Андрей Шитяков Евгений Токтаев

Неугасимый огонь

1

Алекшандуш из Аххиявы

Хаттуса, год после «События», конец лета

Полутьма зала царского дворца Хатуссы, нарушаемая только неровным пламенем лампад, зловещими отблесками выхватывала из пустоты сидящих за массивным столом. За колоннами, украшенными символами Громовержца Тешуба, знаками и изваяниями Великой Ма — матери богов народа хатти[1], стояли молчаливые и неподвижные стражи. Сами подобные изваяниям, разве что, почти полностью бронзовым.

Царь Цитанта вгрызался в здоровенную баранью ногу, запивая вином из золотой чаши, измазанной жиром. Однако, сидящему по правую руку, что позволялось только высшим сановникам и высокородным гостям, Пиллие, царю Киццувадны[2] и даннику всесильного повелителя хатти, было явно не до еды. По левую руку восседал старший сын и наследник — Хуцция, далее — виночерпий Аннита (сей титул означал, к недоумению иностранцев, что обладатель его является верховным военачальником). За царственным гостем разместился Ксассени, младший сын Цитанты. Далее — верховный жрец Телепину, по имени которого было легко догадаться, какому из богов он служил.

Напротив, за отдельным столиком, сидела тучная женщина с морщинистым лицом — Валлани, царственная мать повелителя гор и озёр от Злого моря до моря Нижнего, где лежит подвластный хатти остров Алаши.

Властелин земель от Виллусы (которую владетели Страны Реки звали Иллиясой, а презренные пираты аххиява — Илионас) до Кадеша, Халпы и Кархемыша пребывал в скверном настроении. Титул остался, а земли… Да пожрёт Иллуянка[3] Баалшур Сипиша, втравившего царство хатти, вместе со старинным врагом, грозным именем Паршататарной, в бессмысленную войну с Владыкой Реки… Что говорить — не слишком велики были потери почтенного виночерпия, и немало вражеских воинов отправилось в подземное царство, но все же позор поражения гложет. Слишком много слабых сторон войска хатти выявила сия битва…

А царь Баалшур Сипиш Кадэш, потеряв почти все воинство, ныне заперся в своём граде и дрожит от страха. Царь Халпы, покорённый презренным Сипишем, отложился от него и подался в союзники Змеи и Падальщика. Выход к Нижнему морю почти закрыт. Пират и разбойник — бешеный Алекшандуш из презренной Аххиявы, разбил Пиллию и теперь один за другим берет города Киццувадны. Он уже вышел к Вратам Тешуба. Если он возьмёт крепость Тархунтассу[4], конец владычеству хатти на юге.

Пират оказался львом. Его воины, высадившись с громадных кораблей, нисколько не меньше тех, что сеют огонь и гром Тешуба по воле Манабхарры, захватили Алаши. Не только город, но и весь остров. Только Пер-Маат не тронули. Ибо не глупцы лезть на крепость, сильнее которой, говорят, только Великая Шару на граничном рубеже Страны Реки.

А вслед за львом из своего логова выполз крокодил в Двойной Короне, уже покрывший Анниту бесчестьем. Все города Канахана, разграбленные Алекшандушем, бросаются в ноги Манабхарре, вручая свои земли повелителю Реки.

Цитанта соблюдал царственную невозмутимость, но мысли его мало отличались от раздумий данника — Пиллии. Царь Киццувадны решился заговорить первым.

— Я попытался остановить Алекшандуша выше Угарита, — Пиллия вздохнул, — у меня было пятнадцать тысяч воинов. С отменными колесницами, как делают митанни. И лучники мои были хороши. Но у него было… Вдвое больше! Пешие шли невиданным строем, ощетинившись невероятно длинными копьями, длиннее даже тех, что есть у воинов Манабхарры! Но более всего меня поразила конница. Мы устали её считать, там было не меньше пяти тысяч всадников и они летели на нас, ты не поверишь, словно одно живое существо! Никогда не видел ничего подобного и даже не знал, что так выучить людей и лошадей вообще возможно. При этом у него мы не увидели ни одной колесницы. Алекшандуш рассеял моё войско, как прах по ветру, будто и не было его! Будто стадо баранов разогнал. И теперь идёт по моим землям, как хозяин! Мы не можем понять, откуда он взялся, да ещё с такими силами… Как нищие аххиява сумели настолько усилиться, откуда их так много? А ведь это именно они. Наглец, уверенный в своих силах, отпустил некоторых пленников, чтобы те рассказали нам о его могуществе. Они подтвердили, что пираты говорят на языке аххиява, хотя нещадно коверкают его. Называют себя макандуша, откуда-то с северо-запада, из-за моря. Я прежде не слышал о таком племени.

— Что сделают наши бойцы, вооружённые топорами против копейщиков? — не слишком уверенным тоном начал Аннита, — если те к тому же, как утверждает почтенный Пиллия, наступают стеной. Я видел, как мои колесницы атаковали строй воинов Манабхарры. Едва ли не половину колесничих и лошадей выбили стрелами ещё до столкновения. А из остальных немногие смогли прорваться сквозь частокол копий врага.

— Копья этих макандуша длиннее на целый локоть, если не на два, чем у воинов Реки, — перебил военачальника Пиллия, — но те, прикрывая своих лучников, в бою всегда стоят неподвижно, а эта стена аххиява движется!

— Разве ты сражался когда-нибудь с сынами Реки? — непочтительным тоном спросил Аннита, — не был при Мегиддо, так не рассказывай сказки. Неподвижно стоят… Если бы так… Они строятся знаком, что у них воды изображает. Сбоку не подойти. На остриях и в глубине, да на всём переднем крае — отборные воины в бронзовой чешуе. Первыми они не наступают, это верно. Так и заманили нас с Сипишем в эту крокодилью пасть. Передние упёрли копья в землю. С трёх сторон ударили стрелами. Потом ещё и колесницы сзади обошли. Мало у нас копейщиков, мой господин, наш передний край они выкосили за миг. А когда дрогнули воины Кадеша и Халепа, дети Реки развернули пасть в клин и в наступление перешли.

Цитанта мрачно молчал. Все это, и в куда более ярких красках, Аннита ему расписывал ещё год назад, а теперь, напомнив, совсем испортил царю аппетит.

— У страха глаза велики, — негромко сказал Пиллия.

— Не в том ли причина, наш царственный друг, что ты сейчас сидишь в этом зале, а не сражаешься доблестно против макандуша на своей земле? — поинтересовался Хуцция.

Царь Кицувадны дёрнулся, как от пощёчины, и уже хотел ответить, но был остановлен Цитантой.

— Хватит! — царь хатти повернулся к сыну, — не смей оскорблять нашего гостя и союзника!

Наследник обиженно поджал губы.

— Нам нужно больше копейщиков, — продолжать бормотать Аннита, — впятеро больше. С копьями подлинней. И лучник — хоть один на колесницу. Вместо метателя дротов. Возницы хорошо мечут дроты сами. У нас сорок пять тысяч воинов! А колесничие стрелки выбьют всадников, мой го…

— Почтенный Аннита, — Цитанта вздохнул, — у нас едва хватает лучников для воинства! Откуда им ещё взяться, если любому крестьянину, пойманному с луком, руку рубят?

— Ну… Мой господин, замени их пращниками — оружие простолюдина, но самое лучшее против «чешуйчатых»! А на колесницы посади…

— Аннита, ты все ещё с Манабхаррой воюешь? — царь впервые усмехнулся, — пращники… Воины почтенного Пиллии говорили, что брони на конях, и воинах Алекшандуша почти нет. У воина в строю длинных копий — панцирь и шлем. Все из бронзы, не из кожи! Даже ноги бронзой укрыты! Ему праща… Щиты покрыты бронзой, как у воинов Манабхарры и Паршататарны. Что ему твой булыжник? Коней, конечно, можно выбить. Сколько-то… Но вот на колесницы лучников сажать… Чтоб научиться стрелять с колесницы — не один длинный день нужен. А стрелков с малолетства учат. Где я возьму тебе колесничих лучников? Найму в Стране Реки?

— Не самая плохая идея, царственный отец, — Ксассени вмешался в разговор, — я могу посланником в Та-Кем отправиться. Язык знаю.

Воистину, если Хуцция лишь недавно начал изучать язык Чёрной Земли, то его младший брат прекрасно владел им, обойдя в том старшего.

— Брат мой, Ксассени, прав, — Хуцция задумчиво вздохнул, поставив чашу, — если ты, почтенный отец, скажешь ему, чтобы обещал серебра, сколько запросят. И ещё коней. У нас их много и они не уступают тем, что имеют дети Реки. Люди Манабхарры вывозят отборных кобыл и жеребцов из всех покорённых стран для улучшения своей породы. Я считаю, справедливо за нашу породу, что предки разводили веками, попросить лучших колесничих стрелков.

— Вся Киццувадна и Канахан знают, как оные стрелки, ведомые Хранителем Золотого Трона Пацифаром, разбили отряд Алекшандуша! Он в несколько раз превосходил их числом, Пацифар обратил его в позорное бегство, а потом ещё и изгнал из Цура, который презренный пират захватил с помощью подлого предательства!

Пиллия с воодушевлением повторил байку, что во всех портовых городах плели купцы, постоянно преумножая потери и унижение аххиява. Для самоуспокоения.

— Ладьи Манабхарры задали ему жару! — добавил царь-данник, — надеюсь, достойный наследник не забудет и о ладьях.

— Не забудет, — молвил Цитанта, посмотрев на Ксассени, и не поскупился на похвалу, — он ещё юн, но очень умён. Только путь опасен. Хотя Алекшандуш ещё не захватил Тархунтассу, но занял все прибрежные земли. Ехать придётся кружным путём, через Угарит.

— Думаю, мой господин, — жрец-прорицатель Или-Тешуб вздохнул, — почтенный наследник Ксассени сможет и добраться и вернуться, только все опасности его и весь путь — напрасны. Я знаю, что не только Манабхарра сейчас отсутствует в Чёрной Земле, но и Хранитель Пацифар ушёл в дальний поход на юг, к землям людей, чёрных ликом, как подземные твари. Страной ныне правит царица Марита, а о чём наследнику Великого господина говорить с бабой? Лучше я погадаю на кишках тельца.

— Я на твоих кишках погадаю! — царственная Валлани зашипела на жреца Громовержца, — Манабхарра был ещё ребёнком, а Хранитель — того моложе, а Марита — моложе Хранителя, когда их хотели убить. Уже не помню почему. Но Пацифар сразил одного убийцу стрелой, а другому Марита сунула кинжал или детский меч промеж рёбер. Встретив только десять длинных дней. Их отец уже был в подземном царстве, но они сами сумели защитить себя. А потом… Не один правитель Канахана и Яхмада ушёл к подземным богам, получив в дар от царицы украшение, работы лучших ювелиров, или просто прочитав её послание. Какая она тебе баба?! Марита — Великая Жрица и царица волею Солнцеликого Иштана-Ра[5]. Не гневи богов Или-Тешуб.

— Великая Ма щедро одарила достоинствами не только царственных жён Страны Реки, — сказал Цитанта и поклонился Валлани, сверкнув глазами в сторону Или-Тешуба, — твои советы, досточтимая мать, мудростью своей нередко затмевали те, что давали мне седобородые мужи. Какой же ты сейчас дашь мне совет?

Валлани не успела ответить. Отворились тяжёлые резные двери, и в зал вошёл, в сопровождении распорядителя царских покоев, запыхавшийся Первый Страж Муваталли[6].

— Здравствуй тысячу лет, великий царь! — согнулся он в глубоком поклоне, — две вести и обе плохие.

Цитанта сжал подлокотники кресла, потемнел лицом.

— Говори.

— Тархунтасса пала? — подался вперёд побледневший Пиллия.

Муваталли посмотрел на него недружелюбно. Как и другие военачальники хатти, он считал, что беглый царь, бросивший своих подданных, которые все ещё сражаются с врагом, не заслуживает такого приёма, который ему оказывает Цитанта.

— Об этом ничего не известно. Но войско макандуша миновало Врата Тешуба.

— Сам Алекшандуш ведёт его?

— Пока точно не ясно. Гонец утверждает, что дозорные не заметили во главе колонны светловолосого царственного воина. Приказания отдаёт другой человек.

Цитанта некоторое время молчал, потом сказал:

— Или-Тешуб, оставь нас. Самое время испросить бога о грядущем.

Жрец поспешил убраться. Царь проводил его глазами. Он был бы не прочь выгнать и Пиллию, оставив в зале лишь тех, кому мог доверять, но не желал оскорблять, пусть данника, но все же царя. Ибо тот загнан в угол и в таком положении может решиться на любую подлость, на которую в другой ситуации у него никогда не хватило бы смелости.

— Стало быть, макандуша решили совершить набег, пограбить, а царь их, скорее всего, все ещё осаждает Тархунтассу. Что же, тем лучше. Они совершили ошибку, разделив силы. Хуцция — ты поведёшь войско. Окажем им достойный приём. Муваталли, ты присоединишься к наследнику. Мы слишком мало знаем об этом Алекшандуше из Аххиявы. Следует захватить в плен побольше высокородных воинов и как следует допросить их. В этом деле лучше тебя не справится никто.

Первый Страж с достоинством поклонился.

— Сколько их идёт? — спросил Аннита.

— Сочли не более пяти тысяч.

— Пять тысяч? — удивился царь, — и с такими силами они собираются воевать с нами? Нет, это точно разбойничий набег. И это подтверждает то, что Тархунтасса держится — Алекшандуш не решился оторвать от осады большие силы.

— Я бы не стал их недооценивать, — просипел Пиллия.

Цитанта усмехнулся. Царь Киццувадны напуган так, что вздрагивает от одного упоминания макандуша, а увидев их, наверняка испортит свой дорогой наряд. Впрочем, кое в чём он прав. Не следует сейчас состязаться с пришельцами в доблестях. Нужно просто передавить их, как клопов. Пусть Алекшандуш узнает, что воинство его сгинуло бесследно в земле хатти.

— Хуцция, возьмёшь десять тысяч воинов и тысячу колесниц. Не вздумай красоваться перед ними. Просто перебей. Они никогда не бывали в наших землях. Пойдут, не зная дороги…

— Если только не нахватали к Киццувадне проводников, — машинально вставил Аннита, осёкся и потупил взор, — прости, великий государь.

— Как бы ни были хороши проводники, мы на своей земле. Они здесь чужие, — возразил Хуцция.

— Не прячь глаза, Аннита, — сказал царь, — на военном совете всякий голос важен, ты знаешь. У нас сейчас именно военный совет. Трапеза окончена. Не время сейчас набивать брюхо.

— Дозволь в таком случае ещё сказать, государь… — подался вперёд Муваталли.

— Говори.

— Если перед битвой измотать их наскоками из засад, заставить погоняться за нами и завести в место удобное для нас…

— Хорошая мысль, — вставил Аннита, — это подавит их дух. Полагаю, после такого полезно кого-нибудь отпустить к Алекшандушу. Чтобы рассказали и устрашили. Он должен думать, что в царстве хатти стрела вылетит из-за каждого куста и не будет ему здесь покоя.

— Да будет так, — удовлетворённо кивнул головой Цитанта.

— Все будет исполнено по твоему слову, царственный отец, — Хуцция приподнялся из-за стола и поклонился.

— Ты говорил о двух новостях, — повернулся Цитанта к Муваталли.

— Вторая пришла с востока, — ответил Первый Страж, — Кархемыш пал…

Цитанта даже привстал от удивления.

— Как пал? Кто начал войну против него? Неужели Шанкара[7]?

— Нет, государь, — склонился Муваталли, — Манабхарра.

— Не может быть! — вырвалось из уст Анниты, — Крокодил, конечно, силен, но не настолько же!

— Прости, достойный Виночерпий, сведения верные, — сказал Муваталли, — если на юге мы слепы и глухи, стараниями Алекшандуша, да исчезнет его презренное имя из разговоров мужей, то на востоке имеем достаточно лазутчиков. К сожалению, вести от них идут очень долго, и я доселе ничего не знал о грандиозном предприятии мицри[8]. Это моя вина и я…

— Рассказывай, высокородный Муваталли, — приказал царь, — поведай нам все. Стенать будешь потом.

И Первый Страж заговорил. Он говорил о небывалом. Осведомлённость Муваталли в некоторых вещах всегда поражала придворных и самого царя.

— Я уже рассказывал тебе, государь, о том, как Ядовитая Анобрет[9] захватила у Алекшандуша много ладей. Об этом купцы Канахана трещат без умолку. Так вот, эти ладьи Манабхарра перегнал в Гебал, там вытащил на берег и построил множество подобных. Его мастера сколотили из кедра прочные рамы с колёсами, на них поставили ладьи и перевезли на берег Кудшу[10].

— Невероятно, — выдохнул Пиллия.

Аннита недоверчиво покачал головой, а Ксассени от удивления разинул рот.

— Ты не ошибаешься, достойный Муваталли? — спросил царь, — твои слова звучат так, будто Манабхарра получил какую-то особую милость у богов. Или — он сам бог…

— Я не ошибаюсь, государь. Свидетелями столь небывалых дел были многие. Никто не рассказывал о явлении божественных знаков или сил.

— Продолжай.

— Тысячи волов тянули эти телеги с ладьями, тысячи пленных, которым обещали свободу за небывалую работу. Достигнув Святой реки, Манабхарра спустил ладьи в её воды. Баалшур Сипиш, верно, дрожал, смотря со стен Киндзы на это зрелище. Манабхарра сплавил корабли по течению до начала дороги на Халпу, прошёл ещё один волок, на треть длиннее, чем от Гебала до Кудшу, и вышел к болотам, тянущимся до самого русла Пурхаты. Наёмных гребцов отпустили, пленников оставили, а быков и ослов погрузили на собранные ладьи вместе с войском. Достигнув великой реки, но, не дойдя немного до Кархемыша, войска и колесницы высадились на берег, да ударили под левую руку и в спину сорокатысячному войску Паршататарны, грозного именем. Их было всего десять тысяч, при полутора тысячах колесниц. Растянутое войско Паршататарны стояло у горных врат и не смогло остановить их, меньше трети удалось спастись. Остатки частью закрепились в Кархемыше, или обошли его, дабы бежать в Харран, укрыться там и ждать подмоги. Три десятка тысяч убитых и пленных, взятый город, один из крупнейших в Митанни, не меньший, чем сам Хошкани! Никто и не представлял себе, что это возможно[11].

Цитанта заулыбался. Чему огорчаться? Сокрушён давний враг. Хитрый и коварный, затащивший хатти на бессмысленную бойню при Мегиддо. Хорошо, что там удалось вырваться. Не иначе, Тешуб покарал нечестивца! Грозный именем улепётывает и прячется в нору, как заяц!

— Ты сказал, Муваталли, что новость плохая. Чем же она плоха? Паршататарна повержен! Надо радоваться!

— Прости, государь, если я по скудоумию своему счёл иначе. Но, полагаю, столь невероятная демонстрация мощи мицри вряд ли может считаться благоволением Тешуба к нашему народу.

Цитанта поморщился. Юнец при всех достоинствах обладал одной очень неприятной чертой — он был способен испортить любой праздник новостями о том, что мицри зарезали или отравили того или иного владыку Канахана, ухватили здесь, усилились там…

Муваталли замолчал.

— Это все? — спросил Хуцция.

Первый Страж кивнул.

Аннита скрёб бритый подбородок. Ксассени задумчиво вертел жирными пальцами полуобглоданную кость.

— Что ты думаешь, мать? — повернулся царь к Валлани, — если мы все же пошлём посла к Крокодилу, не сочтёт ли он сие проявлением нашей слабости, страхом перед его могуществом?

— Я думаю, царственный сын, — сказала женщина, — что Манабхарра никогда бы не предпринял такой поход, оставив за своей спиной непокорные города Канахана. Все они упали в его раскрытую ладонь. Почему? Потому что их разграбил Алекшандуш и ярость неистовых макандуша так напугала канахани, что они предпочли покориться мицри. А ведь прежде всегда норовили извернуться из-под власти детей Реки.

— К чему ты клонишь, мать? — нахмурился Цитанта.

Валлани поджала губы и покачала головой. Её всегда огорчало тугодумие царственного сына. Как жаль, что любимый младший внук, коего она считала куда более подходящим для трона, чем Цитанта и Хуцция, вряд ли когда-либо его получит. Можно, конечно, ему помочь, но не родного же сына травить! Хуцция же, как и отец, скорее воин, нежели царь. Впрочем, сейчас более всего надобен именно воин. Враги на пороге земли, хранимой Тешубом. Давно такого не было. Очень давно.

— Я хочу сказать, что если Манабхарра подставил спину Алекшандушу, которого так боятся канахани, это значит, что он его не опасается. А ведь Крокодил и сам очень умён и советники у него под стать. Манабхарра и Пацифар прежде не лезли на рожон. Действовали последовательно и осторожно. И ведь они воевали с Алекшандушем, знают его силу. И вдруг спокойно идут себе в поход против митанни. О чём говорит сие?

— О чём? — спросил Цитанта.

— О том, что они сговорились, — негромко сказал Муваталли.

Царица-мать кивнула.

— Они сговорились. Действуют или сообща, или разделили шкуру кабана полюбовно. Мицри — восток. Макандуша — север.

— Неубитого кабана! — в запальчивости крикнул Хуцция, вскочив из-за стола.

Цитанта посмотрел на него, потом на Анниту и Муваталли, снова перевёл взгляд на старшего сына.

— Сговорились…

Он встал, прошёлся взад-вперёд под сопровождающими взглядами родичей и придворных. Остановился. Повернулся.

— Хуцция, ты возьмёшь не десять, а пятнадцать тысяч. Сотри этих нечестивцев с лица земли. Да поможет тебе Громовержец!

* * *

— Солнышко светит, птички поют, — блаженно щурился Теримах, — вроде все, как там, а приглядишься — и небо не то и трава другая.

— Чем тебе небо-то не угодило? — Полидор откинул полог низкой палатки и выполз наружу, зябко поёживаясь, — чего-то не жарко сегодня.

— Хорошо-о, — протянул рыжий, сидевший на перевёрнутой корзине, — самое оно. К полудню так парить начнёт, что держись. Помнишь, мы ведь примерно в это же время подходили к Вратам с севера. В конце лета.

— Позже.

Теримах не обратил внимания на уточнение.

— Душегубка стояла страшная. Засуха.

— Там всегда такая погода в это время. В конце лета ни капли с неба не дождаться, — буркнул Полидор, — я узнавал.

— Не там, а здесь.

— Там, — упрямо нагнул голову Медведь, — здесь иначе все, не видишь? Позавчера дождь шёл. Там в это время дождей не бывает…

— Я узнавал, — передразнил друга рыжий, — хочешь сказать, это мы не Киликийскими вратами прошли? Это не Каппадокия?

Он встал с корзины и для пущего эффекта обвёл рукой кругом себя.

— А что это тогда такое?

— Не Каппадокия. Тут другие люди живут.

— Я, знаешь ли, заметил. А страна всё равно — Каппадокия. Вон, смотри — помнишь того верблюда?

Далеко на западе действительно возвышалась скала, напоминавшая верблюда.

— А эти каменные приапы повсюду? Где ты ещё такие видел? Только в Каппадокии.

Медведь мрачно покосился на пару «растущих» неподалёку огромных каменных грибов. Подобные им, стоящие на ножках из пористой породы и накрытые базальтовыми шляпками, встречались по всей Каппадокии. Протопав тысячи стадий от своей далёкой родины, македоняне ничего подобного не встречали нигде.

— Всё равно, имя у страны другое.

— Да мне как-то наплевать. Главное, бабы тут не такие страшные, как на югах.

Зимой, когда войско Александра стояло лагерем возле города Лавазантия, Теримах обзавёлся женой. Так поступили многие воины. Царь этому не препятствовал и даже поощрял. За время перехода от Тира в Киликию число подданных сына Филиппа увеличилось в полтора раза. Одних женщин при войске теперь было не меньше тридцати тысяч. Некоторые уже пузатые. На это царь тоже смотрел благосклонно, он прекрасно понимал, в какой ситуации оказался.

Финикиянки и сирийки рыжего никогда не привлекали. Ему нравились посветлее. Такие, как Ацция. Он звал её Антиклеей. Ей было семнадцать лет. Среднего роста, не толстая, но и не худышка, как финикиянки. Теримах пренебрежительно говорил о тех: «Тощая корова — ещё не лань».

В Антиклее ему все нравилось. Приятные мягкие черты лица, длинные прямые каштановые волосы, кожа, лишь немногим более смуглая, чем у него самого.

«И есть за что подержаться, сзади и спереди».

Местные жители почти все отличались крупными носами, но жена Теримаха заметно выделялась из их числа. Как потом выяснилось, её бабка происходила из народа кефтиу. Критянка.

Прихватил рыжий Аццию-Антиклею в небольшом поселении неподалёку от Исса, места, где пару лет назад едва не оставил свои кости. Самого Исса, разумеется, тут не было, но тому уже никто давно не удивлялся.

Девушка была не из местных. Дочь осевшего в Киццу… тьфу ты, язык сломаешь… осевшего в Киликии торговца с севера. Из народа хеттов.

Девушку он взял не силой. Немало насилия македоняне совершили по пути из Тира, немало оставили после себя слез. После того, как никакие жертвы богам (а от отчаяния едва не дошло до человеческих, вовремя остановились), никакие гекатомбы не помогли вернуться обратно, почти все осознали, что загремели в этот чужой мир навсегда. А следовательно, надо обживаться здесь. Именно эта мысль сподвигла воинов обзаводиться семьями. Наложниц многие тащили с собой и раньше, но тогда поход воспринимался совсем иначе. Именно, как поход, который имеет конечную цель и, достигнув её, они вернулись бы к родным.

Все изменилось.

Впервые увидев Аццию, рыжий в очередной раз решил, что влюбился (он влюблялся чуть ли не в каждую встречную, если она, конечно, не была плоская, как доска). Но тут, неожиданно для самого себя понял, что вовсе не горит желанием взять её где-нибудь в кустах, по-быстрому завернув на голову подол, или вмять в окровавленное родительское ложе, посреди трупов родни. Да, было и такое. После переправы через Оронт, Александр запретил насилие. Наплевать на Финикию, но здесь, на севере, не стоило настраивать против себя население.

Поначалу послушались не все, но дураки поплатились жизнью. Воинов проняло. Никто не роптал, не затаил злобу на царя (казнённые, понятно, ничего уже не могли затаить), все вдруг задумались. То один, то другой начали подкатывать к местным мужам, отцам семейств, сватались к их дочерям. По эллинским и македонским обычаям, разумеется. И очень удивились, узнав, что отцы здесь были не настолько властны над своими чадами, как привыкли эллины. Женщины могли сами выбирать себе мужей. Молодые люди свободно общались до свадьбы. Отцы тому не препятствовали и крайне редко сговаривались о браках по расчёту. Здесь не знали свах-промнестрий, считали законными браки с рабами. Все это не очень укладывалось в голове.

Рыжий, уже нахватавшийся слов на трёх диалектах, имевших хождение в этих краях, помогая себе жестами, пытался выяснить, чего хочет от него отец Ацции. Выяснил, что жених должен принести подарок, кусат. Причём сие не гарантирует, что невеста согласится. Её отец, поначалу очень боявшийся макандуша, в конце концов, осмелел, увидев, что те никого не обижают. Среди местных пошли разговоры, что жестокость пришельцев — очередная выдумка канахани, которые, как всем известно, легки на обман. Особенно в торговле.

Неожиданное препятствие только подстегнуло рыжего. Он готов был вывернуться наизнанку, только бы получить девушку. На его счастье, та оценила потуги «жениха» и взглянула благосклонно. Кусат Теримаха составил девять овец и барана. Непосредственно на свадьбе пришлось вручить отцу невесты ещё один такой же подарок, а Ацция получила ивару, приданое, составившее полсотни локтей полотна и тридцать сиклей[12] серебра. На четырнадцать сиклей, представлявших собой серебряные кольца чуть тяжелее афинской драхмы, можно было купить лошадь, что удивляло эллинов до глубины души, ибо в оставленном ими времени лошадь стоила в сто раз дороже.

Зимой, в месяц гамелион[13], самый подходящий для этого дела, состоялось множество свадеб. Женились простые воины. Высшие командиры не торопились.

* * *

Лагерь возле Лавазантии по своим размерам быстро превзошёл сам город и это при том, что часть армии под командованием Пармениона переправилась на Кипр. Остров, на который с древнейших времён прибыло несколько волн разноплемённых переселенцев, почти не оказал сопротивления македонянам, которые прибрали его к рукам весь, исключая египетский порт Пер-Маат, как было прописано в договоре, заключённом Птолемеем с египтянами. Менхеперра прислал в Пер-Маат наместником уже знакомого македонянам (пусть знакомство состоялось, скорее заочное, в морском бою) Тутии. После возвращения Лагида с мирным договором, Парменион дважды нанёс в Пер-Маат визит и установил с наместником отношения почти дружеские. Уж приятельские точно.

Александр поочерёдно захватывал города Киццувадны. К весне они уже почти все были в его руках. Без штурмов и осад. Разгромив воинство Пиллии на берегах Оронта, царь более не встречал серьёзного сопротивления.

Не сдавалась только Тархунтасса. Как выяснил царь, эта крепость расположенная недалеко от места, где должен был стоять Тарс, принадлежала не Пиллие, а хеттам. К этому времени Александр, благодаря многочисленным пленным, уже неплохо представлял себе взаимоотношения государств этого мира. По крайней мере, тех, с которыми успел соприкоснуться. Подойдя к крепости, он окружил её кольцом осады, но заявил военачальникам, что никакого штурма не будет.

— Почему? — высказал тогда всеобщее удивление Мелеагр, — остальные города и крепости брали.

— И эту возьмём, — кивнул царь, — вернее она сама сдастся.

— А если нет? — спросил Кратер, — видно, что выстроена прочно, и припасов, наверняка, хватит надолго.

— Куда она денется? — Усмехнулся Александр и в конце зимы, с началом навигации, уехал на Кипр, посмотреть, как дела у Пармениона. Вместо себя оставил Гефестиона, чем в очередной раз вызвал ревность Кратера, который сам претендовал на высшие должности. Эти двое постоянно соперничали, Кратера злило, что он был «другом царя», тогда как Гефестион — «другом Александра».

Через месяц царь вернулся. Крепость не сдалась. Александр пожал плечами, велел Гефестиону ждать дальше и принялся за обустройство нового царства. Съездил вдоль побережья к устью Каликадна, внимательно осмотрел скалу, на которой в покинутом времени стояла неприступная крепость Корик. Здесь были удобные бухты. В будущем их облюбуют киликийские пираты, да и сейчас тут не безлюдно — поблизости обнаружилось поселение критян, донельзя удивлённых явлению пришельцев. Около двух десятков их кораблей «отдыхало» на берегу.

Так состоялась первая встреча эллинов с людьми, на языке которых слово «море», «пото», звучало так похоже на «понт»…

Александр поднялся на скалу, возвышавшуюся над морем на небольшом полуострове, соединённом с побережьем узкой косой.

— Не дураки строили, — сказал царь, обращаясь к механику Диаду, — и нам здесь следует укрепиться.

Второе крупное строительство началось в устье Кидна. Строить город на месте Тарса, в одном переходе от моря, царь не пожелал, предпочёл побережье. Он сам, совместно с архитектором Дейнократом разметил план будущего города.

— Как ты назовёшь его? — спросил Птолемей.

— Александрия, — ответил царь, — Александрия Киликийская.

Город рос, как на дрожжах. Царь торопился. Причиной тому был договор с Египтом.

* * *

Годичной давности переговоры состоялись в Бехдете. Ранефер и Мерит-Ра принимали Птолемея в Доме Маат, похожем на маленькую крепость. Птолемей ожидал, что его примет фараон, но ему объяснили, что Величайший Менхеперра отсутствует, занимаясь делами войны, к тому же переговоры с послами — обязанность Верховного Хранителя.

Как уже выяснил за время путешествия и ожидания приёма Лагид, обязанностей у Ранефера было столько, что оставалось только диву даваться, как он все успевал.

Верховный Хранитель — десница фараона и одна их главных опор трона его. Это глаза и уши Величайшего, что видят и слышат все, творящееся в Стране Реки и далеко за её пределами, предупреждая бунты и измены. Это стрела и яд, срывающие планы враждебных царей, продвижение своих ставленников к тронам, с которыми Та-Кем желает заключить союз, или же, напротив, разбить и покорить. Это слово, сказанное в нужное время в нужном месте, что способно подбить врагов на войны друг с другом.

Дабы произвести впечатление, от Лагида не скрыли, как восемь лет назад совсем юный Ранефер, побратим ещё не фараона, а всего лишь наследника Тутимосе, подложными письмами и подкупом царька города Алалаха вызвал войну митанни и хатти. При этом ещё и города Ашшура вцепились Нахарину в брюхо. Птолемею было над чем призадуматься.

Обстановка в приёмном зале была весьма скромной. Троны Хранителя и его царственной сестры не были даже позолочены. Недавний враг приветствовал Лагида лёгким поклоном и доброжелательной улыбкой. Облачение Ранефера, доходившее едва до колен, было украшено золотой пекторалью с ярко-синим изображением богини, простёршей широкие крылья. В правой руке Верховный Хранитель держал скипетр, высотой едва ли не в собственный рост. Наполовину убранный в золотую трубку, тот сверкал синим навершием, изображающим полураспустившийся бутон цветка. Какого именно — Лагид не понял.

Более всего Птолемея поразила царственная сестра сановника. Льняная ткань, покрывавшая её тело, полупрозрачная, скорее подчёркивала, нежели скрывала его красоту и изящество. Небольшие груди, явственно различимые сквозь лен, частично укрывала пектораль, неотличимая от украшения Верховного Хранителя, и, видимо, являвшая неотъемлемой частью церемониала. Голову её Правительницы венчала странная корона, напоминавшая чешуйчатые доспехи. Сделанные из золота и драгоценных камней, они играли бликами в свете солнца, лучи которого свободно проникали в широкий оконный проем.

Брат и сестра сильно походили друг на друга. Цветом волос, тёмных, но далеко не чёрных, узостью лиц и удивительными синими, не голубыми, а именно синими глазами. Птолемей залюбовался совершенным лицом царицы, однако, стоило ей повернуться к брату, обсуждая что-то на своём языке, ощутил лёгкий укол разочарования. Нос не был прямым, продолжающим линию лба. На уровне глаз обнаружилась обычная для варваров впадинка. А вот небольшая горбинка, как раз ничуть его не портила. Иная непривычная красота. Но не менее совершенная.

Птолемей перевёл взгляд на Верховного Хранителя и отметил, как напряглось его лицо. Глаза превратились в щёлки, меж бровями пролегла глубокая складка. Лагид вздрогнул, словно наяву увидев тростниковое древко стрелы, торчащее из своего сердца и улыбающееся лицо Ранефера, опускающего оружие. В его глазах плескалось бело-синее пламя. Это была не только ревность… Неужели «пурпурные», множество которых допрошено в Тире о владыках Египта, не сочиняли сказки, когда говорили, что этот человек способен читать и внушать мысли, а один взгляд его может оправить к Перевозчику?

Птолемей снова посмотрел на холодно-прекрасное лицо Мерит-Ра. Теперь он не сомневался рассказам о них. Финикийцы говорили, что союз брата с сестрою для высокородных египтян нормален, тогда как мужеложство и рыночный обман (кто о чём, а финикиец о торговле) считаются смертным грехом, наравне с убийством. К тому же царь Шинбаал говорил, что когда-то Мерит и Ипи были супругами по закону, но правительница Хат-Шепсут, мачеха наследника Тутимосе, решила укрепить свой трон Древней Кровью. Их разлучили, а Мерит была отдана замуж за будущего фараона.

Лагид невольно сравнил её стройную, словно выточенную из камня фигуру, с другой, столь же совершенной. Той, которая навсегда осталась там, на недостижимом теперь берегу реки вечности… Дразнящая память немедленно подсунула образ танцующей полуобнажённой женщины, невысокой и меднокожей, с чёрными волосами, заплетёнными по варварскому обычаю в две тугих косы. Он видел прибой звёздного моря, разбивающийся о её босые ступни.

«Так ты — та самая Таис, про которую говорят, будто ночь с ней стоит таланта?»

Снисходительная улыбка растаяла в ночи, где-то над головой забили могучие крылья. Птолемей заворожённо смотрел на парящее в воздухе невесомое белое пёрышко. Как тогда, в ту грозовую ночь, когда он лежал в невозможно роскошной постели в окружении целой толпы людей, большей частью незнакомых. Он чувствовал себя совершенно обессиленным, проваливающимся в бездну, что-то говорил, удивляясь слабости голоса, а люди внимали. Некоторые утирали слезы. А на краю постели сидела стройная прекрасная женщина с ослепительно синими, неземными глазами. Мерит-Ра…

Мимолётный морок растаял.

Он повёл себя недостойно, бесцеремонно разглядывая царственную Мерит и ему безо всяких слов и жестов указали на место. Что ж, справедливо. Судя по умиротворённому лицу Ранефера, гнев его быстро прошёл. И он ждёт. В обычаях Та-Кем: первое слово — посланнику.

Переговоры вышли нелёгкими. Птолемей принёс извинения за «неумышленное» разорение Тира, и заявил, что взамен Александр не станет требовать возвращения флота Энила.

Ранефер, усмехнувшись, напомнил Лагиду, что флот Энила является военной добычей, и Александр не может дать Величайшему то, что тому и так принадлежит.

Птолемей поинтересовался, какое возмещение желает фараон.

Ипи потребовал вернуть всех ремесленников, силой угнанных из Тира. Лагид, глазом не моргнув, сказал Верховному Хранителю, что готов обменять их на пленных фракийцев и захваченный обоз. Ранефер согласился и добавил, что правильно будет менять трёх мастеров за одного воина. Сие требование он подкрепил рассказом, как египтяне побили македонян на Пепельной пустоши.

Птолемей совершенно спокойно ответил, что в плен попались бойцы совершенно негодные, от которых в бою было мало проку, потому предлагаемый размен неприемлем. Он напомнил Ранеферу, как македоняне побили египтян на Пепельной пустоши и высказал уверенность, что менять нужно одного мастера на троих воинов.

Ранефер рассмеялся и пригрозил, что пленных не вернёт. Лагид не расстроился, попросил лишь выдать урну с прахом Гелланика. Здесь Верховный Хранитель не стал торговаться и ответил, что урну посол получит безо всяких условий.

Насчёт пленных все же столковались на том, что вместо выдачи мастеров египтянам откроют тайну дешёвой выплавки железа, известную кузнецам, сопровождающим войско Александра. Птолемей не знал истинной значимости сего секрета для страны Реки, и, хотя чувствовал, что малоценное требовать не станут, согласился. Ремесленники были нужны Александру. Дополнительно посол пообещал, что с теми будут обращаться не как с рабами и отпустят на свободу через два года, заплатив за труды.

«Через год», — потребовал Ипи.

Птолемей не стал спорить. За год может произойти многое.

Далее перешли к главному. Ранефер потребовал, чтобы войско Александра покинуло земли фенех. Птолемей согласился, но когда Верховный Хранитель намекнул, что македонянам нежелательно заглядываться на остров Алаши, Лагид посоветовал ему проверить, не затупился ли его хопеш. За Кипр Александр будет драться.

Ипи подумал, что кошка, загнанная собакой в угол, оставит её без глаз и вообще без морды, даже если та втрое крупнее. Хорошо, Величайший не будет против, если Александр подомнёт под себя города хатти на Алаши, но ему стоит воздержаться от враждебный действий в отношении порта Пер-Маат.

Обсудили ещё многое. Без удовлетворения осталось требование Ранефера об участии македонского войска в войне против врагов Священной Земли. Птолемей не имел полномочий давать такие обещания.

В конце концов, стороны договорились разделить сферы влияния по Исскому заливу и Аманскому хребту.

«Пусть схватятся с Куццувадной и хатти», — подумал Ранефер, — «поглядим, как это у них получится. Когда два льва дерутся, сын Себека наблюдает, таясь в водах Хапи. Одни глаза видны, но к броску — готов».

* * *

За год действительно произошло многое. Александр слово сдержал и отпустил финикийских мастеров, пленённых в Тире. О тех, что македоняне захватили в Сидоне, Библе и Угарите, речи в договоре не было. Целая армия рабов продолжала возводить Александрию и морскую крепость, которую посвятили Посейдону и назвали Пелагий[14].

С попавшими в плен военачальниками Пиллии, Александр обошёлся милостиво, особенно с теми, кто сдался сам. Сложившие оружие воинства принял на службу, сформировал из них несколько отрядов аконтистов, вооружённых дротиками, численностью около трёх тысяч человек и отдал под начало гетайру Лаомедонту, брат которого Эригий командовал эллинской союзной конницей. Назвали их, не мудрствуя, «киликийцами».

Знатных воинов Пиллии, сражавшихся в бронзовой чешуе, разоружили. Их доспехи Александр решил выдать декадархам[15] «городских гетайров», которыми командовал Кен, сын Полемократа. Это были отборные воины и в бою занимали почётное правое крыло фаланги. Декадархи стояли в строю первыми, а царь прекрасно помнил, какой урон нанесли фаланге стрелы египтян.

Чешуя «киликийцев», как все пришельцы называли местных, зачастую не утруждая себя коверканием языка, была длиннее бронзовых панцирей «пеших друзей», к ней необходимо было привыкать. И привыкали. Кен устраивал учения едва ли не ежедневно, гоняя фалангу до седьмого пота, дабы не размякла в праздности, когда все боевые действия прекратились.

На Оронте македонянам досталось четыреста колесниц, восемьсот лошадей. Двести упряжек с воинами из местных Александр решил оставить. Просто, чтобы были. О том, как вести бой на колесницах, эллины и македоняне почти не имели понятия (хотя египтяне произвели на них впечатление), относились с предубеждением. Потому их включили в состав самой малозначительной части конницы — придали под начало Андромаха, командира легковооружённых наёмников.

Четыреста лошадей, которые тянули остальные захваченные колесницы, Александр использовал для создания нового, невиданного прежде воинства — он посадил на них гипаспистов. Отобрали тех, кто хорошо ездил верхом. Однако эти воины, названные димахами, должны были сражаться в пешем строю, лошади им полагались для более быстрого передвижения. Царь создал две гиппархии димахов, командовать одной из которых поставили свежеиспечённого лохага Теримаха.

Местные лошадки ростом уступали пришедшим из другого мира, особенно «фессалийцам». Александр выяснил, что высоко ценится порода, которую разводят хетты. Это его не удивило, недаром Каппадокия называлась «Страной прекрасных лошадей». Но на них практически не ездили верхом, лишь в единичных исключительных случаях. Хурриты и хетты, населявшие Киццувадну, не переставали удивляться конному искусству пришельцев.

А те, в свою очередь особенно озаботились оружием, от которого в битве на Пепельной пустоши понесли наибольший урон — луками. Роль стрелков в войске Александра исполняли критяне, причём было их не так уж много. Захваченные луки египтян были тщательно изучены. В распоряжении Александра было много персидских луков, добытых при Иссе и ранее. Они, как и египетские, превосходили те, которыми пользовались критяне. Новый начальник стрелков, Омбрион[16] (предыдущий был ранен в мимолётной стычке с финикийцами недалеко от Библа и вскоре умер) заявил, что вооружить большое количество людей этими луками можно, но вот быстро обучить их не выйдет. Критяне учатся владеть луком с детства, потому и славятся, как отличные стрелки, далеко за пределами острова. Если кому и уступают, так это персам и, вероятно, скифам. Теперь вот выяснилось, что ещё и египтянам. Но намного превосходят другие народы, включая остальных эллинов и македонян.

— Старайся, — кратко ответил царь.

Он с головой погрузился не только в перевооружение, пополнение и реформирование армии, но хватался за каждое дело по обустройству нового царства. С местными хурритами вскоре установились ровные взаимоотношения. Тем, по сути, было всё равно, кому платить дань — хатти или макандуша. Лишь бы пришельцы не попирали законы, царившие здесь прежде. А законы в Киццувадне, принесённые, как выяснилось, хеттами, оказались весьма человеколюбивы. Что немало удивило эллинов, которые зачастую представляли варваров кровожадными дикарями.

Почти не применялась смертная казнь. Возмездие не ставилось во главу угла. Там находилось возмещение ущерба. Убийство не считалось самым тяжким преступлением. Таковыми признавали изнасилование и скотоложство. Касательно первого, царь немало порадовался своевременности своего приказа не бесчестить женщин.

Если кто искалечит раба — платит серебром. Если кто украдёт вола — уличённый, отдаст десять волов. Если свободного уличат в колдовстве и порче, пусть заплатит серебром, если же поймают на этом раба — пусть умертвят его. Если свободный убьёт свободного — пусть отдаст в семью покойного четырёх человек из своей семьи.

Александр разделил суды. Хурритам и хеттам позволил вершить правосудие по-своему, эллинам — как привыкли. Однако при конфликтах пришельцев с местными придерживался их обычаев брать возмещение серебром, а не кровью.

Подобные открытия возбуждали в Александре все больший интерес к северному соседу. Царю рассказывали, что землями хатти правят цари, известные своей справедливостью. Что хатти поклоняются тысяче богов, но своих собственных не превозносят над чужими, позволяя всякому подчинённому им племени верить, во что вздумается. Что царство хатти обширно и они очень сильны.

Последнее Александру не терпелось проверить и потому, едва дни пошли на убыль, он начал подготовку к походу на север.

— Ты хочешь воевать с хатти, царь? — спросил Александра Паддатиша, бывший сановник Пиллии, старик с величественной осанкой, — хочешь покорить Хаттусу? За Вратами Тешуба тебя встретит совсем иной народ, нежели здесь. Встретит, как завоевателя.

Старик говорил через переводчика, в которых теперь не было недостатка. За год многие финикийцы, оказавшиеся в прошлом вместе с армией, освоились в «старом» наречии хананеев, в языке хурритов и хеттов. Даже сам Александр уже мог произнести несколько десятков фраз на этих языках.

— Я тоже считаю, что преждевременно идти на них, — согласился Пердикка, сын Оронта, — мы слишком мало о них знаем.

— И не узнаем, просиживая на заднице, — ответил царь.

— Но можно ведь послать посольство, — возразил Полиперхонт, князь Тимфеи, старейший из военачальников, прибывший к войску с пополнениями вскоре после Исса.

— Что ты скажешь, Лагид? — повернулся царь к Птолемею.

Тот обвёл взглядом всех присутствующих на совете, задержался на Эвмене. Тот молча кивнул.

— Когда Ранефер говорил о том, что Египет не имеет интересов к северу от Оронта, он улыбался, — сказал Птолемей.

— Ну и что? — спросил Мелеагр.

— Он, вообще-то, вёл себя очень доброжелательно, но лицо его при этом оставалось спокойным. Не выражало чувств, сверх необходимой демонстрации радушия. А тут улыбался.

— Ему было не всё равно, что ты будешь делать на севере, царь, — подсказал Эвмен, скорее для остальных военачальников, нежели Александра, который ещё год назад, сразу по возвращении Птолемея, расспросил его о посольстве очень подробно, не упуская ни одной мельчайшей детали.

— Скажи, почтенный Паддатиша, — спросил Александр, — в каких отношениях хетты состоят с властителями Страны Реки?

— Не друзья, — ответил старик.

Это тоже не было ни для кого открытием. Царь лишь напоминал собравшимся то, что они знали и прежде, но не слишком придавали тому значения.

— Кто-то хочет загребать жар чужими руками, — усмехнулся Гефестион, глядя в пустой кубок, который вертел в руках.

— Тогда тем более, война вредна, — заявил Пердикка.

— Вредна война по их правилам, — сказал царь, посмотрел на Кратера, и спросил, — этот тысячник Пиллии, который пытался прорваться к Тархунтассе… Как его звать? Талза? Он ведь отступил на север?

— Да, — ответил за Кратера Гефестион.

— Уйдёт в Каппадокию, — добавил Кратер, — обвёл, собака, Аристона вокруг пальца.

— Это хорошо, — сказал Александр.

— Хорошо? — удивился Кратер.

— Ты думал, я разгневаюсь? Аристон, конечно, заслужил выговор, что упустил Талзу, но, тем самым, он создал прекрасную возможность…

Александр замолчал на полуслове.

— Теперь мы можем пойти в Каппадокию не для нападения на хеттов, а в погоне за Талзой, — сказал Эвмен.

Александр удовлетворённо откинулся на спинку резного кресла. Птолемей усмехнулся. Кратер почесал бритый подбородок. Царь скосил глаза на него.

— Ты и пойдёшь. Но много воинов тебе не дам. Возьмёшь димахов и одрисов Ситалка. Не всех, трёх тысяч тебе хватит. Ещё того же Аристона возьмёшь.

— Этого хватит, чтобы уделать Талзу, но если мы встретим большое хеттское войско, нас смешают с дерьмом, — мрачно заявил Кратер.

— Посмотрим, — улыбнулся царь.

* * *

Запела труба. Из соседней палатки с кряхтением вылез Тидей. Потянулся. Вздохнул.

— Вся жопа, как доска… Что отдыхал, что не отдыхал…

— Сам виноват, — фыркнул Теримах, — оставался бы в пехоте.

Несмотря на то, что воевать ему предписывалось пешим, рыжий числил себя исключительно в коннице, чем гордился до невозможности. Всадники приходили в войско со своим снаряжением и лошадью, на что у него никогда не хватило бы денег, а тут все царское.

— Я с вами хотел… — снова вздохнул милетянин.

— Тогда не ной. По коням, парни.

Димахи сворачивали палатки, грузили их на вьючных лошадей. Подъехал Аристон, командир всадников из фракийского племени пеонов. Сам он приходился родным братом князю пеонов Патраосу, оставшемуся на родине. Держался фракиец царственно, высокомерно.

— Долго копаешься, рыжий.

— Как ты с тем сбежавшим варваром? — огрызнулся Теримах.

Аристон сплюнул, ударил пятками коня и убрался. За ним из лагеря вытягивались его люди — девять сотен легковооружённых всадников, «бегунов».

Поторапливались и пешие фракийцы, которыми командовал князь одрисов Ситалк.

— Зря царь опять отправил с нами этих варваров, — вздохнул Полидор.

— Судя по их числу, это он нас с ними отправил, а не наоборот, — философски заметил Теримах.

— Аристон, две илы в дозор, — скомандовал Кратер, восседавший на буланом «фессалийце».

Поднимающееся солнце ещё только-только оторвало свой ослепительный диск от края гор, а македонская колонна (хотя, по справедливости, в большей степени фракийская) уже была на марше. Она змеёй вилась по дороге между каменных столбов. Воины ускоряли шаг на слишком опасных участках, где за скалами могла обнаружиться засада. Выбираясь на равнину, шли неспешно.

Где находится отряд беглого хуррита Талзы, Кратер не знал. Он за ним не гнался. Шёл очень неторопливо. Колонна миновала уже несколько селений хеттов и даже пару небольших городков. Воинов здесь можно было по пальцам пересчитать. Обычная стража для охраны правопорядка. Сопротивления никто не оказывал, а Кратер приказал местных не обижать. За продовольствие расплачивались серебром. Когда же хозяева даже за плату не желали расставаться со своим зерном и овцами — применяли силу, но всё равно старались всячески сгладить конфликт, замять обиду хозяев. Тому немало способствовало хеттское отношение к правосудию. Отнял — возмести. Серебра и золота Кратер не жалел. После финикийского похода у Александра в том не было недостачи.

Хетты удивлённо таращились на пришельцев, но враждебных действий не предпринимали. Однако разведчики давно приметили, что при приближении колонны к очередному селению, на север мчится колесница или, что реже, всадник. Гонцы в столицу.

Службу катаскопов-разведчиков Кратер развернул так широко, как никогда прежде. Македоняне шли по знакомым краям. Конечно, очертания засеянных полей были совсем другими, да и русла маленьких речек, зачастую, пролегали иначе, но каменные столбы, отличный ориентир, никуда не делись. Когда македонское войско шло через Каппадокию к Иссу, царская канцелярия вела путевые заметки и землеописание очень тщательно. Да и не только тогда. Составление карт и периплов было одной из главных обязанностей Эвмена. Вот они и пригодились. Кроме того, на случай непредвиденного, отряд сопровождали проводники, набранные в Киццувадне.

Конные разведчики двигали впереди, сзади и по бокам от колонны на расстоянии примерно двадцати стадий. Кратер прекрасно знал, что происходит вокруг. Он знал, что при выходе из теснины Киликийских Врат, прохода в горах Тавра, которые местные звали Вратами Тешуба, за колонной внимательно следили дозоры варваров. Несколько раз на расстоянии прямой видимости, почти не скрываясь, появлялись от пяти до десяти колесниц, быстро уносившихся прочь.

Отряд Кратера шёл по этой новой Каппадокии уже семь дней, не делая слишком больших и утомительных переходов, «двигался шажками», как выразился стратег, когда разведка донесла, что позади колонны замечено около пяти десятков колесниц.

— Уже теплее, — усмехнулся Кратер.

При движении по равнине, далеко на севере виднелось здоровенное пылевое облако, поднять которое могла бы только довольно большая армия.

На следующий день хетты нанесли первый удар. Вернее, укол. Около двадцати колесниц атаковали тыловое охранение, забросали дротиками и стремительно унеслись. Через пару часов больше сотни колесниц напали на головную часть колонны, но бой опять по инициативе хеттов вышел скоротечным.

— Преследуй их, Аристон, — приказал Кратер, — помнишь, как все обговаривали?

— Помню, — ответил фракиец.

Две илы пеонов, четыреста всадников, погнались за колесницами. Вскоре вернулись. «Не догнали».

Следующие два дня хетты продолжали наскоки отрядами различной численности. Обе стороны понесли незначительные потери. Всего около дюжины убитых, да три десятка раненных.

— Скифская война, — усмехнулся Кратер и спросил проводника-хуррита, — они всегда так воюют?

— Нет, — покачал головой тот, — хатти любят ударить один раз большим войском. Колесницами на равнине.

— У них мало пехоты?

— Пехоты много, но колесницы главнее, первыми бьют.

— А сейчас почему кусают, как комары?

— Не знаю, господин, — пожал плечами проводник, — но хатти любят хорошо укрывать своё войско до главного удара.

— Понятно, — хмыкнул стратег, покосившись на клубы пыли вдалеке, — хорошо укрывают.

На десятый день он уже знал, что с севера подошло войско, численно превосходящее его отряд вдвое, если не втрое. Разведчики сочли костры в лагере врага, расположившемся на ночлег в тридцати стадиях к северу от македонян.

— Завтра все сюда заявятся, — предположил Ситалк, — пора уносить ноги.

— Рано, — возразил Кратер.

— Позади нас ещё один отряд, — напомнил Аристон, — возьмут в клещи.

Вскоре после выступления на рассвете следующего дня, македоняне достигли наезженной телегами дороги, идущей с запада на восток.

— Что за дорога? — спросил Кратер проводника.

— Из Пурушанды в Ненассу.

— Та самая, о которой говорил царь? — спросил Аристон.

Кратер кивнул.

Незадолго до полудня следующего дня к марширующей колонне вернулись передовые и объявили, что войско хеттов стоит, развёрнутое в линию, совсем близко.

— Видели вас? — спросил стратег.

— Вряд ли.

— Аристон, — приказал Кратер, — появляешься всеми силами прямо пред их носом и немедленно начинаешь отходить.

Фракиец кивнул.

Пеоны исполнили все в точности. Показавшись перед строем пехоты и колесниц хеттов, они обратились в «беспорядочное» бегство, достигли своих и «увлекли» их за собой.

— Бегут, — удовлетворённо сказал Хуцция, — теперь твой ход, Муваталли, захлопни ловушку.

То, что противник обратился в бегство, не приняв бой, наследник списал на то, что стрелы и дротики хатти, наскоки из засад, изрядно расшатали макандуша нервы. Как и планировалось. Пришельцев действительно немного и практически все они имели лёгкое вооружение. Уничтожить — раз плюнуть и без хитроумных маневров. Но отец прав. Часть из них должна спастись и прибежать к Алекшандушу, заикаясь от страха.

Отряд Муваталли атаковал макандуша с юга. Кратер не принял боя и с ним, свернул на восток. Его воины бежали так, что только пятки сверкали.

Хетты бросились в погоню. Преследование затянулось до самой ночи. На рассвете обнаружилось, что макандуша исчезли. Как сквозь землю провалились. На дороге, ведущей на юг, их не было.

— Петляют, как зайцы, — усмехнулся Хуцция.

— В незнакомой стране? — удивился Муваталли, который присоединился к наследнику.

— Набрали проводников в Киццувадне, — отмахнулся Хуцция, — полагаю, следует отправить несколько отрядов на поиски в разные стороны.

— Я предлагаю закрыть дорогу к Вратам большим войском, — сказал Муваталли и добавил, — что-то у меня нехорошее предчувствие…

Наследник покривился, но решил послушаться. Двухтысячный отряд военачальника Тиватапары отправился на юго-запад.

Через несколько часов, когда солнце уже давно перевалило зенит, и день клонился к вечеру, примчался разведчик и сообщил, что макандуша найдены.

— Где?

— К юго-западу отсюда!

— Ночью совершили рывок и вернулись на дорогу к Вратам! — скрипнул зубами Муваталли, — как я и боялся. Выходит, страна им не так уж и незнакома.

— Продолжают удирать? — спросил Хуцция разведчика.

— Нет, господин! Они разбили Тиватапару!

— Что-о-о?! Как это случилось?!

— Не знаю, господин… Наши рассеяны… Тиватапара пытается собрать воинства. Отправил меня за помощью.

— Выступаем немедленно! — вскричал Хуцция, — я раздавлю этих насекомых!

— Наши силы разбросаны для поисков макандуша, — напомнил Муваталли, прикрыв глаза.

— Тех девяти тысяч, что сейчас в лагере, хватит с лихвой! Чужаков же горстка, в плевке утопим.

— Солнце садится.

— Плевать! Уж если чужаки в ночи так ориентируются, то я-то точно в родной стране не заблужусь! — отрезал Хуцция.

Не заблудился. Хетты шли всю ночь. На рассвете их передовой отряд столкнулся с лёгкой конницей противника. Та, после скоротечного боя отступила. Скрылась в скальном «лесу».

Когда совсем рассвело, все воинство хеттов выползло из «леса» на лишённую растительности пыльную равнину, образованную застывшей лавой. Её породила в незапамятные времена некогда огненная, а ныне потухшая гора Аргей, что возвышалась в нескольких десятках стадий к востоку. Её снежная вершина была увенчана короной из лучей восходящего солнца.

— Да поразит меня Тешуб… — прошептал Хуцция.

На равнине стояло войско макандуша. Нет, не жалкая горстка легковооружённых беглецов. Огромное войско. Беззвучно шевеля губами, наследник обозревал строй пехоты, как ёж ощетинившейся невероятно длинными копьями. На флангах разместилась конница. Её было так много, что у Хуцции глаза полезли на лоб.

— Переиграл, нечестивец… — пробормотал Муваталли.

Вдоль строя вражеского войска нёсся верхом на здоровенном вороном жеребце всадник в золочёном шлеме с высоким красным гребнем.

* * *

Несколько всадников-макандуша выехали на середину поля и остановились.

— Хотят говорить, — сказал Муваталли.

— Без тебя вижу, — раздражённо бросил Хуцция.

Наследник лихорадочно искал выход из создавшегося положения. Сражаться с пришельцами — безумие. Пара молодых сотников, бледных, как мел, сбиваясь, пытались их пересчитать. Глубину строя не было видно, но косвенно его можно было оценить по частоколу торчащих в небо копий. Сколько их? Десять тысяч? Двадцать? Уж побольше, чем хатти. Выдержавших, к тому же, ночной марш со всего тремя краткими привалами…

Хуцция поманил одного из младших начальников.

— Тиватапара не объявился?

— Нет, господин.

— Проклятье… — выругался вполголоса наследник и приказал вознице, — поехали.

Колесница Муваталли тронулась следом.

Александр с интересом рассматривал хеттов. Телосложение у них скорее коренастое, нежели стройное. Видать, народ сей имеет склонность к полноте. Но эти, на колесницах — не толстопузые купцы. Воины. Невысоки ростом, но широкоплечи. Высокий лоб, слабо намеченная переносица. Лица гладко выбриты.

Оба знатных воина облачены в бронзовую чешую, которая несколько отличалась от той, что носили люди Ранефера. Из-под брони выставляются рукава и подолы белых, расшитых красными узорами рубах. Штанов не носят. Впрочем, в этом мире Александр ещё ни у кого не видел штанов.

У всех воинов, приехавших на трёх колесницах — конические бронзовые шлемы с подвижными наушниками и назатыльниками. У телохранителей пониже, покруглее. У знатных повыше, да к тому же ещё и с гребнями из конского волоса!

— Ничего себе… — проговорил Клит, сопровождавший царя вместе с ещё двумя телохранителями, Селевком и Леоннатом, — я бы сказал, что они выглядят, как фригийцы.

— Те бород не бреют, — возразил Леоннат.

Александр покосился на телохранителей. Он тоже не мог отделаться от ощущения, что шлемы этих людей слишком уж похожи на фригийские (разве что высокая тулья не наклонена вперёд), а потому чужаки воспринимались не какими-то неведомыми варварами, а давным-давно знакомыми, столетия живущими бок о бок с эллинами.

Съехались. Один из хеттов снял шлем. Под ним обнаружились длинные прямые волосы. Тёмные, но далеко не чёрные. Второй, чуть помедлив, последовал его примеру. Александр поступил так же.

— Алекшандуш! — прошипел Хуцция, увидев светлые кудри царя.

— Необязательно, — возразил Муваталли, — почему ты думаешь, что только у царя аххиява такие волосы?

Александр с усмешкой подождал, пока они пошепчутся, после чего протянул вперёд правую руку и обратился к Хуццие (тот выглядел старше Муваталли и, к тому же, остановил свою колесницу чуть ближе к Александру):

— Здравствуй тысячу лет, высокородный воин!

Он произнёс это приветствие на языке хеттов, после чего покосился на переводчика, плешивого старика-хуррита. Тот еле заметно кивнул, дескать, царь все сказал верно.

Хетты переглянулись. Муваталли заговорил:

— Перед тобой доблестный военачальник Хуцция, сын и наследник великого царя Цитанты, Солнца и повелителя державы хатти, властелина земель от Виллусы до Кархемыша!

Александр медленно кивнул.

— Не ты ли Алекшандуш, предводитель макандуша? — спросил Хуцция.

Александр, у которого запас хеттских слов уже закончился, выслушал переводчика и ответил:

— Он самый. Многие племена именуют меня Александром, сыном Филиппа, царём Македонии, гегемоном и архистратегом Эллады.

Последнее уже не имело смысла, но надо же как-то соответствовать, когда тут поминают «великого царя хатти». Про «отца своего Зевса» Александр теперь предпочитал помалкивать.

— Эллады?

— Вы зовёте эту страну Аххиявой.

Хуцция покосился на Муваталли и грозным голосом произнёс:

— Стало быть, ты тот самый нечестивец, что нанёс обиду и разорение нашему союзнику Пиллии, царю Киццувадны? Что ты забыл в землях хатти?

— Я смотрю, ты смел, достойнейший Хуцция, — ответил Александр, — но задай вопрос самому себе, насколько ты мудр? Чего ты добиваешься, оскорбляя меня? Хочешь сражаться? Давай сразимся. Только заранее назови знак, который подадут твои воины, сдаваясь в плен, чтобы мы могли правильно истолковать их намерения.

— Наглец! — вырвалось у Хуцции.

Муваталли наклонился к нему через борт своей колесницы и прошептал:

— У нас тут всего триста колесниц, и пара тысяч суту[17]. Мы сильно растянулись, и большая часть пехоты подойдёт только к полудню.

— Я знаю, — процедил Хуцция, — что ты предлагаешь?

— Не зли его, давай тянуть время.

Хуцция колебался. Он не был трусом, но прекрасно видел, что противник многократно сильнее. Даже если бы хатти не распылили свои силы во время ловли передового отряда макандуша, а явились сюда всем войском, их всё равно было бы меньше. Конечно, даже малое войско способно победить большое, но тут явно не тот случай. Наследник вспомнил рассказы Пиллии. Похоже, они сделали ошибку, не восприняв слова хуррита всерьёз.

— Ты спрашиваешь меня, хочу ли я сражаться? — Хуцция смягчил тон, — а чего хочешь ты? Зачем ты идёшь на нас войной?

В отношениях с соседями хетты всегда старались подчеркнуть, что совершают зло лишь в ответ на зло. Земли соседей они старались не завоёвывать, а поглощать мирным путём, аннексировать. Война без оправдательных причин представлялась, как нечто совершенно немыслимое. Знай они, какие мотивы двигали Александром в прошлом, пришли бы в ужас, узрев в том возмущение самой природы мира, потрясение основ. Такое чудовище, как сын Филиппа, должно быть уничтожено всеми имеющимися способами и в этом проявилась бы высшая справедливость. Александр действительно получил бы непримиримую страну, где стоит ждать стрелу в спину из-за каждого куста.

Царь все это уже знал, не зря он потратил уйму времени, расспрашивая о нравах северян сановников Пиллии. На том и строился весь план взаимоотношений с хеттами, придуманный царём вместе с Гефестионом, Птолемеем и Эвменом.

— Я вовсе не собирался воевать с хатти, — сказал Александр, — я пришёл в вашу страну, чтобы догнать и наказать хурритов, чинивших разбой в Киццувадне. Известен ли тебе, наследник, некий Талза?

— Известен, — ответил Хуцция, несколько опешив, — это один из военачальников нашего друга Пиллии. Достойный воин.

— Он трус, разбойник и убийца, — спокойно заявил Александр, — этот Талза, которого ты назвал достойным воином, не имея сил и смелости сразиться со мной в открытом бою, нападал исподтишка, избивал мой народ, беззащитных женщин и детей.

— Где избивал? — подался вперёд Муваталли, — в Киццувадне? Как же твой народ оказался там? Мы прежде не слышали о тебе. И почему ты изгнал Пиллию из его царства, а теперь ещё и обвиняешь его воинов в том, что они боролись с тобой на своей земле?

— Не слишком ты вежлив, — сказал царь, — раз влезаешь в разговор, даже не назвав себя.

Хуцция примирительно поднял руки ладонями вперёд.

— Сей высокородный воин зовётся Муваталли, — сказал наследник, — он начальник царских телохранителей и Первый Страж державы хатти. Наши обычаи позволяют ему говорить в присутствии царей без особого дозволения. Разве ваши — нет?

— Наши тоже, — спокойно ответил царь.

— В таком случае я хотел бы получить ответ на вопрос достойного Муваталли, — заявил Хуцция.

Александр медлил с ответом. Не потому, что обдумывал его. Все было обговорено и решено уже давно, ещё до начала похода. Наконец, он сказал:

— Хурриты, с которыми мы сразились в Киццувадне, назвали нас именем аххиява. Скажи, достойный наследник, известно ли тебе это племя?

— Известно, — кивнул Хуцция.

— А известно ли тебе, где лежат земли этого племени?

— На западе. Держава хатти соприкасается с ними.

— Хорошо ли ты знаешь этих аххиява? Похожи ли воины этого народа на моих воинов?

— По правде сказать, нет, — ответил Хуцция, — совсем не похожи. Однако Пиллия утверждал, что схожи ваши языки. Кроме того, жители Канахана причисляли вас к сему племени, а они часто страдали от набегов пиратов аххиява и, естественно, хорошо знакомы с ними.

Александр кивнул.

— Ведомо ли тебе, что войско моё пришло в Киццувадну не с далёкого запада, а с юга?

— И это ведомо.

— Знаешь ли ты пути, которыми многотысячное воинство могло пройти с запада на юг, так, чтобы хатти его не заметили?

Хуцция задумался и спустя минуту признал:

— Нет, таких путей мне не известно. Разве что морем, но я даже представить себе не могу, сколько потребуется кораблей аххиява, чтобы перевести такую рать, что стоит передо мной.

— В таком случае ты, верно, не удивишься моему ответу, как мы оказались в Киццувадне. Моё царство лежит на северо-западе от земель аххиява. Года не хватит, чтобы добраться оттуда в Киццувадну сухим путём. Несколько тысяч кораблей нужно, чтобы перевести всех моих людей морем. И здесь я и мои воины оказались по воле богов.

— По воле богов? — переспросил Муваталли.

— Именно так, Первый Страж.

Хетты переглянулись. Да, действительно, светловолосый все расписал так, что иного объяснения не придумать. Макандуша действительно, словно с неба свалились.

— Я возвращался на родину и предложил Пиллие пропустить моё войско. Он отказался. Мне осталось только сражаться.

Хуцция кивнул. Все это звучит столь же невероятно, сколь и логично. Воля богов… Пиллия пошёл против неё и поплатился. Что ж, объяснение происходящего удовлетворило наследника. Однако Муваталли ещё не исчерпал вопросов.

— Что же ты намерен делать дальше, царственный Алекшандуш? Идти на свою далёкую родину? Потребуешь, чтобы мы пропустили твоё воинство?

«И впустили лису в курятник».

— Нет, достойнейший. Я уже убедился, что путь очень долог и тяжёл. Всякое царство будет сражаться со мной, как Пиллия, и я источу свои силы. К тому же, верно, боги воспротивятся моему возвращению. Не зря же я был изгнан. Киццувадна — моя добыча. Я останусь там. Если же вы пожелаете вернуть трон своему союзнику — сражайтесь, — царь улыбнулся, — можем прямо сейчас начать.

Хуцция непроизвольно бросил взгляд на воинство макандуша.

— Боги не унизили бы Пиллию, будь он прав, — сказал наследник после недолгой паузы, — а нам, стало быть, нет нужды воевать. Раз все выяснилось, уведёшь ли ты своё войско теперь? Если желаешь получить Талзу, то должен огорчить тебя, я не знаю, где он.

— Пусть бежит, я не буду более преследовать его. Я уведу войско прочь. Но есть ещё кое-что…. Я не делал вам зла, хатти. Мои воины не чинили насилия в вашей земле. Боги свидетели тому. Вы же первые напали на меня, убили моих воинов. Я хочу получить возмещение.

— Справедливо, — кивнул Хуцция, чуть помедлив, — наш закон гласит, что за каждого убитого ты можешь получить четырёх человек.

Александр усмехнулся.

— Я пленил гораздо больше ваших воинов.

— Пленил? — поднял бровь Хуцция.

— Вероятно, он говорит о людях Тиватапары, — тихо сказал Муваталли.

— Ты ведёшь речь о воинах, что вступили в бой с тобою вчера? — спросил наследник.

— Не только о них, — ответил царь, — сейчас, когда мы разговариваем, мои воины вяжут ваших. Тех, что шли в хвосте колонны.

Хуцция скрипнул зубами.

— Это уловка, — процедил Муваталли, — он хочет убедить нас, что мы совершенно не в силах ему противостоять. Вероятно, потребует огромного выкупа.

— Мы и так не можем, — бросил наследник и снова взглянул на Александра, — чего же ты хочешь?

Царь молчал довольно долго, глядя Хуццие прямо в глаза. Тот выдерживал взгляд и титаническим усилием воли сохранял невозмутимость, хотя мысли неслись, словно испуганные зайцы.

— Я не желаю вашего унижения, — наконец сказал Александр, — поставим здесь, посреди поля, шатёр и проведём переговоры, не как враги.

Он сразу увидел, что предложение понравилось. Хетты всегда предпочитали дипломатию войне.

— Да будет так, — ответил Хуцция.

Большой шатёр из дорогой, окрашенной пурпуром ткани (царь стремился произвести впечатление) македоняне поставили довольно быстро. Внутрь внесли большой раскладной походный стол и несколько кресел. У входа замерла стража — четверо хеттов и столько же царских щитоносцев во главе с Клитом. Внутрь прошли Хуцция и Муваталли, Александр, Эвмен, который запасся папирусами и письменными принадлежностями, хуррит-переводчик и поверенный Эвмена, известный, как Дракон. Обсуждать предстояло серьёзные вещи, но опять с двойным переводом, что, конечно, не радовало, но было неизбежно. Хуррит изучал эллинский язык уже почти год, но ещё не мог похвастаться тем, что овладел им в совершенстве. Довольно часто обращался к Дракону на финикийском, чтобы тот объяснил что-то непонятное в речи царя.

Эвмен своего поверенного Драконом больше не называл. Незадолго до отправки первого посольства в Египет, царский секретарь, заинтригованный познаниями своего раба в истории, расспросил его и, тот, впервые за двенадцать лет произнёс своё настоящее имя — Итту-Бел. Эвмену не удалось добиться от Дракона откровенности в той мере, на которую он рассчитывал. Итту-Бел рассказал, что попал в рабство, когда персы жестоко подавили восстание его родного Сидона. Жители города сражались отважно, но были побеждены из-за предательства своего царя Теннеса, который поверил обещанию Артаксеркса Оха сохранить ему жизнь. Слова Ох не сдержал. Теннеса персы казнили, и вместе с ним перебили сорок тысяч сидонян, остальных обратив в рабство.

Свой род Итту-Бел назвать отказался, сказав, что после двенадцати лет рабства кичиться славными предками глупо. Тем не менее, Эвмен видел, что сидонянин получил прекрасное образование, а потому явно происходил из семьи знатной. Итту-Бел продемонстрировал кардийцу великолепное знание истории, он знал язык египтян, умел на нём читать, на память называл имена фараонов, такие, что язык сломаешь повторить. Причём помнил иногда не одно, а два и даже три имени, сообщив, что всего каждый владыка Двойной Короны имеет их пять. Эвмен безотлагательно предложил царю отправить финикийца вместе с Птолемеем. Александр согласился.

Итту-Бел стал ценнейшим помощником, но пока он сам же и предложил не рисковать и воспользоваться услугами хуррита, бывшего придворного Пиллии, владевшего пятью языками.

Расположились так, чтобы никто не чувствовал себя приниженным.

Александр заговорил первым. Он ещё раз обратил внимание наследника на то, что не желает войны, предложил признать право македонян на Киццувадну, но не успели Хуцция и Муваталли хоть как-то отреагировать на эту речь, резко переменил тему.

— Известно ли тебе, достойнейший Хуцция, о той войне, что развязала Страна Реки? Ты упоминал в титуле своего царственного отца, что он является повелителем земель до Каркемиша? Знаешь ли ты, кто теперь имеет полное право себя так называть?

Хуцция поджал губы.

— Да, нам это известно.

— Царь Тутмос, известный, как Менхеперра или на вашем языке Манабхарра, завоевал всю Страну Пурпура, но на этом не остановился. Его воины пошли на восток и одержали победы, достойные увековечения в поэмах.

Успехи Тутимосе, Тутмоса, от македонян не стал скрывать Тутии. Встретившись с Александром в начале лета, когда египетская армия достигла Евфрата (поход к тому времени длился уже полтора месяца), наместник во всех подробностях рассказал ему суть предприятия. Дабы произвести впечатление.

Преуспел. Александр ощутил укол ревности. Однако раздражение быстро прошло. Брошен вызов. Он будет принят. Кто помнил бы сейчас об Ахилле, не стой на пути его Гектор? Кто восхищался бы Алкидом Амфитриадом, если бы он не совершал то, что выше человеческих возможностей?

Но сейчас силы слишком неравны. Птолемей привёз из Египта рассказы об устройстве государства Тутмоса и его могуществе. Царь слушал его, мрачнея все больше. Противник слишком силен. Его царство многолюдно, невероятно богато. Сражаясь с ним, можно выиграть битву, но в войне не победить.

Ну что ж, для начала Александр построит такое царство, какое Египту не одолеть. Боги преподали урок:

«Вспомни, кто твой отец, Александр».

Филипп создал Македонию из грязи. Полуварварская страна, раздираемая на части соседями, ослабленная борьбой Аргеадов с линкестийскими князьями, стала его стараниями гегемоном в Элладе. Филипп был очень терпелив. Заливал уши нужных людей сладкими речами, будто мёдом, показывал кое-кому полновесный золотой статер, а для того, чтобы этих статеров было много, иной раз и брал в руки ксистон[18].

О политике отца Александру не раз и не два напомнил Парменион и впервые царь высокомерно не одёрнул старого полководца, не вспылил, выслушал внимательно. Лишь ближайшие друзья знали, чего это ему стоило. Он всегда был прям, как стрела, и зачастую осуждал отцовское коварство. Но именно отец, хитрый, как лиса, изворотливый двуязыкий одноглазый хромец из ничего создал армию, с которой Александр дошёл до Тира. Дошёл бы и до края Ойкумены, если бы не вмешательство богов…

Но ведь и Ахиллу боги не позволили взять Трою! А преуспел в том Одиссей. Хитроумный Одиссей.

Так кем следует стать? Идти напролом, уподобившись предку? Покрыть себя славой и умереть без пользы, не увидев победы? Или принять иную судьбу?

Долгие годы в изголовье постели царь хранил «Илиаду». Она была той богиней, за которой он следовал. Но она вела в никуда.

Он проклят, обречён скитаниям на краю света, без надежды вернуться. С горсткой соратников он вынужден бороться против невероятно сильных врагов, могущественных настолько, что меч против них не подмога. Но все же есть у него оружие, что способно одолеть их. Это оружие — разум.

Боги, сколько сходства… Неужели он всю жизнь ошибался, избрав жребий летящей звезды? Звезда оказалась падающей, а он не увидел иного огня, не столь яркого, но способного гореть всю долгую ночь. Ведь царь Итаки преодолел все препоны, победил всех врагов и его тоже помнят в веках, слагают песни. И кто? Все тот же великий слепец!

Так разве меньше славы обрёл Одиссей? Да, о нём помнят не как о величайшем воине, хотя немало подвигов он совершил под стенами Трои. И все же его слава бессмертна. И стоит в одном ряду со славой Ахилла.

«Значит вот таков мой жребий… Что же, пусть будет так».

Тутмос бряцает оружием, а мы поступим иначе.

— Известно ли твоему народу, достойнейший Хуцция, поговорка: «Враг моего врага…»

— «…мой друг», — закончил наследник.

Он наклонился вперёд, слушая Александра очень внимательно.

— Ты предлагаешь нам союз против мицри, царь Алекшандуш? Ты собираешься объявить им войну?

— Нет, — качнул головой Александо, — воевать с ними я не собираюсь. Но вы сами видите, как далеко уже зашёл Тутмос.

— Манабхарра воюет с Митанни, — заметил Муваталли, — они давние враги Страны Реки.

— Воюет и побеждает, — согласился царь, — а кто будет следующим?

— Шанкара, — пожал плечами Первый Страж.

— Вавилон, — подсказал царю Итту-Бел.

— Возможно, в течение нескольких лет Тутмос возьмёт и Вавилон. А потом?

— Муваталли, наш царственный гость прав, — сказал Хуцция, — мицри все больше наращивают своё могущество. Я не вижу причин, почему бы они отказались от завоеваний, раз одерживают победы.

На «гостя» Александр не обиделся. Пусть шатёр его, но земля, на которой он стоит, принадлежит хеттам.

— Я предлагаю вам оборонительный союз, симмахию, — сказал Александр, — пусть великий царь хатти признает царство Киццувадну не данником, а равноправным союзником. Пусть не оказывает более помощи свергнутому Пиллие, но признает меня законным властителем Киццувадны.

Он понизил голос.

— А поскольку Киццувадна встанет на пути Тутмоса, считаю справедливым, если хатти окажут мне некоторую помощь.

— Какую? — спросил Хуцция.

— И ты, царь, ещё ничего не сказал о величине возмещения, которое желаешь получить, — добавил Муваталли.

— Я хочу получить две тысячи лошадей.

Хетты переглянулись.

— Не высока ли цена? — усмехнулся Александр.

— Не высока. — подумав, ответил Хуцция, — однако без дозволения отца моего я не могу заплатить сей выкуп. Пусть пленённые тобой воины останутся до поры в заложниках, мы же надеемся, что ты не причинишь им зла.

— В том нет необходимости, — ответил царь, — я отпущу всех ваших людей немедленно, полагаясь на честность хатти, о которой много наслышан. И не будем говорить о выкупе. Пусть будет объявлено, что эти две тысячи лошадей передаются мне по доброй воле, как союзнику. Я же надеюсь, что мы установим тесные дружеские связи между нашими царствами и обязуюсь освободить от пошлин всех купцов хатти, что будут ездить через Киццувадну.

Эвмен составил договор на эллинском, а хуррит-переводчик на хеттском языке. Хуцция ознакомился с ним, протянул папирус Муваталли. Взглянул на Александра.

— Ты поистине наиблагороднейший муж, Алекшандуш из Аххиявы.

Когда хетты покинули шатёр, Хуцция повторил эти слова, добавив к ним:

— Это великий день, Муваталли, великое приобретение — такой союзник.

Первый Страж скептически хмыкнул:

— Я смотрю, он очаровал тебя? Позволил нам сохранить лицо… — и добавил совсем негромко, — не вышло бы так, что мы поставили козла охранителем огорода…

Глядя в спину удаляющимся хеттам, Эвмен прошептал:

— Бойтесь данайцев, даже дары приносящих…

— Ты не прав, — сказал Александр, — я действительно намерен жить с ними в мире. Наш враг — Тутмос. Сейчас он намного сильнее нас, потому нам необходимы друзья.

Александр не блефовал, димахи Кратера действительно вышли в тыл колонны хеттов и, застав на привале три сотни воинов, немного отставших от своих, пленили их. Теримаху удалось обойтись без кровопролития, за что царь в очередной раз отличил его, наградив дорогой золотой чашей, взятой в Библе.

Царь сдержал обещание и опустил всех пленных. Войско двинулось в обратный путь, и вскоре рыжий обнял жену.

— Ну чего ревёшь-то, дурочка? — приговаривал он, поглаживая её живот, — я же говорил, все обойдётся. Я везучий!

Цитанта, выслушав сына и Первого Стража, преисполнился благодушия и удовлетворения. Гора с плеч свалилась. Он повелел подданным радоваться. А на Пиллию в Хаттусе теперь смотрели очень косо.

Хетты славились, как мастера составления всевозможных договоров и совсем скоро на больших серебряных досках была отчеканена надпись:

«Смотри! Я, Цитанта, сын Тахурваили, правитель хатти, вместе с Алекшандушем, великим властителем Аххиявы, Киццувадны и Алаши, пребываю в мире добром и в братстве добром. Да будут дети детей правителя хатти в братстве и мире с детьми детей Алекшандуша. И не случится вражды между ними вековечно…»

2

Тайны Ипет-Сут[19]

Уасит

Малый зал совещаний Дома Маат скорее походил на потайную комнату, да и показался бы таковой чужеземцам, привыкшим к простору и торжественности присутственных мест высокородных сановников. Однако именно здесь решались такие вопросы, коим было суждено откликнуться через сотню, а то и не одну лет. Здесь решались судьбы царств.

Далеко на западе Атум-Ра клонился к горизонту. Мерит-Ра любила закаты. Говорила, что кровавая медь светила и тишина, как ни что иное, способствует трезвости мысли. Вот и сейчас, измученная непонятным беспокойством, она смотрела в окно, надеясь, что испытанное средство поможет.

«Закат приносит покой…» — вспомнились слова Ипи, сказанные так давно… Давно…

Не прикрывая глаз, Мерит смотрела на расплывающегося в вечернем мареве Старика-Атума. Она не видела его. Перед глазами иное… Память брата, неотделимая от её собственной. Общая память…

Было? Не было?

Он шагнул к ней из заката, Ири-Херу, Хранитель Вечности[20]. На голове его шлем в виде головы сокола, в руке Коса-Сокрушающая-Тварей-Дуата.

«Долго я ждала этой встречи, Избранник».

Это её собственный голос? Да.

«Мерит?»

Хранитель снял шлем, и она увидела его лицо. Лицо брата.

«Мерит?» — повторил свой вопрос Ипи Ранефер.

Он шагнул к ней и замер. Она знала, что он видит перед собой вовсе не свою сестру — лёгкое и прозрачное льняное одеяние искрилось синевой, в волосах, стянутых обручем синего золота, колыхалось от вечернего ветра Перо Истины.

«Прекраснейшая Владычица Истин! — Ипи пал на колени пред Величайшей, — кто бы я ни был, Ипи Ранефер, или Отверзающий Врата Те-Мери, пусть они откроются для меня, пропусти меня домой, ибо я прошёл двенадцать часов!»

«Странник! — Владычица Истин приподняла его лицо и заглянула в глаза, — назначенное ещё не свершилось! Обернись и увидь Отражение!»

Он повернулся к западному горизонту. Лёгкая ладонь Величайшей легла на его плечо. За спиною Ипи стояла Мерит-Ра.

«Ты видишь то, что ты видишь — Тень Мою и Отражение Моё, ибо Избрание слишком тяжёлая ноша, но знай же, что Я всегда буду с тобой! Теперь вы — Дважды Посвящённые. Иди же к сестре и верши Назначенное, ибо отныне ты тот, кто ты есть!»

«Да славится в Вечности Маат Нефер-Неферу Владычица Двух Истин, Дарующая и Отнимающая!»

Мерит-Ра показалось, что Ипи (или не Ипи) обратился не только к Маат Нефер-Неферу, но и к ней самой. Единственной. Желанной. Возлюбленной. Понимающей с полумысли…

Она вспомнила строки, сочинённые неким писцом, что сравнил их любовь с той, что содрогнула сердца Величайшей и Хранителя Вечности. Слишком много в этих строках было сказано истины. Той, что сам писец даже и не осознавал. О Них. О них…

Их судьбой должен был стать путь рука об руку, от начала и до конца, дабы передать в чистоте Древнюю Кровь Сома[21] тем, кто придёт следом. Но нет судьбы, которую бы не могли изменить люди. Их разлучили. Самозванка Хатшепсут пожелала сделать Мерит-Ра супругой наследника, отвергнув Анхнофрет, уже нареченную ему в жены.

Но судьба отозвалась жестокой насмешкой — Анхнофрет и Тутимосе всё равно вместе. Как и Ипи с Мерит-Ра. Вопреки всему.

Анхнофрет могла стать Царственной. Стала подругой.

«Делящей ложе…» — боязливый шёпот простолюдинов.

Да, именно так. Стоит ли людям, облачённым величайшей властью и могуществом, обращать внимание на сплетни и пересуды? Пусть шепчут.

Четыре счастливых человека. Четыре несчастных…

Где-то там, далеко-далеко в вечности, прозвучали слова, вырвавшиеся из самого тёмного уголка памяти:

«Мы пришли, чтобы творить Неизбежность, а не противиться ей. Сын Тутимосе родится здоровым и сильным. Его рука будет столь же тверда и сильна, как у его отца, пробивающего стрелой бронзовый лист. И глаз его будет столь же меток, как у его матери и её брата, мы с тобою сами научим его этому таинству. Поверь моим словам, Мерит, я не почувствую боли».

Поистине, сегодня вечер памяти. Самой страшной памяти.

В тот день, когда прозвучали эти слова, когда впервые пришло жуткое Откровение, много лет назад, она лишь сжала веки с усилием, ничего не ответив брату, покорившись его мужественному спокойствию, слушая его негромкий, но исполненный твёрдости и внутренней силы голос:

«Наша жизнь будет прекрасной и великой. Много дальних стран мы увидим, многих врагов сокрушит наш меч, много храмов выстроят в нашу честь…»

Да, мы взойдём на вершину мира. Но там очень холодно, Ипи… И ты не увидишь вод Разлива, сорокового со дня твоего рождения… Сильная молодая рука того, кто выйдет из чрева Мерит-Ра, отпустит тетиву длинного составного лука и Ранефер падёт замертво, заплатив высшую цену за Избрание.

Тот, кто выйдет…

Он уже родился, ему восемь лет и он первый среди сверстников в искусстве лучника. Наследник Аменхотп.

* * *

Восемь лет они прожили под гнётом обречённости, не пытаясь бороться с судьбой.

«Пророчества часто сбывались именно потому, что их пытались избежать».

В одночасье все изменилось. Синее стекло вечности, отделявшее их жизнь от тёмной бездны, покрылось змеящимися трещинами и разлетелось на мириад осколков. А там, за ним, не было никакой бездны. Не было тьмы, идущей с востока. Лишь спокойная река, затянутая туманом…

Они слишком часто смотрели в чашу. Свыклись с предопределённостью. И даже сломав её оковы, Мерит долго не решалась отбросить их прочь.

