маша закончила разговор. Потом скрежет ножек высокого табурета по полу, когда Маша встала, и её голос:

– Тамара, я поехала за мамой в магазин. В доме никого.

– Хорошо, – отозвалась я.

Маша ушла, уже через минуту вышла из дома через другую дверь, с сумкой и ключами от машины в руке. Я наблюдала за ней, как она выезжает со двора. А сама барабанила пальцами по жесткому подлокотнику кресла.

– Привет, – сказала я Марку, набрав его номер. На звонок он ответил сразу, после второго гудка. – Я проснулась, а тебя нет.

– По делам уехал, – сказал он. Его тон был спокойным, и я была уверена, что Марк улыбается. – Не стал тебя будить.

– Надолго?

– На несколько часов. Тамар, а ты займись, пожалуйста, билетами. Хочу поскорее улететь.

– Куда? – заинтересовалась я.

А он быстро, как-то слишком быстро, будто в панике, ответил:

– Куда угодно. То есть, куда ты хочешь. Ты решила, куда ты хочешь?

Всё это казалось подозрительным.

– Вчера ты ничего не говорил об отъезде. Родители в курсе?

– Мы скажем им сегодня. Не переживай. Мне до обеда нужно встретиться с адвокатом, а завтра можно уезжать.

– С адвокатом? – переспросила я. И, судя по тому, какое молчание повисло в трубке, я догадалась, что про адвоката Марк просто-напросто проговорился. Видимо, до меня разговаривал с кем-то ещё, с кем про адвоката говорить было можно, и сейчас он проболтался, не успев перестроиться в разговоре.

Пауза тянулась секунд пять, не меньше, после чего Марк сказал:

– Солнышко, это просто бизнес. Я встречаюсь с адвокатами, иногда, а по прошлой работе ещё остались не решённые вопросы.

– С увольнением?

– Что-то вроде того. Ты, пожалуйста, закажи билеты, чтобы мы завтра-послезавтра улетели. Может, в Грецию? Я люблю Грецию.

– Я посмотрю билеты, – пообещала я.

Я выключила телефон и призадумалась. О том, что Марк снова ведёт себя странно. Мы второй раз уезжаем второпях. Из Москвы уехали в один день, потому что Марк так захотел, теперь уезжаем от его родителей.

– А что у Марка с бывшей работой? – спросила я Веру Ильиничну, когда та вернулась. Причём, вернулась почему-то одна, без Маши, на такси. Я ещё пожурила её, что следовало меня разбудить, и я бы съездила в магазин с ней, помогла с покупками.

Вера Ильинична, разбирая пакеты с продуктами, обернулась на меня через плечо.

– А что с ней?

Я аккуратно пожала плечами.

– Он толком ничего не рассказывает, но сегодня упомянул адвоката. Там какие-то проблемы с расторжением контракта? Я знаю, после работы в Соединенных Штатах такое случается.

Вера Ильинична заметно замялась, видимо, не знала, что сказать.

– Я толком не знаю. Марк меня в такие детали не посвящает, чтобы не волновать, как он говорит, по пустякам.

– Понятно, – проговорила я. Следом улыбнулась. – Помочь вам с обедом?

Мы занялись приготовлением обеда, а Марка всё не было. Я всё чаще начала посматривать на часы, скажу честно, нетерпеливо, до конца не понимая, что меня беспокоит. В свободные минуты просматривая доступные для продажи авиабилеты в приложении на смартфоне. Вера Ильинична, проходя мимо меня, случайно увидела, и остановилась. Посмотрела на меня вопросительно.

– Вы уезжать собрались?

Стало немного неловко, будто я украдкой это делала.

– Марк утром попросил заказать билеты, хочет уехать в ближайшие дни.

Вера Ильинична вдруг сделала глубокий вдох. Мне показалось, что расстроилась, по крайней мере, взгляд стал обеспокоенным. Она даже головой печально качнула и негромко проговорила:

– Это когда-нибудь закончится?

Она отошла от меня, а я продолжала за ней внимательно наблюдать. В конце концов попросила:

– Вера Ильинична, вы можете мне объяснить, что происходит? Я чувствую себя, как посреди карусели. Вижу, что вокруг всё крутится, а я стою на месте и не понимаю, что происходит.

Вере Ильиничне стало неловко, она отвернулась от меня к столу, взялась за нож, принялась что-то нарезать, но вздыхала и переживала. После долгой паузы, понимая, что я молчу и жду от неё хоть каких-то объяснений, сказала:

– Тамара, я не могу вмешиваться. Я не понимаю, почему молчит Марк, но раз он молчит, ничего тебе не рассказывает…

Я раздражённо кивнула.

– Да, раз не рассказывает, значит, это не моё дело.

– Может быть, не твоё, – не стала Вера Ильинична спорить, хотя понимала, что эти слова меня не порадуют, – а, может быть, он, наоборот, хочет тебя поберечь.

– Поберечь?

– Поговори с ним. Я тоже считаю, что он поступает нечестно. Хотя, он мой сын. – Она вдруг обернулась, вскинула руку и проговорила строгим, недовольным голосом: – Но я совсем не понимаю его поступков в последнее время! Никак не понимаю.

Конечно, я не стала заказывать никакие билеты. Я прикусила язык, замолчала и продолжила помогать Вере Ильиничне с приготовлением обеда. Причём, готовили мы его в молчании. То ещё замечательное времяпрепровождение.

Чуть позже появилась Маша, весёлая и чем-то чрезвычайно довольная. Заглянула на кухню, улыбнулась, поздоровалась и заявила, что голодная.

– Скоро будем обедать, – пообещала ей мать. – Подождём Марка, вдруг приедет?

Почему мы не можем Марку позвонить и спросить, когда он намерен появиться, осталось для меня загадкой. У каждой из нас в кармане по телефону, но никто даже попытки не предпринял. И у каждой, по всей видимости, были для этого причины. Я вот, например, заняла выжидательную позицию. Наблюдала за всеми и гадала, что же вокруг меня происходит.

Марк приехал через час, когда мы уже накрыли на стол и собирались обедать в женском кругу. Аркадий Михайлович с работы приезжал только к ужину, а Марк с утра растворился где-то в городе, решая свои дела. А когда он приехал, то выглядел бодрым, энергичным, но с заметной толикой перевозбуждения. Явно был чем-то недоволен, но пытался это скрыть за чередой улыбок.

– Мы уже тебя не ждали, – сообщила ему Маша, стоило Марку появиться в столовой.

– Я старался освободиться быстрее, – сообщил он. Его взгляд остановился на мне, он подошёл, наклонился и меня поцеловал. Почему-то в лоб. Я удивлённо посмотрела, но озвучивать своё замешательство не стала. А Марк спросил:

– Ты билеты заказала? Хочу завтра улететь.

Я заметила, как Маша усмехнулась, и услышала, как Вера Ильинична вздохнула. А сама Марку уклончиво ответила:

– Почти.

– Что значит, почти?

Я решила немного потянуть время.

– Надо же выбрать отель, Марк. Решить куда именно в Грецию мы полетим. Ты же не сказал, чего хочешь.

– Тамара, мы решим на месте, – проговорил он, тон звучал нетерпеливо. А я кинула изучающий взгляд на его лицо. Накладывала ему в тарелку овощное рагу, и Марку разглядывала. Но он даже не замечал, он был занят своими мыслями. – Что, в Греции отелей мало?

– Тебе так остро понадобился отдых? – спросила у него Вера Ильинична.

– Да, – коротко, будто отрезал, проговорил он.

– А я слышала, что когда-то, – начала Маша с усмешкой, – мужчины были смелыми и решительными. И умели решать проблемы. Ещё и дам из башен воровали. То есть, спасали.

– Ты бы помолчала, – в тон ей отозвался Марк, – а то я вспомню, что когда-то болтливых ведьм на кострах сжигали. За яд, который у них с языка капал при каждом слове.

Маша ему язык показала, а я тронула Марка за руку и попросила:

– Не ругайтесь.

После обеда Марк заперся в кабинете отчима, я слышала, что с кем-то говорит по телефону, но не стану же я подслушивать, правда? То есть, я в данный момент пребывала в таком настроении, что вполне могла на такое пойти, просто для того, чтобы понимать, во что же он меня втянул, но не на виду же у его родственников я стану это делать? Пришлось довольствоваться тем, что слышала обрывки фраз и слов, которые совершенно ничего не прояснили. Я сидела в гостиной, листала журнал, до этого помогла Вере Ильиничне загрузить посудомойку, просто для того, чтобы чем-то себя занять. Маша снова куда-то исчезла из поля зрения, а когда появилась в гостиной, буквально через пару секунд в домофон у калитки позвонили. Вера Ильинична из гостиной вышла, чтобы узнать, кто пожаловал, а когда вернулась, выглядела крайне недовольной и обеспокоенной. Отрывисто проговорила дочери:

– Скажи брату, пусть выходит и встречает. Я не собираюсь в этом участвовать, врать и отнекиваться.

Я отложила журнал, наблюдала за ними, заметила, что Маша снова усмехнулась, причём, явно понимая, кто пожаловал, хотя мать вслух имя визитёра и не озвучила. Она заглянула в кабинет и что-то сказала Марку за дверью, я не расслышала. Тем временем хлопнула входная дверь, я слышала шаги по паркету, точнее, стук каблуков, и вот в комнату вошла женщина. Или девушка. Я понимала, что она не юная мадам, возможно, моя ровесница, возможно, чуть старше, но выглядела она очень хорошо. Жгучая брюнетка, со стильной стрижкой, волосы густые и блестящие, подстрижены под чёткое каре, из-под густой чёлки на мир смотрели тёмные, будто угольки, глаза. Взгляд решительный, даже горящий. Довольно высокая, можно сказать, что стройная, она выглядела, как чуть располневшая модель нижнего белья, честное слово. Тело красивое, но немного лишнего веса смазывало картину. Зато спину она держала, будто царица, и подбородок вскидывала со всем доступным ей высокомерием и решительностью. Я женщину разглядывала с нескрываемым любопытством, и, надо сказать, что с тревогой. Я не до конца понимала ситуацию, но интуитивно чувствовала причастность гостьи ко всему происходящему. Она, без всяких сомнений, искала встречи с Марком. А я поневоле принялась прокручивать в голове его слова о скором отъезде, обдумывая факт того, уж не от этой ли встречи он старался убежать.

Женщина вошла в гостиную, окинула всех взглядом, настойчивым, почти угрожающим, и поинтересовалась:

– Где он?

– Во-первых, Марина, здравствуй, – степенно проговорила Вера Ильинична, стоя перед гостьей. – Мне кажется, не с такого тона тебе нужно начинать, переступая порог чужого дома.

– Ах, он для меня уже чужой? – Эта самая Марина неприятно усмехнулась. А затем её взгляд остановился на мне. Она даже рукой на меня указала. – И после этого вы меня ещё и стыдить пытаетесь, Вера Ильинична? Думаю, стыдно должно быть не мне в данных обстоятельствах.

– В данных обстоятельствах, – раздался над всем этим тяжёлый голос Марка от дверей в кабинет, – тебя сюда никто не звал. Что тебе нужно в доме родителей?

Марина повернулась, увидела Марка, и ещё выше вскинула голову. Она и без того казалась высокой, а сейчас будто стремилась стать с Марком одного роста.

– Где-то я должна была с тобой встретиться!

Я сидела в кресле, с этим злосчастным журналом в руках, и совершенно не знала, что мне делать. Чувствовала себя лишней, мне не хотелось присутствовать при чужих разборках, мне было неприятно видеть эту женщину, злого Марка и неловкость Веры Ильиничны. Я понимала, что всё плохо. И эта единственная мысль крутилась и крутилась у меня в голове. Как только я увидела Марину, я поняла, что всё плохо. И даже на секунду пожалела, что мы с Марком не успели уехать, как он того хотел. Но в то же время понимала, что наш очередной отъезд куда-то, ничего бы не решил. Эта Марина есть, у неё претензии и обвинения, и, скорее всего, у неё куда больше поводов и причин предъявлять их Марку, чем у меня даже подойти к нему и коснуться.

– Со мной не надо встречаться, – глухим, страшным голосом оповестил её Марк. – И мой адвокат доводил это до твоего сведения не один раз. Встречаться со мной не надо.

– Вообще-то, я твоя жена.

– Этот факт временный. – Он кинул на сестру обличающий взгляд. – Ты сказала, что я здесь? Я же просил тебя молчать.

Маша лишь фыркнула, плечами передёрнула и отвернулась. А Марина в это время смотрела на меня. Затем обратилась к Марку.

– Понятно, что со мной тебе встретиться некогда. Ты занят.

– Марина, не начинай. Это не твоё дело. Уже год, как не твоё дело.

Я поднялась, решив, что наблюдать за возникшей сценой, у меня желания нет. Правда, далеко не ушла, Марина стояла прямо на моём пути, и без всякого стеснения меня разглядывала. Затем неприятно усмехнулась.

– А я думаю, что это мой муж от меня бегает? Даже к телефону не подходит!

Я старалась смотреть на неё спокойно, без паники и лишней тревоги во взгляде.

– Наверное, когда муж бегает, это не слишком хорошо, да? – поинтересовалась я. Обернулась на Марка и сказала тому:

– Я пойду наверх.

Он смотрел на меня мученически, даже поморщился, а я больше никакой реакции дожидаться от него не стала, аккуратно обошла Марину, не став уворачиваться от её пристального взгляда, и из гостиной вышла.

Я была зла. Не взволнованна, не напугана происходящим, не недовольна и не встревожена. Я была зла. А ещё чувствовала себя полной дурой. Оказавшись в комнате, я вышла на балкон, села в кресло и стала смотреть вдаль. Правда, хватило меня всего на пару минут, я выдохнула, а тут снова хлопнула входная дверь, я машинально глянула вниз и увидела Марину, гневно вышагивающую по дорожке по направлению к калитке. Она шла решительной походкой, откинула тёмные волосы назад нетерпеливым жестом, а когда выходила за калитку, то шарахнула ею так, что лязг металла ещё долго эхом звучал у меня в ушах.

Нежданная гостья нас покинула столь же стремительно, как и появилась. Вылетела пулей, но я совершенно не собиралась кидаться вниз, чтобы узнать, что происходит, уж точно не собиралась хвататься за Марка, и задавать какие-то вопросы. Я осталась сидеть на балконе, раздумывая о своём положении. Как-то совершенно неожиданно я оказалась любовницей женатого мужчины. Особой вины я за собой не чувствовала, в чужие разборки влезать не хотела, но узнать о своём статусе заранее, не отказалась бы. Хотя бы для того, чтобы чётко осознавать свои действия и маячившие передо мной перспективы. А перспектив как-то резко открылось целое море, и все какие-то не слишком радужные.

Я так и сидела на балконе в плетёном кресле, когда Марк появился. Вошёл в комнату, тихо прикрыл за собой дверь, не сразу заметил меня. Я наблюдала за ним через отражение в стекле, и видела, как он принялся крутить головой, осознав, что в комнате меня нет. А когда заметил меня на балконе, то в первый момент замер, остановился. Секунда, и шагнул ко мне. Я сидела, закинув ногу на ногу, и, наверное, вид имела задумчивый. Меня, на самом деле, переполняли мысли, раздумья, но всё было бестолково и сумбурно. Я раз за разом повторяла про себя, что Марк женат, и пыталась понять, как я к этому отношусь. И приходила к одному и тому же выводу: никак я к этому не отношусь. Вот просто никак. Только не понимаю, что я здесь делаю.

– Ты злишься? – спросил он.

– Ты меня обманул.

– Не обманывал, – отказался он. И это отрицание казалось мне настолько глупым, но в то же время самодовольным, спесивым, абсурдным, что я перевела на него взгляд. А Марк, встретив его, сделал ещё шаг ко мне и присел на корточки. Взял меня за руку и прижал её к своей щеке. – Пожалуйста, не суди сгоряча. Просто успокойся сейчас.

Эта просьба меня удивила, и я поторопилась его заверить:

– Я спокойна.

– Тамара…

– Марк, я спокойна. Я не нервничаю, не психую. Точно не стану ничем в тебя швыряться и никуда сбегать.

– Это уже радует.

– У меня только один вопрос, – сказала я ему.

Он кивнул. Кивнул обречённо и принялся отвечать, даже не дождавшись самого вопроса от меня:

– Да, формально я женат. Это была моя жена, но я тебе всё объясню.

– Вопрос у меня другой.

Он моргнул, вдруг насторожился, явно от непонимания моей реакции.

– Какой?

– Что я здесь делаю? – спросила я. – Что я, вообще, рядом с тобой делаю?

Он опустил глаза, как-то нервно облизал губы и отпустил мою руку. А когда поднялся на ноги, вздохнул. Стоял, возвышаясь надо мной, руки в бока упёр. А смотрел куда-то вдаль, хмурился.

– Ты мне нужна, – сказал он, в конце концов.

– Для чего?

Он на меня посмотрел.

– Этого мало? Что ты мне нужна?

А я пожала плечами.

– Я не знаю, – сказала я. – Я чувствую себя собачкой. Которая следует за тобой хвостом, а для чего – не понятно. Наверное, по инстинкту.

Он согласно кивнул.

– Да, да. По инстинкту. Потому что вот такие инстинкты, они, возможно, самое главное в жизни. Они просто случаются, понимаешь? Я ведь тоже не думал, что наше с тобой случайное знакомство, приведёт к отношениям.

– А у нас отношения? – поразилась я. – Когда ты меня обманываешь, – встретив его взгляд, я решила не спорить и исправилась его же словами: – не договариваешь! Когда говоришь мне об отпуске, что мы с тобой просто отдыхаем вместе, временно, перевозишь меня с места на место… Я понимаю, что ты меня возишь не по отелям, а по родственникам, и это, наверное, важно, и нужно принимать это с уважением. Но, знаешь, Марк, я весьма странно чувствую себя под взглядами твоих родственников, когда они начинают задавать вопросы, а я не знаю, что им отвечать. А потом случается вот такое! – Я в сердцах даже руками всплеснула.

– Тамар, я развожусь.

– Да я очень рада за тебя! – невольно повысила я голос. – Или сочувствую! Не знаю, что тебе сказать. Я просто не знаю.

Я поднялась, попыталась пройти мимо него в комнату, а Марк меня вдруг за руку схватил, и с какой-то непонятной тревогой спросил:

– Ты куда?

Если честно, я даже не знаю, куда я собиралась. Вскочила на эмоциях, что-то хотела сделать… а он меня схватил, а следом ещё и заявил:

– Я тебя никуда не отпущу.

Я никуда, между прочим, и не собиралась, но его приказной, собственнический тон меня всерьёз удивил. Я на него смотрела, аккуратно покрутила сжатым его пальцами запястьем. Попросила:

– Отпусти. Это больно.

Пальцы он разжал, недовольно выдохнул, а мне достался тяжёлый взгляд исподлобья.

– Я не хочу, чтобы ты делала глупости на эмоциях, – сказал он. – Я ни в чём тебя не обманул, – продолжал настаивать он. – Да, у меня формально ещё не расторгнут брак, но заметь – формально! Мы не живём с Маринкой уже год, и ничего налаживать и возвращать я не собираюсь. Всё давно решено. А не сказал тебе… потому что не хотел лишних заморочек и сомнений в твоей голове.

– Для женщины, которая уже год разводится, она слишком возбуждена и расстроена, тебе не кажется?

– Может быть, но у неё помимо меня есть о чём подумать.

– Как интересно, – вырвалось у меня.

– Тамара. – Марк снова меня удержал, взял за плечи и развернул к себе лицом. Потом даже за подбородок двумя пальцами прихватил, заставляя смотреть ему в глаза. – Я тебя прошу, успокойся.

– Это, по-твоему, решение? Успокоиться?

– Да.

– Понятно. – Я постаралась перевести дыхание, затем поинтересовалась: – То есть, я успокаиваюсь, заказываю билеты, и мы летим завтра в Грецию?

– Конечно, – совершенно спокойно ответил он.

Если честно, я ждала от него другого ответа. Что мы никуда не летим, что он остаётся и решает свои проблемы, здесь и сейчас. Но вместо этого Марк, судя по всему, снова решил убежать. И такого Марка я не узнавала, а ведь считала, что за те недели, что мы знакомы, что провели вместе, я смогла его узнать. И Марк Коваль, тот, каким я его видела или нарисовала в своей голове, был человеком, способным решить любую проблему. Уж точно не бегающий от них. А человека, который сейчас хватался за меня, не давая уйти, я не знала.

Я оттолкнула его руку от своего лица и взглянула непонимающе.

– Ты с ума сошёл?

– Что? – удивился он.

– По-твоему, я поеду отдыхать, зная, что у тебя в жизни творится настоящий бардак? А я приеду и лягу на пляже? Со спокойной душой?

Марк недовольно выдохнул.

– Ты преувеличиваешь.

Я руками развела.

– Понятия не имею, преувеличиваю я или преуменьшаю. Мне опять ничего не рассказывают. И поэтому напрашивается вопрос: а для чего я тебе нужна? Чтобы одному не было так грустно от жены бегать?

– Она мне не жена, – рыкнул он. – Не жена она мне. Она лживая тварь, которая сейчас спохватилась и всеми силами пытается повесить на меня свои проблемы.

– Какие проблемы?

– Такие, – зло выдохнул он. Потом ещё раз выдохнул, и ещё. Отвернулся от меня и упёр руки в бока, стоял в напряжённой позе и на меня не смотрел. А я ему сообщила:

– Я не двинусь с места, пока не буду знать правду, Марк. Потому что, извини, мне нужно понимать, кто я, для чего я рядом с тобой, и что мне дальше делать. Может, мне как раз время спохватиться, собрать вещи и вернуться в Россию. Оставить тебя твоей проблеме. Потому как, что бы ты ни говорил, вы муж и жена, и, явно, знакомы куда дольше, чем мы с тобой. А стать девочкой для утешения, я не хочу. Прости, мне не по возрасту.

– Для какого утешения? – возмутился он. – Я когда-то тебе такое говорил, даже намекал? – Он смотрел на меня в упор, причём, самое удивительное, с какой-то непонятной для меня претензией. Будто я в чём-то перед ним провинилась, и он теперь терпеливо объясняет мне мою ошибку. – Я всегда относился к тебе уважительно.

– Наверное, да, – не стала я с ним спорить. – Но при этом как-то неожиданно я оказалась в ранге разлучниц.

– Не выдумывай, пожалуйста. Никто тебе такого не скажет, просто потому, что это неправда. Даже мои родители не удивились, когда я привёз тебя в их дом. Не удивились потому, что удивляться тут нечему. С Маринкой у нас всё закончилось. Довольно давно. А все наши с ней разборки, это следствие бракоразводного процесса. Вот и всё.

– Вы разводитесь год? – удивилась я.

– Да. – Он снова отпустил мой взгляд, отвернулся, выдохнул недовольно. Затем пояснил: – Мы женились в Америке, прожили десять лет. Десять, понимаешь? Брак в Америке – это нечто другое, непривычное для нашего человека. Другие законы, другая политика отношений. У нас совместная ипотека и кредиты, у нас куча общих документов и обязательств.

Он врал. Он отворачивался от меня, отводил глаза, говорил какую-то ерунду, при этом слова сыпались из него, как из рога изобилия. А я уже выучила, что, если Марк говорит много, значит, пытается на ходу придумать поводы и причины. И я снова повторила:

– Год?

Он зло прищурился.

– Ты знаешь, сколько стоит развод в Америке?!

– Год, Марк?! – Я требовательно повысила голос вслед за ним.

Он вдруг схватил лёгкую штору на окне, она просто попалась ему под руку, дёрнул её, и та с треском сорвалась с гардины. Марк отшвырнул её в сторону. А сам зло выдохнул:

– Да, да, она родила полгода назад. Но это не мой ребёнок!

ГЛАВА 15

– Ты никуда не поедешь. Я тебя не отпускаю.

Эти слова звучали у меня в ушах до самого утра. За прошлый вечер я выслушала много, особенно много того, чего я знать не хотела, а, точнее, предпочла бы, чтобы этого не было. Ну, почему, почему мне не может взять и повезти хоть раз в жизни? Ни за что, просто так. Почему бы не встретить этакого принца на белом коне, который если бы не спас, то захотел бы меня на своём дорогущем рысаке покатать и ничего бы взамен не попросил. Но нет же. Я снова нашла на свою голову проблему. Или не на голову…

– Ты меня не отпускаешь? – удивлялась я его чересчур требовательному, командному тону.

– Не отпускаю, – упрямо повторял он. – Ты будешь со мной.

– Почему?

– Как почему? – искренне удивлялся он. И повторил: – Потому что ты мне нужна.

Вот это было откровением. До вчерашнего вечера Марку не приходило в голову говорить мне, что я нужна, что дорога, что я что-то значу, и поэтому он меня больше не отпустит. Мне рассказывали про отпуск, после которого, как я понимала, всё могло закончиться в один день. А теперь я сидела в доме его родителей, погребённая под ворохом его проблем, озадаченная, ошарашенная, и меня, видите ли, не отпускали.

Мы даже к ужину не спустились. Я слышала, как с работы вернулся Аркадий Михайлович, слышала его голос внизу, более громкий, чем обычно, и прекрасно понимала, что обсуждается внизу. И знала, что Маше всерьёз досталось от родителей.

– Марина с Машкой дружат, – сказал мне Марк. – Я просил её не говорить, что я прилетел к родителям. Но это же не сестра, – в сердцах выдохнул Марк. – Ехидна.

– Почему? – переспросила я. – Потому что она тебя не поддерживает в этой ситуации? Она имеет на это право.

– Какое право, Тамара? Машке абсолютно наплевать, кто прав, а кто виноват. Ей лишь бы понаблюдать за развитием событий.

– По-моему, ты злишься, и из-за этого её обвиняешь. – Я пожала плечами. – Она вполне может сочувствовать… твоей бывшей жене.

Марк смотрел на меня, затем усмехнулся.

– Допускаю, что может. Они похожи, к жизни относятся одинаково.

– Очень интересное замечание, – сказала я. – При том, что ты эту женщину, с её взглядами на жизнь, выбрал в жёны. И сколько, говоришь, вы были женаты?

Марк насупился. Сел на постель и повернулся ко мне спиной. Я понимала, что все мои слова и мой тон ему активно не нравятся.

– Десять лет, – проговорил он глухо и безрадостно.

– И все десять лет ты, конечно, мучился, – добавив нотку язвительности, проговорила я.

Марк молчал, довольно долго, а затем вдруг поднялся и пересел в кресло, ко мне лицом. Посмотрел на меня с вызовом и ответил:

– Нет, я не мучился. Я считал себя счастливым, достаточно счастливо женатым человеком. Мы с Маринкой знакомы с юности. Наши родители дружили, то есть, до сих пор дружат. Мой отчим и её отец работали на одном предприятии довольно долго, пока мы не переехали в Нагарию. Маринка младше меня на три года, если хочешь, то это была первая любовь. Мы встречались в юности, потом расстались, разъехались по университетам. Даже не общались довольно долго, лет пять. Я уже успел перебраться в Америку, когда приехал на юбилей к отцу, и мы снова с ней встретились на торжестве.

Если честно, то выслушивать исповедь Марка мне было неприятно. Я не знаю, чего я ждала от него, когда требовала искренности и подробностей. Как я сама считала, для того, чтобы понимать происходящее и сделать для себя какие-то выводы. Он начал рассказывать, не спуская с меня глаз, и мне от его настойчивого взгляда было совершенно некуда деться. Я сидела на постели, привалившись спиной к стене, сложив на руки на груди, и всеми силами пыталась удержать на лице нейтральное выражение. Я должна была оставаться спокойной и рассудительной, но мне было неприятно, безумно неприятно слушать о его жизни с другой женщиной. Которую он называл своей первой любовью, на которой захотел жениться, с которой прожил много лет и, как он сам говорит, чувствовал себя с ней счастливым. И то, что сейчас он на неё злится из-за чего-то, совершенно не означает, что он её ненавидит. Ведь так?

Тогда что, что я здесь делаю? Зачем я всё это слушаю и испытываю себя?

– Я забрал её из Израиля, это было моё решение. Я тогда уже понимал, что останусь в Америке, мне предложили работу в Филадельфии, у меня были чёткие перспективы. А она ещё училась, но ради меня бросила университет и начала всё сначала на новом месте.

«Какая любовь», подумалось мне, и даже от беззвучного сарказма мне захотелось поморщиться. Не знаю, получилось у меня сдержаться или нет. Слишком много сил уходило на то, чтобы сдерживаться.

– Тамара, мы прожили с ней в браке десять лет. Были ли мы счастливы? Наверное, да. – Марк развёл руками. – Мы были молоды, мы были увлечены. Но, скорее, тем, что происходило. Знаешь, в Америке немного другой жизненный ритм. При условии, что ты хочешь чего-то добиться. Американская мечта для иммигрантов обрастает огромным количеством дополнительных проблем, предвзятым отношением. Нужно не просто работать, нужно упираться рогом. И мы упирались. Наш брак – это построение карьеры. И моей, и её. Мы радовались каждому достигнутому результату. Радовались даже ипотеке и автокредиту, просто потому, что мы с каждым годом всё больше становились похожи на настоящих американцев. Родители временами начинали нам намекать на то, что пора остановиться, пора задуматься о детях… – Марк вздохнул, голову опустил, стал разглядывать ковёр у себя под ногами. Потом плечами пожал. – Может быть, и надо было. Может, если бы у нас был ребёнок, он бы нас удержал вместе, мы бы на ситуацию посмотрели по-другому. А, может, всё было бы только хуже. Но вместо мыслей о детях, мы работали. Я занимался строительством и недвижимостью, Маринка работала в женском журнале, была автором колонки о женских пристрастиях и желаниях. Ну, знаешь, что-то вроде того, как женщина должна сама бороться за своё счастье и становиться успешной. «Девяносто девять советов, как говорить и как одеваться, чтобы вас заметили на работе и повысили». Что-то в этом роде. При этом, её колонка была востребована, её читали, затем предложили ещё одну колонку вести. О женском счастье. – Марк усмехнулся. – Маринка радовалась, говорила, что раз предложили, значит, она выглядит успешной и счастливой. Значит, всё в нашей жизни правильно. Дом в пригороде, две машины, достаточно успешные карьеры, отпуск дважды в год. В какой-то момент у нас всё пошло строго по плану. Весной мы летим к родителям на десять дней, летом на какие-нибудь острова и отрабатываем программу «романтик». Остальное время с девяти до шести на работе, совместный ужин, по пятницам ресторан, по субботам кинотеатр. Секс дважды в неделю. Мы даже не думали о детях, они никак не вписывались в наше расписание.

– А потом она опомнилась? – предположила я. – Захотела детей?

Марк качнул головой.

– Нет. Потом в моей жизни появился дед. В один из дней он просто позвонил, как будто мы общались с ним всю мою жизнь, и сказал: «Как дела, внук? Давно не виделись». – Марк откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, на лице было написано ярко выраженное недовольство. – Я не хотел с ним общаться, – сказал он. – Точнее, я готов был выслушать пожилого человека, готов был временами ему звонить и узнавать, как у него здоровье и настроение, но ничего другого в наших с ним отношениях я не предусматривал. И ничего не ждал от него. У меня на тот момент всё было, всё, чего я сам был способен достичь. К тому же, я знал, что мать будет против моего с ним близкого общения. Но он пригласил нас с Маринкой в Москву, в гости. Точнее, пригласил он меня, вроде как удивился, что я женат. Не знаю, чего он ждал от меня. Что у меня не будет личной жизни?

– Вы поехали?

– Да. Кстати, это была моя первая поездка в Москву. Как-то так вышло, что до своих почти седых годов, я там никогда не бывал. И ожидал, если честно, совсем другого. Чувствовал себя настоящим иностранцем, который наслушался всяких баек о России. Умом, конечно, понимал, что всё это неправда, даже в нашем Кингисеппе ничего подобного не происходило, когда мы уезжали в самые трудные, должно быть, годы, но всё казалось странным и неродным. Зато в аэропорту нас встретил личный водитель, мы проехали по московским пробкам на дорогущем авто, и, в конце концов, оказались в доме деда.

Я понимающе усмехнулась, правда, едва заметно, Марк даже внимания не обратил.

– Маринка была под впечатлением. Мы никогда не разговаривали с ней о моих родственниках. Просто потому, что я не привык о них думать, помнить, что они есть. Упоминание о родителях отца давно стали в нашем доме неким табу. И никто из-за этого не страдал, я их не знал. А тут вдруг объявился дед, и, судя по всему, решил поразить моё воображение.

– Тем, что тебе может достаться, – подсказала я.

Марк кивнул.

– Ну да.

– Поразил?

Он вздохнул.

– Поразил. Но куда больше я был удивлён. Мама раньше упоминала о том, что мой дед – человек обеспеченный. Но у каждого своё понятие об обеспеченности, ведь так? Для меня и отчим – человек обеспеченный. И себя я считал успешным человеком, который может себе позволить выплачивать кредиты и при этом что-то покупать и куда-то ездить. Мне в голову не приходило, что мой дед – миллионер. Тем более в России. В России куда труднее поддерживать материальный уровень, и капитал нарабатывать. Тем более в таком возрасте. В общем, мы с Маринкой оказались под большим впечатлением. Нас приняли в доме, дед казался обрадованным, радушным, говорил о том, что давно хотел со мной наладить общение, но я слишком далеко уехал от него. А у него дела, бизнес, времени совершенно ни на что не хватает. Но года идут, пора подумать о душе, о том, что куда главнее бизнеса и денег. В общем, говорил много и красиво, ты же знаешь, как он умеет. А потом взял и сообщил, что я его единственный наследник. Родная кровь, так сказать. А что может быть важнее родной крови? По мне, так у него всю жизнь всё было важнее этой самой крови, даже важнее собственного сына, просто пришло время, когда он понял, что силы иссякают, а рядом никого. Кроме молчаливой и безрадостной Лиануш.

– Он предложил тебе остаться?

– Да. Почти сразу. И, по всей видимости, ждал, что я ухвачусь за эту возможность, буду благодарен, у меня даже мысли не должно было возникнуть для отказа. А мне, если честно, было всё равно. Он чужой мне человек, по сути. И я не понимал, ради чего я должен менять всю свою жизнь. Просто сломать то, что построил. – Марк пожал плечами. – Я отказался. В тот момент у меня всё было, я жил, как считал, полной жизнью. И перебираться в Москву из Америки совершенно не собирался. Там была налаженная жизнь, с работой, домом мечты и ипотекой. Конечно, всё это невозможно было сравнить с тем, что предлагал мне дед, многомиллионное, скопленное им, состояние, но это ведь он его скопил. А я его не знал. Я смотрел на него, и понимал, что он чужой, и всё, что я чувствую, это жалость и сочувствие к пожилому человеку. Мы пробыли в Москве около недели и вернулись домой. Но чего я совсем не ожидал, так это того, что моя жена вдруг решит, будто наследство Меликяна – это наше с ней будущее. Я видел, как горели её глаза в Москве. Прекрасно видел, как она радуется походам по магазинам, новым шмоткам, дорогим ресторанам, даже личному шофёру. В тот момент я не придал этому особого значения, решил, что она имеет право развлечься. И совсем не ожидал, что, вернувшись в Америку, она начнёт меня потихоньку обрабатывать. Как-то незаметно разговоры о наследстве стали нашим каждодневным ритуалом. Маринка искала информацию в интернете о компании деда, говорила взахлёб о гостиничном бизнесе, строила планы на будущую жизнь, и решала, где мы будем жить после того, как разбогатеем. – Марк невесело хмыкнул, развёл руками и сообщил: – Моя жена вдруг сошла с ума. Даже просьбы моей матери не мутить воду, и оставить Меликяна с его деньгами в покое, ни к чему не приводили. Помню, мы поехали в очередной отпуск к родителям, и впервые за все годы брака, Маринка разругалась с моей мамой. Говорила, что та из-за своих обид отбирает у меня будущее. Что меня ждёт огромное наследство, и я должен его принять. Чего бы это ни стоило. Мама тогда здорово расстроилась, а я не хотел вставать ни на чью сторону. Просто потому, что не представлял, как я смогу взять и поменять свою жизнь в одночасье. Ради чего? А Маринка злилась, говорила, что я будто бревно, которое лежит в канаве, а мимо него жизнь проходит. Я тогда сильно удивился. Никогда не думал, что мы с ней живём в канаве. Мне казалось, что её всё устраивает, мы вместе радовались каждому достижению, даже маленькому.

– Деньги сводят людей с ума…

– Это были даже не её деньги. И не мои. Уже позже я узнал, что во время нашего с ней гостевания в Москве, между моей любимой женой и дедом состоялся интересный разговор. Когда он понял, что я посулами большого наследства не проникся, решил действовать через неё. Пообещал ей должность главного редактора в одном из популярных российских женских журналов, владельцем которого являлся. С дальнейшей передачей прав собственника.

Я припомнила свой разговор с Борисом Марковичем. Мне он ничего не сулил, ничего конкретного не обещал, но явно хотел прощупать почву. Как лучше на меня воздействовать при необходимости. Я помнила его пристальный, пытливый взгляд, и догадывалась, в каком тоне он вёл разговор с женой Марка. Он пытался обозначить цену, и, по всей видимости, сумел её установить. Цену, на которую та согласилась.

– Всё, что ей нужно было сделать, уговорить меня перебраться в Москву и встать под крыло деда. Мы с ним в то время довольно часто созванивались, и он без конца говорил мне о том, что устал, что он стар, что ему пора на покой. А я, как единственный наследник, обязан принять на себя все обязательства и занять его должность в компании, чтобы дело его жизни не пошло прахом в одночасье.

– А ты не хотел?

– Не хотел. Меня в моей жизни всё устраивало. Вот только перестало устраивать мою жену. Около года мы с ней спорили, доказывали что-то друг другу. Временами мне казалось, что она успокоилась, и мы снова живём так, как жили до этого. Вот только её наша жизнь перестала радовать. А ещё я стал замечать, что у неё появились деньги. Она стала позволять себе то, чего не могла позволить раньше. Суммы, которые она тратила на свои наряды, возросли в разы. Она потеряла интерес к работе, за которую так держалась, которую любила. Начала говорить, что колонки, которые она ведёт, темы, на которые пишет, примитивны и неинтересны. У неё появились новые знакомые, явно не нашего круга. Оказывается, она встречалась с ними, уже пытаясь вникнуть в работу журнала, которым владел мой дед. – Марк усмехнулся. – Знаешь, он весьма хитёр и изворотлив, будто не словами говорит, а твои самые несбыточные мечты озвучивает. Словно они вот-вот сбудутся.

– Марк, нельзя так строго её судить. Любой мог поддаться на его обещания.

– Глупости, – будто отрезал, сказал Марк. И пояснил: – Поддаться, может быть, можно было, но, Тамара, она была моей женой. Мы прожили с ней десять лет. И после этого пытаться меня обмануть, крутить-вертеть, изворачиваться, а затем и врать в глаза, придумывая какие-то отговорки для появляющихся на её карте больших денежных сумм… Она просто потерялась в возможности жить другой, незнакомой, богатой жизнью. В какой-то момент мне показалось, что она перестала соображать, что рядом со мной другой человек. Мы всё чаще ссорились, скандалили, Маринка всё чаще пыталась доказать мне, что я не прав, что нужно всё бросать и ехать в Москву. В конце концов, я не выдержал и предложил ей самой туда съездить. То есть, нам с ней пожить немного отдельно. Не знаю, может быть, она решила, что, если уедет, оставит меня одного, это как-то на меня повлияет, что я побоюсь её потерять… Наверное, так и было. Но после очередного скандала, она уволилась с работы, просто поставила на всём, чего столько лет добивалась, жирный крест, собрала вещи и уехала.

– В Москву?

– Да.

– И ты за ней не поехал?

Марк помолчал, раздумывал о чём-то. Выглядел подавленным. Весь этот разговор давался ему с большим трудом.

– Сейчас я уже не знаю, жалею я о том, что не поехал за ней или нет. Возможно, всё пришло к тому, чем и должно было закончиться. Поначалу я решил дать ей время. Одуматься, вернуться самой. Тогда я уже знал, что дед спонсирует все её решения. Но разве я мог что-то ему предъявить? Она просила у него денег, он ей давал. Но решения-то были её. Правильные или неправильные, решала она. Не знаю уж, задумывалась ли о том, для кого это более выгодно? Я не хочу с ней это обсуждать. Я знаю одно. Что через два месяца жизни в Москве, она приехала и сообщила мне о том, что беременна.

– И ты решил, что это не твой ребёнок? – осторожно поинтересовалась я. – Но то, что она была далеко, совсем не значит…

– Значит, – перебил он меня. Причём лицо его стало злым. – Это значит, что моя жена, с которой я была знаком большую часть своей жизни, завела там любовника.

– Ты доподлинно это знаешь?

– Я даже могу тебе показать фото. – Марк ухмыльнулся. – Мой дед – опасный человек, Тамара. А Маринка повелась на его обещания, как последняя дура. Поверила в то, что может делать всё, что хочет, что она там кому-то важна и нужна. Её просто подставили. Причём много стараться не пришлось. Как оказалось, достаточно было окружить её вниманием и подарками. И про мужа она тут же забыла. Зато потом приехала мне ребёнка предъявлять. И я после этого должен был что сделать? Простить, поверить, принять? – Марк даже зло хохотнул, а его руки самопроизвольно сжались в кулаки. На его лицо в этот момент было страшно смотреть.

– Ты уверен, что это не твой ребёнок?

Он на меня посмотрел.

– Мы подали иск об установлении отцовства. Которому она всеми силами препятствует. Ждёт, что я воспылаю желанием всё простить и забыть? Не будет этого.

– А тот мужчина? Если это может быть его ребёнок, он же должен проявлять какую-то заинтересованность в происходящем?

– Если честно, мне всё равно. Думаю, он давным-давно скрылся в тумане. Отыграл свою роль, получил свои деньги и исчез.

– Марк, но ты же сам говоришь, что всё это подстроил твой дед!..

Он кивнул.

– Да. Но дело же не в этом. Я могу относиться к деду, как угодно. Но того факта, что моя жена, с которой я прожил много лет, с которой у меня были планы прожить всю жизнь, которую я бы никогда не предал, взяла и предала меня, просто из-за красивой обёртки обеспеченной жизни, ничего не изменит. Я не знаю того человека, в которого она неожиданно превратилась. Не знаю. Я не поддерживаю деда, но он поступил в соответствии со своим видением жизни. В конце концов, мы с ним вряд ли когда-то станем близкими и родными людьми. Я стараюсь относиться к нему, как к отцу моего отца, и не более. Я не знаю, что такое родной дед, его в моей жизни не было. А Маринка, по всей видимости, поступила в соответствии со своими жизненными принципами, которые оказались не так уж и высоки. Так кого можно обвинять? Каждый сам несет ответственность за свои поступки. Она сделала то, что сделала. Она меня предала. Думала, что я не узнаю? Думала, что всё сойдёт ей с рук только потому, что нас разделяет океан? Она хотела шикарной, вольной жизни. По крайней мере, вольную я готов ей обеспечить.

Я вздохнула. Сидела, обхватив себя руками, и думала. Мысли были невесёлыми.

– Но ты всё-таки решил приехать в Москву и принять предложение деда о работе?

Марк нервно побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Меня в Филадельфии больше ничего не держало. Всё стало бессмысленным. Можно было переехать в другой штат, начать всё сначала… – Он качнул головой. – Не знаю. Я поехал встретиться с дедом, поговорить, потом решил остаться ненадолго. Если честно, меня заинтересовала работа. Да и зарплата, – признался он. – Бракоразводный процесс с дележом имущества высосал бы меня до дна. Ты, на самом деле, плохо представляешь, сколько стоит в Америке развод. Если у вас совместное имущество, кредиты, ипотека, а потом ещё… беременность. Маринка отказалась подписывать документы на развод, а потом ещё и алименты попросила, представляешь? Как узнала, что я в Москве, сразу выставила мне счёт. Это, вообще, нормально?

– Ты с ней разговаривал?

– О чём? – удивился он. – Да, у нас было несколько встреч, в основном, в присутствии адвокатов. Разводиться она не хочет, а я не хочу с ней жить. Её отец со мной разговаривал, но что я должен ему сказать? Я не хочу обсуждать её личную жизнь и принципы. Она меня предала. Предала всё, ради чего мы с ней жили, работали, старались. Продолжает утверждать, что это мой ребёнок.

– Ты не видел ребёнка?

– Зачем? Она сейчас живёт с родителями, здесь. Всё имущество в Америке мы должны продать, я даже ни на что не претендую, пусть забирает всё. Остались одни формальности. На данный момент всё упирается в установление отцовства. Но Маринка упёрлась, что в этом нет необходимости, ребёнок мой и устанавливать этот факт ни к чему. А что в этом такого страшного, если ей нечего скрывать? Или я не прав?