Теперь, глядя в воду и золото, они не видели там ничего. Совсем ничего. Владычица Истин освободила их. Нет судьбы.

Тот, кто должен был ждать своего часа тысячу лет, пришёл нежданно. Явился, изменив мир до неузнаваемости. И в душу Мерит-Ра проник страх неизвестности. Кто он? Зачем он?

Александр подарил им земли Ре-Тенну, Джахи и Яхмада. Тот путь, что они рассчитывали пройти за годы, оказался преодолён одним прыжком. Мерит улыбнулась, вспомнив, как Энил с торжественной загадочностью пытался поведать им «великую тайну взятия Каркемиша», не зная, что план сей был составлен ещё при жизни Самозванки.

В речи посланника было нечто такое, что поразило Мерит до глубины души. Она ценила силу, отвагу и мудрость высокородных сынов Нахарина. Ценила благородство хатти, пусть и видела в нём двойное дно. Но Птолемей… Пусть между ними тысяча лет, но он из её мира. Они иные, нежели ремту, совсем иные, но не менее достойный народ.

Он сразу же согласился на предложение Верховного Хранителя обменяться мудростью, учиться друг у друга. И Александр живо поддержал сие начинание. Уже к осени в Уасит прибыло несколько эллинов. Скульпторы Лисипп и Филон, живописцы, поэты, механики, всего числом десять человек. Эллины звали таких людей «возлюбившими мудрость», философами, и Мерит, встретившись с ними, до глубины души была поражена остротой их ума и жаждой знаний. Прежде подобное ремту открывали лишь в себе.

Прошла зима и весной несколько Посвящённых Тути, Амена, Маат, лучших писцов — стихотворцев и сказителей, корабелов и молодых архитекторов, учеников Сенмута, отправились в Киццувадну, где Александр начал строительство города.

Менхеперра очень заинтересовался идеей проведения состязаний мужей. Дошло до горячего спора, какие виды воинского искусства представить на них. Воистину, Маат Нефер-Неферу не ошибается никогда! Даже в том, что смертные могут счесть мелочами.

Раз в четыре года в последние дни лета эллины устраивали Пифийские Игры, в честь своего солнечного бога Аполлона. Именно их решил провести Александр. Выбор был сделан не случайно, царь надеялся, что состязания в честь Ра привлечёт внимание жителей Та-Кем больше, нежели Игры в честь Громовержца, проводимые в Олимпии, хотя те окружались куда большим почётом. По сути, он слил два празднества в одно. Всё равно ни Дельф, ни Олимпии здесь нет. Местом устроения царь избрал город Сарамину[22] на острове Алаши.

Кое-кто из эллинов возроптал, высказал недовольство разрешением участия в Играх варварам (собственно, разрешили не всем, а только египтянам). Кто-то сдуру ляпнул, что «даже из македонян лишь цари допускались к Играм, да и то потому, что ведут род от Геракла». Царь немедленно вспылил:

— Мой предок, Александр, оказал Элладе помощь, неоднократно рассказав о планах персов, когда те прищемили вам хвост! И вы прозвали его «Другом эллинов»! Но стоило ему явиться в Олимпию, вы подняли лай: «Гоните прочь немытого варвара!» Как он унижался перед вами, доказывая своё родство с древними аргосскими царями! И вы опять натянули маску высокомерия, спесивые ублюдки?!

Царя еле успокоили. Одного из болтунов прикончили для устрашения других.

Ранефер настоял на том, чтобы провести на Играх состязание лучников, чего ни в Олимпии, ни в Дельфах прежде не устраивалось. Птолемей согласился. В конце концов, почему нет, раз покровителем новых Игр назначили Аполлона. Сребролукий Феб, как-никак…

Узнав об этом, царь лишь усмехнулся и заявил:

— Пускай. Критяне перестанут заноситься. Глядишь, поучатся.

— Думаешь, наших побьют? — спросил Гефестион.

— Спроси Лагида, он тебе расскажет про Пепельную Пустошь, — ответил царь и добавил с усмешкой, — лишь бы на скачки не притащили свои «триеры-тетриппы».

Птолемей как-то странно хрюкнул и закашлялся.

Предполагалось устроение состязаний не только атлетов, но и музыкантов, философов. Как и там, в Дельфах, в Олимпии. До начала празднеств оставалось уже недолго.

Всё-таки, какая отличная идея, померяться силами без кровопролития.

Тутимосе — полководец и воин, но Мерит-Ра и её брат, предпочитали победы бескровные. Разумеется, бескровные для ремту. И вот, год назад, после возвращения Величайшего из похода в Страну Пурпура, где он принимал покорность фенех, обиженных Александром, состоялся между царственными родственниками серьёзный разговор.

Что делать с эллинами?

Брат и супруг долго бодались, как два упрямых барана, не желая уступать. Один убеждал, что договор о мире уже заключён, посол уехал, все довольны и после драки кулаками не машут. Другой вслух размышлял, как бы спровоцировать чужеземцев на то, чтобы договор нарушить, после чего наложить на тетиву стрелу справедливого возмездия. Тем самым он косвенно высказал своё неодобрение некоторыми уступками чужакам, на которые пошёл Ипи.

Наконец, они устали спорить и посмотрели на Мерит, доселе хранившую молчание.

— Мы не должны воевать с эллинами, — сказала она, — не следует отказываться от дружбы. Пусть все договорённости останутся в силе.

Менхеперра недовольно фыркнул.

— Но я разделяю твои опасения, Тутимосе, — добавила Мерит, — они представляют угрозу, которой мы не можем пренебречь.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ранефер.

— Александр идёт на север. Ему не миновать встречи с хатти. Мы должны помочь им заключить друг друга в объятья.

— И чтобы подольше не отрывались, — подхватил Ранефер.

Тутимосе некоторое время непонимающе переводил взгляд с Мерит на Ипи и обратно. Побратим подмигнул ему.

— Руки на горло? — догадался фараон.

— Да, — кивнул Ипи, — а кто окажется слабее, тому мы немножко поможем.

— Чтобы они совершенно истощили друг друга, — понимающе кивнул Тутимосе и откинулся на спинку кресла, — хорошая мысль. Я бы поставил на Цитанту.

— Просто ты не видел, как сражаются эллины, — возразил Ипи.

— Зато я видел, как они грабят города, — сквозь зубы проговорил фараон, посмотрев куда-то вдаль, поверх головы Ранефера.

— Я тоже не видела воинства Александра, — сказала Мерит, — но земля хатти очень велика. Там много городов. Эллинов мало, они растворятся в чужой стране без следа. Даже одерживая победы, им не покорить хатти.

— Вот именно, — сказал Тутимосе, — не верю я, что эллины способны вести войну на истощение. Постараются решить дело одним ударом. Я готов допустить, что они смогут дойти до Хаттусы, даже взять её, но победителями им не бывать. Крокодилу не утащить под воду слона. Ипи, ты сказал — «немножко поможем», но чтобы они сражались подольше, помогать придётся не немножко и уж точно не одним только золотом. А зачем нам проливать кровь наших воинов ради призрачной цели? Да пусть Цитанта их быстро прихлопнет, нам-то что за печаль?

— Тот, кто победит в этой борьбе, решит, что имеет достаточно сил и для противостояния с нами, — ответила вместо брата Мерит-Ра, — посему победителя быть не должно. Вернее, он не должен появиться быстро.

— Есть ещё кое-что, о чём ты не подумал, Величайший, — Ранефер щёлкнул пальцами, подбросив серебряную монету. Покрутившись, она шлёпнулась в раскрытую ладонь Верховного Хранителя.

— Не забыл об этом? Эллины могут обогатить нас.

— Обогатить? Эти нищие, которые норовят отобрать у фенех последнюю рубаху, не чураясь грязного тряпья?

— Обогатить не золотом или серебром, — сказал Ранефер.

— Они обладают знанием, нам неизвестным, — добавила Мерит.

— И потому во всех городах фенех в первую очередь угоняют в рабство мастеров, — скептически хмыкнул фараон.

— Тем не менее, это достойный народ, — сказала Мерит, — достойный нас. Даже Нахарин не сравнится по тайным наукам, мудрости и искусству с эллинами. А ведь мы ещё не имели возможности оценить их в полной мере. Всего лишь беседовали с одним из них, причём он воин, а не жрец, ищущий нового знания.

— Он упоминал, что, будучи юношей, вместе с царём и другими высокородными молодыми людьми учился у некоего знаменитого у них мудреца, — напомнил Ранефер, — мне сразу бросилось в глаза, как он хорошо образован.

— Образован… — проворчал фараон, — они смотрят на Неугасимый огонь, на «Гнев Тути», как на чудеса богов.

— Многие знания были утеряны. Но и обретено немало, — сказал Ипи, вновь подкинув монетку, — а смерть знания — во многом наша вина. Птолемей рассказал, что жрецы поделились с некоторыми из эллинских мудрецов толикой знания, умолчав очень многое. Он сказал прямо — многие вопросы жрецы оставляли без ответа, говоря, что это запретное знание. Значит, они его хранят, но прячут. Например, меня поразило, что синие чаши Мер-Уннут там неизвестны вообще никому, неизвестны даже морякам ремту, которым так нужны. Ради чего тогда они продолжают хранить тайну? Может быть потому, что уже не понимают смысла поиска истины? Мы замкнулись в себе. И это нам говорит чужак, сами осознать мы не в силах.

— Разве сейчас мы замкнуты?

— Возможно, это произошло после избиения жрецов Безумцем, поклонившимся Итану и отвергнувшим Нетеру, — предположила Мерит, — и тогда они действительно стали прятать знание. Я пытаюсь понять, для чего Владычица Истин нарушила мерное течение Реки Вечности. Её замысел — не бессмысленная прихоть. Я думаю, они призваны, чтобы исцелить Та-Кем.

— Разве мы больны? — изумлённо заломил бровь Тутимосе, — наше могущество умножается день ото дня!

— И породит в итоге Безумца… — негромко проговорил Ипи, глядя в распахнутое окно, за которым багровел закат.

— Ты знаешь пророчество, Тутимосе, — сказала Мерит, — один человек нанесёт в сердце Та-Кем такой удар, от которого наша земля уже не оправится. Но, думаю, воля Прекраснейшей в том, чтобы мы сами нашли выход из этой западни.

— Александр и его народ — это нож в руках жреца Анпу? приносящий не смерть, но исцеление, — сказал Ипи, — он отсекает поражённую недугом плоть.

— Да где вы её усмотрели? — удивился Тутимосе.

Ранефер встал из-за стола и подошёл к окну.

— Вспомни, что рассказывал Энил и этот поверенный Птолемея, фенех Итту-Бел. Величайший Менхеперра совершил пятнадцать победоносных походов. Покорив Яхмад, на закате своего царствования он вынужден был вновь сражаться с восставшим царём Кадеша. Приведя к покорности нечестивые народы, он получал дань и возвращался в Та-Кем. Они восставали, он совершал новый поход. И, победив, опять возвращался в Та-Кем.

— Что же Величайший Менхеперра должен был делать по твоему мнению? — насмешливо спросил Тутимосе, — не возвращаться в Та-Кем?

Ипи повернулся к нему, но не ответил сразу, долго молчал.

— Я думаю, дело не в поражённой плоти. Наша кровь застоялась. Нужно заставить её течь. Разговоры с посланником за чашей вина подстегнули мою мысль. Я уже несколько дней размышляю над неким предприятием… Грандиозным предприятием.

— Этот ваш нож… Он ведь может и убить.

— Да, — согласно кивнула Мерит, — поэтому нам следует, использовав его, убрать в ножны.

— Вы совсем запутали меня своими загадками, — заключил Величайший, — но я не стану более с вами спорить. Посмотрим, кто окажется прав. А пока, будь по-вашему. Я не стану преследовать эллинов.

* * *

Багровый диск Атума коснулся горизонта. Голова вдруг закружилась, накатила странная глухота, в глазах потемнело. Зыбкая пелена реальности дрогнула, изгнав воспоминания.

«Неужели снова? Я не видела так давно…»

Чернильная тьма начала бледнеть, словно пропуская сквозь себя рассеянный в пространстве свет. Он не имел источника, он повсюду, неяркий, еле-еле разгоняющий сумерки.

Мерит-Ра вытянула вперёд руку. Кончики пальцев теряли чёткие очертания, тонули в вязкой серой полумгле. Туман. Бледная дымка, неподвижно висящая над гладкой поверхностью воды. Порыв ветра и она исчезнет без следа. Ветра нет. Ни света, ни тьмы. Серое безмолвие, плотной пеленой предрассветного полумрака застилающее глаза. Какой маленький мир… Маленький бесконечный мир, ничто посреди нигде.

Туман. Белое пёрышко, соринка в глазу великана, медленно скользит в мутном зеркале Реки, увлекаемое течением. Парит в вечности полусна, серого мира остановившегося времени, границы между ночью и днём.

Лёгкое невесомое прикосновение исцеляющим холодком пробегает по пылающему, словно в горячке, лицу. Ветер? Пусть это будет ветер, слабый и робкий, рождающийся на рассвете, он всё равно будет сильнее тумана. Он прогонит его прочь, туман уступит, уйдёт, растворится, утренней росой оседая на стеблях тростника. А потом взойдёт солнце и тысячи тысяч капель, каждая из которых — целый мир, драгоценным ожерельем будут сверкать в его лучах…

Мерит стояла на ладье, казалось, застывшей неподвижно посреди безбрежной реки. Она здесь не одна. Ещё две фигуры. Человек в бронзовой чешуе, увенчанный синей короной Хепреш. Он улыбался, но как-то странно.

Лицо второго незнакомо. У него светлые волосы, такие невозможные для ремту. Александр? Она никогда прежде не видела его, но сейчас не сомневалась — это именно он. И тоже улыбка на устах, но не торжествующая. Грустная. Как и у Тутимосе.

Именно от этой улыбки Мерит пробрал озноб. Мысль. Неоформленная мысль, скорее чувство… Тревога… Опасность… Она хотела крикнуть, но не могла произнести ни звука.

Был ещё и третий. Она не видела его, но чувствовала его присутствие. Он здесь, в одном шаге от них, скрытый туманом.

Менхеперра снял с себя корону и протянул её… кому? Синего металла коснулись чьи-то ладони. Она не видела лица человека, принявшего корону. Не видела более ничего. Александр это или… Кто третий?

«Кому ты отдаёшь её, Тутимосе? Нашему сыну?»

Наследнику восемь лет, а Величайший выглядел так же молодо, как и сейчас. Но руки, коснувшиеся короны, принадлежали не мальчику…

* * *

Мерит очнулась от собственного крика. Слезы катились по щекам. Грудь высоко вздымалась, ей не хватало воздуха. Ноги словно чужие. Не держат. Она покачнулась и оперлась о край окна.

— Кому ты отдаёшь её, Тутимосе? — прошептала она еле слышно.

Царственная правительница провела ладонью по глазам. Обернулась.

За её спиной стоял, вытянувшись в струну, бледный, как мел, Усермин. Хранитель, коему Владычица могла доверять, как себе.

Нужно возвращаться к делам. Брат и супруг отсутствуют. Ей предстоит принимать непростые решения. А дела ныне идут совсем не так, как ожидалось. Она с трудом вспомнила, о чём Усермин докладывал ей. Что-то очень взволновавшее её. Вести из Киццувадны.

— Две тысячи коней… — медленно произнесла Мерит, — это не дань, а желание сохранить лицо.

— Да, царственная, — ответил Усермин, негромко кашлянув, — войны эллинов и хатти не будет. Несколько стычек, в которых и те и другие понесли совсем небольшие потери.

Простолюдины, делясь сплетнями на городских рынках, обсуждая заморские дела, как и прежде именовали пришельцев прозванием «акайвашта», но многие высокородные уже не коверкали истинное их имя — эллины. Некоторые, наиболее приближенные к Величайшему и его царственной супруге, лично встречавшиеся с Птолемеем, уже знали, что и это имя — лишь обобщение, а сам царь Александр и ядро его армии происходят из народа, называемого македонянами.

— Известия со слов осведомителей в Киццувадне? — уточнила Мерит.

— Нет, царственная дочь Древней Крови, — поклонился Усермин, — сведения сообщил Тутии. Теперь… Теперь это ни для кого не тайна.

Некоторое время она молчала. Когда же заговорила вновь, от предательской дрожи в голосе не осталось и следа.

— Усермин, призови ко мне Анхнофрет.

* * *

Меринасир, отец Анхнофрет, некогда был родовитым, богатым и могущественным правителем шепа[23] Пер-Басти. Он очень гордился тем, что дочь его ещё в малолетстве была наречена невестой наследника (она родилась в один год с Тутимосе). Когда же Хатшепсут избрала на эту роль Мерит-Ра, обиженный шепсер примкнул к заговору против Самозванки.

Верховный Хранитель Паеранх, заручившись согласием высших жрецов, вознамерился свергнуть женщину-фараона, после чего устроить две давно запланированные свадьбы — своих детей, Ипи и Мерит, а так же юного наследника с Анхнофрет. Все это собирались исполнить вовсе не по бессмысленной прихоти, а дабы впоследствии соединить браком детей, что родятся у обеих пар. Соединить в одну династии Древнего Сома и Йахумосе, истребителя хаков. И тогда внуком всех четверых, коим было в ту пору двенадцать, одиннадцать и девять лет, станет Предсказанный, что принесёт Та-Кем благоденствие.

Чистота крови соблюдалась жрецами строжайше, и никто из высокородных детей не был волен изменить свою судьбу.

Но не суждено было сбыться сему. Войдя в число заговорщиков, Меринасир выяснил, что наследника планируют лишить Двойной Короны и отдать её Ипи. Выходило так, что шепсеру при любом исходе родичем Величайшего не бывать.

И тогда Меринасир предал всех. Он убил Паеранха и попытался убить маленькую Мерит-Ра, дабы она не смогла стать женой наследника. Ослеплённый обидой, он рассчитывал, что сорвав планы не только заговорщиков, но и Самозванки, все же спасёт свою шкуру тем, что у Хатшепсут не будет иного выбора, кроме как всё-таки женить наследника на Анхнофрет.

Но и тут коса нашла на камень. Меринасир, желая действовать наверняка, подослал в спальню детей аж восьмерых убийц. Они проникли беззвучно. Стоявший на страже Хранитель Усермин каким-то чудом почувствовал неладное и поднял тревогу. Каково же было его удивление, когда стражи, перебив убийц, обнаружили, что четверо тех полегло от руки мальчика и его сестры. Когда же Усермин спросил детей, почему они не кричали, не звали на помощь, Ипи сказал, что крик впускает в душу страх, и, заставляя врага торопиться, придаёт ему сил. А маленькая Мерит и вовсе ответила, что дочь Паеранха из древнего рода Аменемхети должна сражаться и умереть достойно.

Злодеяние Меринасира раскрылось, и он бежал в Нахарин. Хатшепсут не сделала ничего, чтобы воспрепятствовать тому. Слишком много смертей видел храм-дворец Ипет-Сут в те дни, когда яд и стрела правили Та-Кем…. Ещё одна — и против Самозванки взбунтовались бы все — и шепсеры, на которых она опиралась, и военачальники, что горой стояли за юного наследника, отодвинутого в тень.

И все же месть Ипи настигла Меринасира даже на краю света. Раненый отравленной стрелой (и рана-то была всего лишь царапиной), шепсер скончался в страшных мучениях. Тогда и поселился в душах властителей Нахарина, Яхмада и прочих стран страх, ибо поняли они, что лазутчики ремту повсюду и всегда у них наготове стрела и яд.

Однако месть порождает месть. Анхнофрет, отправившаяся в изгнание с отцом, через несколько лет тайно вернулась. Молодая и неопытная, она стала слепым орудием в руках тех, кто давно мечтал убрать Верховного Хранителя. Но ей было мало просто убить его, она хотела насладиться местью сполна, хотела видеть его лицо, парализованное действием яда, перекошенное от страха.

Она бросила ему вызов. Он явился. Но не собирался ни сражаться с ней, ни умирать.

Их нашли через несколько часов люди наследника с ним самим во главе. Они увидели тела мужчины и женщины, неподвижно лежащие на полу маленькой заброшенной хижины, скрытой в тростниках на западном берегу Хапи. Увидели разлитое вино, в коем определили известную отраву. Повсюду козья кровь, следы нечестивого жертвоприношения. Про Анхнофрет давно ходили слухи, что она призывала по ночам Баала и демона Ка-У-Ка, что совращала жриц Асет и Хатор, напоив их допьяна, и преуспела в колдовстве.

Лежащие в беспамятстве, были живы. Вскоре они пришли в себя. Но вернулись из небытия другими. От ненависти Анхнофрет не осталось и следа.

С того дня жизнь её круто переменилась. Она была восстановлена в правах наследницы Пер-Басти, вошла в число Хранителей. Преуспев на этом поприще, совсем скоро стала постоянным членом совета Дома Маат. Удостоилась благосклонного взгляда Тутимосе. Очень заинтересованного взгляда…

О том, что же в действительности произошло в той хижине, было рассказано немногим, да и те предпочитали помалкивать. Не расспрашивать же Величайшего, дабы утолить любопытство[24].

* * *

Последние несколько лет Анхнофрет почти не бывала в Пер-Басти, жила в Бехдете, иногда в Уасите, много времени проводя в разъездах. В столице она имела домик, довольно скромный и не соответствующий её высокому положению, расположенный неподалёку от дворца. Кроме того, в самом Ипет-Сут ей выделили покои, но она появлялась там только тогда, когда в столицу приезжал Величайший. Однако в последние полгода, даже более, Анхнофрет находилась во дворце почти безвылазно.

Причиной тому был Аристомен. Ранефер, как и планировал, сделал его учителем языка и эллинских обычаев. Аристомен принялся учить всю царственную четвёрку, в которой самым нерадивым учеником оказался фараон. Ему просто было некогда, он все время отсутствовал в городе, почти безвылазно торчал в Бехдете, где строился флот, а потом и вовсе отправился на войну. Вскоре уехал и Ипи, весьма преуспевший в изучении языка, с Аристоменом остались только женщины.

Мерит наука давалась легко, она имела такие же способности к языкам, как и брат, схватывавший налёту. А вот Анхнофрет немного буксовала, оттого ей приходилось заниматься больше, и она совершенно обжилась во дворце, редко его покидая.

Благодаря этому, она не заставила Мерит ждать себя, явилась быстро. «Ядовитый цветок» и царственная правительница наедине не утруждали себя церемониалом, поэтому Мерит нисколько не удивилась её внешнему виду. Та пришла в тонком льняном платье, без украшений, без тяжёлой пекторали и парика.

— Тебя разбудили? — спросила Мерит.

— Нет, я ещё не ложилась, — ответила Анхнофрет. Она увидела бледность лица правительницы, заметила её чуть учащённое дыхание и произнесла с трепетом, — что случилось? Тебе нездоровится?

Мерит помотала головой. Анхнофрет подошла к ней, коснулась ладонями плеч.

— Ты видела? — догадалась Хранительница, — опять?

— Увы, да. Впервые, почти за целый разлив, — правительница вздохнула, — угроза, достойнейшая. Неведомо от кого, откуда, но…

— Что я должна исполнить? — Анхнофрет видела, что Мерит держится на пределе, посему попыталась обратить все в шутку, — как любит говаривать Ипи: «Яд и стрела никогда не подводят»?

— Не торопись, достойнейшая, — неестественная бледность Мерит начала отступать, — сейчас нет нужды кого-то спровадить в Дуат. Дело в другом.

Она вздохнула, собираясь с мыслями, и продолжила:

— План рассорить Александра и хатти потерпел неудачу. Они заключили союз. Теперь нам следует действовать иначе. И первым делом предпринять то, что и так давно собирались, но до сих пор откладывали. Мы все ещё не обменялись послами. Ты будешь послом Та-Кем.

— Повинуюсь, — машинально кивнула опешившая Хранительница, — и исполню все, как велит долг. Но позволь спросить, царственная, почему я? Почему не избрать для такого дела умудрённых опытом мужей? К тому же Тутии на Алаши, я думала, что он уже вступил в тесное общение с…

— Нет, — отрезала Мерит, — умудрённый муж, как раз, не добьётся того, чего сможешь добиться ты. Ты очаруешь Александра величием берегов Хапи, мудростью его зодчих, тайным знанием жрецов, выучкой воинов… Да хоть тем, что восемь из десяти ремту могут читать и писать. И главное — истинным величием Нетеру. Ты сможешь выдержать спор с лучшими из его философов. Твоей свитой станут не воины, а Посвящённые, те, что ведают истину Нетеру и миропорядок Маат.

Видя, что Хранительница лишилась дара речи, Мерит обняла её.

— Я верю в тебя, Анхнофрет. Прозванная «Ядовитым цветком тростника» способна сеять не только смертоносную отраву, но и сладкий дурман, паче не дурманом это будет, а истиной!

— А если я не сумею? — голос Анхнофрет дрогнул, — если он откажется, посмеётся надо мной или прогонит?

— Тогда, все или ничего, высокородная Хранительница, — Мерит до боли сжала ресницы, и обе женщины поняли, что это значит…

Не прошло и нескольких дней, как ладья, отправленная наместником Алаши, получившего крылатую вестницу, причалила к берегам Киццувадны. Гонцы быстро донесли весть до Александра и вернулись с его согласием. Только, кого он пошлёт в ответ, Александр не сообщил. Что не вызвало подозрений даже у Мерит, обыкновенно осторожной, как кошка. Выбор посланников не простое дело, от них, зачастую, зависит не меньше, чем от царей. Было передано и приглашение Александру посетить Священную Землю, но царь отказался, сослался на множество безотлагательных дел. Посему, визит отложили.

* * *

Среди служанок Мерит была одна финикиянка, именем Адит-Баалат, которой царственная правительница доверяла почти безраздельно, в силу невыразимой преданности девушки и довольно скудного разума.

Местоблюстительница Дома Маат забыла, что людей, подобных финикиянке, могут использовать не только те, кто приближает их и одаривает серебром. Конечно, знай Правительница о её неумеренной любвеобильности — не подпустила бы к себе и близко, но Адит-Баалат держалась скромницей. А все из-за своей надменности. Она считала, что наперсница самой Мерит-Ра выйдет замуж не иначе, как за высокородного воителя Та-Кем. С тех пор, как она рассталась с невинностью в объятьях одного из них, Адит-Баалат побывала на ложе у многих его товарищей. Одни интересовались лишь её прелестями, других танцовщица сама отвергала, высокомерно посчитав недостойными. Мерит о похождениях наперсницы не подозревала. Похвальбой воинов, вхожих во дворец, об их любовных победах, она совсем не интересовалась, а самой служанке, несмотря на её недалёкость, хватало ума не рассказывать, с кем она время от времени проводила ночи.

Мерит-Ра сама хотела найти ей достойного мужа, потому недвусмысленно представляла финикиянку высокородным воинам и, глядя, как та в их обществе держится недотрогой, расстраивалась, не подозревая об истинном положении дел.

Но однажды, нашёлся тот, кто подобрал ключ к сердцу Адит-Баалат. Жалостью к своей участи и притом, как это ни удивительно, высоким положением при Ранефере. Рассказами о дальних странах и ужасных битвах. Вначале было увлечение, а потом… Аристомен оказался хорошим взломщиком…

Той ночью совершенно измученная Мерит-Ра с несвойственной ей резкостью и раздражением пресекла чересчур назойливую услужливость финикиянки. Та состояла при правительнице уже довольно давно и прекрасно распознавала её состояние в моменты прорицания. Знала, что та желала бы получить, пережив очередное видение. Вот и теперь она оказалась тут как тут, треща без умолку какую-то жизнерадостную ерунду, на которую прежде Мерит, измученная страхом и обречённостью, реагировала скорее благожелательно, ибо, вернувшись в мир смертных, остро нуждалась в их простых и обыденных радостях. Однако сейчас Адит-Баалат довольно бесцеремонно отослали и служанка, не понимающая в чём причина такого отношения, отброшенная, словно глупый котёнок, не ко времени придумавший ластиться, ударилась в слезы.

Она вбежала в отведённую эллину комнату, уронила голову ему на плечо, дабы выплакаться и выговориться. Лазутчик узнал о ночном визите Анхнофрет к супруге фараона, о том, что обе они покинули зал совета очень озабоченными. Финикиянка ждала за дверью и не слышала их разговор, но когда они вышли, Мерит сказала Хранительнице ещё несколько слов.

— …и что-то там про вашего царя Алесанраса. Я не поняла.

Наблюдательный эллин давно заметил, что чрезвычайно осторожная Мерит-Ра, в его присутствии всегда выверявшая каждое слово, совершенно не стеснялась финикиянки, подававшей вино и фрукты во время их занятий. Пару раз, просвещая эллина о сложных взаимоотношениях некоторых высокородных обитателей Ипет-Сут, дабы и ему было проще влиться в жизнь дворца, Мерит даже не подумала прервать свою речь и подождать, пока служанка выйдет.

Общительный, улыбчивый, открытый и добродушный, Аристомен мог расположить к себе любого. Хранители, приставленные к нему, незаметно для самих себя уже не раз и не два нарушили наказ Ранефера, запрещавший разговаривать с Аристоменом на военные темы. Хитрый эллин выудил из них немало сведений, оставив в твёрдой убеждённости, что они ни в чём не проболтались. Он держал глаза открытыми и замечал многое, что иной на его месте счёл бы не стоящим внимания.

Аристомен долго утешал зарёванную финикиянку, обнимал, гладил по иссиня-чёрным волосам, целовал, шептал на ухо ласковые слова. Потом она извивалась всем телом, крепко зажмурившись и дыша прерывисто. Кожа на груди еле заметно покраснела, а сердце бешено колотилось. Совершенно измученная, умиротворённая, она уснула.

А разведчику было не до сна. В отчаянии он метался по комнате, пытаясь угадать, что задумала Мерит и какова в том роль Анхнофрет. Они говорили об Александре, они обе были напряжены. Что-то случилось. Что?

Через пару дней он узнал, что Анхнофрет едет к Александру. Во дворце не делали из этого тайны. Обычное посольство. Обычное? Аристомен знал уже многих высших сановников Та-Кем и удивился, что в качестве посла избрали не кого-то из них, а женщину, известную многими… щекотливыми делами, после которых в землях фенех пару раз устраивали похороны кое-кого из знати.

Во время очередного урока он назвал ей новое слово — остракон[25]. После чего в порядке пояснения рассказал о том, как в Афинах протекала политическая борьба. Рассказал о суде черепков. О демагогах, что обретали власть над умами людей, раздавая обещания, часто невыполнимые, лишь бы только удовлетворить сиюминутные желания толпы. Посетовал, как людям, подобным Фокиону Честному[26], трудно противостоять таким политическим мошенникам. И, внимательно следя за её реакцией, высказал собственное к тому отношение:

— Иной раз для всеобщего блага полезнее кое-кому по-тихому сунуть нож промеж рёбер, чем заниматься бесконечным словоблудием.

Анхнофрет едва заметно вздрогнула. Аристомен похолодел.

«Значит, таков их обещанный мир… Блюдут Исповедь Отрицания[27] и при этом гордятся своей славой отравителей… Лживые лицемерные твари! Что же делать…»

Надо предупредить. Надо написать письмо. Скиталу[28]. Но как передать, ведь раскусят моментально? Думай, дурень.

Нет, со скиталой, пожалуй, ничего не выйдет. Какой благовидный предлог можно придумать, чтобы передать кожаный ремень? Сразу заподозрят неладное. Заметят странные царапины на коже. Чай не дураки…

А что, если написать письмо друзьям? Или брату. Да, лучше брату, которого у Аристомена нет и не было. Но ведь о том он никогда не упоминал. Это мысль. Пусть будет письмо к «брату Эвмену». Хотя нет. Это имя наверняка им уже знакомо. После того, как Александр оставил Тир, Хранители побеседовали с его освобождённым царём. Кажется, его зовут Шинбаал. Аристомен слышал обрывки разговоров об этом. Македоняне допрашивали Шинбаала, и обязательно при этом присутствовал Эвмен. Не мог не присутствовать. Его имя насторожит Мерит-Ра. Нужен кто-то другой, желательно не из стратегов. Ну, тут нечего долго раздумывать, к царю приближены многие и царского секретаря сразу насторожит тот факт, что внезапно нашедшийся лазутчик пишет письмо, скажем, племяннику Эвмена, молодому Иерониму, называя его братом. Да, пусть будет Иероним из Кардии.

Аристомен сел за письменный стол, развернул чистый папирус, придвинул шкатулку с письменными принадлежностями.

Справиться о здоровье, рассказать о своём житье, ну и тому подобное. Это же естественно. Он больше года пленник в этой золотой клетке. «Брат» считает его мёртвым, надо отослать весточку. Передать открыто, при всех. Мерит не будет в том препятствовать. Наверное.

Он обмакнул заострённую палочку в чернила и вывел:

«Аристомен — Иерониму из Кардии. Радуйся, брат…»

* * *

На следующий день он вручил письмо лично в руки Анхнофрет. И уже через час его вызвали к Мерит. Когда он вошёл в её покои, правительница стояла у окна.

— Мне показали твоё письмо к брату, — сказала она, — ты не говорил, что у тебя есть брат.

— Есть. Надеюсь, что он ещё жив. Столько воды утекло, с тех пор, как мы разлучились.

— Он состоит в свите Александра?

— Нет, царственная, что ты. Он простой воин, один из многих.

Мерит некоторое время молчала, все ещё не поворачиваясь к Аристомену. Он терпеливо ждал.

— Я прочитала твоё письмо.

«Ещё бы ты не прочитала», — подумал лазутчик, но ничего не сказал.

— Оно очень тронуло меня. В той части, где ты вспоминаешь вашего отца и пишешь, что Иерониму, верно, легче. Скажи, ты был женат?

— Да, госпожа. В другой жизни, — ответил Аристомен, дрогнувшим голосом.

Мерит вздохнула. Лазутчик понял, что стрела попала в цель.

Он знал её слабость, в меньшей степени присущую и Верховному Хранителю. Слишком они оба чувствительны, да жалостливы к чужому несчастью.

Вся эта царственная троица, брат, сестра и фараон, занималась стихосложением. Мерит-Ра декламировала Аристомену свои стихи, а также сочинённые Ранефером, при этом аккомпанировала себе на музыкальном инструменте, напоминающем лиру. Стихи были под стать музыке — торжественно-печальные. Любят они погрустить над своей «нелёгкой судьбой».

Значит, проняло. Ещё бы. Мерит-Ра — само сочувствие и доброта. Когда никого ядами не травит.

— Ты расскажешь мне о ней?

— Возможно позже, госпожа.

— Хорошо.

Мерит, наконец, повернулась к Аристомену.

— Ты выбрал для письма плохой папирус. Он весь испещрён какими-то крошечными дырками, которые видны лишь на просвет. Не понимаю, почему ты вообще не выбросил его, ведь писать на таком неудобно.

На лице Аристомена не дрогнул ни один мускул, но сердце забилось чаще.

— Я прикажу, чтобы папирусы, которые выдают тебе для письма, лучше проверяли, — сказала Мерит-Ра, глядя ему прямо в глаза.

Он коротко кивнул.

«Заметила. Что ж, только ребёнок бы не заметил».

— Давай начнём наш урок, — распорядилась правительница, — мы давно не занимались.

— Скажи, госпожа, — спокойным ровным голосом спросил Аристомен, — читая моё письмо, встретила ли ты незнакомые слова?

— Да, несколько. Как раз хотела, чтобы ты объяснил мне их значения.

Во время урока, отвечая на её вопросы, называя новые слова, записывая их на вощёной табличке, поправляя произношение царицы, Аристомен несколько раз ловил её внимательные взгляды. Подозревает и следит за его поведением, не выдаст ли себя хитрый эллин.

Он проколол папирус тонкой булавкой во множестве мест, но лишь небольшая часть крошечных отверстий расположилась прямо на буквах. Эта грубая тайнопись, изобретённая Энеем Тактиком, способна обмануть несведущего человека, но не Мерит-Ра, искушённую в подобных делах. Наверняка она папирус и над лампой подержала, ожидая, не проявятся ли слова между строк. Послание царица прочитать не смогла, но подозрения все же не отринула. Не отдаст письмо посланнице? Или решит поиграть в эту увлекательную игру, кто кого перехитрит?

— Скажи, Аристомен, что означают слова «акрея данон»?

Он ждал этого вопроса и ответил спокойно, следя за собственным голосом, предварив свои слова тщательно выдержанной паузой, не большой и не маленькой.

— Ты ошиблась в произношении, госпожа. Нет такого слова, «акрея». А «данон»… Может быть ты хотела сказать — «данос»? «Данос» означает — «сухой».

— Сухой?

— Да. Хорошо высушенный. Только так говорят редко, чаще используют слово «аникмос», имеющее то же значение.

— Похоже я действительно ошиблась, — согласилась Мерит.

— Бывает, — улыбнулся Аристомен, — ты имеешь большие способности к изучению языков. Сама знаешь — я коверкаю слова языка ремту гораздо сильнее.

Мерит кивнула, еле заметно нахмурившись. После урока она ещё некоторое время колебалась, но все же решила передать письмо Анхнофрет, дабы та вручила его писцам Александра, ведающим посланиями.

* * *

И месяца не прошло, как терпкий солёный ветер обдавал мелкими брызгами лицо Анхнофрет. Большая ладья, степенно покачиваясь на волнах Великой Зелени, приближалась к берегам Киццувадны. Возле Алаши навстречу пару раз попались эллинские корабли. Их тут теперь много, чувствуют себя, как дома.

— Все или ничего… — прошептала Анхнофрет, глядя, как из воды выпрыгивают дельфины, вечные спутники кораблей.

Огненный, ослепительно сияющий диск, вынырнув из утренней дымки, в которой тонул далёкий берег Яхмада, щедро разлил брызги золота по бескрайней равнине моря, что, пробуждаясь ото сна, неспешно сбрасывала серо-голубые одежды и облекалась в небесную синеву.

«Все или ничего»…

Лучше бы вышло «все». Успех задания Анхнофрет способен поднять оба царства до невиданных высот. В том она не сомневалась. Значит, должна постараться. Наизнанку вывернуться. Потрясти царя Александра. Заинтересовать.

Она мучительно обдумывала свои слова, какие скажет при встрече и те, что будет говорить в дальнейшем, изо дня в день. Сердилась на себя, ибо видела в них наигранность, пафос, способный оттолкнуть. И придумывала новые. Ещё не знакомая с царём, она ежеминутно размышляла, как подойти к нему, как обаять. Что ему нравится, что он не выносит. Никто не мог ей этого рассказать, разве что Аристомен, но она побоялась расспрашивать эллина. Ограничилась лишь наиболее безобидными вопросами. Что следует знать любому послу о принимающей стороне.

«Все или ничего», с каждым ударом сердца, подобно кинжалу, впивалось в грудь Хранительницы глубже и глубже…

3

Родина

Аргос, месяцем ранее

Колесница остановилась у подножия холма. Здесь уже ожидали две упряжки, а на вершине стояло несколько человек. Тело одного из них прикрывали громоздкие бронзовые доспехи, напоминавшие колокол. Остальные воины не имели брони, и одеты были в одни лишь набедренные повязки. Правда, на головах у всех конические шлемы, набранные из изогнутых пластинок, бывших когда-то кабаньими клыками.

Полуголый возница посторонился, колесничий воин, тоже облачённый в броню, но совершенно иную, напоминавшую рыбью чешую, спрыгнул на землю и проворно взобрался на вершину холма.

— Ты видел моего отца, Этевокрей?

Воин в колоколовидном панцире кивнул.

— Да, пасиреу. Твой дед тоже с ними, хотя видно, что едва стоит на ногах. Только что его колесница проезжала перед воинством.

— Значит, Кокаро Черноногий всё-таки решил умереть не в собственной постели, — злобно прошипел молодой царь Абаното.

— Едва ли он ищет смерти, пасиреу, — возразил Этевокрей, — их очень много. И это уже не междоусобица народа перасгон. Смотри, они привели с собой ахеев.

— Вижу, — процедил Абаното, — не удивлюсь, если сам Поредоро в их рядах.

— Уж «драконьи зубы» точно там. Вон они, по правую руку от нас.

На расстоянии трёх-четырёх полётов стрелы к северо-западу от холма выстроилось войско. Огромное войско. Этевокрей не помнил, чтобы ахеи когда-либо собирали такое, а уж Кокаро тем более. Последние десять лет Черноногий просидел безвылазно в далёкой западной полунищей Арое и воинов с ним оставалось всего человек сто. А тут около трёх тысяч. Откуда их столько? Такое возможно, только если объединились сразу несколько царей. Но Этевокрей прекрасно знал, что это условие невыполнимо. Всякий сам за себя, а друг на друга они волками смотрят.

Если только их всех не покорили и не согнали в единое воинство «железные люди», о внезапном появлении и невероятном могуществе которых уже два месяца доходят с севера туманные слухи, один удивительнее другого.

— А «железные люди»? Ты их видел?

— Нет, пасиреу, — покачал головой Этевокрей.

Он действительно не видел в рядах противника ничего необычного. Пешие с огромными щитами, колесницы. Это ахеи, давно знакомые соседи, обликом мало отличимые от перасгон с которыми изрядно перемешались за последние две сотни лет. Говорят, «железные люди» не похожи ни на кого и их воинство ни с каким другим не спутаешь.

— Боги услышали! Они почти все пешие, а у нас сотня колесниц. Сколько у них, сочли?

— Всего двадцать, пасиреу, — подсказал один из рядовых воинов.

— Хвала тебе, Пайавон Руковоро[29]! Мы развеем их, как пыль! Пойдём, Этевокрей.

— Ты не станешь говорить со своим отцом и дедом, пасиреу? — удивился военачальник.

— Нет, — отрезал царь, — эти нечестивцы сами избрали свою судьбу, явившись незваными.

Он повернулся и легко сбежал вниз. Этевокрей завистливо цокнул языком — в своей броне он не смог бы продемонстрировать подобную прыть даже пятнадцать лет назад, когда был в нынешнем возрасте царя. «Рыбья чешуя» Абаното перешла тому по наследству от его великого деда, который, по слухам, привёз её из страны черноногих.

Абаното и его военачальник взошли на колесницы и понеслись к ожидающему поодаль воинству. Царь произнёс вдохновляющую речь. Воины зашумели, потрясая копьями, ударили узкими бронзовыми мечами в громадные щиты-сако, похожие на два сросшихся выпуклых диска.

— Вперёд, перасгон! — крикнул Абант, поудобнее перехватив длинное копье.

— Вперёд! — подхватил Этевокрей.

— Смерть Ринкею Изгнаннику! Смерть Черноногому! Смерть ахеям! — заорали воины.

Заржали понукаемые лошади, заскрипели колеса. Стена щитов, обтянутых пёстрыми бычьими шкурами, несколько нестройно двинулась вперёд, прямо на холм, разделявший два воинства. Колесницы обтекали его справа и слева, а пехота лезла наверх, дабы занять удобную позицию. Этевокрей рассчитывал сделаться царём горы.

Навстречу неспешно ползло войско Кокаро. Если конечно, справедливо так говорить. По правде сказать, Этевокрей понятия не имел, кто там главенствует.

— Варвары, — пробормотал Никанор, рассматривая рать пеласгов, — никогда бы не подумал, что скажу подобное про воинство Даная-аргосца.

Средний сын Пармениона, хилиарх гипаспистов, стоял в строю своих воинов на правом крыле союзников. Фалангу щитоносцев до поры прикрывали от глаз противника аконтисты Балакра. Именно здесь, как и почти всегда, планировался главный удар.

В центре стояли пеласги Линкея и Кокала Мелампода. Левое крыло возглавлял фиванский царь Полидор. Поредоро, как его звали местные. За три месяца Никанор успел привыкнуть к речи ахейцев Аттики и Беотии. Поначалу ни слова не понимал, но постепенно начал вслушиваться, разбирать. Если это речь эллинов, то исковеркана она просто чудовищно, но, при некоторой сноровке, понять можно. Если постоянно помнить, что они, к примеру, вместо «лямбды» выговаривают «ро», и сильно растягивают все слова, то многое уже становится на свои места.

Поредоро, сын Кадумы… Боги, Кадума — это же Кадм[30], основатель Фив, что убил дракона, засеял поле его зубами и из них выросли воины — спарты, «посеянные»! И Никанор разговаривал с его сыном! С ума сойти… И спарты существуют, именно они на левом крыле и разместились. Только, конечно, никакие они не «посеянные». Обычные люди из плоти и крови.

На многое здесь, на родине, эллины смотрели, разинув рот. Александр давно собирался посетить землю предков, но будучи занят множеством дел в Киццувадне, решил для начала отправить разведку. И вот, ранней весной, как подошёл к концу месяц виноградной лозы, антестерион, флот из пятидесяти больших и малых кораблей вышел в море.

Стратегом царь назначил Филоту, старшего сына Пармениона, командира гетайров. «Друзей» в поход отправилось немного, всего одна ила, двести всадников. Столько же было конных эллинов из беотийской илы. Ими командовал Койран. Лошадей везли на специально построенных судах-гиппагогах. Несколько транспортов перевозили хилиархию щитоносцев под командованием Никанора, легковооружённых аконтистов Балакра, критян Омбриона, эллинских союзников. Всего чуть более трёх тысяч человек, не считая гребцов и матросов. Это была лишь разведка, а не завоевательный поход.

Флот вели Неарх и Пнитагор. Последний был более опытен в кораблевождении, но после инцидента в Тире царь ему не очень доверял.

Оставив за кормой берега Кипра, через семь дней флот достиг Родоса. Всем известного города на острове, разумеется, не было. Но обнаружилось несколько поселений, где жили критяне.

Их небольшие колонии эллины уже встречали и в Киццувадне и на Кипре. Навстречу постоянно попадались купеческие корабли. Благодаря переводчикам из числа критян, год проживших с эллинами на Кипре, не возникло сложностей с общением.

Трудность была в другом. «Предки» настолько отличались от «потомков», что сей факт совершенно сбивал последних с толку. Они ожидали увидеть таких же эллинов, ибо не представляли героев гомеровой древности иначе, а увидели…

У мужчин длинные чёрные волосы, с одним завитым локоном, ниспадающим возле уха. Бороды тоже длинные, но верхняя губа выбрита, как любят спартанцы. По большей части все одеты в одни лишь набедренные повязки, но богатые носят нечто, похожее на фракийские рубахи с рукавами. Есть и плащи, но опять ничего общего с хламидами и гиматиями. Ни у кого нет широкополых соломенных или войлочных шляп, македонских беретов. Знать щеголяет в высоких шапках, украшенных перьями. Эллинов удивило, что на праздники высокородные мужи одевали пёстрые долгополые юбки, подобные женским.

Ну ладно, мужчины. Их облик не столь уж непривычен. А вот женщины… Они одевались в длинные платья невероятно сложной формы с пышными разноцветными юбками, имевшими бесчисленное множество складок. Рукава короткие. Платье туго обтягивает талию, на груди большой вырез и она обнажена полностью. Знатные дамы таскают на себе гору золота в всевозможных красок для лица. Соски тоже окрашивают алым. Длинные волосы укладывают в пышные причёски с вплетёнными яркими лентами.

Женщины здесь пользовались большой свободой, в чём сразу напомнили эллинам уже знакомых хеттов.

На Родосе Филота не задержался, двинулся дальше и ещё через семь дней, сделав краткие стоянки на Книде и Делосе, пристал к берегам Аттики в гавани, где должен был находиться афинский порт Пирей. Того порта, который возникнет здесь в будущем, конечно, не было. Но гавань, тем не менее, была заполнена судами. По большей части критскими.

Город Атана, в названии коего знакомое угадывалось безо всякого труда, был совсем маленьким. На месте Акрополя стоял укреплённый дворец, построенный несколько десятков лет назад царём Кекропом. Иных стен город не имел.

Правил в Атане царь Эрихтон, но своим титулом он владел лишь на словах, на деле подчиняясь критянам, которые здесь хозяйничали.

Явление флота огромных кораблей ахейцы и критяне восприняли едва ли не как конец света, очередной Потоп, который, как оказалось, был совсем недавно, немало ещё жило стариков, которые его помнили.

Филота первым делом успокоил критян и их царя-данника, дал понять, что воевать ни с кем не намерен, после чего с головой окунулся в здешние дела.

А дела тут творились непростые.

Атана, то есть Афины — совсем захудалый и мало кого интересующий городишко. То, что здесь есть царь — ну, так царь, басилевс, пасиреу на местном языке, сидит в каждом городе. Да и не цари это — одно название. Разве что в Тебах, Фивах, царь довольно сильный и независимый.

Но есть и настоящий, властвующий над многими городами. Сидит он в Аргосе и именуется ванактом, ванакой. Царём царей.

Эллины выяснили, что родину их населяют не только ахейцы. Пелопоннес почти полностью занят пеласгами, которые между собой говорят на языке, совершенно непохожем на ахейский, но с соседями общаются давно и речь их не только изучили, но постепенно все больше перенимают. Раз есть пеласги, стало быть, лишь недавно завершился Золотой Век. Что подтверждается и Потопом, который помнят. Что же касается названия полуострова, то оно местным ни о чём не говорит, из чего эллины заключили, что фригийский царь Пелопс на эту землю ещё не приехал. Да и есть ли вообще Фригия? Там же хетты.

Зато тут уже появился кое-кто другой.

Много лет назад прибыл из-за моря, из страны черноногих людей некий Данай и отобрал власть у царя Аргоса. Этот Данай привёл большую дружину, настолько сильную, что никто не смог ей противостоять. Тиринф и Микены склонились перед ним. Позже пали и другие города. Только сильный Пиро на юго-западе сохранил независимость. Пилос, стало быть. Которым правил Нестор, аргонавт, участник Калидонской охоты и Троянской войны. Ну, то есть будет править. Лет через двести.

Пиро независим, а все остальное под ванакой Данаем, великим царём. Это имя заставило затрепетать сердца уже не только эллинов, но и македонян. Прямо перед ними пробуждалась их история.

Многие, уж грамотные так точно все, слышали предания о седой древности, о том, как утвердился в Аргосе род потомков Даная. После него правил Линкей, зять патриарха. Потом сын Линкея, Абант. Потом Прет, Акрисий, Персей… Правнуком Персея был Геракл от которого пошёл род Карана, первого царя Македонии. Тридцать шесть поколений лежали между Александром и Данаем…

Филоту затрясло. Он уже видел своё торжественное возвращение, он уже примерил бесчисленные почести, которым вознаградит его царь за подобные вести. Он, Филота, а не Гефестион станет ближайшим другом царя, его правой рукой.

Нужно немедленно ехать в Аргос! Нанести визит великому царю.

Сын Пармениона недолго колебался и выступил в Пелопоннесс. Когда же македоняне миновали Истмийский перешеек, к Филоте прибыли послы от царя Ринкея, в котором, конечно же, благодаря имени распознали Данаева зятя. Ринкей сделал Филоте предложение — захватить Аргос и убить Даная.

Филота не удивился. История известная.

У Даная было пятьдесят дочерей от нескольких жён, а у его брата Египта, царя Ливии, давшего своё имя этой далёкой стране — столько же сыновей. Брат порывался женить их на дочерях Даная, но тот получил прорицание, что будет убит своим зятем и вместе со всеми своими девками бежал из Ливии. Прибыл в Аргос и стал там царствовать. Однако сыновья брата преследовали его по пятам, осадили Аргос и вынудили Даная согласиться на брак.

Одновременно сыграли пятьдесят свадеб. В первую брачную ночь данаиды перебили своих мужей. Спасся лишь один, Линкей, который по какой-то причине не лишил свою жену Гипермнестру девственности и потому она его пощадила. Египт, узнав о смерти сыновей, умер от горя, а Линкей через некоторое время наследовал Данаю и основал династию.

Об этом эллины знали из песен бродячих рапсодов, из переложений Гесиода и Пиндара.

Действительность, как оказалось, имела довольно много общего с мифом и в изложении Ринкея выглядела так:

Много, очень много лет назад два брата-ахея, Данай и Кокаро, решили попытать счастья на чужбине и подрядились понаёмничать вместе с критянами. Так их занесло в далёкую страну черноногих. Там они прожили почти двадцать лет, обзавелись жёнами, родили детей и необычайно возвысились, проявив доблесть на какой-то войне, которую вёл царь черноногих.

Несмотря на богатства и почести, братья тосковали по родине и не хотели оставаться на чужбине навсегда. Оба вернулись. Первым приехал Данай. Он вернулся с большой дружиной, где каждый воин был закован в бронзу. Никто из ахеев и перасгон не смог противостоять ему. Добравшись до Родоса, Данай построил там храм Владычицы Атаны, в честь достижения земель, где говорят на родном ему языке. Потом он отплыл на запад. Дружина его захватила Аргос и свергла царя Гераноро. Данай, убеждённый, что ему помог бог, целитель и лучник Пайавон, воздвиг ему храм и объявил покровителем Аргоса.

Через несколько лет вернулся Кокаро. С ним тоже было много воинов, в том числе и несколько черноногих. В отличие от брата, Кокаро и выглядел, как чужеземец, ибо рядился в их одежды. За это его и прозвали Черноногим.

Как оказалось, братья пребывали в ссоре. Младший приехал с обидой, что царь черноногих более отличал Даная, хотя тот и уехал раньше и воевал, по словам Кокаро, не столь доблестно. Дружина Кокаро захватила Тиринф и между братьями началась война. Длилась она двадцать лет[31]. За это время они несколько раз угоняли друг у друга скот, похищали женщин, разоряли поля. Междоусобица сопровождалась чудовищными жертвами — погибло не меньше трёхсот человек.

Наконец Кокаро, чувствуя, что проигрывает, предложил заключить мир и предложил скрепить его браком детей, которых было не пятьдесят, а все же поменьше.

Данай согласился. Далее все было, как «знали» эллины — данаиды зарезали сыновей Кокаро, уцелел только Ринкей, который бежал вместе с женой к своему отцу.

Черноногий потерпел полное поражение, потерял почти всех сыновей, остатки дружины бросили его и он нашёл прибежище на западе, поселившись в унылой дыре под названием Ароя[32].

Когда жена Ринкея родила сына, явился с войском Данай и отобрал мальчика, в очередной раз унизив Кокаро. Внука царь Аргоса, так и не зачавший сыновей, назвал своим наследником и воспитал лично. Черноногий вынужден был утереться и много лет уже жил, мечтая о мести, но не имея сил её осуществить. Несколько раз подсылал в Аргос убийц, однако не преуспел.

Прошло много лет. Оба брата состарились. Данай ещё был жив, но дряхл, и в Аргосе фактически правил его двадцатипятилетний внук.

И вот, узнав о появлении на севере новой неведомой силы, «железных людей», Ринкей и Кокаро решили обратиться к ним, предложив уничтожить Даная. Они пообещали Филоте Аргос. Сами на него не претендовали, хотели лишь отомстить. Ну и получить Тиринф. Или Микены.

Сын Пармениона, поразмыслив, решил, что Аргос, это очень хорошо. Поглядев на воинства местных, он понял, что легко мог бы захватить город сам, без их помощи. Но праведная месть, священный поход… Так гораздо лучше. Его власть будет законной. А то, что именно он станет здесь править, Филота не сомневался. Кого-то же назначит Александр наместником. Вряд ли царь решит поселиться здесь. Филипп как-то сказал:

«Ищи сын, царство по себе. Македония для тебя слишком мала».

Арголида была ещё меньше. Да что Арголида — все земли пеласгов и ахейцев в их нынешнем состоянии воспринимались эллинами, как варварские задворки. Нет, Александр может и приедет посмотреть на землю предков, которые, как раз, из Аргоса и происходят, но не останется. Вот тогда Филота здесь и… воцарится.

Подобные мысли крутились в его голове уже давно, с тех самых пор, когда он вместе с отцом ступил на берег Кипра. Остров был покорен очень легко. Местные племена и критяне-колонисты почти не оказали сопротивления, а немногочисленные хетты, которые здесь всем заправляли, увидев, что враг намного сильнее, сдались. Египтяне, сидевшие на южном берегу, ни во что не вмешивались.

После покорения Кипра часть Парменионовых войск переправилась обратно к царю, а на острове остались несколько сравнительно небольших гарнизонов. Александр назначил Пармениона наместником, Филота высказал желание остаться с отцом. Царь разрешил, но предупредил, что командиром гетайров в таком случае сделает Гефестиона. Филота согласился. Он уже видел куда более привлекательные перспективы.

За несколько месяцев без Александра Филоте так понравилось, что когда царь ранней весной приехал, дабы организовать поход в Элладу, сын Пармениона ощутил нарастающее раздражение. Этот выскочка, сынок эпирской дикарки, всюду сует свой нос, все перепроверяет, переделывает по-своему, отменяет чужие приказы, со старейшим военачальником разговаривает, как с мальчишкой. Когда он, наконец, уехал, это было, как глоток свежего воздуха. А вскоре Филота вышел в море, где и вовсе сам себе голова.

Ещё до того, как Александр высказал идею похода, Филота осторожно начал подбивать отца провернуть то же самое. Он спал и видел себя покорителем Эгеиды. Уже понял, что критяне не соперники. У них хорошие корабли, но очень маленькие. Даже удивительно, как эти судёнышки могут быть мореходными. Эти пентеконтеры, пятидесятивёсельники не могут перевозить много воинов, да даже если бы могли, разве сравнятся они с триерами, пентерами и новейшими, построенными за зиму, гексерами македонян? И на суше ахейцы не смогут противостоять фаланге и коннице. На всадников вообще взирают со священным трепетом, зовут — икоатоноро, «человек-конь».

Парменион устремлений сына не разделял. Часто говорил ему:

— Ну чем ты вечно недоволен? Царь высоко ценит наш род. Я — наместник Кипра, ты — один из ближайших царских друзей, командовал гетайрами. Твой брат Никанор — хилиарх гипаспистов. Наш младший, Гектор, ещё молод и не имеет больших чинов, но он в свите царя и, я уверен, Александр вскоре возвысит и его[33]. На что нам роптать? Нас возвышал Филипп, возвышает и Александр.

Филота отца почтительно слушал, но от своих устремлений отказываться не спешил.

В Элладе македоняне в паре сражений, которые более справедливо было назвать стычками, поодиночке рассеяли воинства местных царей. Осмотревшись и поразмыслив, Филота изгнал критян из Афин, а через месяц после высадки взял и Фивы. Он принял покорность Поредоро и навязал ему неравноправный союз. На Аргос он выступил всего с половиной своего войска, оставив в Аттике и Беотии гарнизоны, а фиванцев обязал присоединиться к походу.

Войско аргосцев встретило пришельцев недалеко от Тиринфа. Численностью оно уступало рати союзников. Вернее, «союзников». Однако говорили, что воины Даная сильны и умелы. И у них много колесниц.

Филота усмехнулся. У Поредоро тоже было много колесниц. Их в поход сын Пармениона вообще не стал брать, немало удивив ахейцев. Колесницы привели только Ринкей и Кокаро. Последнему было уже скоро восемьдесят, но он влез в свои неуклюжие доспехи (заморскую чешую не мог одеть, поскольку растолстел) и вознамерился «лично свернуть шею этому щенку». Под щенком подразумевался родной внук. Филота уже понял, что отношения между родственниками были бесконечно далеки от отеческих.

Стратегам сын Пармениона заявил, что намерен загребать жар чужими руками. Пусть воюют ахейцы с пеласгами. Македоняне должны победить бескровно. Все одобрили эту идею.

И вот теперь, глядя на вражеское войско, появившееся на вершине холма, обтекающее его слева и справа, Филота совсем не торопился атаковать.

— Иди и побеждай, — бесцеремонно заявил он Ринкею.

— Ты откажешься от единоборства, равакета?

Равакета, лавагет, военачальник — Филота поостерёгся назваться царём в присутствии Неарха, Балакра и прочих. Объявил себя военачальником великого царя Александра.

— Нет. К чему этот театральный пафос? Просто иди и убей их всех.

Тот неодобрительно покачал головой, но повиновался.

— Смерть данаям! — заорали воины и полезли на холм.

Склоны не отличались крутизной, но все же тяжеленные щиты приходилось приподнимать повыше. Бежать с такими было совершенно невозможно даже на идеально ровном поле, ахейцы шли медленно, но строй их всё равно не шёл ни в какое сравнение с тем, что выдерживали македоняне. Те холм штурмовать не собирались и продвигались вперёд ещё медленнее. Впереди шли аконтисты.

— Без поединка? — удивился Этевокрей.

— Ублюдки, — прошипел Абаното, — да обезобразит вас Потейдаон! Колесницы, вперёд!

— Пайавон Руковоро! — разнёсся над полем аргосский боевой клич.

Колесницы пеласгов уже мчались во весь опор, атакуя крылья противника. Они развили большую скорость, но когда до врага оставалось буквально пара десятков шагов, возницы придержали лошадей. Филота уже знал, что колесницы разгоняются, чтобы быстрее преодолеть пространство между ратями, дабы снизить урон от стрел и дротиков, но пехоту ими не таранят. Кони не идут на большое скопление людей, хотя их постоянно пытаются приучить к этому.

Ахейские колесничие предпочитали действовать только против себе подобных. Если же им все же приходилось вступить в бой с пешими, они наносили скользящий удар по крыльям. Возницы должны были прямо перед чужой пехотой отворачивать в сторону, тогда колесничие воины могли поражать врага копьями, длинными, почти как македонские сариссы.

В этот раз все вышло иначе. Аконтисты Балакра, забросав приближающегося врага дротиками, раздались в стороны и вперёд двинулись щитоносцы. Копье Этевокрея безвредно скользнуло по окованному бронзой гоплону. Одну из колесниц на повороте занесло, и она перевернулась, сразу же устроив свалку. Поскольку аргосцы подъехали вплотную к фаланге уже на небольшой скорости, им не удалось быстро убраться.

— Вперёд! — воскликнул Никанор.

Гипасписты немедленно сломали фалангу и бросились на врага в рассыпном строю, на ходу заскакивая на почти остановившиеся колесницы, поражая копьями голых возниц и стаскивая неуклюжих доспешных воинов. Достаточно удара краем щита в высокий воротник, достающий до самого носа, и враг падает, превращаясь в беспомощного жука, которого перевернули на спину. Шансов самостоятельно встать почти никаких. Их даже не убивали, лишь оглушали ударами щитов.

На холме пеласги опрокинули штурмующих ахейцев. Дольше всех продержались фиванцы, но и они быстро обратились в бегство.

— Пора, — сказал Филота.

Гетайры и эллинские всадники Койрана сорвались с места и по широкой дуге, разгоняясь, понеслись на врага, выскочив из-за спин щитоносцев, где до поры укрывались. Они пронеслись мимо колесничей свалки, где уже почти одержал победу Никанор, и наполовину обойдя холм, ударили в бок пеласгам, которые, преследуя ахейцев, спускались вниз.

— Икоатоноро! — в ужасе заорали аргосцы, увидев летящую на них конницу, — смилуйся, Атана Потния Иквея[34]!

— Это «железные люди»!

Они, уже торжествовавшие победу, в панике бросали оружие. Воспряли и ахейцы. Вскоре все было кончено. Пленных вязали, с убитых снимали доспехи.

Филота увидел Ринкея, тот тащил за длинные волосы какого-то аргосца, одетого в смутно знакомую чешуйчатую броню. Аргосец не мог сопротивляться, поскольку ему завернули руки за спину двое ахейцев.

— На колени его, — приказал Ринкей.

Ахейцы пинками подломили колени пленника.

— Филота, останови его! — услышал стратег крик Никанора. Непонимающе повернулся к брату.

Никанор был бледен.

— Филота, он не должен умереть!

Торжествующий Ринкей поднял над головой пленного критскую обоюдоострую секиру-лабрис.

— Почему? — спросил Филота.

Никанор застонал в отчаянии, словно на его глазах убивали не какого-то неизвестного пеласга, а родного отца, перехватил своё гоплитское копье для метания, размахнулся.

— Увидишь своих дядьёв, — прорычал Ринкей, — скажи им, что все они скоро будут отомщены!

— Х-ха! — выдохнул Никанор.

Тяжёлое копье просвистело мимо Филоты и ударило Ринкея между лопаток, на четыре пальца пробив бронзовый панцирь. Ахеец закачался и упал. Никанор подскочил к пленному, которого все ещё держали за руки.

— А ну, отпустить его!

— Что ты творишь, Никанор?! — загремел Филота, — что ты себе позволяешь?!

Брат резко повернулся к нему.

— Ты что, не понял, кто это?

— Кто?

— Это Абант, внук Даная, вот кто!

— Ну и что?

— Как что?! Он предок Персея и Геракла. Предок Аргеадов! Если его убить, то не родится Александр!

— К-как не родится? — оторопело пробормотал Филота, — он ведь уже родился…

— Родился, потому что Абант оставил потомство! А если умрёт прежде?

— И что тогда будет? — спросил подошедший Балакр.

— Не знаю, — покачал головой Никанор, — может просто возьмёт и исчезнет.

— Исче-е-знет… — протянул Филота и, задумавшись, почесал подбородок.

— А может, в таком случае мы вернёмся домой? Будто и не уходили ни в какую Азию? — вдруг сказал Балакр, медленно потянув из ножен меч.

— С чего ты решил? — спросил Никанор.

— Да всякое болтают… — пробормотал Балакр, — вроде того, что боги прокляли Александра, а не нас…

— Ты бы помалкивал об этом, — посоветовал Никанор.

— Если убить Абанта, то не будет не только Александра, — сказал Филота, — много чего не будет. И вряд ли мы вернёмся домой. Но, с другой стороны…

— Ты — царь Абант? — обратился к пленнику Никанор.

Тот медленно кивнул.

— Есть ли у тебя сын?

Снова утвердительный ответ.

— Вот видишь, — сказал Филота, посмотрев на мёртвого Ринкея, — его смерть не повредила бы нам. Но пусть уж теперь живёт. Найдите Кокала.

Нашли. Но узнали не сразу. Кокаро Черноногий лежал в десяти шагах от своей головы. Вернее, её верхней части, снесённой секирой аккурат под срез бронзового воротника. Тело Черноногого успело ещё немного проехать вперёд, прежде чем рухнуло с колесницы.

— Всё-таки не умер в собственной постели, — прошептал пленённый Этевокрей.

— Междоусобица окончена, — констатировал Филота, — теперь пора познакомиться с нашим патриархом.

Остров Тера

Знакомство с патриархом прошло буднично и скучно: дед, всеобщий прародитель, по причине глубокой старости совершенно впал в маразм и не понимал, что происходит, кто эти люди и чего они хотят. Филота махнул на него рукой. Всё равно Аргосом правит Абант, разве что ванактом пока не называется. Да уж теперь и не назовётся — сей титул сын Пармениона по праву победителя собрался преподнести Александру. Конечно, без особой радости, но куда деваться… Себя Филота провозгласил наместником, а побеждённого царя — своим соправителем. В точности так, как поступили несколько лет назад египтяне, захватив Тир.

Впрочем, свежеиспечённый наместник пока оставаться тут не собирался. Он должен вернуться к Александру. Уходя, Филота не стал оставлять в ахейских городах гарнизоны, ибо это ослабило бы его войско. Кроме того, местные могли бы взбунтоваться и перебить их. Конечно, за это придёт расплата, но ведь людей уже не вернёшь. Если же ахейцы позабудут о своих обязательствах данников… Что ж, он рассчитывал вернуться будущей весной уже надолго. И тогда всякий, кто придумает восстать, понесёт суровую кару.

Соправитель Абант ещё не вполне осознал произошедшее и вёл себя тихо. Филота увозил с собой три десятка заложников, детей знатных семейств. Кроме них в качестве посла к Александру поехал Этевокрей, которого македоняне, не желая ломать себе язык, переименовали в Этеокла, что в обоих случаях, собственно, означало одно и то же — «Истинно славный».

И вот, спустя месяц после сражения у Тиринфа (а по меркам ахейцев битва была грандиозная, достойная увековечения в песнях), Этеокл-Этевокрей оказался в Атане, где впервые увидел корабли эллинов, отчего на некоторое время совершенно лишился дара речи.

Рядом с ахейскими и критскими скорлупками весьма солидно смотрелись кургузые финикийские корабли, частые гости в этих водах. Но, в сравнении с ними, даже триеры заморского ванаки казались жеребцами среди ослов, а уж о более крупных и говорить нечего. Настоящие морские чудовища, порождённые грозным пенобородым Потейдаоном.

Когда же, по команде келевста, четыреста двадцать гребцов выдохнули разом, и сто восемьдесят весел вспенили воду вокруг огромной гептеры… Чудовище Потейдаона, несмотря на свои размеры, набирало скорость нисколько не медленнее ахейских пентеконтер. От этого зрелища у Этеокла захватило дух.

Морской болезнью он не страдал, по морю походить за сорок лет жизни не раз доводилось, хотя, конечно, не на таких гигантах. Путешествие обещало быть не слишком неудобным.

Неарх получил от Александра приказ зайти в Милет, который ахейцы называли Милватом, а хетты и египтяне Милавандой. Критянин напомнил об этом Филоте, но тот отмахнулся.

— Возьмёшь половину кораблей, сходишь один. Встретимся на Родосе.

— А ты куда? — удивился критянин.

— Дела у меня ещё есть, — неопределённо ответил Филота.

Такие дела, в проворачивании которых неплохо поменьше иметь посторонних глаз. Особенно, если обладателей их царь числит в своих друзьях.

— Да как же мы можем разделиться? — попытался возразить Неарх.

— Молча, — заявил Филота, — кто нам противостоять сможет? Критяне? Ты их корыта видел?

— Полез медведь за мёдом, а пчелы тут, как тут, — проворчал Неарх, — навалились всем роем…

— Разве что доставят неудобства, — отрезал Филота, — а хороший медведь до меда всё равно доберётся.

— А египтяне?

— У нас с ними мир. Да и разве они в этих водах бывают?

— Осень уже на пороге, шторма скоро начнутся. Пора возвращаться, — продолжал уговоры Неарх.

— Ещё месяц навигации, — возразил Филота, — надо посетить побольше островов. Как я сказал, так и будет.

Критянин повиновался с нехорошим предчувствием. Выйдя из Саронического залива, Неарх взял курс на восток, мимо Делоса, на котором сделал трёхдневную стоянку. Филота, назначив главным кормчим своего отряда Пнитагора, увёл с собой тридцать два боевых корабля из пятидесяти, оставив критянину одни триеры и все транспорты с конницей, и направился к югу, огибая Киклады.

* * *

Он держал курс на остров Тера, о котором были получены сведения, что там находится большая и богатая колония критян. С детства наслышанный о могуществе царя Миноса, сын Пармениона надеялся увидеть города не столь бедные и варварские, какими ему представились ахейские, несмотря на циклопические стены Тиринфа и аргосские богатства.

В первый день метагейтниона[35], «месяца новоселий», обогнув западную оконечность острова Сикинос, эллины увидели на юго-восточном горизонте выраставший из моря конус громадной горы.

— Что это за остров? — поинтересовался Филота у Пнитагора.

Стратег не был силен в географии, но наварх-киприот за свою жизнь побывал на многих островах моря, которое теперь называли Эгейским только пришельцы, и озадаченно почесал затылок.

— Понятия не имею. Должна была быть Тера, но это Терой быть не может.

— Это ещё почему? — удивился Этеокл, — это именно Тера.

— Нет! Там нет такой здоровой горы! Там кольцо из трёх островов — Тера, Тирасия и Аспро[36]. Внутри кольца как-то болис[37] бросали на триста локтей. Дна не достиг.

— Ты уверен, Пнитагор? — нахмурившись, спросил Филота.

— Да будет тебе известно, что я могу от Нила до Халкидики без перипла дойти, — гордо заявил наварх, — все мели помню наизусть и очертания берегов. И на Сицилию ходил три раза. Кстати, раз уж помянул Сицилию — обрати-ка внимание, стратег, на вершину этой горы.

— А что с ней?

— Верхушка срезана.

— И что?

— Как будто её сорвало, словно крышку у котла. Ты слышал про Этну?

— Это гора какая-то? — Филота попытался выковырять из памяти все, что знал о Сицилии.

— Гора, — усмехнулся Пнитагор, — лет шестьдесят назад эта гора остановила нашествие карфагенян на Сиракузы. Им преградила путь огненная река.

— Да, припоминаю, Аристотель рассказывал об этом, — встрял Никанор.

Филота покосился на него и недовольно поморщился. Брат не учился у Аристотеля и не мог такого слышать из первых уст. Разве что от Неарха, с которым дружил. А вот он, Филота, должен был рассказ об Этне запомнить. Злорадная память немедленно подсунула подслушанный разговор философа с отцом.

«Твой сын, Парменион, слишком много думает о не относящихся к учению вещах, о развлечениях».

— Я знавал людей, которые своими глазами видели это, — продолжил Пнитагор, — одни рассказывали, будто в горе сидит огнедышащий дракон Тифон, другие, что там томится гигант Энкелад, третьи — что там устроена кузница Гефеста.

— Все это выдумки досужих людей, — с видом знатока заявил Никанор, — Аристотель утверждает, что земля содержит в своих недрах источники жизненной силы и огня, скрытые от глаз человеческих. Они имеют несколько выходов на свет — на Лемносе, Сицилии и на Эоловых островах[38], где с помощью пара и огня извергают воспламенённые железистые земляные глыбы и кипящий расплавленный камень.

— Ну и к чему я выслушал всю эту софистику о природе вещей? — раздражённо спросил Филота.

— Пнитагор, — не слушая брата, поинтересовался Никанор, — но ведь остров у нас за спиной — Сикинос?

— Да, — буркнул наварх, — с ним все в порядке, как и должно быть. Да и других островов с такими горами тут всё равно нет, и не было никогда.

— Вот насчёт «не было никогда», ты, мне кажется, не прав. Сам же сказал — верхушку сорвало, как крышку котла. А если на воздух взлетел весь котёл?

Пнитагор почесал бороду, подумал и мрачно поправил Никанора:

— Тогда уж не «взлетел», а «взлетит». Это ж какую силищу надо…

— Меня вот больше интересует вопрос — когда это случилось? — задумчиво сказал Никанор.

— Да уж не завтра, — Филоте надоел этот разговор, — Тера, не Тера, какая разница. Если этот остров не призрак, то мы на него зайдём. Хватит болтать.

Возле острова маячило несколько парусов.

— Критяне, — сказал Этеокл, — их тут особенно много. На Тере большой город критян. Наверное, самый большой их город за пределами Крита. В этих водах ещё можно встретить корабли ахеев, но южнее уже нет. Там властвуют критяне.

— Значит, ахеи не ходят на Крит? — спросил Филота.

— Не ходят. Говорят, критяне пускают к себе торговать только черноногих.

Македоняне уже поняли, что черноногими ахейцы зовут египтян. За то, что те месят ногами чёрный ил во время разливов Нила.

— Хотя я слышал, что и с теми у них не все гладко, — продолжил Этеокл, — ещё рассказывают, что берега Крита защищает медный трижды гигант Таро, которого выковал самолично хромой кузнец Афастио. Он кидает в корабли чужаков огромные камни и топит их.

Филота усмехнулся и похлопал ладонью по станине большого палинтона, стоявшего на носу гептеры.

— Врут. Этот ваш медный трижды гигант до Крита ещё не добрался. Но рано или поздно доберётся. И тогда посмотрим, кто в кого будет камни кидать.

Пнитагор тоже заулыбался: по иронии судьбы, самый большой из кораблей флота назывался именно «Талосом» в честь необоримого медного воина Гефеста.

— «Пурпурные» чего-то ускорились! — крикнул кормчий.

Филота прошёл на корму. «Талос» значительно оторвался от остальных кораблей, но теперь его быстро нагонял «Гнев Мелькарта», которым командовал Адар-Мелек. Когда библосская пентера приблизилась на расстоянии пятидесяти локтей, с неё прокричали:

— Филота! Архинаварх!

— Чего тебе, Мелек? — сложил ладони рупором Филота.

— Я себе очень думаю, драка будет, уважаемый!

— С чего ты взял? На других островах не было никакой драки.

— Ты гнал критян из Афин?

— Ну, гнал, — ответил Филота.

— Так я тебя умоляю, куда им ещё было бежать? На Теру! Самая большая колония, просто так не отдадут.

— Думаешь, будут сопротивляться?

Адар-Мелек закатил глаза, всплеснул руками и повернулся к одному из своих людей.

— Я битый час имею ему сказать, таки, наконец, до него дошло!

На прочих островах, куда уже заходил флот, действительно не было никаких столкновений. Поселения там были небольшие. Филота уже и не задумывался о том, что ему могут оказать сопротивление. Остров приближался, а эллины не одевали доспехов и не расчехляли щитов.

— Готовиться к бою! — приказал архинаварх.

Множество судёнышек критян спешно покидали гавань.

— Преследовать? — спросил Пнитагор.

— Не, — махнул рукой Филота, — это всё равно, что с мечом за мухами гоняться.

Архинаварх с любопытством рассматривал город, удивляясь его размерам и великолепию. Его поразили двух и трёхэтажные дома, террасы, портики, обрамлённые, окрашенными в красный цвет колоннами. Все это вызывало в памяти величественные города, в каких ему довелось побывать — Афины, Эфес. Милет, Галикарнас, Сарды. Но все это было там. А здесь он впервые увидел нечто подобное. Города пеласгов и ахейцев, разумеется, нельзя было назвать деревнями только за их небольшие размеры. Их мощные стены, сложенные из огромных блоков, способны впечатлить кого угодно. Но не было в них… изящества, того, какое Филота увидел на Тере.

Эллинов заметили издалека и, судя по всему, ждали уже давно. Филоту встречала не толпа обескураженных горожан, а изготовившееся к бою воинство. Критяне не решились на морское сражение. Будь у них достаточное число боевых кораблей, они действительно могли бы облепить ими эллинские, как пчелы медведя, но на острове их оказалось не более десятка. И каждая пентеконтера любой из триер Филоты — на один укус.

Воинов, выстроившихся на берегу, было очень много, три или четыре сотни. Очевидно, критяне не держали здесь большого войска, не опасались ахейцев или финикийцев, которые временами промышляли пиратством.

«Талос» разворачивался в гавани медленно и, казалось, неуклюже. Однако и кормчий и келевст на нём были из лучших во флоте Александра, потому к каменной пристани гептера подошла с изяществом танцора. Критяне ждали, не предпринимая враждебных действий.

— Что теперь? — спросил Пнитагор.

— Всегда следует стремиться избежать драки, — сказал Филота, — видишь, они ждут. А могли бы уже засыпать нас стрелами. Знаешь, о чём это говорит?

— О чём?

— Они чувствуют себя слабее.

Опустили сходни, и Филота в сопровождении четырёх щитоносцев и Этеокла сошёл на причал. Два здоровенных «башенных» прямоугольных щита (такие эллины видели и у ахейцев, наряду с положенными на бок «омегами») раздвинулись и выпустили человека. Он был закован в знакомую египетскую броню. На голове «кабаний» шлем с красным конским султаном. Руки свободны и безоружны.

Он заговорил первым. Голос спокоен и твёрд.

— Кто вы, чужеземцы и что вам здесь надо?

Филота ещё раз окинул взглядом стену щитов и решил не тянуть кота за яйца, состязаясь с Александром в искусстве дипломатии.

— Моё имя — Филота, сын Пармениона. Я полководец царя Александра, властителя Алаши, Киццувадны и Ахайи.

Знатный воин прищурился и медленно проговорил:

— Мы наслышаны о ванаке Арекасандре. Что ты ищешь на Тере, равакета?

— Назови сначала себя, ибо я уже представился, как подобает гостю, но не дело и хозяину пренебрегать приличиями, — недовольно проворчал Филота, рассерженный независимостью позы, которую принял переговорщик.

— Гость, стало быть? — критянин усмехнулся, но ответил, — моё имя Айтиоквс, сын Эвумедея. Я порокорет великого владыки Арейменеса.

Филота повернулся к Этеоклу.

— «Порокорет» означает — «заместитель», — подсказал ахеец.

— Заместитель царя? — переспросил архинаварх, — наместник?

— Да. Наместник ванакта Арея.

— Он назвался Арейменесом, — уточнил Филота.

— Все ванакты критян зовутся Менесами.

— Миносами?

— Да.

Филота удивлённо покачал головой.

— Я думал, был только один царь Минос. А этого, стало быть, назвали в честь Ареса.

Этеокл кивнул. Он понял о ком идёт речь, ахейцы звали бога войны Аре Энуварео — Арей Эниалий.

Айтиоквсу надоело ждать, пока пришельцы наговорятся и он напомнил о себе:

— Так что тебе надо, равакета Фирата?

— Это хорошо, что ты наслышан об Александре, достойный сын Эвумедея. Я пришёл рассказать тебе, что отныне все твои люди станут подданными царя Александра, перед которым уже склонились ахейцы и пеласги, а так же хурриты и хетты, что живут на острове Алаши. Полагаю, и об этом вы уже слышали. Царь великодушен и милостив, он позволит вам жить, как жили прежде. Будете лишь называть его владыкой, и платить дань. А пока он сам здесь отсутствует, подчинитесь мне. Ты же сохранишь свой титул наместника и станешь называться соправителем. Так будет лучше для всех, уверяю тебя, достойный Айтиоквс.

Критянин усмехнулся, окинул глазами корабли. Часть уже подошла к берегу. Четыре отставших триеры ещё только входили в гавань. Слепой видит — силы пришельцев и островитян несопоставимы. Не в пользу последних. Однако на лице наместника не было и следа испуга или неуверенности.

— Вот так просто? Это ты, стало быть, изгнал моих соплеменников из Атаны? И решил, что так будет везде? Убирайся на свой корабль и проваливай прочь, пока мои такасото не превратили тебя в ежа.

И верно, в промежутках между щитов видны натянутые луки и бронзовые жала мечтают проверить, какого цвета у пришельцев кровь.

Филота некоторое время смотрел наместнику прямо в глаза, сохраняя на лице невозмутимое выражение, потом сказал по-македонски:

— Хорошо, что обошлись без лишней болтовни.

С этими словами он повернулся и зашагал к «Талосу». Щитоносцы и Этеокл попятились следом. Едва взойдя на борт, Филота взмахнул рукой.

— Зажигай, — скомандовал Адар-Мелек.

К горшку с нефтью, заряженному в самый большой палинтон «Гнева Мелькарта», поднесли дымящуюся головню. Сухо щёлкнул рычаг, освободивший тетиву, плечи камнемёта дёрнулись в отчаянной попытке освободиться из железной хватки волосяных торсионов, но не преуспели и врезались в кожаные ограничительные подушки. Горшок этого уже не видел, он летел в цель, неся в своём чреве жидкий огонь.

Почти одновременно выплюнули огненные снаряды ещё несколько машин на других кораблях. Некоторые ударили россыпью небольших каменных и свинцовых ядер, заряжаемых в чашку палинтона сразу по три-пять. Из-за высоких бортов «Талоса» высунулись лучники Омбриона и гудящий осиный рой атаковал критян. Те немедленно ответили стрелами и нельзя сказать, что безуспешно, однако эллинские камнемёты били по ним в упор, разрывая плоть на куски и заливая все пространство порта жидким пламенем.

Стена «башенных» щитов сломалась. Гипасписты высыпали на пристань и, мгновенно построившись, двинулись в атаку. Воины с других кораблей, под прикрытием стрел и снарядов тоже высаживались на берег. Ещё несколько пентер и триер встали борт о борт с «Талосом», образовав мост для схода воинов. Некоторые эллинские гоплиты и македоняне-гипасписты прыгали прямо в воду там, где было мелко.

Избиваемые огнём и стрелами критяне отчаянно защищались. Они с одного удара раскалывали щиты македонян своими обоюдоострыми секирами и гипасписты впервые за весь поход Филоты начали нести большие потери. Но это лишь сильнее разозлило захватчиков.

— Сжечь! Пусть горит все! — кричал архинаварх.

Через полчаса в порту действительно горело все, что могло гореть, а ещё через час пламенем был объят уже весь город. Ветер благоприятствовал Филоте (иначе и не стали бы стрелять зажигательными снарядами), его корабли не пострадали. Наступление македонян было столь стремительным и неудержимым, что они ворвались в городские ворота на плечах бегущих критян. Те прежде не переживали подобных нашествий врага и совершили множество ошибок, недопущение которых могло бы их спасти.

Островитяне метались по улицам, в панике ища укрытия. Македоняне методично продвигались к дворцу по тем улицам, что ещё не превратились в коридоры огня и вырезали все живое, что попадалось на пути. Мужчинам рубили головы, походя убивали детей, с женщин срывали одежду и насиловали. Изощрённо, с выдумкой… Кое-кто получил затрещину от декадарха, но не потому, что совершил зло. Оставил строй в бою, дабы приап почесать о бабское сладкое место. Начальник заметил, выбил зубы. А «спасённую» от насилия девку самолично прикончил. Чтобы в спину ничем не ткнула доблестных воинов царя Александра…

Критяне, от мала до велика, дрались всем, что попадалось под руки, даже зубами рвали глотки пришельцев. А те от вида крови и сопротивления жертв совершенно обезумели.

День превратился в ночь, люди задыхались от дыма. Филота шёл ко дворцу наместника, прикрывая рот мокрой полой плаща. Ему казалось, что его бронзовый мускульный панцирь превратился в раскалённую сковородку.

Гипасписты двигались по улице — восемь щитов в ряд.

— Умри, тварь!

Широкоплечий человек в кожаном фартуке, липком от крови, обрушил громадный мясницкий топор на кромку гоплитского щита, расколов его до середины. Топор, заклинивший в трещине, вновь взлетел вверх, вырвав щит из рук гипасписта, который ничего не смог противопоставить удару такой силы. Воин отшатнулся, но сзади напирали, и уклоняться некуда. Нижний край щита ударил македонянина в колено, сломав сустав. Воин упал, на него тут же наступили. Мясник отвлёкся на мгновение, срывая с лезвия топора разбитый вражеский щит, но заминка стала роковой. Новый гипаспист, протолкавшийся в переднюю линию, поднырнул под своим щитом и вонзил копье в незащищённое бедро мясника, с проворотом выдернул древко и, шагнув вперёд, сбил критянина с ног. Порядок был восстановлен.

Македоняне, шаг за шагом, продвигались вперёд в тесноте улиц. Несколько деревянных колонн дворца обгорели настолько, что уже не могли поддерживать крышу и она местами обрушилась. Горели деревянные перекрытия многоэтажных домов.

Прикрываясь щитом от ударов сверху, перехватив копье в ту же руку, Никанор, находившийся в первых рядах, помогал расшатывать и растаскивать наспех сооружённую баррикаду. Воины уронили одну из перевёрнутых набок телег, и хилиарх, взобравшись по колесу, разил копьём сверху вниз. Наверху задержался ненадолго, спрыгнул вниз, чувствуя слева и справа щиты товарищей, один за другим преодолевающих баррикаду, пошёл вперёд, тесня защитников.

Ещё до наступления вечера сопротивление было сломлено, улицы завалены трупами. Пожары полыхали всю ночь. Кое-где горело и утром, хотя большая часть города к тому времени уже превратилась в дымящееся пепелище. Ветер все же поменялся, и пламя перекинулось на «Талос» и другие корабли, подошедшие слишком близко. Их спешно отвели от берега на безопасное расстояние, пожары забили песком и мокрыми кожами. Несмотря на разверзшиеся огненные глубины тартара, ни один корабль македоняне в тот день не потеряли.

Осматривая дома в поисках ценностей, победители обнаружили, что многие здания имели двойные стены. Толстая основная стена усилена снаружи ещё одним рядом кирпичей, причём эта кладка явно была более поздняя.

— Почему так? — поинтересовался Филота у Этеокла.

Тот лишь пожал плечами.

— Потейдаон разрушил. Лет пятьдесят назад. Когда заново отстраивались — усилили.

Избиение Теры впечатлило ахейца, он стал мрачен, немногословен. Осознал, что могли бы «железные люди» сотворить с его родным Аргосом. Его раздражало, что Филота пристаёт с вопросами и при этом ведёт себя так, словно не произошло ничего особенного. Он не догадывался, что содеянное напугало не только его, но и многих из числа тех, кто, потеряв разум от вида крови, только что без разбора и жалости избивал женщин и детей, в том числе искавших спасения в храмах. Теперь одни подавлено притихли, другие наоборот, загнали чувства в самый дальний угол души и вели себя, как пьяные, которым море по колено, бравируя собственной «доблестью», похваляясь тем, кто сколько «натянул» критянок.