Я молчала. Я молчала, а Марк на меня смотрел. Затем попросил:

– Скажи что-нибудь.

– Что? – удивилась я.

– Что-нибудь, – настаивал он.

– Марк, ты не думал о том, что она хочет всё наладить?

Он качнул головой.

– Я даже думать об этом не хочу, – сказал он. – Я хочу развестись.

– А если ребёнок твой? Такая возможность есть?

Он вздохнул, в кресле откинулся, сложил руки на животе. Насупился.

– Наверное, есть. Я в этом плохо разбираюсь, но как говорит мама, по срокам вполне возможно, что ребёнок может быть моим.

– И что тогда?

– А что тогда?

– Тогда ты оставишь своего ребёнка в неполной семье.

– Правда? – Он зло хмыкнул. – А она об этом думала, когда крутила роман на стороне?

– Возможно, она тогда ещё не знала о беременности.

– Это не важно, Тамара. Это поступок, который не изменить. Поступок, на который она оказалась способна.

Я вздохнула, стала смотреть в окно. А Марк вдруг резко поднялся с кресла, пересел на кровать и ткнулся лбом мне в колени. Обнял меня руками.

– Хоть ты меня не ненавидь, – попросил он.

– Я не ненавижу, – сказала я. – Просто не знаю, что делать со всем этим.

– Тебе не надо ничего делать. Вот тебе ничего делать не надо. – Марк гладил меня, стараясь успокоить. – Я всё решу сам. Только дай мне немного времени.

– На что? – поинтересовалась я. – На то, чтобы ты развёлся с женой и ребёнком? Чтобы поставил точку?

Он оторвался от меня, сел. Взглянул на меня устало.

– Я всё равно с ней разведусь. И ты здесь совершенно не при чём, ты понимаешь?

Об этом всём стоило всерьёз подумать. Одно дело разводиться с женой, а совсем другое с женой и ребёнком. К тому же, как Марк сам сказал, что ребёнка не видел. А когда увидит, случиться может, что угодно. В нём могут взыграть отцовские чувства… если это его сын.

Мужчины всегда хотят сына, наследника. Возможно, у Марка он уже есть. Да и столь длительные отношения с женой, длинной практически в половину жизни, не могут просто взять и остаться в прошлом. Несмотря на разногласия и обиды, у них столько всего, что их объединяет, столько общих воспоминаний, мечтаний и планов. И просто взять и всё это зачеркнуть, очень сложно.

Ночь вышла долгой и тяжёлой. Мы с Марком оба практически не спали, но при этом не разговаривали, лежали в темноте и думали каждый о своём. Он заснул под утро, а я встала рано и спустилась вниз. Очень хотелось пить, я на цыпочках спустилась вниз по лестнице, но всё-таки оказалась не первой. Застала на кухне Веру Ильиничну. Она была в халате, едва причёсана, и, судя по покрасневшим глазам, тоже плохо спала. Посмотрела на меня, когда я вошла, и вздохнула.

– Хочешь чай? Чайник вскипел.

Я согласно кивнула, села на высокий табурет. Вера Ильинична поставила передо мной чашку, разлила по чашкам кипяток и добавила заварки из фарфорового чайника. Я заметила, что родители Марка любили чай, и всегда заваривали его по всем правилам, а не пили из пакетиков.

Из чашек исходил ароматный пар, а мы с мамой Марка за этим молча наблюдали. Затем она вздохнула, посмотрела на меня.

– Он тебе всё рассказал?

– Наверное, – сказала я. – Наверное, всё.

– Я ему говорила, что нужно было поговорить с тобой раньше, а не дожидаться вот такого исхода. Но я даже подумать не могла, что Марина к нам придёт. Я с ней больше года не общалась, не видела её. Она просто пропала с наших с Аркашей глаз. Хотя, знаю, что она давно уже к родителям вернулась. А куда ей, собственно, было возвращаться?

Я кинула на Веру Ильиничну быстрый взгляд.

– А что вы думаете… о ребёнке?

Кажется, её мой вопрос не удивил. Вера Ильинична пожала плечами.

– А что я могу думать, Тамара? Я его не видела. Мне никто не позвонил и не сказал, что я стала бабушкой. – Вера Ильинична тоже присела напротив меня, облокотилась на стойку, выглядела расстроенной. – Это ведь неправильно, да? – Она на меня посмотрела. – В конце концов, она всё ещё жена моего сына, и, как утверждает, что родила нам внука. Вот только утверждает и сообщает эти новости почему-то через адвокатов.

Я аккуратно пожала плечами.

– Я не могу вам ответить, – сказала я. – Я выслушала лишь одну сторону, и Марк очень обижен и оскорблён, но, по всей видимости, у его жены вои причины поступать так, как она поступает.

– Это-то и странно. Этого-то я и не понимаю. – Вера Ильинична подула на чай и сделала глоток. – Я знаю эту девочку с подросткового возраста, помню, как она была влюблена в Марка. Её любовь казалась такой чистой, такой безусловной. Она поехала за ним в Америку, зная, что никаких особых благ он ей предложить не может, да и вряд ли сможет в скором времени. Но тогда они были молоды, им хватало того, что есть. Да и не было разговоров об этом проклятом наследстве, – в сердцах добавила она.

– Вера Ильинична, вы должны знать, что Борис Маркович настроен очень решительно. Марк – его единственный наследник, и он так просто от него не откажется.

– Конечно, я это понимаю! Мой бывший свёкор – человек настырный и бесстыжий. И сейчас ему понадобился мой сын. Раньше он был ему не нужен. Да ему и собственный сын был не нужен. Борис Маркович был переполнен энергией, буквально штурмовал этот мир. – Вера Ильинична на меня не смотрела, водила пальцем по мраморной столешнице стойки с задумчивым видом. – Мой первый муж, отец Марка, он был совсем не похож на своего отца. В плане амбиций и упорства. Наверное, поэтому, они общий язык и не находили. Когда мы познакомились с Костей, я совсем молоденькой была. Он учился в Питере, а я только собиралась поступать, мама отправила меня к родственникам, чтобы прояснить ситуацию с поступлением. Ну, вот такая ситуация и вышла. Что мы с Костей случайно познакомились, а через пару месяцев я уже оказалась беременна Марком. Мне восемнадцать, Косте двадцать один. Он к тому моменту с отцом уже практически не общался, только с матерью созванивался, иногда ездил в Москву. Борис Маркович в то время заведовал московским универмагом, сама понимаешь, что это значило в то время. Костя открыто называл отца аферистом и вором, дел с ним никаких иметь не хотел. Даже денег, что Борис Маркович пытался преподнести нам в качестве подарка на свадьбу, не принял. Назвал их подачкой и отказался. После этого отношения окончательно прервались. Я мать Кости лишь пару раз видела. Она приехала на свадьбу, а потом на Марка взглянуть, когда тот родился. Особых эмоций по отношению к внуку я в ней не заметила, хотя сына она любила. Я видела, как она на Костю смотрит, но дальше взглядов ничего не шло. Она расцеловала сына, посмотрела на внука и уехала.

– И больше не приезжала? – удивилась я.

Вера Ильинична безразлично пожала плечами.

– Мне как-то некогда было об этом думать. Я знала, что Костя временами матери звонит, но она сама больше не приезжала, мне не звонила. Хотя, на квартире, которую мы в то время снимали, был телефон. Сейчас такое даже говорить странно, да? – Она улыбнулась, но её улыбка буквально сразу пропала. Вера Ильинична снова вздохнула. – Костя был тяжёлым человеком. Когда мы с ним женились, я ничего не знала ни о мужчинах, ни о семейной жизни. Мне казалось, что всё происходит так, как должно происходить. И ко мне он относится так, как мужчина должен относиться к женщине, к жене, к матери своего ребёнка. Мне совершенно не было с чем сравнивать. Мама всю жизнь одна, мужчины в нашем доме никогда не было. А Костя мне казался едва ли не принцем. Я же провинциальная девчонка из Кингисеппа, а он вырос в столице. В Питер от отца сбежал, от контроля и указаний. Это я сейчас понимаю, что многие черты характера, властность и капризность, он от отца перенял, вырос на том, как тот к матери относился, а та почтительно молчала, не перечила.

– Не знаю, какой была бабушка Марка, – осторожно заметила я, – но в такое отношение я очень даже верю. Судя по тому, как Лиануш Артуровна молча Борису Марковичу прислуживает.

Вера Ильинична кивнула.

– Костя от меня чего-то подобного ждал. А я, девчонка молодая, в течение многих лет, ему поддавалась. Первые годы мы жили в комнате в коммуналке. И я всегда думала, что Костя её снимает для нас, куда позже узнала, что комната принадлежала его матери. Она купила её специально для того, чтобы сынок в ней спокойно проживал, но в то же время не зазнавался. Знаю, что уже в то время, Борис Маркович мог позволить себе купить для сына отдельное жильё, но не хотел привлекать к себе внимание. Это, конечно, понятно, времена другие были. Но дело не в этом. Я уже потом поняла, что жила в каком-то тумане, меня бесконечно отгораживали от всего, что Костя считал важным или не женским делом. В мои обязанности входили домашние дела и ребёнок. Костя учился, подрабатывал, немного, нам едва хватало на жизнь. А я его за старания едва ли не боготворила, ведь мне рассказывали, что он оплачивает съём комнаты, и на это уходит львиная часть его зарплаты, потому что он не хочет никак быть зависимым от родителей. – Вера Ильинична безрадостно усмехнулась. – Потом оказалось, что эта самая львиная часть его зарплаты уходила на карточные долги. Любил Костя играть. Иногда даже выигрывал, и в такие дни становился щедрым и добрым. Покупал что-то мне или Марку. Но это случалось редко. А потом проигрался по-крупному, обратился к матери за помощью, но у той такой суммы не оказалось, и тогда он рискнул попросить отца о помощи, но получил резкий отказ. Сумма была большая, и всё, что могла сделать его мать, чем помочь, это продать комнату, в которой мы жили, и этими деньгами покрыть его долг. После этого нам пришлось переехать в Кингисепп. Мы поселились в квартире моей мамы, больше деться было некуда. Квартира у нас была двухкомнатная, но в доме барачного типа. Костя злился, кажется, он тогда на весь мир злился, а больше всех на своего отца. Тот на сыне окончательно крест поставил, даже жене приказал прекратить с Костей всякое общение, а уж тем более помощь. И та послушалась. Я-то и так со свекровью не общалась, меня её помощь всегда стороной обходила, внуком она тоже не интересовалась, а вот Костя был сильно расстроен. Видимо, мама всё же выделяла ему регулярно некоторые суммы денег. А тут он остался без поддержки, с семьёй на руках, буквально застрял с нами в маленьком провинциальном городишке. Ему пришлось пойти работать на завод, рядовым инженером, и он ненавидел, ненавидел и меня, и ту жизнь, в которую оказался затянут. Думаю, он подумывал сбежать от нас с Марком, в последние пару лет он стал злым и нетерпимым.

– Сколько Марку было, когда он погиб?

– Около восьми. Марк упрямо твердит, что не помнит отца, что был слишком мал, но я уверена, что помнит. Потому что при каждом упоминании его имени, напрягается. От одних моих слов, так реагировать не будешь. А я никогда ему ничего плохого про отца старалась не говорить. А значит, что-то помнит.

Я смотрела на Веру Ильиничну, пытаясь на её лице прочитать некоторые ответы на свои вопросы. Но затем всё-таки спросила:

– Он был плохим мужем?

Она обводила пальцем край чашки.

– Если сравнивать его с Аркашей, – попыталась отшутиться она, – то, без сомнения, не слишком хорошим. Чуткости Косте не хватало.

Я вздохнула. Подсказала:

– Он был не чутким, грубым, настырным, неуважительным. Он был игроком. Возможно, поднимал на вас руку. Скорее всего. И винил вас в своих неудачах. Видимо, это Марк и помнит.

Вера Ильинична провела ладонью по мрамору. Просто погладила прохладный, отполированный камень. Глаз на меня не подняла, но и не спорила.

– Если мой сын это помнит, я этому рада. В каком-то смысле. Надеюсь, что эти воспоминания из детства не дали ему превратиться в копию отца и деда.

– Странно, что после смерти сына, его родители не заинтересовались внуком. Это меня удивляет.

– Они приехали на похороны, на само кладбище, к нам даже не подошли. Я помню, что мама Кости стояла напротив и разглядывала Марка, очень внимательно, но рядом с ней стоял Борис Маркович, и она от него шага не сделала. Он сказал: «В машину», и она села в машину, и они уехали. Единственное, что мне потом передали конверт с деньгами, компенсировали затраты на похороны, и на этом вся их помощь внуку закончилась. Посчитали, что Марк будет получать пособие по потере кормильца, и ему этого будет достаточно. Может быть, и было бы достаточно, но через год умерла мама, а вскоре в стране начался полный бардак. Работы не стало, пенсии и зарплаты не выплачивали месяцами, и мы с Марком, можно сказать, выживали. Спасало то, что я работала в школьной столовой, с голоду не умерли. Но эти времена мой сын отлично помнит, уже достаточно взрослый был. Но самое ужасное воспоминание о тех годах, это даже не безденежье и отсутствие нормальных продуктов. Самое ужасное – это понимание бесперспективности твоего существования. Безрадостные дни сменялись один другим, и ты живёшь, понимая, что ничего не изменится. Ты просто перестаёшь верить в перемены, тем более в положительные.

Я ободряюще ей улыбнулась.

– Но вы же познакомились с Аркадием Михайловичем. Это вам в награду за все сложности и неприятности, что пришлось пережить. Кажется, он отличный муж.

Вера Ильинична кивнула. Согласилась.

– Отличный. И муж, и отец. Мне, на самом деле, повезло. Аркаша оказался в Кингисеппе случайно, в командировку приехал всего на пару недель, и мы с ним познакомились. В продуктовом магазине. Кто бы мог подумать.

– Это судьба.

– Судьба, – кивнула Вера Ильинична. – Я верю в судьбу. Нам с ним хватило всего пары недель общения, чтобы он решил забрать нас с Марком с собой. Конечно, понадобилось куда больше времени, чтобы выехать из страны. Для начала мы переехали в Питер, там расписались, потом стали оформлять документы для переезда в Израиль. Его родители тогда ещё жили в Питере, и, если честно, в большом восторге от выбора сына не были. – Вера Ильинична улыбнулась. – Да это и понятно. Уехал сын в командировку, и вернулся с какой-то женщиной, да ещё и с ребёнком. Женюсь, говорит. Я и не ждала, что нас с Марком сразу примут и полюбят. На это потребовалось время, но совместный быт сближает. Оказавшись в Израиле, мы некоторое время были вынуждены жить под одной крышей с Аркашиными родителями, и, слава богу, сумели найти общий язык. И к Марку они очень привязались, полюбили, а потом уже Маша родилась. Так мы превратились в одну большую семью.

Я слушала её, подперев подбородок рукой. Улыбнулась в конце рассказа.

– Здорово, – сказала я.

Вера Ильинична на меня посмотрела. Очень серьёзно.

– Я тебе не просто так всё это рассказываю. Как я уже сказала: я верю в судьбу, Тамара. И когда Марк привёл тебя к нам в дом… После стольких лет его отношений с Мариной, это было очень странно. Много-много лет Марк не приводил своих девушек в родительский дом, по понятным причинам. И было их наперечёт, две или три, во времена его студенчества, когда они с Мариной не встречались. А теперь появилась ты. И я понимаю, что для него это не просто так.

– Вера Ильинична, мы с ним знакомы всего ничего, – попробовала объяснить я. – По сравнению с годами их брака…

– Да. Мне много лет казалось, что их с Мариной брак не сокрушим. Они любили друг друга, по крайней мере, мой сын её любил. И я не думала, что в его жизни будут какие-то перемены. Но это было не его решение, Марина решила за них обоих. А уж почему она это сделала, сейчас уже не так важно. Но сейчас рядом с ним ты. И я хочу знать, насколько это важно для тебя.

Я смотрела в сторону.

– Я сейчас не знаю, что сказать, – сказала я ей, решив быть честной.

– Из-за Марины?

Я кивнула.

– Да. Всё это свалилось на меня в один день. Марк даже не говорил мне, что женат. – Я усмехнулась. – Я сейчас уже понимаю, что Борис Маркович пытался мне на это намекнуть…

– Он с тобой говорил?

– Да. Перед самым отъездом. Я даже Марку рассказывать не стала, посчитала, что этот разговор неважным, а сейчас вот передумала.

– У Меликяна не бывает неважных разговоров.

– Да, наверное, вы правы. Но если это на самом деле правда, и он буквально подкупил Марину…

– Он её не подкупил, Тамара, он её купил. Я никогда не думала, что моя невестка, которая прошла с моим сыном, буквально, огонь и воду, самое безденежье, способна на такое. Я помню её в те месяцы. Она очень сильно изменилась. Появлялась в нашем доме гордая, счастливая, очень дорого одетая. Помню, Машу за покупками в столицу брала, и Маша потом рассказывала, что они ни на чём не экономили.

– Но ведь она как-то это объясняла… такие траты, появившиеся у неё средства…

– Объясняла новой работой. И она у неё, судя по всему, была, но недолго. Марина оставалась в Москве несколько месяцев, видимо, тогда всё и случилось. Ну… этот человек. – Кажется, Вере Ильиничне даже говорить об этом было неловко. В её голове, в материнском сердце, не укладывался факт того, что у жены её сына был любовник. По всей видимости, на этом любовь и понимание Веры Ильиничне по отношению к некогда любимой невестке, закончилось. – И ведь не постеснялась в то время к нам в дом прийти. Марк был в Америке, а она из Москвы прилетела навестить родителей, вся такая сияющая, счастливая, довольная, и приехала к нам. С визитом. – Вера Ильинична лишь головой качнула. – Машу тогда в столицу забрала на пару дней. Я ещё тогда спросила: как же так, разъехались по разным странам, неужели по Марку не скучаешь? А она, помню, мне ответила: «Вера Ильинична, сейчас другие времена, от престижной работы не отказываются! Ничего страшного, если мы с Марком поживём некоторое время отдельно, он всё понимает». Понял, в итоге, не только Марк. Все всё поняли.

– Вы не пытались говорить с ней после? Может, она что-нибудь вам объяснила.

– Объяснила, – в негодовании кивнула Вера Ильинична. – Я позвонила ей, уже после того, как Марк сообщил нам о том, что подаёт на развод. Эта новость нас с отцом буквально оглушила. Я Марине позвонила, попросила объяснить. Если честно, думала, что Марк больше на эмоциях наговаривает, но Марина мне лишь одно сказала: что она не обязана ни перед кем отчитываться. Представляешь? Это она мне сказала. Я так всегда за них радовалась, поддерживала, внуков ждали, и мы с Аркашей и Маринины родители, мы были одной большой семьёй, а потом вдруг всё закончилось, и всё, что я услышала, это: не лезь не в своё дело. Нам даже не сообщили, что она родила. Мы узнали по факту, через адвокатов.

– Значит, её родители её поддерживают, защищают. Считают правой?

– Понятия не имею. С нами попросту перестали общаться. – Вера Ильинична вздохнула. – Это самое печальное, мы в одночасье потеряли близких друзей. А в том, что они поддерживают дочь, наверное, нет ничего странного. Марина – их единственный ребёнок, чему тут удивляться? Я просто не понимаю, чего она добивается? Что Марк возьмёт и всё забудет, простит? Так не такой он человек. Может, обман с деньгами он бы и простил, а вот измену – не сможет. Это я точно знаю.

– А если ребёнок всё-таки его? – негромко спросила я. Этот вопрос меня сильно волновал.

Вера Ильинична пожала плечами.

– Не знаю, как он к этому отнесётся. Будет сложно. Я знаю, что он предпочёл бы не общаться с Мариной, для него это тяжело. Хотя, с их фактического расставания прошло уже достаточно времени. А если их свяжет ребёнок, то это на всю жизнь. Придётся искать какой-то выход, идти на компромисс. Марк пока отказывается об этом думать. Он видит перед собой цель – развод, и идёт к ней. В своём упрямстве он похож на деда, этого не отнять.

– Вот поэтому я и не знаю, что делать, – призналась я.

– Думаю, тебе надо успокоиться. В конце концов, ты не властна над этой ситуацией. Всё произошло до вашего знакомства, и тебе придётся дать ей раскрутиться до финального конца. Единственное, что могу тебе посоветовать – не торопиться с выводами и решениями. – Вера Ильинична вдруг похлопала меня по руке. – Ты мне нравишься, Тамара. Правда. Ты спокойная, уравновешенная, рассудительная. Иногда мне хочется, чтобы в моей дочери было побольше твоей рассудительности. А она как Марина, если чего-то захотела, или не захотела, всё в клочья порвёт, а потом уже подумает.

– Я не хочу оказаться помехой, Вера Ильинична, – вдруг призналась я. И поняла, что эта мысль меня всю бессонную ночь и беспокоила.

– Помехой?

– Я не хочу, чтобы Марк думал, что чем-то мне обязан, что несёт какую-то ответственность. Они столько лет вместе, а если ещё и ребёнок у них общий… А тут я. – Я горько усмехнулась. – Можно сказать, случайность.

Вера Ильинична поднялась, убрала чашки из-под чая в раковину. А на меня кинула серьёзный взгляд через плечо.

– Порой случайности – это самые важные события в жизни. Поэтому и говорю тебе: не руби с плеча. Марк очень тобой дорожит. Я же вижу. Он очень давно ни на кого не смотрел так, как на тебя сейчас смотрит.

Я кивнула, соглашаясь, но особой радости от её слов не почувствовала. Просто Вера Ильинична ещё не видела, как Марк может смотреть на своего ребёнка. Думаю, в том взгляде восторга и любви будет куда больше.

А я пытаюсь себя не обнадёживать. Иначе как потом всё это пережить?

ГЛАВА 16

Не знаю почему, но все подходили с разговорами ко мне. Проснувшись позже и спустившись вниз, я застала на кухне Аркадия Михайловича, и тот, чего уж я совсем не ожидала от взрослого мужчины, участливо поинтересовался у меня, как я себя чувствую. А затем посоветовал не переживать.

– Всё непременно устроится, – то ли заявил, то ли пообещал он. И улыбнулся мне по-доброму.

Аркадий Михайлович улыбался по-доброму, а вот Маша наблюдала за мной с заметным злорадством. Хотя, непонятно, что конкретно я ей сделала. Или Марк прав, и его сестра, в противовес моей, попросту переполнена всяческими зловещими мыслями по отношению ко всему человечеству в целом. Стоило её отцу выйти за дверь дома, отправившись на работу, Маша, до этого момента молча попивающая кофе у окна с телефоном в руках, подняла на меня глаза и едко поинтересовалась:

– Так что, всё устроится? Как думаешь?

Я постаралась как можно спокойнее отреагировать на её тон, пожала плечами.

– Твой отец прав. Всё непременно устроится. Как-то, но найдёт равновесие.

Маша хмыкнула, я чувствовала, что наблюдает за мной, хотя сама успела повернуться к ней спиной. Принялась готовить для Марка завтрак.

– Не понимаю таких людей, как ты, – сказала Маша.

– Это каких?

– Которые верят, что всё возьмет и само устроится. Не прикладывая к этому никаких усилий!

Я всё же обернулась, взглянула на сестру Марка насмешливо.

– А разве ты не принадлежишь к таким людям?

– Я? – Маша всерьёз удивилась. – Конечно, нет.

– Правда? А, по-моему, как раз ты сидишь в тишине, сытости и спокойствии, и ждёшь, когда в твоей жизни всё само по себе наладится. Найдётся работа, найдётся прекрасный принц, и жизнь заиграет новыми красками. А все остальные что-то делают. Что-то, над чем тебе приятно насмехаться.

Маша буравила меня недовольным взглядом, после чего зло фыркнула, поднялась, и явно собиралась мне ответить, но только открыла рот, как её остановил суровый голос брата:

– Маш, иди, займись чем-нибудь полезным.

– Как я посмотрю, в этом доме все умнее меня, – всё-таки выдохнула она возмущённо. – Да?

– Иди, – повторил Марк.

Маша продефилировала мимо него, он проводил её взглядом, затем подошёл ко мне. Возникла секундная заминка, потом он наклонился, чтобы меня поцеловать, а я подставила ему щёку. Заставила себя улыбнуться, хотя, если честно, волновалась. Не знала, как мы будем с ним общаться после вчерашнего разговора, всё было зыбко и заставляло переживать.

– Не нужно было её одёргивать, – сказала я Марку.

– Она опять язвила.

– Это просто девчачьи разборки, ничего страшного.

– Машка подзадержалась в детстве.

– Скорее, в подростковом возрасте. Что и понятно, с ней всегда рядом родители. Всегда поддержат и позаботятся.

– То есть, взрослеть не обязательно?

Я отвечать не стала, лишь пожала плечами.

Подала Марку завтрак, налила кофе себе и ему, и присела напротив него за стол. Я пила кофе, съела печенье, что лежало в вазочке, и в задумчивости посматривала за окно. А Марк смотрел на меня. Затем спросил:

– Что мы будем делать? – А когда я перевела на него вопросительный взгляд, он, видимо, решил, что его вопрос прозвучал чересчур провокационно, и поторопился пояснить: – Летим в Грецию или нет?

– Я не знаю, – честно сказала я. – Разве у тебя не осталось здесь важных дел?

– Важные дела, – проговорил он с намёком, – займут ещё некоторое время, точно не одну неделю. Так какой смысл на них ориентироваться?

– Тогда решай ты.

– Хорошо. Закажи билеты. Думаю, нам не помешает побыть вдвоём. Подальше от всех наших родственников.

Можно подумать, что от родственников и проблем получится сбежать. Но, кажется, Марк обрадовался тому, что я не принялась отказываться, и не вознамерилась возвращаться в Россию прямо сегодня.

Билеты и отель мы заказали. Причём, вместе. Поведение Марка, его желание не спускать с меня глаз, казалось мне странным. После его вчерашних утверждений, что я ему нужна, что он не хочет и не собирается никуда меня отпускать, которые так сильно меня поразили, мне всё казалось странным. Взгляды, жесты, слова. Я не понимала, почему я вдруг стала ему настолько необходима. Всё случилось будто по щелчку пальцев. Причём, пальцами щёлкнула Марина, выходит, что так. И этот факт меня тоже не на шутку настораживал. Марк будто старался сделать всё назло жене. Ведь она ему всё ещё жена, законная, а совсем не бывшая, как он пытается утверждать. И то, что они больше года не проживают вместе и общаются в основном через адвокатов, особой роли не играет. Раз он так реагирует.

Отправившись после завтрака на пляж в одиночестве, я лежала на горячем песке, и под шум волн обо всём этом раздумывала. О Марке и его реакции на жену. Конечно, особо странного в этом ничего не было. Вспомним ещё раз о том, сколько лет они были вместе, делили общие мечты и планы на жизнь, и что их брак завершился весьма трагично. Или завершается. Не знаю, как правильно сказать. Но их отношения, зависимость друг от друга, которая, наверняка, до сих пор присутствует, меня не радовали. И я раз за разом обдумывала то, какую роль, какое место в своей жизни Марк определил для меня. Совершенно внезапно, взял и определил. Он говорит о том, что я ему нужна, но вдруг ошибается? Сейчас ему нужна моральная поддержка, нужен друг, человек, который подставит плечо в трудный момент, но готова ли я согласиться на эту роль? Ведь когда-то роль будет сыграна, Марк успокоится, найдёт в себе силы жить дальше, и буду ли я по-прежнему ему нужна?

Наверное, все эти мысли от неуверенности в себе. Другая бы на моём месте, встала, плечи расправила, широко улыбнулась, и заявила бы бывшей жене, что её время ушло. К тому же, она сама во всём виновата.

Разве не так? А я терзаю себя мыслями о том, не помешаю ли я примирению в чужой семье. И единственное, что становится совершенно очевидно на фоне моих терзаний, это то, что я, на самом деле, влюбилась. Раз так близко принимаю к сердцу всё, что происходит. Раз меня мучают мысли о том, что, возможно, мне придётся Марка отпустить, отойти в сторону, и жить дальше без него. И понимание этого меня мучает.

Может, к лучшему, если мы завтра уедем? Подальше от всего происходящего. Конечно, это не что иное, как бегство от проблем, но вариться во всём этом день за днём куда мучительнее.

– Думаю, нам надо поговорить. – Голос, раздавшийся в трубке, в первый момент показался мне незнакомым. Да он и был незнакомым, я просто догадалась, кто мог обратиться ко мне с такой претензией. И, надо сказать, я совершенно не удивилась звонку Марины. После утреннего спора на кухне, Маша вполне могла дать подруге, или кем она её считает, мой номер.

Когда Марина мне позвонила, я уже вернулась с пляжа, и в отсутствие Марка решила собрать наши вещи, раз уж мы решились завтра улетать. За этим процессом звонок его жены меня и застал. Я держала в руках футболку Марка, собираясь её сложить и определить на своё место в чемодане, и в этот момент услышала голос Марины в трубке. Весьма символично.

В течение первой секунды я раздумывала, какую манеру общения мне выбрать. Но, в конце концов, она, судя по тону, не собиралась быть вежливой, почтительной и терпеливой, поэтому я решила лишнюю степенность из своего поведения убрать. А ещё быть смелой и решительной. Не собираюсь прятаться за спиной Марка и жаловаться ему на всех, кто не так на меня посмотрел или не то сказал. Поэтому согласилась.

– Давай поговорим.

В трубке повисло секундное молчание, видимо, Марина тоже решала для себя, какую манеру поведения со мной ей выбрать. И, по всей видимости, решила быть настойчивой и высокомерной.

В общем, мы собираемся воевать. Как я поняла.

Марина назначила мне встречу в одном из кафе в центре города. Отказываться я не стала, хотя, скажу честно, предпочла бы избежать личной встречи и обсудить все наши проблемы по телефону. Но, в то же время, понимала, что по телефону мы вряд ли что-то сможем обсудить, и уж точно ни к какому решению не придём и понимания не найдём.

Сказав Вере Ильиничне, что пойду прогуляться, я вышла из дома, прошла всю улицу, и лишь там, на небольшой площади, взяла такси. Ехать было совсем недалеко, и я за время поездки не успела как следует подготовиться к разговору. Могла предположить, что именно Марина собирается мне сказать, наверняка станет задавать вопросы, порой и неуместные, но ожидания – это одно, а действительность – совсем другое. Жена Марка могла повести себя, как угодно.

Когда я вошла в кафе, Марина уже сидела за столиком у окна. В кафе было немноголюдно, на нас никто не обращал внимания. Я подошла, и мы, наверное, целых полминуты друг к другу приглядывались. По крайней мере, Марина точно меня оценивала, не стесняясь. И хмурилась при этом. Видимо, то, что видела, ей не нравилось. Я решила воспринять это, как комплимент.

Присела напротив неё, улыбнулась подоспевшей официантке и заказала чай. А когда девушка отошла, посмотрела на Марину. Внешне она была моей полной противоположностью. Темноволосая, кареглазая, взгляд настороженный, с оттенком того самого высокомерия. Хотя, возможно, раньше она такой не была. Наверняка, в молодости она была милой, добродушной девочкой, доброй и отзывчивой. Ведь за что-то Марк её полюбил, раз их отношения продлились столько лет. А сейчас она чувствует потребность бороться за своё место рядом с ним, отстаивать свои интересы и ребёнка. Это и делает её образ и переполняет её внутреннее существо решительностью и настойчивостью. Во мне этих чувств не было, и я пока не знала, буду ли я за что-то бороться.

– Вы собрались уезжать, – не спросила, а будто обвинила меня Марина. Спрашивать, откуда она это знает, я не стала, и без того понятно.

– Я заказала билеты, – подтвердила я. – Марк хочет уехать.

Перед Мариной стояла чашка с чаем, и она обхватила её пальцами, будто это было последнее, за что она собиралась держаться.

– Марк хочет уехать, – повторила она за мной. Не пыталась передразнивать, это было бы глупо и по-детски, но язвительности в её голосе явно прибавилось. Она снова смотрела на меня, взгляд из оценивающего превратился в придирчивый. – Вы ведь знакомы с ним всего ничего, я права?

– Скажем так, что это не ты права, а Маша рассказала, что знает сама. Кстати, меня зовут Тамара.

– Об этом мне Маша тоже поведала.

– Замечательно. Кажется, Маша нашла свою стезю в жизни. Обзор светской жизни.

Марина прищурилась, глядя на меня через стол.

– Откуда ты взялась на нашу голову?

После этого выпада, я вздохнула. Честно, вести разговор в подобном ключе, мне совершенно не хотелось. Обмениваться обвинениями, оскорблениями, какими-то громкими репликами, которые ничего за собой не несут, только напрягают обстановку. А она и без того напряжена, раскалившийся воздух хоть ножом между нами режь.

– Давай не будем скатываться до банальности, – попросила я её, стараясь сохранить спокойный, ровный тон. – Я не откуда не бралась, ни к кому в дом не напрашивалась, и меня даже нигде не подбирали. Мы с Марком оба взрослые люди, и наши отношения касаются только нас с ним.

– А у вас отношения?

Марина пыталась меня поддеть, а я лишь пожала плечами.

– Исходя из того, что он познакомил меня с родителями, видимо, да.

– Вы едва знакомы, – напомнила она. Марина нервным движением откинула за спину тёмные волосы.

– Вы тоже с ним когда-то были едва знакомы, – веско заметила я. – Всё начинается с минутного знакомства.

Марина неприятно усмехнулась, её взгляд впился в моё лицо. Наверное, собиралась что-то такое мне сказать, но подошла официантка и поставила передо мной чашку с чаем. И кинула на нас странный взгляд, по всей видимости, со стороны было заметно, а может быть, даже слышно, что за нашим столиком ведётся совсем не дружеский разговор. Я негромко поблагодарила, а вот на улыбку меня не хватило, я смотрела на Марину в этот момент.

Я решила взять инициативу в свои руки, и, когда девушка отошла от нашего стола, заговорила первой.

– Я не понимаю, для чего ты позвала меня. О чём поговорить? Попросить меня оставить Марка в покое? Или потребовать это сделать? Марина, мы обе взрослые женщины, – напоминать ей о том, что она даже старше меня, я не стала. По тому, как горели её глаза, можно было понять, что Марину настигло подростковое неприятие происходящего. Просто из-за моего существования в её вселенной. – Ты не можешь не понимать, насколько глупо звучат все твои претензии ко мне.

– Считаешь, что глупо? У нас семья!

– Понятия не имею, семья у вас или нет, – отказалась я принимать её довод. – Когда мы с Марком познакомились, он об этом не упоминал. Можешь, предъявить это ему в качестве обвинения. В измене или нет, решайте сами. Но до вчерашнего дня о твоём существовании мне не рассказал ни один человек. Даже Маша о тебе ни разу не упомянула. Так почему я, по-твоему, должна чувствовать себя виноватой? Решайте свои проблемы сами, между собой.

– Я и хочу решать проблемы со своим мужем наедине. Без чужих людей.

– Ты предлагаешь мне быстро уехать?

– Если в тебе есть хоть капля порядочности…

– С моей порядочностью всё отлично, – заверила я её. – Но я никак понять не могу, о чём ты со мной пытаешься договориться. И почему со мной? Если ты хочешь донести что-то до Марка, помириться с ним, – ведь ты к этому стремишься, насколько я понимаю? – то почему бы тебе не поговорить с ним?

– Он отказывается от встречи со мной.

– Понятно. – Я усмехнулась. – Но ведь он отказывается от встреч не только в последний месяц? Последний год он отказывается. Так какие претензии ты предъявляешь мне? – Я начала злиться. Марина смотрела на меня с таким обвинением, всерьёз пыталась выставить меня виноватой во всех своих бедах. А это было глупо и несправедливо.

– Что он тебе рассказал о нас?

– Что посчитал нужным, – отрезала я.

– И ты не хочешь услышать вторую сторону? У меня тоже есть своя правда.

– Я очень за тебя рада. Вот только, прости, но мы с тобой чужие, незнакомые друг другу люди, так для чего мне твоя правда? Марк для меня близкий человек, мужчина, которого я, – я всего на мгновение запнулась, – люблю. Мне интересно, что с ним происходит. И мне сейчас интересно, чем закончится история с его разводом. А мы с тобой незнакомы. А ты пытаешься давить на мою порядочность, на мою жалость, на женскую солидарность, как я понимаю. Даже не намекаешь, а открыто говоришь, что мне следует собрать вещи и уехать. Просто потому, что, с твоих слов, это твоя семья. А я никто.

– Кем ты работаешь?

Я поняла, что переборщила с командными нотками, но назад уже не повернёшь.

– Я управляющая одного из отелей в сети Бориса Марковича, – не стала я скрывать.

– Знакома с ним?

– С Меликяном? Да. Мы останавливались на пару дней в его доме в Москве.

– В его доме? – Марина усмехнулась. – И что? У старика не было к тебе никаких предложений?

– А какие у него могут быть ко мне предложения? – удивилась я. – У меня всё есть. Работа, квартира, машина, зарплата. Что ещё он мог мне предложить?

Марина едва слышно хмыкнула.

– Здорово. Повезло тебе.

– Не знаю, я об этом не часто думаю. А чего не хватило тебе? Насколько знаю, у тебя тоже всё это было. И даже больше. У тебя была семья, был Марк. Но тебе чего-то не хватило.

– Ты сама сказала, что мы друг другу никто. Так что ты не имеешь права меня судить.

– Я не сужу. Я удивляюсь.

– Ты просто не знаешь, каково жить с ним. Какие-то недели вместе, это не жизнь. А Марк – человек сложный.

– Я догадываюсь, – согласилась я. – И даже вижу проблему в том, что я тоже человек непростой.

– Марк любит, чтобы всё было по его правилам. Спорить с ним практически бессмысленно. Да, он… он будет делать для своей женщины всё, но при этом у него столько уставов и правил… Вся наша жизнь, в итоге, превратилась в распланированный им ритм. Он ушёл с головой в работу, в желании всего добиться самому. Понимаешь, самому! – Марина усмехнулась. – Он этому жизнь посвятил. Он всё распланировал. Когда он получит повышение, какая его ждёт зарплата, сколько лет понадобится на выплату ипотеки и моего учебного кредита. И что мы будем делать потом. Куда поедем, что купим. Он даже знал детально, что мы будем делать, если решим родить ребёнка. Что я уйду с работы, и что вернусь не раньше, чем через полтора года. В Америке никто не сидит с ребёнком по полтора года. То есть, всё, чего добилась я, пошло бы насмарку. Ведь карьера у него, ведь все счета оплачивает он. Только от этих разговоров у меня пропадало всякое желание заводить детей. Марк такой же, как его дед. Властный и упрямый.

Я всё это выслушала, затем решила удивиться.

– Но всё же ты хочешь всё вернуть. Я правильно понимаю?

Марина посмотрела мне прямо в глаза.

– Он мой муж. Мы вместе много-много лет. Я давно приняла его таким, какой он есть. Да, я признаю, что ошиблась. После стольких лет правил и предостережений, я оказалась одна в другой стране…

Я кивнула, поддакивая ей. Даже подсказала:

– Свободная, красивая и при деньгах.

Марина поджала губы, на меня смотрела колко.

– Вообще, это не твоё дело. Я тебе говорю всё это просто потому, что догадываюсь, что тебе рассказал Марк. Как я его предала и обманула, изменила. А для него всё, что отходит от его видения жизни, предательство и обман. А я считаю, что каждый человек имеет право на ошибку. Мы с ним свои совершили.

– Его ошибкой ты считаешь меня?

– Хотя бы. Но сейчас у нас есть шанс всё наладить. У нас ребёнок. – Я молчала и смотрела на неё, и тогда Марина продолжила, разыгрывая свой главный козырь. – Это его ребёнок.

– Почему же ты тогда не показываешь ему ребёнка? Раз он его.

– Я не показываю?! Это Марк не хочет нас видеть! Я несколько раз предлагала ему увидеть Костю.

Костя. Она даже назвала мальчика в честь отца Марка. Явное намерение выбросить белый флаг перед мужем.

– А он отказывается? – решила уточнить я.

– Ему видите ли, анализ ДНК подавай.

– А в чём проблема? Если мальчик сын Марка, сделай этот анализ.

Марина махнула рукой, отказываясь.

– А для чего? Чтобы признать, что есть повод сомневаться? – Она решительно покачала головой. – Нет. Потому что повода нет. Я совершенно точно знаю, что Костя – сын Марка. И никаких доказательств этому не нужно.

– Не нужно тебе, но нужно ему. У него есть повод сомневаться, согласись.

Стало понятно, что эти двое попросту запутались. Они уже несколько месяцев до хрипоты в голосе спорят и пытаются доказать друг другу то, что каждый из них прав. Марк хочет доказать себе и всем на свете, что жена его предала, и он имеет моральное право с ней развестись, даже с беременной, даже если она остаётся с грудным ребёнком на руках, если не получилось расстаться полюбовно раньше. А Марина пытается доказать, что всего лишь ошиблась, как-то случайно всё это получилось, с изменой, видимо, на фоне гормонального всплеска из-за беременности. Но беременна-то она была и ребёнка родила родному мужу, как честная жена. И понятно, что отпускать Марка она не желает.

– Перестань обвинять меня в том, в чём ты меня обвинять никакого права не имеешь! Это ты вмешиваешься в чужую семью, это ты встала на пути у меня и у моего мужа. И я прошу тебя по-человечески, дай нам самим разобраться. Марк не приезжал к родителям несколько месяцев, а сейчас у нас есть шанс сесть и всё обсудить. А ты опять его забираешь, опять он куда-то уедет. А у него здесь сын! Он его даже не видел.

– Моей вины в этом нет.

– Будет, – решительно заявила Марина. – Если он сейчас уедет с тобой, это будет твоя вина. И когда он осознает, возможно, ему потребуется на это много времени, он тебе не простит. Что из-за влечения к тебе, он пропустил столько важных моментов в жизни сына.

Как любил говорить мой отец: вот такой получается параллелепипед. Какой стороной не поверни, а я виновата. Увожу из семьи, увожу из страны, увожу от сына. Вроде бы и вины, как таковой, моей во всём происходящем нет, отлично справились без меня, а на душе паршиво. Если бы не был замешен маленький ребёнок, я бы Марину и слушать не стала. Но сама со вчерашнего дня много думала о том, сколько интересного Марк упускает в жизни сына. При условии, что это его сын.

Я отодвинула от себя чашку.

– Я дам Марку выбор, – сказала я Марине. – Если он захочет завтра уехать, это будет его решение. Не обессудь. Но я попрошу его с тобой встретиться и поговорить.

– Ты его попросишь? – переспросила Марина, явно недовольная моим решением. А ещё снисходительной интонацией. Но знала бы она, сколько моральных сил мне потребовалось, чтобы заговорить с ней свысока. Хотя бы попытаться. Просто для того, чтобы поставить точку, по крайней мере, в нашем сегодняшнем разговоре. У меня больше не было сил.

– А чего ты от меня ждёшь? – поинтересовалась я. – Что я сбегу от него в ночи? Этого точно не будет.

Это всё, что я могла сказать на тот момент. Марина всеми силами пыталась надавить на моё чувство вины, разбудить мою совесть, но я, честно, не считала себя в чём-то виноватой. И разговаривать с ней дальше никакого желания у меня не было, поэтому я поднялась, коротко попрощалась и покинула кафе. Оказавшись на улице, сделала глубокий вдох. Даже воздух показался чужим, с ароматами цветов, кофе и лёгкого морского бриза.

Снова короткая поездка на такси, снова прогулка по улице посёлка до дома родителей Марка, и невесёлые мысли. С ними я ехала на встречу с Мариной, с ними же и вернулась. Ничего не поменялось.

Как только я открыла калитку, из дома вышел Марк. Видимо, ждал меня, поглядывал в окно.

– Где ты была? – Его голос звучал встревожено.

– Гуляла.

– Гуляла? – Судя по его скептическому тону, моему объяснению он не поверил.

Я как раз приблизилась к нему, но вдруг поняла, что мне сложно смотреть ему в лицо. Не хотелось встречаться с Марком взглядом, будто я боялась увидеть в них что-то, что меня оттолкнет. Но я коснулась ладонью его груди, погладила.

– Кто дома? – спросила я.

– Никого. Мама с Машей отправились в магазин.

– Вот и замечательно. – Мои пальцы на его груди сжались, сминая ткань тонкой рубашки. Я потянула Марка за собой. – Пойдём.