Филота молча ходил по пепелищу, рождённому его волей, рассматривал сильно пострадавшие от огня, закопчённые фрески, в изобилии покрывавшие стены дворца наместника. Заинтересовано изучал изображение тавромахии, пляски девушек с быком, дивился обнаруженному водопроводу и канализации. Рассматривал в богато отделанной опочивальне, одной из многих, резную мебель, золотую утварь, расписные вазы. Цокал языком, оценив по достоинству искусство островитян. Лежащие рядом, разорванные едва не напополам жена и дочь наместника его внимания не удостоились…

Филота, как и Этеокл, тоже испытывал раздражение, только по другой причине. Столько удивительного, прекрасного и полезного было уничтожено, а все по упрямой придури наместника, не пожелавшего покориться. Никто из македонян, включая царя (хотя правильнее было бы сказать — во главе с царём) «не страдал» чрезмерным человеколюбием. Ещё в Фивах они в полной мере показали, на что способны. Правда Фивы, те Фивы, были не только потому, что Александра взбесила их непокорность, их бунтарские настроения, их предательство клятв. Это было лишь внешними оправданиями. Тридцать тысяч фиванцев победители продали в рабство, поскольку царь остро нуждался в средствах на азиатский поход. И несколько сот вырученных на рабских рынках талантов позволили меньше занимать у храмов, ускорили осуществление дерзновенных замыслов.

Они слишком привыкли решать все силой, нахрапом. Александр, любивший проявлять милосердие к тем, кто сдаётся, легко выходил из себя, обнаружив неповиновение. И они, его друзья и подданные, слишком быстро заразились этой яростью. Филипп тоже не отличался кротким нравом, но, по крайней мере, некоторые города, не желавшие сдаваться, он получал без копоти на полуразрушенных стенах, без гор трупов и рек крови.

Филота вспомнил слова отца, которые тот произнёс под стенами Тира. Даже не его собственные, а те, что любил повторять царь Филипп — про осла, золото и городские стены…

Александр считал себя выше этого. Какие-то игры, хитрости, лицемерие… Нет, не по его душе. «Покоряйся или умри».

Тогда Филоту возмутило высокомерие Александра, а вот теперь он сам уничтожил город, который при некоторых усилиях в области красноречия мог бы упасть в его раскрытую ладонь целёхоньким. Возможно. Да, при некоторых усилиях… Слишком все это сложно. Им давно уже казалось, что устроение бойни требовало куда меньших усилий, чем долгая дипломатия. Одержав множество побед, они стали слишком нетерпеливы…

«Всегда следует стремиться избежать драки».

Зачем он это сказал, поступив ровно наоборот?

Филота не знал, что Александра терпению уже успел научить Тутмос, его невероятное могущество. Филота этого не понимал. Ослеплённый жаждой власти, не замечал очевидного, жил привычным.

Что теперь об этом рассуждать… Дело сделано.

— Критяне будут мстить, — сказал брату Никанор, — это война. Возможно, долгая.

— Кишка у них тонка, — хмыкнул Балакр, заработавший рану в плечо и сильно косой от её врачевания вином снаружи и ещё больше внутрь.

— Что теперь, архинаварх? — спросил Пнитагор.

— Грузим на корабли все ценное, — приказал Филота, — идём на Родос, как условлено с Неархом.

— Ты золото считаешь ценным? — мрачно поинтересовался Никанор.

— Чтобы золото и не ценное! — возмутился Адар-Мелек, — я вас умоляю!

— Ты построишь из золота город? — повернулся Никанор к финикийцу, — выкуешь мечи и доспехи?

— Куплю, — пообещал Адар-Мелек.

— У кого? У египтян? Так они тебе и продали. Нахера им золото, Лагид вон, говорил, что этого добра у них — хоть жопой ешь.

— У хеттов куплю.

— Ага, если царь им подобное не устроит, — обвёл рукой Никанор.

То, что царь к этому времени уже решил хеттский вопрос, они ещё не знали.

— Что ты считаешь ценным? — спросил Филота, — эти глиняные трубы, по которым смывают дерьмо? Ну и забирай их, если сможешь утащить.

Никанор, надувшись, промолчал.

— Идём на Родос, — повторил приказ Филота.

После трёхдневного грабежа и насилия, корабли вышли в море. Позади царила мёртвая тишина. В разорённой Тере некому было плакать…

4

От быстрых звёзд к незыблемым

Остров Та-Херу, Пунт

Сколько раз Ипи возвращался мыслями к этому разговору? Не сосчитать… Тогда, за день до отплытия посла, они вели неспешную расслабленную беседу. Напряжённые переговоры завершились и Птолемей, насмотревшись на диковины Страны Реки, получив немало впечатлений, решил отплатить тем же. Хотя бы только на словах.

— У нас суровая родина, почтенный Ранефер. Кругом горы, почва не слишком плодородна. Чтобы вырастить урожай, нужно сначала удалить с поля камни, натаскать плодородной земли. Но это ещё не все — необходимо укрепить её подпорными стенками, иначе зимние дожди смоют все труды. Земля бедна водой, а рыть колодцы очень трудно. Поэтому некоторым источникам воздаются божественные почести.

Не очень привычно беседовать за чашей вина, сидя в кресле, но Ранефер, в свою очередь, не мог себе представить, как вообще можно есть и пить, лёжа возле стола. Птолемей пил гранатовое вино. Ранефер — пиво. Лагид золотистый напиток из любопытства попробовал, покатал во рту языком. Необычно.

— Афины — очень многолюдный город, — продолжил рассказ посол, — своего хлеба им всегда не хватает, поэтому постоянно завозят. Из Эвксинского Понта, из Египта, с Сицилии. Только зерновоз войдёт в гавань, уже кричат: «Разгружайся, купец, все продано!»

Птолемей помолчал немного. Ипи терпеливо ждал продолжения.

— Эллины — очень предприимчивый народ. Они уже очень давно стали искать новую родину. На севере, на западе. Все побережье моря, которое вы называете Великой Зеленью в эллинских колониях. Эллины любят море и не заходят далеко вглубь суши. Мы, македоняне — не таковы. Мы — горцы. Александр собирался идти вглубь Азии, в самое сердце царства Дария. И нас, его соратников это не пугало. А вот для эллинов подобное предприятие поистине небывалое. Походом «десяти тысяч» восторгаются, как небывалым подвигом.

— Государство, верно, вынуждено постоянно защищать колонии от противодействия местных жителей? — предположил Ипи, — полагаю, мало кому нравится, что некие пришельцы селятся на их земле? Разве это не требует огромного напряжения сил?

— Я ведь говорил тебе, почтенный Ранефер, что единого государства у эллинов нет. Каждый полис сам по себе. Иногда они заключают союзы, действуют сообща, но все эти объединения недолговечны. И довольно часто колония отрывается от метрополии, живёт своим умом. Что же касается противодействия варваров… Не без этого, да. Но знаешь, варварам от соседства с эллинами гораздо больше выгоды, чем убытка. И многие давно это уже осознали. Чуть ли не в любом уголке Срединного моря всегда найдётся кто-нибудь, понимающий язык эллинов. И в нашем войске все говорят на нём, общем языке[39], поскольку Александру подчиняются не только македоняне.

— Значит, эллины, живущие в дальних землях, не растворяются со временем среди местных племён? — спросил Ипи.

— Скорее наоборот, — усмехнулся Птолемей, — даже горстка колонистов постепенно эллинизирует варваров. Вот взять агриан. Ты ведь хорошо успел познакомиться с ними?

Ипи улыбнулся уголком рта и кивнул. Пленных агриан он обещал вернуть. Только один человек пожелал остаться — Аттал. Он опасался, что царь расправится с ним. То, что в Та-Кем остаётся ещё один эллин, Ранефер скрыл от Птолемея. Аристомен был ему нужен.

— Много различий между Атталом и его людьми?

— Да, — признал Ипи, — по правде, я был удивлён. В некотором смысле, Аттал более походит на тебя, достойный сын Лага. Не характером и манерами, конечно, но есть что-то такое… неуловимое.

— Вот именно. Ещё пару поколений назад агриане были дремучими варварами, но теперь почти вся их знать уже носит эллинские и македонские имена. Они и в богов теперь верят в наших. Не все, конечно. Чем дальше к северу от границ Македонии, тем темнее народ. Но это лишь до поры. Все дальше эллинские обычаи и уклад забирается вглубь суши, даже без участия самих эллинов.

Ипи долго обдумывал его слова. Акайвашта уже сейчас занимают в Уасите обширный квартал. А, по словам Лагида, в его времени эллины переселились в Страну Реки в великом множестве. Птолемей рассказал, будто бы по сообщениям некоего Геродота, Величайший Амасис (Ипи предположил в этом исковерканном имени рен Йахумосе) позволил иностранцам заселить уже не один квартал, а целый город. Эллины называли его Навкратисом. Они переиначили на свой лад вообще все города. Сначала Навкратис был единственным портом для иностранцев, но потом переселенцев становилось все больше. На западе они основали большую многолюдную колонию, которую звали Киреной.

И при этом Птолемей утверждал, что поселенцы не растворились среди ремту, не приняли обычаи хозяев. Так и живут по-своему.

Интересно. Ипи знал, что многовековое тесное соседство различных племён может привести к двум противоположным результатам. Например, нехси и та-неху охотно вливаются в ряды настоящих ремту. Иных нехси только цветом кожи и можно отличить. Закрой глаза да заговори с одним из них — не угадаешь, свой или чужой. Принять образ жизни сильного, богатого соседа, разве не привлекательно? Особенно, когда оный сосед такое только приветствует.

С другой стороны, фенех, каких бы усилий не прилагал он, Ранефер, лично, не торопятся отказываться от поклонения тварям Дуата. Живут, как жили, несмотря на все возведённые в Тисури храмы Нетеру. Всех успехов — лишь дети Йаххурима, воспитанные в Та-Кем. Ну и ещё кое-кто из высокородных. Капля вина в чаше воды не превратит её в хмельной напиток.

А эллины, если верить Лагиду, умудряются превращать. При том далеко не всегда силой. Не господами пришли в чужие земли. И не стремятся навязать свой образ жизни варварам. Тем перенимают его сами. Удивительно. Что же в их укладе такого привлекательного?

Почему получилось с нехси и не получается с «пурпурными»? Нужно время? Надо думать и соседи эллинов не все и не сразу принимают чужие обычаи. Однако Лагид уверен, что рано или поздно это произойдёт.

Было в рассказах Птолемея и ещё кое-что, заставившее Ранефера крепко задуматься. Лагид не говорил о том прямо, но цепкий ум Ипи приметил, выделил из речей посланника важную деталь: народ эллинов не уничтожить, даже покорив. Скажем, захватили персы Милаванду, но град сей не стал градом персов, как и соседи его. А пройди захватчики дальше, в самое сердце Эллады, даже сожги там все дотла — останутся сотни колоний с их способностью не тонуть в море окружающих варваров.

Ипи особенно дотошно расспрашивал Птолемея о всевозможных нашествиях варваров на Элладу. Лагид отвечал со снисходительной улыбкой, предполагая, что Верховный Хранитель пытается нащупать слабые стороны эллинов и, в конце концов, выдал фразу:

— Персы сожгли Афины, но город восстал из пепла краше и могущественнее прежнего. Да пусть бы персы спалили все полисы — Сиракузы, Тарент и прочие заморские колонии никуда бы не делись. Из них бы возродилась Эллада. Из искры — пламя.

Ипи прикрыл глаза, задумчиво покачивая полупустую чашу. Не в том ли весь замысел Прекраснейшей — донести до него эту мысль? Но ведь было ему Откровение: Безумец не смог до конца потушить тот огонь, что был средоточием силы ремту. Да, Эх-Не-Итан принесёт неисчислимые бедствия, но за ним суждено прийти новому Избавителю, именем Херу-Ем-Геб, его, Ипи Ранефера, прямому потомку, его Стреле Истины. Почему же упадок оказался неостановим?

Потому что ремту так и не вышли из долины Хапи? И даже победив далёкие страны, не остались там жить? А ведь стоило обратиться к простой обыденной мудрости простолюдинов:

«Не клади все яйца в одну корзину».

Так просто.

Но и сложно одновременно. Весь уклад жизни Та-Кем, все могущество Чёрной Земли основано на щедрых дарах, что приносит Хапи. На скудной почве колония станет слишком зависима от Та-Кем и рано или поздно зачахнет.

Страна Рек, Текущих Обратно, может сравниться в плодородии. Но место занято. Воинство Бабили можно разбить в сражении, но отнять их землю — это куда как непросто будет.

Где же ещё есть земля, да ещё и свободная от людей, где ремту чувствовали бы себя, как дома и не боролись бы за выживание, а процветали?

Ответ напрашивался сам собой — Та-Нетер.

* * *

Эта мысль зародилась, сформировалась, окрепла и полностью подчинила себе разум Ипи. Он заразил идеей и Величайшего, и начал подготовку к небывалому предприятию тотчас, как уехал посол. Строился огромный флот. Тутимосе, который с большим нетерпением предвкушал возможность заняться своими любимыми игрушками, поддался напору побратима и согласился, что выгоднее стоить грузовые ладьи, а не боевые.

И вот, истекли уже четыре месяца с тех пор, как отряды Ипи и Панехси, Знаменосца Синих Вод причалили к берегам огромного острова, названного Та-Херу. Это имя ему дали первооткрыватели, Знаменосцы великого Хакаура[40].

Четыре месяца назад место это было диким и безлюдным, теперь же на берегу раскинулся город.

Да, именно город! Он ещё строится, возводится крепость, портовые сооружения, уже закончены фундаменты двух храмов — Амена-Ра и Тетнут. До завершения строительства ещё долго, но размах замысла уже сейчас способен впечатлить кого угодно.

На строительстве заняты двенадцать тысяч человек. В основном — обедневшие крестьяне. Есть даже преступники, осуждённые за мелкое воровство, которым даровали не только свободу, но и землю, и подъёмные золотом и медью. Зодчие, кузнецы, каменщики, плотники. Три тысячи воинов, большей частью «младших», кетет-аха, но есть и Храбрейшие, лучники.

Нападать на остров некому, не бабили же подгребут сюда, на край света, на своих неповоротливых корытах, так что воины привезены на случай беспорядков, бунтов среди строителей. Дабы не доводить до бунтов, пресекать их на корню, имеется ещё и сотня Хранителей.

Остров совершенно безлюден, изобилен дичью и плодородной землёй, орошаемой частыми дождями. Благословенная земля, не зря раньше её называли Та-Нетер.

Однако двенадцати тысяч рабочих недостаточно. Их хватало, пока возводили лагерь, окружали его частоколом и деревянными башенками, пока закладывали фундаменты, но потом потребовались ещё люди. И тогда Ипи, оставив за главного Панехси, отправился в Страну Пунт. Недалеко.

Царь Пунта был уже очень стар, но помнил, как восемь лет назад бледнолицые Крокодильи боги в чешуе из драгоценной меди пришли с миром на громадных ладьях. И помнил язык ремту. Встречая старых знакомых, царь Имба принёс богатые дары. Ипи принял их, засомневавшись только в зелёном золоте. После разговора с царём. Попросил заменить на камень, именуемый «Слезами Нетеру», поскольку выяснил, что эллины ценят его наравне с синим и красным «Глазом Мефтета»[41].

Однажды, во время пира, после колесничьей охоты, очень воодушевившей царя, да так, что одну упряжку пришлось ему подарить, старый Имба задал Верховному Хранителю странный вопрос:

— Почему вы носить себе так много-много золото, руки-ноги, грудь, палец? Вы, лжи нету, бессмертный, как много говорит?

— Просто, царственный Имба, в нашей Священной Стране золота не меньше, чем в вашей, народ не беден, а уж воины, особенно высокородные… Почему ты решил, что мы бессмертны? — удивился Ипи.

— Крокодил-бог Ипи, мы надевать золото, особенно тот, кто старый род, и из дома царственный, и великие шаман. Но нету часто, только в Священный дни, как ты говорить. Дух зелёной мамбы в нём заключён и его охраняет. Кто золото под земля глубоко копать или река мыть, ой… Три-пять лун добывай, дух зелёной мамбы гневаться. Можно с жёнам совсем ыть, — царь красноречивым жестом подтвердил свои слова, — можно жена туда-суда, а сын-дочь нет. Может тварь у жена родиться. А многие — вовсе ыть. Видно сам дух мамбы, хранящий золото, кусать. Больно-страшно умирать. Кто долго очень мучать, кто за новолунье ыть.

— Ты знаешь, царственный, — Ипи недоверчиво покачал головой, — великий народ ремту хорошо смыслит в металлах. Помнишь наши мечи, принесённые в дар тебе, которые медь рубят, как дерево? И тайну опасного золота мы разгадали. Ваш дух — воистину тварь Дуата, имя которому — Апоп. Тоже змея.

Царь Пунта понимающе закивал, а Ипи продолжил:

— Ваше золото, верно, соседствует с «прахом Апопа»[42], о том нам известно ещё со времён плаваний в Пунт моряков Величайшего Сенусерта. Иногда старатели и вправду лишаются потомства, или, как ты сказал, с возлюбленными «ыть», — Ипи улыбнулся, — но очень редко такое случается, кто работает даже больше десятка лет, с кузнецами золота, а уж, чтобы умирали в муках, и вовсе не было никогда.

Он старался говорить уверенно, но из глубины души поднималось странное беспокойство, отчего последние слова Ипи произносил уже ощутимо дрожащим голосом.

— «Прах Апопа» не сильно ядовит. Будь в вашем золоте его в разы больше, оно всё равно не будет незримо жалить, как ты говоришь…

Верховный Хранитель осёкся и замолчал. Яд памяти превратил его кровь в огонь. Быть Видящим — воистину, нет большего дара… И большего проклятия…

* * *

— Береги Мерит-Амен, Величайший! Прошу тебя, — рука Мерит-Ра потянулась было к лицу фараона, но опустилась без сил, как плеть.

— Я сберегу твою дочь, Мерит.

Женщина попыталась улыбнуться, облизнув пересохшие губы. Белесая плёнка подёрнула её глаза цвета предзакатного неба.

Тварь поселилась в её голове ещё до того, как брат её, Ипи Ранефер утомился. Он заплатил за Избрание, подставив убийце спину, плата Мерит-Ра была куда выше. Она смотрела на воды Вечной Реки и пила вино с маковым соком, чтобы как-то заглушить боль. Она просила, чтобы лучшие из посвящённых Анпу вскрыли её голову и удалили зло. Но Менхеперра не согласился, ибо знал, что Мерит просто хочет достойно уйти. Кожа на хрупких её руках ссыхалась как корка пальмы, глаза вваливались с каждым днём. Под конец Мерит весила едва полтора хека и даже служанки могли переносить её. Всего тридцать девять разливов отпустила Маат Избраннице своей…

* * *

Старое видение, возвратившись, отрезвило Ипи.

«Великие Нетеру, что бы мы не сотворили ныне, дабы предотвратить неизбежное, наша судьба останется неизменной. Или нет? Я так давно не вижу свитка, что написал для меня Шаи, туманом скрыт свиток всей Священной Земли, но… Только не судьба Мерит…»

Самозванка гордилась громадным зеркалом, весом в хека, из золота Пунта, носила пектораль из него же… И умирала больше года. Её тварь нашли в желудке[43]. «Прах Апопа» не может убивать, только калечить, за долгое время и лишь одного из десятка. В этом золоте что-то ещё… Что-то поистине страшное[44]…

Ядовит металл из краски для синего стекла[45], так же, как и лёгкий, добываемый из зелёного кристалла[46]… Много ядовитей отожжённого в угле тяжёлого «праха Апопа». Но прочные бронзовые мечи, укреплённые синей краской, или тёмные — из сплава с зелёным кристаллом, не приносят вреда. Как и стекло. Опасны эти вещества только во время литья, когда парят. А «прах Апопа» слаб, калечит немногих. Значит, помимо «праха» в зелёном золоте есть ещё что-то, в сто раз более смертоносное.

Можно посадить несколько баранов в загон с ящиками золота Пунта, да посмотреть, что с ними будет. Почему сразу несколько казначеев и высокородных жён из свиты Самозванки отправились в Зал Двух Истин, почти одновременно с ней? Все носили зелёное золото или работали с ним… Думай, Верховный Хранитель! У тебя ещё много времени. Золото Пунта можно сохранить до поры подальше от людей. Или сплавить один к двадцати с золотом Та-Кем и расплачиваться такими монетами с купцами фенех. Но ни в коем случае не продавать ювелирам, пока не найден способ выделить яд.

Прекраснейшая Всевладычица! Это ведь он, именно он сам привёз то, что обрекло на страшные муки и смерть его сестру. Его возлюбленную…

Вернее, не привёз. Должен был привезти. Если бы не состоялся этот разговор со старым Имбой. А в том рукаве Реки, который миновала лодка Ранефера, после того, как он отринул покорность воле волн и течения, он, верно, не состоялся. Или не был услышан.

Тяжёлый камень свалился с души Верховного Хранителя, сердце забилось ровно. Он продолжил пир со своими воинами и царственным Имбой, ведя разговоры об охоте, оружии, торговле и острове Те-Херу, где ремту строят крепость и город и где жители Пунта никогда не бывали.

Потом начался торг за рабочих. Но не за рабов.

Медь здесь была драгоценной, и прихватил её Ипи с собой десятки хека в слитках разного размера. После снаряжённого Самозванкой путешествия в Пунт, когда в Благословенной стране побывал восемнадцатилетний в ту пору наследник Тутимосе, прошло немало времени. Появление «великого Крокодильего царя северной земли» принесло много блага — чёрным людям дали бронзовое оружие (не за просто так, конечно), сильные луки, научили, как помогать совсем маленьким детям и роженицам с младенцами. Жрецы Анпу постарались на славу. Меньше стали умирать и гибнуть от ран, полученных на охоте, больше рождаться, а, главное, младенцы и дети стали выживать втрое чаще. Три года длилось процветание — лучше оружие, успешней охота, можно пограбить запасы мелких племён, воины реже гибли и чаще побеждали. Вожди других племён склонялись перед Имбой, подданные его множились, родилось слишком много новых ртов. А дичи больше не стало. Особенно после пары лет засухи. Молодые мужи уже в собственном племени Имбы все чаще обращали оружие друг против друга, споря из-за добычи.

Вот этих-то мужей в количестве шести тысяч и согласился отдать царственный Имба за множество сосудов синего стекла, мечи, чешуи, щиты (впрочем, такого оружия и брони ему дали совсем немного), да наконечники для копий с кинжалами, за три сотни луков. Ипи предложил ненадолго выделить пару сотен воинов-крокодилов с белым лицом для защиты от соседей, которые непременно прознают, что молодёжь Имбы куда-то подевалась. А сверху ещё несколько удивительных мотыг и топоров из «белой каменной меди» — железа, секрет получения которого ремту активно перенимали у эллинов.

«Белая каменная медь» не шла ни в какое сравнение с обычной красной медью и даже с бронзой (за исключением малой доли последней, особенно дорогой, о которой царь Пунта не знал).

Ипи знал, что брать с собою в поход. Конечно, предварительно надо было переговорить с главами семейств и общин об оплате. Согласились на дебен меди для старейшин, четверть для глав семейств и по десять шати для мужчин за новолунье. Ранефер оговорил дополнительно, что тем, кто научится пахать землю, как ремту, или на стройке из простого подсобника станет каменщиком, будет платить двадцать пять шати. А если десятником — по пятьдесят. Ну и — бесплатный стол, разумеется.

Многие поехали с жёнами и детьми. Остальные надеялись стать десятниками, накопить меди, да вернуться в Пунт, купить лучших женщин, нанять охотников и стать уважаемыми старейшинами. Кто-то хотел осесть рядом с белыми богами-из-моря. Так или иначе, но четыре тысячи строителей-подсобников, среди которых, хоть как-то знающих язык ремту сразу назначили десятниками, отправились на деревянных плавучих островах белых богов за море.

Помимо рабочих, на Та-Херу переехало ещё около трёх тысяч человек, мужчин и женщин, которые хотели получить много земли и растить на ней плоды, семена которых привезли боги, но соглашались передать только за морем. Жить они решили отдельно от ремту, что Ипи вполне устраивало.

Прошло четыре месяца с момента высадки и три, с тех пор, как на Та-Херу прибыла подмога от нехси. Город стремительно рос. Все больше чёрных кое-как изъяснялись на языке Священной Земли, многие, не меньше трети, стали посещать храмы Нетеру, хотя те ещё не были достроены.

Ипи не собирался оставаться в колонии надолго. Устроив дела, назначив добросовестных начальников, он стал готовиться к отплытию домой. Там тоже слишком много неотложных дел.

Несколько лёгких боевых ладей решил оставить на Та-Херу. Местное дерево годилось для постройки домов и крепостных стен, но не для досок корабля. В этом деле ремту признавали только кедр. Значит, Панехси потом привезёт сюда и запасы кедра. И корабелов. Он должен выйти в поход немногим позже Ранефера, когда от оного прилетит сова. И когда починит надёжно транспорты.

Путь непростой, а в следующий раз Ипи наказал Панехси привезти ещё двадцать тысяч ремту и столько же пленников Фенех и Яхмада, взятых при Мегиддо. Они были почти свободными людьми (не могли только вернуться на родину), но выделенные им в засушливой саванне малые наделы земли часто заставляли их продавать все добро и идти в батраки к зажиточным крестьянам ремту. Подъёмным и новой земле они будут рады.

Почти двадцать тысяч мужей. Женщин в колонии было гораздо меньше, что вызывало некоторые опасения Ипи: как бы не передрались из-за них. Впрочем, три тысячи черноликих молодых дочерей Пунта на первое время поправят дело.

Ипи впервые побывал в странах, «где звезды становятся быстрыми». Хорошо здесь, но дома всё-таки лучше. И теперь, осматривая с борта осадной ладьи «Асет, великая чарами», выросший за короткое время городок Пер-Анпу, он хотел поскорее вернуться под свод родного неба, где по ночам зажигаются незыблемые звезды…

5

Око и разум Прекраснейшей

Бехдет

У входа в Синие воды из Моря Хепри корабли застал сильный шторм. Опасный именно здесь — впереди узкий пролив, рифы морских цветов, подводные камни. И течение. Сильное течение навстречу. Тем не менее, осадные ладьи, остойчивые, высокобортные, держались. А сдвоенные, казалось, и вовсе не чуяли шторма. Торговцы и обычные транспортники двигались в их «тени», ибо те «ломали» и гасили волну, отчасти, даже ветер. Но, всё равно, довольно крупные транспортные корабли ослабленная волна раскачивала, как скорлупки, то и дело захлёстывала палубы.

Ранефер размышлял, каково было Знаменосцам Величайшего Сенусерта. По сравнению с переходом на современных боевых ладьях, три-четыре сотни лет назад моряки Великого Дома Аменемхети совершили настоящий подвиг. Во время обратного перехода Ипи потерял три транспорта. У нескольких открылась течь. На одной из сдвоенных ладей её не смогли побороть, пришлось снять команду и груз на другие суда, после чего ладья была брошена на произвол судьбы.

Даже у осадных ладей набор расшатывался, ракушки облепили днище, хотя доски обшивки промазаны смолой с солями свинца, чтобы обрастали помедленнее. Но на всей, немалых размеров, подводной части осадной ладьи их угнездилось прилично. Путь в Пунт длился дольше, но обратный вышел более трудным. И все же ладьи выдерживали его с честью.

А вот Ранеферу было худо. Ему случалось выходить в Великую Зелень в начале штормов, что длятся почти весь сезон засух, но такое буйство стихии он прежде не видел. И впервые в море воспользовался медным тазом, опорожнив желудок. Причём не единожды. Но едва отряды миновали пролив, и вышли в Синие Воды, как буря стихла, точно Нетеру приказали замолкнуть и исчезнуть тварям Дуата, насылающим шторма. Фенех в числе таких называли Баала и Дагона. Ладьи Ранефера выстроились привычной линией и направились к родным берегам.

Когда самочувствие позволяло, он подолгу просиживал в каюте, разложив на столе перед собой железные клинки, выкованные мастерами ремту в Пунте и губчатые необработанные крицы. Среди тусклых тёмно-серых поковок резко выделялся хищным блеском меч Гелланика, тайна которого занимала все мысли Ипи. Верховный Хранитель всегда живо интересовался ремесленными новинками и придумками, высматривая среди них те, что могли бы добавить могущества Священной Земле. В Пунт с Ранефером отправились лучшие мастера. Так поступили, дабы отдалить важнейшие изыскания от посторонних глаз, кроме того Земля Нетеру была, помимо прочего, богата болотными рудами.

Ремту всегда отличались живым умом, потому легко и быстро переняли от эллинов секрет выплавки железа, которым те поделились по мирному договору. Эллинские горны позволяли удалять шлак прямо во время «варки», к тому же были не одноразовыми. Железо выходило вшестеро дешевле, чем по ранее известному способу, примесей вдвое-втрое меньше. Большая часть шлака скапливалась в нижней части горна, откуда удалялась через выпускную летку. Это требовало большого искусства мастера и поначалу получалось далеко не у всех. После извлечения крицы её остужали и проковывали холодной, для «вытряхивания» частиц шлака и несгоревшего древесного угля. Во время этого процесса мастера обратили внимание, что крицы местами очень хрупки и легко крошатся, хотя на вид довольно однородны. Так кузнецы ремту впервые познакомились с ещё одним видом железа, которое за хрупкость прозвали «стеклянным». Оно казалось бесполезным, ковать из него толком ничего не выходило. К счастью вкраплений «стеклянного» железа было немного.

После удаления шлака крицу нагревали докрасна и проковывали. Она становилась пластичной, и из неё уже можно было делать инструменты. Первым делом, естественно, попробовали ковать мечи. Тогда и пришло разочарование: да, железо выходило много дешевле, чем прежде, но клинки получались не прочнее, чем у хатти и не шли ни в какое сравнение с мечом Гелланика. На мотыги, заступы, топоры и плуги сгодится, но для войны лучше взять хорошую бронзу. Секрет клинка македонского военачальника оставался нераскрытым.

Ремту не оставляли попыток разгадать его. Предполагали, что в железо, как и в прочную бронзу, добавлялась «краска для синего стекла». Не помогло. Высказывали и другие идеи. Пока все без толку. Ранефер следил за изысканиями, временами лично участвовал, не смотря на то, что хватался в колонии буквально за все дела, и постоянно терзался, что в сутках лишь тридцать шесть часов.

Корабли приближались к дому. Навстречу уже попадались ладьи из Джауи, приветствовали и поздравляли с успешным походом. Какие-то шли торговать к лесистому восточному берегу Куша за коварным выступом земли, другие везли в Джауи строительный камень и корабельный кедр. Их уахенти, бесспорно, знавшие все новости, не рассказывали ничего такого, что могло встревожить Ранефера, но на душе у него почему-то было тревожно. Это не было видением из числа тех, что никогда не обманывали Верховного Ур-Маа. Нет, на сей раз совершенно неопределённое, смутное предчувствие, что скоро произойдёт нечто нехорошее. Вот только что? Он слишком привык видеть и бесформенный туман в мыслях угнетал его.

* * *

Далёкий, но отчётливо различимый треск и скрежет по правому борту, заставил Ранефера выбежать на палубу.

Ударная ладья все же поймала брюхом каменные цветы. Корабль сидел на рифе с небольшим креном, но не погружался. Тем не менее, с кормы предусмотрительно спустили большую лодку. Ранефер прокричал, дабы остальным судам командовали сушить весла и отдавать якоря. Запела труба. Уахенти запросил долгой песнью флейты пострадавший корабль о повреждениях, и опасности оных для ударной ладьи, а так же о причине столь грубой ошибки, приведшей к крушению.

Как оказалось, нос «Тетнут» немного подвернуло волной, и тяжёлый корабль тут же попал во власть подводных вихрей, вызываемых течением и волнами вокруг всех смертоносных подводных цветов. Гребцы и рулевые, способные в бою увернутся от тарана, да так, чтобы потом ещё и ударить врага самим, в этот раз немного не успели.

Впрочем, наихудшего удалось избежать. Уахенти ударной ладьи действовал грамотно, немедленно послал людей обследовать повреждения, и, заодно, подготовился к спасению команды. Помощь поступала сразу с нескольких кораблей.

Ладья села крепко, и днище проломила серьёзно. Однако обломок скалы из каменных подводных цветов сам собой заткнул пробоину, и вода поступала не слишком быстро. Не медля наложили кожаные заплатки, подбитые мешками с шерстью, и укреплённые деревянными брусьями. Не дожидаясь приказа Знаменосца, с «Возлюбленного Тетнут» бросили все якоря, отведя на лодках, как можно дальше. После чего в ход пошли абордажные крючья на цепях и канатах, которыми цеплялись за риф. На всякий случай, использовав ныряльщиков, корабль ещё и привязали к оному камню, закрепив уже точно намертво. Конечно, серьёзной бури в Синих водах можно было ждать до тех пор, пока Нетеру вновь не снизойдут в мир смертных, но, чтобы сбить корабль с «цветка», вынести ненадёжную укупорку и отправить ладью в тёмно-синюю бездну (а совсем рядом глубина была за восемьдесят локтей), достаточно и небольшого шторма.

На всякий случай Ипи отправил трёх сов. Одну в Джауи, главный порт Синих вод, с дорогой прямо на Уасит по древнему руслу Хапи и недостроенным каналам Сенусерта. Другую напрямую в столицу, а третью в Бехдет, в Дом Маат.

Джауи флотилия миновала полдня назад, но Ипи, поразмыслив, решил отправить низко сидящие транспорты с богатыми дарами Та-Нетер именно туда. Меньше риска.

С пострадавшего корабля очень быстро, и часа не прошло, сняли почти всех гребцов и половину моряков. Оставили только плотников, и немного воинов, если вдруг дикие пираты восточного берега вздумают напасть. Ценности выгрузили на другие суда, но, чтобы не облегчать корабль, ибо это опасно, два незатопленных трюма загрузили якорными камнями и свинцом для осадных луков. Сумели извлечь даже мачту, которую уложили на двойной ладье. Теперь за «любимчика», о котором отныне говорили не иначе как с иронией, можно было не беспокоиться. Помощь подоспеет скоро, Корабль разгрузят, воду откачают, снимут с мели, поставят временную заплату снаружи. До ближайшего порта хватит с лихвой. Можно на канате и до Бехдета тянуть, но не стоит. Чем раньше ударная ладья станет на ремонт, тем быстрее её восстановят. А в Бехдете и без того все верфи будут заняты.

Последняя ночь в Синих водах не принесла никаких неожиданностей. Все боевые ладьи шли над очень глубокой расщелиной, да при безоблачном небе, а потому подняли паруса. Утром вышли к устью канала. Ранефер спешил и по его приказу работали все гребцы. Ветер, оставаясь попутным, крепчал, а вот течение было противным, хотя и не слишком сильным. В озёрах, составлявших почти две трети пути до священного Хапи, встречное течение не ощущалось вовсе.

Около полудня (Амен-Ра уже успел сойти со своего престола) отряд вышел в священные воды. Теперь и быстрое течение, особенно сильное, в рукаве, ведущем к Бехдету, несло ладьи ещё быстрее. Вот только, когда над рощами финиковых пальм, со времён Дома Аменемхети принадлежавших Знаменосцам Та-Кем (дабы землевладельцы не распахивали здесь землю, что приводило к заиливанию), сверкнули обелиски Бехдета, паруса пришлось убрать. Холодный северный ветер, очень сильный, господствовал на краю Зелёных вод все три сезона, гоня навстречу ладьям, выходящим в море, высокие волны, и возмущая опасные и непредсказуемые течения. Даже высокие пальмы, высаженные по берегам, почти не защищали от него. Именно поэтому, пока на Берегу Тростника не появились несколько надёжных портов, самым старым из которых было более шести сотен лет, выходить в море прямо из русел, да на небольших и ненадёжных старинных кораблях, решались только самые отчаянные смельчаки. Тем не менее — всех, от Знаменосца, до последнего гребца охватила радостное, нетерпеливое, и одновременно томительное ожидание. Дом совсем близко.

Ранефер подозвал к себе Аменсенеба, «первого на ладье» и отдал несколько распоряжений. Суда следовало разгрузить и отвести на верфи, где были устроены специальные бассейны, отделяемые от канала задвижками. Здесь, с помощью черпалок, на которых работало несколько сот человек, можно было откачать воду, и очистить днища от ракушек.

Ипи потребовал, чтобы работы велись и ночью.

— Ночью? — переспросил Аменсенеб, — к чему такая спешка?

— Потом, достойнейший. Все потом объясню.

Сейчас он не мог дать Аменсенебу вразумительного ответа. Туманное беспокойство на душе.

— Я прикажу доставить тебе несколько сот ламп с зеркалами, собирающими свет.

Ипи передал уахенти свиток.

— Вот здесь список для тебя и Панехси. Что нужно подготовить к следующему походу. Надо взять с собой саженцы кедра, на Острове Бурь обустроить гавань, а на восточном берегу Синих Вод заложить порт-крепость. Для кораблей, следующих в Пунт, Элам и Бабили, на половине пути требуется надёжное укрытие. В этот свиток вложен ещё один, с моей печатью. Там сказано, что ты имеешь право получать золото из казны, нанимать рабочих и так далее.

— Все будет исполнено, достойнейший.

Через полчаса, уже в лучах Атума, «Асет, Великая чарами» пристала к каменному пирсу Бехдета. Ипи Ранефер, прикрыв глаза, ступил на Священную Землю, которую не видел так долго.

Несколько колесниц подъехали почти к самому борту ладьи. Старшим встречающих оказался высокородный Маатеманх, начальник чтецов, мыслителей и предсказателей Дома Маат. Четвёртый человек в Малом Совете Хранителей. После самой царственной Мерит и верного Анхнасира. Даже Анхнофрет и Тутии было далеко до влияния этого довольно молодого человека, зачастую и Ранефера поражавшего остротой своего разума, неожиданностью, и, при этом, выверенностью выкладок и решений. Заподозрив в нём Видящего, Ипи в своё время предлагал ему пройти Посвящение, но тот отказался. Заявил, что не хотел бы путать доводы разума со священными откровениями, и, более того, для подобного ему нужна полная свобода, часть которой отнимут предзнания, дарованные Маат.

Верховный Хранитель согласился, найдя его доводы разумными, и больше к сему не возвращался. Хотя и считал, что одно не помешает другому, а только дополнит. Мечом, кстати, глава всех трёх отрядов «Тути», «Сешат» и «Шаи», «мудрецов» то есть, как звали их другие Хранители, владел не хуже Ранефера. Любыми видами, использовавшимися в Та-Кем. И «ляжкой»-хопешем и длинным треугольным селкитом. А в мастерстве двуручного боя со «стрелковым» щитом на предплечье и парой мечей превосходил Ипи, и часто тренировал Верховного Хранителя.

— Рад приветить тебя, достойнейший Ра… — начал было один из встречающих чиновников, но Ипи, предвидя длинное славословие, лишь отмахнулся, вскочил на площадку колесницы к начальнику «мудрецов». Тот правил сам, без возницы.

— Давай в Дом Маат.

С «первым мудрецом» Ипи общался по-простому, без цветистых фраз и прочих изысков, но прочие присутствующие чиновники не смели отступить от церемониала. В спину Ранеферу неслась многоэтажная титулатура:

— …главный управляющий Шепами Царственного, Соправителя Величайшего, Потомка…

— Надо же, ни одного титула не упустил, — хмыкнул Маатеманх.

— Да уж… — усмехнулся Ипи.

Старший из чиновников-счетоводов, наместник и помощник Ранефера, исполненным торжественности голосом принялся перечислять «неисчислимые сокровища», привезённые из Та-Нетер. При этом достижения Верховного Хранителя были преувеличены, по меньшей мере вдвое.

Ипи вздохнул.

— Вот ведь плут. Врёт и не краснеет. И ворует, не страшась ни Нетеру, ни меня. Зато мёдом обливает. Кстати, первым делом — в ванну.

— Понимаю, после того, как этот мешок с жиром облизал достойнейшего, мне самому бы захотелось с час посидеть в ванне, — усмехнулся Маатеманх.

— Великий Атум-Ра, противно, конечно, но я действительно, чувствую себя пропитавшимся морской солью, и очень хочу принять нормальную ванну, — Ипи улыбнулся, — хотя, до того изыму все записи Мерит, соберу отчёты от тебя, Усермина, Анхнасира, Анхнофрет и Тутии. Сразу же подходи со свитками, которые сочтёшь самыми важными.

Ипи регулярно отправлял сов с донесениями, но ответов, разумеется, не получал, ведь для этого совы должны были знать дорогу в Пер-Анпу. Подобное сообщение с колонией будет налажено не быстро. Тем не менее Ранефер знал, что Мерит сейчас в Бехдете нет. Вместе с Величайшим она уже несколько дней, как отбыла на Алаши, дабы присутствовать на празднествах в честь Амена-Ра, эллинского Аполлона, устроенных Александром. Все было обговорено заранее, Ипи надеялся успеть застать её в городе, но буря задержала флот.

— Я вот думаю, — Хранитель сменил тему, — ты до сих пор не выпотрошил этого жирного гусака, который сейчас орёт на пристани, дабы потом спокойно прижать его к стенке доказательствами многочисленных провинностей? Прохвост бесстыдно грабил не только тебя, шепсера Шедита. Есть доказательства, что он несколько раз зачерпнул свою нечестивую горсть в городскую казну Бехдета и воровал золото Величайшего, которое тот выделял на флот.

— Я знаю, — Ипи хмыкнул, — но вспомни Йаххурима.

— Дом Маат никогда не режет овец и кур, если они дают шерсть из золота и несутся серебряными яйцами? — «первый мудрец» улыбнулся, — я знаю это. Но здесь должна быть причина посерьёзней. Что-то мне подсказывает — ты не просто заставишь его вернуть украденное до последнего шати. Хочешь сделать мерзавца — «своим мерзавцем»? А не боишься, что злые языки, которых со смертью Хатшепсут не очень-то поубавилось, и тебя тоже обвинят в нечестивом занятии ростовщичеством?

— Чего тебе вдруг приспичило произнести рен Самозванки? — поморщился Ипи, — у меня для неё есть только одно имя. Точнее, много больше, но их не назовёшь в обществе достойных.

— Ты сидишь высоко, Ипи, власть Скипетра Ириса внушает не меньше почтения, чем Двойная Корона, — сказал Маатеманх, — я стою пониже. Но именно это позволяет мне видеть, что происходит под ногами Менхеперра, пока тот величественно смотрит вдаль, размышляя о будущем Та-Кем. Народ вспоминает Самозванку далеко не худым словом.

— Кто? Не воины же? Это даже не смешно. Не ремесленники, жрецы, шепсеры, чиновники, — Ипи пожал плечами, — в отличие от Самозванки последним я воровать не даю, но всё равно доход их выше, и, насколько я знаю из докладов Хранителей, не жалуются. Как и мадаи[47], кстати, которые при Самозванке все время находили причины для недовольства. Крестьяне? Прежде они не знали, что делать с младшими сыновьями, коих по три-пять, никак не могут научить жён покупать простейшие средства, да считать дни. А ныне, за каждого сына, отданного в Пер-Анх, ученики ремесленников или воинство, приказано платить по дебену. Закупочные цены Менхеперра поднял едва не вдвое… Последние из простолюдинов стали втрое богаче и землю не дробят… Кто же тогда?

— Именно крестьяне, достойнейший. Они не задумываются о том, сколько золота в год имели вчера, восемь-девять разливов назад при той, чьё рен проклято.

Маатеманх на этот раз пощадил чувства Ипи, и пролил немного меда на старые раны. Он-то знал, что Ипи и Мерит-Ра Самозванка принесла зла многократно больше, чем даже Величайшему, которого никак бы не сумела лишить Двойной Короны, хотя и отодвинула от реальной власти. И унизила, объявив «соправителем Величайшей Мааткара». Но то, что пережили её волей Ипи с Мерит…

«Первый мудрец» продолжил:

— Крестьяне, не обращая внимания на рост своего благополучия, смотрят на семьи выслужившихся воинов, своих нынешних соседей. На то, как те взяли ссуду, купили землю, наняли батраков, пригласили людей, знающих, как лучше прорыть и укрепить каналы, храмовых служек. Купили мощные водоподъёмные машины, тягловый и мясной скот. Наняли охотников и охрану. И, быстро вернув золото, теперь достигают благосостояния большего, чем целая община. А там, где зависть, там изгнанные из храмов жрецы Итана, обвинённые в святотатстве. Менхеперра, да и ты, верно сделали, что не стали запрещать оным служить в своих храмах, иначе обратили бы их в мучеников. Но и без того, крестьяне считают, что ты хочешь раздавить древние общины, или принудить их выращивать пальмы и виноград, когда они привыкли к своему ячменю. Вспоминают «старые добрые времена Хат-Шепсут», а изгнанные за преступления «бритоголовые» все успешней проповедуют среди них и среди хабиру…

Ипи помрачнел. В глазах его понемногу стал разгораться синий огонь.

— Мне нужны отборные луки, брони, мечи, ладьи и многое иное. И мне надобно, чтобы растили хлеб те, кто умеют давать хорошие урожаи и защищать их от кочевников. Да, надо мною глумились ещё псы Самозванки, называя «верховным торговцем, менялой и ростовщиком трона». И все знали, что я не гнушался брать мзду. Царственную сестру звали «торговкой должностями и ядами». Только вот, даже нам с Мерит-Ра, наследникам самого крупного состояния в Священной Земле, без оного не потянуть содержание Дома Маат, Флота Великой Зелени и Воинства Та-Кем, на которые Самозванка давала столько золота, что это иначе не назвать, нежели оскорбительной подачкой. Не удивительно, что я умножаю благосостояние Древней Крови, да и Дома Маат и даже трачусь на флот. А недовольство крестьян?

«Если возропщет знать,

или восстанет чернь,

им надлежит познать

тяжесть моих мечей!»[48]

Воистину, Величайший Сенусерт был прав!

— Остынь, достойнейший, — Маатеманх улыбнулся, — ты не понял главного, Ипи. Безумец, о котором пророчествовала Мерит-Ра, может быть теперь и не придёт, слишком многое изменилось, но… Вы с Менхеперра проваливаетесь в ту же яму. Если кто-то захочет сокрушить Та-Кем изнутри, ему и думать-то особо не надо. Достаточно возвысить мелких чиновников из черни, недовольных и верных Итану крестьян. И окажется, что мечи высокородные воинов не так уж и тяжелы.

Ипи вздохнул.

— Ты знаешь, что Сенмут достраивает плотину на пороге Суины, которая позволит избежать вреда крупных разливов, подавать воду во время слабых, да ещё и питать землю в сезон засух. Строится канал, выше Тина к западному оазису. С водоподъёмниками, двумя рукотворными озёрами, он позволит получить новой плодородной земли, как в целой четверти Долины! Это будет нескоро, да. Но осваиваются новые земли. Мы сможем сманивать туда крестьян целыми общинами. Надо осваивать Та-Нетер, поистине, это благословенная земля. Скоро появится много дешёвого железа, интересная порода коней, вязанных с ишаками — у эллинов заимствовали. Они очень выносливы. Плодородные земли расширятся. Временно снизим подати… Конечно, надо бы созвать Священный или даже Великий Совет с привлечением чиновников и тех, высокородных, кто занимается сим.

— И надо что-то делать с поклонением Итану, — добавил Маатеманх.

— Думаешь, гроза по-прежнему неминуема?

— Я не Видящий, — покачал головой Маатеманх.

Ипи некоторое время молчал.

— Ладно. Отвлеклись. Насчёт «своего мерзавца» — дело не в его шаловливых ручках. Не забывай — Нубнефер ещё и отличный корабел, и удачливый купец с хорошим флотом, что весьма полезно Двойной Короне, Нетеру свидетели!

— Ходят слухи, он ещё и пират, — кивнул Маатеманх.

— Ты так говоришь, как будто это что-то плохое, — усмехнулся Ипи, — он же не корабли ремту потрошит, а грабит чужаков.

— Ого! — воскликнул «первый мудрец», — слышал бы сейчас тебя наш благородный Величайший!

— Думаешь, он воспылал бы праведным негодованием? Зря. Тутимосе прекрасно знает, что живя с детства в змеином клубке, который представлял собой двор Самозванки, я совершенно утратил почтение к лицемерной нравственности. Не зря же фенех всюду кричат, что «Горсиантеф не имеет ни стыда, ни совести, ни жалости».

— Ты лукавишь, Ипи. Я знаю, что ты не таков. Потому что не такова Мерит.

— Если и не таков, то лишь потому, что у обречённых властвовать, вместо нравственности — целесообразность и неподъёмный груз ответственности. Мы с Мерит-Ра сумели поднять эту тяжесть. И потому, выбирая — погубить в честном бою тысячу воинов Та-Кем, или одной отравленной стрелой добиться победы, всегда избирали второй путь. Все, что во благо Священной Земли — нам нравственно. Ростовщичество, обман, убийства, отравления, развязывание войн промеж нашими врагами и множество иного, что для обычного человека — подло. Мы привыкли хлебать золотой ложкой из серебряной чаши яство из крови и нечистот, приправленное мёдом и благовониями. Ты едва касаешься этого варева…

Маатеманх медленно кивнул.

— Да, я понимаю тебя.

— Хорошо, если так… А то мне иногда кажется, что меня даже Величайший не совсем понимает, хотя все что мы пережили, почти равной долей выпало на обоих.

— Величайший всегда предпочитал честный бой, грудь на грудь, — подтвердил Маатеманх.

— Да, — кивнул Ипи, — он считает, что силы Та-Кем достаточно, чтобы сокрушить любого врага. Я так не считаю. Особенно после появления Александра. Что же касается нравственности… Знаешь, меня весьма заинтересовал рассказ Птолемея об эллинах, которые видят высшую добродетель в презрении условностей и предельном упрощении жизни.

— О киниках?

— Да.

— Они же, по его словам, отрицают государство, а ты — один из столпов, на которых оно держится. Противоречие.

— Может быть. Но меня особенно впечатлили переданные Птолемеем слова Александра, который якобы некогда заявил, что хотел бы жить в бочке и поплёвывать на всех, если бы не царский венец.

— Ты тоже хочешь в бочку?

— В такую, чтобы нечестивые царьки меня и там боялись! — хохотнул Ипи и добавил, — и велика ли разница промеж Домом Маат, крылом дворца внутри Ипет-Сут и оной бочкой… Да и благородство Величайшего, кстати — тоже своего рода щит против интриг мачехи. Все мы, кому даны скипетры и троны, прячем лица под масками…

Маатеманх некоторое время молчал. Потом спросил:

— Так как ты собираешься поступить с Нубнефером?

— Я его не только не сошлю, — ответил Ипи, — но и увеличу жалование и дам немного земли и ссуду на пять сезонов, сто двадцать хека, без роста. Дам, конечно, только сорок, но должен он мне будет именно сто двадцать. Расписки подготовлю. И не только долговые — пусть то золото, что взято нечестно за эти годы у меня, у шепсера Шедита, а так же подати, что утаены от Серебряного дома Величайшего, он отпишет мне, составив при свидетелях. И пусть ими будут наиболее опытные воины отряда «Нейти».

— О! — Маатеманх рассмеялся, — ты ещё вино с ним распей при сих достойных Исполнителях Приговоров Величайшей. Если не захлебнётся насмерть, да сердце не остановится от страха, будет верен тебе как никто иной!

«Мудрец» унял свой смех, стараясь более не представлять, как вороватый чиновник и торговец Нубнефер будет подписывать папирусы дарения в присутствии воинов, отправлявших к Апопу властителей Калху, Яхмада и Фенех. Кто-то из них будет покручивать в пальцах наконечник, с травленым кислотой желобком для яда, кто-то — склянку синего стекла.

— Боюсь, что эту сцену придётся разыгрывать тебе.

— Почему? — удивился Маатеманх.

— Увы, я не в силах тебе объяснить. Но, боюсь, что не смогу надолго задержаться в древнем священном городе. Апоп готовит мне новое коварство, но это не предзнание, иначе бы я не стал таиться от тебя, выложив все и испросив совета. Смутная и тяжкая тень предчувствия. Того, что скоро мне опять выходить в море, и на этот раз — уже на битву. Думаешь, почему я так тороплю Аменсенеба с ремонтом ударных и осадных ладей?

— Боюсь, мои «мудрецы» ничем не помогут тебе, достойнейший, — Маатеманх вздохнул, — Нимаатра с Ранебом и Энилом обошли южный берег Зелёных Вод, основали два небольших городка Тинемша и Аанехени, там где вы с Величайшим указали — в месте, недалеко от Та-Кем, где земли Та-Неху вдаются в море, в конце громадного залива, напротив одного из островов Шарден, прозванного Собачим. Установили с несколькими вождями Шарден мир, обустроили поселение ещё и на оном острове. Даровали много золота, взяли высокородных заложников. И ещё наёмников, особенно из пиратов, почти три тысячи. По пути, сова прилетела совсем недавно, заглянули в столицу царя Дома Секиры, Аримина. У него хватило самонадеянности и глупости бросить две сотни ладей на Нимаатра, но там же случились и Энил с Ранебом… Наши потеряли одну «убийцу» из пяти, но владыка Секиры лишился всего флота. Вышедших в море сожгли или передавили, как А-абу[49] гиен. Знаменосец Тауи Уинут[50] пишет, что для последнего весьма пригодились не только «убийцы», измышленные самим Величайшим, но и ладьи Энила. Взяли значительную добычу.

Ипи слушал Маатеманха очень внимательно, каждое слово могло объяснить странное предчувствие. Но пока Ка Ранефера не отзывался… Нет то…

— А знаешь, кто сражался на стороне царя Секиры? — спросил «первый мудрец».

— Кто?

— Наши спалили в том бою несколько «гиммелей»!

Ипи прищурился. «Гиммель» — третий значок в письме фенех, которое переняли эллины. Именно этим словом теперь в Гебале и Тидиане называли новые ладьи с тремя рядами весел, идею которых подсмотрели у пришельцев. Не только ремту способны примечать все новое и интересное.

— «Гиммели» на службе у царя Секиры? — спросил Верховный Хранитель.

— Фенех и Ка свой, и детей своих продадут, если золото сверкнёт, — ответил Маатеманх, — что за народ…

— А вот теперь, подробней, достойнейший! — сказал Ипи полушёпотом.

— Куда уж подробней… — «первый мудрец» снова вздохнул, — умён Шинбаал, но молод и неопытен. Помнишь же, после ухода нечестивцев из Тисури, наши занимались снятием с мели брошенных ладей эллинов и фенех.

— Причём тут неопытность Шинбаала?

— Не был ты в Ушу после македонян. А я сразу прибыл, — Маатеманх помрачнел и голос его стал звучать глуше, — не видел раздутых трупов женщин, которым после насилия перерезали горло. Не видел детей, брошенных на копья. Некоторым просто головы о камни разбивали…

— Я не видел этого сам, но знаю, что там было, — посерьёзнев, сказал Ранефер, — мне доложили и о том, что виновных в бесчинствах царь приказал казнить и бросить без погребения. Они творили зло, обозлённые потерями, но царь и военачальники сурово покарали их. Потому я не имею претензий к Александру. Однако, я все ещё не могу понять, при чём здесь наивность Шинбаала?

— Знал бы ты, за что казнены эти воины, Ипи, — «мудрец» посмотрел Верховному Хранителю в лицо, и от взгляда его пробирала дрожь, — они испугались гнева Нетеру. Виновными назвали своих союзников-фенех, пришедших из того, общего для них мира. И немало побили. Едва своего жреца-прорицателя не зарезали, начали бунтовать. Вот этих, перечисленных и казнили. А за бесчинства в Ушу даже палок никому не всыпали…

Ипи отвернулся, припомнив слова Величайшего: «Зато я видел, как они грабят города!»

— А что касается Шинбаала, то тут все просто, — сказал «мудрец», — вы снимали с мелей и поднимали со дна эти, как их… пентеры. А трие… язык сломаешь… триеры бросили.

— Да, — подтвердил Ипи, — Величайшего они не очень заинтересовали. Он любит большие корабли.

— Однако Шинбаал не дал пропасть добру. Он и триеры поднял. Так вот, царь Тидиана не пожелал подчиниться Александру, вывез семью, знать, крупных торговцев и лучших ремесленников. Одним словом, оставил Александра с носом. Жители со скотом и запасами ушли в кедровые чащи. Александр сжёг в Тидиане все, что могло гореть. Вырезал жрецов, что остались, а рабов вторично поработил и увёл. Плюнул на Тидиан.

— Знаю. Поступил царь фенех мудро. И отважно, ничего не скажешь.

— Отважный и неглупый — да! Но фенех, на то и фенех — торговец всегда останется торговцем. У Шинбаала он приобрёл две триеры. Как-то через нашу голову умудрился сговориться с Энилом, испросил у него корабелов. Те ему и построили ещё несколько триер по образцу. Полагаю, Шинбаал продал корабли безо всякой задней мысли. Они же покорёженные, их ещё ремонтировать… А зачем царю Тидиана боевой флот? Он после эллинского разорения под нашу руку подался. Но не простаивать же добру такому без дела.

— Золото должно работать, — проговорил Ипи присказку фенех.

— Вот именно. Хотя тут не золото, но в сущности — один мэт собачий.

— Значит, он продал их царю Секиры.

— Да.

— Хорошо отблагодарил Величайшего… Но ведь так, что и Двойной Короне царь Тидиана не изменил. Хитёр, — процедил Ипи, — лучше бы ты объяснил, почему Дом Секиры напал на Нимаатра, считай, без надежды на малейший успех? Ведь дань это только увеличит, да свои корабли без надобности на дне упокоил. Вместе с командами. Переговоры-то были?

— Конечно, были. И не только во дворце Секиры. Хотя и там сказано много интересного. Задолго до того была в Пер-Маате беседа. Догадываешься с кем? Впрочем, о том Мерит вернее напишет. И больше.

— Не томи! — Ипи аж взмахнул руками, на мгновение потеряв равновесие. И сразу ухватился за бортик несущейся колесницы.

— Для начала, скажу, что Александр замирился с Цитантой. По мирному договору, они, и их потомки обязались совместно обороняться от внешнего врага.

Маатеманх смотрел, как вытягивается лицо Ипи. Что же, дорогого стоило увидеть, как отвисает челюсть Верховного Хранителя Трона.

— Второе — известен ли тебе военачальник Парменион?

— Конечно, — Ипи немного отошёл от новости о провале их с Мерит-Ра плана стравить хатти с македонянами, — он мудр и осторожен. Часто удерживает Александра от бессмысленной резни. Опытнейший военачальник, служивший ещё отцу царя. При этом — один из главных сторонников мира со Священной Землёй. Ко всему подходит серьёзно. Многие горячие головы эллинов обвиняли его в трусости.

— Воистину, да избавят Амен-Ра Триединый и Всевладычица нас от таких миротворцев! Именно самые осторожные часто решаются на отчаянный риск, думая, что взвесили все.

— Что ты хочешь этим сказать?

— В отсутствие Александра, Парменион с сыном Филотой заявились в Пер-Маат к Тутии, на переговоры. Суть в том, что Кефтиу и Иси Парменион с сыном решили подмять под себя. Под царство Александра, разумеется. Тогда Тутии сказал, что Иси почти век, как данник Та-Кем. Задор несколько поубавился. Потом пояснили, что царь Секиры стал данником недавно. Был наказан нами за пиратство, союзы с враждебными нам фенех, с разбойным Угаритом. На обратном пути Нимаатра должен был высадить посольство, взять заложников и дань за три года…

— Это я знаю. Давай ближе к делу.

— Ближе, так ближе. Тутии напомнил договор, и помянул, что об островах там ничего не сказано. Парменион обнаглел вконец, и сказал, что приберёт к рукам Арвад.

— Арвад лежит южнее установленной границы, — сжал зубы Ранефер.

— Пармениону так и сказали. А его сын заявил, что Арвад — тоже остров, а об островах в договоре нет ни слова.

— А правит там — посаженный нами Энил… — вставил Ипи.

— Изменник Энил, — уточнил Маатеманх, — предатель. С их точки зрения.

— С моей тоже, — сказал Ранефер, — но это наш…

— …мерзавец, — закончил «первый мудрец».

Ипи кивнул.

— Который нам нужен и которого мы будем защищать.

— Тутии — знатный хитрец, — продолжил Маатеманх, — он по памяти прочёл письмо Александра, в котором тот обязался не чинить зла беглецу, прощал и признавал его… как это по-эллински? Сатрапом Тутмоса. Ужасно звучит. Парменион потух немного, сын побухтел чего-то там, и ушли они от Тутии ни с чем. Только через неделю выяснилось, что Филота все же вышел в поход, хотя и не на Кефтиу и Иси. Вышли с немалыми силами.

— Куда?

— Неизвестно, но я думаю, что в земли акайвашта.

— На свою родину?

— Да.

— Я предполагал, что Александр совершит поход туда, — сказал Ранефер.

— Что было в тех землях нам, к сожалению, не ведомо. Нет у нас там лазутчиков. Но четыре дня назад от нашего человека на Кефтиу прилетела сова — Филота разорил остров Огненной Горы, вырезав там всех кефтиу.

Ранефер на мгновение замер, он вспомнил грозное пророчество Мерит. Даже не вспомнил, а как наяву увидел взрыв, подобный миллионам чаш Гнева Нетеру, великий огонь, обращающий остров в ничто…

— Всех, Ипи! — Маатеманх вернул Ранефера к реальности, — вернее, почти всех. Ещё до бойни несколько ладей успели уйти на Кефтиу за помощью. Царь Аримин послал на остров разведчиков, те застали лишь головешки. Филота действовал очень быстро и не задержался там.

— И тогда Аримин спешно заключил мир с Нимаатра? — догадался Ипи.

— Именно так. Не просто мир. Он признал Величайшего своим «старшим братом» и попросил у нас военной помощи. Сейчас, должно быть, Нимаатра идёт на Иси, куда удалился Филота. Только кораблей у него теперь вдвое меньше. Он отписал, что транспорты с данью и охранением отправил в Бехдет. Они ещё не прибыли.

Ипи сжал пальцами виски. Вот оно! То, чего он боялся…

— Сколько у нас тут боевых ладей сейчас и как скоро они смогут выйти в море?

— Если завтра, то ни одна. Все что есть, в мелком ремонте. «Звезда обоих земель» и ещё несколько самых нарядных ладей ушли на Алаши.

— Величайший оторвёт нам головы, — застонал Ипи, — кто так руководит флотом? Не Знаменосцы Великой Зелени, а сопливые мальчишки… И куда только смотрел Ранеб… Сколько в патруле и сколько можно снять?

— Серьёзных ладей в охране Берега Тростника шесть. Ещё есть пятнадцать поменьше. Эти с охранения нельзя снимать, мало ли… Две тяжёлых осадных и две ударных есть. Там ремонт и всякие доработки почти закончены. Не завтра, но послезавтра смогут выйти в море.

— Завтра! — отрезал Ранефер, — медлить нельзя! Это война, как ты не понимаешь! Таких дров сейчас наломаем, Пепельная Пустошь детской игрой покажется!

— Ипи, не торопись! Во-первых, ещё ничего не ясно, будет что-то или нет! — Маатеманх смотрел на Верховного Хранителя с пониманием и сочувствием, но старался удержать от необдуманного, — должен Знаменосец Величайшего со своими отрядами сейчас с юга Кефтиу обходить. Когда достигнет восточной оконечности, выпустит сову. А мы на Кефтиу сейчас же свою отправим.

— Куда именно?

— Я же говорил, у нас там есть надёжный человек. Как раз в восточной оконечности острова. Купец. Торговое поселение там. Сов у него достаточно, чтобы послать весть. И к Знаменосцу он сможет отправить быстроходное судно, тот ещё не должен удалиться от берегов. Время есть. Не пори горячку. Вы сможете встретиться с Нимаатра в условленном месте.

Ипи вздохнул.

— Хорошо. Подготовку кораблей к походу всё равно начать без промедления и поторапливаться. Раз время есть, заполним его полезным делом. Вернёмся к нашему барану. У которого шерсть из золотой проволоки.

— Что ты собираешься с ним сделать?

— Младший сын Нубнефера пережил уже двенадцать разливов. В воинских умениях преуспел. И в торговых. И в языках. Отдам-ка я его в ученики Воинства Прекраснейшей. Твоему сыну тринадцать, вот и учи их вместе. Пусть соревнуются во всём. Пробуди ревность, но не давай одному явно превзойти другого, соблюдай равновесие.

— Да, — кивнул «первый мудрец», — глядя на тебя и Величайшего, глупо отрицать пользу такого учения. Стало быть, ты намереваешься привязать к себе высокородного вора, обеспечив преданность заложником?

— Вовсе не заложником. Его сын станет одним из Хранителей, а ты позаботишься, чтобы его преданность нашему делу была безгранична. Он в свою очередь, обеспечит нам «правильное» поведение отца.

— Всё-таки я не совсем понимаю, что ты хочешь получить с Нубнефера, — покачал головой Маатеманх.

— Флот. Пусть строит флот торговых ладей. Но таких, какие я укажу ему строить. Таких, что смогут при малых размерах совершать дальние переходы, подниматься по рекам и выдерживать морские шторма. Таких, что тайно высадят Хранителя на чужом берегу, или заберут его оттуда. Показной слабостью подманят пирата и уничтожат его или удерут от многовёсельных ладей Александра.

— Александра? — Маат-Ем Анх посмотрел на Ранефера, подняв бровь.

— Именно. Боюсь, что вовсе не с фенех и кефтиу нам придётся бороться за власть над Зелёными Водами в ближайшие годы или даже десятилетия.

— Собственный флот… — «первый мудрец» покачал головой и вернулся к управлению лошадьми, — на который Величайший денег никогда не даст, потому что сочтёт эти ладьи «недостойными».

— И недостаточно большими! — хохотнул Ипи.

Матт-Ем-Анх тоже засмеялся, но коротко, а потом прикусил губу и долго, не отрываясь, смотрел на летящую навстречу ровную плотно укатанную дорогу.

«Собственный флот… А потом и собственное воинство, в обход Величайшего. Куда ты в итоге собираешься зайти, Ипи Ранефер? И откуда вообще взялись в твоей голове такие мысли? Отстраниться от Тутимосе, своего друга и побратима. Не было меж вами ни ссоры, ни иной размолвки, уж я бы знал».

Четвёртый человек в Доме Маат знал о том, что Ранеферу жрецы много лет назад прочили Двойную Корону. Известно ему было и то, что что Ипи не жаждал её, сохраняя искреннюю верность Величайшему и его наследнику. С чего вдруг такие перемены?

* * *

Маатеманх остановил колесницу у главного входа здания, ещё более укреплённого, нежели стены, окружавшие его. Ипи и его собеседник оставили колесницу подбежавшим слугам и вошли внутрь. Они шли по коридорам и лестницам, не спеша, отвлекаясь от беседы только лишь для того, чтобы приветить стражу, состоящую из Хранителей. Говорил в основном Ипи:

— В городах фенех, да и на рынках Та-Кем попадались мне глумливые рисунки, где Дом Маат изображают трёхглавым громадным крокодилом, плюющимся огнём и ядом.

«Мудрец» кивнул.

— Так вот, ты — воистину третья голова этого чудища, — продолжил Ипи, — это известно многим. Но твой голос должен весить больше при всех решениях принимаемых совместно. Ты только что сказал сам, что недоброжелателей не убавилось со смертью Самозванки. Явных. А число тайных — возросло. Многие недовольны тем, что годы мира сменились войнами, хотя они и ведутся за пределами Та-Кем. Иные думали, что пару мальчишек и двух старых вояк проучат, да заставят укрыться за неприступными стенами. Вышло иначе, это вызывает злость.

— Есть такое, но причём здесь мой голос?

Ипи остановился, повернулся и посмотрел Маатеманху в глаза.

— Я учреждаю при Доме Маат тысячу «Анеджети»[51], достойнейший. Включая в её состав сотни «Тути», «Сешат», «Шаи», «Уаджет», «Мерит-Сегер» и «Нейти»[52]. Ты становишься тысячником и вторым Местоблюстителем Скипетра Ириса. Не в первый раз вышло так, и, думаю, не в последний, что на Малом Совете не могли присутствовать ни я, ни Мерит-Ра. Бывает, там присутствует мой верный Анхнасир, но он думает моими мыслями. Мне нужно, чтобы в наше отсутствие ты высказывал свои мысли. Приказы об учреждении «Анеджети», велю подготовить и подпишу сегодня же, дабы решить сей вопрос до отплытия. Ты теперь — Око и Разум Прекраснейшей. Если она призовёт меня прежде, чем тебя — ты возглавишь Дом Маат, и подготовишь достойную смену. Конечно, лучше пусть это будет мой старший сын. Или младший, если первый не потянет. Но Шаи непредсказуем, а Апоп коварен.

Маатеманх слушал со всей серьёзностью. Ему было немного не по себе. Уж разведчиками и осведомителями он никогда не руководил. А «Несущими Возмездие» и подавно. Хотя, если подумать, «чистильщики» отныне будут подчиняться «мудрецам», а ведь и до этого они пускали в дело яд и стрелу на основе измышлений, что были результатом работы последних. Так что все справедливо.

— Весьма лестно… — Маатеманх замялся, — даже не знаю, что сказать. Точно Нетеру уста замкнули.

— Не худшая из присущих тебе черт, Первый из Анеджети. Помолчать, когда нужно ты умеешь.

Ипи двинулся дальше, собеседник поспешил следом. Почти весь дальнейший путь они прошли в молчании и уже у дверей покоев Ранефера, «первый мудрец» спросил:

— Чем ты так обеспокоен, Ипи?

— Заметно? Завтра, как прилетит сова, поверь чувствам моего Ка, я выхожу в море. У меня только две осадных и две ударных ладьи. Соединяюсь с Нимаатра и его Знаменосцами, и иду на битву. Корабли потрёпаны дальним переходом. Сколько сил у врага? Ты сам сказал, что они «немалые». Если и победим, какова будет цена такой победы?

— Восемь лет назад, у Тисури расклад был куда хуже, но цена победы вышла совсем невысокой.

— Во-первых, — Ипи прислонился к стене, — тогда я был готов заплатить едва не любую цену. Сейчас многое изменилось, мы не можем терять корабли. Каждый ценен. Невыгоден любой размен. Ещё год назад мы заботились лишь о том, как отвадить пиратов кефтиу от наших берегов, теперь перед нами враг неизмеримо сильнее. И с каждым днём он все больше усиливается.

— Враг?

— Следует считать именно так…

— Лицемерно улыбаясь в глаза, — закончил Маатеманх.

— Да. С чем должна управиться Анхнофрет. Но, чтобы сделать врага другом, придётся изрядно потрудиться. В том числе и с твоей помощью.

— Не подведу тебя, — уверенно заявил Маатеманх.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Ранефер и открыл дверь.

* * *

Четыре свитка Мерит он извлёк из ящичка с нетерпением, сломал печати и просмотрел бегло. Положил поперёк ванны специальный столик, с наслаждением погрузился в воду и стал читать менее важные донесения.

Так… Адар-Мелек. Зарекается Нетеру и тварями фенех, что сможет быть не менее полезен Двойной Короне и лично — Верховному Хранителю, нежели Энил. Они что, думают, что у Ранефера на каждого предателя по трону будет? Ипи знал, что воины, и, особенно, моряки фенех часто способны удивить своим бесстрашием. Особенно, когда бьются за одну из двух извечных для них ценностей: чужое золото и собственную шкуру. Нет, просить он будет многого. К тому же Энил его непременно сживёт со свету. Сделать бы так, чтоб покинул отряд Филоты… Увы, невозможно.

Интересен был свиток Нибамена. Не то, чтобы в тайне, но и не особо распространяясь, военачальник готовил отряд, создание которого Менхеперра счёл блажью, не придал значения. А дела у «Древнего Сах», как частенько, по-доброму, звали старого военачальника опытные воины, шли, судя по письму, неплохо. Нибамен много времени уделил расспросам воинов, переживших Пепельную Пустошь. Посмотреть бы самому, да некогда…

Ранефер свернул и отложил свиток Нибамен в число подлежащих сожжению, а сам быстро написал ответ. От всего сердца поблагодарил военачальника, сообщил, что прикажет выделить ещё золота на подготовку и содержание отряда. Высказал идею, что неплохо бы проверить новое воинство на границе с кушитами. Оценить возможности.

Осталась записка Мерит и список незаконченной книги Каллисфена «О нравах и обычаях египтян», которую философ начал писать в Уасите прошлой осенью. Надо будет взглянуть. Всегда полезно знать, какими глазами смотрит на тебя противник. Но это после. Сейчас некогда.

Письмо Мерит. Как он и ожидал, самым важным был именно этот папирус.

Ранефер вылез из ванны, промокнулся льном, надел наиболее важные предметы церемониала и принялся внимательно читать письмо сестры. Происшествие с Аристоменом, надо сказать, удивило. И, похоже, саму Мерит не меньше. Тот факт, что Ипи не ошибся в этом человеке, одновременно радовал и огорчал. Лазутчик. Всё-таки лазутчик. Который уже начал действовать. Так близко к сердцу Дома Маат не подбирался никто из врагов Священной Земли.

Прокалывать папирус для передачи сообщений — любимый способ рыночных мошенников, торговцев и игроков. На что Аристомен надеялся? Что эта тайнопись здесь неизвестна? Он ведь уверял, что много лет провёл в Та-Кем. Не мог не знать. Или всё-таки действительно не знал? Даже самым наблюдательным не постичь за человеческую жизнь всех её сторон и оттенков, не говоря уж о тайнах бытия. Да и память — не бездонный колодец.

Скорее всего, знал или догадывался. Он подстраховался. Послание составлено не на языке эллинов. Но он же должен был понимать, что Мерит насторожится, не разобрав слова, но заметив, что они представляют собой далеко не бессмысленный набор звуков, ибо похожи на эллинские. Аристамен прекрасно знает, что Аттал не вернулся к Александру, хотя им не позволяют встречаться.

Записав эти странные слова, «акреа данон», Мерит навестила второго пленника. Подняла его с ложа, выпроводив троих финикиянок, и задала вопрос. Он был пьян, но на прямой вопрос ответил прямо. Если и состоял в сговоре с Аристоменом, то под хмелем не сумел сосредоточиться, и не пытался играть. «Акрея данон» означало — «дева-убийца».

Ну и в чём тайна? Да от Шарден до Элама последние пастушеские собаки знают, скольких мерзавцев достойнейшая Анхнофрет спровадила к Апопу. Хотя, если подумать, из памяти постоянно выскальзывает тот факт, что пришельцы здесь чуть более года и просто не в состоянии были переварить все сплетни побережья Фенех и Киццувадны. То, что известно пастушеским собакам, совсем не обязательно уже знает Александр. Аристомен осведомлён. Осведомлён настолько, что слава «Ядовитого цветка» напугала его, заставив действовать.

У него было мало времени и возможностей. Да и что ему вообще оставалось? Даже будь под рукой краски и смеси, проявляющиеся при обработке папируса светом или огнём, Мерит бы определила их сразу.

Аристомен проявил верность царю и предпринял отчаянный шаг, достойный шаг, догадываясь, что будет разоблачён. Выдал себя с головой. И что теперь делать с ним?

Ответ подсказала сама Мерит-Ра. Она написала брату, что позволила письму лазутчика отбыть по назначению. Сестра начала игру. Большую игру. Что же, он поддержит её в этом.

Ранефер почувствовал, как в груди разгорается азарт.

Анхнофрет отправилась посланником к Александру. Склонить царя к преклонению перед многотысячелетним величием Страны Реки, мудростью его жрецов. Цель и исполнителя Ипи одобрил. От Та-Кем не убудет, если люди Александра обретут толику знания Священной Земли. Можно рассказать царю об исчислении наибольшей окружности твердыни Геба. О познании бескрайнего мира звёзд. О законах движения «блуждающих» звёзд, затмений Хонсу и Великого Ра. Поделиться той части сей науки, благодаря которой, зная, когда и под каким углом, по направлению к «незыблемым», должны восходить крупнейшие из звёзд, можно провести корабли вдали от берегов. И многое иное. В своём, том мире в Священной Земле Александр не был. От Та-Кем осталась, если верить Энилу, лишь тень былого величия, но все великие писцы эллинов, мастера счета, возлюбившие мудрость, преклонялись и пред осколками некогда могущественной страны чудес. Ипи видел глаза Птолемея, впервые сошедшего на берег Та-Кем. Посланнику не верилось, что такая страна может существовать. Но она была пред его глазами, он ступал по её земле…

Анхнофрет по силам покорить Александра. И мудрости ей не занимать, и словом она владеет превосходно. Вот только Тутимосе… Как он воспримет? Впрочем, со дня на день все они встретятся на Алаши. Может быть, уже встретились. Важнейшая встреча, а его, Ранефера там не будет. Ему нужно спешить к берегам Иси, дабы предотвратить ещё одно кровавое недоразумение…

Ипи быстро написал приказы, касающиеся учреждения «Тысячи Анеджети», распоряжения по Нубнеферу и его сыну. Теперь надо отдать на переписку и заверение. Потом расписал подробнейше поручения для Маатеманха (из тех, что можно было доверить папирусу), а так же Аменсенеба.

За этими бумагами его и застал «первый мудрец». Быстро, кратко, Ипи прокомментировал письменные приказы. Закончив, невольно зевнул, не сдержав смешок.

— Вздремнуть бы… Сейчас ехать на верфь, надо постараться вытащить в море ещё что-нибудь.

— Держащий Скипетр Ириса спит? — Маатеманх попытался разрядить напряжение, — думал, ты как Вестницы Нейти. Всю ночь без сна и видишь сквозь тьму.

— Да, а ещё мы с Мерит перекидываемся в белых сов и любим полетать ночью. Над вражьими городами!

Ипи рассмеялся было, но быстро оборвал веселье. Оставалось ещё кое-что. Две вещи. О первой из них он хотел завести речь с момента встречи, но не решался. Маатеманх заметил его напряжение. И задал вопрос первым. Открыто.

— Она не пришла к тебе?

— Кто? — спросил Ипи, безуспешно изображая равнодушие, но прекрасно понимая, о ком идёт речь.

О жене, матери его сыновей. О возлюбленной сестре, как принято в Та-Кем величать супругу, что нередко вводило в заблуждение иностранных послов, видевших его на троне рядом с Мерит-Ра.

О возлюбленной сестре…

«Нефрумаат, как же так вышло, что мы стали чужими? Или так было всегда, а мы лишь обманывали друг друга?»

По воле Самозванки женой Ранефера, разлучённого с Мерит, стала жрица Хатор[53], именем Нефрумаат. Она родила ему двух сыновей. Он всегда обращался с ней ласково, старался не пренебрегать, но она тщетно пыталась завоевать его сердце. Многоискусная в любви, она надеялась, что в её объятиях Ипи хотя бы на миг забудет о Мерит, но этого так и не произошло. Много бессонных ночей провела Нефрумаат в слезах, обнаружив, что супруга нет на ложе. В конце концов, смирилась с назначенной для неё ролью. Поняла, что ей тоже уготована Неизбежность, которую не одолеть. День и час их судьбы предопределён. Ранефер умрёт от стрелы племянника. Не один. Он умрёт, прижимая к груди свою супругу. Ту, которую часто обнимал, но так и не полюбил. Стрела пронзит их обоих. А Мерит… Мерит проживёт дольше.

Но когда Ипи вернулся из-под стен Мегиддо, Нефрумаат заметила, что взгляд его изменился, наполнился жизнью. И страхом… Он не скрывал от неё полученного откровения, и искушение оказалось слишком велико. Это случилось на охоте…

* * *

Три колесницы мчались по саванне. Перед ними громадными прыжками неслась громадная пятнистая кошка. Ипи держал лук опущенным, он хотел отдать леопарда Нефрумаат, но она отстала. Добыча достанется Мерит.

Серая тень или белая молния, Ранефер и не понял толком, что это было, пока Вестница Нейти, беспомощным комком не упала на сухую и жёсткую траву. Мерит-Ра остановила колесницу, Ипи мгновением позже тоже рванул поводья на себя.

«Дурной знак…»

Нет, это был не знак, не морок. Умирающая сова пыталась взмахнуть крыльями, в которых, как и в белом тельце, торчали обломки тростника. По руке Мерит стекала алая капля, а чуть ниже локтя золотом сверкал бронебойный, не охотничий, наконечник.

Ранефер обернулся. Колесница Нефрумаат стояла в сорока шагах позади. Удивлённая женщина медленно опускала оружие. Ипи спрыгнул с колесницы, подбежал к Мерит, вынул наконечник. Остановив кровь, направился к той, которую несколько минут назад звал возлюбленной сестрой, на ходу обнажая меч. Она натянула лук. Мгновение и вот уже простой охотничий наконечник смотрел прямо в левый глаз Ипи. Капли Часов Нетеру замедлились стократно… Ранефер двигался медленно, словно по шею в воде, но тетива не сыграла Песнь Смерти, а жалобно взвизгнула, оборвавшись. Время вернулось в привычное русло. Лицо Нефрумаат побледнело, женщина отбросила лук, как ядовитую змею, осознав, что едва не свершила. И тут же сжалась, глядя на плещущийся синий огонь в глазах мужа, изготовившегося к последнему броску и удару. Через миг клинок смахнёт ей полчерепа…

Он споткнулся и упал. Поднялся на ноги. Он смотрел ей прямо в глаза и улыбался. Бесстрастно, холодно и тоскливо. Она никогда не видела снежных вершин, которые можно лицезреть в море, с мачты ладьи, на подходе к Угариту. Но именно лёд в глазах Ипи она разглядела сейчас. Лёд обречённого безразличия, что было много страшнее гнева.

Она пыталась что-то сказать, заливаясь слезами.

Он хлестнул её словами, сильнее, чем кнутом.

Потом повернулся и зашагал к Мерит, а Нефрумаат помчалась прочь, сама не зная, куда…

* * *

Маатеманх только головой покачал, всем своим видом показывая, мол, меня не проведёшь. Ипи вздохнул и передал один из свитков «первому мудрецу».

— Прочти это. Потом отдашь ей сам.

Маатеманх нахмурившись, развернул свиток.

«Достойнейшая высокородная Нефрумаат, Жрица Золотой и Хранительница Крови, моя возлюбленная сестра и супруга свидетельством Нетеру, да будет жизнь твоя вечной!

Отныне можешь ты жить и в отведённых тебе покоях Дома Маат в Бехдете, и во дворце Ипет-Сут с нашими прекрасными мальчиками, подарки которым, как и тебе, я, увы, не успеваю вручить лично, а поручать иному — не желаю. Если же… («если» жирно перечёркнуто, даже с небольшой кляксой чернил, однако Ипи не был бы собою, если бы знаки сии отчётливо не читались). Когда я вернусь из похода в Зелёные Воды, вернусь в великой славе, ибо тетива, сплетённая тобой ещё не давала промахов, верь, и Прекраснейшая свидетельствует мою истину, что я буду с тобою столь же ласков, как прежде!»

От подписи, с поминанием всех титулов, должностей, жреческого достоинства, предков Древней Крови, длиннее вдвое, чем само письмо, Ипи удержаться не смог. Похоже, хорошо знающая его супруга, иначе и не поверила бы, чья рука начертала эти знаки, несмотря на Печать Маат.

— Наверное, это не моё дело… — осторожно начал Маатеманх, — но я сомневаюсь, что для забвения обид необходимо заставить Нефрумаат поплакать несколько ночей, прежде чем прилетит сова с вестью, что с тобой все в порядке…

— Я написал «если» не нарочно, — довольно резко ответил Ипи, — свобода от Неизбежности имеет две стороны.

— Не на Пепельной ли Пустоши ты познал обе стороны сей свободы, достойнейший Верховный Хранитель Трона?

Маатеманх умел смотреть в глаза. И Верховному Хранителю и Величайшему, если случалась надобность. Смотрел так, что дрожь пробирала.

— Не бойся этой свободы. Ты — Дважды Посвящён, а сейчас просто растерян, как лучник, которому одели повязку на глаза. Но ведь ты опытный лучник и повязка оная прежде тебе не мешала.

Ипи дёрнул щекой.

— Оставим эту тему.

— Как скажешь, — Маатеманх вздохнул с неудовольствием.

— Есть ещё одно дело. Касается Аристомена. Ты, верно, знаешь, что он пытался сделать?

— Знаю, Мерит рассказала мне.

— И что ты думаешь об этом?

— Неразумно устранять его. Следует использовать.

Ипи кивнул.

— В очередной раз убеждаюсь, что не ошибся в тебе. Да, его следует использовать. Этим тебе и предстоит заняться. Надо помочь Александру многое узнать о нас.

Ипи улыбнулся и повторил, выделив интонацией это слово:

— Многое. Пусть Александр получит знания. Те, которые предоставим ему не мы сами. Предоставит его верный лазутчик. Тебе следует продумать большую и сложную игру, дабы не спугнуть его, не возбудить подозрений. Придумай предлог для посещения совместно с ним Стены Болот. Пусть посмотрит. Не показывай ему всего, возбуди любопытство. И пусть узнает, где хранятся чертежи.

— Подготовить особые? — уточнил «первый мудрец».

Ипи кивнул.

— Пусть себе пишет письма «брату» или ещё кому. Не препятствуй. Но следи внимательно. Он не дурак, может догадаться, что тайнопись раскрыта. Этот главный писец Александра, вроде бы его зовут Эвмен, как мне представляется, весьма непрост, Кто знает, что они ещё измыслят. Но даже это нам на руку. И, кстати, следи за Атталом. А то ещё случайно в кувшине с вином утонет или девки залюбят до смерти, — Ипи усмехнулся.

— Думаю, после первого письма Эвмен змеёй извернётся, чтобы наладить связь с лазутчиком, — сказал Матт-Ем-Анх, и уверенно добавил, — а я её вычислю.

— Надеюсь на тебя.

Простившись с гостем, Ранефер дошёл, вернее, дополз до ложа, и, почти мгновенно провалился во тьму без каких-либо видений. А через день под ногами его снова качалась палуба…

6

«Зевс отплатил нам огнём за огонь…»

Родос

Покинув Теру, Филота продвигался на восток восемь дней, несмотря на то, что до Родоса можно было дойти вдвое быстрее. Сын Пармениона не спешил, посещал все острова на пути — Астипалею, Тилос, Халку. Встреча с Неархом была назначена через пятнадцать дней, если считать с момента ухода с Теры. Отрядам предстояло соединиться в гавани, расположенной в северной части Родоса. Там, где в будущем должен был возникнуть знаменитый «дем родосцев», город, носящий одно с островом имя, заложенный жителями трёх объединившихся полисов островитян — Камира, Ялиса и Линда. Это случилось за полсотни лет до рождения Филоты, потому, сейчас, естественно, никакого города там не было. Но удобная гавань никуда не делась.

Филота на Родос не торопился. Ещё на пути в Элладу он посетил городок Линд, лежащий в юго-восточной части острова. Ничего особенно интересного македоняне там не обнаружили, разве что принесли жертвы Афине Линдской в храме, основанном Данаем. Земли здесь были очень скудными, людей жило мало. Критяне использовали Линд, как стоянку для своих торговых судов, следующих на Кипр и обратно. Все это привело Филоту к мысли, что другие части острова осматривать бессмысленно. Конечно, если бы сыну Пармениона пришло в голову расспросить Пнитагора о Родосе более подробно, он бы узнал, что на западе острова земли куда плодороднее и населения там всегда было больше. Но архинаварх не отличался любознательностью Александра и ничего спрашивать не стал.

Возле острова Халка встретили торговое судно критян. Купцы не пытались бежать, держали себя достойно, без страха. «Железные люди», несколько месяцев назад посещавшие Линд и ушедшие на запад, никого в этих водах уже не удивляли.

— Похоже, не слышали про Теру, — предположил Филота, несколько озадаченный спокойствием купцов, — а ведь несколько судов сумело от нас удрать. Что же, они не донесли сюда вести?

Удивляться пришлось не только этому: как оказалось, судно критян шло из Камира.

— Значит, он уже построен, — отметил Никанор.

— Это хорошо, — сказал Пнитагор, — там удобная стоянка. И, судя по всему, местные отнесутся не враждебно.