Мне необходим был его поцелуй, прямо сейчас. А лучше не один, и не только поцелуй, но чтобы всё для меня. Для меня одной, без всяких мыслей о других женщинах. Мне так хотелось сказать ему: «Мой», и не отдавать никому. Накрыло какое-то отчаяние, и именно с этим отчаянием я целовала Марка, вся полностью отдавшись поцелую. Оказавшись в спальне, мы споткнулись о чемоданы, оставленные мною на полу, Марк от неожиданной помехи, даже ногой один из них пнул, но тут же вернулся ко мне. Я видела по его глазам, что он не совсем понимает происходящее, и всерьёз встревожен из-за моего настроения, но ничего выяснять он не собирался. По крайней мере, в этот момент. Одежда летела на пол, а я прижималась к мужскому телу, с жадностью вдыхала ставший родным запах, и целовала его. Целовала всюду, куда могла дотянуться. То отвечала на его жадные поцелуи в губы, то прижималась губами к его шее, плечу, груди. В какой-то момент Марк поймал меня, схватил пальцами за подбородок и попытался заглянуть в глаза. Видимо, всё-таки старался понять, что происходит. Но в тот момент я не готова была как-то реагировать на его вопрошающие, проницательные взгляды. Я чувствовала, что у меня горят щёки, по телу расходится жар, а руки сами по себе тянулись к Марку, чтобы обнять.

Он вздохнул, шумно и глубоко, затем снова меня поцеловал. Коротким, обжигающим поцелуем, прикусив зубами мою нижнюю губу. Прикусил и отпустил. Затем проговорил мне в губы:

– Обожаю тебя.

Я улыбнулась ему. Понадеялась, что мою вымученную улыбку он спишет на пьяную от возбуждения. И чтобы не смотреть ему в глаза, я откинулась назад, закрыла глаза и выгнулась ему навстречу. Марк целовал мою грудь, а я радовалась, что мне не пришлось в этот момент смотреть ему в глаза. А затем сама себе запретила думать о чём-либо кроме него. Вздохнула от удовольствия, застонала, обняла. И про себя всё же проговорила: «Мой».

Вспышка страсти была недолгой, но показалась мне феерической. Когда мы с Марком оторвались друг от друга, он, кажется, даже зарычал или что-то попытался сказать, но вышло что-то вроде урчащего стона, а я засмеялась. Лежала у него под боком, положив руку на его голую грудь, чувствовала, как высоко и часто она вздымается, и это было безумно приятное чувство. Я сама с трудом восстанавливала дыхание, но пусть всего на несколько минут, но на меня снизошло такое умиротворение и спокойствие, такое удовольствие, что я, даже если бы попыталась, не смогла бы припомнить ни одного раздражающего или тревожащего меня факта, или имени неприятного для меня человека. Мне было абсолютно всё равно, на всех, кроме мужчины, лежащего рядом со мной. Я водила ладонью по его груди, животу, снова прижалась губами к его руке, а Марк поймал мою руку и сжал мои пальцы. Я улыбнулась.

– Мы даже дверь в комнату не закрыли, – опомнилась я. С некоторой опаской глянула на тёмный проём в коридор.

– Никого дома нет, не переживай.

– Хорошо, что нет. Потому что рычать так, как ты, нельзя.

– Можно. С тобой можно.

Иногда он становился до безумия милым. И внутри у меня всё начинало трепетать. От звука голоса Марка, от интонаций с хрипотцой, даже от напускной бравады и лёгкой пошлости. Или прикосновений с нарочитой грубоватостью. Марк казался особенным, без конца заглядывал мне в глаза, держал за руку, шептал что-то мне на ухо, и от этого моё сердце таяло.

Оно и без того растаяло, далеко не сегодня, и от понимания этого было страшно. Что если моё сердце снова разобьётся?

Когда-то моё сердце разбили, и мне было очень трудно, пришлось постараться, чтобы собрать его воедино, но я подобрала каждый осколочек. А Марк грозит его и вовсе отобрать. А как мне жить без сердца?

– О чём ты думаешь?

– О тебе, – не стала я врать.

Марк перевернулся на бок, подпёр голову рукой и посмотрел на меня. Заинтересованно вздёрнул бровь, в глазах насмешка.

– И что именно ты думаешь?

Я улыбнулась, потрепала его по щеке.

– Что ты самый лучший мужчина на свете.

– Да? – Он довольно хмыкнул. – Мне нравится ход твоих мыслей.

– Не сомневаюсь.

Он опустил голову и прихватил губами мой сосок. Банальное заигрывание. Я закрыла глаза и сделала прерывистый вздох. Играть, так играть.

– Мысленно ты наверняка смеёшься надо мной.

Я глаза открыла, взглянула удивлённо.

– По поводу?

– Что такой взрослый мужик таскает тебя по родственникам. Даже мне это кажется странным.

– Я тоже таскала тебя по родственникам, – напомнила я.

– Ты девочка, тебе можно.

– Ах, я девочка!.. – Я рассмеялась.

Марк снова перевернулся на спину, лёг, подложил руку под голову. Другая его рука оказалась на голом животе, и он в задумчивости побарабанил по нему пальцами.

– Я вот думаю, может, заняться поиском квартиры уже сейчас?

– Какой квартиры? – Я села на постели, наклонилась за своим бельём.

– В Москве. Жить же где-то надо.

Я кивнула.

– Можно и сейчас. Я могу тебе помочь.

Мне же это ничего не стоит, я девушка бойкая, в плане решения каких-либо бытовых проблем. У меня их попросту никогда не бывает. Я не боюсь переездов, ремонтов, маленьких помещений, соседей по квартире и ипотек. Я всё могу.

Я прикрыла за собой дверь ванной комнаты, включила воду, но голос Марка всё равно слышала.

– Ты говоришь так, – сказал он, – будто тебе всё равно, где жить.

В первый момент я замерла. Ещё раз обдумала его слова, решила, что недопоняла, и Марк имеет в виду совсем не то, что пришло в голову мне. В конце концов, мужское и женское сознание устроено совершенно по-разному. И когда мужчина говорит: соберу шкаф, это совсем не значит, что шкаф будет с твоими вещами, но в его квартире. Это просто шкаф. Стенки, полки и болты. Поэтому никогда не стоит торопиться делать выводы, лучше лишний раз проанализировать и уже после реагировать.

Я повесила полотенце обратно, надела нижнее бельё, на всякий случай окинула внимательным взглядом своё отражение в зеркале, и уже тогда открыла дверь в комнату. На Марка посмотрела.

– Главное, чтобы тебе было удобно, – проговорила я. – Это же будет твоя квартира.

Моё платье повисло на спинке кресла, я его взяла и принялась одеваться. Крутилась перед зеркалом, и чувствовала, что Марк внимательно за мной наблюдает. Он так и лежал голый на постели, сунув руки под голову, в расслабленной позе, и меня разглядывал. Я в какой-то момент не выдержала и прикрыла дверь спальни. Не хватало, чтобы его мама или сестра вернулись из магазина, поднялись на второй этаж и стали свидетелями этой картины.

– Тамар, я предлагаю тебе переехать в Москву, – сказал он. Голос абсолютно спокойный и ровный. А я не то что бы удивилась его предложению или словам, но задумка Марка никак не согласовывалась с моими взглядами на ситуацию. Только час назад я сидела в кафе в компании его всё ещё жены, которая даже не просила, а настаивала на том, чтобы я поступила по совести и вернула ей мужа, а теперь Марк предлагает мне перебраться в Москву.

Я повернулась к нему, присела на край широкого подоконника, на Марка взглянула. Затем попросила:

– Может, ты трусы наденешь? А то как-то странно с тобой разговаривать о жизни, когда ты голый.

– Я и должен быть голый, – хмыкнул он. – Вот такой, как есть. Другим не буду. Прошу любить и жаловать!

Марк веселился, а я взглянула с намёком.

– Марк…

Он снова хохотнул, сел, подобрал с пола своё нижнее бельё и надел. Снова сел на постель, упёрся локтями в колени. И тогда уже взглянул на меня, с ожиданием.

– Так что ты мне скажешь?

Я вздохнула.

– Что я буду делать в Москве?

Он удивился. Или сделал вид, что удивился, потому что моя реакция его не порадовала.

– Ну, во-первых, ты будешь рядом со мной. А, во-вторых, будешь работать. Ты же не сможешь без работы, я правильно понимаю?

– А ты бы обрадовался, если бы я смогла? – Я намеренно ему улыбнулась. – Сказала бы: «Забирайте меня, Марк Константинович! Я вся ваша! Балуйте и содержите!».

– Содержите – слово неправильное, а вот баловать я готов. И если ты устала от работы, у меня никаких возражений не будет.

– Я не устала от работы, – поспешила я его заверить. – Я свою работу люблю. И моя работа, мой отель находится не в Москве.

– Тамара, это не твой отель, – напомнил он. – И, к тому же, ты такая молодец, что отель уже в тебе не нуждается. Пора двигаться дальше.

– Что значит – не нуждается?

– Я же сказал: ты молодец. Ты всё вывела на такой уровень, что персонал справляется без тебя. Заметь, тебе никто за эти дни не звонил. Ни по одному вопросу.

Я подозрительно прищурилась, глядя на него. Но согласилась:

– Не звонил. И это странно. Ты постарался?

– Нисколько.

– Марк, ты врёшь.

– Я просто попросил по пустякам тебя не беспокоить. И ведь не беспокоят, справляются.

– Это ещё неизвестно. Вполне возможно, что когда я вернусь, окажусь у разбитого корыта, и придётся начинать всё сначала.

– Прекрати говорить глупости. Если такое случится, легче будет весь персонал уволить, включая твою протеже Любу, и набрать новых. И получается, что ты не смогла их обучить за два года, да? Тебя, предлагаешь, тоже уволить? Или отправить на другое место дислокации. Например, в Москву. Поближе к продвинутому руководству, чтобы за тобой приглядывать.

Я ахнула. Поразилась:

– Как ты всё переворачиваешь!

Марк разулыбался, пожал плечами.

– Ты сама мне ответы подсказываешь. Но разве я не прав?

– Мне поэтому никто не звонит? Потому что ты такой умный?

– Не знаю, насколько я умный, судить не берусь, но считаю, что я прав. Вернемся и всё увидим своими глазами. Но я считаю, что тебе там больше делать нечего.

– Марк, там мой дом!

– Отлично, будешь приезжать в гости. А жить тебе там нельзя.

– Я не планировала никуда уезжать, ещё пару лет точно. У меня, в конце концов, ипотека.

– Тамара, но держит тебя там не она! – Марк вдруг тоже голос повысил, и взглянул на меня уже без всякого веселья.

– Это неправда, – сказала я, стараясь сохранить спокойствие. – Я просто хотела домой.

Марк поднялся, схватился за джинсы. В раздражении встряхнул их, прежде чем сунуть ногу в штанину.

– Ты съездила, пожила, насмотрелась. Или нет?

Я нахмурилась, решила возмутиться.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Наверное, правду.

– Какую?!

Он повернулся ко мне.

– Чтобы ты честно мне сказала, что поедешь домой для того, чтобы продолжить над собой издеваться. Ты так хочешь жить?

Я нервно сцепила пальцы, потом начала крутить запястьем. А Марк подступил ко мне совсем близко, пытался поймать мой взгляд, а когда я отвернулась, схватил за подбородок, поворачивая мою голову.

– Ты поедешь обратно к нему? – спросил он, глядя мне прямо в глаза. Если честно, от нервного напряжения у меня едва слёзы из глаз не брызнули. Не брызнули, но руку его от своего лица я решительно оттолкнула.

– Марк, я ни к кому ехать не собираюсь. Ты говоришь о том, чего нет.

– Я говорю о том, что доподлинно знаю. И больше чем уверен, что, когда ты приедешь, тебя ждёт один увлекательный разговор. Вопрос: хочешь ли ты его.

– Я ничего не хочу, – выдохнула я ему в лицо. – И разговаривать я ни с кем не собираюсь. Но я тебе повторяю: там мой дом, там мои родители. Ипотека!

– Выплатим мы твою ипотеку!

– Да с какой стати? – разозлилась я. Проскользнула мимо него, вскочив с подоконника, на котором так и сидела. Марк нависал надо мной, смотрел требовательно, и это было трудно переносить долго.

– То есть, ты отказываешься?

Я повернулась к нему. Взглянула со всей решительностью, которая во мне была.

– От чего? Переехать в Москву, снимать тебе квартиру?

– Не мне, а нам.

– Ах, нам! – Я инстинктивно сделала к нему шаг, я наступала. – А ты не забыл, что ты женатый человек?

Марк совершенно по-глупому всплеснул руками.

– Это тут при чём?

– Как это при чём? – удивилась я. – Значит, Виталик у тебя при чём. А женщина, которая у тебя в паспорте записана, никакого отношения к тебе не имеет?

– Тамар, я же сказал, что я всё равно с ней разведусь.

Я кивнула, подыгрывая ему.

– Разводись.

– Так разведусь! – Он неожиданно рыкнул так, что я вздрогнула. И поинтересовалась:

– Ты чего кричишь?

– Потому что ты меня не слушаешь!

– Я слушаю. Но пока всё, что я слушаю, это слова.

Он развёл руками.

– А что я должен делать? Я не могу никак ускорить этот процесс.

– Можешь, но не хочешь. – Мы встретились взглядами. – Встреться с ней и поговори. Как взрослые люди сядьте и обсудите всё.

– Мне нечего с ней обсуждать.

– Правда? А вот у неё к тебе уйма слов и предложений.

Марк подозрительно прищурился.

– Откуда ты это знаешь? – Я молчала, не зная, что сказать, и Марк сам догадался. – Ты разговаривала с Маринкой? Она тебе звонила? Ну, Машка…

– Звонила, – не стала я отнекиваться. – А сегодня мы с ней встречались.

– Что? Ты с ума сошла?!

– Не кричи, пожалуйста, – снова попросила я.

– А что мне делать? Какого чёрта вообще происходит?

– Происходит то, что все пытаются решить ситуацию, которую ты затягиваешь в тугой узел. Марк, она не даст тебе развод, – сообщила я ему. – И она имеет право затянуть процесс ещё не на один месяц, а возможно, и на год. Что, я не права?

– Даст, – упрямо проговорил он.

Я качнула головой.

– Нет. – И сообщила ему радостную новость: – Она не хочет с тобой разводиться. Не хочет. Она хочет сохранить семью.

– Да какую семью?!

– Наверное, ту, которая у вас была много лет. А сейчас ещё и ребёнок родился. – Марк собирался снова воспротивиться моим словам, но я остановила его жестом руки. Попросила: – Помолчи немного и послушай меня. На данный момент, мы имеем то, что имеем. У тебя есть жена и ребёнок. Твой он или не твой, это даже не важно. Он рождён в браке. Значит, официально ты отец. А если не только официально, Марк? Сколько бы от этого не отмахивался, но даже ты не отказываешься от возможности, что это может быть правдой. И на фоне этого ты предлагаешь мне всё бросить, то, что я так долго и старательно выстраивала, и начать всё заново с тобой, в Москве. И ты даже можешь мне поклясться, что ты со временем разведёшься, что с Мариной у тебя всё кончено, что ребёнок не твой. Но даже ты сам этого до конца не знаешь! А предлагаешь мне довериться ситуации!

Он в раздражении выдохнул. Насупился, сел и упёрся руками в подоконник. Я стояла перед ним, молчала, ожидая, что Марк что-то скажет, но повисла тишина.

– Хватит бегать от проблем, – сказала я ему. – Сядь и поговори с ней. – Кто бы знал, насколько тяжело мне было говорить всё это. Ведь, по сути, в данный момент я отпускала его этими словами. Отпускала обратно к жене, к ребёнку, и не знала, вернётся ли он оттуда. Ко мне. В горле встал ком. Я отвернулась и попыталась вздохнуть. Глаза предательски защипало.

– Что она тебе сказала? Пыталась оправдаться?

– Нет. Для чего мне её оправдания? Я не знаю эту женщину. Она сказала мне, что хочет сохранить семью, что у вас сын… которого ты никогда не видел. А я не хочу жить с этим камнем на шее, Марк. Ни в Москве, ни здесь, нигде. Ты сейчас предлагаешь мне начать что-то новое. Ты предлагаешь нам съехаться, снять жильё, что-то строить дальше, к чему-то идти вместе. Но у меня багажа нет. Я даже скажу больше, что в этом мне помог ты. Сейчас я могу сказать, что я отпустила свою обиду – к сестре, к родителям, к… Виталику. Я знаю, что даже если сейчас приеду домой, встречусь с ними, у меня не защемит сердце, как раньше. А вот насчёт тебя я не уверена. Потому что ты не с женой разводишься, ваши отношения только ваше дело. Ты сейчас разводишься с ребёнком, которого никогда не видел. А бегать от ответственности – это трусость. Но ты же не трус, Марк. Так чего ты боишься? Что увидишь их и не сможешь уйти?

Он поднял на меня глаза. Едва заметно качнул головой.

– Нет.

Я почти задыхалась.

– А мне кажется, что именно этого, – негромко проговорила я. – Раз так упорствуешь.

– Тамара, ты мне нужна. – Я сглотнула. – Ты слышишь? Я даже не знал, что так бывает. Встретить человека, и без всяких оговорок ему поверить. Не думать, не проверять, не гадать ни о чём… Мы с Маринкой были знакомы тысячу лет, прежде чем решили пожениться, я знал её… Мне так казалось. Но я так долго сомневался, она или нет, смогу ли я с ней прожить год, десять лет, всю жизнь. А с тобой не сомневаюсь.

Я поневоле усмехнулась, совсем невесело. Взяла и ляпнула:

– А раз не сомневаешься, тогда женись. Сам Бог велел.

Я сказала это из злости, из возмущения, а Марк ответил:

– Женюсь. Когда разведусь.

– Тогда разводись, – окончательно разозлилась я. Посмотрела на него и добавила: – Решай проблему.

ГЛАВА 17

Конечно, я не ждала предложения руки и сердца. Всё это было сказано в раздражении. Никаких действий, клятв и обещаний я от Марка не ждала. Даже его затея жить вместе в Москве казалась мне сюрреалистичной. Это было бы слишком просто и слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чтобы всё сложилось, как мозаика, в одну красивую картину. Но со мной подобных вещей не случается, кому знать, как не мне? Поэтому я совсем не удивилась исходу нашего с ним разговора. Вроде и не поругались, но остались друг другом недовольны. Мы друг друга не поняли. Наверное, из-за своей обиды на жену, Марк и включил упрямое сопротивление. Когда не хотел ни видеть Марину, ни слышать её, ни идти на контакт. И в его замыслах всё было просто. Он начнёт жизнь заново, с чистого листа. Возможно, он на самом деле хотел всего этого со мной, но я не представляла себе нашу с ним совместную жизнь в каждодневном ожидании телефонного звонка от его жены, настоящей или бывшей, с обвинениями в том, что он бросил их ребёнка. Марк же включил внутренний инфантилизм на полную, и отчаянно сопротивлялся, когда его пытались вернуть с небес на землю.

– Тамара права, – сказал ему Аркадий Михайлович, когда мы вечером собрались за ужином. Маша отсутствовала, так и не вернулась с матерью из поездки в город, и я подозревала, что не вернулась она не просто так. Скорее всего, встречалась или встречается с Мариной. Наверное, в два голоса обсуждают, какая я наглая хищница. Увожу мужа из семьи.

– Тамара права, – повторил отчим Марка, – вся эта история невероятно затянулась. И раз уж ты что-то решил, – Аркадий Михайлович кинул на меня быстрый, но многозначительный взгляд через стол, – то будь добр закончить предыдущие отношения.

– Я их закончил, давным-давно.

Порой Марк становился настолько упрямым, что его хотелось чем-то ударить. Потому что взять и встряхнуть как следует, силы у меня точно не хватит. Поэтому хотелось стукнуть, от души.

– Так объясни это ей, Марк, – невольно повысила голос Вера Ильинична. – Потому что отец прав, всё это слишком затянулось. – Она вдруг вздохнула. – Я виделась сегодня с Мариной.

Марк аж на стуле подпрыгнул, я почувствовала. На мать взглянул обвиняюще, а та на него нетерпеливо махнула рукой.

– Мы встретились случайно в городе. – Теперь укоряющий взгляд Марка достался мне, но я предпочла его проигнорировать. – Не скажу, что встреча была приятная, – продолжила Вера Ильинична, – но порой лучше так. Марина просила тебе передать, что хочет встретиться и спокойно всё обсудить.

– Ах, спокойно. Ну-ну.

– Марк!..

– Мама, мы завтра с Тамарой улетаем, – напомнил он.

А я подтвердила:

– Да. Днём. А утром ты вполне можешь решить эту проблему. Не думаю, что этот разговор займёт весь день. Подозреваю, что ты выскочишь из комнаты уже через пять минут.

– Но ты всё равно хочешь, чтобы я это сделал?

Я кивнула.

– Да, хочу.

В комнате повисла какая-то зловещая тишина. Никому больше не хотелось говорить. Ужин закончился практически в полном молчании, Марк злился, а все остальные предпочли оставить его в покое, не мешать. После ужина Марк ушёл в кабинет отчима, и я знала, знала зачем. Он звонил Марине. Причём телефонный разговор с ней занял куда больше времени, чем я предполагала, а, может быть, он просто сидел в кабинете в тишине и одиночестве, не знаю. Но я, сидя на диване в гостиной, и разговаривая с его родителями на ничего незначащие темы, про ремонт и новые шторы в спальне, если честно, внутренне вся подобралась. Мне казалось, что если я как следует прислушаюсь, то услышу через стену его голос, слова, которые он говорит, пойму, о чём они договариваются. Конечно, я ничего не услышала. Зато окончательно осознала, насколько мне неприятно даже думать о том, что Марк говорит с ней. Я поняла, что ревную.

Безумно, отчаянно ревную. И мне вопреки всем своим здравым суждениям и речам, не хочется, чтобы он с ней встречался. С женщиной, которую столько лет любил. Ведь может случиться такое, что, поговорив, они поймут, что ошибались, что поторопились, что им плохо друг без друга. Ведь столько лет вместе, под одной крышей, в одной постели – это, по меньшей мере, привычка, от которой очень трудно просто взять и отказаться.