— Если мы не начнём их резать, — заметил Никанор, подозрительно взглянув на брата.

Филота хмыкнул. Он помнил слова египтянина Тутии о том, что родосские критяне платят фараонам дань. Причём, уже почти сто лет. Он так же знал, что сам Крит оной дани не платит и Тутмос ещё только собирается распространить на него своё влияние. Это наводило на мысль, что Арейменес, царь Секиры, властвует далеко не над всеми своими единоплеменниками. Некоторые критские поселения в Эгеиде жили своим умом (как, например, на Кипре).

Это эллинов не удивляло, ибо в будущем уже их собственные колонии далеко не всегда состояли с метрополиями в братском союзе, иногда даже воевали, как, например, Керкира с Коринфом.

— Они платят дань Египту и нападать на них крайне неразумно, нарушим договор, а это война. Александр шкуру спустит, — ответил Филота.

— Но Камир все же неплохо бы посетить, — сказал Пнитагор.

— Это бесспорно, — согласился Филота, — к тому же есть у меня одна мысль…

— Какая? — спросил Никанор.

— Потом… — уклонился от ответа Филота, — надо сначала осмотреться.

Камир обнаружился не совсем там, где должен был быть, но Пнитагор тому не удивился, объяснил, что после какого-то разорения жители отстроили свой город заново, сохранив его имя, в другом месте, чуть севернее. От прежнего остались руины, облюбованные пиратами. Место сие привлекало их тем, что удобную и обширную бухту прикрывали три небольших островка, проливы между которыми мелководны, усеяны скалами, в том числе и подводными. Не всякая триера здесь проскочит. Удобен для входа в бухту только северный пролив.

Ныне же Камир стоял на горе, возвышавшейся над морем на триста локтей. Стены его, сложенные из дикого камня, весьма внушали и высотой и протяжённостью. Многолюдный город целиком в их каменное кольцо не помещался, у подножия горы вдоль береговой линии раскинулось большое предместье. День и ночь в сравнении с захудалым Линдом, где кроме купеческих складов почти и смотреть-то не на что.

Филота, обозревая мощные укрепления, нисколько не огорчился. Город он штурмовать не собирался. Да и местные встретили «железных людей» благосклонно. Уже весь Родос знал, что те ведут себя миролюбиво, а выгод от общения с ними немало. Родосские критяне действительно ничего не знали о разорении Теры и конфликте пришельцев с их единоплеменниками в Афинах.

Как быстро выяснилось, в Камире правил царь, не подчиняющийся Арейменесу. Звали сего государя Дадаре Менес. Дедал, стало быть. Правда к Лабиринту, крыльям и прочим многочисленным хитроумным придумкам, он отношения не имел, что несколько разочаровало македонян.

Царь Дадаре встретил пришельцев торжественно, как старых друзей, хотя видел их впервые. Филота весь расцвёл от удовольствия, благодушно принимая подношения и, в свою очередь, одаривая царя с его высокородными сановниками, среди которых особенно выделялся немолодой муж, одетый не просто богато — роскошно. Золотых украшений на нём было столько, что даже хотелось пожалеть беднягу, вынужденного таскать на себе такую тяжесть. Платье — финикийский пурпур, расшитый золотом, на голове шапка, украшенная страусовыми перьями. Золотой наборный пояс, браслеты. Он выглядел богаче царя. Собственно, так и было, как вскоре выяснил Филота. Звали сего знатного мужа — Дамакон. Демоконт по-эллински. «Копье народа». Имя это более подходило воину, нежели купцу, но высокородный Дамакон был именно купцом.

Среди знатных критян опытный Пнитагор сразу приметил чужеземца. Финикийца. Тот постоянно держался возле царя и часто что-то шептал ему на ухо.

— Переводчик? — спросил Филота.

— Возможно. Но, скорее, советник. Посмотри на взгляд и осанку. Слишком независим для простого слуги.

Финикийца звали Никмадду, он был представлен Филоте одним из первых, что лишь подтвердило его высокий статус. Был он не просто советником царя, но представлял на Родосе интересы купеческих сообществ Тира.

Услышав об этом, Филота и Пнитагор переглянулись. Тира? Тир под египтянами. И Родос платит дань Египту. О чём все это говорит?

— Сдаётся мне, он тут — глаза и уши Тутмоса, — негромко проговорил Пнитагор.

— Пожалуй, соглашусь с тобой, — кивнул Филота.

Сын Пармениона высматривал в свите царя египтян, но их здесь, похоже, не было. Ни купцов, ни сановников, ни воинов.

Общение протекало без особых трудностей. Македонянам помогал Этеокл, Адар-Мелек уверенно объяснялся с Никмадду.

Царь Дадаре устроил для дорогих гостей роскошный пир и не скупился на славословия. Но Дамакон и здесь его обскакал.

— Они явно чего-то от тебя хотят, — догадался Никанор.

— Похоже на то, — согласился Филота.

Он заметил, что Никмадду был сдержан, сосредоточен и посматривал на Дамакона неодобрительно. Полезное наблюдение.

По окончании первого дня пира, когда гости вернулись в свой лагерь, разбитый возле предместья Камира, Филота, в отличие от многих не увлекавшийся вином, собрал в своём шатре малый совет, где присутствовали его брат, Пнитагор и Адар-Мелек.

— Этот город должен быть нашим, — заявил он без предисловий.

Адар-Мелек фыркнул.

— За какой радостью тебе надо эту беременную голову, ссориться с мицри за здорово живёшь?

— Город богат и выгодно расположен, — сказал Пнитагор, — Филота прав, отказываться от Камира — верх глупости.

— Выгодно расположен, ха! Не смеши мои сандалии! Здесь, на Родосе, выгодно расположен только один город, да и то придётся тыщу лет поскучать, пока кое у кого шевельнётся мысль за поворочать камни.

— То-то вы безо всякого пинка от персов торопились придушить «невыгодно расположенный» Линд, — заметил Пнитагор.

— Так то было полтораста лет назад.

— И что с того? Хочешь сказать — «давно и неправда?»

— Филота, ты же сам все время говорил, что нельзя ссориться с египтянами, — Никанор не стал развивать разговор про выгоды.

— Мы и не будем, — уверенно ответил Филота, — пускай Дедал ссорится с ними, а мы останемся не при делах.

— Хочешь все представить так, будто они сами попросились под нашу руку? И что предложишь? Меньшую дань, чем они платят Тутмосу?

— И нашу защиту, — кивнул Филота.

— Рассчитываешь, что они рассудят, будто Тутмос далеко, а Александр под боком? — поинтересовался Никанор.

— Где-то так.

На следующий день царю Дадаре намекнули о том, что неплохо бы переговорить в узком кругу. Тот намёк понял и не удивился. Со стороны родосцев на этом разговоре кроме царя присутствовали Дамакон и Никмадду. Из-за последнего, Филота не рискнул говорить с царём открыто и называть вещи своими именами. Началась игра: «Я тебе ничего не скажу, но ты сам догадайся, что у меня на уме, а я попробую догадаться, что ты догадался».

Дамакон, выслушав предложение, суть которого была надёжно запрятана под многословным словоблудием, заулыбался. Никмадду нахмурился. Лицо царя приняло странное выражение, он скосил глаза на финикийца, и ответил весьма неопределённо, что мол, предложение интересное и его стоит обдумать. На том пока и разошлись.

— Мне все ясно, — заявил после переговоров Пнитагор, — у них тут раскол. Этот Дамакон, судя по всему, хочет избавиться от опеки египтян. И наверняка его многие в том поддерживают, а царь колеблется.

— Ты сегодня — сама прозорливость, Пнитагор! — саркастически хмыкнул Адар-Мелек и театрально закатил глаза.

Киприот обиженно поджал губы.

Для переговоров «о делах торговых», как было во всеуслышание объявлено, вне стен города поставили большой шатёр. Вскоре выяснилось, что торговаться, отвечать двусмысленно на прямой вопрос критяне умеют ничуть не хуже «пурпурных». Дамакон быстро запомнил эллинские слова «дорогой друг» и теперь вставлял их в каждую свою фразу, непрерывно улыбаясь. Говорил он очень цветисто, воздавал хвалу Александру, Филоте, все время кивал. Македоняне поняли, что эти кивки в равной степени означали, как «да», так и «нет». Царь вёл себя более сдержано и осторожно. Никмадду по большей части помалкивал, глядя на македонян исподлобья.

Филота чувствовал, что Дамакон хочет усидеть на двух стульях, а царь постепенно все больше продвигается назад к египетскому стулу, с которого, поначалу, уже почти сполз. Финикиец, видать, хлеб свой ел не зря, и когда критяне после очередного посещения переговорного шатра удалялись в свой город, быстро находил нужные слова, пресекающие царские метания.

Шаг вперёд, два назад. Архинаварх начал раздражаться и подумывать, что неплохо бы уже утяжелить доброе слово полновесным ядром для палинтона. Несколько машин сняли с кораблей и поставили на берегу «для починки». На одном из транспортов перевозили в разобранном виде огромный палинтон, способный метать камни весом в два таланта. Эту махину брали в поход на всякий случай, на корабле её было не развернуть, исключительно сухопутное орудие.

Для царя устроили показательную демонстрацию, разнеся в щепки великодушно пожертвованный им для сего действа сарай. Точно так же Филота играл мускулами перед ахейцами, вот только в отличие от них Дадаре, почему-то, не очень впечатлился.

Пнитагор, изо всех сил придавая своему голосу загадочность, рассказал, как долог путь из Египта. Он проходит мимо Кипра, где властвует великий царь Александр. До Родоса иным путём не добраться.

— Разве что пересечь море напрямик, но кто на такое отважится?

Услышав эти слова, Адар-Мелек не сдержал высокомерной ухмылки. Даже Дамакон как-то странно посмотрел на Никмадду, но ничего не возразил.

В брожениях вокруг да около, предложения Филоты тягучим мёдом протянулись три дня, а на четвёртый случилось нечто, заставившее медленно ползущие события резко перейти в галоп.

В палатку Филоты зашёл Никанор в сопровождении нескольких воинов. В руках он держал… совиную тушку, пронзённую стрелой.

— Что это? — спросил архинаварх.

— Сова.

— Это я вижу. Вы что, с ума сошли, по совам стрелять? А если это сова Афины? Кто разрешил?

— Я приказал, — спокойно ответил Никанор, — вспомни, как передают сообщения египтяне.

— Тут же нет египтян.

— Ага. Совсем нет. А сова несла вот это.

Никанор протянул брату короткую трубочку, сделанную из толстого гусиного пера и с двух сторон запечатанную воском.

— Та-ак… — протянул Филота, — доставай.

Никанор осторожно, помогая себе деревянным стилом для письма, извлёк из трубки свёрнутую узкую полоску тонко выделанного папируса, покрытую египетскими письменами.

— Кто подстрелил сову? — спросил архинаварх.

Никанор молча вытолкнул вперёд одного из воинов, пришедших с ним.

— Молодец, получишь щедрую награду, — похвалил Филота.

Воин, просияв, поклонился.

— Ступайте. Никанор, останься.

Когда братья остались наедине, Филота спросил:

— Кто-нибудь у нас разбирает эти весёлые картинки?

— Вряд ли, — покачал головой Никанор, — я немного нахватался, но тут намалёвана какая-то бессмысленная хрень.

— Тайнопись, — кивнул Филота, — надо сохранить это послание, может быть, удастся прочитать.

— Но сейчас мы не сможем.

— Ну и что? Зато теперь совершенно очевидно, что египтяне держат руки на горле у Дедала.

— Может это не египтяне? Невелик секрет, использовать сов для передачи посланий.

— Только эллины с незапамятных времён разводили для этого голубей.

— В нынешней Элладе ещё не пользуются голубиной почтой, — не сдавался Никанор.

— Ты не можешь утверждать наверняка. Мы многое просто не успели увидеть.

— Может тогда не стоит связываться с Камиром? — осторожно спросил Никанор.

Филота долго не отвечал, задумчиво разглядывая папирус.

— Может быть… Но я думаю, что нам все же следует добиться от Дамакона некоторой ясности. В конце концов, критяне ведь не получили письмо.

Филота ошибся. Македоняне не знали, что для передачи особо важных сообщений сов выпускают парами, они несут одинаковые послания. Вторая сова достигла адресата. Дадаре Менес отреагировал на письмо немедленно — ворота Камира закрылись, а со стен македонянам прокричали пожелание убираться на все четыре стороны.

— Почтеннейший Менес! — крикнул снизу вверх Адар-Мелек, — ты говоришь обидно! Какая муха тебя укусила?

— Какая муха?! — вместо царя возмутился Никмадду, — злодеи, не делайте мне наивность на лице!

— Так, значит… — оскалился Филота.

— Я думаю, им рассказали о наших делах на Тере, — предположил Пнитагор.

— Кто рассказал? Другие критяне?

— Ну, больше некому.

Подбежал один из младших командиров.

— Архинаварх, поймали поджигателя!

Воины приволокли какого-то невзрачного человечка.

— Высекал огонь над горшком со смолой возле кораблей!

Несколько триер Филота приказал вытащить на берег для осмотра и ремонта. Поджигателя допросили с пристрастием. Будучи совершенно истерзанным, он рассказал, что действовал по приказу Никмадду.

— Откройте ворота! — орал Филота критянам, — иначе я сожгу город!

— Египтяне… — заикнулся было Никанор, но архинаварх не желал ничего слушать.

— Да насрать на египтян! Они за тридевять земель! Ты видел поблизости хотя бы одного?

Филота приказал стрелять поверх стен горшками со смолой. В городе загорелось несколько крыш. Критяне огрызались стрелами.

Ночью в лагерь пробрался Дамакон. Он пытался устроить переворот и скинуть Дедала, но не преуспел и сам еле унёс ноги.

— Сюда идёт флот Чёрной Земли. Это от черноногих Дадаре получил вести через Никмадду.

— Значит, Никмадду действительно служит египтянам? — спросил Никанор.

— Да, — ответил Дамакон. Теперь-то он мог не юлить и говорил прямо.

— Флот идёт с востока? — спросил Филота.

— Думаешь, это корабли Тутии? — предположил Пнитагор.

— А кто ещё может тут оказаться из раскрашенных? Тутии ближе всего.

— Тутии? — переспросил Дамакон, — не слышал о таком. Послание отправил Сиантеф.

— Кто это? — поинтересовался Пнитагор.

— Большой начальник. Правая рука царя черноногих.

— Сиантеф? — удивился Филота, — человека, про которого говорят, будто он правая рука фараона, зовут Ранефер…

— Херу-Си-Атет… — процедил Адар-Мелек.

Филота некоторое время молчал, потом выдавил из себя:

— Вот Керберово дерьмо… И как наши его просмотрели?

— Он идёт с Крита, почтеннейший, не с востока, — сказал Дамакон.

— Много у него кораблей? — спросил Пнитагор.

— Много. Он обещал помочь Дадаре.

Никанор присвистнул.

— Надо срочно послать за Неархом. Он ведь сам не догадается прийти сюда.

Пнитагор повернулся к Филоте и мрачно произнёс:

— С юга отмели и подводные камни, архинаварх. Египтянам придётся сделать крюк и подойти к Камиру с севера, как мы сюда пришли. Они отрежут нас от Неарха.

— Проклятье…

— Надо послать верхового, — сказал Никанор.

Большая часть конницы осталась с Неархом, но пару десятков лошадей Филота все же придержал для себя.

Гонца отправили немедленно. На следующее утро над стенами Камира появился густой чёрный дым. Он не тянулся в небо столбом, критяне выпускали его прерывистыми клубами.

— Сигнал подают, — процедил Пнитагор, — могли бы зеркалами, но вместо этого дымят. Стало быть, знают, что помощь подойдёт с севера и зеркалами солнце поймать трудно.

— Что они говорят, понимаешь? — спросил Филота Дамакона.

— Город осаждён. Просят помощи.

Прошёл час, а может два, и на горизонте блеснул яркий свет. Погас. Блеснул снова. Ещё и ещё.

— А вот и наши друзья… — прошипел Пнитагор.

— Что это за сигнал? — спросил архинаварх.

— Они помогут городу, — несколько неуверенно ответил Дамакон.

— Помогут… Готовиться к бою! — прогремел Филота, — все корабли, что на берегу — срочно на воду!

К счастью, такие можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Борей донёс до македонян песню египетской трубы.

— Может сходить до разговора? — осторожно спросил Адар-Мелек.

— Лучше до ветру сходи, — ответил Пнитагор, — пока время есть.

— Так ведь трубят…

Ему не ответили, и финикиец вынужден был поспешить к лодке, которая доставила его на борт «Гнева Мелькарта».

Матросы, гребцы и воины, спешно возвращались на корабли. Переполненные лодки носились по гавани, как ошпаренные. Несколько палинтонов, снятых с кораблей, так и пришлось оставить на берегу, не было времени их ворочать.

Никанор торопливо считал корабли противника.

— Что, много? — раздражённо бросил Филота.

— Меньше, чем у нас. Семнадцать… нет, вот ещё два. Девятнадцать кораблей разного размера.

— У нас тридцать два, — спокойно сказал Филота, — справимся.

Он посмотрел в сторону Камира. Над городом в небо росли уже несколько дымных столбов.

— Что там у них горит? Мы же сейчас не стреляем.

— Это они показывают раскрашенным бабам, что мы их тут совсем убиваем. Спасайте, мол, — ответил Филота.

Беспорядочно скученные у берега македонские корабли разворачивались, выходили на глубину, выстраиваясь в боевой порядок. Казалось, едва ли не половина из них должна была столкнуться с другой половиной, но кормчие и проревсы, бранясь на чём свет стоит в медные рупоры, срывая глотки, демонстрировали столь высокое искусство, что не треснуло ни одно весло.

Египетский флот приближался.

— Ты посмотри, какие смелые, — удивлённо протянул Филота, — или просто дураки?

Никанор его уверенности не разделял.

— Вот ведь засада… — пробормотал он еле слышно, — побьют нас — худо, побьём мы — тоже худо. Александр оторвёт головы…

— Победителей не судят, — бросил Филота.

— Может все же вызвать их на переговоры?

— И убраться восвояси, поджав хвост? В очередной раз прогнуться перед ними? До каких пор? И нет за нами никакой вины перед Александром. Не мы начали эту драку.

— Так ведь тут по-всякому истолковать можно…

— Толковать будет тот, кто победит. И не побьют нас. Их меньше. И вообще, я думаю, они блефуют. Должен же там хоть один разумный человек быть. Двинем, как фаланга против фаланги, они не выдержат, остановятся. Тогда и драки не будет, и разговор пойдёт куда интереснее.

Никанор не нашёл, что ответить. Брат говорил разумно. Сухопутное сражение двух катящихся друг на друга «брёвен»[54]] нередко заканчивалось, ещё не начавшись. У кого-то из противников при виде надвигающегося частокола копий отказывала выдержка, и он обращался в бегство. Но если у египтян найдётся достаточно хладнокровия, чтобы не испугаться превосходящих сил противника, придётся драться. В битве при Тире Никанор не участвовал, но видел её с берега и знал, что противник сей не прост, смертоносных хитростей у него припасено в достатке. Но и македоняне извлекли из того столкновения хороший урок. Увиденное в Тире, подстегнуло мысль Диада сотоварищи. За зиму мастера Александра подготовили и успешно испытали сразу несколько «подарков» для тех, кто в будущем попытается оспорить македонскую талассократию[55].

Медленно покачиваясь на низкой волне, «Трижды гигант Талос» двинулся вперёд, вспенивая воду вдоль бортов двумя сотнями своих рук. Остальные гексеры, пентеры и триеры последовали за ним, выстраиваясь в громадный клин.

Ранефер оторвался от сосудов синего стекла, в которые разглядывал густые клубы дыма над стенами Камира, и повернулся к сотнику Нахтра, стоявшему за спиной.

— Скажи, Коршун, как ты считаешь, может лев заставить стаю гиен отказаться от их добычи?

— Полагаю, этот вопрос не требует ответа. Думаешь, наши силы именно так соотносятся с силами македонян? — мрачно спросил сотник Хранителей, — я насчитал двадцать пять кораблей.

— Двадцать восемь, — ответил Ранефер, — вон туда посмотри, правее.

Нахтра взглянул в указанном направлении, кивнул.

— Думаю, и это ещё не все.

— Вот именно. К тому же, бывает, старые львы находят свою смерть в зубах гиен, не рассчитав своих сил.

— Уж не на почтенного Ранеба ли ты намекаешь, достойнейший? — прищурился сотник.

— Нет, что ты. Вовсе не учителя, живи он вечно, я имел в виду. Старый лев… Ну, просто к слову пришлось. Не выдумывал тайных смыслов.

— Они не ответили на песнь посланника. Не слышали? Не поняли?

— Или поняли, но пропустили мимо ушей, — сказал Ранефер.

— Сыграть её ещё раз?

Ипи некоторое время молчал, потом покосился на дым.

— Нет. Гиены уже вкусили крови. Просто так они добычу не отдадут. Льву остаётся одно. Прикажи флейтисту призвать Знаменосцев на «Мерит-Ра».

Нахтра кивнул. Меньше, чем через минуту замысловато пропела флейта. Её призыв подхватили на других ладьях, передали по цепочке. С кормы осадной ладьи «Пчела и Тростник» спустили большую лодку. На месабит и хеви-хенти, новых ударных ладьях, построенных с оглядкой на эллинские, лодки подвешивались на канатах по левому и правому борту, возле традиционных для кораблей Та-Кем кормовых оконечностей в форме цветков лотоса. Чтобы быстрее доставить на совет военачальников с кораблей, из-за небольших размеров не имеющих лодок, «Мерит-Ра» «поделилась» своими.

Эллины выстраивали строй в виде клина. Ипи на глаз прикинул расстояние до них. Не меньше пятой части итеру[56]. Время, да будет проклят демон Ка-У-Ка, сотворивший его, поджимает, но все ещё позволяет провести совещание.

Главнокомандующий Нимаатра, поднявшись на «Мерит», сразу перешёл к делу.

— Наш строй против клина не годится.

Ранефер согласно кивнул.

— Предлагаю пойти в охват. Пастью Себека, как Величайший при Мегиддо, только на море.

— Верно, Ипи. Твой отряд на правое крыло, «Мерит» и «Прекраснейшая» тяжелее моих «Скипетров», больше осадка. Там глубина, а у берега велик риск пропороть брюхо.

— Порази меня Баал… Ничего себе зверюга на острие клина… — пробормотал Энил, смотревший в сосуды Амена, — прежде не видел таких.

Голос финикийца дрогнул.

Ранефер посмотрел на него, подумав, что особой храбростью тот не отличается. Как поведёт себя в бою? Сейчас Энил выглядел, как истинный сын Реки: гладко выбрит, на голове парик, глаза подведены чёрными знаками Уаджат. Но изменилась ли натура? Ипи привык считать, что стойкости от фенех ждать не следует. Не слишком справедливое суждение, если хорошо подумать.

— Не видел? — удивился Ранеб.

— Нет. Это что-то новое. Магалия[57] шире. Видать, Пнитагор, или кому там это пришло в голову, посадил в верхнем ряду по три гребца на весло. А может и во втором столько же. Таких прежде не строили, хотя, конечно, идея на поверхности лежала. Просто в последние годы там эллины и македоняне на море воевали только с Автофрадатом, а у него не было больших кораблей.

— Трое на весло в верхнем ряду… Траниты, так? — уточнил Ипи, не упустив возможности припомнить эллинские слова.

— Так, — кивнул Энил.

— Двое в среднем — зигиты. И двое в нижнем — таламиты. Значит, ладью сию следует именовать… — Ипи наморщил лоб, — гептерой.

— Верно. Или октерой, если зигитов тоже трое.

— Удобно у них придумано, — похвалил Ранеб, — все по полочкам…

— Ладно, не время обсуждать сие, — вмешался Нимаатра.

— Верно, — кивнул Ранефер, — все по местам и к бою, достойнейшие! Идём пастью Себека. Хватит разговоры разговаривать. Не буду учить вас, как воевать. По возможности всем стремиться военачальников брать живыми. Я хочу узнать, какая тварь их укусила, что они лишились разума и нарушили договор.

Он посмотрел на Нимаатра и повторил:

— По возможности.

Знаменосец кивнул. Прежде, чем такая возможность представится, врага следует хорошо поджарить.

* * *

Пнитагор поднялся на борт гексеры «Пандора», дабы руководить правым крылом клина и теперь наблюдал, как перестраиваются египтяне. Попытаются сделать охват. Филота, с самого начала азиатского похода командовавший гетайрами, на море собрался воевать, как на суше. Конница «друзей» строилась клином или фессалийским ромбом, что позволяло ей быстро маневрировать на поле боя. Прежде такого построения в морских сражениях не бывало, сын Пармениона намеревался стать новатором.

Афиняне, финикийцы и родосцы на море практиковали маневр «прорыв». Корабли выстраивались в две или три линии со смещением на полпозиции, чтобы затруднить противнику проход в тыл, и атаковали, стараясь, по возможности, проходом вдоль борта сломать чужие весла (свои, естественно, втягивали). При удаче разворачивались и таранили частично или полностью обездвиженный корабль. Враг, разумеется, не ждал, когда ему переломают весла и для успеха сего предприятия атака должна быть массированной. Успеет противник среагировать на один корабль, может быть, не успеет на другой.

Для защиты от «прорыва» со времён Фемистокла на корабли ставили подвижные балки, далеко выступающие за корпус корабля. К концу такой балки подвешивался острый железный клюв, утяжелённый большим количеством свинца. Балку старались поставить над палубой проходящего вдоль борта противника и уронить груз, который при удаче прошивал корабль насквозь. Такое орудие именовалось «дельфином» за форму ударного грузила.

Филота объяснил, что тесное построение клином он избрал, как защиту от вражеского «прорыва». Пнитагор заявил, что при Тире египтяне такую тактику не использовали, но архинаварх возразил, что там-де была хаотичная свалка без изысков, а египтяне, вообще-то, замечены в любви к «прорыву». То была правда — именно так действовал в битве при Артемисии египетский отряд Ксеркса[58].

Пнитагор прекрасно знал, что македоняне «прорыв» не любят и предпочитают «обход», когда триеры, избегая лобовой атаки, стремятся охватить врага на флангах. Но клин для такого боя подходил ещё меньше. Пнитагор указал на это Филоте. Архинаварх ничего не возразил, но и приказа не отменил.

Теперь же наварх-киприот видел, что Филота, как ни удивительно это звучало, оказался прав. Египтяне сами построились для «обхода». Получалось, что архинаварх каким-то образом внушил врагу идею драться по-македонски, а сам предпринял меры против такой тактики. Ведь построй он корабли в три линии, как делали все, враг сомнёт крылья, но с клином так запросто поступить не получится. Нет, сухопутный Филота не был дураком.

Предвкушать победу Пнитагор, однако, не спешил. При Тире он, занятый спасением своего отряда, не видел боя Ранеба с Неархом, но, естественно, позже расспросил участников и знал, что египтяне старались держаться на расстоянии и плевались огнём. Ещё год назад, обсуждая все детали сражения, полководцы Александра сделали логичный вывод — следует избегать столкновений с египтянами на открытой воде. В тесном пространстве быстрое сближение сведёт на нет все их искусство стрелков. И огненные снаряды они применять не рискнут. Бухта Камира подходила для этого, как нельзя лучше.

Дело решит быстрая атака, для чего в первую линию на крыльях клина поставили триеры. В центре разместились тяжёлые корабли с большим количеством метательных машин.

План выглядел вполне реализуемым, но на душе у Пнитагора почему-то скребли кошки. По правую руку от «Пандоры» шла пентера «Орион», та самая, что возила Птолемея в Египет. Сейчас ею командовал молодой Никокреонт, сын Пнитагора. Перед боем отец сказал ему:

— Что бы ни случилось, держись всегда подле меня. Не лезь на рожон, не вырывайся вперёд.

— Их же меньше, отец.

— Их и год назад было меньше. Что-то мне не по себе от их уверенности, граничащей с наглостью и безумием.

— Наверное, ты прав. Зевс лишил их разума, — спокойно ответил Никокреонт.

Наварх лишь покачал головой.

* * *

Ранефер растянул лук и, глядя вдоль стрелы сквозь лесенку прицельного перстня на большом пальце, определял расстояние до противника. Пока далековато, надо подпустить ближе. Навесом осадные луки уже достанут, но от попадания в палубу проку мало. Пожар на палубе тушить легко. Надо всадить горшок с неугасимым огнём в борт, в галерею гребцов. Македоняне, конечно, предприняли меры: борта их кораблей завешены пёстрыми бычьими шкурами. Наверняка мокрыми и просоленным. Когда Знаменосцы разъезжались по своим ладьям, на эту защиту указал Ранеб. Кроме него никто не разглядел, но это не удивительно, у старика глаза видят куда дальше, чем у молодых. За час шкур не запасёшь, стало быть, подготовились загодя и все необходимое взяли с собой, хотя вряд ли рассчитывали встретиться с ремту в этих водах. Предусмотрительны, осторожны. Обжёгшись на молоке, дуют теперь и на воду.

Договор договором, а к войне с Та-Кем Александр готовился.

«Как и мы».

Неужели человеческая природа всегда останется таковой? Даже спустя тысячу лет? Хочешь мира — готовься к войне. Эта истина никогда не устареет. Горько на душе от таких мыслей.

Над огромным кораблём, идущим на острие клина, появился растущий тонкий столб дыма. Он изгибался, превращаясь в арку. Снаряд исчез в волнах с большим недолётом.

Началось.

— Без приказа не отвечать.

Не обязательно такое говорить, но и хуже не будет. Ранефер оглянулся, посмотрел на лица своих воинов. За его спиной стояли несколько Хранителей и морские пехотинцы «себек-аха» в лёгкой «морской» броне, от которой можно быстро освободиться в воде. Она представляла собой чешуйчатый нагрудник, оставляла руки и спину незащищёнными. Многие ограничились панцирями из пары десятков слоев проклеенного льна. Тоже неплохая защита, которую весьма ценят эллины. Несмотря на кажущуюся бесполезность (тряпка и тряпка), пробить её стрелой труднее, чем бронзовый лист. Если бы щитоносцы Александра в битве на Пустоши имели льняные панцири, вполне возможно, что исход её оказался бы иным[59]. Воины смотрели сосредоточенно. В глазах некоторых молодых, Ранефер различил страх. Пусть. Страх лучше беспечной расслабленности, которую ремту стали приобретать, одерживая одну победу над другой в битвах с фенех и кефтиу. Страх может заставить тело окаменеть, но может и придать сил. Дело полководца — отдавать чёткие приказы уверенным голосом. Это успокаивает, направляет страх в нужное русло, обращает его в разумную осторожность.

— Спокойно, ребята. Они бьют в белый свет.

Ранеб рассказывал, что в битве при Тире македоняне не использовали зажигательных снарядов. Они быстро учатся.

После первого выстрела машины македонян долго молчали. Ранефер тоже ждал. Хотя Ипи подтвердил главенство в этом бою Нимаатра, но тот право первого выстрела все же оставил за Верховным Хранителем, первым лучником Священной Земли.

Ипи ждал. Македоняне приближались. Уже было видно, как размеренно взмахивают весла, ни одно не идёт криво. Отличная выучка.

Головная гептера выплюнула ещё один снаряд. Перелёт. Вероятно, корабль подбросило набегающей волной. Ладьи ремту так не раскачивает по килю[60].

Пора. Плечи пары новейших луков «абу-хеви»[61], закреплённых на одной тяжёлой балке, заскрипели от напряжения. Двое стрелков изготовились для спуска, пока Ипи выцеливал. Наконец, он поднял руку. К трубкам двух чаш неугасимого огня, уже уложенных в подбитые кожей выемки, поднесли лучины. Вспыхнуло искристое пламя. Ипи прикрыл глаза и махнул рукой, почувствовав, как вздрагивает орудие, как распрямляются плечи — по две пары малых, установленных поперечно, и основных продольных тяжёлых рессор.

Два снаряда, оставляя за собой дымный след, устремились к головному кораблю эллинов. Бронза рессор запела песню смерти. Зазвучали команды на других ладьях. Вступали все новые и новые инструменты, творя страшную музыку, грозный гимн, сопровождавший полет огня.

Дымные следы один за другим таяли в ослепительной небесной синеве.

— Попали! — раздался чей-то крик.

Над бортом гептеры взметнулся язык пламени.

— Всё-таки в палубу, — сказал Ранефер, не открывая глаз, и приказал, — на два пальца выше.

Для стрельбы по приближающейся цели станину осадного лука надо постоянно поднимать, при этом опускается жёлоб-направляющая по которой скользит чаша с огнём.

Следующий снаряд проломил крышу галереи гребцов, и разлил огонь в её чреве.

— Вот так.

Вокруг радостные возгласы, прославления Нетеру. Ранефер не слышал их. Мыслями он был там, где люди корчились в огне, вычеркнутые из жизни его волей.

Все осадные луки «Мерит-Ра», «Прекраснейшей» и «Ужаса нечестивцев» били по головному кораблю противника. Не так-то просто попасть в движущееся судно. Множество снарядов исчезло в волнах. Некоторые, разбившись о борта, разливали огонь по ним и по вспененной поверхности воды. Неугасимый огонь.

* * *

Пожар на «Талосе» распространился столь стремительно, что Филота попросту оцепенел от неожиданности. Архинаварх стоял на корме, возле педалиона, и остановившимся взором смотрел, как матросы пытаются забить кожами пламя в носовой части палубы. В его расширившихся зрачках метались размытые тени, отражения обезумевших от боли и ужаса людей.

«Боги, так быстро…»

Пожар внутри галереи погнал гребцов правого борта наверх. Весла в беспорядке бессильно рухнули в воду. Келевст катался по проходу, царапая скрюченными пальцами выжженные глазницы и жутко орал. Гребцы другого борта, словно во сне, не понимая, что творят, сделали ещё несколько гребков, прежде чем опомнились. Но «Талос» уже успел развернуться, подставив египтянам левый борт, куда не замедлили обрушиться чаши с огнём. Теперь гибнущий «Трижды гигант» представлял собой великолепную мишень.

Медный воин Гефеста, мощью которого так гордился Филота, был обречён.

К архинаварху подскочил Никанор, встряхнул брата за плечи.

— Филота, очнись! Они стреляют только по нам! Смотри!

Филота вздрогнул, посмотрел направо, налево. Его корабли опасливо обходили плавучий костёр, в который превратился «Талос». Они были невредимы. Пока.

— Они хотят обезглавить нас! Надо оставить «Талос», пусть добивают, его не спасти!

— Да, — окончательно очнулся архинаварх, — всем, кто ещё жив, уходить. Пусть прыгают в воду.

А куда ещё? Когда вокруг разверзаются огненные глубины Тартара, и приказа никто ждать не станет. Матросы, гребцы и воины прыгали за борт. Но только совсем бессовестные и никудышные люди оставляют товарищей в беде. Род человеческий хотя и не в силах очиститься от таких, но все же доблесть и честь ещё что-то значат в сердцах многих. На выручку «Талосу» спешил его собрат «Аластор», которым командовал киприот царского рода, триерарх Пасистрат.

Ранефер с удовлетворением наблюдал за гибелью «Талоса».

— Хватит с него. Теперь распределить огонь по всем желающим.

Вовремя. Желающие, приметив, что египтяне заняты «Трижды гигантом», ускорились, стремясь добраться до врага как можно быстрее. Чтобы избежать раздуваемого ветром ревущего пламени, им пришлось маневрировать, это сбивало прицел массивных палинтонов. Ворочать их тяжело, а точность просто никакая. Египтяне несли урон лишь от редких случайных попаданий, тогда как их надёжные «абу-хеви», лишённые волосяных торсионов, натяжение которых постоянно ослабевает от сырости, с близкого расстояния били без промаха.

Задымились «Атропа» и «Киприда». Появился высокий язык пламени над бортом «Халкотавра». Ослеплённый гигант «Полифем» неуклюже «целился» в промежуток между двумя египетскими ладьями. Кормчий его ничего не видел — весь корабль окутал густой непроницаемый чёрный дым. Ударный отряд Филоты приходил в полное расстройство.

Архинаварх с братом спустились в спасительную лодку. Гребцы торопливо оттолкнулись от борта «Талоса». Было трудно дышать, все вокруг окутано дымом. Лодка спешно заскользила к «Аластору» прямо по головам барахтающихся в воде моряков. Они тянули руки к своим товарищам, умоляя о помощи, слали проклятья, пытались уцепиться за борта. Гребцы, стуча зубами от страха, били вёслами по воде, на поверхности которой расползались бесформенные красные пятна.

— Филота, не бросай нас! — захлёбываясь, кричали тонущие моряки.

— Братья, помогите!

— Будь ты проклят, Филота!

С лицом белее выгоревшего на солнце льна, сын Пармениона поднялся на борт «Аластора», где его встретил мрачный Пасистрат.

— «Халкотавр» горит, — доложил он, — а «Полифем» тонет. Больше ничего не видно. Где Пнитагор, понятия не имею. Все уже прошли дальше. Я даже ближайшие корабли разглядеть не могу, мы как в Тартар провалились.

— П…почему тонет «Полифем»? — пробормотал Филота, — я видел, он тоже сильно дымил.

— Ударили уже. Он так удобно им подставился, а варвары с прошлого года настроили кораблей с таранами.

— Берегись! — раздался чей-то истошный вопль.

Никанор среагировал быстрее всех, увидел опасность и оттолкнул брата вместе с триерархом, сбив их с ног. В трёх шагах от него разбился египетский снаряд. Горючая жидкость плеснула во все стороны, попав и на Никанора, он заорал. Подскочили два матроса, начали бить его кожами. Опомнился и Филота, сорвал с себя плащ и бросился на выручку. Пламя сбить удалось, но ожог Никанор заработал поистине жуткий. Он сидел на палубе, глаза дико метались, а все тело била крупная дрожь.

Ещё один снаряд взметнул солёный фонтан прямо перед носом почти остановившегося «Аластора». Пасистрат поднялся на ноги, осторожно выглянул над бортом и вдруг хищно оскалился:

— Вот ты где, порна! Иди-ка сюда!

Из чёрного облака совсем недалеко от «Аластора» вынырнул нос чужого корабля, довольно небольшого.

— Бей его! — заорал триерарх, ни к кому конкретно не обращаясь.

Матросы бросились разворачивать небольшой камнемёт. Заскрипели волосяные канаты, но прежде чем удалось зарядить палинтон, задымлённое, с трудом проницаемое взглядом пространство между двумя кораблями пронзили десятки стрел.

Длинные рыбовидные наконечники отбили звонкую дробь по кипарисовым бортам. Добираясь до живой плоти, они извлекали другие звуки. Крики, хрипы, стоны, брызги крови, свист стрел, гудение тетив, отправляющих египтянам ответные «приветы».

Острая боль пронзила левую руку Филоты. Он схватился за тростниковое древко ужалившей его стрелы, оно раскрошилось между пальцами.

— Ты ранен? — обеспокоился Пасистрат.

— Ерунда, — буркнул архинаварх, стараясь не морщиться от боли.

Один из воинов, обслуживавших палинтон, повалился на палубу со стрелой в горле. Его место занял другой.

— Огня!

К горшку с нефтью поднесли дымящуюся головню. Воин рванул рычаг камнемёта, освобождающий зацеп. Палинтон вздохнул, вздрогнул. Плечи его разогнулись, ударились в ограничительные кожаные подушки, и снаряд унёсся прочь.

— Мимо! — простонал стрелок, чуть не плача, — ну что за день такой…

— Заряжай!

Вновь забарабанили стрелы по щитам, которыми эпибаты прикрывали орудийную обслугу.

— Все сдохнем тут…

— Молчать! — рявкнул Пасистрат, — обосрался — язык свой сожри! Мы ещё им врежем!

Он повернулся к корме и заорал:

— Плейстарх, хватит дерьмом кидаться! Дави баб!

Кормчий рванул одну рукоять рулевого весла на себя, другую толкнул. «Аластор» начал разворот, ежесекундно рискуя налететь на своих в этом вонючем рукотворном тумане, где не видно кончики пальцев вытянутой руки. Вражеская ладья опять скрылась из виду, но если охотник увидел лишь кончики оленьих рогов над кустами, он, конечно же, сможет предсказать, где у оленя сердце.

— Левее, Плейстарх! Вот так!

— Поднажми! — надрывался внизу келевст.

Гребцы, обливаясь потом, с остервенением налегали на весла. Они с трудом попадали в такт, задаваемый флейтистом. Тот отчаянно частил, неосознанно старался догнать ритм своего бешено колотящегося сердца.

— И-и-и р-р-р-а-а-аз!

Гигант «Аластор» двигался рывками, набирая скорость. Египетская лёгкая ладья увернулась от удара, но разминулась с тараном гексеры в последний момент. Потеряв скорость при маневре, проворно убраться не смогла и на её корму македоняне уронили тяжеленный «дельфин». Грузило пробило доски палубы. Нос подпрыгнул и под его весом сломался киль. Ладья сразу просела. Египтяне кричали и прыгали в воду, срывая с себя нагрудники.

Кормчий этой ладьи, уклоняясь от тарана, невольно подставил под удар собрата, который шёл рядом и не видел македонян. В него на полном ходу и врезался «Аластор». Почти все, кто был на борту гексеры, полетели вперёд. Мало кто смог удержаться на ногах. Гребцы ткнулись носами в спины впереди сидящих. Бронзовый шестилоктевой бивень прошил кедровые доски обшивки ладьи, как тонкий папирус. Стэйра «Аластора» жалобно затрещала, и под этот стон ломаемого дерева Пасистрат закричал, срывая голос:

— Назад!

Какой-то египтянин высунулся из-за борта, вскинул лук и прицелился в триерарха, который висел, обнимая носовой рог, всего-то в пяти шагах от него. Пасистрат видел перед собой загорелые перекошенные лица людей. Они что-то кричали. Взгляд скользнул по ним, выхватывая чужие непривычные черты, на мгновение задержался на тускло блеснувшей острой бронзовой капле, смотревшей ему прямо в глаза. Пасистрат отпрянул, но обогнать стрелу невозможно. Она ударила его под правую ключицу, отбросив назад. С такого близкого расстояния пробивной силы хватило на толстый льняной наплечник и панцирь под ним. Будь Пасистрат защищён бронзой, стрела пронзила бы его насквозь, вместе с обеими половинками панциря. А так наконечник проник в тело на три пальца.

— Командир!

— Пасистрат!

Какой-то полуголый эпибат в высоком фракийском шлеме с покрытыми дорогой чеканкой нащёчниками, изрыгая семиэтажную брань, подскочил к рогу гексеры и метнул дротик. Потом ещё один. Ответная стрела ударила его прямо под козырёк шлема. Он вздрогнул и упал, неестественно запрокинув голову.

Филота выхватил из корзины у борта дротик, подхватил гоплитский щит одного из убитых и бросился на нос. Ему удалось прикрыть раненого Пасистрата, когда сразу двое из защитников триерарха пали, поражённые стрелами. Первоначальное потрясение уже почти прошло. Филота, любитель роскоши и неги, прежде всего был сыном воина, воином, прошедшим немало битв. Отточенным движением он метнул дротик. На губах появилась злорадная усмешка: удар достиг цели, один из египтян пятился, вцепившись в древко, торчащее из горла. В глазах его застыло удивление. Архинаварх проворно прикрылся щитом.

«Аластор» подался назад, освобождая таран, и в пробитое чрево египетской ладьи ворвалось море. Судно стремительно кренилось. Моряки посыпались за борт, присоединяясь к товарищам с первой ладьи, потопленной «Аластором».

— Так вам, сучьи дети! — кричал, вернее хрипел, раненый Пасистрат, пытающийся привстать и посмотреть на дела рук своих.

Его насилу удержали.

— Смотрите! Ещё один!

Наперерез «Аластору» выкатилась настоящая громадина, не уступавшая гексере размерами. На вёслах у неё народу явно сидело не меньше. Сей корабль спешил на помощь только что потопленным собратьям, но не успел.

Имя его было — «Ири-Себек». «Священный Крокодил-Хранитель». Командовал им Ранеб. Он сам дал это имя ладье в честь погибшего год назад «Себек-Сенеба» и теперь хотел поквитаться.

Корабли сошлись нос в нос под небольшим углом. «Ири-Себек» двигался на значительной скорости. «Аластор» ещё не успел её набрать, маневрировал медленно. Ранеб застал македонян врасплох и если бы хотел совершить «прорыв» с проходом вдоль борта и разворотом, гребцы «Аластора» не успели бы втянуть весла. Сами они опасности не видели, а кормчий и келевст припозднились с отдачей команды. Но египтяне не владели сложным искусством маневренного боя с нанесением таранных ударов. «Ири-Себек» врезался в гексеру не слишком удачно. Не причинил ей значительного урона. Зато сам пострадал. Сразу сломался его массивный проемболлон. Более узкий, как и все ладьи Та-Кем, сидящий глубже на два локтя, нежели гексера, «Ири-Себек» сунул нос под днище «Аластора». Затрещали борта носовой «штурмовой» надстройки (на эллинских кораблях такой не было). Во все стороны полетели обломки дерева, слетели с креплений несколько осадных луков. Люди не удержались на ногах.

Македоняне оправились от столкновения быстрее и атаковали, заваливая врага дротиками и стрелами. Египтяне опомнились и ответили.

«Ири-Себек» перед столкновением взял такой разгон, что по инерции его закрутило. Все ещё сцепившись носами, корабли образовали прямой угол, затем нос «Крокодила» выскочил из-под «Аластора», корабли расцепились. «Себек» продолжал разворачиваться, отдаляясь. Пространство между бортами (которые стремились теперь встать параллельно) вновь увеличивалось, но македоняне жаждали ближнего боя. Несколько «кошек» вкогтилось в борта «Крокодила».

— Подтягивай!

Эпибаты перебрасывали на борт вражеской ладьи импровизированные мостики, связанные из весел и досок и перебирались на ладью, сразу вступая в бой. Морские пехотинцы «себек-аха» для той же цели использовали раздвижные сходни. Начался встречный абордаж.

Ранеб закинул лук за спину, взял в левую руку хопеш, правой подхватил короткое копье с широким рубящим лезвием, и рванулся вперёд. Многие «себек-аха», дабы не толпиться на сходнях, прыгали на палубу врага прямо с высокой «штурмовой надстройки». При столкновении её изрядно скособочило, но теперь поломанные борта только облегчили абордаж. Старый моряк, однако, не стал ломать свои кости, перебрался на «Аластор» по сходням.

Египтян было больше, и они почти сразу стали теснить противника, очень быстро выбив его с «Ири-Себека». Македоняне пятились. В бой вступили гребцы, подхватывая оружие убитых.

Ранеб шёл впереди клина «себек-аха». Он потерял копье на четвёртом вражеском воине, который сумел перерубить пальмовое древко. Перед этим египетская бронза трижды успела познакомиться с македонской печенью. Удача ловкого воина едва не закончилась, старик мощным ударом хопеша «поправил» ему шлем, но скорее оглушил, нежели размозжил голову. Тот упал под ноги Знаменосцу. Жить будет. Египтяне не добивали раненных врагов, но на всякий случай вязали. На носу «Аластора» окружили и принудили к сдаче большую группу эпибатов. Бой катился к корме гексеры.

Филота дрался уже у самого педалиона. Дальше отступать просто некуда. Он не видел ни брата, ни триерарха, одни лишь плотные чёрные парики египтян, да круглые шлемы некоторых из них. Простреленная левая рука совсем онемела, он не мог держать щит, но изогнутый серпом длинный меч-копис жалил врагов с быстротой кобры. Сей халибский клинок куплен в Сардах, он обошёлся Филоте в тридцать мин, половину целого таланта, но архинаварх ни разу не пожалел о выложенных за него деньгах. До сих пор ни одной зазубрины на лезвии, хотя без щита все удары приходилось принимать мечом. Филота ловко поддевал кончиком клинка чешуйки брони очередного самоуверенного египтянина. У ног архинаварха корчилось в агонии уже пятеро. Македоняне сплотились вокруг полководца, прикрыли его левый незащищённый бок своими щитами. Египтяне тоже приметили опасного воина. Ранеб, забыв про возраст, сам горел желанием сразиться с ним.

Македоняне дрались, как львы, но силы вышли слишком неравными. Вот их осталось всего четверо. Филота увидел Никанора. Тот сидел, привалившись к борту. Глаза закрыты. Мёртв? Но руки брату с торжествующей рожей вязал какой-то египтянин.

— Никано-о-р! — взревел Филота.

Казалось, в опускающиеся от усталости руки кто-то щедро влил новые силы. Словно сам Арес вселился в сына Пармениона.

— Никано-о-р!

Филота, очертя голову, бросился к брату, по дороге расшвыривая египтян. Сразу поплатился за это: правое бедро прочертила длинная кровавая полоса. Но египтяне попятились, не ожидав такого натиска от почти поверженного врага.

— Прикройте спину!

Трое ещё живых эпибатов, последние воины Филоты, поддержали его порыв, но у них сил почти не осталось. Враг обрушил на них удары со всех сторон. Один за другим они растянулись мокрых бурых досках палубы. Филота понял, что это конец. Его окружили, но не спешили добивать. Архинаварх вертелся волчком, размахивал мечом, но ни до кого не мог дотянуться. Египтяне бесстрастно смотрели на вражеского военачальника и лишь отталкивали его от себя продолговатыми щитами.

— Сдавайся, акайвашта! — предложил Ранеб, — все кончено.

— Подойди и возьми меня! — по-волчьи оскалился Филота.

— Ты выбрал! — не долго раздумывал Ранеб, — расступитесь, ребята! Дайте мне его!

Кто-то из младших командиров попытался возражать, но Знаменосец лишь отмахнулся.

Египтяне образовали круг. Филота огляделся. Враги не скрывали своей озабоченности. Архинаварх усмехнулся.

— Зря ты это затеял, старик…

— Болтаешь много. Ну, давай!

Ранеб не стал брать иного оружия, кроме хопеша. У Филоты тоже только меч. Он легче, но на ладонь короче бронзовой «ляжки».

Они начали осторожно кружить друг вокруг друга. Архинаварх дважды ранен. Знаменосец невредим, но своему противнику чуть ли не в деды годится. Невозможно предугадать исход.

Катастрофа, постигшая флот, сбила с Филоты всю его обычную спесь. Ещё вчера он бы двигался самоуверенно, бравируя мастерством, и недооценивая какого-то древнего дедугана. Но не сейчас.

Пару осторожных выпадов Ранеб отразил с лёгкостью, заставившей Филоту сжать зубы. Он знал, что его клинок намного легче и поэтому защита, взятая стариком, весьма впечатляла. Хопеш Ранеба постоянно находился в движении. Ещё бы, останови его — и последующий замах потребует куда больше сил и времени. Филота видел, что защиту эту он мог бы пробить легко при должном проворстве, но вот его-то как раз сейчас и не было. Нога пульсировала болью, левая рука вообще ничего не чувствовала.

Он до предела собрался. В другой ситуации зрители, возможно, посмеялись бы над его смешной хромающей походкой, дёрганными движениями, но им было не до того. Все египтяне заворожённо следили за клинком Ранеба.

Филота продолжал беспокоить старика, лишь обозначая уколы, но, не сокращая дистанцию. Ранеб не рисковал наносить удары по широкой дуге. Он перехватил хопеш двумя руками и ушёл в глухую оборону.

Все разрешилось в одно мгновение. Архинаварх нырнул вперёд в глубоком выпаде. Ранеб, уходя с линии атаки, встретил его клинок изгибом хопеша. Сталь лязгнула о бронзу. Старик, продолжая движение, стремительно сблизился с противником и ударил его в голову массивным навершием рукояти. Филота отлетел на три шага и упал бы, но «себек-аха» подхватили его, толкнули назад в круг, где он рухнул на колени и без чувств завалился на бок.

Египтяне радостно закричали. Ранеб победно вскинул хопеш, но вдруг поморщился.

— Достойнейший, у тебя кровь!

Ранеб провёл ладонью по чешуйкам брони на боку. Пальцы ощутили липкую горячую влагу.

— Жреца Анпу! Скорее! — раздались возгласы вокруг.

— Пустяки, просто царапина. Воины, эта ладья наша! Пленных акайвашта вязать, десятникам распределить тридцать человек на весла. Осмотреть повреждения. Возвращаемся на «Ири-Себек», бой ещё не закончен.

Да, до конца в этом апоповом котле ещё далеко, в чём торжествующие победители сразу же и убедились.

— Ещё две ладьи акайвашта! Идут прямо на нас!

— Все по местам! Приготовиться отразить их! — загремел Ранеб и вдруг покачнулся, тяжело оперся о плечо ближайшего воина.

— Достойнейший, тебе плохо? Ты бледен, как лен!

— Нет-нет, ничего, — пробормотал старик, — сейчас все пройдёт…

И с этими словами он рухнул на подставленные руки воинов.

* * *

Лёгкая десятивёсельная посыльная эпактида подошла к корме «Пандоры». Пнитагор перегнулся через борт и крикнул:

— Ну что там?

— Танат пирует! — ответил с эпактиды воин в халкидском шлеме с округлыми нащёчниками. Шлем венчал волосяной гребень, когда-то белый, а теперь перепачканный сажей. Лицо воина тоже чёрным черно, как у эфиопа, — все горит! «Талос» до самой воды прогорел, и «Халкотавр» тоже, а «Полифем» потонул. Больше ничего не видно. Темно, как у Аида в заднице.

— Проклятье… — пробормотал Пнитагор, — а «Аластор» что?

— «Какос» тоже вкакался! — оскалился вестник.

Радуется, придурок? Пнитагор скрипнул зубами. В другой ситуации он бы тоже порадовался неудаче Пасистрата, но не сейчас и не такой. Теперь наварху было не до злорадства, но многие его подчинённые, похоже, ещё не до конца поняли, что происходит.

Среди киприотов, присоединившихся к Александру перед роковой осадой Тира, не было единства. Они представляли различные полисы, конкурировавшие друг с другом. Нехотя признавали старшинство Пнитагора, который приходился родным братом свергнутому персами Эвагору, царю Саламина. Пнитагору персы позволили зваться стратегом Саламина и, фактически, сатрапом. Но не царём. Пасистрат, правитель Куриона, Андрокл Амафский и другие — все они поглядывали на Пнитагора с нескрываемой ревностью, саламинцев недолюбливали, слишком велико их влияние на Кипре. Те платили той же монетой, потому и звали корабль Пасистрата, «Аластор», презрительной кличкой — «Какос»[62].

— Держись у меня за кормой, нужен ещё будешь, — отдал наварх приказ кормчему эпактиды.

Несколько египетских кораблей пытались втиснуться между берегом и отрядом Пнитагора. Некоторое время они стреляли по острию македонского клина, но когда тот скрылся в дыму, перенесли огонь на корабли киприотов.

— Пора, — подсказал наварху Автолик, кормчий «Пандоры», — начали по нам бить.

— Вижу, — Пнитагор повернулся к трубачу и приказал, — подавай сигнал.

Тот кивнул. Взревела медная труба. Её зов подхватили на ближних кораблях. На шестах и мачтах (не на всех кораблях их убрали перед боем) взлетели выкрашенные красным щиты. Все триерархи и кормчие знали, что делать. Нужно затянуть варваров в ближний бой. Хватит играть по правилам врага.

— Пентерам тоже в атаку, — приказал Пнитагор.

Оторвёмся от Филоты, — встревожился Автолик, — вклинятся в разрыв.

— Рискнём. Нам выбили «голову». От кого отрываться? Зато нас, может, не заметят в таком дымище. Надо отыграться на этих, — Пнитагор указал рукой на египетские корабли справа от себя, — всеми силами ударим.

— Не условились с сигналом. Как сообщить всем?

— Если не дураки, сообразят делать, как мы.

— А если нет?

— Тогда готовься, Автолик, ко встрече с лодочником.

Кормчий скривил губы в усмешке и прокричал себе под ноги, вниз, в открытый палубный люк.

— Вправо!

— Правый борт, табань! — взревел в чреве «Пандоры» келевст.

Гексера начала разворот.

Первыми в атаку пошли финикийские корабли Адар-Мелека. На них сразу обрушились огненные снаряды египтян. С македонских и финикийских кораблей полетели ответные дары, но тут случилось непредвиденное. «Орион» «застрелился».

На одном из палинтонов лопнула тетива, когда обслуга уже подожгла горшок с нефтью. Он упал на палубу и разбился. Матросы бросились тушить огонь. Несколько человек, мгновенно превратившихся в факелы, прыгнули за борт. Один не смог и катался по палубе, не давая никому подойти к горящему камнемёту. Многие были обожжены, а тут ещё египтяне добавили огня двумя удачными попаданиями.

Пнитагор побледнел, судорожно вцепился в борт. Он искал глазами воина в блестящем «мускульном» панцире и шлеме с полосатым чёрно-белым гребнем. Увидел его — тот боролся с огнём в первых рядах. Пожар разгорался. Воин с полосатым гребнем расстегнул ремни панциря, снял его, видать тот нагрелся, как сковородка.

«Орион» замедлился. «Пандора», напротив, ускорялась и удалялась от него.

«Боги олимпийские, если пришли вы уже в этот мир, помогите мне. Зевс-Гонгилат, помоги мне. Зевс-Сотёр[63], сбереги моего сына…»

Египтяне стреляли все реже. Кончились у них горшки с «вином Тартара»? Пнитагор прищурился, немного склонив голову.

«Помоги мне совоокая Афина Атритона[64], укрепи щит мой. Посейдон, подхвати мой корабль рукою своей…»

Наварх бросил взгляд назад. «Орион» горел и, похоже, не управлялся. Моряки прыгали в воду. Пнитагор до крови закусил губу.

«Боги, за что? Мальчик мой… Если бы ты погиб от чужого меча, я смог бы удержать слезы, я был бы горд. Но так… Нелепо… За что?»

Он протёр глаза руками, закопчёнными, потными. Стало ещё хуже. Слез не было. Впереди маячили носы чужих кораблей, несущих на длинных балках проемболоны, заканчивающиеся гигантскими бронзовыми секирами, нижний край которых был едва в локте над гребнями невысоких волн.

Пнитагор оскалился, как загнанный волк.

«Ну, идите сюда…»

* * *

После того, как острие клина потонуло в дыму, Адар-Мелек в очередной раз подумал о том, что, возможно, совершил большую ошибку, не последовав за Энилом. Глядя с тоской на обходящие его справа египетские ладьи, он прикидывал, не будет ли лучше сейчас, пока не поздно, повернуть к близкому берегу, оторваться от Пнитагора, посадить корабли на мель и сдаться мицри.

Что его ждёт в плену? Вряд ли такие же почести, какими осыпали Энила. Настоящий плевок в лицо Александру, который тот утёр молча, изобразив равнодушное спокойствие. Проглотил оскорбление. Или сделал вид, что проглотил. Скорее, последнее. Египтяне посадили на трон Гебала свалившегося им на голову пришельца, изгнав законного царя Эли-Баала, который по иронии судьбы носил такое же имя, что и отец Энила. Послание Адар-Мелека к мицри, с таким риском переданное Тутии, осталось без ответа. А Эли-Баал бежал к Александру. Что ж, и так неплохо, флот пополнился на два десятка кораблей, но боевую ценность эти лоханки имели небольшую, нечета триерам-гиммелям его времени. Но Адар-Мелек, хорошо затвердивший урок, полученный в Тире, придумал, как извлечь выгоду из малых размеров этих алефов и бет. Они несут мало воинов, серьёзных машин на них не поставить, чтобы пустить египетскую ладью на дно тараном, таких судёнышек штук десять надо. Зато они юрки, проворны. Попасть в них тяжело.

Идея Адар-Мелека в исполнении была очень проста. Именно жгучее желание испытать придумку в действии и удержало финикийца от измены и бегства.

Теперь «царские ладьи» Эли-Баала не шли — летели в атаку. На носу у каждой укреплены два подвижных шеста, управляемых верёвками. На конце каждого висело железное ведро. В ведре нефть. Но не только. Всю зиму Адар-Мелек, собрав своих людей, тех, кто хоть что-то смыслил в сём каменном масле, пригласив жрецов-хананеев, бежавших вместе с Эли-Баалом, понимавших в горючих благовониях и хотя бы краем уха слышавших о бальзамировальных рецептах мицри, пытался воспроизвести неугасимый огонь. Который не просто трудно потушить. Который при воспламенении порождает разрушительную вспышку.

Он не сомневался, что в основе зелья — нефть. Но что мицри подмешивают в неё? Перепробовали разное. Нефть смешивали с сирийским асфальтом, добавляли серу, канифоль. Смесь тщательно перемешивали, вываривали. В результате добились того, что она, хотя и не давала вспышки, воспламенялась легко, горела долго, жарко, хорошо липла к дереву, и потушить её было очень сложно.

С македонянами Адар-Мелек придумкой не поделился, опасаясь, что те, похваляясь перед Александром, присвоят её себе. Он не учёл одного — пусть попасть в маленький и быстроходный огненосный корабль из египетского осадного лука непросто, но обычные луки никто не отменял.

На отряд Эли-Баала пролился дождь стрел. Машины египтян могли метать не только шарообразные снаряды, покрытые тонкой медью, но и короткие стрелы с трубкой-сосудом, вместо наконечника. Причём по паре за раз.

Однако финикийцам было чем ответить. В египтян полетели «паутинки». Мелкоячеистая сеть трёх локтей в поперечнике, из толстой, но неплотной пеньковой верёвки, пропитывалась в смеси смолы и масла с добавлением серы. По краям сети подвешивались свинцовые грузики, а в центре укреплялось бронзовое кольцо, в которое вставляли наконечник большой, размером с копье, стрелы. Оную выпускали из стреломета, предварительно запалив сеть. Когда стрела вонзалась в борт вражеского корабля, «паутинка» раскрывалась, обеспечивая большую площадь пожара. Сеть стремились сделать очень липкой, чтобы её было трудно сбросить.

Пнитагор и Адар-Мелек уже познакомились с этим простым и эффективным оружием, неизвестным в их время[65] и взяли на вооружение.

Помимо «паутинок» македоняне и финикийцы припасли ещё несколько сюрпризов для египтян. Одним из них был рессорный стреломет, использовавший упругость металлических рессор, вместо волосяных торсионов. Машину сию Диад, главный механик Александра, скопировал с образца, захваченного в Тире. Египтяне вывезли свои осадные луки из Града-на-острове, но те, что имелись в Ушу, достались захватчикам.

Скопировать рессорный лук оказалось делом весьма непростым. Конструкция их была довольно простой, весь секрет в бронзе рессор. Бронза была упругой. Эллины такую делать не умели. Даже для самих египтян, их современников, подобный сплав оставался тайной за семью печатями, известной немногим посвящённым Братства Тути, которые в отличие от времён расцвета Страны Реки, не спешили делиться знаниями ни с кем.

Диад, Эвмен и Птолемей ещё зимой организовали сложную многоходовую аферу с привлечением финикийских купцов и купили в Египте несколько десятков мечей из такой бронзы, заплатив втридорога только за то, чтобы сделка не попалась на глаза Хранителям. Те всё равно узнали, но слишком поздно, ладья с мечами уже подходила к Кипру.

Из этих мечей Диад отлил рессоры, которые, будучи установленными на эвтитоны, показали отличный результат. Главному механику не удалось превзойти дальнобойность трофейного стреломета, а так же привычных машин, использующих упругость волосяных канатов, но зато подобные эвтитоны почти они не боялись сырости. А в море это самое важное качество. Обычные стрелометы обеспечивали скверную точность, новые машины поражали цель безупречно. Их было сделано немного, всего две дюжины, но именно они сейчас, заряженные «паутинками», не позволяли египтянам безнаказанно издали расстреливать корабли Пнитагора и Адар-Мелека.

Египетская гептера, которую обстреливал «Гнев Мелькарта», замедлилась. Большая часть народу на ней тушила пожары, часть гребцов оставила весла. Адар-Мелек только того и ждал. Рядом с «Гневом» держалась ещё одна пентера — «Краса Цидона». Финикийский наварх быстро прошёл на корму и закричал в медный рупор.

— Эй, на «Красе»! Позовите кормчего!

— Кого?!

— Зора, разорви вас Муту! Позовите Зора! Быстрее, бездельники!

Кормчий явился на зов.

— Зор! — кричал Адар-Мелек, отчаянно жестикулируя, — давай уже его с Дагоном познакомим! Я сейчас поверну, пойду наперерез этой жирной корове и собью ей рога!

— Мне уже что делать, Адар?!

— А ты в самую середину бей!

Зор сжал кулаки и скрестил руки перед лицом, подавая знак, что все понял.

Внезапно левый борт громадной египетской ладьи, торопящейся прикрыть намеченную навархом почти обездвиженную жертву, охватило пламя.

— Смотри, Адар-Мелек, сам грозный Баал-Цапон подал знак! — Зор ликовал, — одним меньше, а мы бы с таким не справились!

— Ха! — заорал Адар-Мелек, — смотрите! Все смотрите! Того, кто это сделал, я бы озолотил!

А сделала это единственное судёнышко Эли-Баала, которому под прикрытием густой дымовой завесы от горящих собратьев удалось подобраться вплотную к одному из самых больших кораблей Нимаатра и разлить по его борту и палубе горючую смесь. Остальные были прицельно расстреляны египтянами на подступах. «Гнев Тути», сокрытый в огненосных снарядах, отличался от зажигательной отравы эллинов и финикийцев, которая просто горела даже на поверхности воды. «Гнев Тути» разрывал дерево, порождая вспышку и грохот[66].

— Ну что, Бен-Аштарт! Пырнём эту поджарую шлюху! — закричал своему кормчему Адар-Мелек.

Бен-Аштарт, ворочая рулями, стал как можно плавнее, дабы не терять скорость, разворачивать пентеру, пересекая путь избитому египтянину.

* * *

На левом крыле клина Филоты дела обстояли гораздо хуже. В самом начале боя египтяне привели его в полное расстройство, и лишь немногие корабли ещё сражались.

«Атропа» с «Кипридой» сходились с громадиной Ранефера. Они шли вперёд, несмотря на огненный ливень, которым поливала их почти сотня египетских лучников с «Мерит-Ра, выходящей в лучах Хепри». Сделав три залпа, они отложили в сторону стрелы с искристой смолой на наконечниках, взяли обычные.

«Атропа» нацелилась в правую «скулу» «Мерит-Ра», но Верховный Хранитель проигнорировал её. Его больше интересовал другой корабль, «Киприда». Ранефер, глаза которого превратились в узкие щёлки, а лицо окаменело, повернулся к «первому ладьи» и отдал короткий приказ. У того брови изогнулись дугой.

— Это же… — оторопело пробормотал уахенти Раемресут.

— Все будут считать тебя безжалостным убийцей, Верховный Хранитель, — мрачно произнёс Нахтра.

— Не я напал на их флот после песни посланника, — отрезал Ранефер, — выживших подберём. Да исполниться сие![67]

«Киприда» в это время разгонялась, намереваясь таранить «Мерит-Ра» в левый борт. Ладья Ранефера быстро разворачивалась навстречу. Македонский триерарх понял, что за этим последует, но отворачивать не стал. «Прорыва», ломающего весла, однако, не получилось. Надводный бивень «Мерит-Ра», сделанный в виде цветка лотоса, был длиннее, чем македонский таран и прежде, чем «Киприда» дорвалась до вражеского брюха, бронзовый «лотос» вломился в выпирающую из бортов галерею гребцов, ломая заточенным краем дерево и разрубая людей пополам. Часть галереи обрушилась в воду вместе с сидящими там.

Многие египетские ладьи теперь имели таран по образцу финикийского, поэтому «Киприда» получила удар и под водой.

«Мерит-Ра» отклонилась вправо. Воины и моряки отталкивали поражённый корабль баграми, копьями и вёслами. «Лотос», укреплённый на прочном кедровом брусе, вырвался из тела «Киприды». Пентера накренилась на левый борт. Громадная пробоина коснулась волн…

* * *

«Ужас нечестивцев» обстреливал «Атропу» свинцовыми ядрами. Били в упор, целясь пониже, так, чтобы пробить борт у самой воды. Пристреливаясь, дважды промахнулись, снаряды взметнули фонтаны брызг. Третье ядро сломало пару весел (их рукоятями покалечило гребцов), но борт не пробили. Наконец, четвёртое врезалось в стэйру «Атропы» в месте крепления тарана. Ипи, стоявший на носовой стрелковой надстройке «Мерит-Ра», все это хорошо видел и удовлетворённо дёрнул уголком рта.

«Атропа» закончила разворот для выхода на прямую таранного удара, и в этот момент кто-то из орудийной обслуги македонской гексеры рванул спусковой рычаг носового палинтона, заряженного горшком с нефтью. Между кораблями было всего два десятка локтей. С такого расстояния слепой попадёт. Вот и попали. Горшок по пологой кривой пролетел над бортом и врезался в пирамиду ядер с неугасимым огнём. Их всего-то шесть штук оставалось…

Над носом «Ужаса» взметнулся столб пламени, превратившейся в огненный вихрь, локтей в пятнадцать высотой.

На помощь горящему «Ужасу» поспешила одна из пентер Энила, подошла вплотную и снимала людей. Однако, Ранефер не видел всего этого. Он надел стрелковый щит на предплечье и выхватил лук.

Коршун заметил во взгляде Верховного Хранителя знакомое синее пламя. Похоже, этой эллинской ладье не суждено стать очередным трофеем победоносного флота Та-Кем…

Хранители и Нейти-Иуни тратили годы жизни, отрабатывая умение выпускать стрелы с быстротой, казавшейся чужеземцам просто невозможной, но то, что сейчас творил Ранефер, обезумевший от гнева, никому в Священной Земле не под силу. Он выпускал стрелу за стрелой с невероятной быстротой. Нахтра, сам отличный лучник, глазом моргнуть не успел, как стрелковая сума Ипи опустела. Ранефер раздражённо обернулся, подносчик торопливо протянул ему новую связку стрел. Две вражеских стрелы, звякнув, скользнули по щиту, а одна попала в горло стоявшего рядом пехотинца «себек-аха». Упали ещё несколько человек.

Потери македонян на «Атропе» оказались куда больше. Погиб триерарх и большинство эпибатов. На палубе почти никого не осталось. Одним из последних был убит кормчий. В галерее гребцов творился хаос. Неуправляемая «Атропа» беспомощно разворачивалась.

Ранефер опустил лук. Колени подломились, он оперся о станину машины. Нахтра помог ему снять щит с левой руки, и передал флягу, которую тот осушил тремя могучими глотками.

— Нельзя так… — Коршун покачал головой, — ты совсем обезумел. На второй суме ты стал промахиваться. Когда такое было, чтобы ты, Дважды Посвящённый, промахивался?

— Следил? — Ипи дышал часто и прерывисто.

— Следил, — подтвердил Нахтра, — а как не следить? Ты бил, как одержимый, я гадал, что разорвётся раньше — тетива или твоё сердце.

Ипи отвечать не стал, сгруппировался и крикнул:

— Держись!

Надводный таран «Мерит-Ра» врезался в корму «Атропы», буквально отрезав её широким лезвием «лотоса».

Отвлёкшийся Коршун едва удержал равновесие.

Кормовой завиток-афластон отвалился, треснул киль, вздыбленный из-за крена на нос. Через мгновение «Мерит-Ра» врубилась в изуродованную гексеру всей своей тяжёлой «грудью». В нескольких местах полопались доски обшивки гексеры и изувеченный корабль начал быстро погружаться.

Ипи перегнулся через борт. Мачта, весла, доски и трупы. Всплывали все новые обломки и тела.

— Эллинов ловите, если есть кто живой. Не добивать. Если уцелели в этой бойне — на то воля Нетеру.

«В этой бойне…»

Ранефер вскочил на борт, держась за канат. Огляделся. Дым кругом, но уцелевших кораблей противника вроде не видно. Но по левую руку явно ещё кипит бой.

— Раемресут, меняй гребцов, но выжми из «Мерит» невозможное, надо как можно быстрей помочь отряду Нимаатра!

* * *

«Гнев Мелькарта» устремился к большой ладье мицри, удачно подставившей борт. Ладья эта носила имя «Амен-Ра Опаляющий», но сейчас её осадные луки уже не метали огонь, слишком сблизились противники, перемешались. Таран ударил по касательной, ободрал днище ладьи. Обшивка треснула, открылась течь. Оба корабля, вздрогнув, остановились. Вот тогда «Гнев Мелькарта» и дорвался до своей добычи.

— Жри!

Треск ломаемого дерева в это мгновение был для Адар-Мелека лучшей музыкой.

«Гнев Мелькарта» ударил в незащищённую «скулу» египетской ладьи почти на полной скорости. Таран вошёл как нож в баранью тушу, добрался до носовой переборки[68] и сломал её.

Наварху показалось, что земля перемешалась с морем. Моряки и гребцы, не удержавшись на ногах, полетели вперёд, опрокидывались уцелевшие лёгкие метательные машины. Два сцепившихся здоровенных корабля начали разворачиваться. Трещали доски, таран мог отломиться в любой момент. Пробоина становилась все шире.

— Работать назад! — закричал Бен-Аштарт.

Начальник гребцов и без него знал, что делать. Брызгая слюной, он орал команды и отбивал деревянной колотушкой темп.

Египетские лучники пришли в себя. Над ухом Адар-Мелека свистнула стрела.

«Второй раз Дева Шеоль губами коснулась».

* * *

Высокородный Хнумхотп, командир «Амен-Ра опаляющего» год назад сражался с эллинами на феду-хенти, которую пришельцы назвали бы тетрерой. Тогда он смог снять уцелевших моряков с горящей «Львицы», за что был отличен Ранебом. Старик, которого все флотские очень любили и ценили, вручил Хнумхотпу новейшую ударную ладью. Но по возвращении в Бехдет досталась герою ещё большая награда. Там он вновь встретил ту, которую давно безответно любил. Она была отдана надменному Верховному Хранителю, хотя тот не очень-то и нуждался в ней. Просто высокородному сановнику требовалась супруга, наследники. Любви там не ночевало.

Хнумхотп сгорал от ревности. Он то желал Ранеферу смерти, то стыдился этого чувства. После битвы при Мегиддо Нефрумаат почему-то впала в немилость. Хнумхотп не знал причины, она так и не открыла её. От расспросов на щеках возлюбленной начинали блестеть слезы. Она отговаривалась тем, что во всём виновата сама. Тогда Хнумхотп закрыл ей уста поцелуем. И Нефрумаат ответила. Ответила так, как способна лишь жрица той, кто одаривает смертных искусством любви.

Они были вместе совсем недолго. Однажды Верховный Хранитель застал их вместе, когда пришёл проведать детей. Он церемонно приветствовал уахенти, не выказал никакого возмущения. Ему, неверному мужу, было всё равно, с кем проводит ночи его отвергнутая неверная жена. После Ранефер отправился в дальний поход, но и Хнумхотп был вынужден уехать, последовав за своим командиром Нимаатра.

Кулак касается плеча — взвести. Два пальца — разрывная стрела. Левая рука поднята вверх. Трубка зашипела, выплёвывая искры. Скрипят бронзовые плечи Аабу-хеви, «слоновьего лука».

— Бей!

В этом бою Хнумхотп с самого начала находился на носу, у осадных луков, избивая врага собственной рукой.

— Берегись!

С ладьи фенех прилетела огненная «паутинка». Один из моряков не заметил опасность и теперь орал, катаясь по палубе: поймал его Апоп в свою страшную сеть. Товарищи подскочили, бросились тушить, но несчастный уже перестал биться в агонии и замер. Да будет сладок путь его в Те-Мери, да не осудит утомлённого Усер, да примет Маат под крыла свои… Но некогда горевать об очередном ушедшем в Землю Возлюбленные. Много уже ремту сегодня ступило на Закатный берег. Пусть же порадуются, что врагов сбежалось к Стражнице Амет гораздо больше.

Египтяне заметались. Некоторые продолжали осыпать финикийцев стрелами, другие тушили пожар. Адар-Мелек бесстрашно стоял во весь рост, не прячась, и выкрикивал язвительные поношения в адрес «напудренных евнухов». Он вскинул руку со сжатым кулаком, хлопнув ладонью другой руки по локтевому сгибу.

— Шлюхи! Мой отец драл вашего сраного Джедхора, а я драл вашего трусливого Нектанеба[69]! И вашего нарумяненного Тутмоса отдеру! А когда Всеблагой Господин назначит час мой, я и на том свете вас драть буду во все дыры!

Вряд ли кто-то из «шлюх» в грохоте битвы его услышал и, обидевшись, решил заткнуть крикуна, но Баал-Хамон почему-то решил, что час Адар-Мелека уже пробил. Громовая стрела, которую мицри зовут «Херу», ударила в палубу между ног наварха, задев подол длиннополого чешуйчатого доспеха. Финикиец вздрогнул от неожиданности, попятился, потерял равновесие и присел на корточки, словно в нужнике. Один из воинов бросился было на помощь, но, заметив, что из-под задницы наварха идёт дым и летят искры, споткнулся на полпути.

— Да чтоб тебя… — только и успел вымолвить Адар-Мелек.

Вспышка. Громкий хлопок. Человек пять повалились на палубу. Двое так и не поднялись. Остальные сидели, ошалело вращая безумными глазами, перемазанные с ног до головы кровавыми ошмётками. У одного на коленях лежала оторванная рука. Чужая. На её среднем пальце тускло поблёскивал перстень с большим изумрудом. Все, что осталось от Адар-Мелека, жадного до чужих тронов, метавшегося между Тутмосом и Александром, храброго лишь на пороге смерти, но все же исполнившего свой долг до конца.

Однако, хотя и не защитил Баал-Хамон своего верного раба от знакомства с Девой Шеоль, но позволил спуститься к ней в большой компании. В очень большой.

Израненный, пылающий «Гнев Мелькарта» садясь носом, огрызаясь, отползал прочь от «Амена» и Хнумхотп, избивая ускользающего врага стрелами, совершил непростительную ошибку. Он увлёкся и забыл о «Красе Цидона». Кормчий без приказа не маневрировал и «Красотка» на полной скорости врезалась в почти неподвижную ударную ладью.

«Амен» вздрогнул и накренился. Первая пробоина не была смертельной, но второго тарана не пережить, Хнумхотп понял это сразу. Нет, он не покинет корабль. Он будет бороться до конца и вернётся в Бехдет победителем, снова обнимет возлюбленную Нефрумаат. Вернётся…

Поднятая ладонь замерла. Тускнеющий серый глаз целил в корму ненавистной пентеры фенех, но видел перед собою красное золото Реки, по которому неспешно шла изукрашенная ладья Анпу, чтобы отвезти воина на Западный берег. По лицу Хнумхотпа стекала тонкая струйка, обрываясь на пектораль и чешую…

* * *

— «Священный Хашет» горит! — крикнул начальник стрелков «Пчелы и Тростника».

Нимаатра взглянул в указанном направлении и содрогнулся.

— Надо помочь им! — закричал кто-то из моряков.

— Не приближаться! — рявкнул Нимаатра, удивляясь собственному голосу и добавил еле слышно, — там уже никого не спасти…

Моряки испуганно переглядывались — посреди бухты разгорался гигантский погребальный костёр для нескольких сотен человек. Уже не первый в этот день, но предыдущие сгоняли на пристань к Харону души эллинов, этот же в одночасье лишил достойного погребения множество ремту, погибающих в пламени.

Губы Знаменосца шевелились, тихо шепча:

— Да смилуется Усер над погибшими на водах, да узнает Всевладычица лица, съеденные рыбами, огнём и зверем, ибо Маат ведомо все, да будет им уготовано достойное место по ту сторону Заката на Реке…

Нимаатра посмотрел правее и увидел тонущий «Амен», нос которого уже полностью ушёл под воду. Проклятье! Знаменосец уже не шептал, а кричал во весь голос:

— Да укрепит Нейти длань мою для праведного возмездия! Да установит Истину Прекраснейшая, да покарает нечестивцев и заслонит крылами меня и воинство моё от оружия их!

* * *

«Гнев Мелькарта» тоже погружался, повреждения оказались слишком велики. Моряки прыгали за борт и плыли к берегу. Бен-Аштарт неподвижно стоял у рулевых весел и весь его вид говорил о том, что триерарх покидать корабль не намерен. Он спокойно смотрел по сторонам и одним из первых увидел ещё одну приближающуюся вражескую ладью. На надводном таране у неё сидела страшная зверюга, что-то вроде крокодила с лапами хищной птицы, свисающими до воды. Бен-Аштарт узнал чудовище — это Амет, которая по вере мицри жрёт сердца покойников. За нею двигались ещё несколько кораблей. Если бы триерарх умел читать письмена мицри, он разобрал бы надпись на знамени одной из вражеских пентер — «Аменеммаат Энил». Даже имя сменил подлый предатель. Впрочем, узнать это Бен-Аштарту было не суждено.

«Сердцеедка» направлялась к «Красе Цидона» и опытный триерарх сразу понял, что Зор не успеет увернуться, он потерял ход. Бен-Аштарт, только что радовавшийся успеху «Красотки», глухо зарычал сквозь зубы — мицри никого не оставят безнаказанным в этом бою. Он отчаянно крутил головой, выглядывая, есть ли ещё кто-то из своих поблизости. И увидел. Из клубов дыма вынырнула «Пандора». Пнитагор видел угрозу «Красе» и спешил на помощь.

Корабли киприотов подхватили захлебнувшуюся атаку финикийцев. Пнитагор вдосталь насмотрелся на страшный огненный бой, не щадящий ни своих, ни чужих. Он решил действовал по старинке — проход вдоль борта, разворот, удар. Финикийцы смогли сломать строй египтян и теперь сразу несколько ладей представляли собой лакомую добычу. Наварх высмотрел себе цель, безошибочно определив главную вражескую ладью, корабль египетского архинаварха.

Автолик уверенно направил «Пандору» к «Пчеле и Тростнику». Атаку поддержал «Ахилл», идущий совсем рядом, так, что между бурунами от весел обоих кораблей даже лодке-однодревке не втиснуться.

Пнитагор видел, что наперерез «Пандоре» спешит ещё одна египетская ладья. Он видел, что она не успеет. Злая усмешка появилась на лице наварха.

«Я отомщу сынок, отомщу за тебя!»

* * *

Пире был родом из пригорода Па-Уда, второго по величине портового города Та-Кем. С шести лет ходил по Священным Водам с братьями утку бить. По заболоченным, заросшим тростником берегам как до неё доберёшься? Это нужен ловчий камышовый кот, стоящий как лодка. Все удобные угодья обязательно «чьи-нибудь». Хороший селезень может стоить дороже откормленного гуся. К тому же, за отстрел «их уток» крестьяне могут не только палок всыпать, но и лодку продырявят.

Приходилось ходить по реке. В любую погоду. На вёслах и парусе Пире был ещё слабоват, зато птицу бил, какую бы волну не нагонял встречный северный ветер. В одиннадцать отец подарил ему неплохой лук, вроде тех, что в Нахарине делают. Иной охотник, конечно, лишь снисходительно усмехнулся бы. У них луки бывают лучше, чем у колесничих, лучше даже, чем у Нейти-Иуни. Но для Пире это был настоящий лук, нечета самодельной деревяшке. В тот день он был счастлив.

Через четыре сезона, отец, поговорив с кем-то важным, отправил его в Бехдет. Лук Пире сказали не брать, настоящий дадут. Он навсегда запомнил, что почувствовал, когда понял, что сии слова означают.

В «младших воинах» Пире провёл только два разлива, вместо положенных четырёх. Прожив всего четырнадцать разливов, он получил чешую, лук и хопеш. Стал воином «Тетнут-шесер» — морским стрелком.

Его определили на «Асет». Как самый лёгкий, он обычно сидел на мачте. В битве при Тисури снял двух акайвашта. Тогда он впервые взял человеческую жизнь.

Позже его перевели на «Пчелу и Тростник». Вот и сейчас Пире бил с мачты. Чёрный вонючий дым, порождённый горящей «кровью Геба», казалось, окутал все мироздание. Он заставлял тело содрогаться от кашля. Слезились глаза. И все же со своей мачты Пире мог обозревать побоище куда лучше, чем с палубы. Он первым заметил две крупных ладьи акайвашта, спешащих к «Пчеле». Видел, что идущая им наперерез «Стражница Амет» не успевает прикрыть корабль Знаменосца.

Пире кинул взгляд на стрелковую суму. Судя по цветным пяткам торчащих оттуда стрел, у него остались только обычные. Да и будь «особые», разве можно одной такой остановить здоровенную ладью? Но раздумывать времени не осталось. Руки все сделали сами. Стрела легла на тетиву. Заскрипели плечи лука. Пире вздохнул, беззвучно воззвал к Нейти, прицелился, замер. На одно краткое мгновение. Пальцы разжались. Гудящая тетива задрожала возле голого, ничем не защищённого предплечья, но не коснулась его. Пире опустил лук и с почти священным трепетом заворожённо смотрел на дело рук своих.

* * *

«Пандору» неожиданно повело в сторону.

— Какого… — вздрогнул Пнитагор, рывком повернулся к корме и осёкся.

Автолик висел на рукояти правого рулевого весла, навалившись на него всем телом. В груди у него торчала стрела.

Пентера послушно рыскнула влево.

— Правый, табань! — отчаянно заорал Пнитагор, — держите кормила!

Прежде чем келевст и матросы на корме успели понять, что происходит, «Пандора», ломая свои и чужие весла, врубилась в борт «Ахиллу».

Наварх, мчавшийся к педалиону, полетел на палубу. «Ахилла» закрутило, он соскользнул с тарана «Пандоры», обнажив смертельную рану. Бронзовый бивень, разворотив брюхо собрату, обломился, но пробоину не заткнул. В неё хлынула вода. Открылась течь и у «Пандоры».

Пнитагор, поднявшись на четвереньки, закричал. Закричал страшно, всю свою ненависть и отчаяние вложив в этот звериный вой.

Египтяне явно хотели превратить в трофеи оба македонских корабля, так удачно «убивших» друг друга. Они не собирались более калечить добычу и били обычными стрелами, торопясь очистить палубы «Пандоры» и «Ахилла» от людей. Одна стрела оцарапала Пнитагору левую руку, другая пронзила правое бедро. Македоняне метались, пытаясь укрыться от стрел, но удавалось это немногим. С высокого борта «Стражницы Амет» все они были видны, как на ладони.

Припадая на ногу, Пнитагор поспешил на нос, где стоял особый стреломет, изобретённый недавно соратником Диада, механиком Харием. Таких на флоте было всего два и один погиб вместе с «Талосом». А второй стоял на «Пандоре», он уцелел и с его помощью Пнитагор намеревался продать свою жизнь, как можно дороже.

Харий назвал своё изобретение «полиболом». Это была очень хитроумная машина. На станине крепилась цепь, приводимая в движение воротом. Тетива лука цеплялась крюком, соединённым с цепью, плечи натягивались. Из короба, укреплённого сверху, в жёлоб падала короткая стрелка. При дальнейшем вращении ворота зацеп освобождал тетиву, стрелка улетала в цель, а движущийся на цепи по кругу крюк снова начинал процесс заряжания. Непрерывно вращая ворот, можно было безостановочно стрелять, пока в коробе оставались стрелы[70].

Слабый лук полибола бил недалеко, но иного Пнитагору сейчас и не требовалось. Едва на бортах надстроек «Стражницы Амет» открылись дверцы, выпускающие абордажников «себек-аха», наварх с остервенением рванул ворот машины.

— Н-н-а-а-а!!!

Изобретение Хария работало. Две дюжины «себек-аха» серп Таната срезал, как спелые колосья. Стрелы быстро кончились. Пнитагор отшатнулся, бросил ладонь к левому бедру, но рукояти меча там не оказалось. Выскользнул меч из ножен, когда наварх валялся на палубе.

«Зараза…»

А больше в голове его не было никаких мыслей. Сплюнув под ноги набегающим египтянам, Пнитагор повернулся к ним спиной, устало сел на палубу и закрыл глаза.

* * *

Ранефер удовлетворённо обозревал затянутую дымом бухту. Противник прекратил сопротивление. То тут, то там сквозь рваные клочья тьмы виднелись невредимые ладьи ремту, отовсюду звучала многоголосая торжественная песнь серебряных труб. Он наслаждался ею и потому не сразу заметил, как в эту музыку ворвалась чужая. Резкая, тревожная. Она звучала откуда-то с севера, из-за спины.

— Что это? — спросил Нахтра.