А если ещё и ребёнок общий…

Вера Ильинична что-то говорила про цвет штор, а я сидела и не дышала, едва заставляла себя кивать временами в ответ на все её слова, и выдавливала из себя улыбки. А у самой больно-больно билось сердце в груди. В конце концов, я не выдержала, Марк так и не вышел из кабинета, я не дождалась его возвращения, а продолжать улыбаться его родителям, сил у меня не осталось. Поэтому я извинилась, с дивана поднялась и из гостиной вышла. Мне хотелось остаться одной. Я поднялась в спальню и, не включая света, легла на аккуратно заправленную постель. Я легла на стёганое покрывало, сложила руки на животе и стала смотреть в темноту. Сердце всё также тревожно билось.

– Я съезжу к ней завтра утром, – сказал Марк, когда вошёл в комнату.

Услышав его шаги на лестнице, я успела вскочить с кровати, зажечь свет и небрежно раскидать подушки на постели. Чтобы ничего не указывало на то, что я провела последние пятнадцать минут, пытаясь заглушить паническую атаку.

– Мы договорились о встрече.

Я кивнула.

– Хорошо.

– До дома её родителей ехать всего час, я успею вернуться до отъезда в аэропорт.

Значит, он поедет к ней домой, увидит ребёнка…

– Хорошо, – снова повторила я. Старалась выглядеть спокойно и непринуждённо, но давалось это сложно, я чувствовала внимательный взгляд Марка.

– Ты же этого хотела, чтобы я с ней поговорил.

Я посмотрела на него, попыталась придать лицу удивлённое выражение.

– Конечно, хотела. Ты думаешь я против? Совсем нет. Это правильное решение.

Он кивнул, кажется, успокоенный.

– Наверное, ты права. Это правильно.

Марк уехал рано утром. Мы снова не спали всю ночь, молчаливо лежали рядом и думали каждый о своём. Это было тяжелее всего. Ни у кого из нас не хватило смелости взять другого за руку и заговорить. Наверное, потому, что говорить ещё было не о чем, никаких решений, признаний, новых поводов для обсуждений ещё не было. В голове сплошные догадки, предположения и страхи. По крайней мере, меня эти самые страхи переполняли. И я знала, предчувствовала, что, хотя бы часть из них обязательно сбудется. Начнёт сбываться завтра.

Когда Марк уехал, а я трусливо притворилась спящей во время его ухода, чтобы не пришлось смотреть ему в глаза в этот момент и с ним прощаться, не зная, чем закончится его разговор с Мариной, я тоже не смогла долго лежать в постели. Бездействие сводило с ума. Я встала, привела себя в порядок, заправила постель со всей пристрастностью к деталям, которая во мне была, а затем открыла собранные вчера чемоданы и вытащила из них все вещи. Пару минут стояла над ними, разглядывая заваленную постель, после чего принялась собирать всё заново. Но теперь уже в другом порядке. Через час всё было готово.

За час Марк должен был доехать до дома родителей жены. Наверное, он уже у них.

Я вздохнула, отвела взгляд от часов, прошлась по комнате. Ожидание сводило с ума.

– Вера Ильинична, вы можете вызвать для меня такси? Я уезжаю.

Решение пришло как-то неожиданно. А, возможно, это было даже не решение, а озарение. Я вдруг поняла, что чем бы разговор Марка с женой не закончился, он ничего не решит. И, начав налаживать мосты, ему будет совершенно глупо сейчас срываться с места и уезжать, якобы в отпуск, с другой женщиной. Марк снова будет рваться, так и не доведя ни одного дела до конца. А я буду с ним рядом в Греции, и вздрагивать от каждого телефонного звонка, гадая, о чём же, на самом деле, они договорились, что решили. Вдруг Марку просто показалось неудобным выставить меня за дверь после своих обещаний, вдруг у него не нашлось слов, чтобы объяснить мне изменившуюся ситуацию?

Вера Ильинична тревожно качнула головой.

– Уедешь без него? Ты же понимаешь, что Марк разозлится.

– Разозлится, – согласилась я. – Наверное. Но так будет лучше. Ему не следует сейчас уезжать, вы же сами понимаете. Если их разговор приведёт к какому-то итогу, Марку лучше довести всё до логического конца. Ему нужно остаться. А если я его дождусь, он не будет меня слушать, и меня не отпустит. – Я вздохнула. – Так что, мне лучше уехать сейчас. Не хочу быть третьим лишним.

– Может ты и права. – Вера Ильинична даже по руке меня погладила в знак поддержки, по плечу погладила. – Мне очень обидно за тебя.

Я сглотнула.

– Ваш сын меня пока ничем не обидел. Я не сбегаю, я просто хочу дать ему возможность во всём спокойно разобраться. А дальше будь, что будет.

– В Грецию полетишь или домой?

– Не знаю.

Я, правда, не знаю. Я приехала в аэропорт с билетами в Грецию в руках. У меня была безумная мысль, что Марк кинется следом за мной, успеет, и всё будет, как в хорошем, романтическом кино, когда двое целуются в аэропорту, у стойки регистрации, успев встретиться в последний момент. Смотрят друг на друга счастливыми глазами, а потом, рука об руку, заходят в самолёт и улетают в счастливое «завтра». Но так, как я жила в реальном мире, не особо верила в подобный поворот событий. Его и не произошло.

Конечно, Марк не успел. Я знала, что он не успеет, что не выскочит из дома Марины через пять минут, им на разговор должно было понадобиться куда больше времени. Так и случилось. И я, сидя в зале ожидания, судорожно сжимая в руке два билета в Грецию и телефон, пыталась представить, о чём они говорят. Как смотрят друг на друга, какие темы поднимают, как Марина пытается что-то доказать и оправдаться, а Марк слушает её с каменным выражением лица. Но слушает, слушает. Зная, что время уходит, и он не успевает.

Он позвонил за несколько минут до окончания регистрации. Я вздрогнула всем телом, когда телефон в моей руке завибрировал. Ещё секунда мне потребовалась на то, чтобы найти в себе силы и ответить на звонок.

– Зачем ты уехала? – спросил он.

– Не видела смысла оставаться, – честно сказала я. – А тебе уезжать нельзя. Сейчас нельзя.

– Глупости, мы могли поменять рейс…

– Марк, у нас у каждого свои причины и свои проблемы. И все их надо решать, в своё время. Твоё время пришло.

– И ты меня бросила?

Я нервно сглотнула. Посмотрела на высокий потолок, из груди сам по себе вырвался вздох. Хорошо, что не судорожное рыдание.

– Я тебя не бросала. Я, наоборот, отдаю тебе в руки все карты и возможности. Решай свои проблемы, не оборачиваясь на меня. Не хочу, чтобы ты ориентировался на мой жалобный взгляд.

– А он у тебя жалобный?

– Я не знаю… Зато знаю, что мне нужно уехать, оставить тебя принимать правильные решения… одному.

– Тамара, я потребовал анализа ДНК.

– Ты потребовал? – усмехнулась я. – Ты ребёнка видел?

– Какая разница? Мне нужно подтверждение!..

– Марина сразу согласилась, да?

– Да. Что странно.

– Ничего странного, – проговорила я негромко. Это её последний и самый главный козырь. Потому что она уверена в отцовстве мужа. Это мужчина, невнимательный и не слишком мнительный, может взглянуть на младенца и ничего конкретного, какой-то особой схожести в чертах лица или характере, не заметить. А женщина всё видит и знает. Пройдёт несколько дней, и Марк убедится в том, что он полноценный родитель, со всеми правами и обязанностями.

В груди стало очень больно, настолько, что стало трудно дышать. Я поднялась с неудобного кресла, опираясь на ручку чемодана.

– Ты летишь домой? – спросил Марк.

Я зажмурилась, собралась с силами и ответила:

– Нет. У меня отпуск. Я лечу отдыхать.

– Тамара, я прилечу через несколько дней, – пообещал он. – Слышишь? Как только всё устроится.

– Слышу, – сказала я. Дошла до стойки регистрации, подала паспорт и билеты. – Другой пассажир не летит, – сказала я девушке так, чтобы Марк мог слышать. А в трубку проговорила: – Пока. Мне нужно садиться в самолёт.

– Пока, – отозвался он, а голос был печальный и расстроенный. А ещё виноватый. Я отключила телефон, забрала свой паспорт, а про себя повторила: другой пассажир не летит.

Греция встретила меня жарким солнцем, маревом и многоголосьем разношёрстных пассажиров, грузчиков, таксистов и разных зазывал. Я некоторое время стояла с чемоданом у всех на виду, осматривалась, затем согласилась на призывы седовласого грека отвезти меня в город на своём раритетном автомобиле. Автомобиль был старый, без кондиционера, с пружинным задним сидением и окном, что открывалось механически. То есть, необходимо было крутить ручку, чтобы опустить стекло. Зато водитель оказался сговорчивым, и, пообщавшись со мной на ломанном английском, согласился внезапно изменить маршрут и отвезти меня вместо Ретимно, где хотел отдохнуть Марк, в Лассити. У нас был забронирован отель, огромный номер с видом на море, но что мне было делать в этом номере одной? Сидеть и ждать, что вдруг Марк всё бросит и приедет ко мне? После того, как я сама уговаривала его остаться в Израиле и решать семейные проблемы?

Я могла позволить себе оплатить свой отдых. Пусть не шикарный, не в пятизвёздочном отеле, зато он обещал быть спокойным. Я никому ничего не буду должна.

– И что, вот так всё и закончится? – спросила меня опечаленная моими новостями Маринка, когда я позвонила ей с пляжа. Хотела доложиться, что я молодец, что сделала, как она хотела – отправилась к морю, отдыхать. И сейчас лежу в шезлонге на великолепном пляже, смотрю на невероятно голубую воду, щурюсь на солнце, можно сказать, что довольно, потягиваю яркий коктейль через трубочку с зонтиком, и звоню подруге.

– Не знаю, – сказала я ей по поводу закончится или нет. Я, правда, не знала.

– Обидно, – вздохнула Маринка. И тут же поинтересовалась: – Греки вокруг тебя похожи на древнегреческих богов?

Я всё-таки рассмеялась и ответила:

– Все, как один.

Кроме Маринки я ни с кем не разговаривала за всю неделю своего отпуска. Марк пытался мне звонить, но после того, как я в очередной раз не ответила на его звонок, он прислал мне, по всей видимости, гневное смс. «Ты не заселилась в отель, я проверил. Ты где?». Он проверил! Я долго думала, прежде чем написать ему короткий ответ. Написала лишь то, что он и сам отлично знал: «У меня отпуск». В ответ мне пришло сдержанное: «Хорошо, отдыхай». На этом наше общение с Марком закончилось.

Я не знала, что мне делать с ним. Ситуация складывалась странная, ведь любое моё сообщение, звонок выглядело бы, как навязывание, или откровенная надежда на будущее. Уже достаточно изучив Марка, я знала, что человек он очень ответственный и обязательный. И по отношению ко мне он считает, что взял на себя некоторые обязательства. А в свете нынешних обстоятельств это может стать для него дополнительной ношей. А я, этой самой ношей, становиться для любимого мужчины не желала. Возможно, я совершала глупость, огромную ошибку, и нужно было поставить свои интересы превыше всего и побороться за его внимание, но я решила сделать шаг в сторону. Дать Марку возможность спокойно разобраться в том, что происходит в его жизни. Жена, ребёнок… Я не хотела стать уже даже не третьей, а четвёртой лишней.

В разговорах с Маринкой пару раз всплывало её возмущение по поводу моей позиции. Она называла меня трусихой, и пыталась меня сподвигнуть на борьбу. А я не хотела бороться с маленьким ребёнком, который был ни в чём не виноват. Я хотела, чтобы его родители разобрались между собой без вмешательства посторонних лиц. В треугольнике Марк – Марина – ребёнок, я была как раз-таки посторонней.

В Греции я провела около недели. Больше не выдержала. Я поездила по стране, хотя была здесь ранее, полюбовалась на красоты природы, на огромное количество архитектурных памятников, познакомилась с людьми, я даже улыбалась и старалась выглядеть счастливой и быть лёгкой на подъём. В другие дни я много времени проводила у моря, загорала или просто сидела и смотрела на воду. Правда, от этого сидения и смотрения никаких позитивных мыслей в моей голове не появлялось. Наоборот, я начинала грустить, слёзы подкатывали к глазам, в горле вставал ком, и единственное, чего хотелось в этот момент – это, если не увидеть, то хотя бы услышать голос Марка. И я кляла, кляла себя за свою гордость, за свою нерешительность, за свою совестливость. Ведь чего мне стоило ответить на его звонок в своё время и сказать: люблю, приезжай ко мне, тебе, кроме меня, больше никто не нужен. Но я знала, что нужен. Знала, что, если у Марка есть сын, он будет ему нужен. И ему предстояло решить эту дилемму и со всем разобраться самому.

А я отправилась домой.

Ощущения, если честно, были странными. Я возвращалась домой, в свою квартиру, на свою любимую работу, после двухнедельного отсутствия, а у меня почему-то было ощущение, что меня обманули. Я отлично помнила, о чём думала, уезжая из родного города вместе с Марком. Собственное решение, спонтанный отъезд, казались мне невероятным приключением, которое меняет мою жизнь на корню. Было у меня такое чувство. Будто я не вернусь. И вот я возвращалась, и чувствовала себя потерянной, совершенно не представляла, что мне теперь делать. Даже мысль о том, что завтра смогу появиться на работе, что нужно будет делать вид счастливой, отдохнувшей женщины, вернувшейся со средиземноморского курорта, что-то рассказывать, делиться впечатлениями, как люди поступают обычно, меня буквально пронзала насквозь. Но ведь не может внезапно случиться так, что я разлюбила свой отель? Что мне надоело, опостылело? Неужели мне снова захочется сбежать?

Первому, кому я позвонила, был Пастухов. Наверное, потому, что меня на самом деле испугала мысль, будто я не приживусь на прежнем месте. И мне могла помочь информация о том, что все две недели сотрудникам отеля меня сильно не хватало, и они, как один, нуждались в моём присмотре и наставлениях. Конечно, явись я завтра на работу, примерно это я от Любы и услышала бы. Наверное. Кто знает, возможно, ей понравилось место управляющей. Но лучше узнать эту информацию от начальства, чтобы знать доподлинно заранее.

Игорь вроде и обрадовался моему звонку, но так просто прощать меня не собирался. Судя по ехидным и недовольным интонациям. А ещё он осторожничал.

– Вернулась? И как отпуск?

– Нормально отпуск, – соврала я, стараясь говорить бодрым, довольным голосом. – Греция, как всегда, выше всяческих похвал.

– Значит, Греция.

– Да, а что?

– Ничего.

Я, глядя на своё отражение в зеркале, многозначительно закатила глаза. С возрастом всё чаще и чаще мужчины выводят меня из себя своими гнусными, собственническими замашками. Вот, спрашивается, Пастухову что надо? Мы с ним сто лет, как друзья, или стараемся быть друзьями, у него и вовсе в личной жизни всё замечательно, а он всё равно считает возможным меня в чем-то обвинять и на меня обижаться. Как всё это понять? Я же не обижаюсь на него за то, что женился через год после нашего расставания и, как сам утверждает, счастлив в браке? Я же не ревную, не предъявляю претензий, не обвиняю его ни в чём.

– Игорь, мне на работу выходить? – спросила я его без лишних обиняков. Играть в мужские игры мне откровенно надоело.

– А ты не собиралась? – решил он удивиться.

– Я не знаю. – Я не сдержала смешка. – Возможно, все отлично справляются без меня.

– Вообще, справляются. Люба у тебя молодец.

– Люба – молодец, – повторила я без особого веселья.

– К тому же, я не знаю, что с тобой делать, – добавил возмущённый моим поведением Пастухов. – А вдруг через неделю тебе снова захочется в отпуск? И ты сбежишь, не предупредив меня.

– Игорюш, тебе не стыдно? – решила поинтересоваться я. – Я два года без отпуска отработала, и никогда тебе не жаловалась. Никогда не жаловалась, и поблажек не просила. А сейчас ты будешь упрекать меня за две недели законных выходных? Да, если хочешь, у меня сдали нервы, и я сбежала. Если этим я тебя разочаровала, что ж, я пойму. Готова уйти с должности управляющей, могу даже отправиться, куда скажешь, – расхрабрилась я. – Вспомню молодость. А что? Начну всё сначала. В той же Турции. – Мне вдруг стало весело от такой перспективы.

А Пастухов поинтересовался:

– Ты с ума спятила, Яворская?

Он так и сказал: с ума спятила. И совсем не смеялся.

– Почему? После отпуска я чувствую в себе силы!..

Игорь недовольно крякнул в трубку, кажется, вздохнул.

– Понятно. Принц оказался не таким уж принцем, да? Теперь от него в пустыню побежишь?

Я замолчала, веселье меня покинуло, и мне стало горько. Я замолчала, продолжала смотреть на своё отражение в зеркале. Стояла в своей прихожей, это был мой дом, можно сказать, что выстраданный и выпестованный, а мне здесь было плохо. Я задыхалась.

Я опустила голову, отошла от зеркала, прошла на кухню и села у окна. А Пастухову сказала:

– Игорь, мне нужно что-то делать. Пожалуйста. Иначе я сойду с ума.

Он молчал, слишком долго. И я представляла, как Игорь сидит в своём дорогущем кресле, в кабинете с видом на московские дворики и скверы, нетерпеливо барабанит пальцами по столу, а на лице тревожное, недовольное выражение. А всё из-за меня. Потому что Игорю не всё равно.

– Хорошо, – сказал он, в конце концов. – В понедельник можешь выходить на работу. А там будем думать. Может, тебе и, правда, лучше уехать. На время.

Я спорить не стала. Поблагодарила его, попрощалась и отключила телефон.

Может, не нужно было торопиться приезжать домой? Осталась бы в Москве на пару дней, погостила у Маринки… выслушала бы очередную порцию нравоучений на тему того, что сейчас не те времена, чтобы разбрасываться стоящими мужиками. А уж тем более от них прятаться и таиться, когда они сами тебя ищут. Вот только Марк меня не искал.

– Как твой отпуск? – спросила меня мама, когда я позвонила. Позвонить решилась только вечером. Тишина и пустота вокруг меня, царящие в квартире, отчего-то ввели меня в ступор. По всей видимости, я успела отвыкнуть от одиночества. Хотелось разговоров, чьего-то присутствия рядом, просто чтобы что-то непременно происходило. А не вакуума, обрушившегося на меня по возвращении домой.

– Хорошо, – осторожно ответила я.

– Мы с отцом переживаем, – добавила она.

Такие слова говорились мне редко, обычно переживать на мой счёт родителям не приходило в голову, у меня априори было всё хорошо. Даже несмотря на то, что частенько я жила за тысячи километров от них. А когда я от мамы это услышала, мне вдруг стало стыдно. Я даже сказала:

– Извини. Я не хотела никого волновать.

– Это Тома? – услышала я радостный голос сестры на заднем плане. – Мама, это она? – Ляля отобрала у матери телефонную трубку и зачастила: – Томочка, ты, наконец, вернулась! Мы так переживали за тебя! Ты ведь приедешь к нам?

– Приеду, – пообещала я, а Ляля тут же добавила:

– Сегодня. Приезжай сегодня. Я так по тебе соскучилась!

Как ответить отказом сестре, я не придумала. Попыталась намекнуть, что время близится к вечеру, и я, непременно, приеду завтра, но Лялька тараторила и тараторила. О том, что мне совершенно незачем сидеть дома в одиночестве. А дома меня ждут.

Именно эти слова меня и подкупили. Что меня дома ждут. На душе после них стало не радостно, а наоборот как-то слишком тоскливо, и я сделалась. Пообещала, что приеду совсем скоро.

А что мне, особо, тянуть? Сесть в машину и проехать каких-то пятьдесят километров. Главное, нужно улыбаться родственникам, и ни в коем случае не показывать, что я чем-то расстроена.

А если они станут задавать вопросы о Марке? Где он, какие отношения между нами, почему я вернулась одна… Я даже представила осуждающий взгляд отца, когда я своими лёгкими ответами приведу его к мысли, что это был лишь очередной ничего незначащий роман, увлечение, ни к чему не обязывающая влюблённость. Появился Марк в моей жизни и также внезапно исчез. Отец ведь уверен, что моя жизнь наполнена вот такими встречами и расставаниями, что моя жизнь напоминает фейерверк, а пора бы уже задуматься о будущем и семье. Придётся всё это как-то пережить.

Я обдумывала всё это, пока ходила с тележкой по залу большого супермаркета, набирая всяких вкусностей для семьи и детей. О деньгах задумываться совершенно не хотелось, и я сметала с полок деликатесы, сладости и даже заглянула в отдел игрушек, выбрала детям подарки.

– Ты с ума сошла, – ахнула мама, когда увидела пакеты, которые мы с отцом внесли в дом. – Зачем ты так потратилась? – Она даже руками всплеснула.

Я улыбнулась.

– Иногда можно себя порадовать, – сказала я. Наклонилась к маме, когда та вознамерилась меня расцеловать. Её ладони легли на мои щёки, и на какое-то мгновение замерли, мама вглядывалась в моё лицо. Не знаю, что именно она пыталась высмотреть в выражении моего лица или во взгляде, но, в конце концов, сказала:

– Ты загорела. Очень красивая, хорошо.

Я снова улыбнулась.

– Тома, Тома приехала! – Ляля наскочила на меня, как в детстве, и крепко обняла. Поцеловала, а я вынужденно рассмеялась, потому что сестра всем своим весом повисла у меня на шее. – Я так по тебе соскучилась. Ты так давно никуда не уезжала, а тут исчезла.

Я обняла Лялю на короткое мгновение, чтобы она не подумала, что я не рада возвращению и встрече с семьёй. Спросила:

– Как дела? – И тут же вспомнила, что нужно ещё что-то спросить: – Как себя чувствуешь?

Ляля лишь отмахнулась.

– Всё хорошо. Не в первый же раз.

Я кивнула, и тогда уже заметила Виталика. Он стоял в дверях кухни и смотрел на меня. Я даже не могла определить, с каким выражением. Точно, что без особой радости. Он изучал меня, приглядывался и чуть заметно хмурился. Мы встретились взглядами, и мне отчего-то стало неприятно. Я отвернулась. Прибежали племянники, они прыгали вокруг, шумели, хватали меня за руки, а я вручила им коробки с подарками. Для Асель коробку с Барби, в комплекте к которой шли какие-то пластиковые животные, за которыми, судя по всему, ей следовало ухаживать, а для Дани я купила робота-трансформера. Единственное, что я настойчиво выясняла у продавца в магазине, не издаёт ли игрушка каких-нибудь жутких, зверских звуков. А то однажды я совершила такую ошибку, и отец потом долго хватался за голову, пока ему не пришла в голову гениальная мысль не менять в игрушке батарейки. Та замолкла, и очень быстро ребёнку надоела.

– Люблю, когда тётя Тома откуда-нибудь возвращается, – выдал чуть позже пятилетний Данька. – Столько подарков привозит.

Все рассмеялись, я тоже улыбнулась.

– Ты же не помнишь, когда я в последний раз откуда-то возвращалась. Ты был слишком мал.

– Но сейчас я взрослый, сейчас я запомню.

Я хмыкнула.

– Понятно. Теперь мне каждый раз надлежит возвращаться с роботом в обнимку.

Так как приехала я уже достаточно поздно, все успели поужинать, для меня накрыли стол заново. Я отказывалась, говорила, что не голодна, но мама была убеждена, что, хотя бы чай нам нужно всем вместе попить. А к чаю шли бутерброды, оставшийся от ужина салат «оливье», блинчики и куча всяких вкусностей, которые я привезла из магазина. В общем, получилось настоящее пиршество. Ляля с аппетитом ела купленный торт и таскала с тарелки нарезанный тонкими ломтиками сыр. А ловя на себе чей-нибудь взгляд, в основном мой, я наблюдала за сестрой, ничего не могла с собой поделать, Ляля пожимала плечами и объясняла:

– Поем сейчас. До завтрашнего обеда всё равно есть не смогу. А сейчас мне хочется.

Я кивала, понимающе улыбалась. А самой хотелось вздохнуть. Очень-очень хотелось, но делать этого было нельзя, в кругу любимых родственников надлежало улыбаться.

Не знаю, рада ли я была тому, что решила приехать? Была рада тому, что не одна. И не рада тому, что в некоторые моменты приходилось сдерживать себя и притворяться. Я не могла вдруг остановиться, зажмуриться и заплакать, от тоски. Которая не проходила, даже улыбки родителей и их участие не помогали.

Я разговаривала с родителями, с сестрой, играла с племянниками. Временами ловила на себе взгляд Виталика, который больше не казался мне равнодушным и пустым, но я о нём совсем не думала. Кажется, каждую минуту я думала о Марке. О том, где он, с кем и что происходит в его жизни. В которой и без меня полно событий.

Я стояла в одиночестве на веранде, смотрела на тёмное небо, когда почувствовала его присутствие. Виталик вышел следом за мной на тёмную, неосвещённую веранду, немного постоял в молчании, будто притворяясь, что его здесь нет, потом сделал шаг в сторону и щёлкнул зажигалкой. Я повернула голову, посмотрела на него, плотнее закуталась в мамину шаль. Приближался сентябрь, и вечера становились всё прохладнее.

Я на Виталика посмотрела и поинтересовалась:

– Снова начал курить?

– Нервы успокаиваю, – сказал он, – пройдёт.

Я едва заметно усмехнулась.

– Ляля тебе позволяет?

– Самое странное, что от запаха дыма её не тошнит.

– Действительно, странно, – согласилась я. И поинтересовалась: – А из-за чего нервничаешь? Вроде бы у тебя всё хорошо.

– Да?

Я пожала плечами.

– Жена ждёт ребёнка. Обычно ты этому так радуешься. А тут вдруг нервы.

– Я рад, – сказал он, но вроде бы мне наперекор. – А ты?

– Лялиной беременности? – переспросила я, немного удивлённая. – Наверное. Наверное, она молодец.

– Тома, я не об этом.

– А о чём?

– Ты поняла.

Если честно, я не то чтобы не поняла, я просто не хотела об этом думать. А Виталик стоял у меня за спиной и таращился мне в затылок. Совсем, как я раньше, таращилась в его. Просто чтобы смотреть, не отводить взгляда. А сейчас я мёрзла, и по коже бежали мурашки.

– У меня всё будет хорошо, – сказала я ему, стараясь говорить спокойно, без срывов. Вот только срыв мог произойти не по его вине, и этот факт – сколько пугал, столько же меня и радовал. В моей жизни произошли перемены. Наверное, стоит сказать – наконец-то. Я даже повернулась к Виталику лицом, хотя в полутьме мы с трудом могли разглядеть черты лица друг друга. – Ты же знаешь, Вить, у меня всегда всё хорошо. По-другому не бывает.

– Это точно, – проговорил он негромко. И тут же подивился: – Всегда было любопытно, как у тебя это получается.

– У меня? А разве у тебя по-другому?

– Мне кажется, мне просто везёт, временами. Вот, например, наш брак с Лялей, наши дети – это, скорее, везение. Ведь всё могло закончиться совсем по-другому. Слепая юношеская любовь зачастую просто испаряется, и остаются два чужих друг другу человека.

Подобные речи из уст Виталика поистине изумляли.

– Видимо, тебе, на самом деле, повезло, – согласилась я.

– Да. А вот ты всегда живёшь в уверенности, что всё будет хорошо.

– Я не умею жить с мыслью, что всё плохо. Если так думать, можно пойти и повеситься.

– Оптимистка, – улыбнулся Виталик. Я чувствовала, что он меня разглядывает. Не знаю, что уж он при отсутствии освещения видел, но меня, без сомнения, разглядывал. – Мне этого не хватает.

Я недоверчиво усмехнулась.

– В твоей жизни не хватает оптимизма? По-моему, моя сестра переполнена уверенностью, что ваша жизнь наполнена прекрасными моментами. Разве не так?

– Я про продуктивный оптимизм. Ляля… – Он заметно замялся, стараясь подобрать правильное слово, и эти его бесконечные замешательства этим вечером, меня всерьёз удивляли и заставляли насторожиться. Виталик, по всей видимости, запутался, и сказал уже привычное: – Ты же знаешь Лялю.

– Знаю, – кивнула я. – И я знаю тебя. – Я сложила руки на груди. – Поэтому так и хочется спросить, что с тобой происходит. Что, Виталь? У тебя кризис среднего возраста начался?

Он рассмеялся. Потёр лицо ладонью, взъерошил волосы.

– Очень даже может быть.

– Ты вдруг перестал радоваться своей идеальной жизни? – Я сделала паузу, затем предположила: – Ты хочешь уехать?

– Я не могу уехать, ты же знаешь. Я не могу никуда уехать. Моя жизнь здесь.

Я опустила голову, смотрела себе под ноги. А ещё мне вдруг стало жутко неловко, потому что я вдруг расслышала в голосе зятя отчаянные нотки. И он зачем-то это говорил мне.

Я покачала головой, отказываясь.

– Тебе не со мной надо об этом разговаривать.

– А с кем? – удивился он. – С кем ещё мне говорить?

Он искал поддержки, каких-то решений, у меня, в то время, как его жена, идеальная любимая Ляля читала их детям сказки, укладывая тех спать в спальне на втором этаже. Это ли не идиллическая картина? Не этому ли совсем недавно Виталик так радовался? А сейчас вдруг почувствовал себя пойманным и связанным?

– Это всё из-за Лялиной беременности, – решила я. – Ты просто взволнован. А ещё напуган. – Я кивнула, подтверждая собственные слова. – Это снова перемены, снова проблемы, очередные обязательства. Тебе нужно упокоиться.

– Ляля мечтает перебраться в деревню.

– Я в курсе. Но не думаю, что она всерьёз.

– Она всерьёз. И я с ней согласен. С тремя детьми в маленькой двушке не слишком комфортно. А жить с твоими родителями вечно, тоже не вариант.

– И вы подобрали третий?

– Твои родители дали согласие на продажу квартиры, плюсом материнский капитал. Соседи, – Виталик кивнул на дом за забором, – Никифоровы, совсем состарились, хотят перебраться к детям в Волгоград. Предлагают купить их дом. Думаю, мы согласимся.

Наверное, это, на самом деле, был отличный вариант, который всех бы устроил. Объединить два участка, на котором будут стоять два дома, и Виталик, наконец, сможет почувствовать себя хозяином. И родители будут на седьмом небе от счастья. Что у любимой дочки свой дом, да ещё рядом с ними. Идеальный вариант. Вот только в голосе Виталика я особой радости, которая должна бы присутствовать, не расслышала.

– В посёлке есть школа, вполне приличная, так что…

– Это ваша жизнь, Виталь, – сказала я. Я не собиралась с ним спорить, не собиралась давать советы или поучать. Ещё недавно я бы заявила ему, что он сошёл с ума. Всё дальше и дальше уходит от своих мечтаний и планов. Из провинциального города перебирается в деревню. Но ведь это его выбор, я больше не стану тянуть его назад.

А Виталик, судя по всему, именно этого от меня и ждал. Потому что замолчал, и получилось, что мы оба замолчали. Я не знала, что ему сказать. И тогда он спросил:

– Ты довольна своей жизнью? Только честно.

– Смотря, о чём ты спрашиваешь.

– Обо всём.

– У меня интересная работа, я её люблю. Всё, чего я хотела, я, в принципе, добилась.

– Знаю, ты молодец. А в остальном?

Я усмехнулась.

– Ты даже не можешь задать мне этот вопрос.

Он опустил голову.

– Не думаю, что имею на это право.

– Тогда зачем спрашиваешь? – удивилась я. – Ты ведь и ответ вряд ли хочешь услышать.

– Ты меня ненавидишь?

– Нет. – Я сказала ему правду, я уже давно его не ненавидела. Просто потому, что не видела в этом смысла. Ненавидеть Виталика означало не переступать порога родительского дома, не общаться с сестрой, а на это я пойти не могла.

– Я тебя предал.

– Это было давно.

– Так ли уж давно, Тома?

Я сделала вдох. Отвернулась от него.

– Какой смысл в этом разговоре? – спросила я. – Тем более сейчас? – Вдруг поняла, что злюсь. И понизив голос, чтобы нас ненароком не услышали со стороны, сказала: – Ты всё когда-то решил. И если сейчас ты чем-то недоволен в своей жизни, это только твоя вина. А мне надоело биться головой о стену, пытаясь что-то сделать, понимая, что моя помощь никому не нужна. Я не вписываюсь в эту жизнь, я задыхаться начинаю, понимаешь? Наверное, именно поэтому ты когда-то выбрал Лялю. Ради слепого преклонения перед тобой.

– Неправда. Я никогда не ждал от неё…

– Чего не ждал? Безусловной любви? Но ведь именно это тебя в ней покорило, не скрывай. А я такой никогда не была. Я всегда ждала от тебя движения вперёд, я старалась, как могла тебя поддерживать, чтобы ты не стоял на месте, развивался. А Ляле от тебя никаких поступков не нужно, лишь бы ты был рядом. А сейчас ты начинаешь тяготиться тем, что она ждёт от тебя того же. Даже не ждёт, она не понимает, как по-другому. Ляля просто слепо любит. Но ты же понимаешь, как тебе повезло? – поинтересовалась я, не скрывая подначки в голосе. – Зато она никогда в тебе не разочаруется.

– Ты влюбилась в него, да?

Подсознательно я ждала от него этого вопроса, в течение всего разговора. Ждала, когда Виталик спросит меня про Марка.

– Какое отношение это имеет к тебе?

– Не скрывай, я же вижу. С самого первого момента я заметил, как ты на него смотришь. – Виталик невесело хохотнул, затем вздохнул. – Так, как на меня ты не смотрела очень давно. Как на вершителя, как на человека, который может всё. Ты им восхищаешься, ты можешь им гордиться. А мной нет. Знаешь, почему я все эти годы не хотел принимать твоей помощи? Потому что знал: ты перестала в меня верить. Я тебя разочаровал, в твоих глазах я стал никем. Среднестатистический семьянин из провинции. А ты по инерции продолжала тянуть меня куда-то. То в Москву, то в Европу, то подыскивала мне работу. И, по твоим словам, всё так легко выходило. Собраться, поехать, заработать, начать всё сначала на новом месте. Как получается у тебя. И ты отмахивалась от мысли, что я этого уже не могу. А я не могу, Тома.

– Ты не хочешь, – обвинила я его. – Тебе легче здесь. Когда всё устоялось, когда не нужно гнаться ни за кем, жить в сумасшедшем ритме. И можешь не говорить мне про то, что Ляле вдалеке от родителей было бы плохо. Ей куда хуже было бы без тебя, чем без них, и, если бы ты захотел, она бы молча собралась и поехала за тобой, хоть на край света. А ты струсил.

Виталик помолчал, затем тяжело кивнул.

– Да, наверное, ты права. Поначалу и здесь всё было хорошо, а потом я уже испугался. Но ты не ответила мне на вопрос.

– Не хочу об этом говорить.

– Но ты же вернулась. Одна.

– Виталь, это не имеет к тебе никакого отношения, – с явным намёком проговорила я. – Мои отношения с Марком, вообще, никого не касаются, кроме как нас двоих.

– Он очень властный человек. Такие, как он, ломают женщин.

Я грустно улыбнулась, у меня вырвался смешок.

– Ну, не могу я быть счастливой только от того, что просыпаюсь по утрам. Не могу. А с ним я счастлива.

Он молчал, а я почему-то подумала: о чём Виталик в данный момент может думать? Ведь дальше нужно ещё что-то сказать, а то и сделать. Что у него на уме?

Наверное, слава Богу, что я этого не узнала. Открылась дверь и на веранду выглянула мама. Взглянула на нас подозрительно, я заметила её метнувшийся между мной и Виталиком настороженный взгляд. А потом она спросила:

– Что вы тут делаете?

– Просто болтаем, – поторопилась ответить я. Шагнула к двери и проскользнула мимо мамы в дом, практически сбегая от Виталика.

Поднявшись в свою спальню, первым делом проверила телефон. Никто мне не звонил и не писал. Вот, спрашивается, чего я жду? Наверное, просто обидно.

Что не звонит и не пишет. Забыл.

«Ты тоже не звонишь и не пишешь», подсказал мне ехидный внутренний голос. «Марку тоже может быть обидно».

– А может, я просто боюсь ему звонить? – шёпотом проговорила я в тишину комнаты. Боюсь позвонить и понять, что он моего звонка не ждал. Или услышать на заднем фоне голос Марины и ребёнка. И понять, что я лишняя.

Было ещё не так поздно, я слышала голоса родителей внизу, отец смотрел телевизор, а я сидела в темноте и раздумывала, поплакать мне или нет. Раньше, когда-то давно, со всеми своими бедами я приезжала в этот дом. Под бабушкино крылышко. Она меня успокаивала, если надо, то гладила по голове, и всегда находила какие-то особенные слова, которые доходили и до моего сердца, и до моего разума, и мне становилось легче. Но бабушки больше не было, а мне хотелось плакать. И по поводу её утраты тоже.

– Ты чего в темноте сидишь?

Ляля осторожно приоткрыла дверь и заглянула ко мне в комнату. А увидев, что я не сплю, неожиданно обрадовалась, проскользнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Снова стало темно. А сестра присела на мою постель, заулыбалась. Я улыбнулась ей в ответ, разглядывая Лялькино лицо в тусклом свете фонаря за окном.

– Просто сижу, – сказала я.

Лялька смотрела на меня детскими, счастливыми глазами, даже улыбалась точно так же, как пятнадцать лет назад, когда мы с ней были подростками, и временами болтали по ночам. Болтала, в основном, я, что-то сестре рассказывала, чем-то делилась, а Ляля лишь смотрела на меня восторженными глазами и, как мне казалось, восхищалась. Ей особо рассказывать было нечего, она всегда была хорошей, послушной дочерью, и никаких приключений, о которых можно рассказывать в ночи, ей не полагалось. А я, под её горящими от любопытства глазками, чувствовала себя очень смелой и взрослой. Сейчас же Ляля была взрослой, замужней женщиной, матерью, а всё равно рассказать ей, по сути, было нечего. Тем, как она счастлива, она делилась со мной и всеми окружающими, ежедневно, и ничего нового в этом не было.

– Тебе грустно? – спросила сестра.

Она протянула руку и сжала мою ладонь. Пыталась поддержать. Я тут же пожалела, что она это сделала, потому что у меня неожиданно навернулись на глаза слёзы. Откуда только взялись. Я поторопилась их вытереть, сделала глубокий вдох. А Лялька, впечатлённая моей грустью, печально вздохнула следом за мной. Затем вдруг легла и прижалась ко мне, сжала меня своими тонкими руками. А я подумала о том, что люблю сестру. Вот такую, какая она есть. Даже если иногда мне хочется схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть. Но ведь тоже во благо. Потому что я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. А её инфантильность пугает, я боюсь, что в случае каких-то наступивших трудностей, она может не справиться с обстоятельствами.

– Грустно, – призналась я.

– Он хороший, – сказала Лялька, – и обязательно позвонит. Вот увидишь.

Я кивнула в темноте. А Ляля вдруг сказала:

– Только не слушай родителей. Поступай так, как считаешь нужным.

– В каком плане – не слушай?

– Я о Марке. Мама с папой от него не в восторге. – Ляля хихикнула. – Потому что он их совсем не испугался. И тебя защищал через каждое слово. А я считаю, что тебе такой и нужен. Чтобы ты за ним, как за каменной стеной.

– Да уж, стена, – пробормотала я.

– Том, я же знаю, как тебе трудно. – Ляля приподнялась, потом села рядом со мной, поджав под себя ноги. – Ты всегда такая смелая, такая решительная. Ничего не боишься. – Лялька грустно улыбнулась. – А я жуткая трусиха. Совершенно не знаю, что бы я делала без Виталика. Он мой герой.

– Знаю.

– Ему со мной трудно. – Ляля не улыбалась, и это удивляло и беспокоило. – Я же всё понимаю. Но ничего не могу с собой поделать. Знаешь, я очень боюсь, что он меня разлюбит.

Я погладила сестру по светлым волосам. И пообещала:

– Не разлюбит. И никогда не бросит.

– Думаешь?

– Я уверена.

– Просто он немного странный в последнее время, какой-то тихий, задумчивый.

– Это пройдёт, Ляля. Виталик сейчас занят мыслями о доме, что будет дальше, когда ещё ребёнок родится.

– Он рассказал тебе про дом? Здорово, правда? Лишь бы всё получилось.

– Получится, – сказала я ей, а про себя добавила, что нужно обязательно в понедельник самой выяснить ситуацию с продажей дома Никифоровых. Не оставлять всё это на волю случая, к которому обычно прибегают мои родственники. Я даже уже знала, кому именно позвоню. Знакомому владельцу агентства недвижимости, знакомому нотариусу, немного напрягу юриста компании, если понадобится…

Ляля потрясла меня за руку.

– Ты его любишь?

– Кого?

– Марка. Скажи, что любишь!

– Люблю, – сказала я. И поморщилась, как от боли. – Но знаешь, милая, любовь она не всегда всё решает.

– Ерунду говоришь, – тут же запротестовала возмутившаяся Ляля. – Любовь всегда всё решает. Это самое главное. А остальное: работа, деньги, жильё – всё второстепенно. Вот увидишь. Если тебе когда-то придётся выбрать – любовь или, скажем, твоя работа, неужели ты выберешь работу? Никогда не поверю!

Я улыбнулась её пылу.

– Наверное, ты права. Выберу не работу.

– Вот видишь! Значит, это главное.

Я сестру разглядывала, затем протянула руку и положила ладонь на её живот. И в голове возник очень важный вопрос.

– Скажи мне, только честно. Ты, правда, счастлива? С Виталиком?

Ляля даже не задумалась ни на секунду. Я специально за ней наблюдала, очень внимательно. А она после моего вопроса спокойно и твёрдо кивнула, и улыбнулась мне.

– Да, я очень счастлива. Он – любовь всей моей жизни.

Я заставила себя улыбнуться ей, Лялю нужно было поддержать в этом признании.

– Очень хорошо.

– Мне только одно не даёт покоя.

– Что?

– Что я забрала это счастье у тебя. Ты ведь никогда не сможешь меня простить, да?

Я молчала секунды две. Не потому что её слова застали меня врасплох, а на самом деле призадумалась.

– Я тебя не виню, – сказала я, в конце концов.

– Но ведь винила, я знаю. Не могла меня ни винить. А, может, даже ненавидела. – Ляля даже произнесла эти слова с трудом.

– Возможно, в самом начале, – не стала я спорить. И призналась: – Мне было обидно. И больно. Но потом я поняла одну вещь.

– Какую?

– Что, скорее всего, я бы не смогла стать с Виталиком настолько счастливой, как ты. А, значит, всё, что случилось, к лучшему. Значит, вы судьба друг друга. А у меня другая судьба.

– Вдруг это Марк?

Я лишь плечами пожала. Может быть, Марк.

Мама заглянула в комнату, по всей видимости, услышав наши голоса. Я ещё поймала себя на мысли: вдруг не только голоса, вдруг она что-то услышала? Она улыбалась, посмотрела на нас и сказала:

– Ляля, тебя Виталик ищет. Спустись к нему.

Лялька просияла, но прежде чем вскочить с кровати, наклонилась и поцеловала меня. Я улыбнулась сестре в ответ. Она выскочила из комнаты, мы с мамой проводили её взглядами, а потом мама снова посмотрела на меня. Изучающе.

– Всё хорошо? – спросила она.

– Да, наверное, – отозвалась я. Не знала, что ещё ей сказать. – Собираюсь лечь спать.

– Хорошо. Тебе нужно отоспаться после перелёта. – Мама всё ещё стояла в дверях, и я поняла, что хочет мне что-то сказать или о чём-то спросить, но не решается. Но, в конце концов, она сделала шаг, чуть прикрыла за собой дверь и сказала: – Ты говорила за ужином, что подумываешь о работе в другом месте.

– Да, мама, но это ещё не точно, – затараторила я. – Ещё не решила, хочу ли я уехать.

– Тома… Только не обижайся и пойми меня правильно, – перебила она меня. – Но, мне кажется, тебе, на самом деле, лучше уехать на некоторое время.

Я молчала. Потому что прекрасно понимала, почему она это говорит, и ради кого она это говорит. Понимала даже то, что мама, скорее всего, права. Зачем испытывать судьбу? Речи Виталика сегодня мне самой не понравились и показались настораживающими. Но мне было обидно. Ведь меня снова отодвигали в сторону, ради счастья сестры.

Но что я должна была сказать матери?

– Я посмотрю, что можно сделать, – ответила я. И мой голос, судя по всему, прозвучал с особой прохладцей, которую мама уловила. И, наверняка, поняла, насколько мне в этот момент тяжело. Но я же это сказала, я пообещала, дала понять, что всё понимаю. И мама добавила очень тихо:

– Спасибо. – И ушла, аккуратно прикрыла за собой дверь.