— Не знаю, — озадаченно ответил Ипи и приказал, — Раемресут, выведи ладью из этой Апоповой задницы!

А когда «Мерит-Ра, выходящей в лучах Хепри», покинув зловонное облако, оправдала своё имя и вновь предстала пред очами сияющего ока Триединого, Ранеферу осталось только выругаться:

— Хтору мэт, шат абу…

Навстречу «Мерит» двигался строй кораблей. На носах и мачтах висели щиты, и на каждом из них сверкала шестнадцатью лучами звезда Аргеадов.

Пришёл Неарх.

7

Игры сильных

Кипр

Из-за поворота дороги доносился нарастающий шум — конское ржание, топот сотен ног, скрип колёс. Анхнофрет коснулась руки возницы, тот легонько стегнул вожжами лошадей, и колесница посланницы подъехала к Александру, который сидел верхом на Букефале, как обычно покрытом леопардовой шкурой вместо попоны. Царь был одет в пурпурную, расшитую золотыми меандрами рубаху с длинным рукавом. На плечах шафрановый плащ. На ногах, обычно босых во время верховой езды, красовались таларии[71] с серебряными крылышками, укреплёнными так, чтобы не причинять неудобств ни коню, ни всаднику. В волосах Александра сверкал золотой венок. Анхнофрет уже знала, что для эллинов высшая награда и знак отличия — венок лавровый или оливковый, а вовсе не золотой. Но царь, не будучи победителем Игр, хотел подчеркнуть их важность и значимость. Атлеты-победители будут получать почести выше царских. Так и должно быть.

Александр сидел к Анхнофрет спиной, смотрел на дорогу. Услышав, как подъехала колесница, он обернулся. Посланница, не говоря ни слова, кивнула. Александр перевёл взгляд на выстроившихся позади него воинов, царскую илу «друзей» и агему щитоносцев. Птолемей, который командовал эскортом, коротко распорядился:

— К встрече!

Гипасписты подхватили опущенные на землю щиты, подобрались, вытянулись. Гетайры заставили коней встать ровнее.

Из-за поворота показалась колесница, потом ещё одна и ещё. Они были запряжены парами лошадей, над головами которых покачивались ярко окрашенные страусиные перья. Каждой колесницей правил возница лёгкой пластинчатой броне[72], а рядом стоял воин в более тяжёлых доспехах. Какое иное облачение может выглядеть торжественнее начищенной чешуи, сверкающей на солнце сотнями крошечных солнц?

— Это Щитоносцы, телохранители Величайшего, — подсказала Анхнофрет Александру.

Тот кивнул.

Один из египтян, увидев македонский строй, повернулся назад и взмахнул рукой. Тотчас за холмом торжественно запели трубы. Четыре колесницы Щитоносцев разъехались в стороны, на обочины дороги, кого-то пропуская. Скоро стало ясно — кого.

Фараон, облачённый в торжественный церемониал, увенчанный синей короной Хепреш, правил сам. Рядом с ним на площадке колесницы стояла стройная женщина в белоснежном платье и пышном чёрном парике. На груди её красовалась тяжёлая пектораль.

За Величайшим следовали упряжки с воинами, которые держали в руках знамёна, незнакомые эллинам символы на перевитых лентами древках. Потом появились колесницы со стражами фараона, Храбрейшими и Хранителями. Триста колесниц. Далее ехали высокородные сановники, шли пешие воины, слуги. Кроме них в свиту Величайшего входили музыканты, художники, поэты, танцовщицы. В хвосте колонны, растянувшейся на два десятка стадий, двигались вереницы навьюченных ослов с поклажей для всей этой огромной массы людей.

Александр пустил Букефала шагом. Свита царя осталась на месте, только колесница посланницы последовала за вороным «фессалийцем», чуть поотстав. Букефал прочувствовал торжественность момента и затанцевал, двигаясь грациозной переступью, что при его немалых размерах выглядело весьма внушительно. Красота и мощь. Его хозяин и друг даже, как будто, выше ростом стал. Прямая спина, гордо вскинутый подбородок.

Колесница Величайшего приблизилась и взгляды царей встретились. На мгновение Александру показалось, что в глазах Тутмоса читается восхищение. Царь перевёл взгляд на Мерит-Ра. Пальцы с силой сжали поводья. Меж бровями пролегла глубокая складка. Глаза супруги фараона лучились синевой, столь необычной среди темноглазых египтян.

«Я же говорила тебе, нет грядущего и ушедшего, есть Река…»

Боги, возможно ли это?

Александру почудилось белое пёрышко, неспешно плывущее в полуденном мареве между ним и спокойно-величественной Мерит-Ра.

«Тебя несут воды, как щепку… Сын бога…»

Александр тряхнул головой, отгоняя морок, и легко поднял Букефала на дыбы.

— Радуйся и живи вечно, царь Тутмос Менхеперра, владыка Та-Кем!

Фараон смотрел на него снизу вверх. Это плохо. Не следует с такого начинать. Александр спрыгнул на землю. Букефал замер, как вкопанный.

Царь сделал несколько шагов вперёд и остановился. Тутмос последовал его примеру, сошёл с площадки колесницы, приблизился.

Они были одного роста, оба невысокие, но фараон превосходил Александра шириной плеч. Некоторое время два властителя стояли друг напротив друга, оценивающее глядя глаза в глаза. Затем царь сказал:

— Я счастлив, наконец, приветствовать тебя, Тутмос Менхеперра!

— Как и я тебя, Александр, — ответил фараон по-эллински и добавил на языке ремту, — а-бити, великий царь.

Они одновременно шагнули друг к другу, сцепили предплечья. Македоняне ударили древками копий в щиты, радостно запели серебряные трубы египтян.

— Будь моим гостем, пар-аа, Величайший!

Эти слова Александр произнёс на языке ремту, а затем продекламировал по-эллински:

— Все, что осталось у нас, все, что нам боги дают.

Самое лучшее мы принесём. И если увидишь

Друга, поведай ему, что за друзья у тебя[73]!

Тутмос сдержанно кивнул, не желая признаваться, что понял, хорошо, если половину тирады, оглянулся на Мерит. Она сказала мягко:

— Великая честь для нас быть гостями в твоём доме, царь.

Александр учтиво поклонился ей.

— Я рад приветствовать и принимать так же и тебя, царственная Нефер Мерит-Ра Хатшепсут Нармер-Нофрет[74].

Мерит покосилась на Анхнофрет и сказала:

— Ты удивил меня, великий царь.

— Тем, что назвал твоё полное имя? Твоя посланница сообщила мне его, как и все титулы.

— Я предлагаю опустить их, — улыбнулась Мерит, — их перечисление займёт слишком много времени. Но ты должен извинить нас, великий царь. Птолемей не назвал нам твоих титулов. Невежливо для гостя должным образом не приветствовать хозяина.

— Как нам называть тебя, а-бити? — спросил Тутмос.

— Просто — Александр.

Царь повернулся и вскочил на Букефала. Величайший взошёл на колесницу.

— Ромб! — скомандовал Птолемей.

Гетайры, стоявшие колонной вдоль дороги, шагах в тридцати от неё, быстро перестроились в ромб.

— Шагом, вперёд!

Царская ила двинулась к дороге, сохраняя идеальность построения, любимого фессалийцами за то, что оно позволяло коннице в бою быстро менять направление атаки, не расстраивая ряды. Это гетайры немедленно и продемонстрировали фараону. Когда они достигли дороги, Птолемей прокричал:

— Направо!

«Друзья» разом поворотили коней. Тот, кто располагался на правой оконечности ромба, оказался во главе отряда.

— Рысью, вперёд!

Всадники касались коленями друг друга и, даже когда ускорились, строй не разорвался. Тутмос, хотя изо всех сил старался сохранять царственную невозмутимость, не сдержал восхищения, чуть скривил губы и едва заметно покачал головой. Это не укрылось от Александра, который внимательно следил за выражением лица фараона. Царь улыбнулся. Демонстрация удалась на славу.

— Да, это тебе не та-неху и не хабиру, — сказал Тутмос, повернувшись к Мерит-Ра, — видел бы Аменемхеб… Старик не поверит, что подобное возможно. Интересно, они и в бою на такое способны?

— Судя по всему, да, — сказала Мерит, — Ипи рассказывал.

— Он не видел, — возразил фараон, — видел Нахтра. А теперь и я. Должен признаться, впечатляет. Какие ещё нас ждут сюрпризы?

Тем временем по команде Птолемея вслед за гетайрами двинулись гипасписты. Они шагали в ногу. Впереди шёл флейтист и насвистывал ритм.

Александр пустил «фессалийца» шагом, жестом пригласив фараона продолжить путь. Тутмос легонько стегнул лошадей. Следом за его колесницей пристроила свою Анхнофрет. За ней потянулась вся процессия.

Через некоторое время впереди показались сложенные из дикого камня стены Саламина.

— Эллины считают, что град сей построил знаменитый лучник Тевкр, сын Теламона, — сказал Александр, — он назвал его в честь своей родины, острова у берегов Аттики. По преданию это случилось после Троянской войны, однако мы уже знаем, что до неё ещё далеко, а Саламин, между тем, существует. Критяне зовут его — Сарамину. Стало быть, наши предания ошибаются. Как выяснилось, не только они. Прежде мои знания о вашей стране ограничивались лишь теми сведениями, которые сообщил Геродот, учёный муж, побывавший в Египте и общавшийся со жрецами. Рассказы Птолемея, а потом и беседы с Тутии и Анфеей вынуждают меня теперь с большим недоверием относиться к книге сего мужа. Слишком много обнаружилось противоречий между тем, что писал он и тем, что я услышал о Египте за последнее время.

— С Анфеей? — переспросила Мерит-Ра, — кто это?

— Так мы зовём твою посланницу, — ответил царь, повернувшись к улыбающейся Анхнофрет.

— В первые дни они называли меня Анферет, — пояснила она, — теперь зовут Анфеей.

— Надо признать, ваши имена довольно сложны для нас, — добавил Александр, — ты не представляешь, царственная Мерит-Ра, каких трудов мне стоило запомнить и правильно произнести твоё полное имя.

— А что означает имя «Анфея»? — спросил Тутмос.

— Цветок.

— Вот как? — фараон и Мерит-Ра переглянулись.

Фараон посмотрел на Анхнофрет.

— Это что, совпадение?

Та пожала плечами.

— Я не называла своё прозвище.

— Так говоришь, будто они прежде не слышали о Ядовитом Цветке Тростника, — хмыкнул фараон.

— Не слышали, Величайший. Ты забываешь, что им неизвестно ещё очень многое из того, что не является секретом для любого простолюдина на всём побережье от Бехдета до Киццувадны.

— Я смотрю, твою красоту оценили по достоинству, — сказал фараон странным голосом.

Мерит бросила настороженный взгляд на супруга и поспешила переменить тему.

— Так значит, царь, тот путешественник, побывавший в Та-Кем, в своих рассказах исказил наши обычаи?

— Он описал их великое множество, и где там истина, а где выдумка, я пока не берусь судить. Но вот в том, что касается ваших верований, он присочинил изрядно, как я теперь вижу. По его рассказам, вы верите в тех же богов, что и мы, только зовёте их иначе. Нашего Зевса он назвал Амоном…

— Аменом, — поправила Анхнофрет.

Царь кивнул.

— Аменом. А, к примеру, Диониса — Осирисом.

— Усером.

Александр засмеялся.

— Я думаю, в душе она считает, что проще научить правильно говорить дерево, чем избавить меня от привычек называть все на эллинский лад.

Анхнофрет тоже засмеялась, а Мерит улыбнулась. Фараон веселья не разделил и сохранил невозмутимое лицо.

— У вас много богов, так же, как у хатти? — спросил Тутмос.

— Да. Наши историки и философы считали, что у египтян богов ещё больше. Анхнофрет рассказала мне, что ваши Нетеру — существа иной природы.

— Это так, — подтвердила Мерит, — мы не считаем их богами. Есть лишь один Бог, Сокровенный Ра, единый в трёх ликах. На рассвете он — Хепри, в полдень — Амен, а позже — Атум, создатель заката. Нетеру — лишь его проявления, хотя высшие из них наделены собственной волей.

— Все это с трудом поддаётся осмыслению, — покачал головой Александр, — хотя некоторые из эллинских философов придерживаются схожих взглядов на природу богов.

— Вот как? — удивилась Мерит.

— Есть один Бог, меж богов и людей величайший. Так говорил Ксенофан Колофонский. Мой учитель полагал, что Ксенофан подразумевал под Единым Богом все сущее, Космос. Люди дают ему разные имена, отдаляясь друг от друга.

Букефалу не хотелось идти шагом, он снова нетерпеливо затанцевал, предлагая хозяину ускориться. Александр придержал его, ласково потрепал по шее и, подняв глаза на царственную чету, сказал:

— Мы с вами делаем шаг навстречу. Это небывалое событие. Никогда прежде чужеземцы не допускались для участия в Играх.

Мерит сказала осторожно:

— Все же только ремту ты пригласил на сии празднества, великий царь.

— Всему своё время, — ответил Александр, — Зевс наказал дарителя огня, но не отнял дар. Многие из моих людей не понимают меня, но всему своё время. Они поймут.

* * *

Александр ещё в начале зимы повелел выстроить в Саламине дворец. Уже тогда, после переговоров Птолемея, предполагалось, что фараон остановится здесь со своей свитой. Сам царь удовлетворился привычной походной палаткой. Когда в Александрию Киликийскую приехала Анхнофрет, она рассказала Александру, что Величайший тоже предпочёл бы обстановку военного лагеря. Действительно, узнав, где предлагает ему поселиться радушный хозяин, фараон вежливо отказался, сославшись на то, что не может злоупотреблять его гостеприимством, когда сам царь будет жить в шатре. Сошлись на том, что во дворце будут проводиться встречи и пиры.

Египтяне разбили свой лагерь неподалёку от македонского, который был впятеро больше. Анхнасир высказал озабоченность по этому поводу:

— Их намного больше, чем нас, что если…

— Успокойся, — перебила его Мерит-Ра, — ты стал слишком мнителен. Нам ничто не угрожает. Александр не поступится своей честью. Я по глазам вижу — она для него важнее всего. А то, что эллинов много, вполне естественно, теперь они считают эту землю своей.

Анхнофрет, узнав об опасениях поверенного Ипи, объявила, что Игры священны для эллинов.

— Они чтят законы гостеприимства. Кроме того, здесь царит великое перемирие, они называют его — экехейрия. Ещё десять дней назад спондофоры торжественно объявили о его начале.

— Спондо… кто?

— Спондофоры, глашатаи. Мне рассказали, что однажды какой-то из эллинских городов отказался прекратить войну в дни Игр. Тогда на него наложили большой штраф и запретили участвовать в состязаниях[75]. Ещё был случай, когда из-за экехейрии эллины не собрали своевременно войско для отражения нашествия многотысячных ратей завоевателей. Врага встретил в каком-то ущелье небольшой отряд. Несколько дней горстка эллинов мужественно оборонялась, все они погибли. Великий подвиг.

— И что, так никто и не пришёл к ним на помощь? — спросил Анхнасир.

— Нет. Священный мир. Игры для них — не просто состязания мужей.

— Расскажи, как царь принял тебя, — попросила Мерит.

— Немало удивился, — усмехнулась Анхнофрет, — они не привыкли, чтобы женщина возглавляла посольство, да и вообще занимала государственные должности. Некоторые военачальники хмурились и взирали исподлобья.

— Он тоже так смотрел?

— Вот как раз он — нет. Я потом побеседовала с Птолемеем, и он рассказал мне про мать царя. Судя по всему, это очень властная женщина. Она уроженка Эпира, небольшой страны, граничащей с Македонией. Птолемей сказал, что в Эпире женщины могут наследовать престол наравне с мужчинами. В Македонии это невозможно. Более того, муж царской крови не может занять трон, пока его право не подтвердит собрание войска.

— А в остальных эллинских землях тоже так? Птолемей говорил, что единого государства у них нет.

— По-разному. В некоторых небольших государствах, расположенных там, где теперь находится западная граница царства хатти, правят женщины. Вернее, будут править, — поправилась Анхнофрет, — никак не могу привыкнуть к мысли, что очень многое из открывшегося мне, уже не имеет никакого значения.

— Имеет, — возразила Мерит-Ра, — разве забыли они своих отцов и обычаи предков?

— Я слишком мало ещё успела узнать их обычаев, чтобы судить о том. Но кое-что все же выяснила достаточно подробно. После первого приёма, на котором меня удивило поведение некоторых приближенных Александра, не сумевших скрыть негодования от того, что, по их мнению, Величайший оскорбил царя, прислав послом женщину, я подробно расспросила Птолемея об отношениях мужей и жён у эллинов.

— Птолемея?

— Александр поручил ему помочь мне скорее освоиться здесь. Птолемей рассказал, что замужние женщины у эллинов лишены всякой самостоятельности. Дни напролёт они проводят на женской половине дома, занимаясь хозяйством и воспитывая детей. Они редко выходят на улицу и всегда в сопровождении служанок. Эллины считают, что их жены должны вести себя так, чтобы о них нельзя было сказать ничего хорошего и ничего дурного. Они вообще не должны привлекать к себе внимания.

— Серые мыши, — покачал головой Анхнасир, — так относятся к своим женщинам презренные аму-овцеводы.

— Все это очень странно, — сказала Мерит с недоумением в голосе, — если жены эллинов заперты в четырёх стенах и все их предназначение — лишь прясть и рожать, то в этом они действительно подобны аму. Такой народ не способен к великим свершениям. Взять, к примеру, хатти. Их женщины свободны, и хатти, как ни какой другой народ на престоле Геба, близки к нам по духу. Я думала, что эллины подобны нам, теперь вижу, ошиблась.

— Не все тут так просто, — возразила Анхнофрет, — я тоже высказала своё недоумение Птолемею, и он уверил меня, что подобное отношение к женщинам характерно не для всех эллинов. Некоторые из них, он назвал их фиванцами и спартанцами, дают своим жёнам куда больше свободы. Он сказал, что фиванки выделялись среди других эллинок манерами, утончённостью, склонностью к поэзии. А спартанки укрепляют своё тело наравне с мужами, дабы рожать крепких и мужественных воинов.

— Ты сказала — «фиванки выделялись»…

— Ты, как всегда, очень наблюдательна и внимательна, царственная, — похвалила Анхнофрет, — здесь нет ошибки. Птолемей действительно сказал — «выделялись», а не «выделяются». При этом у него было странное выражение лица, но большего я от него ничего не добилась.

— Пока опустим это, продолжай.

— Наконец, есть среди эллинских жён такие, которые своей образованностью могут затмить многих мужей. Таких называют «подругами». Они независимы и вольны жить, как вздумается. Птолемей с печалью в голосе рассказал мне о своей оставшейся в том времени возлюбленной. Она как раз из таких женщин. Кстати, царственная, ты сказала, что вряд ли эллины отринули обычаи предков. Некоторые уже отринули. Зимой множество воинов Александра взяли в жены дочерей Киццувадны. По обычаям хатти.

— Царь торопится наплодить новых воинов, — фыркнул Анхнасир.

— Царь поступает мудро, — сказала Мерит-Ра.

— О, да, — согласилась Анхнофрет.

— Вижу, он понравился тебе?

— Он прекрасно образован, с ним приятно и интересно общаться. Ты знаешь, что среди чужестранцев мне приходилось иметь дело с мужами фенех, митанни. Они отличаются от Александра, как день и ночь.

— А другие эллины?

— Я пока мало с кем беседовала. В основном с Птолемеем, другие не слишком интересовались мной. Ещё несколько раз говорила со старшим над царскими писцами, Эвменом.

Мерит прищурилась. Благодаря рассказу Шинбаала, Дом Маат был хорошо осведомлён, что это за человек и чем занимается.

— И что ты можешь сказать о нём?

Анхнофрет задумалась.

— Человек на своём месте. Никто не зовёт его Хранителем Трона, но именно таковым он является, все время оставаясь в тени. Очень умён. Очень опасен. Как и Птолемей, сама любезность и обходительность. Возможно, Ипи и Величайший, побеседовав с военачальниками Александра, сочли бы серьёзными противниками кого-то из них, но я вижу то, что вижу.

— А сам царь?

Анхнофрет немного помолчала, потом негромко ответила.

— Та-Кем ещё не знала столь сильного противника. Думаю, ни поверженные Избавителем правители хаков, ни разгромленные Тутимосе цари Фенех, Яхмада и Нахарина, даже близко не могут сравниться с ним.

* * *

Наутро зрители, в число которых были допущены жившие на Кипре критяне и даже хурриты и хатти[76], начали стягиваться к месту состязаний. Стадион был устроен в долине между двумя длинными холмами, склоны которых специально подготовили — на всей их протяжённости сняли дёрн и устроили ступени для сидения. В дальнейшем предполагалось сделать их каменными.

Участники Игр совершали моления и приносили жертвы тем богам, которых избрали в свои покровители. Чужестранцы на этих таинствах не присутствовали. Главное жертвоприношение по традиции должно было состояться после состязаний в беге, победитель которых получал право возжечь священный огонь в роще Альтиса. В окрестностях Саламина таковой, конечно, не было, потому ещё при подготовке к Играм, после долгих совещаний, ею была «назначена» одна из близлежащих рощ диких олив. Именно в ней предстояло срезать ветви для венков, которыми будут награждаться победители. Сделать это должен был мальчик, сын свободных родителей. Этой честью Александр наградил Гермолая, одного из «царских юношей»[77].

Едва встало солнце, а на стадионе уже было не протолкнуться. Египтянам сказали, что с оружием их на состязания не допустят. Хранителям и Щитоносцам это, разумеется, не понравилось. Особенно, когда они увидели воинов царской агемы в доспехах и со щитами. Но вскоре выяснилось, что никто не хотел египтян унизить или подвергнуть опасности жизнь охраняемых ими высокородных и царственных особ. Эллины и македоняне явились без оружия. Да, царские телохранители стояли в ограждении стадиона со щитами, в панцирях и шлемах, но без копий и мечей. Экехейрия.

Женщины на Игры не допускались, и, дабы успокоить эллинов, Александр загодя объявил, что Мерит-Ра и Анхнофрет — жрицы Деметры, которым позволялось присутствовать.

Появился царь с большой свитой, в которую входили полководцы. Все они, как и Александр, облачились в праздничные белоснежные гиматии, головы украсили лавровыми венками (атлеты-победители должны будут получить оливковые). Некоторые несли в руках пальмовые ветви.

Почётные гости заняли предназначенные им лучшие места, Александр поднялся на специально подготовленный помост и начал торжественную речь.

Он напомнил о традициях Игр, указал, что соблюдение обычаев, завещанных предками, поможет эллинам остаться в этом новом мире эллинами. Заметил, что Игры сии, хотя и являются наследницами Олимпийский, Пифийских, Немейских и Посейдоновых, все же будут отличаться и в первую очередь тем, что на них допускаются чужестранцы.

— Ибо всем вам, эллины и македоняне, хорошо известно, что основатель Игр в Олимпии, Геракл, ведёт свой род от царей аргосских, прародителем которых был Данай-египтянин!

Мерит-Ра и Анхнофрет удивлённо переглянулись.

— Что это за Данай? — спросила правительница.

— Не знаю, надо постараться выяснить.

Царь продолжал:

— Многие так же знают, что наиболее почитаемым в Египте богом является Аполлон, учредитель Пифийских Игр. Посему я и допустил для участия в нынешних состязаниях мужей из Египта, во главе которых приехал сам великий царь Тутмос, наш дорогой гость!

Александр указал рукой в ложу, где разместился фараон. Запели трубы. Тутмос, не зная, как ему следует поступить, встал, вызвав приветственный шум на склонах холмов. Хорошее начало.

Далее Александр напомнил, что состязания всегда проводились отдельно для мужей и юношей[78], но из-за того, что последних, не достигших ещё восемнадцати лет, в войске не так уж много, все атлеты будут разделены на две группы — мужи моложе и старше тридцати лет. Это было вторым существенным изменением традиций, но не стало новостью для собравшихся. Свои решения царь объявил за несколько месяцев до Игр и все недовольные своё уже отроптали.

Александр и военачальники (среди высших стратегов отсутствовали Гефестион и Кратер, оставшиеся заправлять делами в Киликии) присоединились к высокородным египтянам. Потом спондофоры представили десять судей, элланодиков, одетых в пурпурные гиматии. Далее состоялась торжественная клятва атлетов и судей, они обещали состязаться честно и уверяли, что не запятнаны никакими преступлениями.

Прежде чем было объявлено первое состязание, на песке стадиона появился могучего сложения муж, нёсший на плечах молодого бычка. Зрители взревели от восторга.

— Кто это? — спросил фараон.

— Диоксипп, знаменитый силач и кулачный боец! — ответил Александр, — пытается покорить достижение Милона Кротонского, шестикратного олимпионика.

— Поистине, могучий муж, — покачал головой Тутмос.

Диоксипп, тем временем, стряхнул жалобно мычащую ношу на землю, удержал за рог. Какое-то время завораживал бычка взглядом, а потом нанёс неожиданный молниеносный удар в голову. Ноги несчастного подломились, и он рухнул на песок.

— Слава Аполлону Дромию! — закричал Диоксипп.

— Слава Аполлону Пиктесу[79]! — подхватили зрители.

— Это жертва богам? — спросила Мерит-Ра, которая в момент убийства быка вздрогнула от неожиданности.

— Да, — ответил сидевший рядом с ней Птолемей, — хотя несколько необычная.

— А Милон не обматывал руки гимантами[80] и уж тем более медные бляхи на них не ставил, — по-стариковски проворчал Парменион, обратившись к своему соседу Тутии, — мельчает народ…

Кулачный боец с натугой взгромоздил поверженного быка обратно на плечи и удалился, под восторженные крики и улюлюканье зрителей.

— Интересно, сможет теперь Диоксипп съесть его? — ни к кому не обращаясь, спросил Птолемей.

— Съесть? — удивилась Анхнофрет.

— Ну да. Милон Кротонский, деяние которого повторил Диоксипп, съедал быка за день.

— Неужели целиком?

— И в одиночку, — продолжал ворчать Парменион, — но этому не сдюжить. Хиловат.

— Милон тоже не был Гераклом, — возразил Птолемей, — вот только в гордыне своей позабыл об этом и глупо погиб.

— Как? — спросила Анхнофрет.

— Рассказывают, что он, испытывая свою силу, расщепил дерево, но застрял в нём, не смог освободиться и был загрызен волками. Зевс наказал гордеца.

На стадион вышли человек сорок атлетов, собиравшихся состязаться в беге на стадию. Они были обнажены и умащены маслом, отчего напоминали бронзовые статуи. Вытянули жребий, по которому элланодики разделили их на группы по четыре человека в каждой.

Пердикка, соседствовавший с Птолемеем, повернулся к стратегу, который сидел у него за спиной.

— Ну что, на кого ставишь, Андромах? На своего беотийца?

— Разумеется, — ответил командир недавно созданного отряда колесниц.

— Проспоришь. Венок в этот раз возьмёт македонянин!

— Клитон, что ли? — насмешливо спросил Андромах, — кишка тонка! На сто одиннадцатой Олимпиаде он вчистую продул Клеоманту из Клейтора.

— Здесь нет Клеоманта, — встрял в разговор Мелеагр, таксиарх фаланги.

— Эх, интересно, кто выиграл в прошлом году? — подключился к разговору Кен, начальник «городских гетайров».

— Я бы поставил на Эврила из Халкиды, — сказал Пердикка, — он совсем немного проиграл Клеоманту. Тот уже староват, а Эврил молод и зол. Про него говорили, что он готовился, как одержимый.

— Что теперь предполагать? — вздохнул Кен, — мы этого всё равно не узнаем…

— Но третьим тогда прибежал Клитон, а он среди нас! Никто его не побьёт, — уверенно заявил Пердикка.

— Надорвётся твой Клитон, — усмехнулся Андромах, — он был ранен в бедро при штурме Галикарнаса. Какой из него теперь бегун?

— Заклад? — протянул руку Пердикка.

— На сколько?

Пердикка покосился на царя, который в это время что-то увлечённо рассказывал Тутмосу.

— На талант!

— С ума сошёл? — удивился Андромах, — откуда у меня такие деньги? Это вы, македоняне всегда первые в грабежах.

— Хорошо, половина. Тридцать мин. Идёт?

Андромах немного поломался, но кивнул.

— Идёт.

— Бег на стадию — древнейший вид состязаний, — рассказывал фараону и Мерит-Ра Александр, — и потому самый почётный. Первым победителем в нём был повар Кореб из Элиды. На четырнадцатых Играх добавился двойной бег, потом длинный бег, пентатлон, кулачный бой и так далее.

Первая группа атлетов подошла к стартовой линии. Зрители притихли, чтобы через несколько секунд взорваться, когда элланодик взмахнул пальмовой ветвью и бегуны сорвались с места.

— А что будет, если кто-то побежит до команды судьи? — спросила Мерит-Ра.

— Торопыг наказывают палками.

Забег был очень скоротечен.

— Около сорока капель[81], - прикинула опытная лучница Анхнофрет время, за которое победитель преодолел отмеренную дистанцию.

Мерит-Ра кивнула.

— Всего сорок капель отделяют человека от почестей, остающихся с ним на всю жизнь, — задумчиво проговорил фараон на языке ремту, — краткий миг. И ради этого мига собиралось грандиозное празднество.

— Они иначе, чем мы, относятся к проклятию Каука[82], - сказала Анхнофрет.

— Праведногласные будут жить вечно в Земле Возлюбленных, — согласно кивнула Мерит, — эллины считают иначе, потому и дорожат каждым мгновением.

После десяти забегов элланодики сформировали из их победителей завершающий. Атлеты выстроились в ряд, приготовились. Судья подал знак.

— Давай, Клитон! — заорал, что есть мочи, Пердикка, — давай, оглоблю тебе в жопу!

Даже грохот Зевсова перуна сейчас не перекрыл бы тысячеголосый рёв толпы.

— Давай, Клитон!

— Македония!

— А-а-а! — в восторге выл Пердикка, обнимаясь с Мелеагром, когда тот, на кого он поставил тридцать мин, первым пересёк финишную черту.

Андромах мрачно скрипел зубами. Александр покинул ложу и спустился вниз. Элланодики вручили победителю пальмовую ветвь и сопроводили на помост, где царь увенчал его оливковым венком.

— Клитон из Пеллы, сын Теринея, победил всех в беге на стадию[83]! — возгласили спондофоры.

— Победитель первых Саламинских Игр! — воскликнул Александр, вскинув руку Клитона, — да воссоздастся величие Эллады и Македонии в этом мире! Слава Дромию!

* * *

В длинном беге неожиданно для всех победил египтянин. Высокий, худой, почти весь забег он «просидел» в середине толпы атлетов и лишь в самом конце вырвался вперёд. Хозяева несказанно удивились, а гости нет. Мерит-Ра рассказала Александру, что сей муж — скороход из числа воинов, служащих на южных рубежах, в твердыне Семна.

— Мы передаём сообщения с помощью сов, но когда требуется донести весть до воинства в походе, птицы этого сделать не могут. Тогда бегут скороходы. Особенно ценятся на этом поприще люди из народа нехси, живущие в Нубии и ещё южнее.

— Полагаю, это те самые, которых мы зовём эфиопами, — кивнул царь и заметил, — но этот муж обликом не отличается от вас. Кожа его не черна.

— Он — ремту по рождению, но прадед его был из нехси и славился, как великий скороход, способный бежать без остановки целый день. Кровь знаменитого предка передалась потомку.

— Среди эллинов тоже есть подобные бегуны, — сказал Александр, — примерно за полтора столетия до моего рождения войско персов вторглось в Аттику. Граждане афинские послали за помощью в Спарту скорохода. Он сбегал туда и обратно на расстояние в две с половиной тысячи стадий, а на следующий день принял участие в сражении у местечка Марафон, был ранен, но, даже не сняв доспехов, побежал в Афины, чтобы сообщить о победе. Преодолев ещё около двухсот стадий, он прокричал на агоре радостную весть и упал замертво[84].

— Бег воинов в полном вооружении вы проводите в его честь? — спросил Тутмос.

— Нет. Это один из древнейших видов состязаний.

Первый день Игр завершился пиром в Саламине. Самым большим затруднением, с которым радушные хозяева столкнулись при организации пира, было то, что египтяне не могли себе представить, как можно есть и пить лёжа, и даже полулёжа. Поставить для них обычные столы и кресла? Есть сидя — признак бедности и варварства. К тому же обеденные ложа были довольно высоки, на них возлегали, поднявшись на специальный приступок. Эллины расположились бы выше египтян, сидящих за столами. Разместить так фараона означало — унизить его. Озадаченная Анхнофрет сказала, что никто из египтян не сочтёт это унижением, но голос её прозвучал не слишком уверенно.

— Кое-кто из моих людей сделает неверные выводы, — заявил Александр, — я не хочу создавать повода для злорадного шёпота за спиной.

Как поступить думали долго. Наконец Птолемей, уже побывавший на египетских пирах, предложил решение. Обеденные ложа для македонян, как обычно, расставили в форме буквы «Пи». Пустующую сторону квадрата, оставляемую для выступления танцовщиц и музыкантов, а так же застольных игр, перегородили столиками и креслами египтян. Причём кресла специально изготовили такими, чтобы пирующие, откинувшись на их спинки, буде возникнет такое желание, располагались полулёжа и тем не сильно отличались от лежащих и опирающихся на локоть эллинов. Кроме того, места для египтян установили на возвышении, благодаря чему создавалось впечатление, что все возлежат и сидят на одном уровне.

Прибыв на пир, цари обменялись дарами. Тутмос преподнёс Александру несколько составных луков и хопешей, а так же полный доспех, бронзовую чешую от плеч до колен. Причём броню специально делали для всадника, то есть снабдили подол спереди и сзади разрезами. Знаменитый в Стране Реки мастер был весьма озадачен подобным заказом, но справился с честью. И луки и мечи так же делали лучшие мастера, оружие стоило очень дорого. Среди подарков была и конская броня.

Массивный налобник с шорами, наборный нагрудник, к которому крепились тяжёлые крупные и толстые чешуи на кольчатой основе, соединяющей их. Такие же составляли шейную броню. Круп не прикрыт бронёй вовсе. Интересно. Конские доспехи бактрийцев, сражавшихся при Гранике, были иными. Они в большей степени напоминали попону.

Броня сделана на крупного жеребца. С кого мерку сняли? Надо думать с тех коней, которые достались Ранеферу после битвы на Пустоши.

Александр вручил фараону железный доспех-торакс, отделанный золотой чеканкой и по форме напоминающий льняные панцири, шлем в форме головы льва, и поистине бесценный в этом мире клинок из халибской стали. Паноплия включала в себя щит-гоплон, украшенный целой картиной из «Илиады», изображающей бой Ахилла с царём эфиопов Мемноном и следящих за этим поединком богинь, матерей героев. Арета, царский оруженосец, подвёл к фараону белоснежного статного фессалийского жеребца. Причём одного, не пару или четвёрку для колесницы. Все одно, как если журавля угощать кашей из тарелки. Однако гость принял дар с достоинством.

Мерит-Ра улыбалась, глядя, как цари обмениваются мужскими игрушками.

Потом рабы украсили головы участников пира венками, омыли ноги. Все возлегли и расселись вокруг столов, ломившихся от всевозможной снеди, радовавшей глаз и желудок. Впрочем, гостей подобным изобилием сложно было удивить. Для ответного пира египтяне заготовили деликатесы гораздо изысканнее.

Александр под торжественные гимны, исполняемые флейтистами, совершил возлияния из трёх кратеров — Зевсу, Аполлону и Дионису. Потом последовали здравницы за гостей и хозяев, взаимные славословия, причём македоняне пили немного, а египтяне с эллинами и того меньше. Если гости просто вели себя сдержанно в незнакомой обстановке, то хозяева не спешили поднимать полные чаши, явно ожидая чего-то.

Беседа текла вяло, все чувствовали себя немного скованно.

— Сначала они едят, — шепнула фараону и его супруге Анхнофрет, — беседы начинаются потом. Вот тогда вино льётся рекой.

Некоторые из хозяев настороженно поглядывали на женщин — на эллинские пиры свободнорождённые дамы не допускались.

Рабы выносили пустеющие столы с угощением и вносили другие.

Ели преимущественно руками, ложками пользовались для зачерпывания соусов, а ножами резали мясо на маленькие кусочки. Вытирая жирные пальцы куском хлеба, Александр неожиданно извинился перед Мерит-Ра.

— Боюсь, как бы наши уважаемые гости не сочли нас невежами, но таковы наши обычаи. Земля нашей родины скудна и потому мы не можем пренебрегать хлебом, это слишком большая ценность для нас.

— О чём ты, царь? — недоуменно спросила Мерит.

Александр тоже удивился, объяснил:

— Геродот писал, что жители Египта считают величайшим позором употреблять в пищу пшеницу и ячмень. Я подумал, что использование хлеба для вытирания рук вы и вовсе сочтёте кощунством.

— Это какая-то ошибка, — сказала Мерит-Ра, — ремту пекут хлеб и делают пиво из всех известных нам злаков.

— Развенчана очередная небылица «Отца истории», — усмехнулся Птолемей.

— А прикасаться руками к мясу, верно, считается осквернением? — Александр не унимался, ему было интересно, почему не только царица, но и Анхнасир накалывают отрезанные кусочки мяса золотой, или же бронзовой, позолоченной иглой. Между тем все остальные египтяне, включая фараона, ели руками, — или этот обычай лишь для служителей богов? Я слышал, ты жрица Маат.

— Нет, здесь дело в другом, — Мерит улыбнулась, — Хранители всегда едят мясо, используя позолоченные бронзовые иглы, в память Праведногласных, ушедших в Та-Мери, искореняя варварство нечестивых царей.

— Искореняя варварство? — поднял бровь царь.

— Не знаю, обратил ли ты внимание на то, как правители земель Фенех и Яхмада относятся к послам врагов. Ты ведь требовал открыть ворота городов без боя, прежде чем твои воины шли на штурм?

— Я всегда поступаю так.

— А жители этих городов отвечали стрелами твоим послам?

— Никто не осмелился.

— Но не из страха перед тобой, — заявила Мерит-Ра, — ещё пару веков назад все они считали за доблесть схватить безоружного вражеского посла и предать его мучительной казни. Но мы отучили их от этого.

— Возмездием, — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнёс Александр.

— Да, неотвратимостью стрел Нейти. Не было случая, чтобы нечестивцы не получили по заслугам. А однажды случилась следующая история. Хранитель Неферанх был посланником в Бабили при дворе царя Сумулаэля. Сей царь неудачно воевал с нами и, потерпев поражение, придумал мириться. Перед самым пиром, зная о том, что посланник искусен в знании лука, он предложил ему устроить состязание. Неферанх вкушал жаренное мясо бронзовой иглой, дабы жир не запачкал пальцы, что стало бы ему помехой в стрельбе.

— Разве ему не дали очистить пальцы? — спросил Парменион.

— Вы же знаете, что жир плохо отмывается простой водой. Конечно, можно использовать воск и золу, но, вероятно, Неферанх побоялся, что в нужный момент ничего этого под рукой не окажется, а касаться тетивы жирными пальцами…

— Негодному стрелку всегда мешает жир на пальцах, — высокомерно заявил Омбрион, командир критских лучников, — истинный мастер попадёт в цель в любой ситуации.

Анхнасир покосился на него, но ничего не сказал. Мерит-Ра улыбнулась, но тоже ничего не возразила.

— Не потому ли достойнейший Анхнасир использует иглу, что ему тоже предстоит состязание лучников? — спросил царь.

— В том числе и по этой причине, — кивнула Мерит, — но слушай, что было дальше. На пиру царь Бабили выпил лишнего и принялся оскорблять Неферанха. Тот окоротил царственного невежу и Сумулаэль, разум которого помутился, вспылил. Он приказал немедленно убить посла. Неферанх не был вооружён, при нём была только игла для мяса, и он использовал её, убив нескольких стражей, которые пытались его схватить.

— Ему удалось вырваться? — спросил Александр.

— К сожалению, нет. Силы были слишком неравны. Но Неферанху почти удалось поразить Сумулаэля, и царь испугался. В дальнейшем, чудом избегнув стрелы возмездия, он постарался загладить свою вину перед Сенусертом, тогдашним владыкой Обеих Земель. А эта вещь, — Мерит повертела шестигранную позолоченную иглу между пальцами, — с тех пор стала неотъемлемым атрибутом Хранителей.

— Означает ли твой рассказ, царица, — спросил Пердикка, — что ты считаешь македонян дикарями, рядом с которыми всегда следует иметь при себе потайное оружие?

— Это всего лишь традиция, достойнейший, — мягко и доброжелательно улыбнулась Мерит, — ей не одна сотня лет.

Александр дёрнул щекой. Непонятно было, чем он недоволен, словами Пердикки или скрытым превосходством в словах Мерит-Ра.

А правительница через некоторое время перестала улыбаться. Вернее, улыбка стала какой-то натянутой, неискренней. Анхнофрет заметила, что поведение Мерит-Ра меняется на глазах. Она явно чем-то тяготилась, выпила что-то и ненадолго опустила лицо, прикрыв небольшим опахалом. Потом, словно очнувшись, повернулась к посланнице и задала вопрос, не касавшийся застольной беседы:

— Ты послала сову к Маатеманху, узнать насчёт этого Даная, которого упомянул царь? Это имя мне кажется знакомым. Вроде бы при дворе Йахумосе Избавителя служил какой-то Дана из акайвашта, но не помню, чем он известен.

— Отправила, — ответила Анхнофрет, — Маатеманх откроет старые свитки. Но почему тебе это кажется важным, царственная?

— Не знаю… — негромко ответила Мерит-Ра.

Мимолётный взгляд привлекла неожиданная яркая вспышка пламени в ближайшей лампаде. Мерит медленно, словно во сне, поднесла чашу к губам. Почему-то не прикрыла глаз. Анхнофрет вздрогнула.

В полумраке зала вино казалось чёрным зеркалом, отражающей лицо правительницы. Мерит увидела своё отражение, через мгновение его разрушила лёгкая рябь. А потом вспыхнул синий свет.

Анхнофрет до крови прикусила губу, глядя, как исчезает жизнь из глаз царицы. Взгляд посланницы заметался и встретился с Птолемеем. Лагид, единственный из македонян, заметивший перемену в настроении Мерит-Ра, следил за царицей с возрастающей тревогой, которую не мог объяснить. Он увидел в глазах Анхнофрет панику. Посмотрел на Тутмоса и отметил, как напряжён фараон.

Лагид взглянул на Александра. Тот о чём-то беседовал с Парменионом и на гостей не смотрел. Птолемей догадывался, что происходит, вернее, что сейчас произойдёт, хотя никогда прежде не видел этого. Знал лишь по рассказам Анхнофрет и Ранефера, когда тот, изрядно выпив на том, давнем приёме, стал куда откровеннее обычного.

Мерит видит. И с минуты на минуту начнёт говорить. Это неподвластно её воле. Это, по меньшей мере, вызовет всеобщее смятение и страх, особенно среди македонян и эллинов. Пойдут ненужные кривотолки. Этот пир задуман, чтобы уронить стену отчуждения, а может случиться так, что она, наоборот, лишь увеличится. Никому это не нужно.

Плеча Лагида коснулась чья-то рука. Он обернулся — за его спиной возле ложа стоял Эвмен. Кардиец в пире не участвовал. Когда другие развлекались, он нёс службу. Ага, канцелярскую, как посмеивались над ним некоторые. Стратег стила и восковой таблички. Что он здесь делает? Неважно. Он как нельзя кстати.

— Царице плохо? — спросил Эвмен.

Тоже заметил. Птолемей сжал его руку.

— Эвмен, сейчас может произойти нечто… Нечто плохое. Нужно немедленно удалить её из зала. Но чтобы никто…

— Я понял, — кивнул Эвмен.

Он степенно, не привлекая внимания, обошёл ложа, столы и кресла, приблизился к Анхнасиру и спокойным голосом произнёс:

— Достойнейший, там прибыл гонец-египтянин. Он спрашивает кого-нибудь из высшего совета Дома Маат. Я сказал ему, что все высокородные на пиру, но он настойчив, говорит — важно.

Хранитель по привычке дёрнулся было встать, но его удержала Анхнофрет, которая вцепилась в слова Эвмена, как утопающий в соломинку и сказала быстро:

— Наверное, в Пер-Маат прилетела сова, которую ждёт царственная.

— Да, — медленно произнесла Мерит-Ра, — я сама переговорю с гонцом. Прошу прощения у радушных хозяев, но это действительно важно.

Она встала и направилась к выходу в сопровождении Эвмена и Анхнасира. На пороге оперлась о дверной косяк, задержалась на мгновение, наклонив голову. Хранитель шёл позади и своим телом скрыл её от досужих взглядов, если такие и были.

Снаружи у дверей стояли на часах двое телохранителей царя — Селевк и Лисимах. Мерит-Ра вдруг обмякла. Кардиец подхватил её, на помощь рванулся и Лисимах. Едва коснувшись Мерит, Эвмен вздрогнул. По голове словно молотом ударили.

Злой ветер, леденящий кровь в жилах, рвал с плеч плащ, бросая в пылающее лицо обжигающие холодом снежные заряды. Длинные чёрные полы плаща трепетали и хлопали, словно крылья огромной птицы, заглушая все прочие звуки.

«А вот и вороны…»

Кардиец удержал царицу, зажмурился, его лицо исказила странная гримаса. Подоспел Анхнасир. Эвмен уступил ему, попятился, посмотрел на Лисимаха. Тот ошалело мотал головой, словно его тоже оглушили.

Мерит вдруг выпрямилась, мягко оттолкнула Анхнасира, бледного, как мел. На полу что-то звякнуло. Длинная позолоченная игла выпала из дрожащих пальцев. Почему Мерит не оставила её на столе?

— Игла… — проговорила царица по-эллински, — жало меч-рыбы, летящей в небе. Смертоносное синее золото. Жадное пламя жарко ласкает кедр. Херу-Хранитель оставил священный меч. Он бьёт ударом слона по главе Апопа. Игла пронзает плоть мёртвую, пронзает живую. Сто игл, тысяча, сто тысяч…

Она посмотрела на Анхнасира, который вжался в стену и стоял, ни жив, ни мёртв, глядя на Мерит так, словно видел не её, а кого-то другого, и этот кто-то вызывал в его глазах одновременно ужас и восторг.

— Слоновий бивень — игла. Лотос — игла…

Теперь она говорила на языке ремту. Эвмен начал изучать его несколько месяцев назад под руководством Итту-Бела. Пока он недостаточно в этом преуспел, но понимал многие слова, хотя речь Мерит становилась все более неразборчивой и путанной.

— Лотос растёт сквозь кедр, пьёт кровь. Жадный огонь пожирает плоть, жадная вода пожирает плоть. Ладьи идут сквозь чёрную стену. Их глаза не боятся взмывающего в небо призрачного кнута, несущего неугасимый огонь. Им всё равно. Глаза мертвы, равнодушны к мукам стонущей плоти, к собственной смерти. Ири-Херу, Хранитель Вечности, бьётся с отродьем Апопа, но нет в его руках Косы-Сокрушающей-Тварей-Дуата. Лук Нейти в руках. Стрелы рвут плоть мёртвую, рвут живую. Сотни стрел… В Сезон Жатвы тростник расцветает красным. Ипи, нет! Нет! Звезда катится в бездну. Лучи-иглы напоены кровью. Шестнадцать игл, сто игл, тысяча… Звезда восходит. Ипи, остановись! Сердце рвётся, Ипи! Почему они не слышат?

Она продолжала говорить, но речь её стала совсем непонятна. Эвмен бросил быстрый взгляд на Анхнасира. Тот обнимал царицу за плечи, не давая ей упасть и при этом крепко зажмурился.

— Друг царя залил кровью алтарь Апопа, остров великой норы Апопа, ведущей в Дуат. Апоп отзовётся. Скоро… Не все из нас переживут час ужаса. Великий огонь прольётся на землю и воды. Волна Апопа накроет царство Секиры. Жадный огонь. Жадная вода…

Мерит сжала виски пальцами, застонала, обмякла на руках Анхнасира, её колени коснулись пола. Вдруг она вновь вскинула голову, посмотрела на кардийца удивлённо, словно не ожидала его здесь увидеть. Эвмен, не отрываясь, смотрел ей в глаза, и синяя бездна затягивала его. Мерит-Ра снова заговорила по-эллински. Эти слова явно предназначались Эвмену, и каждое из них отзывалось в его голове ударом молота.

— Ты… Ты не предал царицу змей. Ты, единственный. За твоей спиной тень Ири-Херу. Только за твоей. Они предали. Осколки обагрены кровью братьев… Один народ, один царь, один Бог… Никогда… Звезда катится в бездну. Победитель идёт на смерть. Кровь Наилучшего гниёт… Волчица терзает мёртвую плоть… Пустыня наступает… Забвение…

Глаза царицы закрылись, она замолчала.

— Что с ней? Она умирает? — испугался Эвмен.

— Нет, — ответил Анхнасир, — так было много раз. И ещё будет. Это великий дар и великое проклятие. Теперь она долго будет без сил, ей надо отдохнуть.

— Отвези её в ваш лагерь. Я скажу Александру и фараону о случившемся.

Хранитель положил руку на плечо кардийца.

— Не надо… Чтобы знали все.

Эвмен кивнул.

Анхнасир подхватил Мерит на руки и унёс. У следующих дверей стояли на страже Хранители, они быстро подогнали колесницу и он уехал.

Эвмен посмотрел на бледного Лисимаха.

— Как ты?

— Хреново. Башка гудит. Что это было?

— Не знаю… Селевк, приведи ему смену. И не болтайте о случившемся, — распорядился кардиец и телохранители даже не подумали возмутиться, что им приказывает архиграмматик, — я доложу царю.

Он вернулся в зал.

— Что с тобой? — спросил Селевк товарища.

— Я видел… — невнятно пробормотал Лисимах.

— Что?

— Тебя. Я лежу на земле, а ты возвышаешься надо мной с окровавленным мечом. Здоровенный такой. И смеёшься.

— Я? С мечом?

— Да. И как-то мне не по себе стало. А за твоей спиной тень стоит. Я её не сразу узнал. Тень Птолемея, размытая такая. Вроде он это, а может и нет. И тоже смеётся. Только не на меня смотрит, а на тебя.

Лисимах замолчал.

— Ты дурным вином опился? — поинтересовался Селевк.

Лисимах медленно помотал головой.

* * *

Наконец, большинство блюд опустело. На столах остались закуски и вино. Царь встал и, снова совершив возлияние богам, объявил:

— Полагаю, пришло время симпосиона!

Эллины одобрительно загудели.

— Как водится, выберем того, кто проведёт нас через празднество, подобно опытному кормчему, направляющему бег корабля!

Тотчас пирующие начали выкликать имена, предлагая кандидатуру симпосиарха. Царь поднял руку, взывая к тишине.

— Вспомним, что советовал мудрый Платон. Следует ставить начальником над нетрезвым, человека трезвого, умудрённого летами. Так кого вы теперь назовёте наилучшим?

— Пармениона! Пармениона симпосиархом! — закричали отовсюду.

Александр провозгласил пожилого полководца распорядителем пира. Парменион поднялся и сказал:

— Для начала напомню присутствующим слова Иона Эфесского: «Юноша! Скромно пируй, и шумную Вакхову влагу с трезвой струёю воды, с мудрой беседой мешай!» Не первый и не последний это симпосион, где мы можем насладиться музыкой и танцами, но не каждый день нам, эллины и македоняне, выпадает возможность познакомиться с мудростью народа, который некоторые философы называют древнейшим в Ойкумене.

— Геродот писал, что фараон Псамметих решил выяснить, какой народ самый древний, — сказал Александр, — для этого он велел отдать двух младенцев на воспитание козопасу с наказом, дабы никто в их присутствии не произносил ни слова. Псамметих желал узнать, какое слово будет первым, произнесённым детьми. Через два года ему сказали, что первым словом было «бекос». Фараон созвал мудрецов, и те сообщили ему, что слово это фригийское и означает хлеб. Так египтяне узнали, что древнейшие люди в Ойкумене — фригийцы.

Анхнофрет улыбнулась.

— Думаю, Геродот ошибся.

— Он утверждал так же, что Египтом люди правили больше десяти тысяч лет, а до того — боги, — подал голос Кен.

— Ты что, читал Геродота? — хохотнул Пердикка.

— Нет, он просто в Эфесе умудрился напоить Каллисфена, теперь вот башка до краев забита всякой лабудой, — встрял Мелеагр, — с вином выплывает.

— В Эфесе? Это когда было? — спросил Пердикка.

— Не помнишь? На том самом симпосионе, когда Апеллес выпросил разрешение рисовать Кампаспу голой, а потом…

— Мелеагр, — глухо прорычал царь, — язык вырву.

Птолемей поспешил разрядить обстановку.

— Так это правда? Про десять тысяч лет?

— Если считать от вашего времени, — сказала Анхнофрет, — полагаю, да. Но наша память о тех далёких временах все же довольно туманна. Дело в том, что около шести тысяч лет назад в Стране Реки случилось бедствие, которые вы зовёте «катаклизмос». Потоп.

— Девкалионов потоп? — переспросил кто-то из македонян.

— Может, Огигов? — предположил другой голос.

— Я не знаю, как его называют у вас, — честно призналась Анхнофрет.

— И называют ли вообще, — хмыкнул Птолемей, — это, наверное, ещё до пеласгов было.

— Мы зовём его Волной Апопа.

— Прошу тебя, продолжай, достойная дочь Меринасира, — попросил Парменион.

— Земля содрогнулась и рухнули стены глубокого высокогорного озера Бену[85], что на дальних границах страны, которую вы зовёте Эфиопией. Царству уже была не одна тысяча лет. В чём-то они достигли умений дома Аменемхети[86], уступая нам во многом, но некоторые тайные сплавы и иные вещи самых древних ремту мы до сих пор не знаем, как повторить. Волна в пять сотен локтей, идя по узкому руслу, слизывала дома, дворцы и храмы, ибо в нижней части своей несла тысячи хека камней, на громадной скорости сносивших самые мощные стены. А руины городов были погребены слоем щебня, глины и ила, толщиной в десятки локтей. Так великое царство Познавших Маат, в котором все ремту были ещё синеглазыми, погибло в одночасье.

— Синеглазыми? — переспросил Александр, — так значит этот титул, «Потомки Древней Крови»…

— Да, царь. Это не пустые слова. Мерит-Ра и её брат — действительно потомки самых первых ремту, и в их роду тщательно блюдут чистоту крови.

— Что же было дальше? — спросил Парменион.

— Погибло не все. Уцелел Бехдет. Сейчас это великий порт, а в ваше время, как мне рассказали, он покоится на дне…

— Через тысячи лет разделил участь собратьев, — негромко проговорил Александр.

Анхнофрет вздохнула.

— Я долго не могла поверить в это. Стало быть, в вашем времени не осталось ничего из наследия первых ремту.

— Как ему удалось избежать гибели в тот раз?

— Изначально он стоял на высоком холме, а в Стране Тростника, в Дельте, волна спала. У известного вам Белостенного Града Менфи…

— Мемфиса, — подсказал Птолемей.

— Да. У Менфи, где тогда стоял великий город Маати, скалы сжимают русло, там волна потеряла силу. Не полностью, но крепость Белых Стен и храм Пта уцелели. Хотя храм сильно пострадал. Часть жителей укрылась в крепости. Они спасли многие знания, но впоследствии еле обеспечивали себя хлебом, более жили охотой и рыболовством. Сейчас на этих скалах возведены две крепости, а Ранефер ещё приказал намыть в середине Хапи остров. И поставил крепость на нём. Узкие проходы и три крепости сделали этот рубеж полностью неприступным. Кроме того, искусственный остров поднимает воду, больше уходит в каналы, больше орошается земли. Сейчас там ещё строится большой мост.

— Что же было потом? — спросил Александр.

— Из южных и восточных земель пришли новые народы, смешались с древними, и начали заселять благословенную страну. Мы не раз разбивали их в бою, но они все не заканчивались. В это же время плодородная земля Та-Неху, Либия, стала иссыхать, пока не превратилась в величайшую пустыню. Сероглазый народ та-неху был нашим другом, мы вели с ними торговлю издавна. Мы помогли им выжить, а они нам — изгнать нечестивых пришельцев. Многие из первых та-неху уже знали Миропорядок Маат и уверовали в Нетеру. Они быстро стали одними из нас. Были построены новые города в верховьях — Тин и Нехен. У моря, на западном рукаве Хапи, возвели Па-Уда и другие. Эти города не подчинялись Бехдету. Его царь, потомок Херу, взял за своего сына наследницу Тина из дома царя Сероглазых, потомка Сети, Владыки Пустыни и Защитника Путников. От их брака родился Херупермаат, первый Величайший, в ком слилась кровь обоих домов. Вскоре после того город Тин подчинился Нехену, и вместе они заключили союз с Бехдетом и Менфи. Дочь Херупермаата вышла за молодого Нармера, Сома Разящего.

В зале стояла полная тишина. Ядовитый Цветок Тростника умела увлечь слушателей. Любознательность в крови эллинов, а то, что рассказывала Анхнофрет, было для них ново и чрезвычайно интересно. Это прикосновение к седой древности оказалось сродни диалогам Платона, повествующим об Атлантиде. Некоторые, знакомые с ними не понаслышке, уже пытались сопоставлять рассказ посланницы с этими повестями.

— Увидев мощь несокрушимого союза древних и молодых городов, царь красной короны Па-Уда, несколько князей и вождей, в том числе зеленоглазых жителей саванн запада, хотели напасть на Нехен, но Нармер упредил их. С кремневыми топорами против медных, голые, против облачённых в доспехи, они не смогли противостоять воинству Сома, хотя и многократно превосходили его числом. Та-Кем снова стала единой. Нармер объединил свою белую корону с красной. С тех пор все властители Та-Кем носят Двойную Корону. Сын его, Хор Воитель — предок Мерит-Ра и Ипи Ранефера.

Анхнофрет на секунду замолчала. Перевела дух.

— А зеленоглазые тоже смешались с нами. Посвящённые, великие мудростью, предполагают, что самые первые ремту, жители земли, ставшей пустыней, охотники саванн — пришли в Страну Реки с северного берега Зелёных Вод, через острова народа шарден. Потому многие из нас похожи на пелесет и акайвашта. Похожи на вас. Но не все. Ремту принимали в себя кровь и фенех с кушитами.

Она замолчала.

— Удивительная повесть, — сказал Парменион.

— О да, — подтвердил Александр, — но мне было бы интересно услышать и другую. О том, какова Страна Реки сейчас.

— Расскажи, Анфея, — попросил Парменион.

— Охотно. На севере границы нашего царства простираются ныне от Харрана, ранее принадлежавшего митанни, до залива, отделяющего земли Яхмада от Киццувадны. Местные народы подвластны нам, но, собственно, города ремту находятся к югу от крепости Джару, что расположена посередине между Дельтой и землями фенех. Они в великом множестве стоят вдоль русла Хапи. Наши южные рубежи прикрывают мощные крепости Семна и Кумма. Считается, что здесь граница царства, хотя она довольно размыта, уже во времена дома Аменемхети и даже раньше ремту проникали дальше на юг. Недавно Ранефер заложил там город, на великом и изобильном острове. Знаменосец Нимаатра совершил поход на запад, поставил крепость на Собачьем острове шарден и ещё одну, ближе к Священной Земле, на берегу, который Птолемей называл Киреной.

— Вы заложили крепость в Кирене? — переспросил Парменион.

— Да.

Среди эллинов и македонян пробежал ропот.

— Египтяне в Кирене? Это немыслимо!

— Тихо! — поднял руку Александр.

Царь посмотрел на старейшего полководца. Потом перевёл взгляд на Полиперхонта, немногим уступавшего летами Пармениону. Тот поджал губы. Птолемей молча покачал головой. Кен негромко кашлянул.

— Тебя что-то смутило в моём рассказе, великий царь? — спросила Анхнофрет.

— Нет, — ответил Александр, — прошу тебя, продолжай, Анфея.

Что-то в царе переменилось. Александр был по-прежнему радушен и учтив, как подобало гостеприимному хозяину, но теперь от его вежливости повеяло холодком.

* * *

После речи Анхнофрет заиграли музыканты. Звенели кифары, пели флейты. Выступили танцовщицы, одетые лишь в золотые украшения. Многих из них гости потом увлекли к себе на ложа, угощая вином. Зал наполнился смехом и песнями. Несколько эллинов встали в круг и, положив руки друг другу на плечи, двинулись в хороводе, отбивая ногами ускоряющийся ритм и выкрикивая что-то воинственное. Напряжение ушло, и каждый говорил с каждым, причём никому не мешало незнание языка собеседника. Из многочисленных тёмных уголков дворца доносились женские стоны.

Мало кто обратил внимание на Эвмена, который долго что-то рассказывал Птолемею, Александру и Анхнофрет. Их лица вдруг стали очень озабоченными. Из прочих участников пира почти никто не поинтересовался, куда же делась египетская царица. Все веселились.

Пир закончился далеко за полночь. Гости разошлись-разъехались. Некоторых пришлось нести слугам. Даже среди египтян таких нашлось немало, хотя поначалу ремту чувствовали себя скованно и были полны решимости не напиваться.

Фараон был трезв, как стекло. Он простился с царём эллинским рукопожатием, протянул руку Птолемею, а потом отыскал глазами Эвмена, который держался позади тех стратегов, кто ещё был способен стоять на ногах. Тутмос быстро произнёс несколько слов. Их услышал Птолемей и в удивлении поднял бровь. Эвмен, глядя фараону глаза в глаза, сдержанно кивнул.

Анхнофрет заявила, что не поедет в лагерь египтян. Поскольку она посол, ей надлежит остаться. Выйдя в ночь, она отследила Птолемея и напросилась на приглашение проводить её. Лагид ехал верхом, а Анхнофрет вела свою колесницу рядом.

— Можно я задам тебе один деликатный вопрос? — спросила посланница.

— Задавай.

— Кто такая эта Кампаспа, упоминание которой не понравилось Александру?

Птолемей улыбнулся.

— Она была подругой царя.

— Подругой?

— Да. В Бехдете я вроде бы рассказывал про таких женщин, не помню, присутствовала ты или нет. И мы, и эллины зовём их гетерами, «подругами».

— Это какое-то сословие? Так же, как вы, высокородные македоняне, зовётесь «друзьями» царя?

— Ну, что-то вроде этого. Эти женщины пользуются большой свободой, они искусны в танцах, музыке и речах, часто прекрасно образованы, обучены всем премудростям любви, и за все это получают от восхищающихся ими мужей большую плату.

— Так они… любят за деньги?

— Любят за деньги диктериады, рабыни, приносящие доход своим хозяевам или государству[87], - хмыкнул Птолемей, — или иеродулы в храмах Афродиты, которые отдаются мужам во славу богини. Но гетеры не рабыни. Их нельзя принудить к любви против воли. Перед ними преклоняются. Они сами выбирают, к кому прийти на ложе. По крайней мере, наиболее выдающиеся и знаменитые из них. Они выступают на симпосионах, развлекая и образовывая мужей. То есть делают то, чем сегодня занималась ты.

Было темно, и Птолемей не видел, как Анхнофрет покраснела.

— Вот уж никогда бы не подумала, что меня сочтут…

Птолемей почувствовал её смущение и придержал коня, посмотрел на посланницу серьёзно.

— Некоторых из них боготворят. Я знавал одну, которой за ночь любви предлагали стоимость целой триеры. И она отказала.

В его голосе прозвучала грусть и Анхнофрет сделала неверный вывод.

— Отказала… тебе?

— Нет, — покачал головой Лагид, — мне не отказала.

Он надолго замолчал. Анхнофрет не сразу решилась продолжить.

— Кампаспа тоже из тех, кого боготворят?

— Да. Причём в прямом смысле. Есть такой город, Эфес. Вернее, будет. Дело происходило там. Мы одержали большую победу над персами и эллинские города, много лет находившиеся под их владычеством, один за другим радостно встречали нас. Во всём эллинском мире поднялось большое воодушевление, ибо очень многие не одно десятилетие мечтали о реванше персам. О мести за некогда сожжённые ими города. Наш поход и был такой местью. Под этим знаменем царь возглавил панэллинский союз. Имя Александра было у всех на устах. В Эфес съехались поэты, скульпторы. Они хотели воспеть подвиги царя, увековечить их в стихах, бронзе и мраморе. Среди них был художник Апеллес. Он не занимался ваянием мужей-воинов, подобно своему другу Лисиппу, с которым ты уже знакома. Его привлекало другое.

— Женская красота? — догадалась Анхнофрет.

— Да. Он предложил Александру создать картину. Афродиту Анадиомену, выходящую из морской пены. В качестве модели он видел лишь одну женщину.

— Кампаспу?

Птолемей кивнул.

— Подругу царя. Апеллес предложил Александру нарисовать её обнажённой и тот согласился.

— Что же было потом?

— Потом? Апеллес влюбился в свою модель, и та ответила взаимностью. Их связь раскрылась, но Александр не причинил художнику вреда. Более того, он уступил ему Кампаспу.

— Уступил? — удивилась посланница, — ты же сказал, что гетеры свободны.

— Да. Но все же она была любовницей царя.

Анхнофрет некоторое время молчала.

— Значит, он чужд ревности?

Птолемей подумал, покачал головой.

— Не думаю. Александр ревнив. Но ревнив к чужим подвигам, к славе. Он должен быть первым среди мужей, но не стремится к этому в делах любви. Сказать по правде, царь довольно равнодушен к женщинам. Когда он был юношей, то совсем не интересовался ими, все время проводил в воинских упражнениях или беседах с нашим учителем, Аристотелем. Родителей царевича это беспокоило, и тогда царь Филипп заплатил большие деньги гетере Калликсене, чтобы та научила его сына всем премудростям любви.

Птолемей усмехнулся.

— Калликсена очень старалась, да и Александр вовсе не избегал её объятий. Но он познал лишь плотскую любовь. Сердцем его Калликсена завладеть не смогла. Как и Кампаспа. Да и никто до сих пор. Когда мы отправлялись в поход, Парменион, Антипатр и Олимпиада, мать царя, умоляли его жениться. Говорили, что царству нужны наследники. Он отказался наотрез.

— Он так и не назвал никого своей царицей?

— Не назвал. Но, возможно, ты удивишься, если я скажу тебе, что сейчас у царя есть женщина.

— Вот как? — действительно удивилась Анхнофрет, — уже месяц, как я живу среди вас, но и подумать не могла…

— Она не показывается на людях. Её зовут Барсина и она вдова Мемнона. Самого опасного из наших врагов, к счастью, покойного.

— Вдова врага? Так она, вероятно, наложница?

Птолемей кивнул.

— Я думаю, он считает Барсину своим трофеем. Царь редко наведывается в её шатёр. Он не из тех людей, кто дня прожить не может, чтобы не выгулять свой…

Птолемей покосился на Анхнофрет и смущённо кашлянул. Хранительница ничего не ответила, погруженная в свои мысли. Всю дальнейшую дорогу до македонского лагеря они молчали.

* * *

Пророчество, как всегда вышло туманным, даже ремту поняли не все, а эллины и подавно, но все же некоторые слова чрезвычайно обеспокоили Эвмена.

«Бесстрастно взирают мёртвые глаза…»

Неужели те, нарисованные возле таранов, что придают боевым кораблям эллинов сходство с дельфинами.

«Звезда катится в бездну. Лучи-иглы напоены кровью. Шестнадцать игл…»

Шестнадцатилучевая звезда украшала македонские щиты. Это она катится в бездну?

Кардиец сразу задал прямой вопрос:

— Царица видела битву? В ней участвовали наши корабли? И… египетские?

Фараон покачал головой.

— Она видела сражение, это верно. Но вряд ли там были эллины. Мерит видела Ири-Херу. Много лет назад Ипи и Мерит были объявлены Вместилищами Душ Херу и Маат. Когда Мерит видит Ири-Херу, она знает, что это её брат. Но мой побратим не мог встретиться с эллинами этим летом, ибо он отплыл на дальний юг.

— Прости, Величайший, — перебила его Анхнофрет, — мы не успели сообщить тебе в суматохе подготовки к празднествам. Ипи уже вернулся в Бехдет, от него прилетела сова.

— Какую весть она принесла? — нахмурился фараон.

— Я не знаю. Сообщение читала царственная. Она была встревожена. Я спросила её, что случилось, но она не пожелала рассказать мне.

— Проклятье! И уже десять дней нет вестей от Нимаатра. Он собирался идти в Пер-Маат, что же могло его задержать? Нимаатра сообщал о схватке с кефтиу, но она завершилась нашей победой.

— Может быть, царица сможет рассказать больше, когда придёт в себя? — спросил Эвмен, — она помнит видения?

— Помнит, — тихо промолвил фараон.

К кардийцу он проникся большой симпатией и уважением, и потому спокойно говорил в его присутствии о вещах, которые совершенно невозможно было открыть иным чужестранцам.

— Тогда подождём, — сказала Анхнофрет.

Однако Мерит, проснувшись, дала понять, что не горит желанием обсуждать видение даже с супругом и уж тем более с эллинами, хотя принесла кардийцу и Птолемею искренние слова благодарности. Она явно была встревожена, кусала губу, но все же старалась держаться с обычным спокойствием и достоинством.

— Что-то случилось с Ипи? — допытывался фараон.

— Нет, с ним все в порядке. Как и с Нимаатра.

— Значит, ничего плохого не случилось?

— Нет, случилось. Но я пока не хочу говорить об этом. Надо многое осмыслить, слишком многое.

— Мерит, — рассердился фараон, — не забывай, кто я! Меня начинают раздражать ваши с братом тайны! Я ношу Двойную Корону, а вы пытаетесь меня уберечь от плохих вестей, как ребёнка!

— Прости меня, Тутимосе, — правительница устало прикрыла глаза, — если бы Владычица Истин позволила мне видеть ясно… Но все в тумане. Наши ладьи сражались с эллинскими. Что произошло? Я не знаю. Рассказать об этом сейчас? Во время священного перемирия эллинов? У них в гостях? Кто кого обвинит в нарушении перемирия? Я знаю Ипи, он никогда не нанёс бы удар первым…

— Это знаю и я, — заявил фараон, — как и то, что сейчас невыгодно ссориться. Причём я уверен, что и Александр думает так же.

— Вот именно, как в такой ситуации можно кого-то обвинять? Напали эллины? А можем мы это доказать? Александр не поверит. Посмотри на его поведение, он спокоен, расслаблен. Так ведут себя злоумышленники?

— Ну, некоторые царьки фенех весьма преуспели в лицемерии, — недобро усмехнулся фараон.

— Величайший, мы слишком хорошо помним, к чему привели переговоры на Пепельной Пустоши. Что произошло на сей раз? Ничего не известно. Но Ипи жив и он прибудет сюда. Пока мы должны стараться сохранять спокойствие. Любое моё слово, при том, что я сама не могу понять половины, может вызвать войну. И сорвёт все, что мы готовили несколько лет. Не будет доброго соседства с сильным царством. С людьми, которых даже наши жрецы и некоторые снобы из высокородных признали ровней себе. Поставили выше Нахарина и Хатти. Вместо того, чтобы обратить свой взор на Бабили, как планировали, мы втянемся в войну с Александром. И неважно, кто победит — замысел Нефер-Неферу в любом случае будет обращён в прах. Мне он становится все более и более очевидным.

— Ты права, сейчас всплеск страстей не нужен. Но если видение истинно, значит, он всё равно случится.

— Случится. Нам надо быть готовыми. А пока сохранять спокойствие.

— Да будет так, — подытожил фараон.

* * *

В пентатлоне и гоплитодроме (беге в полном вооружении), совершенно чуждых видах состязаний, египтяне участия не принимали. Правила эллинский борьбы были им незнакомы. Кулачный бой, где не использовались ноги и не разрешались удары ниже пояса, тоже не практиковался. Поэтому второй день состязаний, полностью остался за эллинами. Третий день Игр был посвящён «всесильному искусству», панкратиону.

Эллины любили панкратион. Он появился из-за частого нарушения правил в пюгме, кулачном бою. В новом виде единоборства разрешались любые удары и захваты, любые болевые приёмы. Запрещалось лишь кусаться и выдавливать глаза. Ни одни Игры не обходились без увечий панкратиастов. Любой удачно проведённый удар или захват мог сломать руки, ноги, ребра, а то и шею. Нередко бой оканчивался смертью одного из атлетов. Птолемей рассказал Анхнофрет, что некоторые бойцы, пользуясь вольностью правил, убивали намеренно. И никто не лишал их венка.

На одной из Олимпиад случился курьёзный и трагический случай. Противник атлета Аригиона душил его, обхватив шею бёдрами. Аригион сумел сломать ему щиколотку и тот, не выдержав боли, признал поражение. Когда же он отпустил Аригиона, оказалось, что тот мёртв, победное усилие стоило ему жизни.

— Значит, победителя не было? — спросила Анхнофрет.

— Нет, — ответил Птолемей, — победителем признали Аригиона.

— Мертвеца?

— Да. Венок одели на голову покойнику.

Ремту с особым интересом следили за своими соотечественниками, воителями Нейти[88], молодым Хуни и опытным Абуусером, которому перевалило за тридцать разливов довольно давно. Тайные исполнители приказов Дома Маат были в Священной Земле первыми бойцами. Что не удивительно — для исполнения задания им не раз приходилось проникать туда, куда входа с оружием нет. Никто из них пока не подвёл, они одерживали победу за победой и проходили в следующий круг состязаний.

Анхнасир беспокоился за старшего Хранителя, которому наверняка достанется Диоксипп, но переживал больше не из-за размеров и силы эллина — жилистый и лёгкий леопард вполне способен загрызть буйвола. Оторопь вызывала какая-то бессмысленная жестокость, которую эллинский боец уже успел проявить пару раз, нанеся увечья поверженным соперникам.

Внезапно мысли Хранителя оборвал один из помощников Тутии. Пот катился с него градом, он шесть часов гнал колесницу из Пер-Маата.

— Письмо правительнице Мерит-Ра от Второго Местоблюстителя Маатеманха.

— Отдохни с дороги, — Мерит приняла опечатанные свитки тонкого папируса.

Правительница развернула один из них и погрузилась в чтение. Маатеманх писал:

«Да будет вечной жизнь твоя, царственная Мерит-Ра! Великой радости преисполнено сердце моё, ибо воистину, не иначе Прекраснейшая Владычица Истин ведёт нас! Получив сову Анхнофрет и прочитав свиток, бросился я к колесницам, приказав вознице править к древнему Храму Маат. С помощью вверенного мне скипетра я открыл скрытый запор и вошёл в потайное хранилище памяти и знания, кое мы не посещали уже много лет. Я легко нашёл свитки времён Йахумосе, но в них не оказалось ничего из нужного мне. Там содержатся отчёты о наборе воинств, строительстве ладей, ходе битв на водах и суше, штурмах и добыче.

Тогда я открыл хранилище свитков Великой Йахухотеп, да пребудет она вечно под крылами Прекраснейшей. Здесь я нашёл записи о царственных сынах и дочерях правительницы. Среди прочего, было там сказано следующее…»

Мерит-Ра пробежала глазами ещё несколько строк, и посмотрела на Анхнофрет. Лицо правительницы при этом отражало крайнюю степень удивления. Подобного выражения у Мерит Анхнофрет не могла припомнить, ей казалось, что Видящую вообще ничто на свете не способно удивить.

— Что он пишет?

— Невероятные вещи. Вот, слушай.

И она принялась читать вслух:

«Небетта Анхемнут, царственная дочь Владычицы Земли, единокровная сестра Избавителя, на одном из многочисленных награждений и пиршеств, данных праведногласым Йахумосе после взятия Хат-Уарита, свела знакомство с наёмником из северных пиратов. Рен оного было — Дана. Сей высокородный пират, приведший вместе с братом своим одиннадцать ладей с клювами, весьма отличился в битве с кефтиу на водах и суше. За что оный муж был щедро награждён золотом и скотом, который пожелал взять у хаков. И отряд его, и брат его Какара, были отмечены золотом и отборной бронёй.

Вскоре после встречи, царственная Небетта и Дана возлюбили друг друга. Перед отплытием, пират явился пред очи Величайшего, пообещав отдать всю добычу, золото, стада овец и буйволов, вместе с ладьями, что пираты соорудили для них. Даже от пожалованной брони он готов был отказаться, лишь бы только согласился Избавитель и Объединитель, отдать единокровную царственную сестру, дочь Отважного Секененра.

Йахумосе же, сам будучи юным, зная о любви сестры своей, дал согласие. В качестве приданого он выделил жениху несколько ладей, множество мастеров и каменщиков, дабы Дана выстроил на своей родине дворец, достойный царственной дочери великого Секененра Таа Отважного, а так же храмы Нетеру. Великая праведногласая Йахухотеп одобрила сей союз, сказав, что тем больше у нас будет сторонников на севере Зелёных Вод, и тем лучше Кефтиу и Иси запомнят, как погибли их корабли от огненных стрел наших ладей и пиратских таранов, до единого».

Анхнофрет едва не потеряла дар речи.

— Так выходит этот Данай, от которого числит свой род Александр…

— Состоит в родстве с Йахумосе Избавителем, — сказала Мерит-Ра.

— Невероятно!

Мерит покачала головой.

— Я знала, что Владычица Истин не просто так выбрала Александра и привела в наш мир. В жилах царя кровь Избавителя.

— Разбавленная тремя десятками поколений.

— Это не важно, Анхнофрет, не важно. Ты же знаешь, что Посвящённые не считают нашу с Ипи кровь разбавленной.

— Верно, доказательством того цвет ваших глаз, но ведь эллины никогда не блюли чистоту крови и, насколько я знаю, многие из них вообще считают македонян чужаками и варварами.

— Но не царский род. Да, они не сохраняют кровь, но я повторяю, это не важно.

— И что теперь? Мы расскажем это Тутимосе и Александру?

— Разумеется. Разве для того Владычица Истин открыла это знание нам, чтобы мы умолчали о нём? Маат послала мне видение ужасного события, сжавшего болью моё сердце, но она же вручила нам в руки возможность спасти наши отношения с эллинами, которые, несомненно, подвергнуться тяжкому испытанию по возвращении Ипи.

— Будем надеяться, что все обойдётся, — прошептала Анхнофрет.

* * *

Между тем состязание подходило к концу. Осталось всего четверо бойцов.

На песок стадиона вышел Диоксипп. Против него выступил атлет из числа беотийских гоплитов, отправившихся в поход с Александром по коринфскому союзному договору.

Противники начали кружить друг вокруг друга. Эвмен следил за ними, стоя у края стадиона. Кардиец сам участвовал в состязаниях, будучи известен, как опытный панкратиаст, отмеченный ещё царём Филиппом. Именно тогда, с победы в состязаниях юношей перед лицом великого македонянина и началась блестящая карьера царского секретаря.

Когда Эвмен готовился к нынешним Играм, он пригласил к себе в наставники знаменитого Сострата из Сикиона, по прозвищу «Пальчик». Сей уже немолодой муж был трёхкратным олимпиоником, однако достигнув славы, не смог разжиться богатством, совершенно разорился и, дабы свести концы с концами, подался в наёмники, хотя ему уже давно перевалило за пятьдесят. Так он и оказался среди воинов Александра. «Пальчиком» его прозвали за любовь к выкручиванию пальцев противника.

— Кранты беотийцу, — сказал Сострат.

Он стоял рядом с Эвменом, скрестив руки на груди.

— Погоди, смотри, как он проворно движется, — возразил кардиец.

Сострат лишь скептически покачал головой. Глядя на схватку со стороны, он никогда не ошибался. Вот и в этот раз вышло так, как он предсказывал. Диоксипп, едва найдя брешь в защите вёрткого беотийского атлета, впечатал ему кулак в надбровную дугу. У другого костяшки пальцев рассыпались бы в труху от такого удара, а убийце быков все нипочём. Даже не поморщился. Эллин рухнул на песок, кровь потекла из носа и ушей.

Эвмен дёрнул щекой.

— Бескровные Игры? — негромко произнесла Мерит-Ра.

Александр услышал её слова.

— Такое случается, царица. Это панкратион. Он редко обходится без смертей. Это меня не радует.

— Я рада, что твоё понимание справедливости Миропорядка Маат совпадает с моим, — сказала Мерит спокойно.

Пердикка, тоже слышавший разговор, усмехнулся. При чём тут какие-то миропорядки, когда войско уменьшилось ещё на одного человека? Этак совсем истает и, что обидно, не в бою.

— Диоксипп просто не рассчитал своих сил, — добавил Александр, — однако, если он искалечит твоего воина, царица, я сниму ему голову.

— А ты уверен, что искалечить Абуусера ему по силам? — без улыбки поинтересовалась Мерит-Ра.

— Ты видела, какой он боец и как уложил быка.

— Да, я видела…

Она повернула голову к стадиону и Александр поморщился: золотые чешуйки, отделанные лазуритом, составлявшие головной убор Мерит-Ра, засверкали на солнце и на мгновение ослепили царя.

Мерит некоторое время молчала, разглядывая торжествующего Диоксиппа. Потом произнесла:

— Я ставлю на Абуусера хека золота.

Македонские военачальники воодушевились и принялись делать ставки на Диоксиппа. Мерит тоже пришлось значительно увеличить изначальную ставку. В результате на кону оказалось тридцать талантов.

Птолемей под неодобрительный ропот товарищей поставил талант на египтянина.

Пердикка подскочил к Лагиду. Наклонился к уху и зашептал:

— Ты что-то знаешь про этого Абу… засера?

— Мне рассказывали кое-что о нём.

— Он правда столь силен?

— Разве не видишь? Он победил всех среди старших мужей. Остался лишь Диоксипп. Разве это не говорит о его силе?

— Не, тут все понятно, но Диоксиппа никто не может победить.

— Мне в Бехдете рассказали одну историю. Как-то Дом Маат решил, что некий ассирийский царь слишком зажился на свете, и послал воина, дабы тот познакомил его с Перевозчиком, но так, чтобы на Египет не подумали.

Птолемей замолчал.

— И дальше что? — спросил Пердикка.

— Что? А, да… Помер царь. От болезни. Внезапно так заболел…

— При чём тут это?

— Да просто когда я имя этого Абуусера услышал, вспомнил ту историю. Короче, я на него ставлю. Царя того, видишь ли, охраняли хорошо…

Эвмен подошёл к Диоксиппу.

— Почтенный, зачем ты убил беотийца?

— Вон, посмотри на него, — Диоксипп качнул головой в сторону египтянина, — уклоняется, защищается, и наносит два-три удара за весь бой. Явно не в полную силу бьёт. И не поймёшь, действительно смазывает, или играет. Никого не убил, не искалечил. Не нравится он мне. Нужно было припугнуть.

— Это ты, значит, так его припугнул?

— Ага.

— Что-то мне подсказывает, что он не испугался, — процедил Эвмен, — берегись его, Диоксипп. Этот египтянин не прост.

— Ты меня не учи, смотри сам не опозорься перед царём, — отмахнулся Диоксипп.

Эвмен покачал головой. Сострат, слышавший весь разговор, заулыбался. Недобро как-то.

* * *

На родине Теримах слыл задирой. По малейшему поводу пускал в дело кулаки и, пользуясь природной ловкостью, легко раскидывал козопасов, себе подобных. Валял в пыли здоровенных увальней, вдвое себя тяжелее. Потом оказался в строю фаланги, поднатаскался с оружием. И возгордился. Однажды, где-то за год до смерти Филиппа, когда Теримах служил в гарнизоне Амфиполя, повздорил он с парой подвыпивших фракийцев, надсмотрщиков с золотых рудников горы Пангей. Ну и вломил им по первое число. От души. Случилось это в некоем питейном заведении. За дракой наблюдал какой-то дедуган, миксэллин-полукровка, только что заливавший в себя неразбавленное лесбосское пойло за одним столом с побитыми надсмотрщиками. Глядя на торжествующего Теримаха, он стал насмехаться над ним. Рыжий вспылил и облаял обидчика позорным поношением. Рука не поднялась калечить деда. Тот, на вид, совсем мхом зарос. Однако старик не унимался и стал подначивать Теримаха. Предложил заклад. Две тетрадрахмы.

Рыжий согласился. Он вознамерился было скрутить старика аккуратно, но неожиданно пропахал носом борозду в пыли. Рассердился. Вскочил и, закипая, попробовал снова уронить обидчика. К первой борозде добавилась вторая. Потом третья. Старик откровенно издевался. Позже рыжий узнал, что повстречался с известным наёмником, немало повоевавшим в дальних уголках Ойкумены, от Египта до Сирии.

Теримах не был дураком. Быстро сообразил, что дед непрост. Проявил почтение, попросил о науке. Позор был краток, а учение вышло долгим и непростым. И все же не уставал старик качать головой в огорчении — не достало рыжему терпения. Мог превзойти учителя, да поленился. На полпути остановился, когда убедился, что никто во всей его хилиархии, тысяче гипаспистов, не способен с ним справиться, что с оружием, что без. Зазнался. А тут ещё посыпались на голову командные должности.

Большой начальник. Весь в славе и почёте. Песни о нём слагают. Сам Адмет, командир агемы, отряда отборных царских щитоносцев, указал Александру на рыжего, предлагая бойцов для участия в Играх. И не прогадал. Теримах прошёл все круги в состязаниях младших мужей, коим ещё не исполнилось тридцать. По совести сказать, он был очень рад этому новому разделению, ибо встречаться с Диоксиппом как-то не хотелось. А тут противники попроще. Двоих пройти осталось. Навалять египтянину, а потом выйти в последней схватке против победителя из другой пары. Там, правда, Эвмен, но его Теримах не слишком опасался, хотя был наслышан о том, что архиграмматик горазд не только стилом царапать по вощёной табличке.

Молодой египтянин, которому едва за два десятка перевалило, смотрел Теримаху в глаза, немного склонив голову, и хищно улыбался. Улыбка леопарда, предвкушающего обед, для которого нужно всего ничего, перекусить хребет жертве…

Гусиная кожа пробрала, но лишь на мгновенье. Они оба победили уже по шестеро соперников. Может египтянин и быстрее, но и рыжий не верёвкой подвязан.

Египтяне выступали в лёгких опоясаниях. Вроде как стеснялись наготы. При этом уверяли, что не стесняются. Кто-то утверждал, что они и любиться на людях не смущаются. Тьфу, срамотища. Варвары, что с них взять. Но при этом бороться, потрясая выставленным напоказ детородным хозяйством, отказались наотрез. Чудной народ.

Это стало предметом шуток:

— Теримах, остерегайся! Смотри, как у него повязка оттопырилась! А ну как там гирька свинцовая запрятана? Достанет незаметно и по башке тебя!

Теримах осклабился и атаковал, провёл обманную подсечку, надеясь на неожиданный для многих удар левой.

— Эх, рыжий… — сокрушённо бросил Сострат.

Эвмен взглянул на него с недоумением.

Хранитель распознал обман и ушёл вправо, воистину, с кошачьим проворством. Вот тут-то кулак десницы рыжего и сжался в предвкушении победы. Теримах ударил с разворота, туловом, вложил всю ярость, обвёл левую руку египтянина, обозначившую защиту. Кулак летел в челюсть.

Египтянин отступил, перехватил правой запястье противника, и бросил македонянина, совокупив своё движение с мощью его удара. Ткнул кулаком под селезёнку и добавил уже падающему противнику голенью в лицо с разворота.

Теримах выставил руки вперёд, приготовившись сгруппироваться и уйти кувырком, однако хрустнула и заныла скула, едва не свёрнутый нос заполнился кровью. Рыжий отлетел на два шага, перевернувшись в воздухе. Падал на живот, а землю поцеловал задницей. Сию же секунду на горло ему легло колено египтянина.

Элланодики объявили его победителем.

Теримах, потрясая головой, зажал кровоточащий нос и пристыженно побрёл прочь с ристалища.

— Видел его удар, когда рыжий уже на землю летел? — спросил Эвмена Сострат.

— Ногой? Хороший удар. В воздухе подбил, ловок.

— Нет. Не тот, другой, едва заметный, левой рукой, верхушкой кулака под ребра. Это удар привычной к оружию руки. Я думаю, их специально натаскивали обозначать удар оружием в учебных боях. Это не атлет, что упражняет тело для участия в Играх. И не воин. Убийца. Тайный убийца. Остерегайся, Эвмен.

Сострат внимательно посмотрел на кардийца и добавил:

— Не только на Играх.

* * *

Бой Диоксиппа с Абуусером вышел коротким. Египтянин стоял полуобернувшись, и держал руки расслабленными, пока могучий атлет приближался к нему. «Кошачья» расслабленность, когда за внешней леностью скрывается напряжённая пружина, готовая привести в действие быструю и смертоносную боевую машину, Диоксиппа обмануть не могла, он наблюдал бои египтянина и заранее наметил его, как единственного достойного соперника.

Оба египтянина избегали сближения, старались работать на дальней дистанции. Диоксипп не преминул этим воспользоваться, совершив резкий рывок вперёд, намереваясь достать противника ударом с левой, и добавить правым коленом. Хранитель с подворотом нырнул под руку, эллина, коснувшись коленями песка, поддел его икру. Молниеносно вскочил, выбрасывая правый кулак. Опытный Диоксипп неведомым чутьём, не иначе, глазами на затылке, угадал удар, отпрянул и склонил голову, отводя подбородок вправо. Однако, лишь приблизил развязку. Кулак египтянина разжался, а рука чуть изменила направление движения так, что основание ладони зацепилось за челюсть, а сама ладонь легла на левую щеку эллина. Абуусер помог Диоксиппу повернуть голову. Раздался хруст.

Тело убийцы быков рухнуло на песок в мёртвой тишине.

— Зараза… — прошипел Пердикка.

Птолемей усмехнулся.

— Сколько там на кону-то? Я запамятовал.

— Иди ты к воронам, Лагид…

Зрители оправились от шока и стадион загудел, как пчелиный улей, обсуждая увиденное.

Александр, возлагая на голову Абуусера венок, приветливо улыбался, но даже Мерит-Ра отметила, что в глазах царя плещется пламя.

— Твой черёд, Эвмен, — сказал Сострат.

Кардиец кивнул.

— Он моложе тебя и движется быстрее, — добавил «Пальчик», — сколько наблюдаю за ним — предпочитает держаться на расстоянии.

— Советуешь мне подобраться ближе?

— Да. Четверых предыдущих ты победил ударами. Он наблюдал. Думаю, запомнил. Не бей его, Эвмен, ломай. Он такого ждать не будет.

Эвмен и Хуни вышли на песок. Элланодик подал сигнал:

— Начинайте!

Кардиец не двинулся с места. Египтянин начал пританцовывать. Эвмен почти не шевелился. Хуни осторожно прощупывал оборону противника, кардиец реагировал на его выпады вяло, лениво. Египтянин осмелел, стал действовать энергичнее. Все же он явно опасался противника, потому, когда кардиец, внезапно взорвавшись, обозначил удар ребром ладони сверху-справа, будто мечом, Хуни отклонился чуть больше, чем следовало. Эвмен немедленно воспользовался этим, стремительно сблизившись, прошёл в ноги, подцепил за левую голень, рванул на себя, выпрямляясь. Хуни не смог ни уклониться, ни ударить. Земля ушла у него из-под ног.

Хотя упал египтянин грамотно, коснувшись лопатками песка и поджав подбородок к груди, кардиец не мешкал, зажал левую ногу в захват и выкрутил на болевой. Хуни вскрикнул и ударил правой ногой, не видя, куда бьёт. Пяткой он мог бы убить быка. Или покойного Диоксиппа, что почти одно и то же. Кардиец пригнул голову и расслабил шею, — чудовищный удар пришёлся вскользь, по затылку, однако, в глазах Эвмена замерцали звезды, голова закружилась, а к горлу подступила необоримая тошнота. Но молодому египтянину это не помогло освободить другую ногу от захвата, кардиец чётко повёл её на излом. Египтянин подавился криком.

— Хтору мэт!

Эвмен, ещё не знавший язык ремту в совершенстве, решил, что эта фраза означает признание поражения.

Он отпустил египтянина, встал, вскинул руки. Весь стадион взорвался радостным рёвом.

— Эвмен, сын Иеронима, из Кардии, победил всех мужей моложе тридцати лет в панкратионе! — провозгласил элланодик.

Победитель, пошатываясь, добрел до края стадиона. Здесь его вырвало.

«Зараза».

К нему, прихрамывая, подошёл Хуни.

— Ты хитрый боец, Таа Эвмен. Я тоже умелый бороться, но ты обманывал меня. Я не ожидал. Спасибо за наука.

Таа — «Великий отвагой». Не очень подходящая похвала в данном случае, но пусть будет так. Таа… Эвмен улыбнулся, протянул руку молодому Хранителю.

Едва он удалился, как Эвмена отловил Пердикка.

— Эвмен, слушай, я хочу предложить выгодное дело, — сказал Пердикка.

— Какое?

— Давай устроим ещё один бой. Вне Игр. Ты против этого Абу… как его там… Вот ведь варварский язык… Ну, этого, который Диоксиппу шею свернул. Отделаешь засранца, мы тебе десять талантов заплатим.

— Мы?

— Ну, я, Мелеагр, ещё кое-кто. Продулись в пух и прах из-за этой куклы крашеной. Ты сможешь.

— Может и смогу, — усмехнулся кардиец, — но не стану.

— Ты что, обосрался что ли? Да Диоксип, придурок, просто снобом был, дурью пер, все на кулачище свой надеялся. Тебя египтянин не осилит.

— Нет, Пердикка, не стану.

— Тьфу ты… Я думал, ты мужчина, а ты… Писарь…

Таксиарх резко развернулся и удалился. Эвмен посмотрел на Сострата, который приблизился и слышал весь разговор.

— Ты тоже считаешь меня трусом?

«Пальчик» неопределённо хмыкнул.

Через несколько минут Александр возложил венок на голову своего секретаря, а потом объявил следующее, невиданное прежде зрелище — состязания лучников.

Служители стадиона начали выносить мишени и отмерять шаги. Предполагалось, что участники будут стрелять по постепенно удаляемым целям.

Эвмен, которого все ещё мутило, ушёл в свою палатку. Александр, заметив, что высокородные гости о чём-то беседуют с одним из своих подданных, по виду колесничим, очевидно доставившим какие-то вести, не стал им мешать и последовал за Эвменом, дабы ещё раз поздравить его.

— Скажи, царь, на меня делали ставки? — спросил кардиец.

— Разумеется. Лагиду улыбнулась удача. Благодаря твоему искусству он разжился пятью талантами, а на победе Абуусера заработал все пятнадцать. Столько же выиграла царица.

— Птолемей поставил на египтянина?

— Да, — усмехнулся Александра, — Пердикка и Мелеагр прямо бесятся.

— Итого двадцать талантов. Царь, тебя не удивляет эта сумма? Это же огромные деньжищи, откуда они их взяли?

— Ну, когда мы переправились в Азию, в казне было всего шестьдесят, но сколько золота с тех пор попало в наши руки? За три года побед. Чему ты удивляешься?

— Но большая часть добычи осела в казне. «Друзья» разжились рабами и дорогими вещами, породистыми лошадьми. Птолемей завёл себе целую фалангу красивых рабынь. Пердикка и Филота нацепили на себя дюжину пурпурных плащей и на каждый палец одели по перстню с рубином. Парменион ездит на позолоченной колеснице. Да, у каждого немало и просто золота, монет и слитков, но настолько ли много, чтобы тратить вот так, походя, по трети старой государственной казны на заклад?

Александр нахмурился.

— К чему ты клонишь?

— Лагерь наводнён финикийскими и хурритскими купцами.

— Ростовщики?

— Да. Македоняне и эллины влезают в долги, не задумываясь.

— В надежде, что отдавать не придётся, — процедил Александр.

Глаза его превратились в узкие щёлки. Эвмен видел, как на царя накатывает бешенство. И подлил масла в огонь.

— Здешняя Финикия… Она ведь другая. На неё наброшены невидимые сети египтян. Эти их Хранители, глаза и уши фараона и царицы… Все говорят, будто они вездесущи, но что-то мне не верится. Полагаю, всё дело в том, что немало финикийцев и сирийцев служат Египту, тайно или явно. И если наши люди позволят накинуть себе на шею петлю… Скажем, кто-то совсем вдрызг проиграется, последний хитон отдаст, привыкли уже сорить деньгами. А как восполнишь убытки грабежом, если нет войны? Припугнут угрозой огласки, твоим гневом. И пообещают дать отсрочку. За услугу.

— Шкуру спущу, — негромко пообещал царь.

Эвмен ничего на это не ответил. Александр дёрнул щекой, провёл ладонью по лицу. Помолчал немного.

— Ты прав. Пора с этим кончать.

Неожиданно в палатку ворвался запыхавшийся Птолемей.

— Вот вы где! Слава богам, я обыскался вас…

— Что с тобой, Лагид? — повернулся к нему царь, — на тебе лица нет.

— Египтяне в полном составе отбыли в свой лагерь! Здесь остался только Анхнасир!

— Почему? Что случилось?

— Беда, Александр!

8

Надорванная нить

Родос, несколькими днями ранее

Гонец сообщил о том, что египтяне через своих шпионов мутят воду в Камире. Местный царь Дедал подчинялся им, но некоторые его подданные были согласны перейти под руку Александра. О том узнали египтяне и отправили к берегам Родоса свой флот, чтобы не допустить измены вассала.

Неарх выслушал вестника и, не раздумывая ни секунды, поспешил на помощь Филоте. Однако, войдя в бухту Камира, сразу понял, что опоздал. Ветер относил дымовые столбы на юг, но они всё равно были видны на десятки стадий. Памятуя о сражении в Тире, вывод можно было сделать однозначный — горят македонские корабли. Оставалась надежда, что это Филота жжёт Камир, но когда отряд Неарха подошёл ближе, она рассыпалась в прах.

— Что делать? — спрашивали триерархи.

Дым над бухтой стоял, какой, наверное, в Гефестовой кузне бывает, когда бог работает над очередным механическим чудищем.

В чёрных клубах просматривалось движение кораблей с высокими носовыми и кормовыми настройками, которых нет на эллинских. Египтяне сожгли флот Филоты.

Весь? Это пока не ясно. Может быть, сражение сместилось на юг. По словам гонца, лагерь македонян был разбит южнее Камира.

Неарх отдал приказ транспортами пристать к берегу и начать выгрузку воинов и, самое главное, лошадей. Триеры выстраивались в линию для сражения.

Атаковать? Не зная, какими силами располагают египтяне?

Пытался ли Филота вступить в переговоры или на него напали без предупреждения? Легко нарушили договор, из-за какого-то захудалого городишки? Стало быть, договаривались с камнем за пазухой и выжидали удобного момента. В течение года присматривались к неизвестной им силе, оценивали её и, усыпив бдительность согласием на участия в Играх, нанесли удар. Причём все хитро обставили, станут кричать теперь, что это Филота напал на их вассалов.

А может быть действительно Филота? Да нет, он не такой дурак, Александр шкуру с него спустит. И как ещё объяснить появление мощного египетского флота в такой дали от их страны? Все подстроили, ублюдки…

Неарх наблюдал, как маневрируют египетские корабли, выстраиваясь в линию перед его отрядом. Их все больше выползало из клубов чёрного облака. Македонских кораблей не видно. Неужели Филота разгромлен? Он взял с собой сильнейшие гексеры и пентеры. Отряд Неарха гораздо слабее, одни триеры и транспорты. Если уж разбили Филоту, что он, критянин, сможет сделать против столь сильного врага?

На берегу появились люди, всадники. Всадники? Свои, стало быть. В этом мире почти не ездят верхом.

Неарх отправил к берегу эпактиду, узнать, что случилось. Египтяне держались на расстоянии, не спешили нападать. Ну да, Неарх, даже победив в сражении, тоже поостерёгся бы лезть, сломя голову, на нового противника, не зная, насколько он силен.

От вражеского флота отделилось небольшое судно и заскользило к македонянам. Хотят говорить? Неарх напряг зрение и разглядел на носу египетского судёнышка воина, который держал в руках щит, внутренней стороной вперёд. Ага, уже знают принятый у эллинов знак переговоров. И щит-то круглый, гоплитский. Значит, уже нахватали пленных. Проклятье…

— Эпактиду мне.

Сблизившись, лёгкие десятивёсельные суда легли в дрейф.

— Надо говорить, до… достойнейший! — крикнул египтянин, по виду большой начальник.

— Хорошо, — ответил Неарх, — держите конец!

Македоняне перебросили на египетскую ладью канат. Гребцы втянули весла и суда соприкоснулись бортами.

— Да будет жить ты вечно, Знаменосец, — сказал египтянин по-эллински с ужасным произношением, — и будь возрадуйся! Рен моё Нахтра.

— Радуйся и ты, — процедил критянин, — вижу, есть чему радоваться. Меня зовут Неарх. Что здесь произошло?

Ему было известно вежливое приветствие варваров, но он намеренно опустил его. Не знал, что египтяне считают за грубых дикарей тех, кто не желает вечной жизни собеседнику. Но если бы и знал… Какая сейчас, к воронам, вежливость?

— Акайваш… эллины стали жгли Камир из хеви-педет. Когда достойнейшие Ранефер и Нимаатра могли…. Сумели подойти, город горел. Мы позвали песней посланника. Знаменосцы долго отдыха… ожидали, но твои товарищи нападали уже на нас. Мы тогда стали принимать бой и с помощью Нетеру побеждали.

«Эллины жгли Камир. Что и следовало ожидать. Валят вину на Филоту».

— Твои товарищи много горели и тонули, — продолжал египтянин, — но мы обрезали сражение.

«Решили обрезать? Прекратить? Что, устал, пёсий сын? Не хочешь продолжения?»

— Мы нужно много говорить. Но я плохо говорю уметь на вашем язык. Ранефер хорошо.

«Здесь Ранефер? Тот самый соправитель фараона, который принимал посольство Птолемея? Ничего себе…»

— Вижу, вы взяли пленных. Освободите их, тогда будем говорить.

Египтянин поморщился, помотал головой.

— Нет. Ранефер будет решать наказание виновных пиратов. Он будет считать это так, а не объявление войны.

— Я не поверю в виновность моих товарищей, пока не увижу доказательств, — отрезал Неарх.

— Значит, опять бой… — египтянин на секунду устало прикрыл глаза, но сразу же вскинулся, — нет! Ты все видеть мог! Мы не хотели иметь желания биться, мы не понимаем! Переговоры быть должны немедленно! Птолемей рассказывал — Священный Мир, когда праздник Амен-Ра на Алаши! Это ложь? Мы не можем понять!

Этот порыв, похожий на отчаяние немого, изо всех сил пытающегося сказать что-то важное, заставил критянина пустить в душу сомнение. Неужели действительно Филота напал на них, и они теряются в догадках, каковы причины его поведения? Недоумевают, почему не просто нарушен договор, но случилось это, когда до Игр остаётся всего несколько дней. И где вообще сам архинаварх? Убит? Если бы был в числе пленных, могли бы спросить. Но они явно в недоумении о причинах происходящего.

Или все это уловка? Усыпят бдительность и ударят исподтишка. Все может быть.

Неарх взглянул в сторону высокобортных египетских ладей. Атаковать их одними триерами? Если они сожгли отряд Филоты, то Неарха и вовсе прихлопнут, как клопа. Но, может быть, архинаварху удалось хорошенько потрепать их, дорого продав свою жизнь? И варвары обессилены?

Все возможно. Критянин, в отличие от своего начальника, не имел склонности к авантюрам, потому раздумывал не слишком долго.

— Хорошо. Будем говорить на берегу. Пусть Ранефер прибудет туда. Прямо на этот мысок, — Неарх указал рукой в сторону ближайшего берегового выступа, — я буду ждать его там.

Нахтра покачал головой.

— Нет, достойнейший сказал призвать тебя на ладью. Нимаатра хуже умеет говорить с македоняне. Ранефер умеет хорошо, но он плох. Силы покидают. Следует поспешить или потом долго ждать.

— Он ранен?

— Очень устал, не спал много дней, долгий путь из Та-Нетер. И очень переживает утомился Знаменосец Ранеб. Тяжело переживает.

Ранеб? Это имя было знакомо Неарху. Именно этот наварх сражался против македонян в Тире. Умело сражался. Утомился? Так они говорят о покойниках. Стало быть, он мёртв.

— Наварх, — обратился к критянину кормчий эпактиды, — не езди к ним, это западня…

— Нетеру свидетели! — возмутился Нахтра, — я могу оставлять себя на твоей ладье, как доказывать… как заложник!

Неарх некоторое время пристально смотрел ему прямо в глаза, потом сказал:

— В этом нет необходимости. Я поеду с тобой.

* * *

Посыльное судно привезло его к огромному кораблю, самому большому из тех, что виднелись вокруг. Неарх поднялся на борт. Воины в бронзовой чешуе приветствовали его на своём языке. Их речь отличалась многословностью, но критянин не мог оценить её торжественности. Его провели надстройку, где располагались каюты высокородных.

В небольшом помещении на постели лежал египтянин с необычно синими глазами. Увидев Неарха, он поднялся. Покачнулся, но устоял на ногах.

Нахтра сказал, что Ранефер не спал несколько ночей, перенёс долгое путешествие из какой-то неведомой страны Та-Нетер. Верховный Хранитель совершенно загнал себя, сначала торопясь на битву, а потом выпуская стрелу с нечеловеческой быстротой, словно сама Нейти-мстительница вселилась в него. Впрочем, об этом критянин не знал.

Верховному Хранителю уже сообщили не только о смерти Ранеба, старого флотоводца, любимого всеми моряками Страны Реки, но и о гибели Хнумхотпа, что не только не принесло Ранеферу радости, но и добавило головной боли.

Ничего этого не знал Неарх, но увидел перед собой вовсе не торжествующего победителя. Цветом лица Ранефер напоминал покойника или человека, несколько лет просидевшего в темнице. Да, глупцы говорят, что вино победы — сладкое.

— Живи вечно и радуйся, достойнейший Знаменосец, — Ранефер говорил медленно, тщательно выговаривая слова, словно боялся, что не сможет совладать с собой, — прости, я не знаю твоего имени.

Бледное лицо Ранефера показалось критянину белее некрашеного[89] изваяния.

— И ты живи вечно, достойнейший Ранефер. Моё имя — Неарх. Причин для радости я не вижу.

— Как и я, — Ипи вздохнул, на секунду отвернулся, скрипнул зубами, — столь горького питья победы Себек, Маахес и Сехмет воистину не ещё не преподносили никому.

— Мне сказали, ты оплакиваешь гибель Ранеба? А скольких македонян следует оплакивать мне? Что здесь произошло?

— Тот, кто командовал вашим флотом, ранен. Он без сознания, поэтому мы не смогли допросить его, и я не знаю, почему он напал на нас.

— Он напал? — выделил первое слово Неарх.

— Мы получили вести из Камира о нападении и бесчинствах македонян.

— Бесчинствах? — Неарх удивлённо поднял бровь.

— Тебе не нравится это слово? А как ещё назвать то, что вы сотворили на острове Тера?

— Где сотворили? Что? О чём ты?

Ранефер отметил, что удивление Знаменосца прозвучало не наиграно. Не знает? Не исключено, ведь они разделились.

— Ты действительно ничего не знаешь об этом?

— Впервые слышу.

— Часть вашего флота, с которой мы сразились здесь, совершила нападение на густонаселённый народом кефтиу остров. Твои товарищи разграбили его и сожгли, истребили множество жителей, обесчестили женщин. Нам стало известно об этом.

— Где доказательства? — глухо прорычал Неарх.

— Кое-кому из кефтиу удалось бежать, — спокойно ответил Ранефер, — они обличили вас. Мне было достаточно их слов.

— Но не достаточно мне! — рявкнул критянин.

— Спроси сам себя, достойнейший Неарх, — прищурился Ранефер, — в том ли ты положении, чтобы вести переговоры в таком тоне? Ты говоришь не с побеждённым.

— Как и ты.

— Справедливо, — хмыкнул Ранефер и поинтересовался, — торопишься стать им?

Неарх скрипнул зубами, но ничего не возразил.

— Возможно, тебе неизвестно, — продолжил Ранефер, — но кефтиу с недавних пор — данники Двойной Короны.

— Известно, — буркнул Неарх.

— Тем лучше. А данников мы не только доим, но и защищаем. Когда с Иси, который вы зовёте Родосом, прилетела сова с вестью о том, что македоняне осадили Камир, я предположил, что вы и его разорите. И поспешил на выручку. Ещё издали мы увидели дым и отчаянные призывы о помощи, которые кефтиу посылали с помощью зеркал, благо лик Амена не скрыт облаками. Мы призывали вашего Знаменосца песней посланника. Он пропустил её мимо ушей.

Неарх скептически хмыкнул.

— Ты знаешь, кто сражался с тобой?

— Эли-Баал сказал, прежде чем лишился чувств, что вашего Знаменосца зовут Филотой и он сын Пармениона, старшего из полководцев Александра.

— Эли-Баал? Вы взяли его в плен?

— Мы не считаем его пленником. Он тяжело ранен. Обгорел. Раздавлена правая нога.

— В таком случае, прошу, во имя милосердия передай его нам безо всяких условий. В моём отряде есть хорошие хирургеоны, они займутся им. Если промедлить…

— Он просил не передавать его вам. Сказал, что ваши врачеватели отнимут ногу, — покачал головой Ранефер, — он не хочет жить калекой. Мои будут пытаться её спасти.

— Я смотрю, его слов тебе было достаточно, чтобы составить мнение о способностях эллинских врачей, — с холодком в голосе сказал Неарх, — вряд ли ты имеешь иные основания для подобного высокомерия. Ладно, пусть остаётся, если так хочет. Видать, всем царям Библа у вас мёдом намазано…

— Энил убоялся гнева Нетеру, попав в другой мир, — резко оборвал критянина Ранефер, повысив голос, — и он ошибся поначалу, думал, что это Тисури перенёсся из древности. Пока не увидел Тидаин. И пал духом. Тогда Анхнофрет, ныне посол Та-Кем у Александра, подобрала нужные слова. Перед доводами опытной Хранительницы трудно устоять, а когда человек сломлен и растерян…

— Я, знаешь ли, тоже, как ты говоришь, «убоялся гнева» богов, — насмешливо сказал Неарх, — да так, что поджилки затряслись. Вот только ни я, ни другие мои товарищи, ни даже Адар-Мелек, не стали предателями.

— Энил не предатель! — возмутился Ранефер, — мне известно, что Александр силой принудил его присоединиться к вам, а восстать против захватчика и мясника, залившего всю землю от Ушу до Угарита кровью — священный долг…

— Мясник, значит, принудил? — процедил Неарх, не дав Ранеферу договорить, — так вот послушай, достойнейший радетель об униженных финикийцах, как все было на самом деле. Там, в нашем мире, Библ уже давно находился под властью персов, против которых мы вели войну. Флотом персидского царя командовал наварх, сиречь Знаменосец по-вашему, именем Автофрадат. Энил ходил под ним в младших начальниках. К моменту, когда мы взяли Библ, только слепой не видел, что персы проигрывают войну, а мы берём верх. Вся береговая линия от Милета-Милованды до Библа уже была нашей. Автофрадат пребывал в затруднительном положении, а его люди поглядывали по сторонам, куда бы драпануть. И когда Энил узнал, что его родной город сдался Александру, заметь, без боя и разорения, он покинул Автофрадата, но не для того, чтобы сражаться с македонянами. Нет, он присягнул победителю. Так ты считаешь, что Энил не предатель? Ушёл от персов — не предательство. Он же покинул угнетателей. Ушёл от нас — тоже не предательство, те же причины. И ведь не просто восстаёт против захватчика и мясника, но ещё и всегда оказывается в стане победителя. Удивительное совпадение.

Ранефер побагровел, но не нашёл, что ответить.

— Мои слова, — произнёс Неарх гораздо тише, — легко проверить. Ты захватил пленных. Многие из них знают, как царь Энил присоединился к нам. Вы, ничего не зная об этом человеке, подарили ему трон. Задумайся теперь, мудрым ли было такое решение.

— Я последую твоему совету, — мрачно сказал Ранефер, — истина должна быть установлена. Как и в нынешнем деле, от которого мы отвлеклись. Филота не может сказать, почему он не ответил на песнь посланника, но, может быть, ответишь ты?

Критянин покачал головой.

— Увы, но я сам пребываю в недоумении. Может быть, уцелел кто-то из триерархов?

— Да. Но многие из них тяжело ранены. Есть и такие, кто не сильно пострадал, но они молчат.

— Пусть их приведут, возможно, со мной они станут говорить.

Ранефер удовлетворил его просьбу и вскоре в каюту ввели прихрамывающего Пнитагора. Киприот взглянул на критянина совершенно безжизненными глазами. Лицо его ничего не выражало. Следом зашёл Нимаатра. Он покосился на Неарха и что-то сказал Ранеферу на языке ремту. Тот ответил и Знаменосец, выглянув за дверь, отдал какие-то распоряжения.

— Филота очнулся, — объяснил Ипи критянину, — я приказал привести.

— Хорошо, — кивнул тот и обратился к киприоту, — Пнитагор, ты можешь говорить? Что здесь произошло?

Пнитагор смотрел сквозь Неарха, чуть склонив голову набок, и молчал.

— Что произошло? — повторил вопрос наварх, — где Пасистрат, Адар-Мелек, Никанор? Что с ними?

— Адар-Мелек? — спросил Нимаатра, — тот, кто занял место Энила?

— Да.

— Один из моих тетнут-шесер говорил, что убил высокородный фенех стрелой Херу. Большой начальник фенех, богатый одежда и доспехи. Может Адар-Мелек?

— Пнитагор, ты видел это? — допытывался Неарх.

Киприот молчал. Он не менял позы, даже почти не моргал. Так ничего от него и не добились.

Египтяне ввели Филоту. Он еле стоял на ногах.

— Посадите его, — распорядился Ранефер.

Филота уставился на Неарха и безжизненным голосом сказал:

— Ты опоздал.

— Что произошло, Филота? — спросил Неарх.

Архинаварх покосился на Ранефера, который жёг его суровым взглядом и ответил:

— Они оказались сильнее.

— Это я и сам вижу! — повысил голос критянин, — зачем ты полез в драку? Ты хоть понимаешь, что творишь?

— Они не хотели говорить.

— Ложь! — вспылил Нимаатра, подавшись вперёд.

Ранефер остановил его жестом. Сам он сохранил невозмутимость.

— Ты не слышал песнь посланника?

— Они трубили, — подтвердил Филота, — а ещё зеркалами отвечали Камиру. Демоконт сказал — они сообщают городу, что помогут.

— Какой ещё Демоконт?

— Местный архонт. Он хотел отдаться под руку Александра, но царь Дедал сопротивлялся. С Демоконтом мы договорились.

Филота изложил свою версию событий.

— Хотели свергать законный царь… — сквозь зубы сказал Нимаатра.

— Я ничего не понимаю, — раздражённо бросил Неарх и повернулся к Ранеферу, — не буду обсуждать эту авантюру с перетягиванием города, но ответь, почтенный, вы действительно одновременно предлагали переговоры и сигналили местным, что атакуете нас?

— Мы не подавали такого знака, — едва сдерживаясь, ответил Ипи, — лишь обещали городу помощь. Лишь тот может подозревать другого в подлости, кто бесчестен сам!

— Высокие слова, не имеющие ничего общего с реальностью, — ответил критянин, — я не вижу вины Филоты. Вы сами сделали все, чтобы он понял вас неправильно.

— Он — глупец! — заявил Нимаатра, — только человек совсем без ум, смогать замышлял такое!

— А Мелек предлагал говорить… — неожиданно подал голос Пнитагор, — я счёл его трусом…

— Этот фенех не трус, — сказал Нимаатра, — он погибал смелый.

— Где мой брат? — вскинул голову Филота.

— Если есть справедливость на свете, — с ожесточением сказал Пнитагор, не глядя на Филоту, — то там же, где мой сын…

Неарх вопросительно взглянул на Ранефера. Тот покачал головой.

— Я не знаю имя твоего брата. Много ваших воинов и гребцов погибло. Некоторых мы вытащили из воды.

— Как ты намерен поступить с ними? — спросил Неарх, — независимо от того, считаешь ты Филоту пиратом или нет, но простые воины ни в чём не виноваты перед тобой.

— Ну да, — хмыкнул Ипи, — жён кефтиу только Филота насиловал.

— А вы, считающие «пурпурных» своим стадом для бесконечного доения, чисты и незапятнаны? — вскинулся Неарх, — конечно, как удобно, всю грязную работу сделали злые македоняне, срезали колосья и даже обмолотили их, а вам осталось только ссыпать зерно в амбар?!

У Ипи от гнева задрожали губы.

— Мы никогда не предаём мечу жителей городов взятых с боем!

— Действительно, кто же иначе станет платить дань?

— Наши воины не берут силой жён и дев! Ибо многие из оных с радостью примут ласки славного воина Та-Кем, особенно, зная, что тот подарит ей пару золотых кайтов, или что-то из добычи. Ужели ваши воины столь дики и уродливы, да ещё скупы? Или мэт у них как льняная тряпка, и не уподобится разящему копью, пока обладатель не примкнёт к женской шее железо?

Неарх опешил, посмотрел на Филоту. Тот мрачно усмехнулся.

— Да, верно. В Тире на твоём обелиске написано, что ты отдал жриц Тиннит желавшим раздвинуть им ноги, — сказал критянин, — ты считаешь, что они остались довольны, получив взамен серебро. Они так тебе сказали? Вы уподобили жён «пурпурных» диктериадам и считаете, что это как-то возвышает вас над македонянами, насильниками и мясниками? Мне жаль вас. Вы, похоже, даже не понимаете, сколь многие втихаря проклинают ваше идеальное государство, о котором с прошлой осени в оба уха трубит Александру одураченный вами Каллисфен.

Ипи дёрнул щекой.

— Ему показали наш жизненный уклад, как есть, ничего не скрывая. Он написал в своей книге правду.

— Само собой, — хмыкнул Неарх, — но мы отклонились в сторону. Что ты намерен делать с пленными?

Ипи некоторое время молчал, потом что-то коротко сказал Нимаатра. Тот кивнул и кликнул Хранителей. Филоту и Пнитагора увели. Прежде, чем архинаварх шагнул за порог, он встретился взглядом с Неархом. В глазах Филоты не было ни страха, ни сожаления.

Нимаатра, уходя, сказал Ранеферу несколько слов. Тот нахмурился, странно посмотрев на Пнитагора.

— Я не отпущу пленных, — сказал Ипи, когда они с критянином остались одни, — они виновны в злодеяниях.

— Ты ничего не доказал, — возразил Неарх.

— И все же судить буду я, — устало ответил Ранефер.

Он сел на постель, провёл ладонью по лицу, стирая испарину. Неарх видел, что предводитель египтян чувствует себя очень плохо и балансирует на грани сознания.

Критянин думал, как следует поступить. Продолжить «обмен любезностями» на повышенных тонах? Ничего он этим не добьётся. Согласиться с правом победителя, не предприняв попытки освободить сына Пармениона? Но такая попытка спровоцирует новую бойню и далеко не факт, что удастся победить. С другой стороны, что скажет Парменион? И Александр?

Ранефер пришёл к некоему решению раньше.

— Впрочем, я готов отпустить всех. Вообще всех. За выкуп.

— Что ты хочешь?

— Лошадей. Я знаю, вы везёте лошадей. Нимаатра сказал, что ваши транспортные ладьи ссаживают воинов и коней на берег. Я отпущу всех за двести лошадей.

Неарх молча помотал головой.

— Ты не согласен? — спросил Ипи.

— Мы не на рынке. Я не купец и эти лошади не товар. Только царь может принять такие условия.

Ранефер кивнул. Некоторое время молчал, покусывая губу и взирая на критянина исподлобья.

— Те, кто откажется служить нам, принять Посвящение и новые рен, будут проведены связанными через Уасит до святилищ Ипет-Сут. А потом они станут батраками земледельцев. Так мы поступаем с пиратами.

— Станут рабами?

— У нас нет рабов. Отработав положенное, они получат свободу. Только вряд захотят вернуться к вам.

Неарх долго молчал. Потом сказал:

— Ты хотел мира. Своей угрозой ты добьёшься войны. Я знаю царя с детства. Знаю, как он поступит в этой ситуации.

Ранефер прикрыл глаза.

— Ты достойный муж, Неарх. Я испытал тебя. Все воины и гребцы будут свободны. Триерархи и Филота, виновные в этом очередном «недопонимании», останутся. Захваченные и потопленные корабли — наша добыча. Покиньте Камир и вообще Иси. Возвращайтесь к Александру. Я прибуду на Алаши. Судьбу пиратов решат властители. Вместе.

Неарх сжал зубы.

— Что Знаменосец Нимаатра сказал тебе про Пнитагора?

— Это умелый и храбрый воин, — ответил Ипи, не открывая глаз, — очень храбрый и очень умелый. Он один убил ремту больше, чем кто бы то ни было из вас. Достойнейший враг. Мы высоко ценим таких.

— Отпусти его.

— Нет, — ответил Ранефер, — он останется.

Кипр

«Почему он так спокоен? Что бы не происходило, всегда спокоен, невозмутим. Неарх ни жив, ни мёртв. Лагид бледен, словно некрашеная статуя. Кен, суровый Кен, словно нашкодивший мальчишка теребит край хитона, не зная, куда деть руки. У Пердикки мечутся глаза, а Полиперхонт их прячет. И только Эвмен спокоен. Как будто ничего не произошло. Почему он спокоен? Потому что ему, эллину, наплевать на убитых македонян? Неарх тоже эллин».

Александр поднёс руку к лицу. Дрожат пальцы. Он сжал их в кулак с такой силой, что побелели костяшки, а потом впечатал в подлокотник кресла. Что-то хрустнуло.

— Ты уверен?

— Да, царь, — ответил критянин, — Пнитагор подтвердил.

— Его не допросить, — буркнул Кен.

— Ищи, кому выгодно, — негромко проговорил Полиперхонт, все так же отводя взгляд.

— Пнитагору? — сквозь зубы процедил царь.

— Он чужой нам. Союзник… Верно, был обижен за ту выволочку, в Тире. Счёл немилость несправедливой…

— Некоторые подтверждают его слова, — возразил Неарх, — египтяне трубили…

— А некоторые не подтверждают, — сказал Пердикка, — не слышали ничего. Кому верить? Никанор не вспомнил, был ли сигнал с предложением переговоров.

— Никанор не может быть беспристрастен, — сказал Полиперхонт, — когда дело касается его брата. К тому же он ранен и плохо соображает.

— Там царила такая суматоха, что не мудрено не услышать, — вздохнул Неарх, — да и многие ли из нас способны различать сигналы египтян? Зовут к переговорам или трубят атаку? Мог бы сказать Мелек, но он мёртв. А Эли-Баал подтвердил…

— Как можно доверять финикийцу? — резко возразил царь, — ты сам сказал, что он обязан Ранеферу жизнью и избавлением от увечья.

— Царь, ты должен ещё раз допросить Никанора, — сказал Полиперхонт, — с большим… пристрастием.

— Я думаю, — Александр повысил голос, — царь способен сам разобраться с тем, что и кому он должен!

На короткое время воцарилась гнетущая тишина. Стратеги подавлено молчали. Александр обвёл их взглядом. Задержался на Птолемее. Тот выдержал внимательный прищур царя и заявил:

— Я не верю в вину египтян в этом деле.

Александр дёрнул щекой.

— Имеешь доказательства?

Птолемей смутился.

— Нет, но…

— С тобой все понятно. Друзьями их уже считаешь? Очарован?

— Александр! — возмутился Птолемей.

Царь посмотрел на Эвмена. Лицо того не выражало никаких чувств.

— А ты чего молчишь?

— Я тоже считаю, что финикийцу доверять нельзя, — спокойно ответил Эвмен, — он действительно слишком многим обязан Ранеферу. Как нам известно, он прежде промышлял пиратством, а несколько лет назад участвовал в налёте финикийцев на египетский флот в Тире, в союзе с покойным отцом Шинбаала. «Пурпурные» тогда были разгромлены, но их вожди сохранили жизни и титулы. Слишком большой долг вырос у Эли-Баала перед египтянами. Он скажет все, что велит ему Ранефер. Я считаю… Прости, царь, я все ещё не собрался с мыслями. Позволь рассуждать вслух?

— Продолжай.

— Они обвиняют Филоту. Допустим, лгут. Допустим, все это подстроено, чтобы ослабить нас, но при этом большой войны избежать. В этом случае перекладывание вины на чужие плечи означает, что они не чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы открыто объявить: «Мы в своём праве сильного, что хотим, то и делаем, а вы утритесь». Но несмотря на их успех в этом происшествии на Родосе…

— В бойне на Родосе, — недовольно поправил Пердикка.

— В бойне, — согласился Эвмен и продолжил, — какая-то тут странная логика. С одной стороны они наносят удар вовсе не исподтишка, дают возможность Филоте встретить их лицом к лицу. Никто ведь не мог предполагать, что боги отдадут победу им.

— Почему не мог? — возразил Птолемей, — Мерит… Ты же сам был свидетелем. А Ранефер из того же теста. Что, если он все предвидел?

— Может быть, — кивнул Эвмен, — вот только говорила она столь сумбурно, что я почти ничего не понял. И вообще, все эти прорицания… Я бы поостерёгся бездумно им доверять. Сколько было случаев, когда слова пифии истолковывали неверно.

— Хватит о богах и прорицаниях, — раздражённо бросил Александр, — говори о деле, Эвмен.

— Прости, царь. Так вот, про логику. Повторюсь, я считаю, что никто не мог быть уверенным в победе. И потому нам надо обратить пристальное внимание на письмо Аристомена.

— На чьё письмо? — переспросил Пердикка.

— Аристомена, — сказал Александр, — это один из катаскопов, он попал в плен на Пустоши, но нашёл способ дать знать о себе. И не только о себе.

— Аристомен указывает на опасность, исходящую от Анхнофрет.

Пердикка, Кен и Полиперхонт вытаращились на кардийца. Только Птолемей не удивился. Он был посвящён в это дело.

— Запасной план? — спокойно спросил Александр.

— Не обязательно. Что мешает ударить сразу двумя руками?

— Но все эти обмены зодчими и философами…

— Чтобы ослабить нашу бдительность.

— Опасность, исходящую от… — пробормотал Пердикка, — какую опасность?

— Разведчик пишет, что наша посланница увлекается отправкой душ к Харону. Немало преуспела в этом, — усмехнулся царь, — и, кстати, его слова находят подтверждение.

— Так что же это… — пробормотал Пердикка, — ты знал, кто она, царь?

— Разумеется, — усмехнулся Александр.

— И ты так… спокойно общался с ней?

— Эти игры, Пердикка, — сказал царь, — поинтереснее твоих легкомысленных ставок на бойцов.

Он снова перевёл взгляд на секретаря.

— Ты, Эвмен, все переживал за логику, но так и не сказал, что тебя смущает.

— Смущает то, что при всём при этом они спокойно отдались в наши руки, — сказал Эвмен, — в полном и весьма высокородном составе. Перебить свиту — пустяк. Их впятеро меньше.

— Ранефер не мог рискнуть жизнью… — начал было Птолемей, но не договорил.

— Жизнью царицы? — усмехнулся Кен, — за неё больше всех переживаешь?

Птолемей покраснел.

— Кобель… — еле слышно процедил Пердикка, бросив на Лагида неприязненный взгляд.

— Он её любит, — пробормотал Птолемей.

— Есть в этой любви что-то нездоровое… — сказал Александр, глядя в пустоту.

Повисла долгая пауза.

Александр обдумывал слова Эвмена. Сейчас кардиец довольно гладко подводил к тому, что виновны египтяне, но час назад говорил совсем другое.

Неарх привёл с собой нескольких очевидцев боя из числа младших командиров. Во все время их рассказа царя трясло, словно в ознобе. Когда они поведали про Теру, Эвмен сказал:

— Вот и причина.

— Что? О чём ты говоришь? — спросил Пердикка.

— Критяне наверняка обратились к Ранеферу за помощью. Дабы он отомстил нам за разорение острова. Вот он и пришёл к Родосу с флотом. Преследовал Филоту.

— Как они узнали? — пробормотал Кен.

— У них везде глаза и уши, — мрачно бросил царь, — какого купца из «пурпурных» не тряхни, окажется, что он стучит на собратьев в Дом Маат.

— Какие дела могут быть у египтян с Критом? — недоуменно поинтересовался Кен.

— Тутии говорил Пармениону, что Крит и Родос — их данники. Вот они их и защищают. От нас, — ответил Эвмен.

— Откуда ты знаешь? — снова удивился Кен.

— Должность у него такая, все про всех знать, — рассеянно сказал Александр.

Он совсем запутался, но продолжал лихорадочно искать возможность обвинения египтян. В противном случае ситуация становилась просто неразрешимой. В руках Ранефера Филота. Друг детства. Его отец, Парменион, на совете не присутствовал, пытался утихомирить войско, взбудораженное мгновенно разлетевшимися новостями. Сейчас там, как водится, умножаются слухи, один другого невероятнее.

Ранефер и Неарх покинули Родос почти одновременно. Критянин торопился к Александру и потребовал ускорить погребение павших, вызвав недовольство и без того подавленных эллинов и македонян.

После боя на многих кораблях едва хватало людей для устроения смен измученных гребцов, которые работали, не покладая рук, не останавливаясь на ночь. Неарх держался берега, поскольку многие корабли имели наскоро залатанные пробоины и нещадно протекали. Черпальщики совсем сбились с ног, выплёскивая за борт ведра воды. Идти в Саламин пришлось длинным путём, вдоль северного берега Кипра. Почти всю обратную дорогу дул боковой ветер и лишь когда флот обогнул северо-восточную оконечность острова, македоняне смогли поставить паруса и немного отдохнуть. Несколько кораблей отстали.

Неарх собрал со всего флота самых лучших, самых крепких и избежавших ран гребцов. Выбрал наиболее быстроходную триеру и отправил в Саламин. Ранефер поступил так же, оставив флот на Нимаатра.

Посыльная триера Неарха шла в Саламин, огибая Кипр с юга. Македоняне смогли вырваться вперёд. При всём своём великолепном зрении знаменитого лучника Ранефер едва мог различить их далеко впереди, но путь его до Пер-Маата был короче и на берег он ступил раньше. Македонянам ещё нужно было несколько часов грести против ветра, а Ипи, затребовав лучших лошадей, уже стрелой летел по накатанной дороге в Саламин. И все же боги были благосклонны к Неарху. Его вестник в результате этой бешеной гонки отстал от Ранефера менее чем на час, тогда как весь остальной флот достиг Саламина лишь спустя сутки.

Выслушав гонца, Александр пришёл в бешенство, но бушевал недолго. Смог взять себя в руки. Гнев сменился растерянностью. Царь не знал, как поступить, что предпринять.

В это время в самом разгаре были состязания лучников. Критяне изо всех сил старались не упасть лицом в грязь перед царём, и продемонстрировали, что хотя искусство египтян велико, но и они не лыком шиты. Сам Омбрион, начальник стрелков, выбыл из состязаний предпоследним из своих соотечественников, не сумев поразить мишень, отнесённую уже так далеко, что не всякий мог просто докинуть до неё стрелу, не говоря уж о прицельной стрельбе. Последний из критян, рядовой воин, ещё продолжал борьбу с пятью египтянами, одним из которых был Сокол, тот самый седой мастер, стрелявший в Аристомена на Пепельной Пустоши (впрочем, никто из эллинов об этом не знал). Именно Сокол стал в итоге победителем, а критянину удалось обставить лишь одного из этой пятёрки.

Стадион гудел. Эллины и македоняне впечатлились искусством варваров. Повсюду обсуждали способы стрельбы и изготовления луков. Ремту, участников состязаний, хозяева Игр уговаривали выпить вместе, просили показать оружие. Те, не зная, как себя вести, растерянно оглядывались на своих начальников, которые внезапно чем-то очень озаботились.

Вскоре явился гонец Неарха и по лагерю поползли тревожные слухи, а часа через два чуть не случилась катастрофа. От радушия хозяев не осталось и следа. Македоняне схватились за оружие. Толпа едва не разорвала Анхнасира. Пармениону стоило большого труда утихомирить воинов.

Наконец, в лагерь египтян отправился Птолемей и потребовал объяснений. Тутмос и Ранефер (он выглядел совершенно измученным) кратко изложили свою версию случившегося и предложили провести переговоры с царём. Лагид заскрипел зубами и заявил, что царь будет разговаривать только после того, как выслушает Неарха и Филоту.

— Это невозможно, — ответил Ипи, — Филота сейчас с Нимаатра, ладьи которого подходят к Пер-Маату. Если Александр хочет прежде поговорить со своими людьми, пусть говорит с Неархом.

— Он тоже ещё не прибыл, — сказал Птолемей.

— Тогда ждите.

Лагид вернулся к царю и рассказал о результатах встречи. Пердикка, присутствовавший при этом, вспылил:

— Какая наглость! Царь, позволь мне, я разберусь с ними, их впятеро меньше!

— Остынь, дурак! — рявкнул Александр, — экехейрию никто не отменял! Боги покарают тебя за святотатство! И даже если бы не это, всякого, кто тронет египтян, я предам немедленной смерти! Никто никогда не обвинит меня в нарушении священных уз гостеприимства!.

День пролетел в тягостном напряжённом ожидании. Воины собирались кучками, роптали. По лагерю ходили царские телохранители во главе с Селевком — разгоняли сборища.

К вечеру на горизонте показались паруса. Все принялись лихорадочно их считать.

— «Талос» кто-нибудь видит? У меня шурин на нём. Видели «Талос»?

— Нету «Талоса». Он самый здоровый. Сразу попался бы на глаза.

— Да как же это… У меня шурин на нём… Как же так… Единственный, кто из родни остался…

— Чего запричитал? Утри сопли. Мы тут все… единственные…

Корабли приближались к порту и только сейчас все ощутили масштаб трагедии.

— Керберово дерьмо! Да быть того не может, чтобы какие-то бабы нам так всыпали!

— Не может? Глаза разуй.

— А кто сказал, что это египтяне нам наподдали?

— У меня дружок — декадарх в таксисе Кена. Там уже все знают. Египтяне это. Исподтишка напали, говорят.

— Точно, так бы хер справились с нашими!

— И мы этих говноедов привечали?! Да куда царь смотрел?!

Через несколько минут дорогу разъярённой толпе, направившейся к лагерю египтян, преградила агема, во главе с Адметом и Парменионом.

— А ну стоять! Куда направились?

— Варваров резать!

— Это твой сын, Парменион, флот просрал! — крикнули из толпы.

— А может он продался? Сидит себе «в плену», вино попивает!

Толпа качнулась вперёд.

— Стоять, я сказал! — рявкнул старый полководец, — ещё слово и крикуну я лично язык вырву!

— Предатель!

— Бейте его!

Безоружные македоняне голыми руками хватались за отточенные наконечники копий, которыми ощетинились царские щитоносцы, отводили их в сторону, хватались за щиты и неудержимо напирали на растерявшихся гипаспистов.

— Вперёд! — скомандовал Адмет.

Гипасписты все, как один, шагнули вперёд. Пролилась кровь.

— А-а, суки! На кого руку подняли?! На своих!

Долго толпа избиения не выдержала, отхлынула. На земле осталась дюжина трупов.

Появился Александр. Он был безоружен. В глазах плескалось пламя.

— Что вы творите?! Разве вы уже свершили суд? Вы знаете, что произошло? Вы македоняне или беззаконные шакалы?

— Царь, ты ублажаешь варваров, а они убивают нас! — крикнули из толпы.

— Они — вероломные твари!

— Да-да, нарушили договор!

— Ударили в спину!

— Кто это сказал?! — совершенно рассвирепел Александр, — выйди, покажись, если ты не трус!

Воины смущённо жались, никто вперёд не вышел.

— Так я и знал! Вы — жалкие трусы, годные только на то, чтобы впятером нападать на одного! А когда враг силен, сразу обгадитесь? Я думал, вы моя опора! Я думал, что с вами мне под силу горы своротить! Дойти до края Ойкумены! Зевс покарал меня за самоуверенность! Пошли вон! Я не желаю иметь с вами ничего общего! Лучше соберу войско из хеттов. Они — настоящие воины. Не то, что македоняне…

Последние слова он произнёс негромко, в мёртвой тишине. Воины не двигались с места. Многие плакали. Слезы текли по щекам и у некоторых гипаспистов, проливших кровь товарищей.

— Убирайтесь. Не хочу вас видеть.

— Прости нас, Александр!

— Прости, царь!

Александр брезгливо скривил губы и, резко повернувшись, ушёл в свой шатёр. Толпа потекла было следом, но на её пути вновь встал Парменион.

— Ну что, обгадились? Пошли вон, я попытаюсь уговорить царя простить вас.

Однако царь не стал с ним разговаривать.

— Не сейчас, Парменион. Наведи порядок в лагере. Зачинщиков смуты арестовать, я позже с ними разберусь. Остальных утихомирить.

— Ты не хочешь допросить Пармениона, царь? — спросил Кен, когда старик вышел, — если Филота собирался покорить критян, то почему не поделился своими замыслами с нами? С тобой, царь.

— Может, потому, что хотел приобрести данников лично для себя? — предположил Пердикка.

— Я бы сказал — это похоже на Филоту, — буркнул Полиперхонт.

— Но неужели он не посвятил в свои планы отца? — недоумевал Кен, — не верится.

— А почему он попросился к нему на Кипр, добровольно сложив с себя командование гетайрами? Да потому что они в сговоре! — ожесточённо заявил Пердикка.

Кен только головой покачал, но видно было, что он думает о том же.

— Позвать Пармениона? — спросил Полиперхонт.

— Нет, не сейчас, — отрезал царь, — не хочу его видеть. Пока.

«Старик совсем ослабел. Даже безоружную толпу без крови остановить не может».

Эвмен все разложил по полочкам, однозначно не высказав собственного суждения. Виновны, в равной степени, могут быть обе стороны, но Александр против своего желания все больше склонялся к мысли, что, несмотря на очевидную заинтересованность египтян в ослаблении нежданного соперника, устроили бойню не они.

Филота.

Почва для этой мысли была щедро удобрена давно копившимся недоверием к Пармениону. Старик все больше раздражал своей критикой всех царских решений. Нет, он не саботировал приказы и выполнял их безукоризненно, но это бесконечное брюзжание, что «в прошлые годы так не делали», что «а вот Филипп бы поступил…» все чаще выводило Александра из себя. А в купе с извечным высокомерием Филоты…

Но допустить его виновность? Даже если это правда… Войско не поверит.

Птолемей словно мысли Александра прочитал:

— Царь, нашим наплевать на виновность Филоты. У всех в голове одно: «Погибшие македоняне должны быть отмщены!»

— Мне тоже наплевать, Лагид! Но объявление войны сейчас будет самоубийством. Мы ослаблены как никогда, а враг, — Александр выделил это слово голосом, — усилился. Будем говорить, мечи останутся в ножнах.

Царь помолчал немного, потом сказал:

— Иди, Лагид, и спокойно договорись о встрече.

— Они тоже совещаются, — подал голос Эвмен, — и, подозреваю, тоже не знают, как поступить. Ты помнишь, что говорили хетты? Египтяне давно уже вынашивали планы покорения мидян… Ну, то есть, не мидян, а этих, как их там… митанни. А теперь заглядываются на Вавилон.

Птолемей покосился на Александра. На Вавилон заглядывались не только египтяне. Вот только теперь… Эх…

— К чему ты клонишь? — спросил царь, — впрочем, думаю, что я понял тебя. Хочешь сказать, что им не нужна война с нами?

— Да.

— И это несмотря на твои собственные доводы, убеждающие меня в обратном?

Эвмен пожал плечами.

— Если бы все было так просто, — сказал царь, — когда убили отца, нам тоже не нужна была война ни с фракийцами, ни с иллирийцами. А уж с Фивами и подавно. Но боги решили иначе.

«А уж с Фивами и подавно».

Пердикка усмехнулся. Ну да. Никто не хотел воевать с Фивами. Однако разорение города изрядно наполнило тощую казну. Кто знает, сколько пришлось бы ещё занимать у храмов на азиатский поход?

— Финикийцы говорят, что ни сам Тутмос, ни его предки, не действовали прежде столь нагло и стремительно, как теперь. Почему?

— Эвмен говорит разумно, — сказал Полиперхонт, — был бы я на месте Тутмоса, то с появлением на севере изрядной силы, поостерёгся бы смотреть на сторону, пока не понятно, что у этой силы на уме. Несмотря на все мирные договоры.

— Они и священное перемирие, объявленное на время Игр, воспринимают даже серьёзнее, чем мы, — сказал Эвмен, — с какой-то особой торжественностью об этом говорят.

— Лицемеры, — хмыкнул Пердикка.

— Не думаю, — возразил Александр, — по мне так они искренни.

В шатёр заглянул Селевк.

— Царь, Анфея просит встречи с тобой. Сказала нечто странное, дескать, речь пойдёт не о «пиратском нападении», а о том, что намного более важно.

— О «пиратском нападении»? — переспросил Александр.

— Так и сказала.

Царь хмыкнул. Он уже почти совсем успокоился.

— Интересно, что сейчас может быть более важно? Пусть подождёт.

— Мы ещё не знаем, что потребует Тутмос, — сказал Птолемей, — но что будешь требовать ты?

— Пусть выдадут Филоту. Кстати, Неарх, почему брат царицы наотрез отказался выдать Пнитагора? При всём этом их показном благородстве…

— Это может прозвучать странно, но… — наварх замялся, — по-моему, он считает киприота единственным опасным противником. На море, я имею в виду. Он сказал, что Пнитагор будет гостем, а не пленником. Филота ему не нужен, он попросту не знает, что с ним делать, а вот Пнитагор… Хочет удержать у себя сильного врага?

Александр задумчиво пробарабанил пальцами по столешнице.

— Как ты намерен поступить с Филотой, царь? — спросил Полиперхонт.

Александр мрачно взглянул на него, но ничего не ответил. Молчал он долго, потом сказал:

— Оставьте меня. Пусть войдёт Анфея.

— Разумно ли… — забеспокоился Кен.

— Оставьте меня все! — повысил голос Александр.

Стратеги и Эвмен повиновались. Едва они удалились, в шатёр вошла Анхнофрет. В руках она держала развёрнутый папирус.

— Радуйся, великий царь, живи вечно!

— Радуйся и ты, Ядовитый Цветок. С чем ты пришла?

Он прежде не называл её так. У внешних уголков глаз Анхнофрет на мгновение проявились морщинки, но сразу же разгладились. Она хорошо владела собой.

— Я хочу показать тебе кое-что, царь. Нечто важное.

— Вот как? А стоит ли мне брать в руки этот папирус? Я слышал, бывали случаи, когда вручение тобой неких грамот финикийским царям и вельможам плохо отражалось на их здоровье.

— Я держу его голыми руками, царь, — спокойно ответила посланница.

— Я вижу. Полагаю и те папирусы ты держала так же, — усмехнулся Александр.

— Ты не веришь мне?

— Почему я должен верить кому-то из египтян, когда они обвиняют меня в вероломном нападении и удерживают главного свидетеля, не давая мне допросить его?

— Свидетеля? — подняла бровь Анхнофрет.

— Свидетеля, Анфея, именно свидетеля. Вы слишком заигрались в стражей и судей. Считаете, что вольны по своему усмотрению устранять «нечестивых» царей, если те выступают против вашего «справедливого миропорядка» Маат? Вы вправе решать, кто праведен, а кто нечестив? Довольно кормить меня этими баснями!

Анхнофрет умела держать удар, ни один мускул более не дрогнул на её лице, но и высокомерной маски царь не видел. Посланница говорила негромко, смотрела, чуть склонив голову набок, спокойно и мягко. Нежно.

Александр, сбитый с толку этим взглядом, нахмурился. Никогда прежде женщины не смотрели на него так. Даже любовницы. Даже родная мать. Только одна была способна на такой взгляд — Ланика, сестра Клита Чёрного. Кормилица.

«Вот змея!»

Пауза затягивалась.

— Что же ты молчишь?

— Я не желаю навредить тебе, великий царь. Я пришла, чтобы погасить пламя войны, а не раздувать его сильнее. Прошу тебя, призови Итту-Бела, он знает наши письмена.

— Разве в этом есть необходимость? Ты сама можешь прочитать.

— Ты готов поверить мне? Предупреждаю, то, что написано в этом свитке, может показаться тебе невероятным.

— Читай.

Анхнофрет кивнула и, прежде чем опустить глаза к папирусу произнесла:

— Здесь написано о событиях, произошедших около семидесяти лет назад, в царствование Избавителя Йахумосе.

Она начала читать. Александр слушал, не перебивая. Меж его бровями пролегла глубокая складка.

Анхнофрет закончила чтение и подняла глаза на царя. Он молчал. Долго молчал. Потом громко позвал:

— Селевк!

Телохранитель заглянул в шатёр.

— Позови Неарха, Эвмена и его поверенного.

Критянин и кардиец вошли сразу, судя по всему, тёрлись поблизости. Через несколько минут вошёл и Итту-Бел, почтительно склонившись перед царём.

— Итту-Бел, возьми этот папирус и прочитай его вслух.

Финикиец повиновался.

Царь следил за реакцией Неарха и Эвмена. Первый не пытался скрыть удивление, второй проявил больше сдержанности, но все же многозначительно покачал головой.

— Неарх, ты упоминал, что ныне Аргосом правит Данай.

— Да, царь.

— Признаться, я пропустил это мимо ушей, не до того было. Неарх, что ты думаешь об этом? — царь кивнул на папирус в руках Дракона.

Критянин пожал плечами.

— Даже не знаю, что сказать. Тут говорится о некоем Дане и его брате Какаро. Действительно, у царя Аргоса был брат с таким именем.

— Ты ведь видел Даная лично?

— Да царь, а с его внуком Абантом даже говорил.

— Он жив?! — не сдержала удивления Анхнофрет.

— Да, хотя уже впал в маразм, — ответил Неарх.

— Подумать только, человек, который видел самого Избавителя, говорил с ним… — пробормотала потрясённая посланница, — в Та-Кем уже не осталось живых свидетелей тех дней…

— С нами есть человек, который хорошо знает Даная и его брата, он может многое рассказать. Это ахеец Этеокл. Он отправился с нами, как посол Аргоса. Филота держал его при себе, и он чудом спасся при гибели «Талоса».

— Вот как? Призови его.

Разыскали Этевокрея. Тот зашёл в шатёр с опаской. Насмотревшись на величие «железных людей», наслушавшись баек об их великом царе, он никак не ожидал, что способен найтись народ, который окажется сильнее их. В битве при Камире ахеец натерпелся такого страха, что после того, как его, дрожащего от холода и ужаса, вынули из воды, несколько дней не произносил ни звука. Увидев дворец в Саламине, поглядев на многолюдное столпотворение, он чувствовал себя муравьём между двумя гигантами. Какой ничтожной теперь казалась двадцатилетняя междоусобица Даная и Какаро, в которой не на жизнь, а насмерть бились «бесчисленные» рати по триста человек в каждой…

Царь дружелюбно обратился к послу Аргоса, расспросил о Данае. Этевокрей, мешая нынешние эллинские и родные ахейские слова, рассказал без утайки все, что знал о патриархе и прибывших с ним из-за моря людях.

Анхнофрет слушала, затаив дыхание, потом спросила, как звали жену Даная.

— У него было несколько жён, — ответил Этевокрей.

— Я имею в виду ту, что прибыла из-за моря.

— Анхиноя.

— Насколько я помню, это имя матери Даная, а вовсе не жены, — возразил Неарх.

— Ты ошибаешься, благородный Неарх, — сказал Этевокрей, — это старшая жена ванакта. Одна из их дочерей стала женой Ринкея и матерью нашего нынешнего государя.

— Анхиноя, — прошептала посланница, — Небетта Анхемнут…

— Старшая жена… — проговорил Александр, — может, поэтому её впоследствии назвали матерью. Немудрено перепутать за тысячу лет. Впрочем, это неважно. Важно другое…

— Ты кровный родич Тутмоса, — сказал Эвмен.

— Потомок, — усмехнулся царь.

Он откинулся на спинку кресла и снова надолго замолчал.

— Ты свободен, достойный Этеокл. Позже мы с тобой ещё побеседуем, а пока ты мой дорогой гость. Эвмен, распорядись, чтобы посла Аргоса устроили со всеми удобствами, как подобает его званию. Он волен свободно перемещаться всюду, где ему вздумается. Подбери человека из местных критян, кто уже достаточно овладел нашей речью, чтобы мы могли лучше понимать друг друга.

Этевокрей почтительно поклонился и в сопровождении Эвмена вышел. Царь отпустил и Итту-Бела с Неархом, оставшись с посланницей наедине.

— Предок и потомок… — проговорил Александр снова, покусывая губу.

— Великий царь! — обратилась к нему Анхнофрет, — прими этот папирус в дар от царственной Мерит-Ра! Отныне ты станешь первым среди царей не только силой мечей твоих воинов, не только венцом ванактов акайвашта, взятым мечом, но древностью рода и происхождением от Праведногласого Йахумосе, коего помнят от Шарден до Элама! Ты кровный брат Менхеперра! Мы не допускаем и мысли, что столь славная кровь могла раствориться в десятках поколений. Не зря Владычица Истин привела тебя в наш мир. Когда Мерит-Ра осознала это, она сказала, что не враг ты нам. Верно, великий и труднопостижимый замысел её в том, чтобы в нашем союзе умножилось благоденствие на берегах Зелёных вод и в иных землях, объединённых Древней Кровью! Мы не должны воевать! Это понимает и Ранефер. Прошу тебя, великий царь, умерь свой гнев, я буду умолять Величайшего, чтобы и он внял голосу разума и не стал усугублять уже случившуюся беду. Вновь виной всему недопонимание! Мы ещё так мало знаем друг о друге. Подумай, царь, каких высот мы могли бы достичь вместе!

— Когда вам стало известно об этом?

— Только вчера, великий царь, клянусь тебе в этом. Мы ничего не скрывали от тебя. Только вчера сова доставила сообщение. Ты веришь мне?

Александр молчал. Впечатление, которое на него произвёл рассказ Анхнофрет, подтверждённый ахейцем, невозможно было выразить словами, но… Вопрос цены.

«Древняя кровь. Стоили того жизни македонян, погубленные Ранефером?»

Царь смотрел посланнице прямо в глаза, она не отводила взгляд. Казалось, это безмолвное состязание не закончится никогда.

— Полагаю, Менхеперра тоже уже обо всём этом знает? — спросил царь.

Анхнофрет кивнула.

— Хорошо. Надеюсь все то, что ты сейчас сказала, разделяет и фараон. В любом случае, судьба наших взаимоотношений зависит от мудрости обеих сторон. Ты понимаешь меня?

— Да. Понимаю.

— Это хорошо. Теперь покинь меня.

Оставшись один, царь потёр виски кончиками пальцев. Потом налил вина в серебряную чашу, не разбавляя. Поднёс к лицу, но не выпил, долго смотрел в кроваво-красное зеркало. Он вспомнил слова Птолемея, сказанные им после возвращения из Египта:

«Царица и Ранефер — прорицатели, беспрекословно верящие в таинства. Их влияние на Тутмоса очень велико, но не абсолютно. А Менхеперра верит в свой меч».

* * *

— Не отступай ни на шаг, Ипи! — сказать, что Величайший был в бешенстве — не сказать ничего, — выжми из этих диких мужеложцев всё, что можно, и ещё больше! Ни хека отступных, ни коня, ни аруры[90] земель! Ничего! Наглецы! Вероломные гиены! Никакой выдачи пленных! Всех презренных пиратов провести связанными через Уасит! Дабы неповадно было!

— Будет война, — спокойно ответил Ипи, — мы уже многократно обсудили это. Всё же Александр — прямой потомок не Избавителя, обученного многомудрой Йахухотеп, а отца его, Секененра Отважного. Который малым числом сокрушил нечестивых поклонников Апопа у неприступных Врат Меннефер. Заплатил своей жизнью за победу и за то, чтобы его сын объединил Священную Землю. И тому, в чьих жилах течёт столь славная кровь, ты предлагаешь позор? Секененра бы выбрал славную смерть в безнадёжном противостоянии.

— Да наплевать! И чей он потомок — на это я тоже плевал с пилона Ипет-Сут! Хотят войну, получат! А именно разгромом она и закончится! Напрасно мы с ними церемонились, вот к чему это привело! Погиб Ранеб! А сколько ещё доблестных воинов, включая твоих Хранителей, отправилось в Землю Возлюбленных до срока? Не вижу никаких выгод от того, что эти дикари топчут твердыню Геба! Нищие разбойники, они ничего не могут нам дать, они способны лишь сеять смерть и разрушение. Я не понимаю, почему вы так за них держитесь. Не понимаю…

— Бабили, Величайший! — ответила супругу Мерит, опередив брата, — Верховный Хранитель и ты сам подготовили всё к этому походу. Походу, который определит судьбу земли Рек, Текущих обратно. Навеки, да помогут нам Нетеру. Война с Александром сделает его невозможным. Мы могли бы найти общий язык с эллинами, мы увидели это с первого взгляда. С Бабили — никогда. Да и благодаря сказанному Энилом, сможем избежать ошибок, которые могли бы совершить. Теперь мы никогда не позволим возвыситься одному на руинах другого. Всё Двуречье — цена! На тысячелетия! Потому судьбу Бабили надо решать сейчас, когда все так благоприятно складывается.

— Благоприятно? Воевать, оставив за спиной этих нечестивцев? К тому же поход на Бабили отложится на год, не более.

— Не думаю, — покачал головой Ранефер, — схватимся с эллинами, увязнем надолго. В драку влезет Цитанта, а это уже серьёзно.

— Не влезет, не такой он глупец. К тому же — ты хатти знаешь. После того, как Александр нарушил договор с нами, скреплённый именами Нетеру и эллинских богов, они запросто посчитают себя свободными от всех клятв и договоров. По их же лицемерному закону. Увидишь, сезона не пройдёт, они пришлют посла искать мира с нами, а то и поддержки. Догадайся, против кого?

— Всё равно, Величайший. Во-первых, война не обойдётся без потерь. А во-вторых, за этот год бабили подготовятся лучше, Наймут отборное войско Элама, убедив, что они следующие.

При этих словах Мерит улыбнулась, и хорошо, что улыбку эту не мог видеть никто из людей Элама. Ранефер продолжал:

— Александр лихо заключает союзы с нашими врагами. Пошлёт своих корабелов в Бабили, и те там выстроят флот.

— Мы и его сожжём.

— Обломки загородят Пурату.

— Ипи, — раздражённо спросил фараон, — это твои домыслы, или очередное видение?

Ранефер неопределённо помотал головой.

— Тутимосе, — обратилась к супругу Мерит, — Владычица Истин неспроста привела их…

— Я слышал это тысячу раз, — отмахнулся фараон, — и даже не спорил с вами, хотя вы так и не смогли убедить меня, что для Та-Кем есть в пришельцах какая-то выгода.

Ранефер шумно вздохнул, всем своим видом выказывая раздражение от необходимости в очередной раз возвращаться к давно обговорённому, но вставить слово не успел.

— Знаю, что ты сейчас хочешь сказать, — обратился к нему фараон, — и сразу говорю — не трать впустую слов. Вам с Мерит так нужны их писцы и ваятели? Да никуда они не денутся, когда я приду с войском в Киццувадну! Посмотри на Сенмута. Разве он изменил своё отношение ко мне после смерти Самозванки? Нет. Тихо ненавидит и боится. Знает, что живёт в долг, паче теперь игры в заговоры плохо отразятся на здоровье. Но немного золота в утешение от неприятного ощущения острия хопеша возле шеи и Сенмут делает то, что ему велят. То, что он умеет делать хорошо. Строит дворцы и храмы. Так же будет и с эллинами.

— Не будет, — упрямо покачал головой Ипи, — не тот народ.

— Да ну? — хмыкнул фараон, — а мне тут Анхнофрет недавно рассказала другое. Пришли в земли эллинов некие персы, привели их к покорности, обложили данью. Эллины даже служили в воинстве персов. С большой выгодой для себя, ибо, как говорят, восточные цари, наследники нечестивца Паршататарны, платили наёмникам щедро. Почему уже сейчас акайвашта заселили большой квартал в Уасите? А в будущем ещё больше их покинут свою нищую родину. Они рассуждают практично. Где сытно, там и родина.

Ранефер молчал, а Мерит-Ра медленно покачала головой. Тутмос заметил это и с ещё большей твёрдостью в голосе продолжил:

— Я редко приказываю тебе, при наших разногласиях стараюсь переубедить, хотя обычно получается наоборот. Но теперь я требую исполнить мой приказ — никаких уступок. Главного пирата будем судить в Пер-Маате. Пусть царь македонян узрит справедливость Священной Земли.

— Нет, — твёрдо ответил Ипи, — я категорически против. Прости, Величайший, я не могу выполнить твой приказ.

Тутмос вскипел, пальцы непроизвольно сжались в кулак… Разжались. Минуту он молчал, пытаясь побороть Ранефера в поединке взглядов. Мерит порадовалась тому, что кроме них троих никто при разговоре не присутствует. Не следует никому знать, что кое-кто может себе позволить спокойно отказывать Величайшему в выполнении его приказов.

— Но почему?! — искренне недоумевал фараон, — как ты можешь быть на его стороне?

— Я не на его стороне, — спокойно ответил Ипи, — но какой смысл в суде, который он заранее назовёт несправедливым?

— Какое нам дело до того, что он там подумает?

— Стоит ли вручать фальшивое золото и перетяжелённые кости опытному мошеннику? Те, кто уже ушёл в Землю Возлюбленных, назад не вернутся в любом случае, осудишь ты преступника или нет. Но если Александр не ощутит вины, за преступления своего военачальника, то просто превратится в ещё одного явного нашего врага. Не скрою, явный враг во многом лучше тайного, но сейчас я ещё вижу возможность вообще избежать вражды.

— Уступками? — недовольно бросил фараон.

— С какой стороны посмотреть. Я собираюсь передать Филоту Александру. В темнице Уасита он превратился бы в мученика, пострадавшего за интересы эллинов и македонян. Нельзя давать умному врагу мошенничьи кости.

— Ипи, — фараон снисходительно хмыкнул, — иногда ты меня удивляешь. Ты судишь с вершины своего опыта и посмотри на поступок Филоты глазами «миролюбивого» Александра. Ты что, рассчитываешь, что Филоту казнит Александр? Ты хочешь заставить очень ловкого и опытного мошенника выпороть самого себя! Ну да, мой царственный, хотя ну о-очень младший брат, наивен, как ребёнок!

— Кушитский шакал ему брат! А ты — скоро сам увидишь, он послушает меня, — прищурился Ипи, — ты знаешь, я умею быть убедительным. К тому же, расспрашивая пленных, я понял, что Филоту многие не любят и не позволят царю избавить его от наказания. Вначале флот, а потом и войско взбунтуется. Необходимость осудить Филоту станет для Александра большим унижением, которого он не сможет избежать. Именно выпороть себя. Прилюдно. И поверь, Величайший, это куда лучше, чем провести пиратов через Уасит.

Фараон долго переваривал его слова. Хмурился, кривил губы, ходил по шатру взад-вперёд.

— Я добавлю, Величайший, — Ипи прокашлялся, — Каллисфен воспевает Священную Землю. Александр слушает его. Ещё немного, и Анхнофрет справится со своей задачей. Зачем воевать и покорять, если можно склонить к преклонению? А прямая угроза сделает из эллинов непримиримых врагов. Среди приближённых царя нет глупцов, и они понимают угрозу и без наших слов. Но одно дело, когда слова произнесены и совсем другое, когда они не сказаны.

— Ты снова заставляешь меня колебаться, — недовольно буркнул Тутмос, — как это у тебя получается? Нетеру свидетели, как все просто и понятно было в твоё отсутствие. Вот цель — Каркемиш. Вот моё воинство. Я шёл к цели и поразил её. Даже ваши стрелы и яды понятны мне, хотя и не вижу я доблести в подобном отстаивании интересов Та-Кем. Но все эти разговоры с вероломным пиратом, умасливание его, когда он уже получил кулаком по лбу, когда наши пальцы уже на его горле и надо всего лишь сжать их… Не понимаю… Знаешь, брат мой Ипи, я уже подумал, что лучше бы тебе месяц другой ещё пробыть на дальнем юге. Не вовремя ты вернулся.

Ранефер усмехнулся. Он уловил в голосе Величайшего некие нотки, свидетельствующие о том, что Менхеперра сдаётся и поспешил развить успех:

— Величайший, предупрежу заранее, дабы после переговоров тебе не захотелось сбросить меня за борт — я буду одновременно жёстким и мягким, непреклонным и уступчивым. Дабы Александр мог сохранить лицо. Дабы труды Анхнофрет не пошли прахом. Не удивляйся, если условия мира покажутся тебе слишком мягкими. Так надо, поверь мне. Замнём конфликт. Я предложу ему отправить нового посла к нам. Постоянного. Уверен, это будет Птолемей. Мне почти удалось сделать из него друга. Позже, через месяц, два или три, когда он приедет, когда страсти улягутся, мы продолжим обращение пирата и разбойника к Истине Маат. А из посла выжмем то, что недополучили. Без участия буйного войска, мнением которого Александр, как я уже понял, не может пренебречь. В итоге он и лицо сохранит, и за оскорбление заплатит тем, что нам нужно. И сам не заметит, как станет смотреть на нас другими глазами. Глазами друга, и, возможно, союзника.

— Хорошо, — с усилием сказал фараон, — и да будет так!

— Я поеду один. Возвращайтесь в Пер-Маат.

— Один? — испугалась Мерит, — ты сошёл с ума! Возьми Анхнасира и нескольких Хранителей!

— В этом нет необходимости.

— А если они попытаются… — мрачно проговорил Тутмос, но не закончил фразы.

— Ипи! — Мерит бросилась на шею брату, глотая слёзы, — если только…

— Я подведу ладьи и сожгу здесь все к Апопу! — заявил фараон, — если он попытается взять тебя в заложники!

— Не надо слёз, возлюбленная сестра, — Ранефер поцеловал Мерит в шею и, отстранившись, улыбнулся, — я уверен, он не осмелится повредить мне. Он дорожит своей честью. Дорожит тем, что он считает честью. Но пленение или убийство посла в любом случае в это понятие не входят. Если же я ошибся… Вы забыли, как ещё год назад десять лучших воинов «Нейти» были посланы на Алаши. Лишь только мы обнаружили интерес эллинов к острову. «Нейти» растворились среди местных под видом купцов-фенех. Если царь попытается захватить меня, с ним самим может случиться неприятность.

Он вышел из шатра и направился к колеснице.

— Не пытайся обмануть меня, Ипи, — прошептала сестра, глядя, как он уходит, — ты обеспечил неотвратимость возмездия, но если эллины попытаются… Тебя не спасёт ни отборная чешуя, ни даже вся мощь «слоновьих ударов» наших ладей…

* * *

Александр смотрел на своих спорящих военачальников. Он переводил взгляд с Пердикки, отчаянно пытающегося что-то доказать угрюмому Кену, на исполненного важности Полиперхонта, решившего, что всякая речь, сказанная седым стариком, неимоверно мудра. Он встречался взглядом с Птолемеем, тот отводил глаза.

На этом совете (котором по счету?) собрались почти все высшие военачальники, а так же наиболее приближенные телохранители, знатные македоняне из родов, чуть ли не каждый из которых толикой крови связан с Аргеадами.

Пердикка, сын Оронта, князь Орестиды, командир таксиса фаланги, набранного из его земляков. Он храбро сражался при Иссе и Гранике. Мнит себя большим стратегом. Он всегда кичился своей знатностью и засматривался на Клеопатру, родную сестру своего царя и друга.

Леоннат, сын Антея, из Линкестиды, ещё родовитее. Его троюродная бабка Эвридика была женой царя Аминты и матерью Филиппа. Леоннат — один из старших соматофилаков, телохранителей. Именно он догнал и прикончил убийцу отца. Считает это деяние выдающимся отличием. Ещё бы, ублюдок Павсаний избежал допроса, на котором могло открыться, кто подговорил его совершить злодейство. Или подговорила… Леоннат избавил Александра от необходимости подозревать родную мать. Вернее, это он так думает. А подозрения никуда не делись…

Леоннат — тоже друг детства.

Как и Птолемей, который не раз замечен в распускании слухов, будто его мать, Арсиною, обрюхатил Филипп, после чего подарил своему верному сподвижнику Лагу, князю Эордеи. Намекает, что является сводным братом самого царя. Некоторые верят.

Клит, старший телохранитель. Любитель давать советы, подобно старику Пармениону. Он и раньше считал, что ему, брату Ланики, позволено нести любую чушь, а после спасения царя в битве при Гранике и вовсе уверился в своём исключительном праве поучать.

Селевк, Лисимах, Неарх, Эригий, Филота… Друзья царя, которого они ещё в детстве валяли в пыли палестры. Нередко бывало наоборот, Александр никому не желал уступать. Но только в одном человеке сын Филиппа был уверен — тот не поддаётся наследнику престола, тот всегда честно говорит то, что думает, даже если слышать это неприятно. И только из его уст неодобрение никогда не вызывало раздражения.

Сейчас он был далеко и потому в толпе «друзей» царь чувствовал себя особенно одиноким. Гефестион, сын Аминтора. У него даже не было никакой определённой должности, которые царь щедро раздал остальным. Он просто был другом. Настоящим другом. Которого не хватало в этот отчаянный момент. Только он смог бы найти нужные слова.

Он был далеко. Строил Александрию Киликийскую. А царь смотрел на своих спорящих до хрипоты, ссорящихся полководцев и мечтал лишь об одном — услышать негромкую, отрезвляющую, успокаивающую речь своего друга.

«Я все сделаю, Александр».

Никогда — «царь». От него — никогда.

Александр смотрел на стратегов. Он не слышал, что они говорят.

«Все добродетели вспомни: ты нынче особенно должен

Быть копьеборцем искусным и воином с духом бесстрашным.

Бегства тебе уже нет…»

Один раз боги, и какая разница, эллинские или египетские, уже жестоко покарали его за гордыню. Он не внял предупреждению и они вновь напомнили о себе, глупым и самонадеянным, по сути, предательским, поступком Филоты.

Да, виновен Филота и только он. Но кто, если не Александр вынашивал планы создания великого царства, чтобы в один прекрасный день нанести Египту удар? Отомстить за своё уязвлённое самолюбие.

Египтяне тоже готовились к войне. Но с ним ли? И, при этом, старались сделать всё ради прочного мира, даже делились знаниями.

«Как невозможны меж львов и людей нерушимые клятвы…»

Не стоит нарушать клятву, данную льву. Нарушил Филота, но за овец в ответе пастух. Он с честью выпутался из сетей, которые иного бы погубили. Оправившись от чувствительной оплеухи, он вновь стал копить силы, готовить свой ответный ход.

Хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах…

— …ты сам-то видел эту Стену Болот? — кипятился Пердикка.

— Нет, мне рассказали, — раздражённо отвечал Птолемей.

— А ты и уши развесил! Любому дураку ясно, что послу чужестранцев следует беззастенчиво врать, убеждая его в своей необоримой мощи, дабы и мысли у него не возникло сунуться!

— Иногда вранье может завести совсем не туда, куда хотелось бы, — рассудительно сказал Полиперхонт, — враг может не испугаться, но сделает выводы и соберёт войско в три, пять, десять раз больше, чем планировал.

— Дарий бы смог собрать в десять раз больше, — буркнул Кен, — я уверен, у него даже после Исса ещё не на одну такую армию народа наберётся. А у нас?

— А мы вроде как дружим с хеттами, — ответил Пердикка, — вот и надо дружить… активнее. И ещё союзников искать. Готов спорить на что угодно, на египтян тут исподлобья многие глядят. Те же «пурпурные».

— Не ты с них последнюю рубаху снял? — поинтересовался Птолемей, — кто-то другой? Если так, то да, они с тобой подружатся с великой радостью.

— Есть и другие, — сказал Полиперхонт, — те же мидяне. Их Тутмос побил, а мы протянем руку.

— А на западе ахейцы, — добавил Пердикка, — братья наши. Вон, этого Этеокла, которого Неарх привёз, за чашей послушать — пир ещё не окончится, как все начнёшь понимать, что он там лопочет.

— Их не слишком много, — сказал Неарх, — а в Ионии ещё меньше. Я был в Милете — захудалый городишко. С нашим временем не сравнить. К тому же ахейцев начинают теснить хетты. Бескровное ползучее нашествие. Переселяются с востока и начинают жить своим укладом. А он у них привлекательный.

— Хетты — наши друзья, — снова напомнил Пердикка.

— Там кроме хеттов есть ещё Илион, Вилуса по-ихнему.

— Илион? — переспросил Кен, — Троя? Скверно. Троя — враг.

— Да не враг она, — наконец подал голос царь, — тут ещё не было ни Приама, ни Агамемнона. И даже Геракла. Нет причин для вражды.

Стратеги разом посмотрели на царя и замолчали.

— Обсуждаете, как будем воевать с Египтом? — спросил Александр.

Военачальники не ответили.

— А с чего вы решили, что будем воевать?

— Царь, такие оскорбления только кровью… — начал Пердикка, но не договорил, потупился под взглядом Александра, который прямо молниями из глаз жарил.

— Кровью из твоего носа?

Сын Оронта не ответил. Царь тоже долго не произносил ни слова, обводя взглядом собравшихся. Наконец, сказал.

— Я буду говорить с Тутмосом.

Царь вышел из шатра. Стратеги последовали за ним. Александр покосился на солнце, посмотрел на Птолемея. Тот кивнул.

— Время.

Египтяне предложили встретиться в полдень.

— Арета, коня, — распорядился царь, — не Букефала.

— Сколько человек взять? — поинтересовался Клит.

— Нисколько. Поеду один.

— Да как же без охраны? — изумился Селевк, — а если они…

— Поеду один, — отрезал Александр.

— Уговор был такой, — подтвердил Птолемей, посмотрев на опешивших телохранителей.

— Безрассудно… — буркнул Парменион, который до этого момента хранил молчание.

Царь бросил на него краткий испепеляющий взгляд, взлетел на спину гнедого, подведённого конюхом.

— Царь, — приблизился Парменион, — если их требования будут запредельны… Не думай обо мне. Не думай о Филоте. Поступай, как должно. Как бы не повернулось…

Александр, некоторое время смотрел старому полководцу прямо в глаза. Коротко кивнул и места пустил коня вскачь.

* * *

Встретиться условились за городом на берегу моря у приметной скалы. Ждал Александр недолго. На дороге появилась колесница, на которой стоял всего один человек. Издали было видно, что он облачен в доспехи, а над плечом из-за спины торчит длинный лук.

Но это был не фараон.

— Радуйся, Ранефер, — сказал Александр и, криво усмехнувшись, добавил, — сколько боги тебе отмерили жизни, столько и радуйся.

Демонстративное пренебрежение приличиями. Н-да… «Неплохое» начало. Ипи усилием воли сдержал желание скосить глаза по сторонам, высматривая засаду. Нечего тут высматривать, место довольно открытое. Хорошо, что сдержался. Македонянин цепко ухватился взглядом, словно именно этого и ждал — мимолётного проявления страха. Сам он смотрел, почти не мигая.

Побить невежество учтивостью? Фенех знают, что стоит за церемонностью ремту. А этот царь-пришелец знает? Или даже не поймёт, что его так отхлестали?

— Желаю и тебе всего того же, достойнейший, — ответил Ипи.

Он секунду раздумывал, остановить колесницу перед царём и разговаривать на подобающем для такого случая удалении или…

Ранефер легонько стегнул лошадей, велев им пройти слева от Александра, сблизившись с ним на расстояние вытянутой руки. Македонянин отреагировал спокойно, перекинул ногу через конскую спину и уселся боком. Вальяжно. Ранефер расслабленно присел на бортик колесницы и скрестил руки на груди.

— Я думал, приедет сам Менхеперра, — сказал царь.

— По нашим обычаям Величайший не ведёт переговоров, это дело Верховного Хранителя. Если ты оскорблён, то мне наплевать, — спокойно сказал Ипи.

— Да нет, — невозмутимо ответил Александр, — так даже лучше. Тутмос плохо говорит по-нашему. Боюсь, кончилось бы, как на Пустоши.

— Да, он не слишком преуспел в изучении вашей речи, — согласился Ипи, — а ты?

— Я беру уроки хеттского, — парировал царь.

— Кому чего важнее, — беззаботно хмыкнул Ипи, но меж бровями его на мгновение проявилась глубокая складка.

— Именно так.

Некоторое время они молчали, изучающе разглядывая друг друга.

— Собрался на войну? — прищурился Александр.

Сам он доспехов не надел, и обликом не отличался от любого из гетайров вне поля боя: тёмно-красная фракийская рубаха, жёлтый фессалийский плащ и серый войлочный берет на голове. Никаких колец, браслетов и цепей. Простая кожаная перевязь с мечом.

— Только глупец пойдёт уговаривать гиену питаться травой, не взяв с собой оружия, — сказал Ипи.

Александр некоторое время молчал.

— Мне интересно, каким образом сей вооружённый радетель о нравах гиен, собирается увещевать их отказаться от мяса в пользу травы?

— О, на свете иногда происходят удивительные вещи, — усмехнулся ипи, — гиены коварны и кровожадны, но вместе с тем весьма осторожны. Я слышал, что некоторые из них не лишены разума, к нему и собирался воззвать.

— И что бы ты сказал, встретив такую разумную гиену?

— Указал бы на печальный пример её безмерно нахальных собратьев, которые попытались заглотить больше, чем способны переварить.

На скулах Александра играли желваки. Ранефер видел, что царь сохраняет невозмутимость с большим трудом. Верховный Хранитель понимал, что, ведя такие речи, балансирует на острие ножа, но твёрдо решил выявить предел допустимой жёсткости в отношениях с этим человеком.

— Довольно комедии. Чего ты хочешь? — процедил Александр.

— Справедливости.

— Зевс свидетель, я хочу того же! Вот только что ты понимаешь под справедливостью?

— Виновник бойни должен понести наказание.

— И кто же он? — скривил губы в усмешке Александр.

— Филота, — спокойно сказал Ранефер.

— Филота… — протянул Александр и вдруг рассмеялся, — а ведь ты не ищешь справедливости, Ранефер!

— Почему ты так решил? — спросил Ипи.

— Ты мог бы казнить виновника, которого сам и назначил.

— Никого я не назначал. Нефер-Неферу свидетельница, у меня достаточно доказательств. Если нет у тебя веры словам Неарха и уцелевших моряков…

— Да плевал я на твои доказательства! Не интересны они мне. Да и тебе тоже. Хватит играть в судью, Ранефер, ты же торговаться приехал? А?

Ипи поджал губы.

— Торговаться! — повторил Александр.

Гнедой затанцевал. Александр перекинул ногу обратно и поднял его на дыбы. Конь скакнул в сторону, но всадник удержал его порыв, успокоил.

— От того, что ты казнишь пленных, просто унизишь, обратишь в рабов, или что там у вас заведено в отношении пиратов, ты не поимеешь выгоды. Только разрушишь все, что мы достигли. Даже не за год достигли. За эти пять дней. Ты ведь прекрасно понимаешь, что нет моей выгоды в том, что случилось на Родосе. Все, что произошло там, случилось без моего ведома. А я тут пытался наши добрососедские отношения укрепить. Или не веришь? Обвинишь меня?

— Нет, — ответил Ипи, — я не сомневаюсь, что ты желал мира.

— Так и нечего потрясать своими «доказательствами». Желаешь мира — давай говорить о нём. Хочешь войны — воюй. Все просто. Но, что-то подсказывает мне, воевать вы не хотите.

Царь снова подъехал ближе, потрепал коня по шее.

— Невыгодно это вам. Тут, я смотрю, вы немногим отличаетесь от финикийцев. Всюду ищете выгоду себе.

— Выгоду государству, — холодно поправил его Ипи, — разве не в этом предназначение правителя?

Александр засмеялся.

— Ну, так какую выгоду для своего государства ты хочешь извлечь из этого разговора? Только давай не будем говорить про «справедливое возмездие». Называй свои условия. Я тоже не хочу войны.

— Я удерживаю нескольких младших военачальников и Филоту. Я отпущу их за выкуп, — сказал Ранефер.