Плакать я себе запретила. Во-первых, стены в доме тонкие, и был бы слышен каждый мой всхлип, а во-вторых, утром выйти к родным с красными глазами мне было бы неловко. Может быть, в том, чтобы показать родителям свою слабость, и не было ничего страшного, но я к этому не привыкла. Меня попросили уехать, и я, понимая своего рода справедливость этой маминой просьбы, должна быть сильной. К тому же, папа может быть и не в курсе, а вносить разлад в семью мне не хотелось. Возможно, сменив обстановку и окунувшись в очередные перемены, мне самой станет легче. Так что, позвонить утром Игорю и попросить его всерьёз задуматься о моём переводе?

Вот только мне уже не двадцать, и замаячившее приключение меня не так сильно радует, как когда-то.

Я почти до утра пролежала без сна. Думала, что буду делать дальше. Куда я хочу поехать, чем конкретно хочу заниматься. Как помню, несколько месяцев назад Игорь предлагал мне оставить отель и переехать в Москву, заняться обучением персонала. Может, на самом деле, для начала остановиться на жизни в Москве? Не менять всё настолько кардинально за столь короткий срок?

– Ты плохо спала? – спросил меня отец, когда я утром всё-таки решилась выйти из своей комнаты и спуститься вниз. На кухне уже слышались оживлённые голоса, дети тараторили, Ляля их увещевала, слышался и мамин голос. А оказавшись в дверях кухни, я увидела Виталика, завтракающего в молчании. Увидела его, и вернулась в гостиную, где меня и застал вопрос отца.

Я выдавила из себя улыбку.

– Плохо выгляжу?

– Глаза уставшие.

Уставшие, это не заплаканные. И то хорошо.

Я продолжала удерживать на губах лёгкую улыбку.

– Наверное, погода, – сказала я. – С утра хмурится.

– Дождь собирается.

Ничего не значащий разговор. Я присела рядом с отцом на диван, он смотрел телевизор, а когда я оказалась рядом, и он понял, что я специально села рядом с ним, кинул на меня удивлённый взгляд.

– Что с тобой?

Я качнула головой, отказываясь.

– Ничего. Посижу с тобой.

– Ну, посиди, – согласился он, но в голосе проскользнули непонимающие нотки. Папа даже кинул растерянный взгляд на экран телевизора, и вроде как извиняясь, пояснил: – Я про рыбалку смотрю.

– Я тоже посмотрю про рыбалку, – согласилась я.

Совершенно ничего в этом не понимаю. Рыбы, наживки, какие-то новомодные удочки. На экране мужчина в защитном костюме стоял на берегу реки, со спиннингом в руках, крутил его перед камерой в разные стороны и что-то увлечённо рассказывал. У него даже глаза от азарта и радости горели. А я, вообще, не понимала, о чём он говорит с таким восторгом. За его спиной кусты, река, рядом дымится костёр, в ведёрке плещется пойманная рыба, а он всё трясёт и трясёт своей дорогущей удочкой. Я предполагаю, что она дорогая. Иначе, для чего про неё целую передачу снимать?

Я глянула на отца, тот внимательно слушал. Очень внимательно.

– Пап, – позвала я.

– Что?

– Хочешь, я тебе на Новый год такую удочку куплю?

Он на меня посмотрел, в задумчивости. Потом сказал:

– Я же не люблю рыбачить.

Ну, конечно. Он не любит рыбачить, он любит смотреть, как рыбачат другие. А что тут такого?

Я фыркнула от смеха, а отец грозно сдвинул брови.

– Иди, завтракай, – отправил он меня восвояси.

Настроение поднялось. По крайней мере, мне не приходилось больше выдавливать из себя улыбки. Папа со своей рыбалкой меня развеселил.

Я с дивана поднялась и увидела Виталика. Он стоял в дверях и смотрел на нас. Пришлось улыбнуться и ему. Как ни в чём не бывало. Это было очень важно, именно этим утром. Показать ему в первую очередь, что наш вчерашний с ним разговор мою душу никак не затронул.

– Доброе утро, – поприветствовала я его.

Он кивнул.

– Привет. Как спалось?

– Хорошо, – соврала я. – Пойду, кофе выпью. – Пришлось проскользнуть мимо него, буквально протиснуться боком в дверной проём, потому что Виталик не сдвинулся ни на сантиметр в сторону. Конечно, я невольно задела его плечом, и не только плечом, а сама подумала, что мама права: надо уезжать.

Дети, успевшие выскочить на улицу через заднюю дверь, успели обежать дом, и теперь с криками и топотом ворвались через входную дверь.

– Давайте поспокойнее будем себя вести! – добавив в голос строгости воззвал к ним Виталик. А они вбежали, смеясь, и перебивая друг друга.

– Мама, там дождь идёт!

– Мама, там дяденька приехал!

– Какой дяденька?

– Который у нас был. Он за воротами машину оставил.

Я как раз поднесла чашку с кофе к губам, и так замерла. Мама на меня посмотрела, Ляля, а я стояла, ошарашенная, чувствуя, как вдруг неровно забилось сердце. С трудом сглотнула, поставила чашку на стол, едва не промахнувшись из-за возникшей ниоткуда дрожи, и поторопилась из кухни выйти.

– Тома, кто там приехал? – спросил меня отец.

Я не ответила, снова прошла или протиснулась, даже не знаю, мимо Виталика, в тот момент я ни о чём не думала и ни на чём внимание не акцентировала. Выскочила на крыльцо и там остановилась. На улице шёл дождь, не сильный, но крупные капли падали на землю и будто разбивались об неё, с брызгами. А я смотрела на Марка, который шёл по дорожке к дому, хмурый и недовольный, или мне так казалось из-за того, что он шёл, втянув голову в плечи. А я стояла на крыльце, совершенно не зная, что делать – то ли заплакать при виде него, то ли начать беспричинно улыбаться. То ли ждать, что от первого же его слова моя жизнь полетит в тартарары. Но если это так, то для чего тогда он приехал?

Под ворохом всех этих мыслей, совершенно путанных и нелепых, я шагнула с крыльца ему навстречу. Сделала шаг, другой, и вот уже ткнулась лицом в его грудь, будто просто наткнулась на него, такого высокого, сильного и, главное, родного, и я не знаю, что со мной случилось, но я даже не заплакала, я завыла, спрятав лицо у него на груди. А Марк обхватил меня руками, на какое-то мгновение приподнял от земли и сильно сжал. С неба капала вода, а я плакала, совершенно не обращая ни на что внимания. И цеплялась за Марка, сильно тянула пальцами ткань его рубашки.

– Что случилось? – спросил он, и даже встряхнул меня. Но, не дождавшись никакого результата и ответа, снова легко приподнял меня от земли и занёс на крыльцо, под крышу, подальше от дождя. – Тамар, что?

– Мама хочет, чтобы я уехала, – вырвалось у меня. И в этих словах было столько обиды, столько боли, но в то же время понимания, что мне вдруг стало легче, когда я произнесла их вслух. Просто выдохнула их, а сама продолжала держаться за Марка. Наконец, подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Встретила серьёзный взгляд, Марк ладонью пригладил мои успевшие намокнуть волосы, а сам опустил голову и прижался лбом к моему лбу. Стало больно и приятно одновременно. Я зажмурилась от нереальности происходящего. А Марк сказал:

– Значит, мы уедем.

Я и сама собиралась уехать. Всю ночь планировала, куда, насколько далеко, решала в голове разные проблемы. Например, что делать с квартирой, машиной, ипотекой. И вроде бы все ответы на встающие передо мной вопросы, находились, я знала, что и как буду делать. Но после того, как уткнулась Марку носом в грудь, после его слов: уедем, я вдруг поняла, что мне было невыносимо, невыносимо всё это делать, даже продумывать наперед, одной. Вновь почувствовать своё одиночество, отчуждение ото всех близких, только потому, что я кому-то помешала. А я не хочу никому мешать, я хочу вот так стоять рядом со своим мужчиной, и пусть даже некрасиво плакать, прижавшись к его плечу, но понимать, что я не одна. Что я, наконец-то, нужна.

– Только больше никогда не смей так делать, – сказал он. – Ты слышишь?

Я чуть отстранилась, вытерла слёзы и всхлипнула.

– Как?

– Бросать меня. Никогда не смей от меня сбегать.

Я провела рукой по его груди.

– Я не хотела тебе мешать.

Марк лишь вздохнул, снова притянул меня к себе, прижал мою голову к своему плечу.

– Дурочка.

Я улыбнулась. Он не мог этого видеть, и я дала себе право глупо поулыбаться. От счастья, от облегчения. Честно, я могла стоять так долго-долго. Просто осознавая свершившийся факт: Марк за мной приехал.

– У меня есть сын, – сказал он негромко.

Улыбка на моих губах дрогнула, но я заставила себя сохранить спокойствие. Не вздрогнула, не дёрнулась, не попыталась отступить от него. Я сделала осторожный вдох и проговорила в ответ также негромко:

– Хорошо.

Дверь за нашими спинами открылась, и я увидела отца. Он смотрел с ожиданием и очень серьёзно. Было понятно, что особого счастья от появления Марка не испытывает, но видя, как мы стоим в обнимку на крыльце столько времени, примиряет его с ситуацией. Кажется, он даже немного смутился, потому что неловко кашлянул, прочистил горло и поинтересовался:

– Что вы здесь стоите? В непогоду? Идите в дом.

Я взяла Марка за руку, даже потянула за собой, видела через открытую дверь радостное лицо Ляли и задумчивое, но смиренное выражение на лице матери. Наверное, ей стало спокойнее. Наверное. Виталик смотрел на меня через окно, и я знала, что он смотрит именно на меня, и я инстинктивно уворачивалась от этого взгляда, пыталась спрятаться, ведь у меня начиналась совсем другая жизнь. Без тягостных мыслей о нём, когда-то меня предавшем.

Я потянула Марка за собой, но он не торопился двигаться с места. Лишь кивнул моему отцу.

– Спасибо. Но нам нужно ехать, нас ждут в Москве.

Я растерянно моргнула, а он мне ободряюще улыбнулся.

– Возьмёшь свои вещи?

Всё это было очень просто и странно одновременно. Он приехал и забрал меня. Пока я бегала наверх, в свою спальню, за сумкой и кофтой, Марк о чём-то разговаривал с моими родителями, я слышала, как обещал, что мы приедем в следующем месяце, и тогда обстоятельно всё обсудим. Что мы будем обсуждать – я не представляла, но в тот момент, когда у меня кружилась голова от счастья, согласна была на всё. Я расцеловалась с Лялькой, та смотрела на меня счастливыми глазами, обнимала крепко за шею и что-то шептала мне на ухо, а я не понимала ни слова. Наверное, радовалась за меня и желала мне счастья. И это тоже в тот момент казалось глупым, будто я собралась в загс, а не в Москву, в дорогу. Мама меня тоже обняла, поцеловала, но была сдержанна, и мне показалось, что чувствует свою вину.

– Езжайте осторожно, – сказала она, провожая нас до двери.

Мы выбежали под дождь, я на ходу обернулась и помахала всем рукой на прощание. Могла поклясться, что в этот момент на моих губах была самая глупая и счастливая улыбка за всю мою жизнь. А я держала Марка за руку, и именно так собиралась начать свою новую жизнь. Рядом с ним, под всеми дождями и перед всеми бурями.

Что ещё нужно для счастья? Только любовь…

ЭПИЛОГ

В чём-то Марина меня не обманула. В совместной жизни Марк оказался весьма требовательным человеком. Но ведь не зря говорят, что если человек предназначен для тебя, то все его недостатки воспринимаются куда проще, без всякого негатива. За три года жизни с Марком, я нашла в нём очень много схожих черт с характером его деда. Его сиятельства Бориса Меликяна, как я теперь за глаза называла старейшего представителя семьи мужа.

Мы с Марком обосновались в Москве. Из-за его работы переехать в другой город или страну, как мы поначалу планировали, не получилось. Мы мечтали о покое, о солнце и море, но эту мечту пришлось отложить на неопределённый срок. Но кто жалуется? Наша жизнь устроилась и в Москве. Я столько лет настраивала сестру и Виталика на переезд в столицу, а, в итоге, сама оказалась столичной штучкой. Марк подтрунивал надо мной, называя именно так. А я довольно быстро вспомнила о том, как жить среди столичной суеты и бешенного ритма, вышла на новую работу, и будто вдохнула полной грудью. Окончательно осознала, что у меня началась новая жизнь.

Но, конечно, она не всем пришлась по нраву. И проблем нам с Марком родственники подкидывали с завидной регулярностью. И с моей, и с его стороны. Наш брак, наши отношения не всех сделали счастливыми. И если мои родители в какой-то момент, который наступил довольно скоро, приняли это, как данность, в конце концов, я выполнила просьбу матери и уехала с глаз долой, подальше от заметавшегося в своей жизни Виталика, то к претензиям со стороны семьи Марка нам пришлось некоторое время приспосабливаться. Нет, с Верой Ильиничной и Аркадием Михайловичем у меня отличные отношения. Мы пару раз в год приезжаем погостить к ним, приглашаем их к себе в гости, все счастливы и довольны. И Марк доволен, когда его жена и мать счастливо улыбаются и шепчутся, как подружки. А вот Борис Маркович выбором единственного внука, да ещё и столь поспешным браком после долгого развода, был недоволен и не стеснялся своё мнение высказывать. Хотя, Борис Меликян никогда ничего не стеснялся, тем более учить кого-то жить и наставлять на правильный, как он считал, путь. Правда, после того, как мы с Марком, обсудив всё детально, отказались от переезда из Москвы куда бы то ни было, даже Борис Маркович соблаговолил нас принять у себя, и, так сказать, благословить, как старейшина рода. Всё это было смешно и предвзято, Марк не уставал удивляться фантазии деда, но при нём старался сдерживать своё возмущение. Радовался предстоящей передышке в конфликте поколений.

Конечно, в доме Бориса Марковича мы больше не остановились ни на один день. Я бы не выдержала такого испытания. Сразу после переезда в Москву, сняли отдельную квартиру, и слышать ничего не хотели о настойчивых просьбах о переезде за город. Тем более, после фокусов Бориса Марковича с Мариной, как он поиграл с её жизнью, просто поиграл, по-другому не назовёшь, Марк перестал деду доверять. По крайней мере, верить в его здравомыслие. Куда проще было держаться от его интриг подальше.

А интриговать Борис Маркович любил! Возраст всё-таки брал своё, из дома он выезжал всё реже, но это не мешало ему знать о происходящем всё. Он всегда был осведомлён о работе Марка, о тех решениях, которые тот принимает, что Марка, без сомнения, злило, но в то же время он понимал, что дед становится всё старше, силы его покидают, и своей чрезмерной осведомлённостью он пытается компенсировать чувство ненужности. Поэтому в большинстве случаев старался воспринимать вмешательство Бориса Марковича, как данность. Но когда тот начинал вмешиваться и комментировать визит Веры Ильиничны в Москву, Марк не выдержал, и тогда они с Борисом Марковичем здорово поругались.

Но как вести себя с Меликяном, я поняла довольно быстро. Быть почтительной, улыбчивой, прикидываясь этакой лёгкой дурочкой, поменьше прислушиваться к его наставлениям и придиркам, и уж точно не принимать их близко к сердцу. А вот с бывшей женой Марка, с Мариной, найти хоть какие-то точки соприкосновения, по крайней мере, для того, чтобы не ругаться и не сыпать обвинениями при каждой встрече, оказалось куда труднее. Прошло три года, а Марина не могла найти в себе сил, принять ситуацию такой, какой она стала. Не смогла простить Марка за непонимание, за нежелание простить её, даже ради сына, и, хотя бы попытаться всё наладить. Она не принимала его доводы о уязвлённом самолюбии, и о том, что в нём нет никакого желания взять и забыть о произошедшем. Она не прощала Марка, а обвиняла меня. До сих пор утверждала при каждом удобном случае, что я увела у неё мужа. О своих ошибках и измене Марина вроде как позабыла. Был факт того, что Марк развёлся с ней, оставив с грудным ребёнком на руках, а уже через пару месяцев женился на другой женщине в Москве. И живёт припеваючи, пока она одна воспитывает их сына.

Больше всего в её словах мне не нравилось то, что, не зная саму суть, со стороны всё так и выглядело. И мне каждый раз становилось неудобно под взглядами их общих знакомых. Слава Богу, их было немного, и, в основном, мы встречали их при визитах к родителям Марка в Израиль. Не сразу, только спустя несколько дней после того, как Марк забрал меня от родителей, он рассказал мне, чем же закончились их с Мариной переговоры. А это были именно переговоры, а совсем не беседы по душам, которые я себе тогда представляла. После нашей с ней встречи в кафе, Марина едва ли не сама предложила Марку сделать анализ на установление отцовства. Понятно, что она рассчитывала результатом поставить всех перед фактом, ждала, что Марк после этого позабудет о своих обидах, хотя бы о части из них, и сделает попытку сохранить семью. Признаться, я ждала от него того же. Но тут надо было вспомнить и слова Марины о муже, с которым она прожила вместе много лет, и отлично того знала. Она же сама говорила о категоричности и требовательности Марка. Требовательным он был и остаётся всего по нескольким пунктам брачных клятв, и одна из них – верность. А две другие – преданность и доверие. И при разводе с Мариной Марк оказался им верен. После установления отцовства, убедившись в том, что у него отныне есть сын, наследник, Марк разложил перед бывшей женой совсем другие карты. В том числе, связанные с материальным обеспечением, при условии, что та не станет строить преграды для его встреч с сыном. Помню, я только спросила:

– Как быстро она согласилась?

– После того, как увидела сумму алиментов? Секунд через двадцать. Как только в уме всё посчитала.

Стали ли их отношения проще после развода? Я бы не сказала. Даже спустя три года, наши встречи с Мариной проходят в атмосфере неприятия с обеих сторон. Маленький Костя ещё достаточно мал, чтобы до конца понять, насколько его родители друг друга не выносят, но ведь он растёт, и когда-нибудь станет задавать вопросы. А всё, что я могу, это время от времени пытаться донести до мужа, что ему нужно быть терпимее и добрее. Да, к Марине. Будто мне самой это нравится. Но мы живём в тех реалиях, в которых живём.

А пока мы ездим в Израиль так часто, как только можем. Чтобы Марк мог общаться с сыном. И сейчас уже подходим к тому возрасту мальчика, когда уже сможем брать его к себе погостить. Сначала на день, на два, а когда он ещё подрастёт, Марк мечтает забирать его в Москву на более длительный срок, например, на каникулы. Как он будет договариваться об этом с Мариной, я понятия не имею, но, наверное, это и не моё дело. Мне лишь остаётся надеяться, что бывшая жена моего мужа сможет устроить и свою личную жизнь, и тогда (может быть!) перестанет злиться на весь белый свет за собственные ошибки. Может быть, и меня ненавидеть перестанет.

К моим родственникам, несмотря на то, что они живут в нескольких часах езды от Москвы, мы ездим тоже нечасто. Куда чаще я звоню и разговариваю с мамой и с Лялей, общаемся по видеосвязи. Бывать в доме моих родителей Марк не слишком любит. Они не то чтобы не нашли общего языка, при наших встречах никаких скандалов, как с его бывшей женой, у нас не происходит, но я знаю, что мой муж не может простить моим родственникам того, что они не любят меня так, как любит он. По крайней мере, для себя я объясняю его отношение именно так. На семейных празднествах, за общим столом, Марк всегда вежлив, корректен, даже дружелюбен. Может выпить с отцом пару рюмок его наливки, обсудить футбол, он даже к Ляле, с её сияющей энергетикой, привык. Но стоит маме начать тараторить о том, какая у неё замечательная младшая дочка, Марк как бы между делом начинает рассказывать, какая я супер-молодец. После нескольких лет наблюдений за их соревнованием, меня начало это смешить. Хотя, когда я прошу Марка оставить привычку мамы нахваливать Лялю без внимания, он делает вид, что не понимает, о чём я говорю, и продолжает делать то, к чему привык сам. Защищать меня.

Но отношения с родителями и сестрой у меня стали ровные. Наверное, потому, что я успокоилась и, наконец, нашла своё счастье. Такого замечательного, упрямого, порой непробиваемого и несносного мужчину. Моего героя. Который любит и защищает. И наша с ним жизнь не сахар, и проблем в ней немало, но, когда мы вдвоём, мы счастливы. А это самое главное.

Но, наверное, добавлю ещё кое-что, о чём стоит сказать. Ведь вам любопытно, правда?

Прошло три года с тех пор, как я покинула дом родителей. Когда бежала под дождём, держась за руку Марка, торопясь уехать в свою новую жизнь. И с того самого дня мы с Виталиком ни разу не оставались наедине, и не разговаривали по душам, или по злобе, никак. Мы оба старательно избегаем любой возможности для этого, даже намёка. Я не знаю его мотивов, а вот я не знаю, что могу ему сказать. Наверное, потому, что я не знаю, что он думает обо мне. И даже то, что он думает о собственной жизни. Кажущейся такой идеальной со стороны. Они с Лялей сумели купить соседний дом, обустроились к рождению их младшей дочки Юлечки, и моя младшая сестрёнка всё также сияет от счастья, совершенно искренне. В какой-то момент я заподозрила, что Ляля лишь умело притворяется, и принялась за ней наблюдать, задавать осторожные вопросы, но Лялька была счастлива. И я решила, что это всё, что меня должно интересовать в её семейной жизни. А Виталик… Виталик живёт, старается быть идеальным мужем, воспитывает детей. Содержит дом в порядке, а по выходным чинит с отцом машину, если в ней что-то ломается. А ломается в ней что-то с заядлой периодичностью. Вот только каждый раз, случайно сталкиваясь с ним взглядом, я замечаю в нём тоску и какую-то невостребованность. Становится понятно, что этот человек упустил нечто важное в жизни, но что-то менять ему уже поздно. Я встречаю его взгляд, и тут же отворачиваюсь. Он же чужой муж. А у меня есть свой, которого я очень люблю держать за руку. Просто так. Потому что, как только я касаюсь его руки, сильные пальцы тут же перехватывают мою ладонь и крепко держат. Даже во сне.

Ах да, не сказала самое главное! Год назад у нас с Марком родилась самая лучшая в мире девочка. Алечка. Аленький цветочек.

В честь моей бабушки.

Люблю тебя, бабуля!

КОНЕЦ

Content

Настроение: со льдом!
Екатерина Риз

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17