— Назови цену.

— Сто пятьдесят хека золота.

Александр удивился.

— Насколько помню, этот ваш хека, примерно равен нашему таланту?

— Примерно, — кивнул Ранефер.

— И ты хочешь сто пятьдесят талантов.

Александр пустил коня шагом вокруг колесницы Верховного Хранителя. Тот не менял позу, так и сидел на бортике, скрестив руки на груди. Даже головы не поворачивал, одними глазами следя за македонянином, да и то как-то расслабленно.

— Скажи, Ранефер, зачем вам золото? У вас же его столько, что можно каждому простолюдину отлить по ночному горшку.

— Не так много, — усмехнулся Ипи, — но все же немало.

— И почему сто пятьдесят? Не сто, не двести, не триста?

— Этот выкуп желает получить царь Аримин за резню на острове Апопа.

— Критянин? Арейменес? Так ты сейчас его приказчиком выступаешь?

— Мне безразлично, как ты это назовёшь, — сказал Ипи, — но советую заплатить. Иначе…

— Иначе, что?

— Иначе ущерб от набегов пиратов ещё до зимних штормов может превзойти эту сумму. Пока у вас был сильный боевой флот, вы не знали, что такое налёты кефтиу. А теперь к вашим берегам как мухи на мёд слетятся все морские разбойники Зелёных вод. Мы позаботимся, чтобы они узнали, что здесь их ждёт лёгкая пожива.

— Спустите своих псов? В море может кого и пограбят, а сунутся на берег, тут и закопаем. И позаботимся, чтобы все узнали, что здесь ждёт разбойников.

— Ну, если хочешь испытать судьбу, не стану неволить, — усмехнулся Ипи.

Александр хмыкнул.

— Ладно, с критянами разберёмся. Что же ты хочешь для себя? Вернее, — царь усмехнулся, — для своего государства?

Верховный Хранитель извлёк из стрелковой сумы деревянную табличку.

— Здесь перечислено возмещение за ранения гребцам и воинам, начальникам стрелков, уахенти и знаменосцам. Для семей погибших сумма впятеро выше, для оставшихся калеками — вдвое. Всего двадцать четыре хека.

— Критян ты оценил дороже.

— Там вы убивали женщин и детей, потому и счёт шёл на тысячи, — спокойно ответил Ипи, — а вот моряков и воинов Та-Кем от рук сподручных Филоты погибло немного, немного и раненых.

Александр дёрнул щекой.

— И все?

— Нет, не все. Я тут подумал… Полагаю, справедливый выкуп за Филоту — пять сотен лошадей.

Александр прищурился.

— Только лошади, которых ты получил у хатти, меня не интересуют. Мне понравилась ваша порода. Рослые, крепкие. Как тебе такая цена?

Александр довольно долго молчал. Лошадей хочет. Пять сотен «фессалийцев». Величайшая ценность, которую в этом мире нельзя купить ни за какие деньги. Царь пересадил часть гетайров на лошадей, полученных у хеттов. Только бы «фессалийцы» не пострадали в возможных будущих боях. Конюхам приказано холить и лелеять их пуще собственных детей. Не должна пропасть порода. Много времени пройдёт прежде, чем приплод надёжно сбережёт её. Отдать? За Филоту?

Разогнав на Пепельной Пустоши каких-то конных варваров, которые верхом ездили ещё хуже, чем эллины лет сто назад, Александр не задумался о том, каким обладает оружием. Понимание пришло позже, в день битвы на Оронте, когда воинства Пиллии улепётывали от гетайров так быстро, словно те сидели на Диомедовых конях-людоедах, истреблённых Гераклом. В этом мире уже умели ездить верхом, но ещё не использовали конницу в боях, а те, кто пытался, и близко не могли сравниться с македонянами. Пожертвовать этим ценнейшим преимуществом?

Александр процедил сквозь зубы:

— Вижу, знаешь, чего просишь. Вот только не получишь ты ничего, Ранефер. А если надеешься, что македоняне возмутятся, как это я не выкупил Филоту, так это зря. Плохо ты знаешь их. Жаль, я тебя умным считал. Не будет выгоды твоему государству. И мира между нами не будет. Видать и вправду, не может дружбы быть меж львом и человеком.

Он поворотил коня.

— Стой, — позвал Ипи.

Александр и не подумал остановиться. Гнедой потрусил прочь.

— Стой! Александр! Прошу тебя, остановись!

Царь остановил коня, повернулся.

— Я догадывался, что ты откажешься, — сказал Ипи, — подозревал, что моё требование неприемлемо для тебя.

— Зачем тогда высказал его? — мрачно спросил царь.

— Хотел узнать предел разумного, — усмехнулся Ранефер.

— Хитёр, — медленно сказал Александр, — стало быть, я сам выдал тебе то, что считаю средоточием своей силы? Хитёр… Но ничего. Думаю, у меня ещё найдётся, чем тебя удивить. Но это после. А сейчас назови условия. Разумные.

— То золото для успокоения критян, что я упомянул, советую заплатить. Остальное же… Что ж, я не настолько богат, чтобы платить за чужие преступления, но готов пойти вам навстречу. Не будем говорить о другом выкупе.

— Ты только что выкручивал мне руки неприемлемыми требованиями, с чего вдруг такое великодушие? — подозрительно поинтересовался Александр.

— С того, что те из твоих воинов, которые не пожелают возвращаться, останутся в Та-Кем.

— Что? — подался вперёд царь, — ты собрался оставить себе заложников?

— Я их таковыми не считаю. Пленные вернутся, включая Филоту. Но те, кто не захотят возвращаться, останутся у нас. Такие есть.

— Какая наглость… — процедил царь, — отдашь всех!

— Ты требуешь выдачи Энила, Аттала и других, что бежали от твоего гнева? Ради суда и казни? Я не выдам тебе этих людей.

Александр смотрел исподлобья. Как можно соглашаться на такое? Но с другой стороны, он ожидал более жёстких требований и был готов к ним. Отказать Ранеферу и он вот так же, как только что сам Александр, развернётся и скажет: «Ну что ж, тогда война».

Нет, война не нужна. Только не сейчас, когда потерян флот, когда войско подавлено поражением, когда в основание нового царства ещё только первые сваи забили. Нет, война не нужна. Да и, в конце концов, какое ему дело до горстки предателей? Что нового от них узнают египтяне? Энил с Атталом ещё год назад рассказали все, что могли.

— Хорошо, — ответил Александр, — да будет так. Я принимаю твои условия.

Ранефер кивнул.

— Полагаю, дабы не было в дальнейшем подобных недоразумений, нам следует ещё раз обсудить границы наших интересов. Но не сейчас.

— Я пришлю посла, — пообещал Александр.

— Буду ждать. Птолемей — желанный гость в Бехдете.

Александр поднял бровь. Птолемей? С чего он взял, что послом будет Птолемей? Желанный гость… Нет, Ранефер, здесь тебя ожидает сюрприз.

Ипи, между тем, на царя уже не смотрел. Гора с плеч свалилась. Наплевать на Филоту, но Пнитагор останется. Причин у него для того ещё больше, чем у Аттала. Никто из македонян не станет о нём горевать. Бывшие товарищи дружно проклянут.

Ипи был доволен. Величайший удивится столь странному «торгу», но, в конце концов, все поймёт. Что такое золото? Пустяк. Люди поважнее будут.

Верховный Хранитель стегнул поводьями лошадей, развернул колесницу.

— Я отпущу Филоту. И надеюсь, что справедливость восторжествует!

Александр молча смотрел ему вслед. Лицо горело, словно его обожгла пощёчина.

9

Щит и меч

Киццувадна (Киликия), три месяца спустя, поздняя осень

Строй качнулся назад, изгибаясь дугой. Воины в передних шеренгах цветом лиц сейчас мало отличались от заснеженных вершин Тавра, белевших на севере. Было от чего побледнеть. Навстречу с жутким грохотом катился смертоносный вал. Триста колесниц взяли такой разгон, что, казалось, никакие копья уже не смогут остановить их, и выстроенная в восемь рядов фаланга «мальчиков» будет сметена одним ударом.

Между шеренгами фаланги специально оставили втрое большее пространство, чем обычно. Сделано это было для того, чтобы воины могли быстро перестроиться, образовав коридоры для колесниц. Однако, несмотря на многодневные тренировки, «мальчики» — юноши, хурриты и хетты от шестнадцати до восемнадцати лет — мигом забыли всю науку, едва у них затряслись колени.

А было с чего. Многие молодые воины оцепенели, не в силах оторвать глаз от стремительно приближающегося тарана. Некоторые косились на соседей и непроизвольно пятились. Долг и приказ все тише сопротивлялись: «Стой…» Инстинкт самосохранения истошно орал: «Беги!»

— Ворота! — закричал Кратер.

Пустое сотрясание воздуха. Дрожавшая от страха фаланга «мальчиков» слышать стратега не могла, он стоял на вершине холма в на приличном удалении от её строя.

Вместо слаженного перестроения, многократно отработанного, получилась каша. В центре передние шеренги подались назад, тесня стоявших за ними. То же самое с некоторым запозданием произошло и на флангах. Кто-то (таких насчитывались единицы) опомнившись, бросился исполнять разученный маневр, но от этого только умножился хаос, охвативший строй.

Казалось, ещё немного и колесницы вломятся в рассыпающуюся фалангу, обратят её в кровавое месиво. Мало не покажется и атакующим — храпящие кони неслись прямо на копья. Понукаемые возницами, они не могли остановиться по своей воле, к тому же бронзовые налобники были снабжены шорами, затруднявшими лошадям зрение.

Но столкновения не произошло. Взревели трубы, и возницы немедленно натянули поводья, придерживая лошадей. Фланговые колесницы начали отворачивать в стороны. Лавина замедлилась и совсем остановилась в десятке локтей от нестройно пляшущих наконечников сарисс.

Кратер поморщился и повернулся к Гефестиону. Сын Аминтора, наблюдавший за атакой с каменным лицом, хмыкнул:

— Я тебе говорил.

Кратер ругнулся вполголоса и повернулся к царевичу Хуццие, который стоял здесь же, на холме, в окружении нескольких хеттских военачальников. Хуцция недовольно поджал губы. Остальные хетты опасливо косились на него в ожидании бурного негодования. Царевич молчал.

После завоевания Киццувадны, Александр затеял обширные преобразования в армии. Царь решил улучшить управляемость конницей и разделил все илы надвое, на сотни-гекатостии. Некоторые из них предполагалось одеть в доспехи (включая лошадей), по образцу тяжёлой бактрийской конницы. Доспехи коня и всадника вовсе не были диковиной в эллинском мире, о них писал ещё Ксенофонт, но, несмотря на знакомство с такой бронёй, эллины её не использовали. Дорого, непривычно. Александр и без того успешно разгромил персов, среди которых были и бактрийцы, в конном сражении при Гранике, а позже повторил успех при Иссе. Но, глядя на конские доспехи египтян, на бронзовую чешую их колесничих воинов, Царь был вынужден озаботиться защитой людей и лошадей, которые теперь являлись его величайшей ценностью.

Ещё большие изменения коснулись пехоты. Из шести таксисов фаланги два, общей численностью в три тысячи человек, были расформированы и вновь организованы в совершенно невиданные ранее подразделения. Тоже фаланга, но необычная. Первые четыре ряда в ней занимали педзетайры, «пешие друзья», вооружённые традиционными сариссами. Но следом за ними выстраивалось одиннадцать рядов хурритов и хеттов с лёгким вооружением, луками и дротиками. Замыкали построение опять македоняне, шеренга декастатеров[91] с гоплитским вооружением — «заградотряд», призванный обеспечить устойчивость легковооружённых варваров.

В новой фаланге воины выстраивались с большими промежутками, ради быстрого образования коридоров для колесниц. Хетты не таранили колесницами пехоту и потому весьма удивились такому новшеству, однако Александр после Пустоши знал, с чем ему предстоит столкнуться.

Мелеагр предложил новую стратигему — изготовить тысячи металлических, костяных и бронзовых шипов и рассеять их перед строем пехоты. Эти шипы должны были калечить ноги лошадей. Автором изобретения был афинянин Никий, придумавший использовать триболы в неудачную для Афин Сицилийскую кампанию. После него такое в голову больше никому не приходило, ибо конницу прямо на строй ощетинившейся копьями пехоты бросает только законченный идиот. Но после Пустоши царь вынужден был отнестись к словам Мелеагра серьёзно, хотя эта затея не слишком нравилась ему, подобные способы войны он считал бесчестными.

Ещё одну хитрость предложил Кен. На мысль его натолкнуло восхваление Теримаха. Все уже знали, как Рыжий в битве на Пустоши смог уменьшить потери македонян от египетских стрел. Идея требовала развития, и сын Полемократа обратился к тому опыту персов, от которого они сами уже давно отказались. Он вспомнил про спарабара, воинов, вооружённых большим, почти в рост человека, прямоугольным щитом. Спарабара стояли в первой линии и прикрывали лучников.

— Идти вперёд с таким щитом невозможно, — сказал царь, — его придётся делать толстым и тяжёлым.

— Не надо идти, — возразил Кен, — щиты нужны только чтобы выдержать атаку колесниц с лучниками. При движении фаланги щитоносцы отступят в тыл.

Александр подумал и согласился. Подготовить новую фалангу поручили Кратеру, который в отсутствие царя делил власть в Киццувадне с Гефестионом. Вдвоём они организовали набор в армию местного населения, причём взрослых и опытных воинов, недавно сражавшихся под знамёнами Пиллии, а ныне присягнувших Александру, не принимали в отряды нового строя. Кратер рассудил, что их переучить будет непросто и набрал фалангу «мальчиков». Он решил пойти ещё дальше и попробовал обучить этих молодых варваров полностью сражаться на македонским манер.

Гефестион, намеревавшийся исполнять наказы Александра в точности, возражал, но Кратер не стал его слушать.

В конце осени военный лагерь под Тархунтассой, которая прекратила сопротивление после заключения мирного договора, посетил с визитом хеттский царевич с большой свитой. За несколько месяцев, прошедших после его неудачной погони за Кратером, Хуцция превратился в восторженного филэллина. В новых соседях ему нравилось абсолютно все, а в первую очередь их войско, которое поразило царевича до глубины души. Вот он и приехал с доброй половиной полководцев своего отца посмотреть и поучиться. До Хаттусы уже дошёл слух, что макандуша создают из жителей Киццувадны армию на свой манер.

Царские наместники приняли Хуццию благосклонно. Александр, предполагая подобное, наказал им показывать хеттам все, что те захотят увидеть. Тем самым он активно демонстрировал своё дружелюбие и радушие соседа-союзника. Царь предполагал, что хетты попытаются скопировать македонскую армию и не ошибся.

Некоторые стратеги высказали опасение, что варвары обратят вручённые им сариссы против своих учителей, но царь отмахнулся.

— Мы должны бросить все усилия на то, чтобы превратить этих варваров в эллинов, тогда они не станут нам врагами и в будущем.

— Чего-то пока наоборот выходит, — буркнул Пердикка, — это наши, особенно кто на местных девках женились, оварвариваются потихоньку.

— Не вижу в этом ничего плохого, — спокойно сказал царь.

Стратеги надулись, а Полиперхонт вздохнул:

— Мы тут скоро совсем отеческие обычаи позабудем. Растворимся в море варваров. Их тысячи тысяч, а нас? Горстка…

Царь услышал эти слова.

— Не ной Полиперхонт. Александрия будет эллинским городом. Варвары охотно будут жить в ней, перенимая наш уклад. Вот увидите, им тоже многое понравится в наших обычаях. Мы построим там театр, храмы и портики. У нас будет свой Ликей по образцу афинского. Храм Асклепия по образцу пергамского. Я собираюсь устроить в городе жилище Муз — Музейон[92], где философы будут делиться знанием. Ещё посмотрим, кто в ком растворится.

При общении с Хуццией Кратера посетила идея испытать фалангу «мальчиков» атакой колесниц. Царевич согласился, отправил гонца к отцу и тот прислал с севера большой отряд упряжек под командованием военачальника Тиватапары, тоже уже знакомого с македонянами.

Вот и испытали…

— Я тебе говорил, — повторил Гефестион, — Александр знает, что делает.

— Слишком мало времени, — сердито ответил Кратер, — три месяца… За год я сделаю из них македонян!

Гефестион скептически хмыкнул. Он не очень верил в способности варваров. Тем не менее, именно ему Александр поручил дело на много более трудное, чем Кратеру. Гефестион должен был организовать из местных жителей конницу. Сын Аминтора очень быстро убедился, что это задание почти невыполнимое. Удалось набрать около ста человек, худо-бедно державшихся на конской спине. И это при деятельной помощи Хуцции, который поручил вести поиски имеющих опыт верховой езды по всему царству хеттов.

Бывали случаи, когда колесничие, потерпев поражение в бою, удирали верхом, но одно дело — просто удержаться на спине лошади, спасая свою шкуру, и совсем другое — сражаться.

Царские гонцы, обученные верховой езде, пользовались большим уважением, благосклонностью царя. За службу им платили едва ли не щедрее, чем телохранителям Цитанты. Простолюдины, особенно из горных районов, воспринимали верхового иной раз, как некое сказочное существо, человеко-коня.

Гефестион понял, откуда в эллинских мифах взялись кентавры. Особенно утвердился в этой мысли, когда познакомился с ахейцем Этеоклом..

Знатные македоняне, служившие в коннице «друзей», учились верховой езде с малолетства, как и фессалийцы, которые из всех эллинов наиболее преуспели на этом поприще. Гефестион знал, что у скифов ребёнка и вовсе сажают на коня прежде, чем он научится ходить. Стало очевидно, что дело это не быстрое. Начинать надо с малого.

Сын Аминтора не был самым искусным наездником в армии. На это звание претендовал сам царь, в тринадцать лет укротивший необъезженного быкоглавого «фессалийца», ставшего ему верным другом. В качестве учителя Гефестион тоже себя не видел. У него было иное полезное качество. Александр знал, что его друг — прекрасный организатор. Учить хеттских детей будут другие, а Гефестион подберёт людей и обустроит их быт.

Царь пошёл несколько дальше и назначил Гефестиона командиром гетайров. Прежде эту должность занимал Филота.

Сына Пармениона Александр не стал судить сам, передал суду войска. Многие одобрили это решение, даже Парменион. На душе у старика скребли кошки, но он понимал, что царь в своём праве. Что бы про Пармениона не говорили, в чём бы его ни подозревал Александр, а старик оставался искренне преданным ему и даже осуждение родного сына не счёл несправедливым.

Впрочем, осуждения и не состоялось. К немалому удивлению Анхнофрет, наблюдавшей за судом с балкона царского дворца в Саламине, воины полностью оправдали Филоту.

Александр во время суда не проронил ни слова, демонстративно устранившись от дела. Он мрачно наблюдал со стороны. Обвинителем выступил Неарх. Было видно, что критянин очень не хочет в этом участвовать и тяготится отведённой ему ролью, но больше никто обличать Филоту не осмелился, а Неарх, по крайней мере, был свидетелем произошедшего на Родосе.

Критянин не слишком старался, а Филота, напротив, сам себя выжал досуха. И прежде выделявшийся красноречием, сейчас он произнёс столь проникновенную речь, что, казалось, в многотысячной толпе не осталось ни одного человека, который бы не крикнул: «Невиновен!»

В защиту брата выступил так же Никанор, немного оправившийся от ран. Македоняне радовались, как дети, когда царь, ни единым словом или жестом не выказавший своё отношение к происходящему, объявил, что Филота оправдан.

«Им срочно нужна была победа после столь тяжкого поражения», — подумала Анхнофрет, — «вот они и придумали её себе, оправдав преступника».

Посланницу удивила подобная справедливость, и она подумала, как же всё-таки ещё они отличаются, ремту и македоняне.

Осудили бы воины Величайшего кого-нибудь из своих товарищей, если бы он ступил на кривую пиратскую дорожку? Осудили бы попытку оправдаться ложью?

Благородные и честные ремту живут так, дабы на посмертном суде, произнося Исповедь Отрицания, им не пришлось осквернять уста неправдой. Так они говорят прочим народам. Так они говорят, обращаясь к сорока двум демонам Дуата на посмертном суде, в присутствии Маат, Усера и Тути:

«О, Сед-кесу, являющийся в Ненинисут, я не лгал!»

Анхнофрет вздохнула. Если бы так…

Будь на её месте Аристомен, он и вовсе изобразил бы злорадную ухмылку. Он мог бы многое рассказать ныне живущим о некоторых «славных» деяниях «праведногласых» фараонов, носящих имя Рамосе[93], пытавшихся сохранить в вечности ложь…

— Филота действовал, как должно! — объявил Александр, обращаясь к воинам, — но враг оказался сильнее. Мне придётся заплатить возмещение победителю. Справедливо ли это?

Воины молчали. Многие потупили взор.

— Взывают ли души павших к отмщению? — продолжал Александр.

— Да! — ответило войско.

— Значит, миру с Египтом не бывать?

— Не бывать!

— А готовы ли вы к войне?

Вновь подавленное молчание. Задумались. Готовы ли они к войне? После прорыва на Пустоши, когда они бросили тело Гелланика? После избиения при Камире, когда они навалились на врага, уступавшего им числом, и потерпели сокрушительное поражение?

— Что же вы молчите? — спросил Александр.

— Нас становится все меньше, — осмелился ответить Кен.

— Да! — подхватили воины, — нас все меньше. А египтян, говорят — как листьев на деревьях! Им нет числа!

— Им помогают боги, а наши оставили нас. Не слышат.

— Все последние гадания Аристандра были неудачны.

— Да и есть ли здесь вообще наши боги?

Александр поднял руку, взывая к тишине.

— Боги? Наши боги в этом мире есть. Вы ждёте их помощи? Ждёте, что они выступят на нашей стороне, как выступили на стороне ахейцев под стенами Трои? Не скрою, я был бы рад получить их помощь, как получил мой предок Ахилл необоримые доспехи, выкованные Гефестом. Но разве с помощью богов совершал свои подвиги другой мой предок, Геракл? Нет! Он шёл поперёк воли Геры, а Громовержец никак не помогал своему сыну. Именно поэтому Геракл — величайший герой. А Одиссей? На него разгневался Посейдон и обрушил на его голову тяжкие испытания, но хитроумный царь Итаки с честью преодолел все злоключения! Вы думаете, что подвиги Геракла и Одиссея непосильны для вас?

— Мы лишь смертные, царь, — сказал Кен, — в нашей крови нет божественного серебра. А Геракл — сын Зевса. Одиссей — правнук Душеводителя[94].

— А разве не вы разметали несметные полчища персов и покорили почти всю их страну? Что же сейчас лишило вас мужества? Вы утратили веру в себя, македоняне? Я верну её вам. Если вы, как и прежде верите мне.

Войско молчало.

— Вы верите мне?! — повысил голос Александр.

— Да! — взревела многотысячная толпа.

Переждав бурю, Александр сказал:

— Но я понимаю вашу озабоченность. Враг силен. Очень силен, а нас действительно слишком мало. И некем восполнить поредевшие ряды. Поэтому нам все ещё нужен мир, нужна передышка. Вы спросите меня, что мы будем делать, получив её? Мы начнём строить новую Македонию взамен утраченной. Из кого, спросите вы?

Царь сделал многозначительную паузу, обводя взглядом воинов.

— Из наших соседей. Из хеттов.

Войско зароптало.

— Хетты — варвары. Ведь так?

Ропот сменил тон на неуверенный.

— Ну, вроде так.

— А кем были македоняне для эллинов, до того времени, как на трон взошёл мой предок, Александр Филэллин? Разве вас считали эллинами? Даже при жизни моего отца не считали!

— Царь, — обиженно крикнул кто-то из эллинов, — не говори за всех! Это Демосфен называл Филиппа варваром!

— Да-да, это Демосфен! Мы так не считали!

Александр усмехнулся, посмотрел на эллинов и сказал несколько слов по-македонски.

— Не поняли меня?

Те не ответили.

— Догадываетесь, к чему я все это говорю?

— Ты хочешь, царь, чтобы мы стали среди хеттов теми, кем стали среди македонян изгнанники из Аргоса? — спросил Кен.

— Именно, — ответил Александр.

— Ваши дети будут признаны мной настоящими македонянами, — заявил царь женатым воинам.

Это вызвало гул одобрения. Но потом Александр сказал нечто шокирующее:

— Отныне всякого человека, живущего в Новой Македонии, которую мы здесь построим, и говорящего на «общем» языке, я буду называть македонянином, независимо от того, из какого народа он происходит.

Он взорвал умы воинов. После всеобщего собрания его слова бурно обсуждали много дней. Воины привыкали к своей новой роли — стать ядром будущей нации. Для многих оказалось весьма непросто принять это.

— Да как же так? Какие-то варвары будут ровней нам?

— Царь отличает варваров, на нас ему наплевать.

— Да-да, не зря на Игры допустил этих раскрашенных ублюдков, которые столько наших перебили!

Птолемей и Кен, выступившие союзниками царя в этом начинании, горячо убеждали воинов, что Александр прав. Хватало и скептиков. В их рядах оказался Гефестион, отчего царь даже поначалу обиделся, употребив немало красноречия на то, чтобы переубедить друга.

В конце концов, страсти немного улеглись. Хватало иных забот, а царь пока не торопился отличать хеттов перед македонянами. Воины успокоились.

Не раздувал пламя Александр и в деле с Филотой. Он затаил злость на сына Пармениона, но старался не подавать вида. Царь не стал чинить ему никакого унижения, но отослал от себя, назначив комендантом гарнизона Лавазантии. Для честолюбивого Филоты эта ссылка стала красноречивее любых прямых обвинений. Он высказал обиду отцу.

— Все наши поступки имеют свою цену, — сурово сказал Парменион, — ты не представляешь, чего стоило Александру замять твою выходку.

— Выходку?! — вскинулся Филота, — даже ты не веришь мне?

Парменион лишь покачал головой.

— Ты знаешь, что Александр легко поддаётся гневу, но он отходчив. Для тебя будет лучше, если ты некоторое время побудешь вдали. Вот увидишь, он сменит гнев на милость. Он по-прежнему благоволит нашей семье, посмотри сам — он назначил послом в Египет Никанора.

Выбор Никанора в качестве посла преследовал сразу несколько целей. Во-первых — успокоить Пармениона. Преданный старик не собирался становиться в оппозицию, но царь решил перестраховаться. Во-вторых, Никанор был ранен в бою с египтянами, Александр рассудил, что посол будет думать о реванше, и не позволит очаровать себя, как это сделал Птолемей. Подозрительная расположенность Лагида к египтянам стала третьей причиной, что в Бехдет поехал не он.

Никанору предстояло проявить большую твёрдость. Ещё до его отъезда обнаружилось, что удивительная мягкость и уступчивость Ранефера имеет двойное дно. К середине осени македоняне заметили, что в принадлежащих им кипрских и киликийских портах поубавилось финикийских торговых судов, гружёных египетским хлебом. Кроме того «пурпурные» перестали покупать кипрскую медь. Расследование Эвмена показало, что они вздыхают об упущенной выгоде, но вынужденно выполняют чьё-то «благопожелание».

Понятно, чьё.

— Значит, решил сыграть утяжелёнными костями? — недобро усмехнулся Александр, — я предполагал что-то подобное. Как бы не доиграться тебе, Ранефер…

Кипр был богат медью и македоняне, торгуя ей, рассчитывали приобрести все, в чём нуждались. Навязанное «нежелание» финикийцев покупать медь, оказалось достаточно болезненным ударом.

Для выплавки бронзы одной меди было недостаточно. Требовалось олово. Египтяне имели его в достатке, добывая на дальнем юге, за порогами Нила. Ещё одно крупное месторождение располагалось в горах Ливана, к северу от города Берити[95], совсем рядом, руку протяни. Вот только теперь и его загребли египтяне. Совсем рядом, в Библе, сидел их ставленник, предатель Энил. Царь Берити, ещё недавно состоявший в союзе царей, разбитых Тутмосом у Мегиддо, теперь был так напуган македонским разорением, что в числе прочих, выбрал дружбу с Египтом.

Олово близко и дешево, вот только видит око, да зуб неймёт.

Выручили хетты. Они и прежде не имели доступа к этим рудникам, и получали олово издалека. Его возили караванами из земель к северу от царства Митанни. Получалось очень дорого, но куда деваться? Зато, благодаря пришельцам в гору пошло железное дело, в котором хетты и прежде были большие мастера в сравнении с египтянами.

Александр встретился с Хуццией и намекнул, что готов поделиться разнообразными ремесленными секретами, а взамен ожидает от дорогого союзника беспошлинную торговлю. Царевич не возражал. Он увидел у макандуша так много удивительного, что теперь спал и видел, как благодаря дружбе с ними возвышается царство Хатти.

Его восторг разделяли далеко не все. Кое-кто предупреждал Цитанту, что если с макандуша излишне любезничать, они могут совсем обнаглеть. Уже сейчас в речи Алекшандуша проскальзывают недопустимые повелительные нотки.

— Проснёмся утром, а царство уже не наше, — говорил Цитанте Муваталли, которому новая политика царя совсем не нравилась.

Цитанта лишь отмахивался, благодушно внимая своему старшему сыну, который похвалялся мечом из драгоценного металла амутум[96]. Клинок выковал царский мастер, познакомившийся с секретами южных соседей.

— Восхитительно! Прекрасно!

Хуцция попробовал клинок на изгиб. Коснулся пальцем острия.

— Это «чистое» железо? — спросил Муваталли.

— Нет, — ответил Хуцция, — этот клинок ещё не может соперничать с отцовским «Сокрушителем панцирей», но он намного лучше твоего.

Хеттские кузнецы знали три вида железа. Обычное уступало бронзе в прочности. «Небесное» уже было сопоставимо с ней. Третий вид, «чистое» железо, считался полумифическим. Мало кто видел изделия из него. Ни один кузнец из ныне живущих не знал его секрет, даже царские мастера. Но они не прекращали поисков секрета, пытаясь воспроизвести меч Цитанты, полученный царём от своего отца Тахурваили[97].

— И этот меч стоит двадцати тысяч овец, которых ты приказал отправить на юг? — скептически хмыкнул Муваталли.

— Этот меч стоит и большего. Хотя это и не «чистое» железо, но клинок гораздо прочнее любого из тех, которыми вооружены царские Стражи. Кроме того, на выплавку крицы пришлось потратить значительно меньше руды. Но самое главное то, что мастер Паххур теперь знает секрет, и мы сможем сделать тысячи таких мечей.

Муваталли готов был согласиться, что дружба с макандуша идёт на пользу, но, будучи по природе своей подозрительным, восторгов царевича не разделял. И чем дальше, тем больше. Муваталли смотрел на наследника престола Хаттусы с возрастающей тревогой.

«Куда ты заведёшь нас, когда станешь царём? С потрохами продашь чужеземцам?»

Муваталли стал оглядываться по сторонам в поисках союзников, разделявших его опасения. И нашёл его так близко к трону Цитанты, что ближе некуда. Ксассени, младший сын царя, оказался очень внимательным слушателем. Сначала они делились своими настроениями полунамёками, но все больше сближались, открываясь друг другу.

— Великий царь ещё не стар. Вероятно, Тешуб не скоро призовёт его, но великие бедствия могут пасть на нашу голову ещё при его жизни. Хуцция совсем сошёл с ума. Он не ведает, что творит, заливая глаза царя отравленным мёдом своих речей. Вот увидишь, достойнейший царевич, года не пройдёт, как среди приближенных твоего отца появятся макандуша. А дальше что? Алекшандуш станет хозяином в Хаттусе?

Ксассени внимательно слушал и кивал. Муваталли продолжал:

— Я говорил царю, что мицри и макандуша сговорились. Между ними недавно случился конфликт, но они его быстро замяли. Это точно сговор. Но царь отмахнулся от меня. Он сказал, что раз мицри не стёрли макандуша в порошок, значит они опасаются их и уважают их силу. С кем же в таком случае стоит дружить хатти? С мицри, которые сидят за морем и норовят подмять под себя все, докуда могут дотянуться? Или с макандуша, которые готовы выступить против общего врага на нашей стороне?

— Но в словах отца есть резон, — осторожно заметил Ксассени.

— Есть, — согласился Муваталли, — но я боюсь, как бы мы не зашли в этой дружбе дальше пределов разумного.

— Что ты предлагаешь, Муваталли?

— Пока ничего, достойный царевич, пока ничего, — уклончиво ответил Первый Страж, — я только думаю, что из твоего брата выйдет не слишком хороший царь.

Ксассени посмотрел на него с внимательным прищуром.

— Бывает, что младшие превосходят в добродетелях старших, — с загадочной улыбкой проговорил Муваталли.

* * *

Корабль, который отвёз Никанора в Бехдет, доставил в Александрию второе письмо Аристомена «к брату Иерониму». Тайнопись в первом письме, предупреждавшую об опасности, исходящей от Анхнофрет, царский секретарь «вскрыл» довольно быстро. Подобные вещи не были диковиной для него. Когда он юношей только-только поступил на службу в канцелярию Филиппа, там уже вовсю применялась шифровка переписки македонского царя с его афинскими сторонниками.

Прокалывание папируса возле букв позволяло спрятать тайное сообщение от людей неискушённых. Применялось такое редко. Изобретатель этого метода, Эней Тактик, позже создал более надёжное средство сохранения тайны переписки — линейку, названную его именем.

Линейка Энея содержала прорезь на одном конце и ряд отверстий, возле которых в произвольном порядке стояли буквы. Шифровальщик протягивал нитку от прорези через отверстие, соответствующее нужной букве и завязывал узелок. Получатель письма, имея точно такую же линейку, мог прочитать послание. Не зная, в какой последовательности были расставлены буквы, сделать это было нельзя.

Аристомен линейки не имел, потому воспользовался более простым способом, рискуя, что египтяне обнаружат его послание. Письмо, однако, дошло до адресата. Не заметили? Год назад Эвмен решил бы, что так оно и есть, и на том успокоился. Однако теперь он наблюдал слишком много свидетельств того, что в Финикии и Сирии действует разветвлённая шпионская сеть египтян. Да те и не скрывали этого, бравируя вездесущестью своих Хранителей.

И люди, создавшие подобную организацию, не заметили такой простой тайнописи? Эвмен уже не верил в это.

Аристомен подстраховался, составил шифрованное сообщение на македонском языке и проколол папирус во множестве мест так, чтобы большая часть отверстий не попадала на буквы. Тем самым смог обмануть египтян? Сомнительно. Читать по-македонски они вряд ли научились, но кардиец помнил о том, что «в плену» в Египте остался Аттал. Не приходилось сомневаться в том, что его используют на полную катушку.

Скорее всего, первое письмо прочитали. Но отослали получателю. О чём это говорит? О многом.

В том письме не было сказано ничего особенно важного. Просто предупреждение. Отсылая его, египтяне ничем не рисковали и не жертвовали. Но кое-что приобретали. Не разоблачив явно Аристомена, они позволяли ему писать дальше.

Как бы поступил Эвмен, раскрыв вражеского лазутчика? Многие эллины и македоняне на месте кардийца просто прикрыли бы эту лавочку. Подсыла в допросную, и там выжать досуха. Расскажет все, что знает. А потом можно прилюдно прикончить. Или наоборот, по-тихому концы в воду…

Это всё равно, что снять шкуру с барана, когда его можно было бы многократно стричь. Нет, египтяне так бы не поступили. Чем больше до царского секретаря доходило слухов об их тайных делах, тем сильнее он восхищался этой мощной сетью лазутчиков и убийц.

Эллины ничего подобного не имели, хотя знали о существовании таких сетей у персов. Создателем их был великий царь Кир, собиратель обширного царства. Он организовал почтовую службу. Царские гонцы доставляли сообщения в самые отдалённые уголки державы Ахеменидов. Одной из главных задач вестников был сбор сведений о внутренних и внешних делах, начиная от базарных слухов и заканчивая опросом платных осведомителей. Во главе этого огромного организма стояли священнослужители. Они были хорошо образованы, имели влияние в народе и постоянно варились в сложном хитросплетении интриг знати.

Кир создал шпионскую службу не на пустом месте. До него её имели ассирийцы, которые в свою очередь многое позаимствовали у египтян.

Эллины о существовании этой сети знали и пытались ей противодействовать. Придумывали разнообразную тайнопись. Однажды, для согласования сроков восстания, ионийцы написали послание своим собратьям-милетянам на обритой голове раба. Правда, пришлось подождать, пока не отрастут волосы, прежде чем гонец отправился в путь.

Тем не менее, ничего, хотя бы в малости сравнимого со шпионской службой персов, эллины создать не смогли. Помешал полисный хаос, порождённый демократией, когда сегодня ты государственный муж, а завтра несчастный изгнанник только из-за того, что толпе показалось, будто ты прибрал слишком много власти.

Эвмен долго размышлял над этим и пришёл к мысли, что при народовластии создать секретную службу невозможно, она сожрёт сама себя. Сложение ничтожеств не даст в сумме ничего значительного. Нужна сильная единоличная власть царя или тирана. Такую власть сосредоточил в своих руках Филипп. Он активно перенимал опыт персов. Если бы боги дали ему ещё несколько лет жизни, то благодаря своему золоту и многочисленным незримым ниточкам, протянутым в Элладу, великий македонянин в скором времени мог бы управлять ею безо всяких фаланг, не выезжая из Пеллы.

Боги распорядились иначе, но Александр оказался достойным наследником отцовских начинаний и, несмотря на то, что зачастую предпочитал преодолевать препятствия грубой силой, открыто и нагло, все же не пренебрегал службой катаскопов, возглавлял которую все тот же Эвмен, занявшийся этим делом ещё при жизни Филиппа. Для всех он был просто секретарём, писарем, сопровождавшим царя с вощёной табличкой и стилом в руках.

Теперь же кардиец приобрёл для Александра значение едва ли не большее, чем все стратеги, вместе взятые.

Египтяне позволили Аристомену и дальше писать письма «к брату», прекрасно зная, что он в них пишет на самом деле. Что это, беспечность, вызванная чувством собственного превосходства? Вот это вряд ли. Скорее другое. Что, если они рассчитывают скармливать лазутчику ложные сведения? Нужно быть очень внимательным.

Эвмен посмотрел на письмо на просвет. Да, как и первое, имеет проколы у некоторых букв. Он записал их.

«Держи глаза открытыми. Фараон недоволен переговорами».

И все? И это он счёл важным сообщением? Да это даже ослу понятно! Фараон недоволен, видите ли… Стоило огород городить…

Держи глаза открытыми. Зачем он это написал? Да ещё тайнописью? Что он хочет сказать? Он призывает быть внимательным. Что-то ещё должно быть спрятано в этом письме.

Эвмен погрузился в чтение. Чуть ли не каждую букву пристально изучил, надеясь увидеть какие-то тайные значки. Ничего не нашёл. Обычное письмо, не очень грамотное, ошибок полно.

Кардиец перечитал письмо дважды. Отложил в сторону, прошёлся по комнате. Потёр переносицу, постоял у окна, глядя, как внизу суетятся рабочие, занося внутрь все ещё строящегося дворца кирпичи и какие-то доски. В крыле, где разместилась царская канцелярия, работы почти закончились, но в других местах до сих пор стучали топоры, визжали пилы.

Ветер за окном гонял облако пыли. Эвмен закашлялся и вернулся вглубь комнаты. Взял со стола бронзовый колокольчик, позвонил. В дверях появился его юный племянник и помощник Иероним, тот самый, которому Аристомен адресовал послание.

— Это все? — спросил Эвмен, — точно больше ничего не передали?

— Только этот свиток в футляре, дядя.

— Н-да… Беги к кормчему «Протея», расспроси, кто вручил ему письмо.

— Я уже спрашивал. Письмо передали Никанору в порту. Сразу по прибытии. Некий… — Иероним вытащил из-за пояса деревянную вощёную табличку, раскрыл и прочитал, — некий Маатеманх. Он встречал посла. Со слов кормчего — важный вельможа.

— Даже записал? Молодец, — похвалил племянника Эвмен, — ладно, свободен.

Юноша вышел.

Эвмен вернулся за стол и вновь развернул папирус, быстро пробежал глазами приветствие и несколько первых строк.

«Где же это? А, вот».

Он вновь внимательно перечитал заинтересовавший его кусок.

«Мне позволили развлечься охотой. С провожатым мы объехали на лодке множество проток восточнее Бехдета и, скажу я тебе, Иероним, твёрдой земли там почти нет. Одни гиблые топи. Не зря те эллины, что впервые увидели крепость Сену, назвали её Пелузием[98]. Правда, здесь его пока нет, он будет построен позже. Вообще, как говорят, вся восточная граница Египта — сплошные болота. Защищают её несколько крепостей — Стена Болот. Стены-то сплошной нет, название одно, но повсюду эти топи, посуху не проехать, не пройти. Если бы кто сунулся на эти крепости, то не знаю даже, как ему их штурмовать.

Когда я дрался в этих краях с персами, тут гораздо суше было. Десятки тысяч воинов располагались в округе, возводили укреплённые лагеря. Сейчас такое едва ли возможно, тут кругом вода, тростник и крокодилы. А в наше время восточный рукав Нила сильно обмелел, вероятно, из-за наносов песка. Потому фиванец Лакрат, который командовал войсками Артаксеркса, легко смог перегородить его плотиной и посуху подобрался к крепости.

Да, Иероним, хлебнул я тогда лиха. Никогда не рассказывал тебе, а вот сейчас жалею. Как в нескольких строках описать все пережитое? Мы тогда дрались, как львы. Эллины с эллинами. Одни за египтян, другие за персов. Вот, наказали боги глупостью… Большинство моих товарищей погибли. Пал наш стратег Клений. Я сам был легко ранен. Когда же мы узнали, что Нектанеб отступил в Мемфис и не придёт нам на помощь, то пали духом и пошли на переговоры с Лакратом. Видать, фиванец к тому времени тоже был изрядно истощён, поскольку недолго раздумывал. Он дал нам клятву, что выпустит нас с оружием.

Слова Лакрата передал один сикионец, я это по его щиту определил. Эх, Иероним, вот истину говорят — не доверяй сикионцу. Эти мерзавцы всегда начнут речь с правды, а закончат ложью… Так и получилось. Едва мы вышли, как персы под началом евнуха Багоя набросились на нас, обезоружили и раздели до нитки. Удивляюсь, как не убили. Лакрат потом бушевал, даже кого-то из персов прирезал, а толку? Отнятое не вернули. Так и пришлось мне остаться в Египте с голой задницей. Что заработал, наёмничая — все потерял. Даже весточку послать не мог. Так и знал, что вы мне кенотаф[99] построите…»

Эвмен провёл ладонью по глазам.

«Передал сикионец, я это по его щиту определил».

Зачем он упомянул эту деталь? Просто так? Всю историю своего наёмничества обрисовал в общих словах, а на сикионце заострил внимание. Зачем?

«Я это по его щиту определил».

По щиту определил… На своих щитах гоплиты из Сикиона рисуют первую букву названия родного города — сигму.

«Не доверяй сикионцу. Эти мерзавцы всегда начнут речь с правды, а закончат ложью».

Начнут с правды, закончат ложью…

Эвмен хлопнул себя ладонью по лбу. Письмо полно ошибок. И одна из них встречается с завидной регулярностью. Аристомен в конце некоторых слов использовал неправильное начертание сигмы. Ставил сигму срединную, вместо конечной[100].

Кардиец попытался складывать начальные буквы слов, которые заканчивались «неправильной» сигмой и радостно заёрзал на стуле — действительно выходило нечто осмысленное. Он притянул к себе вощёную табличку и начал записывать:

«Дали больше свободы, позволили посещать питейный дом возле дворца. Там любят собираться знатные воины. Во хмелю говорят многое, что будет тебе интересно. Подозреваю, это подстроено. Тому, что сообщу прежним способом — не доверяй. Это читает Мерит. Нужна постоянная связь. Ищи способ. Всему, что пишу открыто, тоже внимай».

Эвмен удовлетворённо откинулся на спинку стула.

«Всему, что пишу открыто, тоже внимай».

Стало быть, его рассказ про болота не случаен. Он предупреждает, что пройти там войску будет непросто, если вообще возможно. И египтяне позволили ему сообщить это, да ещё открыто? А, собственно, почему нет? Понятно, что они теперь думают, будто Александр спит и видит, как бы вторгнуться в Египет. Немного остудить его устремления вполне согласуется с их политикой.

По всему выходит, что теперь попытаются сливать македонянам некие ложные сведения о себе. Умно, ничего не скажешь. Всё-таки разоблачили Аристомена, но прохвост оказался непрост, смог предупредить. Молодец, парень. По краю пропасти ходит.

«Нужна постоянная связь».

Это и ежу понятно. Нужна связь… Как её устроить?

Теперь в Бехдете будет постоянный посол, с которым нужно установить регулярное сообщение. Гонять взад-вперёд посыльные суда накладно. Гораздо выгоднее сесть на хвост купцам.

Обдумать, как следует, этот вопрос Эвмену не дали. Отворилась дверь и на пороге снова возник Иероним.

— Дядя, к тебе просится Эфраим.

— Эфраим? Что ему нужно?

Иудей, состоявший проводником в отряде Александра в те дни, когда все они загремели в этот мир, впоследствии так и остался при царской канцелярии. Ему теперь некуда было идти.

— Мне не говорит.

— Хорошо, впусти его. И найди Дракона.

Эфраим вошёл, робко остановившись на пороге.

— Мир с Богом тебе, господин архиграмматик.

— И тебе мир, почтенный Эфраим. Здоров ли ты? Может быть, в чём-то нуждаешься?

— Господь милостив к рабу своему, я имею и хлеб и кров, чего ещё желать?

Вошёл Итту-Бел. Эфраим посторонился, пропуская его, но сам так и остался стоять на пороге. Дракон прошёл к небольшому столику в углу комнаты — это было его рабочее место. Сел. Не говоря ни слова, посмотрел на начальника, потом на иудея.

— О чём ты хотел поговорить, почтенный Эфраим? — спросил Эвмен.

— Господь всемогущий внушил мне, недостойному, мысль, будто могу я оказать помощь великому царю Александру, а так же народу Израиля.

Эвмен и Итту-Бел переглянулись. Эфраим продолжал:

— Долго пребывал я в сомнениях, опасаясь, что это Враг рода человеческого искушает меня, ибо кто я такой, чтобы идти поперёк Божьего установления и менять ход вещей, им заведённый? Но Господь открыл мне, будто в том и есть воля его и не случайно время обернулось вспять.

— Я не понимаю тебя, почтенный Эфраим, — сказал Эвмен, — какую помощь ты можешь оказать нам?

— Позволишь ли рассказать все по порядку?

— Конечно, рассказывай.

Эфраим глубоко вздохнул и начал неспешную речь:

— У праотца нашего, Авраама, было много сыновей. Одного из них звали Исааком. От Исаака и Ревекки родился Иаков. Жил он в Ханаане и пас свои стада. Однажды во время ночного бдения явился ему Господь в образе ангела и Иаков до рассвета боролся с Ним, прося о благословлении. Господь дал ему благословление и нарёк именем Израиль, что на вашем языке означает — «Борющийся с Богом». С тех пор жизнь Иакова переменилась. Когда голод опустошил Ханаан, род Израиля переселился в Египет, где царь египетский указал ему для жизни землю Гесем.

Эвмен взглянул на Итту-Бела.

— Так записано в священных книгах иудеев, — подтвердил сидонянин, — у Иакова был любимый сын, именем Иосаф. Старшие братья Иосафа завидовали отцовской любви к нему и продали его в рабство в Египет. Но он там не пропал, а сумел необычайно возвыситься, и фараон отличил его, назначив своим соправителем. Когда в Египет прибыли братья Иосафа, он примирился с ними и испросил у фараона для них богатый край.

— У какого фараона? — спросил Эвмен.

Итту-Бел лишь пожал плечами.

— Что же было дальше?

— Народ Израиля жил в достатке, плодился и умножался, — продолжил рассказ Эфраим, — когда же иудеев стало слишком много, другой фараон заподозрил их в неверности и обратил в рабов. Вывел же предков моих из рабства пророк Моше.

Он замолчал.

— И к чему ты все это рассказал? — спросил Эвмен.

— Господь внушил мне, недостойному, мысль о том, что если вывести народ мой из рабства, то и он будет спасён, и царь Александр получит выгоду, ибо много благ Египту принесли иудеи трудом своим.

Эвмен заломил бровь, а Итту-Бел скептически хмыкнул.

— Пророк Моше творил чудеса перед лицом фараона, — сказал финикиец, — ты тоже на это рассчитываешь?

Эфраим покачал головой.

— Тогда как ты выведешь иудеев?

— Оказавшись среди моих соплеменников, я мог бы попытаться сподвигнуть их на восстание, — уверенно заявил Эфраим.

— Так говоришь, будто имеешь опыт в таких делах, — улыбнулся Эвмен.

— Имею.

— Вот как? И в каком же восстании ты участвовал?

— Полагаю, в том же, что и я, — медленно сказал Итту-Бел, — почтенный Эфраим, ты сражался с Артахшассой Охом, когда восстали Гебал и Цидон?

— Да. Я не всегда водил купеческие караваны, и мне довелось повоевать с персами, когда мы, иудеи, поднялись против них, вдохновлённые примером жителей Цидона.

— Царь Ох вырезал сорок тысяч моих соотечественников, а остальных обратил в рабство. Как ты уцелел в резне? — спросил Итту-Бел.

— Я командовал отрядом в окрестностях Назарета. Смог скрыться, когда нас разбили. Персы потом в наказание переселили многих иудеев в Гирканию, но мне удалось остаться на родине. Правда я потерял всю семью, дом и скот.

Эфраим повернулся к Эвмену и сказал:

— Поверь мне, господин архиграмматик, я знаю, как надо действовать. К тому же ты будешь иметь в Египте свои глаза и уши. Я не прошу никакой платы, хочу лишь помочь своим братьям, которые томятся в рабстве. Господь открыл мне, что он изменил волю свою и не следует ждать прихода пророка Моше.

— Когда же все это было? — спросил Эвмен, — все эти пророки и фараоны?

— Трудно сказать, — ответил Эфраим, — я долго размышлял, сопоставлял. Думаю, пророк Моше ещё не родился, но, полагаю, народ Израиля уже находится в Египте.

Эвмен довольно долго молчал, покусывая губу. Наконец, сказал:

— Хорошо. Мы обсудим твоё предложение, я доложу царю. Пока ты свободен.

Эфраим поклонился и, пятясь, вышел.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Эвмен.

— Не уверен, что ему удастся задуманное, но если не действовать нахрапом, мы могли бы постепенно создать в Чёрной Земле то же, что египтяне имеют в городах Ханаана.

— Глаза и уши, — кивнул кардиец.

— Да. А может быть, действительно получится расшатать это неприступное царство изнутри.

— Возможно с помощью «купца Эфраима» удастся связаться и с Аристоменом. Я поговорю с Александром. Думаю, он согласится, так что начинай снаряжать «купца» в путь. Подбери для него корабль и товары.

10

День родится на Востоке

Гебал (Библ)

Пожалуй, последние месяцы выдались для Аменеммаата, которого при рождении назвали Энилом, самыми напряжёнными и тяжёлыми за всю его жизнь.

Чрезвычайно вымотал морской поход на запад и сражение со вчерашними братьями по оружию. После возвращения отдохнуть не получилось — Ранефер намекнул ему, что царю Гебала следует поучаствовать в переговорах с митанни. Зачем? Он мог лишь догадываться. Подозревал, что ремту свозили его на восток только для того, чтобы продемонстрировать Паршататарне, как изменился мир. Тот, конечно, был наслышан о случившемся год назад, но одно дело многократно искажённые слухи и совсем другое — увидеть собственными глазами человека из другого мира, переговорить с ним. Энилу намекнули, что полезно будет рассказать царю о падении царства Ханигальбад. Не жалея красок поведать. Чтобы посговорчивее стал.

Видно, Паршататарну проняло. Назад послы возвратились с табуном в четыре тысячи нисейских коней[101] — выкуп за мир и обещание Тутмоса, победителя при Каркемише, оставить митанни в покое. Пока.

Паршататарна, которого не сломило даже поражение при Мегиддо, где погиб его старший сын Артадама, после Каркемиша совершенно сник. На востоке, вдохновлённый ослаблением воинственного соседа, зашевелился Ашшур, бывший вассал. Царство Митанни находилось на грани краха. Мир, пусть и путём подчинения извечным врагам, был необходим Паршататарне, как вода умирающему от жажды. Царь сетовал на немилость богов, сокрушался о своём унижении. Воинственный пыл его, казалось, растаял без следа. Он согласился признать над собой верховенство Менхеперра, стать данником.

Шепсером-наместником Нахарина назначили юного (ему ещё десяти лет не исполнилось) наследника Аменхотпа. В жёны ему нарекли одну из дочерей Паршататарны, двумя годами старше мальчика. Сейчас Келхеби (так царевну звали в девичестве, но ей вскорости предстояло принять египетское имя) как раз в сопровождении огромной свиты ехала в Уасит.

Египтяне удовлетворились переговорами. Ранеферу удалось то, к чему он год назад безуспешно склонял Птолемея — побеждённые митанни согласились по первому требованию предоставлять Священной Земле четыре тысячи воинов. Теперь они будут воевать против врага, которого укажут ремту. Воинам, естественно, заплатят. Почему нет? У ремту много золота, а недовольных плодить совершенно ни к чему.

Даже и без этого воинства уже немало митанни состояло на службе у египтян. Паршататарна не выкупил своих пленных воинов (не на что было) и победитель переманил часть из них на свою сторону, соблазнив щедрой платой.

Как выяснил Энил, рабства в том виде, к которому они привык, в Та-Кем не было. Военнопленные, не согласившиеся пойти на службу к фараону, занимались тяжёлым трудом, долбили канал в скалах, южнее Мемфиса. Но им за это платили и обещали отпустить на свободу через пять лет. Тех же, кто, по примеру наёмников-митанни и самого Энила, принимал Посвящение и новое имя, Рен, египтяне и вовсе считали ровней себе, не ущемляли ни в чём и наделяли всеми правами, что имели урождённые ремту. Только отрекись от своих прежних нечестивых богов. Впрочем, тех наёмников, кто сохранял веру предков, тоже не притесняли, только платили меньше и лишали возможности занять высокие начальственные должности.

Египтяне не заметили за показной, прекрасно сыгранной покорностью, истинных мыслей и замыслов униженного ими царя. Буквально за несколько дней до их прибытия, в Харране гостил посол могучего царя Ишкандара, доблестный Палемию. Ещё до знакомства с Энилом царь Митанни не пренебрёг возможностью тесно пообщаться с пришельцами из другого времени.

Палемию приехал тайно. Этот визит, о котором в царстве Митанни было известно всего трём ближайшим советникам царя, был подготовлен при посредничестве эмиссара Паршататарны в Киццувадне. Тот много месяцев после прихода макандуша не раскрывал себя, присматривался к пришельцам, пока не счёл, что снестись с ними будет полезным для его повелителя. Случилось это после того, как на рынках всех городов заговорили о кровопролитном столкновении макандуша и мицри далеко на западе.

Посол возвратился в Киццувадну не один, а вместе с наследником Шаушатарной. Палемию вездесущие Хранители проглядели, но отъезд царевича скрыть от их глаз было невозможно — его сопровождала тысяча телохранителей и множество слуг. Впрочем, никто не увидел в этом ничего подозрительного. Хазетиу[102] свойственна показная пышность. Чтобы царственный наследник путешествовал без многочисленной свиты, которой хватит для взятия небольшого города? Это было бы недостойно его звания.

Орда наёмников двинулась на юг по суше, а морем в том же навстречу ей шёл большой караван ладей с рабочими. Тутмос поручил зодчему Сенмуту перегородить стеной узкий проход между горами и морем, который эллины называли Сирийскими вратами. Об этом фараона попросили финикийцы, которым внушили мысль, что Александр непременно вернётся и сдерёт с них последнюю шкуру.

План укреплений Сенмут составил быстро, и работа началась безотлагательно. Когда копали траншеи для фундамента, возле Сирийских врат появился отряд македонян, которые поинтересовались, чем это египтяне занимаются и на что намекают подобным огораживанием? Анхнофрет спохватилась и объяснила Александру смысл строительства стены. Дескать, ремту нет дела до просьб «пурпурных», и проход они перегораживают вовсе не из страха перед македонским вторжением. Мол, хатти границы между царствами расписывают в договорах, а ремту сей стеной подтверждают, что дальше на север идти не намерены. Там, где Крокодил ещё не наелся, он обозначал временные границы своих владений установкой обелисков.

Александр съездил, посмотрел на строительство лично, в компании Диада и Хария. Стена обещала выйти неплохой, но все же не слишком могучей. Однако дело ведь не в её «неприступности», а в том, что «дорогой друг Александр» теперь не возникнет внезапно с войском где-нибудь возле Гебала или Угарита, проскочив между морем и горами стремительным маршем.

Правда, тропы в Аманских горах, которыми Дарий вывел своё войско к Иссу, в тыл Александра, никуда не делись. Это изрядно обесценивало стену. Египтяне о тех тропах не знали? Да прямо… А местные на что? Конечно, знали. Может, действительно, свой обычай устроения границы соблюдают? Да и ладно.

* * *

В середине осени в Гебал прибыл неизвестный Хранитель и сообщил, что царю Аменеммаату Энилу вскорости надлежит с почётом принять посла Ашшура, достойного и высокородного Иштартубала, жреца и военачальника, потомка первых царей Шумера. Посол направляется к Александру. Царю Энилу надлежит предоставить ему корабль (да не один, ибо Иштартубала сопровождает большая свита и целый караван с дарами), подобающий его высокому положению. То есть не дырявую лоханку.

Час от часу не легче. Энил поинтересовался, с чего это Хранители так пекутся о после Ашшура, который едет к Александру. Вопрос остался без ответа. Не твоего, мол, ума это дело.

«Царю Энилу надлежит…»

Кто другой после таких слов затаил бы злобу, стал вынашивать планы о взыскании долга за обиду, но Энил не обратил на них внимания.

Он никогда не думал, что сделается царём. Младший сын Эли-Баала, он рассчитывал стать моряком и флотоводцем, служить персам. Когда отец скоропостижно скончался, его место занял старший брат Энила, Ац-Баал, но и ему боги отмерили недолгую жизнь. Энил взошёл на трон под косыми взглядами завистливых претендентов, первым из которых был Адар-Мелек.

Когда Искандер Двурогий подпалил персам хвост, те призвали своего вассала на помощь и Энил присоединился к флоту перса Автофрадата, чтобы уже через полгода бежать на родину и присягать на верность новому владыке, который нанёс могуществу Ахеменидов тяжелейший удар.

Он так и не стал самовластным правителем. «Царь Энил…» Всегда чей-то слуга. Всегда кто-то сверху. Теперь вот — египтяне. Что ж, оказаться под их рукой — не хуже, чем под персидской. А может и лучше.

Уже в ранней юности он отличался сильной тягой к изучению древностей. Прочитал множество свитков и клинописных книг об ушедших временах. Его восхищали цари Ашшура, владыки Египта, завоевавшие едва ли не весь обозримый мир. Когда Энил был ещё мальчиком, Сирия и Финикия гудели, взбудораженные деяниями фараонов — Хенемаатра[103] и Джедхора. В те годы мицри пытались снова наложить лапу на Ханаан, по примеру своих великих предков, для чего вступили в союз с нечестивыми яванами. Все кругом говорили о том, что, похоже, возрождается могущество фараонов, будь они прокляты. Крокодил выполз из логова, после многовековой спячки.

Да, выполз, но зубами клацал недолго. Быстро угомонили тварь. Хенемаатра после разгрома в морской битве при Китионе перестал помогать эллинам, а вскоре и умер. Джедхора сверг двоюродный брат, не столь воинственный.

В те дни хананеи не знали, как относиться к мицри. Вроде как персы на шее допекли до предела возможного, да только многие не забывали о том, что Страна Пурпура не терпела от египтян унижения только тогда, когда тех кто-то бил. Ашшур, персы, народы моря, дикие племена юга или внутренние неурядицы — стоило сынам Реки превзойти их, как они первым делом разевали свою жадную зубастую пасть на Ханаан.

«Никогда не доверяй мицри», — так наставляли Энила старшие.

А он ими восхищался. Такими, какими они представали в древних папирусах. И попав в этот мир, во времена их наивысшего могущества, он почти не колебался, принимая их веру. Он буквально упивался блеском и великолепием их державы, его восхищало все и вся. Нетеру благоволили ему — он остался царём. Пусть данником, но он и не знал иной судьбы, привык к ней. По крайней мере, завистник Адар-Мелек, как и пожелал ему Аменеммаат, будучи ещё Энилом, получил в задницу стрелу осадного лука. Избравший «правильную» сторону, о своём выборе ни разу не пожалел.

Все складывалось, как нельзя лучше, да вот только на душе всё равно скребли кошки. Не давало покоя Энилу осознание того, что все это великолепие, власть и сила обратятся во прах. Теперь, когда он принял Миропорядок Маат со всей искренностью, на какую был способен, его очень угнетало знание будущего.

Почему пало великое царство? Год назад он с сочувствием смотрел в расширившиеся от ужаса глаза Анхнофрет, когда рассказывал ей о разрушенных храмах, об обелисках Бехдета, навершия которых тускло проблескивают сквозь толщу воды.

Виной тому приход Безумца? Хорошо поразмыслив над этим, он пришёл к убеждению, что не только отречение Эхнеитана от Нетеру стало причиной падения Та-Кем. Не только истребление им жрецов и высокородных воинов. Да и вообще, в нём одном ли причина несчастий?

Ведь и после Эхнеитана Священная Земля знала великие победы. Величайший Рамосе, третий с таким именем[104], сокрушил неисчислимые орды акайвашта, пелесет, шакалаша и других нечестивцев, что накатывались на Священную Землю волна за волной, но уже при нём в Та-Кем умножалась гниль, кричащая о неизлечимой болезни.

Предок славного полководца, Величайший Рамосе, второй с таким именем — главный виновник. Хотя он и сам был великим воином, возвратившим почти все завоевания Менхеперра, но именно из-за его изменений и закончился «золотой век».

В глубокой древности Величайшие правили подобно персам. Высшие военачальники и сановники, даже могущественные шепсеры были слугами фараонов. Потому, едва возник кризис наследования, Египет распался. Дом Аменемхети, вновь собравший Та-Кем в единое царство, был вынужден даровать высокородным владетелям и жрецам огромные привилегии, право наследования не только земель, но и должностей.

Так покупалась верность наиболее высокородных и влиятельных потомков царственных домов, имевших собственные воинства. И благо Та-Кем стало их благом, они защищали свою, в прямом смысле, землю. И иные страны захватывали для себя и своих детей.

Обычай не успел глубоко пустить корни, и после гибели правительницы Себекнефер страна вновь погрузилась в пучину смуты на полтора века. Но, начиная с фараона Секененра Отважного, царство вновь поднялось на плечах ответственных владетелей, военачальников, и жрецов. Мудростью Йахумосе Избавителя и его прославленной матери, наиболее знатные и сильные были привязаны к трону. Воцарился не фараон, воцарилась «власть лучших», аристократия.

Но Рамосе Второй решил править единолично. Он взял в жены множество высокородных девушек, дабы купить верность их отцов. Многих своих жён Рамосе ни разу не видел после свадьбы. Земли ни у кого не отнял, но передачу должностей достойнейшему из сыновей отменил. Так многие из опор власти Та-Кем истончились и разрушились.

В воинстве становилось всё больше наёмников, которых уже не особо стремились превратить в ремту. Жрецы или замкнулись в Братствах, или уподобились ханаанейским и эллинским «посредникам по даче мзды богам». Больше стало вороватых чиновников, ибо воины ещё могли, выслужившись, войти в круг высокородных, но простолюдин, избравший мирное поприще, каких бы высот не добился, оставался лишь богатым простолюдином.

Конечно, высокородные воспитывали и обучали своих детей так, что оные сами добивались высших должностей на любом поприще, но и сего хватило лишь на семь десятков лет. После смерти Рамосе Третьего, победителя орд пиратов, закончилась, продлившаяся четыре века, эпоха небывалого процветания и могущества. Сменилась медленным упадком.

Потом наступила новая смута — тоже на четыреста лет. Были дни, когда казалось, что тучи над Священной Землёй расходятся, но после смерти великого Некао Уахемабура[105] она получала удар за ударом. Едва поднявшись с колен, вновь повергалась в грязь. Тьма с Востока простёрла над ней свои чёрные крылья.

Этой тьмой стали персы. Их царь, Камбуджа[106], завоевал Та-Кем, принеся неисчислимые бедствия. Ремту не покорились, но персы жестоко подавляли все восстания и чинили по всей стране великое зло. Когда же их собственную страну тронула внутренняя гниль, сыны Реки смогли сбросить ненавистное ярмо. Вот только рассвет оказался краток. Всего два поколения ремту сменилось в свободной Священной Земле, а третьему довелось сполна испить горькую чашу тяжелейшего поражения и неволи.

Все это Энил, не скупясь на детали, рассказал в Совете Дома Маат. Его слушали очень внимательно. Глядя на мрачнеющие лица Верховного Хранителя, фараона и его супруги, Энил понял, что его повесть восприняли со всей серьёзностью.

Оставалось надеяться, что мудрости и могущества этих людей, которыми он восхищался в юности, читая древние свитки, достанет на то, чтобы бросить в плодородную почву семена будущего. Другого будущего. Оставалось верить в то, что дети и внуки их сберегут всходы.

Ради этого стоило жить. Энил убедил себя, что ради этого стоило оставить Александра. Он не видел, чем сын Филиппа лучше Дария. Просто оказался сильнее. Энил предал персов, потом предал Александра. В очередной раз (это уже входит в привычку?) перебежал в лагерь более сильного?

Нет. Он смог оправдать себя, нашёл нужные слова, от которых заткнулась совесть. Это было нетрудно. Чего стоят клятвы различным деспотам, когда вот он, мир его мечты, протяни только руку…

* * *

От размышлений о судьбах мира Энила отвлёк слуга, сообщивший, что к городу приближается богатый караван, по-видимому, посольский.

Ассирийцы. Почему египтяне пекутся об их послах? Любопытство было слишком сильно, чтобы игнорировать его. Энил ещё вчера расспросил нескольких знатных жителей Гебала, своих новых подданных, о том, что им известно об отношениях Ашшура и Та-Кем.

К его огорчению те смогли поведать немногое. Из их слов выходило, что Ашшур, будучи вассалом царства Митанни, вынужден сражаться за него против Та-Кем. Подробнее никто ничего толком не рассказал.

Несколько разочарованный Энил принялся расспрашивать об Иштартубале. Он ожидал, что и здесь его советники разведут руками, но был приятно удивлён. Посол Ашшура оказался личностью хорошо известной в Финикии. Род его был не менее древним, чем род Нармера, из которого происходил Ранефер.

Иштартубал, сын Набсера, назывался потомком первого царственного Дома древнего Урука. По праву рождения ему предстояло стать жрецом и военачальником в Ашшуре. Когда юноше едва исполнилось тринадцать, он потерял почти всю семью в кровавой усобице промеж Ашшуром и Нинве[107]. Тогда же впервые побывал в битве, сумев отправить троих врагов в царство Эрешгикаль[108].

Позже, когда воцарился Пузур-Ашшур, нынешний царь Ашшура, третий с таким именем, Иштартубал стал его первым военачальником, прославился подвигами на войнах в Двуречье, которые периодически вспыхивали между тамошними городами-государствами.

В те годы аккадские города не были независимы и платили дань соседям. Одни — царю Митанни, другие царю Кадингирра[109], а Ашшур платил и тому и другому одновременно. Царь Пузур-Ашшур, вассал Паршататарны, был вынужден предоставлять свои воинства в распоряжение митанни и возглавлял их всегда Иштартубал. Паршататарна ценил его настолько, что приставил советником к своему трусливому союзнику, Баалшур Сипишу, правителю города Кадеша. Так Иштартубал оказался в войске «тридцати трёх царей» при Мегиддо. Именно он вёл переговоры с египтянами о перемирии и вроде как добился довольно мягких условий сдачи.

Похоже, весьма выдающаяся личность. И вот теперь он едет к Александру. Что бы это могло означать? После поражения митанни Ашшур избавился от опеки? Если бы это было так, то на побережье непременно пошли бы разговоры, начали бы умножаться слухи и кривотолки. Но ничего подобного Энил не слышал.

Да, собственно, какая разница, избавился, не избавился? Гораздо загадочнее то, что о приезде Иштартубала предупредили египтяне. Он же, вроде как, сражался против них. С чего бы им заботиться о нём? Наоборот, они должны насторожиться. Их враг едет на переговоры к Александру, с которым отношения более чем натянутые. Вдруг враги сговорятся?

Но если взглянуть с другой стороны, то можно ли считать Ашшур врагом Египта теперь, когда царство Митанни повержено? Разве сам Энил не воевал с македонянами (пусть лишь на словах, ибо его корабли ни разу не столкнулись с флотом Александра), разве он не присягнул их царю, когда тот разгромил войско прежнего господина Энила?

Н-да, весьма любопытно.

Энил приказал принести ему царское облачение, подать колесницу и выехал навстречу послам.

К воротам Гебала приближался небольшой караван — шесть четырёхколёсных повозок, каждую из которых тянула четвёрка волов. Их сопровождало несколько десятков пеших слуг. В голове и хвосте колонны шагом ехали две дюжины верховых, облачённых в чешую, состоящую из бронзовых пластин в форме трёхлучевых знаков Шамаша[110]. Бедняги вынуждены париться в доспехах, а между тем жара совсем не осенняя. Бремя телохранителя высокородной особы, что тут поделать. Хоть шлемы, яйцевидные, с небольшим заострением на макушке, заменили головными повязками из скрученной ткани, и то ладно.

Энил удивился посадке всадников. Она была точно такой же, какая принята во всём мире, но там, в будущем. А здесь местные, если им доводилось ехать верхом, сидели едва не на конской заднице.

Процессия приблизилась, и из одного из возков вышел важный вельможа. Он был одет в канди — длиннополую рубаху с короткими рукавами, тёмно-красную, отделанную яблочно-зелёными полосами и чеканными золотыми пластинками. Поверх накинута широкая, в две раскрытые ладони пурпурная перевязь с длинной бахромой. На голове красная войлочная шапка. Длинные иссиня-чёрные волосы и борода, спускающаяся до середины груди, тщательно завиты и украшены вплетёнными золотыми колечками.

— Приветствую тебя в Гебале, высокородный Иштартубал! — обратился к ассирийцу Энил.

Посол почтительно поклонился.

— Действительно ли боги оказали мне милость, позволив лицезреть царственного Энила, достойнейшего из достойных? — ответил на языке ханаанеев ассириец.

— Именно так. В настоящее время я зовусь так же именем Аменеммаат.

Посол поклонился ещё раз, а когда выпрямился, сказал:

— Ты ошибся, царственный Аменеммат. Моё имя не Иштартубал, я лишь его скромный помощник Ишме-Даган.

— Вот как? — удивился царь, — где же тогда сам посланник сильномогучего Ашшура?

— Первый военачальник и жрец часто избирает пути, непостижимые для нас, недостойных. Мы лишь исполняем его наказ и путешествуем, как нам предписано. Осмелюсь предположить, что высокородный Иштартубал не появится в Гебале.

— Что ж, я немало огорчён от того, что не смог лично приветить высокородного посланника, — искренне расстроился Энил, — для тебя же, достойнейший Ишме-Даган, и твоих спутников подготовлены четыре надёжных судна, которые быстро доставят вас к намеченной цели. А пока отдохните с дороги и будьте моими гостями.

Энил не скрывал своего разочарования, тем сильнее его теперь интриговала личность таинственного посла.

«Вот ведь змей… И что же такое поведение может значить?»

Долина Оронта, к северо-востоку от Угарита

Осенний порывистый западный ветер порождал волны, бегущие навстречу восходящему солнцу, отчего казалось, что Священная река течёт в обратном направлении, беря своё начало в безбрежном море. Здесь, в низовьях, она была судоходна, но морские корабли «пурпурных» сюда редко заходили. Прибывшие морем купцы пересаживались в устье реки на повозки, запряжённые волами, и дальше ехали посуху.

Накатанная за столетия дорога шла вдоль берега реки, долина которой пролегала у подножия заросших драгоценным кедром Ливанских гор и была весьма удобна для путешествий.

Вот и сейчас по ней неспешно ползла внушительная процессия, по своему виду очень похожая на ту, что почти в это же самое время прибыла в Гебал, только в несколько раз больше. Здесь было около двух дюжин больших повозок, запряжённых парами и четвёрками волов. Рядом, как и в ассирийском посольстве, шли пешие люди, не слишком обременённые одеждой, вероятно, рабы. Некоторые вели ослов, навьюченных разнообразным скарбом. Несколько повозок были двухколёсными, без высоких бортов и крыши. На них сидели по пять-шесть человек, одетых гораздо лучше, чем пешие слуги. По виду они мало отличались от ассирийцев.

Борта некоторых повозок окрашены лазурью и отделаны искусной резьбой, изображающей крылатых быков и сиррушей[111]. Имелась и крыша, превращающая двуосные колесницы в настоящие передвижные дома. На козлах сидели клюющие носом возницы. Сколько человек ехало внутри, сказать невозможно — окошки задёрнуты занавесками, но даже если сосчитать только тех, кто на виду, цифра получалась внушительная — не менее трёх сотен человек.

Мерно поскрипывали колеса, позвякивали колокольчики волов, изредка щёлкали бичи погонщиков. Пешие зевали на ходу — процессия покинула Угарит едва рассвело, и ещё не сильно отдалилась от города, люди не успели проснуться. Места тут были довольно обжитые, с недавних пор охраняемые мицри, новыми хозяевами этих земель, которые изрядно поприжали разбойников, без которых не обходится ни один караванный тракт. Именно потому охранники, ехавшие в открытых повозках, не надели брони и бесстыдно дремали.

На высоком холме в одном полете стрелы от дороги неподвижно замер одинокий всадник, восседавший на вороном жеребце, обладавшем «собачьей» статью — непропорционально длинной спиной и длинными ногами.

Всадник рассматривал процессию из-под ладони. Любой местный житель без труда определил бы в нём чужака, а посмотрев на путешественников, отметил бы в них много общего со всадником. Такое же одеяние, только цвета грозового неба, широкая перевязь с тесьмой, высокая войлочная шапка. На груди и спине поблёскивали чешуйки облегчённого панциря, явно не для битвы предназначенного, одетого на случай встречи с лихими людьми. За спиной кожаный футляр с луком, на поясе меч в отделанных серебряными накладками ножнах.

Ухоженная длинная борода с вплетёнными золотыми колечками, и глаза подведённые чёрным, скрадывали возраст всадника. Не молодой, не старый.

Ему было тридцать два года, и последние девять лет он именовался первым военачальником царя Пузур-Ашшура. Получив сей титул в весьма молодом возрасте, Иштартубал многократно подтвердил, что достоин его. Отпрыск знатного рода, он воспитывался подле своего повелителя, когда тот сам был подростком. Как и подобает высокородному, большую часть своего времени уделял воинским упражнениям. Благодаря близости к царевичу не только стал совершенным воином, но и преуспел в интригах, учась выживать в змеином клубке царского двора Ашшура. К моменту, когда Пузур-Ашшур взошёл на престол, Иштартубал уже вполне сформировался, как государственный муж.

Молодой сановник мечтал о дне, когда его родина сбросит иноземное ярмо и станет единой, оставив в прошлом междоусобицы. Но он прекрасно понимал, что сейчас Ашшур слишком слаб. К тому же другие ассирийские города, Нинве и Калху, помогать не желали. Их цари считали, что находятся в лучшем положении, нежели обременённый двойной данью Ашшур, и не хотели рисковать, полагая, что могут потерять куда больше, чем приобретут.

Тогда Иштартубал замыслил подточить врагов изнутри и стал живо интересоваться делами египетского Дома Маат. По крупицам собирал сведения о деяниях Хранителей (что было весьма непросто, ибо они всегда были окутаны завесой тайны), изучал опыт, подбирал верных людей. Он убедил царя создать секретный отряд по образу и подобию Хранителей. Дал ему имя — Тукульти, что означало — Защитники.

Довелось Иштартубалу побывать и в Стране Реки. Ещё будучи юношей, он вошёл в посольство Ашшура и свёл знакомство с Верховным Хранителем Паеранхом, отцом Ранефера.

К тому времени вражда Митанни и Та-Кем тянулась уже почти век. Столько же времени Ашшур пребывал под властью царей Митанни, что уже само по себе способствовало симпатии ассирийцев к ремту. Господа, естественно, не допускали сношений своих вассалов с египтянами, потому Иштартубал, будучи уже приближенным царя Паршататарны, скрывал тот факт, что неоднократно бывал в Стране Реки.

А ездил он туда не просто так. Восемь лет назад, ещё при жизни Хатшепсут, Иштартубал склонял женщину-фараона к войне с митанни, обещая выступление Ашшура на стороне Египта.

В переговорах с Почтеннейшей он не преуспел. Она и слышать не желала о войне. И тогда посланник обратился напрямую к Верховному Хранителю, коим стал семнадцатилетний сын покойного Паеранха.

Ранефер, действуя тайно, устроил убийство царя Калху, который никак не хотел разделить интересов Пузур-Ашшура. Царь Нинве после этого внезапно стал сговорчивым. Но самое главное — Ипи с помощью подложных писем смог рассорить митанни и хатти и они вцепились друг другу в глотку. Тогда ассирийцы объединились и подняли восстание.

Паршататарна победил и отбросил Цитанту, но на подавление восстания у него уже не доставало сил. Впрочем, ассирийцы тоже выдохлись и не смогли добиться всего, чего хотели, не скинули господ со своей шеи совсем. Пришлось договариваться.

Паршататарна удержал вассалов в тисках лишь одного из прежних обязательств — они согласились, как прежде, поставлять ему воинов по первому требованию. Вот только за плату. Союз ассирийцев быстро распался, но Иштартубал знал теперь, что объединение возможно. Ещё ярче в мечтах его предстали картины могучего Ашшура, властвующего над землями от моря до моря.

Он счёл себя обязанным Ранеферу и сделался его другом. Вынужденный прийти со своими воинами под стены Мегиддо, Иштартубал уклонился от сражения, а на переговорах «выторговал» такие условия сдачи, что все побитые цари и правители теперь прониклись к нему огромным уважением. Шутка ли, их так отделали, а грозный, несгибаемый и красноречивый ассириец устроил все, будто и не было сокрушительного поражения. Не будь ассирийца, Крокодил спустил бы три шкуры с побеждённых.

Иштартубал, слушая славословия в свой адрес, снисходительно улыбался. На самом деле он всего лишь выпил с Ипи вина и провёл время в приятной беседе со старым другом.

За минувший год Ипи написал Иштартубалу несколько писем, в которых подробно рассказал о пришельцах. Почему бы тоже не познакомиться с этим Ишкандаром, который захапал Киццувадну?

Ассириец засобирался в путь. Однако, достигнув берега западного моря, он оставил своё посольство и налегке поехал другой дорогой. Зачем? Хотел проверить одну свою догадку.

Иштартубал знал о приготовлениях ремту к войне с Бабили. Не просто знал, а собирался принять деятельное участие в этом походе на стороне друзей.

Тутмосу и Ранеферу нужен был благовидный предлог для вторжения в Двуречье. При всём своём могуществе они не желали прослыть вероломными захватчиками, нарушающими мирные договоры. Потому Иштартубал активно склонял Пузур-Ашшура к объявлению войны царю Бабили, Бурна-Буриашу. У Ашшура на то имелось достаточно оснований, а Египет «просто оказал бы помощь союзнику».

Бурна-Буриаш подозревал, что Бык[112] и Крокодил что-то замышляют и лихорадочно искал способы защититься от них. Бывший союзник, Паршататарна, разгромлен и в этом деле больше не помощник. Но финикийские купцы давно уже разнесли весть о появлении на западе новой силы. Не подружиться ли с ней?

Глядя на медленно ползущую внизу процессию, Иштартубал кривил губы в усмешке и приговаривал:

— Какие люди, да с такой охраной…

Он потрепал коня по шее.

— Ну, вперёд, Нергал. Если уж сам Кариндаш, хитрая лиса, не поленился притащить свои старые кости за тридевять земель, то, верно, этот таинственный Ишкандар и вправду интересен. Пора и нам на него посмотреть…

* * *

— Да задёрни ты занавеску, Диад, — недовольно пробормотал Селевк, сын Антиоха, — солнце прямо по глазам бьёт.

Селевк ёрзал на подушках, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее. Он завистливо поглядывал на безмятежно храпящего Итту-Бела, который, казалось, вообще не замечал неудобств путешествия. Вчера, в Угарите, сын Антиоха изрядно накачался вином, теперь раскалывалась голова. Хотя, может это оттого, что он ею регулярно о борт повозки прикладывается. Если бы не это, ни за что не залез бы в этот скрипящий и вздрагивающий на каждой кочке ящик. Коня слуги вели рядом с возком, и Селевк уже подумывал, не будет ли лучше поехать верхом. Глядишь, голова целее будет. Вот только в сон нещадно клонит.

Диад, главный механик Александра, послушался и задёрнул занавеску.

— Чего ты там высмотрел? — спросил Селевк.

— Всадник какой-то за нами наблюдает.

— Ну и что?

— А ну как разбойники?

— Да не боись, — зевнул Селевк, — с нами столько доблестных долгобородых, в клочья порвут кого угодно. Если всю дорогу бояться каких-то разбойников, замучаешься хитон стирать. Дорога в Вавилон длинная…

Бехдет, месяц спустя

Улица, идущая вдоль каменной набережной, освещалась факелами, но здесь, в оконечности самого большого причала той половины бехдетского порта, что вмещала боевые ладьи, царила тьма. Лишь серебряное око Йаху, отражаясь в тёмных волнах, давало немного света и позволяло Ранеферу и Маатеманху прогуливаться по пирсу без опаски свалиться в воду. Сколько раз они уже измерили его шагами? Десять? Ранефер, мысли которого были заняты куда более важными вещами, и не думал считать. А вот «Первый Анеджети» обращал внимание на любую мелочь.

— Всё-таки я думаю, мы слишком рано пришли, — сказал он.

— Нет, — возразил Ипи, — в самый раз. Он выпустил сову вчера в полдень, отплывая из Хазеты. Значит, скоро появится. С ним один из самых опытных уахенти в Великой Зелени. Ему ли опасаться вод в дне пути от Бехдета? Он знает их, как свои пять пальцев.

— Он-то знает, — усмехнулся Маатеманх, — а Иштартубал настолько безрассуден, чтобы путешествовать по морю ночью?

— Немного я знаю людей, которым страх был бы ведом в меньшей степени, нежели Иштартубалу, — ответил Ранефер, — даже более того — его привлекает опасность, он пьёт её, словно вино, желая разогнать кровь по жилам.

— Странно такое слышать о человеке, прославившемся холодным умом.

— И, тем не менее, это так.

Беседуя, они прогуливались здесь уже час. Отстранённо разглядывали ладьи, стоявшие у пирса. Самые большие боевые корабли, которые до сих времён видел мир: «Звезда Обеих Земель», «Мерит-Ра» и, наконец-то достроенный, специально для Нимаатра, «Повелитель Зелёных Вод», заложенный два сезона назад.

Эта месабит превосходила размерами четыре других своих сестры, осадных ладьи, построенных Тутмосом в минувшем году. Теперь перестали строить такие, отдавая предпочтение скорости и манёвренности при меньшей вместительности. Всё из-за эллинов. Остальные осадные ладьи, что к моменту появления пришельцев ещё не были спущены на воду, поразмыслив, соединили попарно. Превратили в тихоходные, но обладающие огромной грузоподъёмностью транспорты.

Величайший всегда отличался нежной любовью к большим кораблям. Некоторые остряки в окружении Нимаатра даже утверждали, что ладьи милее Менхеперра всех его жён и наложниц. Услышь Величайший такие разговоры, он поотрывал бы шутникам головы, даром, что обычно покладист и совсем не жесток. Не спустил бы речей, задевающих честь Мерит-Ра или младших жён. Но, если задуматься, в этих словах таилась горькая истина. Действительно, ладьи — единственная любовь Менхеперра. Лишь Анхнофрет могла соперничать с ними в борьбе за его сердце. Могла соперничать. А победить?

Днём в порту не протолкнуться, повсюду снуют моряки, грузчики. Это ещё здесь, в военной половине бехдетского порта, торговцев нет. С ними бы совсем финику негде было упасть. Ночью народу поменьше, но всё равно жизнь здесь ни на минуту не замирает.

Охраняла корабли не простая стража, а Хранители. Их не было видно, но Ипи прекрасно знал, что стоит ему щёлкнуть пальцами, из тьмы немедленно раздастся учтивый вопрос, какие приказания намеревается отдать соправитель Величайшего. При этом говорить о вещах тайных для большинства рядовых служителей Дома Маат можно было без опаски. Они хорошо натасканы в том, чтобы слышать то, что положено, и пропускать мимо ушей не предназначенные для них разговоры.

Ипи слушал отчёты «первого мудреца». В последнее время их накопилось много, в суматохе подготовки к большому походу на Бабили он не успевал ознакомиться с последними донесениями разведки и теперь восполнял этот пробел.

— Из Угарита что-нибудь определённое удалось узнать?

— По прежнему всё в тумане, — покачал головой Маатеманх, — сдаётся мне, наш дорогой друг архиграмматик, действительно очень серьёзный противник. Если поначалу эллины вели себя довольно беспечно, то теперь нас оценили по достоинству.

— Неужели Хранители слепы и глухи? — удивился Ранефер, — кого ты туда послал?

— Там лучшие.

— Может быть, ты ошибаешься? И Александр с Архальбу не пытаются играть против нас?

— Возможно, — согласился Маатеманх, — но некоторые косвенные детали указывают на то, что не всё там так просто. Ну и предчувствие.

— Уже одно это — достаточное основание для беспокойства, — сказал Ранефер, — не помню, чтобы твоё предчувствие, мой друг, когда-либо подводило.

— Архальбу во всеуслышание пышет ненавистью к македонянам за прошлогоднее разорение. Но, почему-то купцы, прежде занимавшиеся поставками олова в Киццувадну и Хатти, не выглядят слишком огорчёнными. Есть там один, причитает и сетует, но остальные не рвут волос на голове.

— Это то самое косвенное наблюдение?

— Да. Больше ничего. Если раньше руду сплавляли на барках вниз по течению Кудшу, то теперь этот путь закрыт. Но я думаю, есть другой. По суше. Там множество троп, а наших людей в тех краях недостаточно, чтобы проверить всё.

— Но чтобы никто из торговцев-фенех не проболтался… — задумчиво проговорил Ранефер.

— Вот и я о том. Думаю, что сговор есть.

Ранефер не ответил. Несколько месяцев назад по его распоряжению Хранители донесли до купцов фенех мысль, что не стоит возить оловянную руду и слитки на север. Дабы компенсировать убытки, было объявлено, что покупателем теперь будет Страна Реки. Однако ремту не слишком нуждались в олове гор Лебани и потому цены на него значительно упали. «Пурпурные» вздыхали, но возражать не смели. Цари Тисури, Тидаина и Гебала беспрекословно подчинялись Верховному Хранителю.

Архальбу, царь Угарита, мог похвастаться большей независимостью. На него пришлось надавить сильнее. Помогло Ранеферу то, что Архальбу особенно ненавидел македонян и потому рад был им отомстить. Поломавшись, царь согласился установить запрет на торговлю с проклятыми пришельцами. Кроме того он науськивал на эллинов пиратов-кефтиу, превратив свой город в настоящее разбойничье гнездо.

Помогло? Сейчас Ипи в этом сомневался. Теперь он подумывал о том, что не учёл сребролюбие фенех. Они легко забывают обиды, если чрезмерная злопамятность прерывает сверкающий поток, льющийся в суму. Архальбу мог задрать цену, продавать олово втридорога. Наверняка Александр согласился на неё. Ипи на его месте согласился бы. Безвыходное положение. Поставки слитков с месторождений митанни ещё дороже.

— Купеческие ладьи досматривают? — спросил Ранефер.

— Да, как было приказано.

— И ничего?

— Ничего, — покачал головой Маатеманх.

— Вывозят сушей… — протянул Ипи, — но ведь караван — не иголка. И нашей стены им не миновать.

— Это не единственный проход в Киццувадну.

— Вот как? Я прежде не интересовался. А зря… Такие вещи нельзя упускать из виду.

Ранефер поскрёб подбородок, помолчал.

— Прикажешь продумать, как ещё надавить на Архальбу? — спросил Маатеманх.

— Нет, — покачал головой Ипи, — этого недостаточно. Угарит ни в коем случае нельзя оставлять за спиной. Даже без сговора с Александром Архальбу — весьма докучливая заноза. А теперь и вовсе. С его независимостью пора кончать. Собственно, то, что ты мне сказал, не меняет наши замыслы. Весной…

— Сначала Угарит? — спросил Маатеманх.

— Да… — несколько рассеянно ответил Ипи.

Некоторое время он молчал, потом спросил:

— Что у тебя с Аристоменом?

— Не нравится он мне. Ни сам он, ни его послания. Если «страшную тайну» девы-убийцы ещё можно было списать на его неосведомлённость, то «Величайший недоволен» в тайнописи — какая-то нелепица.

— Здесь можно сделать два вывода, — сказал Ипи, — либо он ничего не знает, просто набивая себе цену, либо…

— Либо использует скрытую тайнопись, — закончил за Ипи Маатеманх, — о которой нам ничего не известно.

— А эти дырочки — для отвода глаз.

— Именно это я и хотел сказать, достойнейший, — кивнул Маатеманх, — и, несомненно, он намекает на то, что ему нужен связной. Жду с нетерпением.

Ранефер усмехнулся.

— Я всё же думаю, что он не так прост, как хочет казаться. Наверняка тайнопись есть. Её надо раскрыть.

— Лучшие Посвящённые Сешат трудятся над этим. Я, кстати, изменил нашу тайнопись. На случай, если этот фенех Итту-Бел осведомлён о ней.

— Да, это правильно, — согласился Ипи, не отрывая взгляд от моря, — Итту-Бел показался мне очень и очень сведущим в истории. Жаль, что прежде не выпало случая побеседовать с ним наедине.

Он повернулся к «первому мудрецу».

— Думаю, до того, как мои ладьи пойдут к Угариту, ничего особого показывать Аристомену не будем, но подтолкнём к написанию пары писем.

— Про неприступность Стены Болот он уже написал, — напомнил Маатеманх.

— Я знаю. И всё время думаю, не сделали ли мы ошибки, позволив ему сообщить об этом.

— Я, почему-то, уверен, — осторожно заметил Маатеманх, — что они и без этого письма осознали, что ни с Берега Тростника, ни со стороны Хазетиу, ни со стороны Та-Неху в Священную Землю не пройдёт никакое воинство.

— Ты плохо знаешь Александра, — возразил Ранефер, — а я познакомился получше. Подобный вызов лишь подстегнёт его азарт.

— Ну и пусть. Они тут все сложат свои головы.

Ипи покачал головой.

— Всё дело в том, что я, в отличие от Величайшего, совсем не горю желанием подсчитывать их головы.

Он посмотрел на небо. Отыскал глазами звезду Асет, прикинул положение её относительно Мер, выхода в море и корабельных мачт.

— Пойдём-ка.

— Куда? — спросил Маатеманх.

— На башню. Кое-что покажу. Когда ещё такое увидишь.

Быстрым шагом он двинулся прочь с пирса. «Первый мудрец» последовал за ним. Они поднялись на стрелковую площадку сторожевой башни.

— Ипи, по-твоему, я рассвет в море не видел?

Ранефер ничего не ответил. Он смотрел на чёрную бездну, мерцающую россыпью звёзд, потом опустил взгляд на линию восточного горизонта.

Побледневший престол Нут отразился далёким и неровным розоватым отблеском серебра, как бывает при тусклом свете факела. Море, мгновенье назад — чёрный гранит с белыми вкраплениями слюды, превратилось в тёмный лазурит, ещё неровный, не ведавший рук ювелира. И почти сразу же — в светлую, отполированную лазурь.

На востоке вспыхнула сверкающая золотая арка. Триединый в образе юного Хепри являл свою корону только здесь. И только в этот месяц. Ненадолго. Корона угасла, а небо побелело, последняя звезда из блуждающих не хотела сдаваться всесильному свету. Ещё мгновение, и море у них под ногами вспыхнуло переливом фиолетовой бронзы. Внезапно усилившийся тёплый ветер обдал их лица, а мелкая рябь заискрилась синим золотом. Мгновение — и оранжевый край светила стёр все краски, затопив мир новой радостью рождения дня.

Ипи чуть повернул лицо к северо-востоку.

— Вот он.

— Что? — спросил Маатеманх.

— Парус. Это Иштартубал.

— Я ничего не вижу, — напряг зрение «первый мудрец».

Ипи улыбнулся. Немногие могли тягаться с остротой глаз первого лучника Страны Реки. Он прикинул силу и направление ветра.

— Будет здесь через час.

Ошибся он не намного. Почти точно по истечении предсказанного времени Иштартубал ступил на землю Та-Кем и с широкой добродушной улыбкой приветствовал старых друзей.

* * *

Этот Совет был необычен. На прочие, установленные придворным церемониалом Священной Земли, никогда не допускались чужеземцы, а на этом Иштартубал был едва ли не самой главной персоной. Сюда не пригласили жрецов и высших чиновников. Из военачальников присутствовал лишь один Нибамен. Дом Маат представлял Маатеманх. Разумеется, здесь была и вся царственная троица, а так же посол Ашшура, рассказ которого слушали с большим вниманием.

Заседание началось в полдень и продлилось до позднего вечера.

— Мне понравился этот их город, Ишкандария, — рассказывал Иштартубал, — понравился своей необычностью. Ни у кого такого нет. Какой-то он… Слово не могу подобрать. Как бы это сказать… Прозрачный. Нет в храмах макандани той мощи, которую так любите вы, ремту. Этих высоченных стен с рельефами. Здоровенных пилонов, у подножия которых человек ощущает себя муравьём. Да и наши зиккураты — настоящие рукотворные горы. Жилища богов макандани невысоки, окружены колоннами, от чего кажутся резными шкатулками. Да, шкатулками. А ваши храмы — сундуки.

Ипи фыркнул.

— Сундуки, говоришь? А ты видел заупокойный храм Самозванки?

— Гробницу Почтеннейшей? — переспросил Иштартубал, который даже после смерти Хатшепсут дипломатично не называл её Самозванкой, — нет, не видел. А какова она?

— Тяжело описать. Это надо видеть. Сенмут возвёл три террасы с колоннадой. Храм скрыт за ней. Издали смотришь — действительно похоже на резную шкатулку. Эллины называют такую колоннаду, окружающую здание, портиком.

— Но, по правде сказать, это новшество. И зодчему Дейнократу гробницу Самозванки не показывали, — заметила Мерит-Ра, решившая соблюсти справедливость.

— Он мог её видеть в своём времени, — сказал Величайший.

— Вот именно, — поддакнул Ипи, — а что касается размеров… Откуда мы можем знать, что именно так они строили на родине? Я думаю, у Александра просто не хватает рабочих рук и времени, чтобы отгрохать у себя подобие Ипет-Сут.

— Может ты и прав, дружище, — легко согласился ассириец, — меня Ишкандар долго расспрашивал, велики ли храмы в Ашшуре. Похоже, размер для него имеет значение.

Все присутствующие на Совете рассмеялись. Ассириец тоже заулыбался.

— Мы отвлеклись, — сказал Ранефер, — так какое мнение ты составил об Александре?

Ассириец пригладил роскошную бороду, подумал.

— Он очень любознателен. Буквально засыпал меня вопросами.

— О чём спрашивал? — поинтересовался фараон.

— Обо всём. Как велика наша страна, долог ли путь до неё. Каким богам мы поклоняемся, пьём ли вино, в какие ткани одеваются у нас простолюдины и высокородные. Как мы предпочитаем сражаться, пешими, конными или на колесницах. Какие знаки мы используем в письме. Верим ли мы в судьбу и предопределённость.

— Воистину, обо всём! — засмеялся Нибамен.

— Но вопросы правильные, — отметил Ипи.

— А самое главное, — сказал Иштартубал, — он задавал их так, что даже не хочешь, а ответишь. Весьма непростой собеседник в этом смысле. Самоуверенный. И, надо сказать — небезосновательно. Величественный, и, одновременно, очень простой.

— Да, он умеет нравиться, расположить к себе, — подтвердила Мерит-Ра.

— И ещё одна деталь, — добавил ассириец, — я начал беседу с ним, как посол с могущественным царём, строго соблюдая церемониал, но закончил её, болтая по-простому, словно мы два приятеля, зашедшие выпить вина в питейный дом, один из тех, которыми богат ваш Уасит. И я с некоторым испугом осознал, что сам не заметил, когда перешёл эту грань. Недопустимая оплошность. То, что я сам неоднократно проделывал с другими, он едва не сотворил со мной. Очень, очень опасный человек.

Ипи поймал себя на мысли, что слушает рассказ Иштартубала, будто отчёт Хранителя, посетившего вражеский лагерь в качестве лазутчика. А ведь он высокородный, едва ли не царственный муж. Они давным-давно отбросили придворную церемонность в беседах друг с другом, но произошло это далеко не сразу, а Александр, прекрасно зная, как следует привечать высокопоставленного гостя, стремится, как можно быстрее опустить избыточное славословие. Может, все эллины таковы? Но Птолемей и Никанор вели себя иначе. Оба, особенно последний, старательно играли роль важных послов. При этом Птолемей был обходителен, любезен и приятен в общении, а Никанор совершенно невыносим в своей показной твёрдости, граничащей с грубостью. Никто из послов нечестивых стран никогда себя так не вёл.

Послы нечестивых стран… Ранефер посмотрел на Иштартубала, и ему вдруг стало стыдно.

Ипи знал, что эллины называют их, ремту, варварами. Знал, какой смысл вкладывается в это слово. Не просто «чужеземец», но необразованный, неотёсанный дикарь, неумеренный в своём чревоугодии и бражничестве, поклоняющийся непонятным богам. Заносчивые гордецы, указывая на соринку в глазу другого, они не замечают бревна в собственном. Многие из них обладают всеми теми же недостатками, которые привыкли приписывать варварам и высокомерно осуждать.

Но разве ремту чем-то лучше? Они точно так же зовут всех иностранцев нечестивцами, даже не задумываясь, что это, вообще-то, оскорбление. Даже сам Верховный Хранитель регулярно грешит этим.

Ремту издревле были даже более заносчивыми снобами, чем эллины-пришельцы. Ибо осознавали, насколько превосходят иные народы по жреческой науке, кажущейся иным колдовством или чудом Нетеру. Воинство Та-Кем сильнее любого другого на престоле Геба, причём не числом, а выучкой.

Чем больше жрецы проникали в суть вещей, тем более понимали, что Миропорядок Всевладычицы, на котором строится открытая на великими разумом Посвящёнными взаимосвязь всего и вся, тем более убеждались в истинности своей веры. Ещё бы, ведь Миропорядок при размышлении жрецов о Первотворении подтверждался опытами, наблюдениями и разумными доказательствами. Основанные на этом открытия используются всюду — от зодчества до врачевания, от кузнечного дела до кораблевождения. Когда древние предания, повествующие о мироустройстве, Высших Мирах и многом ином, частью доказаны мудрецами, то вера, подкреплённая знанием — есть Истина, в которой усомнится только глупец.

А ещё существует Исповедь Отрицания. Ремту на всём престоле Геба — единственный народ, не приносящий человеческих жертв, ибо кровопролитие угодно не Нетеру, а тварям Дуата. Посему каждый, от Величайшего, до крестьянина, понимал суть веры, а не слепо следовал жреческим догмам. Ибо, на поверку, писания о Триедином, Владычице Истин, и Великих Нетеру, охраняющих мир смертных и Вечность от козней Дуата, были Истиной Миров. В отличие от чуждых вер, ставивших в основе сказки, выдуманные в древности, дабы объяснить и очеловечить то, чего люди страшились или не понимали. Посему ремту делили чуждые народы на дикарей, которые не могли создать царства, и нечестивцев, (не так уж сильно уступающим сынам Священной Земли в развитии), поклоняющихся Тварям Дуата. Их вера, поведение и обычаи претили до тошноты.

Нетеру даровали своим последователям не только Великое Знание, но и самую благодатную землю, к тому же почти неприступную, даже без пограничных крепостей. Это ещё более укрепляло ремту во мнении, что Благодать и Избрание лежит лишь на их народе, но они уважали чужеземцев за доблесть, за верность слову. А уж тех, которые принимали Истину Всевладычицы, обычаи сынов Реки и справедливые законы Величайшего, и вовсе считали своими. Без оговорок.

Эллины же, напротив, лишь посмеивались над инородцами, принимавшими их веру и обычаи. Никанор раздражал своей неуступчивостью и показной гордыней. Его не трогало величие дворцов и храмов. Он, словно специально заставлял себя не выказывать удивления. В конце концов, Ипи устранился от общения с ним и посла теперь принимала исключительно Мерит-Ра, отличавшаяся большим терпением. С Птолемеем было гораздо проще. Но, похоже, именно поэтому Александр не стал его снова отправлять в Бехдет. Что же получается? Птолемей — исключение из правила? И Никанор более отражает суть эллинов?

Ранефер вернулся к реальности. Вовремя — Иштартубал начал рассказ о своём визите к хатти, к которым он отправился, погостив в Александрии пять дней.

— Я встретился с царицей-матерью и Первым Стражем. Валлани сетовала на слепоту своего старшего внука. По её словам Хуцция потакает макандани во всём, считает их лучшими друзьями хатти. Цитанта прислушивается к нему. Например, они решили считать храм громовержца Дзаваса, который макандани выстроили в Ишандарии, храмом Тешуба. Тоже громовержец, так какая разница? Они всё больше сближаются. Ишкандар поощряет смешанные браки. Вы понимаете, куда всё это может зайти?

— Они станут одним народом, — негромко сказала Мерит-Ра.

— Да, — кивнул Иштартубал, — и этот народ будет много сильнее тех, что составят его. Вы ведь знаете, что хатти уже приняли в себя многие народы, с каждым разом становясь сильнее. И они не будут союзниками ремту.

— Почему ты так переживаешь за это, достойнейший Иштартубал? — спросил Нибамен.

Ипи вздохнул. Старик многого не знал, но ему, Ранеферу ответ на этот вопрос был очевиден.

Ассириец ответил сам.

— Я давно связал свою судьбу с вашей. Ибо ваш путь нравится мне больше, чем тот, которым идёт мой народ. Узнай об этом Пузур-Ашшур, он назовёт меня изменником, но я считаю, что Истина Маат стоит выше царей.

Ипи вздрогнул, уловив в его словах отголосок собственных мыслей. Он называл Иштартубала другом уже около десяти лет. Этот человек и прежде давал понять, что ему нравится многое в Миропорядке Маат, но всё же не принял всем сердцем Посвящение и новое Рен. Он остался верен своим отеческим обычаям и ложным богам. Но, несмотря на это, у Ранефера и в ту пору, когда они только познакомились, язык бы не повернулся назвать Иштартубала нечестивцем. Может, потому, что ассириец был широко известен воинской славой?

Ипи не застал большую часть Игр, но Мерит-Ра и Анхнофрет рассказали ему, с какой ревностью эллины относились к победам ремту. Стало быть, уважение к чужой доблести им чуждо. Это отвращало. Даже сыны Ашшура, поклонявшиеся тварям Дуата, умели ценить сильных врагов.

Мерит-Ра такое отношение эллинов тоже весьма обеспокоило, и не так давно она изыскала повод поговорить на эту тему с Аристоменом. Он сказал, что супруга Величайшего глубоко заблуждается. Ей бы стоило познакомиться с сочинениями некоего учёного эллина, историка и воина, восхищённо писавшего о воспитании и добродетелях высокородных персов. Тогда бы она поняла, как несправедлива в своих суждениях.

Ранефер об этом разговоре не знал. В последнее время он редко виделся с сестрой.

Верховный Хранитель размышлял, не ошибся ли он, решив, что эллины равны ремту? Может быть, Величайший прав и они ничуть не лучше тех же хатти? Те тоже, подобно Детям Реки, стремились к бескровному поглощению других народов, но действовали иным путём, к тому же не верили в Нетеру, отчего ремту считали их Истину ложной. Александра тянет к хатти, стало быть, они видят друг в друге родственные души. Но хватит ли Анхнофрет обаяния, чтобы противостоять этому сближению?

Мерит-Ра рассказала ассирийцу, что кое-кто уже трудится над тем, чтобы склонить Александра к Истине Маат.

— Я видел этого кое-кого, — усмехнулся ассириец, — она в восхищении разглядывала статую бесстыдно голой девы и обсуждала её формы с ваятелем, внимая его речам с разинутым ртом. Кто там кого к чему склоняет?

Ипи вздохнул. Между строк ежемесячных донесений Анхнофрет читалась неуверенность. Поначалу всё шло прекрасно. Царь согласился построить в Александрии храм Маат. Один из лучших учеников Сенмута уже принялся за работу. Македоняне и эллины недоумённо роптали, но Александр решительно пресёк все пересуды. Храм будет. Он так решил. А так же храм Амена Триединого. Но на этом пока что успехи посланницы закончились. Александр не очень-то спешил принимать образ жизни ремту. Пожалуй, он и храмы-то согласился возвести скорее из любопытства. Того самого, о котором толковал Иштартубал.

Анхнофрет писала, что язык хатти царь изучил почти в совершенстве, тогда как речь ремту даётся ему с трудом.

«Верно, не добиться тебе успеха, Ядовитый Цветок. Пора заканчивать игры с эллинами. Они не такие, как мы, и никогда не станут нам ровней. А значит… Вновь будем разговаривать на языке мечей и стрел. Только теперь это уже не станет недоразумением».

— Ты хочешь сказать, достойнейший сын Набсера, что царственная Валлани и Первый Страж подумывают о союзе с нами? — прогудел Менхеперра.

— Нет, об этом они не думают. Царица-мать лишь вздыхает о том, что её старший внук вскорости может полностью угодить под влияние Ишкандара. А там недолго и до дня, когда макандани заграбастают всю власть в Хаттусе. Один из их старших военачальников, почти всё время проводит в столице. Хуцция слушает только его, а от своих полководцев отмахивается. Первый Страж этим весьма обеспокоен.

— И много ли военачальников и чиновников разделяют опасения достойного Муваталли? — поинтересовался Маатеманх.

— Сказать по правде, немного, — покачал головой Иштартубал, — некоторые, подобно Хуццие, думают, что дружба с пришельцами весьма выгодна.

— А что об этом думает младший сын Цитанты, Ксассени? — спросил Маатеманх.

— Мне не удалось с ним встретиться, но о нём высокого мнения Первый Страж. Он намекал, что младший царевич более подходит на роль правителя хатти.

Маатеманх взглянул на Ранефера, тот едва заметно кивнул.

— И ещё деталь, — сказал ассириец, — похоже, царица-мать больше любит младшего внука.

Повисла пауза.

— Мне кажется, мы могли бы разрешить наши затруднения на севере, — сказал после недолгого молчания Маатеманх.

— Стрела и яд? — спросил фараон.

В его голосе едва улавливались нотки неудовольствия.

— Нет, это невозможно, — возразила Мерит-Ра, — стрела сразу укажет на руку, пустившую её. Как и яд.

— Цитанта ещё не стар и здоров, как бык, — кивнул Иштартубал, — Хуцция тем более.

— Я согласен с сестрой и нашим гостем, — сказал Ранефер, — убийство царя и наследника лишь сильнее сплотит Александра и тех хатти, кто увидел в нём выгоду для себя. А раз Ксассени поддерживают далеко не все высокородные… Нет, ничего не выйдет.

— А если мы ничего не предпримем, то через некоторое время будем иметь дело с необычайно сильным противником, — заявил фараон.

Ранефер внимательно посмотрел на побратима.

— Ты удивлён? — заметил его взгляд Менхеперра, — разумеется, мне не нравится очередное цареубийство. Ты знаешь, мне более по душе встретить врага в битве, лицом к лицу, но я готов согласиться, что для блага Та-Кем, лучше сейчас задушить росток сорняка, чем потом выкорчёвывать его, проливая кровь ремту.

Нибамен кивал, соглашаясь с Величайшим.

— Но как это сделать? — спросил Маатеманх, — если стрела и яд не подходят?

— Надо думать, — Ипи поскрёб подбородок.

Менхеперра решил, что пора прерваться.

— Уже смеркается, а мы даже не дали нашему гостю отдохнуть.

— Я не устал, — запротестовал ассириец.

— Нет, на сегодня Совет окончен, — отрезал фараон, — продолжим завтра, когда Амен поднимется на свой полуденный трон. Нам ещё многое надо обсудить.

— Да, полагаю тебе, царственный Менхеперра, да живёшь ты вечно, будет интересно узнать последние новости из дворца Паршататарны. Некоторые тоже касаются Ишкандара.

— Об этом завтра. Прошу тебя, чувствуй себя как дома, достойный сын Набсера.

Иштартубал поднялся, с достоинством поклонился присутствующим и удалился. Провожать его отправился Анхнасир, ждавший за дверями зала. Отправился, скорее из соображений этикета, нежели для того, чтобы высокий гость, которому тут доверяли едва ли не безгранично, не заблудился. Иштартубал бывал в Бехдете неоднократно и для него постоянно выделяли одни и те же покои.

Вслед за ним вышел Маатеманх. Нибамен задержался, перекинувшись с фараоном парой слов о последних успехах Аменемхеба. «Древний Сах» создал на южной границе воинство нового строя, которое уже успешно испытал в боях с кушитами. В него вошла молодёжь, почти мальчишки, старшему из которых было всего девятнадцать. Аменемхеб рассудил, что мальчишек будет проще обучить совершенно новому способу боя, ранее не практиковавшемуся в Та-Кем, нежели опытных воинов. Хотя старик одновременно и сам набирался той науки, которую преподавал молодёжи.

Ипи не спешил уходить, рассеянно слушал разговор фараона и старого полководца. Мерит-Ра сидела неподвижно и смотрела в пустоту. Потом взглянула на брата и негромко произнесла:

— Если Цитанту повергнет сам Тешуб, все хатти поймут, что громовержец разгневался на царя за то, что тот уравнял его с богом пришельцев. И мы достигнем того, чего хотим.

— И как ты собираешься убедить бога выступить на нашей стороне? — усмехнулся Ипи.

Мерит не ответила. Поднялась и сказала, обращаясь к супругу:

— В обсуждении колесниц и панцирей я вам не советчик, так что покину вас.

Она направилась к выходу. Ранефер последовал за ней. Брат и сестра прошли в длинную открытую колоннаду в восточной части дворца. Атум, разливающий багровый свет по западному небосклону, коснулся горизонта. Восточная половина неба была залита фиолетовой тьмой.

Мерит-Ра остановилась, опёрлась о перила. Прикрыла глаза и глубоко вздохнула, втянув прохладный ночной воздух. Трещали цикады.

Ипи встал рядом с сестрой. Они довольно долго молчали.

— Ты что-то придумала, Мерит? — наконец нарушил молчание Ранефер.

Она и теперь не ответила. Пауза затягивалась.

— Мы ждали тьму с востока, — наконец произнесла Мерит-Ра, — но если нам удастся задуманное, свет Триединого проникнет так далеко в сердце тьмы, как мы не могли и мечтать.

— Да будет так, — сказал Ранефер, — не сомневаюсь в этом. Но к чему ты это говоришь?

Сестра, не мигая, смотрела в глаза ночи. Прошептала еле слышно:

— Когда Амен ежедневно проходит своим путём с востока на запад, север неизменно остаётся в стороне.

11

Спасители Отечества

Уасит

Для исполнения замысла Мерит-Ра требовалась помощь Посвящённых Братства Тути. Она не стала вызывать их в Бехдет, сама поехала в столицу. Вместе с ней отбыли несколько высших чиновников, Хранителей. Отправился в Уасит и посол Никанор.

За несколько дней путешествия по Реке Мерит привела свои мысли в порядок, постаралась отрешиться от забот. Предстояло весьма опасное дело, ещё достанет душевного напряжения, посему пока следовало отдохнуть.

Сидя в кресле, установленном на палубе ладьи под навесом, она рассматривала зелёные берега, вела беседы с послом, который принял приглашение царственной правительницы составить ей компанию во время путешествия. Его собственная триера шла следом. Всего караван состоял из десятка больших и малых судов, богато украшенных позолоченной резьбой.

Мерит показывала Никанору многочисленные города, дворцы и храмы, стоявшие на берегах Хапи, развлекала посла рассказами об их истории. Иногда это были героические повести, иногда смешные байки. Никанор слушал с любопытством. Неспешное путешествие и на него действовало умиротворяюще.

В свите Мерит присутствовал и Аристомен, но он находился на другой ладье, ему не давали даже мельком увидеться с Никанором.

По прибытии в столицу всеобщая расслабленность и безмятежность растворились без следа, сменились каким-то нарастающим напряжением. Все египтяне, с которыми ежедневно общался Аристомен, вели себя с ним, как прежде. Вернее, старались вести. Опытный лазутчик, внимательный к мельчайшим переменам настроения окружающих, сразу ощутил — что-то тут не то. Что-то затевается или уже происходит. Он встречал в коридорах дворца незнакомых людей, не виденных ранее. Большинство постоянных обитателей Ипет-Сут ему уже были хорошо известны. Эти новые люди не походили ни на чиновников, ни на воинов. Скорее всего, то были жрецы, но какие-то необычные. Некоторые носили кожаные фартуки поверх льняных одежд. Такие одевают ремесленники. Может, это и были ремесленники? Во дворце? Почему нет? Может какой-нибудь златокузнец приносил царице очередное украшение или хитроумную механическую поделку. Вот только лица этих людей в кожаных фартуках были слишком напряжены, даже бледны.

Когда Аристомен пришёл в привычное время к покоям правительницы для очередного урока, Усермин, дежуривший у дверей, не пропустил его. Вообще, само присутствие здесь Усермина выглядело странно. Обычно стражу несли рядовые Хранители, пусть и из числа отборных. Усермин командовал ими, но чтобы сам начальник стоял в карауле…

Он удивил эллина ещё и своей необычной холодностью и какой-то, как показалось Аристомену, чрезмерной сосредоточенностью. Конечно, он не амбар с зерном охранял, но все же прежде такой каменной маски на его лице эллин не замечал. Аристомен прекрасно знал, что Усермину по должности положено бдительно следить за каждым чихом гостя-пленника, но, не смотря на это, Хранитель никогда не пренебрегал вежливостью и хотя бы кивком головы, но всегда приветствовал эллина.

Уходя от дверей, Аристомен встретил незнакомого чужеземца, обладателя приметной барашковой бороды, спускавшейся на грудь. Чужеземец шёл в покои царицы. Один. Без сопровождения, что в Ипет-Сут, буквально пропитанном египетской церемонностью, казалось просто немыслимым. Аристомен посторонился, пропуская его, и удивился вдвойне, увидев, как Усермин без слов открыл перед бородатым азиатом дверь.

Что-то тут происходило весьма необычное. Заинтригованный лазутчик долго не мог заснуть, ворочался и прокручивал в голове десятки вариантов.

Что происходит?

На следующий день его опять не пустили к Мерит и сказали не ходить до особого распоряжения. Ещё через день Аристомен мельком увидел её, задумчиво сидящей у бассейна с лотосами, и она поразила его бледностью. Тоже была неулыбчива и сосредоточена.

Что-то происходит. Что?

Он стал изобретать благовидные предлоги, чтобы почаще бывать возле покоев Мерит-Ра и через несколько дней увидел, как внутрь покоев прошли два бритоголовых жреца. Они несли в руках какие-то шкатулки. Один из них вскоре вышел, а другой остался внутри.

Аристомен стоял в тени, так, чтобы Хранителям возле дверей его не было видно. Но опасаться стоило не только их. В плечо лазутчика вцепились чьи-то пальцы. Он обернулся. За его спиной стоял Анхнасир.

— Чего ты тут делаешь? — спросил поверенный Ранефера.

— Я жду, что Царственная примет меня, — проговорил Аристомен.

— Не примет, — отрезал Анхнасир, — иди к себе. Тебя вызовут, когда понадобишься.

— Но наши уроки… — пробормотал лазутчик.

Анхнасир не ответил, бесцеремонно развернул его и мягко подтолкнул ладонью в спину.

После этого мысли Аристомена понеслись галопом.

* * *

«Как ты собираешься убедить бога выступить на нашей стороне?»

Не просто бога. Громовержца.

Мерит-Ра держала в руках тяжёлый толстостенный бронзовый футляр для хранения свитков. Ювелир изобразил на нём колоннаду храма. Всякий, кто был в Ипет-Сут, знает, что колонны делают из округлых дисков песчаника, ставя один на другой. Вот только прорези промеж дисками колонн, изображённых на футляре, слишком глубоки. Как и прорези по их контуру. Совсем нетрудно догадаться, зачем так сделано, если знать, каково назначение футляра.

На крышке будет печать, спрятанная среди узоров и священных знаков. Если нажать на неё, три шипа выйдут из прорезанных канавок, и футляр откроется. Чтобы механизм не сработал случайно, нажимать нужно с большой силой. Это непросто, к тому же мешает острая пирамидка в центре печати, но пальцам Мерит-Ра, умелой лучницы, достанет силы.

В футляре будет лежать свёрнутый папирус и ничего более. Если кто-то заставит посланника открыть футляр, тот повинуется без сопротивления. Демонстративно извлечёт свиток голыми руками, продемонстрировав, что он не отравлен. А потом вложит обратно.

Если же открывать будет не знающий о тайне, три шипа, скользя по насечкам, станут вывинчивать бронзовую чашечку вверх, к крышке, сжимая защищённый со всех сторон воском стеклянный стаканчик, покрытый чёрно-бурой коркой страшного вещества, именуемого «чешуёй Апопа».

Посвящённые Трижды Мудрейшего[113] принесли ей необходимые ингредиенты для создания «чешуи». Сами по себе они не были опасны, но в их соединении крылась поистине страшная мощь.

Эта субстанция впервые была случайно получена около ста лет назад. Молодой ученик по небрежности налил зловонную «воду Амена» в склянку, на стенках которой оставался порошок для прижигания ран, приготовленный по просьбе одного врача. Склянку забыли почти на месяц, а когда один из жрецов обратил на неё своё внимание и попытался отскрести странную корку…

Причину его страшной смерти не могли понять несколько месяцев, пока старший из жрецов не восстановил цепочку событий, приведших к несчастному случаю. Он смог воспроизвести «чешую Апопа» и наблюдал её разрушительные свойства. С тех пор немало жрецов погибло при изготовлении этой субстанции, и они избегали связываться с ней.

Впрочем, сама по себе «чешуя» нужного Мерит результата может и не дать (этого никто не проверял), потому пустота между двойными стенками футляра будет заполнена «Гневом Тути».

Мерит могла бы приказать создать «чешую Апопа» жрецам, но не стала этого делать. Слишком опасное, слишком деликатное дело, чтобы поручать кому-то. Все свои яды супруга Величайшего всегда создавала сама, потому и сейчас она отпустила бледного, покрывшегося испариной жреца. Он никогда не делал «чешую», лишь читал о ней в древних свитках. Мерит, правда, тоже не делала.

Сам процесс был довольно безопасен и большей частью протекал без постороннего вмешательства в течение многих дней. Но все же находиться в одной комнате с дремлющей смертью было очень неуютно.

Когда же бурая корка появилась на стенках склянки, Мерит ещё два дня не могла решиться на то, чтобы прикоснуться к смертоносному сосуду. Когда же она, наконец, осторожно взяла его в руки, по её спине ручьём струился пот.

Мерит осторожно заправила крышку футляра и поместила её в двойной сосуд, плотно прикрыв его. Внешний заполнила водой, чтобы сохранить дело рук своих в прохладе, достичь которой на такой жаре непросто.

Не иначе, Маат Нефер-Неферу хранила Правительницу, ибо одна ошибка — и бальзамировщику пришлось бы собирать её безжизненную оболочку по кускам.

Он напряжения её трясло, и она едва не потеряла сознание. Кое-как окликнула Хранителя. Голос охрип от паров «крови Апопа». Тот донёс Правительницу до постели. Мерит-Ра отсыпалась почти два дня.

* * *

Аристомен весь извёлся от неизвестности. При нём теперь не было болтливой любовницы-финикиянки. Мерит, заподозрив девушку в том, что она излишне откровенна с эллином, удалила её от себя, выдав замуж.

Аристомен и раньше мог только догадываться о делах царицы по обрывкам неосторожно оброненных Адит-Баалат фраз, ведь она сама ничего толком не знала. Теперь же туман неизвестности был куда плотнее.

И все же на его счастье далеко не все в Ипет-Сут обладали бдительной немногословностью Хранителей.

Аристомену позволялось посещать питейный дом недалеко от дворца. Здесь собирались пропустить стаканчик после дежурства стражи фараона, Щитоносцы. Аристомен свёл знакомство с некоторыми из них. Даже подружился. Он подозревал, что Хранители не препятствуют этим отношениям вовсе не случайно и был, конечно же, недалёк от истины. Но круг общения эллина в этом огромном городе оставался столь узок, что он за каждое знакомство цеплялся, как утопающий за соломинку.

У своих приятелей Аристомен, разумеется, смог выяснить немного. Бородатый варвар — это Иштартубал, посланник Ашшура. Телохранители Величайшего относились к нему с большим уважением. Хотя он нечестивец, поклоняющийся тварям Дуата, но всё равно прославленный воин и полководец. Что он здесь делает? Они не знали. Но кое-кому из их товарищей поручено выступить почётным эскортом, сопроводив дорогого гостя к границам Та-Кем. Когда? Скоро.

— Говорят, он был недавно в гостях у вашего царя. У Алесанраса, — сказал один из Щитоносцев фараона.

— Он от царя Нахарина часто ездит к нам послом — добавил другой, — а теперь вот ещё и от Алесанраса.

— Как челнок ткацкий между царями мечется, — хохотнул первый.

— Ты это… поуважительнее, — возмутился второй, — Иштартубал — достойнейший муж.

— Что же, он сейчас снова поедет к Александру? — насторожился Аристомен.

— Кто знает?

Теперь эллин совсем потерял сон. В голове его складывалась весьма прескверная мозаика.

Если этот Иштартубал поедет к Александру, то одни ли слова он повезёт? Что, если все эти мастеровые жрецы передали царице нечто…

Посланник. Везёт послание. Какой-то свиток. Возможно, едет к Александру. Возможно.

«Стрела и яд, срывающие планы враждебных царей…»

Яд. Послание. Какой-то свиток. Отравленный свиток.

Все сходится. И они выбрали на эту роль варвара. Подозрение в убийстве не падёт на Египет.

Когда мысль оформилась, Аристомен уже не мог думать ни о чём другом. Все надуманные, высосанные из пальца допущения казались ему теперь совершенно очевидными, неоспоримыми. Он потерял голову, утратив на какое-то время способность рассуждать взвешенно и бесстрастно.

Надо предупредить. Спасти царя. Но как? Аристомен даже не в Бехдете, чтобы подсунуть папирус с тайнописью какому-нибудь купцу-фенех. Он слишком далеко от побережья. И нет никакой возможности отправить послание немедленно. Никанор пишет письма царю нечасто, да и не дадут увидеться с Никанором. Что делать? Время уходит…

И когда лазутчик уже совсем пришёл в отчаяние от своего бессилия, боги, неожиданно, явили ему милость.

* * *

Эфраим стоял на палубе купеческого судна, трюмы которого были забиты тюками с полотном. Изначально он предлагал Эвмену загрузить судно тканями, взятыми у персов, но как выяснилось в общении с Эли-Баалом, египтянам некоторые из них не были известны. Если бы Эфраим попытался торговать ими в Уасите, это привлекло бы к нему ненужное внимание. Пришлось загрузиться местными. Хотя на всякий случай несколько тюков тончайших персидских тканей он всё-таки прихватил. Но не для того, чтобы на них нажиться.

Судно проходило мимо богатых кварталов Уасита. Эфраим стоял, разинув рот, поражённый роскошью и изяществом двух и трёхэтажных домов знати. Матрос-египтянин (из простых моряков, при этом золотом увешен, как жрица Аштарт) указал купцу на одну особенно роскошную усадьбу. Настоящий дворец с фасадом, украшенным колоннадой розового гранита. От ворот в зубчатом каменном заборе, локтей в восемь высотой, к Реке спускалась лестница, а у причала стояла частичка новой родины Эфраима. Эллинская триера.

— Здесь живёт посол царя Александра? — спросил Эфраим.

— Как есть посольство, почтеннейший! — моряк свободно разговаривал на языке Ханаана, — сама Царственная, да живёт она вечно, даровала Посланнику Ника… тьфу ты, язык сломаешь на именах нечестивцев, одну из усадеб, принадлежащих её роду.

Эфраим отметил в памяти очертания и расположение посольской усадьбы. Пригодится.

Наконец, корабль, втянув вёсла, аккуратно притёрся к главному торговому причалу Уасита. Эфраим спустился по сходням. К нему приблизился египтянин-чиновник и вежливо попросил представиться и сообщить, какой товар он привёз:

— Люди зовут меня Дагоном[114], - Эфраим выпятил живот и грудь, изображая непомерную гордость, — за то, что нипочём мне шторма. А вот сообщить истинное имя тебе не могу. Торговать собираюсь тканями.

— Суеверный? Как все ваши, — усмехнулся чиновник, записывая имя купца в свитке, приколотом к деревянной дощечке, которую он удерживал левой рукой, — впервые в Священной Земле?

— С чего ты взял, достойнейший?

— Видел, как ты вокруг озираешься, — ещё шире улыбнулся чиновник.

— Впервые! — сознался Эфраим, который действительно нервно оглядывался по сторонам.

Проницательсноть чиновника пугала его, в каждом встречном мерещился Хранитель.

— Небось, и где лавку снимать не знаешь, и золото старое везёшь? — не унимался чиновник.

— Как это старое? Золото, брат, не стареет!

Египтянин усмехнулся и объяснил:

— К меняле тебя отведу для начала. У нас сейчас плату принимают в дисках. В прошлом году ввели, указом Величайшего. Подсунешь старые слитки, никто и разговаривать не станет. Там у чиновника Серебряного Дома и пошлину заплатишь.

Эфраим поинтересовался, можно ли как-то до обмена золота нанять осла.

— Не самому же мешки тащить.

— У тебя много? — прищурился чиновник.

— Да уж хватает.

— Это решаемо, — обнадёжил его египтянин.

Эфраим рассыпался в благодарностях, при этом помянул Баала, назвав его «Нетер Нефер» — Благой Бог. Одно из Имён Триединого. Хотел польстить египтянину, но тот все понял иначе.

— Ишь ты… Первый раз, говоришь, в Священной Земле? Заранее, значит, вызнал, что не следует тварей Дуата поминать? Умён.

Эфраим выругался про себя. Перестарался. Видать, купец-фенех, который славит Нетеру, для египтян все ещё что-то вроде заморской диковины. Надо быть осторожнее. Не привлекать внимания.

До дома менялы оказалось недалеко. Эфраим не забывал вполголоса недовольно бубнить, причитая, что при размене непременно окажется в убытке. Возмущался, что мицри считают сынов Ханаана падкими на торговый обман, а сами готовы и набедренной повязки лишить своими пошлинами. Чиновник, слушая его, лишь ухмылялся.

«Купец» вертел головой из стороны в сторону, ещё чуть-чуть и шея переломится. Ну да, тут было на что посмотреть. Казалось, после увешанного золотом матроса, Эфраима мало что могло поразить, однако, теперь он с куда большим удивлением рассматривал крестьян, одетых в одни лишь льняные набедренные повязки и головные платки, но при этом несущих на себе столько золота, что их легко было спутать с высокородными вельможами. Крестьяне продавали зерно, получая за него небольшие золотые кружки. Монеты покрупнее шли в уплату за товары ремесленников. Охотники взвешивали связки шкурок ушастых лис и драгоценный пятнистый мех, обладатель которого, ныне почивший, не так давно оглашал окрестности грозным рыком. Теперь за его шкуру давали столько золота, сколько хватило бы купцу для того, чтобы не один месяц жить почти по-царски в дорогом Цоре.

В душе Эфраима стал разгораться подзабытый азарт истинного купца. Он начал прикидывать, как и на чём здесь можно было бы навариться. Впрочем, эти мысли он быстро отогнал. Не за тем приехал.

К миссии своей Эфраим относился очень трепетно и не собирался отвлекаться на суетное стяжательство. Он должен, ни много, ни мало, спасти народ Израиля.

Однако, будучи воином, в своё время немало попортившим крови персам, Эфраим не смог пройти мимо оружейных рядов. Ему захотелось купить хопеш.

Мастер поинтересовался, какой хват предпочитает покупатель. Рубить серпом или выгнутой стороной? Эфраим решил, не мудрствуя, заказать такой же, какой видел у моряков во время путешествия. Кузнец невозмутимо вытащил несколько рукоятей, подобрал одну по руке покупателя, насадил и удивительно быстро заточил кованую заготовку с учётом пожеланий покупателя. «Купец» взял в руки увесистое приобретение. Крутанул кистью.

— Достойный меч.

Купил он к нему и ножны (как-то странно было называть чехол для клинка хопеша ножнами), не поскупившись, выбрал дорогие, богато украшенные золотыми пластинками с чеканкой, изображающей охоту на антилоп. Проверил, как клинок входит и выходит. Внимательно осмотрел приобретение со всех сторон, разве что на зуб не пробовал. Удивив оружейника, даже заглядывал в щель чехла, задумчиво покусывая ус, будто что-то прикидывая.

* * *

Лавку Эфраим снял очень дорого, зато с ночной стражей и носильщиками. Те довольно быстро перетаскали с корабля товар.

Просторное здание со спальным покоем избавило его от необходимости останавливаться в гостевом доме. Это давало Эфраиму больше столь нужной ему свободы и меньше лишних глаз. За отдельные деньги он нанял приказчика и продавца.

Ни драхмы не стоил «ученик Дома Вечности, опытный подмастерье Дома Серебра и Золота Величайшего». Ага… Только налоговика-надзирателя Эфраиму и не хватало. «Особая милость Величайшего». От этой «бесплатной милости» можно влететь в убыток на целый талант. Хека по-местному. Но Эфраим собирался торговать честно, ни к чему создавать сложности ради призрачных барышей. С заходом солнца торга нет, а все питейные дома, как по заказу, открываются, когда «особая милость» изволит свалить.

Эфраим ещё, как говорили мицри, «во время Хепри» открыл торговлю, выставил окрашенные пурпуром и шафраном ткани. Пурпуром тут было никого не удивить — обычный товар фенех. А вот шафран расходился хорошо. Ибо обычно везли его из Киццувадны и после того, как там обосновались акайвашта, поток шафрана истончился. Многие купцы все ещё опасались ездить в царство Александра.

Шафран стоил дорого, но в столице хватало аристократов, жрецов, сановников и воинов, которые не имели стеснения в деньгах. Торговля шла споро. Но иудей ни на мгновение не забывал о том, зачем он приехал в Уасит.

Он всматривался в лица покупателей и праздно шатающегося люда, надеясь найти в этом людском муравейнике соотечественников-предков. И ему повезло.

Ещё до заката в лавку зашёл человек. По облику не поймёшь, ханааней, сириец, измаилит, или загорелый и небритый мицри. Одет он был совсем не так, как принято у большинства местных. Взгляд основательный, заинтересованный, без пренебрежения. Он аккуратно растягивал отрез дорогого полотна, осматривал явно опытным взглядом, ощупывал. Эфраим ему не препятствовал, только спросил:

— Ты, верно, из Ханаана, уважаемый?

Тот поднял на Эфраима удивлённый взгляд.

— Мои предки оттуда, почтеннейший. Но сам я в земле отцов не бывал.

Это уже интересно. Здесь полно купцов-финикийцев, но они все приезжие. Или нет? Чья ещё колония может находиться в самом сердце Страны Реки? Не тех ли, кого Эфраим искал? Решив задержать покупателя и затянуть его в разговор, «купец» начал нахваливать товар. Покупатель улыбнулся.

— Вижу, неплох отрез.

И к удаче «купца» объяснил:

— Для княжны юной на платья к свадьбе ткани подбираю. Князь нашего рода Нахафан совсем обезумел, за высокородного ремту выдаёт. И жених-то не так уж высокороден. Вояка… Выслужил чины, знатность, золото и большой земельный надел.

Он усмехнулся и добавил:

— Ну и немного рыженького от Наха.

— Рыженького? — переспросил Эфраим.

— Золота, — объяснил покупатель.

— Приданое?

— Ну да. Злые языки поговаривают, что без оного золота, тот ремту в сторону дочери Нахафана даже бы и не взглянул.

Эфраим нахмурился, и из вежливости хотел было уверить гостя, что тот, наверняка, наговаривает на красавицу, но покупатель истолковал выражение лица «купца» совершенно иначе.

— Ты, может, думаешь, что раз я — хабиру, так нищий? Ты из Яхмада, полагаю? Ваш брат, как и ремту, на нас свысока смотрит. А ты взвесь!

Гость с показной небрежностью бросил увесистый кожаный кошель на чашу, да так, что массивные кругляши выкатились, а сама чаша едва не сорвалась с цепи, рухнув вниз, — мне пять локтей, только не ваших яхмадских, мелких. Локтей ремту нарежь, их мера на ладонь длиннее!

Хабиру… Эфраим покрылся испариной, хотя до конца не был уверен ни в неправдоподобной удаче, ни в том, что именно они — предки, но ведь это легко проверить! «Купец» заговорил на языке древних священных текстов, с радостью, с восторгом наблюдая, как вытягивается лицо собеседника.

— Конечно-конечно, я тебе верю, почтеннейший! Вижу, что ты муж солидный и уважаемый, а для таких у меня припасено кое-что поинтереснее того отреза, что ты присмотрел. Вот, взгляни!

Эфраим вытащил из-под прилавка персидский товар.

— Рассмотри, пощупай. Много ты встречал ранее таких тканей даже на рынке Уасита?

Покупатель послушно помял ткань, зацокал языком, мигом позабыв главную заповедь покупателя — никогда не показывать продавцу, что его товар тебе нравится.

— Тончайшая! Через кольцо протащить можно! — нахваливал Эфраим, — высокородные девы мицри от зависти позеленеют, глядя на вашу красавицу!

Покупатель, не говоря ни слова, лишь восхищённо выпячивал верхнюю губу.

Эфраим заливался соловьём:

— Как ты думаешь, из сколь далёких стран привёз я этот товар? Угаритяне прозвали меня Дагоном, богом вод. Думаешь, за красивые глаза? Я и родину свою в Ханаане не видел десятки лет.

«И никогда не увижу».

Поддавшись мимолётной печали, вздохнув, он поспешил продолжить:

— Угарит, волоки, Пурата, море Обратных Рек, дальние земли, да назад тем же путём. А потом на Бехдет по Зелёным водам, канал, Синие воды, Великое Море Хепри. Слышал слова такие: «Хинд»? «Пунт»? «Бахир»?

Покупатель слушал как заворожённый.

— Но я не только купец, но и собиратель премудростей дальних стран. Меня иногда прозывают «Книжником». Ты, как говоришь, из сынов Ханаана, но никогда там не бывал, живёшь среди ремту. Я не встречал подобных тебе. Расскажи, добрый человек, как вы живете здесь среди людей чуждого обычая? Каким товаром торгуете? Расскажи, мне всё интересно. А если не трудно, проведи, — прости, не знаю твоего имени, — к рядам, где торгуют твои соплеменники, мне было бы очень интересно их послушать и записать услышанное!

Покупатель несколько оторопел от такого напора и послушно пробормотал:

— Зовут меня Хика, я нечистого рода, потому, что мать моя из нечестивых хаков…

Хика подумал, что это большая удача — встретить книжника, желающего создать летопись, подобно писцам из мудрецов ремту, но о народе хабиру, его обычаях и вере… К тому же не простого торговца, а водителя морских караванов к неведомым землям. Было бы очень любопытно его послушать.

— Наш ряд близко, хабиру славятся своими ткачами, способными творить из шерсти чудеса. Но и не только, мы торгуем многим, сам увидишь, я проведу тебя к своим!

Эфраим быстро отмерил отрез персидской ткани, ссыпал монеты, заполняя уже третий сундучок. После того, как рассчитался, раздал указания своим помощникам. Торговать до самого заката им, наверняка, придётся в его отсутствие.

* * *

Представиться собирателем премудрости посоветовал Эвмен. Архиграмматик полагал, что таким образом Эфраим, который вообще-то не обладал талантами Аристомена, способного разговорить любого, сумеет подвигнуть собеседников на откровенность. Ставка на редкую ткань тоже сыграла, хабиру заинтересовались «купцом».

К вечеру Эфраим был совершенно обессилен, утомлён и пьян в сандалию. При этом счастлив. Он узнал, что хотел.

Да, это были его предки.

Наиболее глубоким и серьёзным вышел разговор с Цапоном, начальником над купцами ряда хабиру на этом великом рынке. Человек княжеского рода, он носил одно из прозвищ Баала в его грозной ипостаси, зарекался Баалат, Элем и Маннат направо и налево, как сириец или ханааней. Почтенный Цапон был нечестивцем и многобожцем. Но, похоже, таковыми были все хабиру до того как Пророк Моше привёл их к Господу и обучил священному обряду обрезания. Тогда, вместе с отсечённой крайней плотью и разбитым золотым кумиром, хабиру отвергли, отринули все свои заблуждения, став иудеями.

Цапон оказался весьма словоохотливым собеседником. Эфраим быстро сообразил, что старший из купцов хабиру тщеславен. Ему грела душу мысль, что заезжий книжник отметит его имя в своих записях. Цапон прекрасно знал, что свитки, которые так легко обратить в пепел и пыль, могут прожить тысячу лет. И даже больше.

Цапон рассказал много интересного, но по-настоящему Эфраим напрягся, когда тот среди прочего обмолвился о недостойном хабиру погребении «сушёной рыбой». Похоронили так несколько лет назад самого князя Йахув-Бела, прозванного Богоборцем за какой-то священный подвиг. Цапон не помнил за какой. С негодованием (Эфраим согласно кивал головой) он рассказал, что сие осуждаемое всеми хабиру и богопротивное погребение свершил младший сын князя, именем Иосаф. Он изменил родной вере, принял новое имя — Рехмира, зато теперь большой человек среди ремту, не последний в самом Доме Маат!

У Эфраима от этих слов перехватило дыхание. Это же Иаков-Израэль и сам Иосаф Прекрасный[115]! Да и о погребении Иакова по египетскому обряду говорится в священных книгах!

Особенно Эфраима порадовали слова Цапона о том, что, несмотря на немалый чин, Иосаф никогда не откажет принять соплеменника, выслушать и справедливо рассмотреть его обиды. В течение если не «малой», то уж «большой» недели[116] изыщет время. Достаточно написать прошение и передать Хранителю, стоящему на страже у врат Ипет-Сут.

Душа Эфраима пела! «Сам Господь направляет стопы мои!» — неожиданно для себя не то крикнул, не то, скорее, пьяно пробормотал он вслух, на родном языке. Пара шедших навстречу ремту лишь брезгливо взглянули на него, приняв за перебравшего торговца фенех, видимо отметившего удачную сделку. А незнакомую речь, тем более, столь неразборчивую, никто из них не понял.

Эфраиму бы пойти проспаться в лавку, но он, несмотря на гулявший в голове хмель не забывал о втором деле, за которым сюда его послал господин архиграмматик. Сейчас, когда он был так близок к осуществлению своей мечты — спасению народа Израилева — побочные задания лишь раздражали. Хотелось завершить их побыстрее. Однако Эфраим знал, что спешить здесь не следует, нужно соблюдать большую осторожность. Об этом его крепко настращали люди архиграмматика, учившие «купца», как следует себя вести в той или иной ситуации.

Иудей расспросил, как найти лучший питейный дом, где собираются только высокородные воители. На что подвернувшийся ему молодой торговец-мицри, едва сдержав смех, обстоятельно ответил.

Ответ привёл Эфраима в отчаянье. Таких дорогих домов «не для всех» оказалось целых четыре. Что неудивительно, столица. В отличие от забегаловок для простолюдинов, они находились подальше от Большого Рынка, ближе к громаде Ипет-Сут. Легко сказать — «ближе». Чтобы обойти вокруг стены Храма полдня надо. А ещё в каждом хоть час посидеть: выпить, закусить, иначе, ведь могут и что-то заподозрить. С Аристаменом легко разминуться. Эфраим не знал, когда и как часто тот выбирается в питейный дом. В сообщениях лазутчика о том сказано не было.

Попричитав про себя, Эфраим угрюмо побрёл в сторону ближайшего из нужных ему заведений, надеясь, что вечерняя прогулка и раздумья изгонят хмель. С подачей прошение о встрече с Иосафом он решил обождать. Иосаф-Рехмира служит в Доме Маат. Кто знает, чем встреча закончится. Вдруг Эфраим в темнице окажется? Сначала надо увидеть Аристомена, пусть для этого придётся потратить несколько дней и все деньги.

Проветриваясь на вечерней прохладе, тянущей с Реки, Эфраим мыслями обратился к неприятному. К обнаруженному бесчестию предков.

Да, это предки. Но они оказались не такими, как представляли их Священные Ктувим[117]. Жили они в Египте задолго до Иосафа. Верили, в лучшем случае, в Йаху и Итана-Адоная. Но ведь и благочестивый Йошайа, поймавший в горло стрелу в битве при Мегиддо, лишь недавно отменил поклонение Баалу и зарекался египетскими Йаху, Итаном (в которых, что греха таить, иудеи до сих пор верят), кровавой Маннат и ханаанейским Элем.

Старинный царь Израиля, осаждённый нечестивыми плиштим[118], пожертвовал Господу сына своего. Было это почти через тысячу лет после Ибраама и Ицхака, и принесло царю с помощью Господней победу. Так в праве ли Эфраим судить хабиру, да и самого Прекрасного Иосафа, называть их нечестивцами и многобожцами? Они — воистину предки его. А ныне — братья. Не рабами они были, а скотоводами, купцами и наёмниками.

Голова кругом… Неужто и пророк Моше, «дитя» на языке мицри, был вовсе не сыном Йохевед? В некоторых полуистлевших египетских папирусах утверждалось, что он был наследником царского дома Нахарина. Эфраим слышал об этом, хотя об оных свитках Учителя Закона предпочитали не вспоминать, а ежели те попадали им руки, то немедленно оказывались в огне.

Словно чьи-то могучие белые крылья разогнали туман в голове пьяного Эфраима и вложили в неё мысли, невозможные для воина, купца и проводника, не касавшегося иных книг, кроме торговых описей. Всего лишь на краткое мгновение, но и его хватило, чтобы он содрогнулся.

«А беспощадные левиты? Они были жрецами Атона-Итана, лишёнными в Айгюптосе всех прав после переворота Хора Празднующего[119]? Неужто мы просто обрезали и украли не только золотые и серебряные украшения высокородных дочерей Та-Кем, но и саму Исповедь Отрицания? А потом ограбили предания Вавилона, вплоть до Потопа, Адама и демоницы Лилит? Даже наш Сатаниэль — это братоубийца Сети, которого мицри, почему-то почитают… О, Господи, за что мне это горькое знание? Болит голова, прости меня за маловерие, Господи!»

Эфраим замер, как громом поражённый. Провёл руками по лицу, стирая испарину. Покачал головой. Наваждение прошло. Но от тягостных мыслей, осознать которые в полной мере не хватало душевных сил, он не избавился.

За раздумьями, далёкими от приятных, «купец» сам не заметил, как достиг цели, удивляясь только одному — безопасности освещённых масляными лампадами улиц. Даже высокородные дочери Реки прогуливались без сопровождения слуг (хотя и вооружённые кинжалами) несмотря на то, что светило уже скрылось. Выступавших из полумрака мадаев-кушитов[120] выдавал только внезапный проблеск копейного наконечника в свете очередной лампады.

Дорогой питейный дом оправдывал свою репутацию. Тут было чисто и аккуратно, дым не ел глаза (что в подобных заведениях Тира и Сидона практически не изживалось), запахи витали исключительно приятные. Народу пока было мало, хозяин весьма учтиво и предупредительно поинтересовался у посетителя, что он желает выпить и съесть.

Эфраим знал о коварстве пива, посему в качестве самого лёгкого, пришлось выбирать дорогое вино, доставленное аж с Кефтиу. Цена кусалась, но иудей раскошелился без сожаления.

Время шло. Искомый эллин так и не появлялся. Разбавлять вино было нельзя — всё равно, что назваться эллинским соглядатаем. Ремту употребляли с пищей в основном пиво и соки, а разбавление вина считали осквернением благородного напитка.

Уже от запечённой ноги ягнёнка (Эфраима удивили уверения хозяина, что в этом уважаемом заведении овцу никогда не подадут), остались одни кости. В кости — не в бараньи, конечно — Эфраим успел спустить три дебена, а в сенет[121] — целых десять. Кувшин с вином ещё не был пуст, но Эфраим всё-таки не выдержал борьбы с зелёным змием и, уронив голову с подставленной ладони, блаженно захрапел.

Проснулся он у себя в лавке. Недоуменно продрав глаза, с трудом припомнил, как хозяин питейного заведения дважды предлагал отнести захмелевшего гостя к нему домой и, как видно, Эфраим всё-таки сказал, где остановился.

Рядом с постелью обнаружился полупустой прозрачный сосуд синего стекла. Верно, подсуетился кто-то из слуг. Их у Эфраима было трое. Приставлены Эвменом.

Эфраим налил немного густой зелёной жидкости из сосуда себе на ладонь, растёр пальцем, понюхал. Так и есть, сгущённый маковый сок для опохмела. Под сосудом обнаружился папирус. Дорогое вино, мясо и лёгкие закуски, доставка бесчувственного тела в лавку, зелёный маковый сок… Когда иудей увидел сумму, у него волосы зашевелились. Мелькнула мысль: «Интересно, посещение нужника они тоже обстоятельно заносят в особый папирус?» Если бы пил пиво, пожалуй, пришлось бы в этом убедиться.

Почти весь день прошёл в торговых (и не только) хлопотах. Свалив дела на наёмных приказчиков, Эфраим постарался получше разузнать о кабаках возле Ипет-Сут. В каком чаще бывает дворцовая стража. Вечером он снова отправился пить, но уже в другое заведение. Наученный опытом, сразу же сообщил хозяину, где живёт. В ответ никакой ухмылки, явно здесь такое в порядке вещей.

В питейный дом он приехал на купленной за небольшие деньги колеснице-меркабе (решил, что пригодится), вооружённый недавно приобретённым дорогим мечом. Оделся в пурпурную рубаху, нацепил несколько золотых браслетов и цепей. Держался важно, вызвав смешки других посетителей. На то и был расчёт. Хотя такое поведение рискованно, но нужно, чтобы о «купце» пошли разговоры. Нужно привлечь внимание Аристомена.

Но ничего этого не потребовалось. Господь опять явил свою милость Эфраиму. Среди гула голосов иудей выделил смешок, показавшийся ему знакомым. Смеялись над ним двое. Один — египтянин в полосатом платке. Загорелый и здоровенный. Ручища, что эфраимово бедро. А рядом с ним сидел… «Купец», скорчил презрительную гримасу, отвёл надменный взгляд. И залпом опрокинул в рот чашу финикового вина. Чтобы не трястись.

— Этот, что ли? — ухмыляясь, спросил Аристомен у своего собеседника.

— Ага. Теперь сюда припёрся, бедолага. Тот самый финик, который войска Нахарина ещё при деде нашего Величайшего гонял! Вчера у папаши Сенефера. Он ещё себя знатоком сенета возомнил.

— Знатоком сенета? — Аристомен привстал, — сейчас проверим. Я тоже знаток.

Покачиваясь, он шагнул к столику, за которым сидел Эфраим.

— Да сиди, куда тебя понесло? — попытался урезонить его египтянин.

— Отстань! — отмахнулся Аристомен, — я его сделаю… Слово верное знаю. Сама Мерит-Ра мне его шепнула, да живёт она вечно.

— Чего-то месяц назад тебе это слово не помогло, продулся вчистую.

— То было давно, — эллин махнул ладонью перед лицом, словно отгоняя наваждение, — и неправда. Она мне недавно шепнула. Слушай, говорит, Аристомен, верное слово. С ним завсегда победишь[122].

Египтянин покачал головой, отпил из своей чаши.

— Верно Нахтра говорит, неспроста вы, акайвашта, разбавленное пьёте. Уж он-то понимает…

Аристомен грузно шлёпнулся на скамью напротив финикийца и, слегка заплетающимся языком предложил тому испытать удачу в преодолении ловушек Дуата. Тот согласился. Эллин повернулся к хозяину заведения и щёлкнул пальцами, попросив принести складную доску и фишки для сенета.

Загрохотали кости в стакане. Затанцевали фишки на доске. Щитоносец Величайшего, хотя и увещевал своего приятеля-акайвашта не играть, но знал, что тот даже в крепком подпитии обладал острым умом. Иначе, зачем бы сам Верховный Хранитель взял этого северного варвара к себе на службу? А вот бедняге-финикийцу явно не следовало играть под хмельком в благородные игры, требующие не только удачи в бросании костей, но и работы ума. Нетеру сегодня явно были не на стороне торгаша. Даже, когда кости ложились удачно, он делал глупые, детские ходы и хитрый акайвашта вскорости подгрёб к себе все золото, что глупый купец вывалил на стол. Но, верно, купец совсем лишился разума, ослеплённый азартом. Оставшись без золота, с досадой поминая Муту, он поставил на кон свой хопеш в дорогих ножнах. И, конечно же, расстался и с ним.

Аристомен посмеивался и милосердно утешал купца, что мол, это удача, «сегодня я, а завтра ты», «приходи ещё, отыграешься».

Тот чуть волосы на голове не рвал от огорчения. Хозяин участливо предложил проводить купца домой. Тот высокомерно отмахнулся. Лишь возницу попросил, сказал, что сам сейчас едва до первого угла доедет.

Возница, тоже из прислуги питейного дома, слегка хлестанул коней. Колесница нехотя тронулась, удаляясь по улице в сторону Большого Рынка. Оглянувшись, Эфраим скосил глаза на дверь забегаловки, притворно сплюнул. Ночь скрыла его ухмыляющееся лицо.

Итак, задание господина архиграмматика выполнено, теперь следует заняться тем, ради чего Эфраим предложил Эвмену свои услуги.

Аристомен вцепился в ножны мёртвой хваткой. После ухода Эфраима он выдержал мучительную паузу, опустошив ещё кувшин пива. Сходил до ветра, не расставаясь с мечом, чем вызвал смех товарищей, весело подтрунивавших над ним. Теперь у него в голове сидела одна мысль: «Не отобрали бы хопеш».

Вроде, не должны. Согласно указу Ранефера, ему дозволялось носить короткий меч-сепед. Не для обороны (это совсем ни к чему в столице, тем более, вблизи от Ипет-Сут), а как признак статуса.

Не отобрали. Эллин прошёл во дворец, добрался до своей комнаты и рухнул на постель без сил. Сердце готово было выскочить из груди.

Постоянно находясь при царской канцелярии, он знал в лицо всех проводников и землеописателей. Цепкая память не подвела и в этот раз. Эфраима он опознал с первого взгляда, хотя тот сейчас выглядел не очень похоже на того проводника, что повёл царский отряд в поход на варваров Антиливана. Эвмен не прогадал, сделав ставку на память лазутчика, это позволило обойтись без пароля, который всё равно нельзя было сообщить.

Аристомен внимательно осмотрел приобретение, вытряхнул из ножен тонкую золотую пластинку с отверстиями без каких-либо пометок. Отверстия были пробиты через равные промежутки.

Ещё нашлись две полоски папируса. На одной было написано стихотворение. Совсем не складное, но весьма причудливое. Каждое слово в нём начиналось с новой буквы. Буквы шли не по порядку, а вразнобой. На другой стороне было написано:

«Ставь точки в тексте от первой буквы. Запомни и сожги».

Это и дураку ясно. Аристомен прочитал стихотворение несколько раз. Оно было смешное, бранное. Такие легче всего запоминаются.

Не имея линейки, понять систему в точках, разбросанных по письму, будет невозможно. Имея линейку, но, не зная ключа, не зная, какое отверстие какую букву означает — тоже. А передавать послания можно не только точками или проколами на папирусе, но и узелками на нитке через определённые промежутки. Собственно, линейка Энея для того и предназначалась. Спрятать нитку в футляре с письмом — легче лёгкого.

Вторая записка содержала краткие указания о тайниках и связных. Аристомен усмехнулся. Похоже, в Уасите скоро появится постоянный торговый дом — «Хурритские ткани».

Эллин с улыбкой наблюдал, как пляшущее пламя лампады с еле различимым треском пожирает папирус.

* * *

Цапон не ошибся. Всего два дня прошло с тех пор, как купец отдал прошение Хранителю, дежурившему у входа в Дом Маат, указав в свитке прозвище, род занятий и своё временное обиталище. И вот, на втором рассвете, к лавке Эфраима-Дагона примчалась колесница Хранителей Трона. Колесничий вызвал торговца и вручил ему с поклоном (как к важному человеку отнеслись) папирус-приглашение.

Рехмира-Иосаф действительно оказался весьма красив лицом (по мнению соплеменников Эфраима, уж точно). Он принял посетителя на открытой террасе Дома Маат. Учтиво предложил гостю вино и закуски.

— Рад приветить тебя, достойный мореход и собиратель сказаний, прозванный Дагоном! Да будет жизнь твоя вечной!

Дело, из-за которого Эфраим искал встречи с Иосафом, касалось слишком важных вещей и потому не терпело лжи. Иудей решил с порога прекратить игры, тем более, что Рехмира принял его наедине.

— Умоляю тебя, высокородный Иосаф, названный в веках «Прекрасным», да хранит тебя Господь, прости меня за ложь! Да, я торговец, но не из фенех или яхмади! Я иудей, именем Эфраим, потомок народа, что ныне зовётся хабиру. Твоего народа, наидостойнейший. По воле Господа я преодолел бездну времён вместе с войском Александра, и проделал большой путь, чтобы увидеть тебя, ибо ныне во власти твоей благоденствие народа твоего!

Если сии слова и удивили Иосафа, виду он не подал, лишь молчал некоторое время, воспринимая их смысл. После чего заговорил на языке хабиру с акцентом, свойственном древнему священному Кадошу, языку старейших свитков.

— Что ж, мир тебе, почтенный Эфрахим. Боюсь, я должен огорчить тебя. Ты причислил меня к народу хабиру, но сам я считаю себя ремту. Не по крови, но по сердцу. А до благоденствия народа хабиру мне, признаться, нет никакого дела.

— П-почему? — оторопев, пробормотал Эфраим.

— А за что мне любить народ сей? Кого из них? Нынешнего князя Равахима, который хотел убить меня, всего лишь за то, что моё горькое предсказание ему сбылось? Или почтеннейшего торговца Иуду, который уговорил княжича продать меня в рабство, а золото поделить, ибо и со мной расправятся, и всем будет выгода? А они назывались моими братьями!

— Мне известно это, ибо память о сём бесчестии сохранилась в веках, равно, как и о твоей красоте и великодушии, достойнейший Иосаф! — Эфраим сочувственно закивал, — ты ведь простил…

— Хм… — Рехмира, улыбнувшись, перебил торговца, — боюсь разочаровать тебя, почтеннейший книжник. Легенды грядущего преувеличили моё великодушие. Не возненавидел, но и не простил. У ремту есть хорошая мудрость, о том, что прощать можно всё, кроме предательства. И ещё одна, из Исповеди, о том, что нельзя осквернять Ка ненавистью к брату своему. Так кто народ мой? Те, кто возжелал убить, а потом обрёк на участь невольника? Или те, кто не только даровали свободу, ибо вовсе не приемлют рабства, но и признали равным, без тени высокомерия, одели в золото, возвысили. Всего лишь оценив разум и дар Прекраснейшей?

Эфраим не нашёлся, что ответить. Мысли его скакали, как белки по ветвям кедра. Рехмира продолжал:

— К тому же, не забывай, что я принял священную и Истинную веру ремту, незыблемый Миропорядок Маат. Да, народ хабиру по-своему чтит Амена Триединого, поклоняясь Именам Светил, соблюдает основные заповеди Исповеди Отрицания. И уже за это достоин уважения. Но, вместе с тем, они поклоняются и тварям Дуата, а от кровавых жертв их пришлось отучать хопешем.

Эфраим машинально взял в руки кубок, отпил вина. Он не знал, что теперь говорить. В голове всё перепуталось. Рехмира поинтересовался сам:

— Однако, ты заинтриговал меня. Никак не ожидал, что в Реке Вечности сохранится память обо мне, не как о слуге и соратнике Величайшего Менхеперра. Сохранится моё прежнее имя, которым я не назывался уже восемь лет. Любопытство не чуждо мне и я буду признателен тебе, если ты поведаешь, за какие дела помнят меня люди.

Эфраим воспылал, но мысленно одёрнул себя и медленно, тщательно подбирая слова, заговорил, пересказывая повесть об Иосафе Прекрасном, толкователе снов, его злоключениях и возвышении.

Иногда сановник отчего-то мрачнел, иногда, вероятно, обнаружив очередную «неточность», еле сдерживал смех. Он поправлял Эфраима, а тот делал пометку на папирусе (по знаку Рехмира слуга принёс письменные принадлежности). Тёмные глаза сановника пронзали Эфраима насквозь, как пара кинжалов. Наконец, часа через два, Иосаф молвил:

— Довольно. Благодарю тебя.

— Это я должен благодарить тебя, достойнейший Ио… Рехмира, ибо ты помог мне отделить истину от вымысла, записать правдивые сведения о наших древностях!

— Ваши предания льстят мне. Грубо льстят, — сказал Рехмира и пояснил, — я вовсе не прославлен, как прорицатель, хотя мне действительно удавалось предвидеть… много зла. И я не правая рука Величайшего[123], даже в Доме Маат не вхожу в число Местоблюстителей Скипетра Ириса.

Некоторое время они молчали. Иосаф, погруженный в свои мысли, смотрел словно бы сквозь Эфраима.

Иудей решился нарушить молчание.

— Прости, достойнейший, но я пришёл не только за тем, чтобы узнать из первых уст правду о древних временах. Я хотел предупредить тебя…

— О чём?

— При тебе народ твой жил в благодати, носил золото и не знал горя. Но вскоре он слишком сильно умножился числом. Через много лет Величайший, один из потомков Менхеперра, заподозрил их в измене, за что обратил в рабство вольных пастухов.

— И князей с воинами, тоже? — Рехмира скептически хмыкнул.

Эфраим кивнул.

— Твои предания называют меня прорицателем, но я не предвижу подобного. Да и попросту не верю в такое. Ты видел у ремту хоть одного раба? Не слуг или крестьянских батраков, а невольников? Говорящий скот? Древние законы Дома Аменемхети запретили пожизненно содержать работников, лишёнными свободы и всяческих прав, и это мудро. У нас даже пленников держат лишь до выкупа или найма, а преступников отпускают через назначенный срок. Что-то похожее есть у народа хатти. У них, скорее, не рабы, а так же, как у нас — слуги и батраки, которые могут и породниться с семьёй хозяев. У фенех, в Ашшуре и Бабили в рабство попадают должники. Но тоже на срок, или пока не отработают долга. Так что, рассказанное тобою, всего лишь очередная выдумка, причём поздняя.

Он отпил вина и добавил:

— Но вот в вашем мире, через тысячу лет, как нам теперь известно, рабство станет повсеместным. Но так глубоко в воды Реки мы не могли заглянуть. Что же касается ближайших ста или двухсот лет… Нет, почтенный Эфрахим, я не верю тебе и этим сказкам про «пророка Моше». Имя сие, кстати, звучит несколько иначе и означает вовсе не «вынутый из воды». Ваши сказители ошиблись.

— Но… Всё-таки, я слышал, бывает, хабиру совершают набеги на мирных землепашцев ремту, — Эфраим растерялся, — возможно, так они и попадут в неволю, хотя бы и временно, а остальное исказили переписчики…

— Хватит об этом! — голос Рехмира стал жёстким, — за разбой их принуждают платить кровью стрелы, мечи и копья воинов Та-Кем, а так же князья, верные нам. Те, кто спасётся бегством, и весь род их, преступивший законы Священной Земли, оплачивает свою вину золотом, ибо из кочевника и наёмника не сделаешь батрака. А потом, что ты хочешь от меня? Я могу предвидеть грядущее, а не изменить его! К тому же, ваше появление уже настолько изменило мир, что, возможно, две трети из того, что написано в ваших священных книгах не сбудется! Пойми же!

— Достойнейший Рехмира, да живёшь ты вечно, — отчаявшись, Эфраим сполз с кресла и рухнул на колени, — я молю тебе упредить великое горе моего народа и великое зло, которое он может принести Священной Земле! Ведь нужен сущий пустяк! Отпустить их с миром в Киццувадну! Ты — прорицатель, как Царственная и Верховный Хранитель, у меня есть знание грядущего, они поверят тебе!

Хранитель привстал, вздохнув, и схватился ладонью за лицо.

— Великие Нетеру, что мне делать с тобою, Эфрахим? Где мне найти второго такого глупца, как ты? Может он сумеет тебе объяснить тебе столь простые вещи? Раз ты не внемлешь моим словам. Пойми же, большая часть родов хабиру живёт не здесь, а в землях Хазетиу, и пришли они к нам века назад в поисках лучшей доли. И обрели здесь богатство, ибо Та-Кем дала им обильные пастбища, хорошую торговлю, и щедрую плату за мечи их воинов и высокородных, ещё со времён Великого Дома Аменемхети! И в Киццувадну их невозможно отпустить, а можно только изгнать силой. Против их воли!

Рехмира вдруг усмехнулся.

— А я ведь заподозрил в тебе лазутчика. Нет, ты не лазутчик. И не книжник. Ты даже не торговец. Ты — истинный безумец, повредившийся умом на своих преданиях. Так и быть, я отрекомендую тебя «первому мудрецу», достойнейшему Маатеманху. Пусть распорядится показать тебе, как и чем живёт народ хабиру. Расскажешь потом своему царю.

— Он мне не царь… — пролепетал Эфраим.

Рехмира рассмеялся.

«Ага, рассказывай!»

Сановник встал, отпил из чаши. Зачем-то задержал взгляд на своём отражении в тёмно-красном зеркале. И вдруг пошатнулся. Поднял на Эфраима чёрные глаза.

Его голос зазвучал, словно с самого дна Царства Шеоль.

— Кровь, Эфрахим! Зачем ты принёс нам кровь?! Вижу прекрасную деву, надетую на древо, так, что окровавленный тамариск вылез изо рта. В крике и муке она два рассвета будет испускать свой Ка на суд Усера, Из-за… тебя… и брата… моего, да проклянут его… Нетеру…

Эфраим отшатнулся. Он знал, чем знаменит Иосаф, но не ожидал, что это будет… вот так…

— Потомок моего народа… Пре-е-езренный лжец! Нет моего рода более. Один я… Зачистят, как патину на бронзе до блеска, обратят в ничто… Род славного отца моего, Йахув-Бела-Богоборца, обречён на избиение… Нет, вас призвал из вечности не Триединый! Я не верю! Апоп! Апоп вас прислал! Апоп — отец ваш! Вон, мерзавец!

Рехмира упал на колени, согнулся в три погибели, спрятав лицо в ладонях.

— Чтоб очи мои… Тебя не видели… Хтору… Мэт…

Золотая чаша со звоном покатилась по полу, оставляя за собой тёмно-красную дорожку.

Эфраим попятился, потом повернулся и побежал к дверям, в которых нос к носу столкнулся с каким-то мужем. Посторонился и выскочил вон. Анхнасир, спешивший на крики Рехмира, удивлённо посмотрел вслед иудею, но не стал его задерживать.

* * *

Через три дня сова принесла в Бехдет донесение Ранеферу от Маатеманха. «Первый мудрец» сообщал следующее:

«Тот, кого мы ждали, появился. Эллин встретился с ним и получил посылку. Изымать её не стали».

Ипи согласно кивнул. Конечно, теперь тайнопись Аристомена станет изощрённее (а ещё нынешнюю не вскрыли) и господин архиграмматик наверняка продумал систему тайников для передачи сообщений. Теперь будет очень сложно, почти невозможно, читать послания лазутчика, не спугнув его излишним вниманием, зато он будет работать спокойнее и легче заглотит наживку, когда Ранефер пожелает сообщить Александру нечто важное и ложное.

Игра становится сложнее, теперь все слова, что влетают в уши эллина, должны быть тщательно взвешены. С его «приятелями» из Щитоносцев следует провести дополнительную беседу (жаль, не приставить Хранителей, он сразу заподозрит неладное), и уменьшить круг лиц, с которыми Аристомену позволено общаться.

Ранефер продолжил чтение донесения.

«Связной оказался известной личностью. Его опознал Анхнасир. Они отправили того переводчика, что участвовал в переговорах на Пепельной Пустоши».

Ипи хмыкнул. Уж очень откровенно действует архиграмматик. На первый взгляд его поступки граничат с глупостью. Но не следует расслабляться. Глупостью будет как раз недооценка Эвмена. Посылая лазутчика, на лбу которого написано «я вражеский лазутчик», архиграмматик должен преследовать некую цель. Какую?

Далее в письме Маатеманха сообщалось такое, что глаза Ранефера расширились от удивления.

«Потом связной неожиданно написал прошение на приём в Дом Маат. Рехмира говорил с ним. Тот представился потомком хабиру и просил отпустить их из Страны Реки. Якобы они попадут здесь в рабство. Рехмира утверждает, что связной вёл себя, как сумасшедший. На следующий день он пошёл на встречу с князьями хабиру. Анхнасир организовал слежку. О чём связной говорил с князьями неизвестно, но те вдруг начали его бить. Анхнасиру с Хранителями пришлось вмешаться под видом мадаев. Связной жив, но помят очень сильно. Пока все. Следим за ним и за эллином».

Ипи покачал головой. Отхлебнул пива.

Хабиру попадут в рабство? Рехмира, похоже, не поверил. Да, в такое сложно поверить. Рехмира «видящий», как и Ранефер. Если целью Эвмена было подвигнуть хабиру на мятеж, то его посланник провалил всё дело. Зачем он пошёл в Дом Маат?

Архиграмматик действует грубо, нахрапом. Все факты указывают на то, что как раз он недооценил противника. Не сталкивался прежде с подобным? А вдруг игра идёт куда тоньше, чем видит Ипи? Её можно прекратить, достаточно посадить Аристомена под замок. Но это означает — признать своё поражение.

Ипи подошёл к окну, подставил лицо освежающему вечернему бризу.

Самолюбие… Скольких оно до срока привело на суд Усера?

— Не заиграться бы… — проговорил Ранефер задумчиво.

* * *

Эфраим очнулся от мелодичного перезвона. «Купец» открыл глаза. Звенели серебряные колокольчики на браслетах запястий и лодыжек юной девы, которая опустилась на колени рядом с его постелью. Он попытался приподняться, но тело отозвалось болью и «купец» без сил рухнул на мягкие овечьи шкуры. Лежал он не в каменном доме мицри, а в шатре, стенки которого слегка прогибались под порывами ветра.

— Попей, — девушка протянула к губам лежащего чашу, — сейчас придёт отец мой, Иуда, сын Йахув-Бела.

Она говорила на том же языке, что и Иосаф. Стало быть, Эфраим в шатре хабиру. Причём приютил его брат князя Равахима. Который вчера… Эфраим поморщился.

— Здоровья тебе, почтенный Книжник Эфрахим! — раздался приятный низкий голос.

В шатёр вошёл тучный бородатый муж средних лет.

«Здоровье сейчас совсем не помешало бы», — подумал Эфраим.

— Прошу тебя, ни о чём не беспокойся, — сказал толстяк, — у меня, Иуды бен Йахув-Бела, ты в полной безопасности.

— Что же… — Эфраим говорил через боль, — вчера произошло не так, почтенный?

— Ты обратился к нашим князьям, почтенный Эфрахим, с опасными речами. Они кормятся с меча ремту, и, судя по всему, сочли тебя подсылом Дома Маат.

Иуда улыбнулся и добавил:

— Хотя я счёл эти речи не столько опасными, сколько восторженно-безумными. Простым же воинам вскипятило кровь упоминание о твоей службе у Прòклятого Алесанраса, отправившего много наших воинов на Пустоши в царство Девы Шеоль. Ну и… Непочтителен ты к нашим богам, Книжник.

— Но почему меня сочли подсылом? — поморщившись, Эфраим попытался приподняться на локте.

— Нет-нет. Не вставай. Ты предвещал бедствия нашему народу и призывал нас покинуть Страну Реки. Призывал выступить против ремту. Некоторым ремту не нравится, что нам позволено жить своим обычаем. Они хотели бы принудить нас отказаться от него или удалиться в Ханаан. Для этого удобным поводом стало бы недовольство среди хабиру и бунт. Потому, не удивляйся, почтеннейший, тому, как поступили с тобой братья мои.

— Ты спас меня, почтенный Иуда?

— Не совсем. Вмешались мадаи, охранители порядка. После я забрал тебя в свой шатёр.

— Зачем?

— Разве милосердие к ближнему уже настолько не в цене, что ты не счёл достаточной эту причину? — улыбнулся Иуда.

— Прости меня, — потупил взор Эфраим.

— Дочь моя, принеси нам поесть, — повернулся к девушке Иуда.

Она вышла из шатра, но скоро вернулась с двумя вместительными дымящимися чашками.

— Раздели со мной скромную трапезу, почтенный Эфрахим, — пригласил Иуда.

Девушка помогла Эфраиму сесть, подложила за спину подушки. «Купец» счёл своим долгом отметить выдающиеся достоинства девушки, та зарделась и убежала, а хозяин благодушно пригладил свою бороду.

— Отрада очей моих. Скоро покинет меня, уже и жениха присмотрел.

— Немногие невесты сравнятся с ней своей красотой, — польстил ему Эфраим.

— Красивое платье утешит любую дурнушку, — усмехнулся Иуда, — скажи, почтеннейший, много ли ещё у тебя этой поистине волшебной ткани, что посрамит тончайший лен ремту?

Эфраим подавил усмешку.

«Стало быть, лишь милосердие к ближнему?»

— Достаточно, достойнейший Иуда, вполне достаточно.

Однако он ошибся. Корысть приютившего его хабиру заключалась вовсе не в тряпках. Следующий вопрос Иуды заставил его насторожиться.

— По тебе видно, почтеннейший, что ты хорошо знаешь, с какой стороны берутся за меч и тяжесть брони тебе знакома.

— Так и есть, — подтвердил Эфраим, — по правде сказать, купцом я стал совсем недавно.

— Верно у царя Алесанраса, о котором говорят, будто он явился в грозовой туче, воинов больше, нежели мужей, понимающих в благородном искусстве торговли? — подмигнул Иуда.

— Что ж, ты не далёк от истины, — кивнул Эфраим, — но я не возьму в толк, к чему ты клонишь?

— Ходят слухи, будто бы царь Алесанрас нуждается в некоторых товарах. И не может продать медь, которой богат Алаши.

— Болтают всякое, — осторожно проговорил Эфраим.

— Говорят, будто разбойные угаритяне не пропускают на север корабли честных купцов.

— Тоже слышал о таком, — подтвердил «купец».

— Поистине, боги лишили их разума, ведь они наносят ущерб сами себе, — сказал Иуда.

Эфраим, соглашаясь, покивал, покривил губы. Действительно, какие глупцы угаритяне.

— Царь Архальбу слишком боится ремту, а те придумали наказать Александра за нападение на своих слуг критян и попытку захвата Родоса, который вы называете Малым Иси.

— Я слышал, царь Архальбу боится ремту лишь на словах, — улыбнулся Иуда, — многие его люди готовы торговать с Алесанрасом. Кроме того всегда найдутся смелые мужи, которые не испугаются ни ремту, ни пиратов-кефтиу, ни самой Девы Шеоль. Если бы Алесанрас обратился к ним…

— Что же мешает ему? — спросил Эфраим.

— Полагаю, он даже не слышал о них, — вздохнул Иуда, — а ведь они могли бы снабдить его оловом и скупить медь, да и сами не остались бы в накладе. За пару локонов Священного Йаху до сезона штормов можно успеть хорошо обернуться.

Эфраим задумался.

— Эти люди должны быть поистине бесстрашными. Идти против ремту опасно.

— Кто убоится вод, пусть сидит на берегу.

— Но и на берегу небезопасно, — покачал головой Эфраим, — у Дома Маат повсюду глаза и уши. Боюсь, те, кто поможет храбрым мореходам, могут быть обвинены в измене. Более того, даже братья от них отрекутся.

— Как знать, как знать…

Некоторое время они молчали. Иуда налил себе и гостю вина. Отпил немного, покатал во рту языком и, несколько понизив голос, заговорил:

— Мой младший брат Иосаф — не последний человек в Доме Маат. Для наших он отступник, изменник. Он даже принял имя ремту и нашего почтенного отца вместо честнòго погребения в саване, ибо сказано: «прах к праху», набальзамировал селитрой, содой и миррой, да запихал сушёное тело в Неб-Анх, упокоив в гробнице.

Он степенно обтёр ладонью усы и бороду. Продолжил:

— Но я его не осуждаю. Он стал воистину высокородным ремту, а наши князья, в том числе — брат мой Равахим, лишь пытаются казаться таковыми. Они окружают себя роскошью в жалких палатках, увешиваются золотыми побрякушками и оружием ремту. Но всё равно выглядят жалко. И Дети Реки смеются над ними. Бесстыдно говорят, что «князь хабиру может ездить на боевой колеснице в нашем платье и священном золоте, жить в Уасите, иметь наложниц, и при этом драть овцу».

Эфраим смущённо кашлянул. Иуда не обратил на это внимания.

— Дети Реки высокомерны. Нас недолюбливают, нам трудно пробиться среди торговцев ремту, которых защищает фараон. Нас стараются запереть в тесном мирке, ограничить во всём, но при этом не гонят и позволяют жить своим обычаем. Даже иметь невольников, что у самих ремту строго-настрого запрещено. Правда, они придумали для этого особый налог.

Во время своего рассказа Иуда не смотрел на Эфраима, теперь же он поднял на него глаза. Их взгляды встретились.

— Впрочем, к делу. Скажу сразу, я не допущен к таинствам фараонова двора, не с бараньей головой лезть в оружейный ряд. Зато, ни купеческий караван ханаанеев, ни воинство Величайшего не пройдёт незамеченным мимо пары «презренных пастухов».

— И какова цена, достойнейший? — Эфраим прищурился, — за наблюдательность этих «презренных»?

— Ишь, как сразу заговорил, будто заправский ремту, в высокородные меня произвёл, — Иуда хихикнул, — хватит с меня «почтенного. А какова плата… Здесь речь о деле, выгодном тебе, мне и твоему царю. Ремту торгуют невозбранно со всеми землями от Шарден до Элама. Почти все ходят под Домом Маат — Ранефер своего не упускает. А ещё есть ханаанеи. Торговые дома фенех — наш бич. Они жмут несчастного торговца хабиру больше, чем все налоги Величайшего. Не гнушаются взятками Верховному Хранителю, а не редко поступают по его любимой присказке: «Стрела и яд никогда не подводят».

Эфраим удивился.

— Ты сказал, почтенный, что не вхож на фараонов двор.

— Тут нет ничего тайного. Они так этим кичатся, что любая собака знает, как Дом Маат проворачивает свои делишки в чужих царствах, устраняя строптивых, возомнивших себя независимыми. Пора воздать им той же платой.

— Как?

— Как… Вопрос вопросов… Страшная сила, эти торговые дома. Все они в сговоре. Опасайся их. Ты, верно, не знаешь, что даже великая битва при Мегиддо без них не обошлась. Они не поставили Сипишу и Паршататарне свои ополчения и воинов из охраны торговых кораблей. Думаешь, о жалких десятках шла речь? Ошибаешься. О тысячах. За это Верховный Хранитель, будь он проклят Йаху и Итаном, Баалом и Маннат, щедро отсыпал золота торговым домам и дал им новые послабления. Ранефер — сам Сатаниэль!

Иуда кашлянул, прочищая горло, и продолжил.

— Когда Алесанрас огнём и мечом прошёл по Ханаану и Яхмаду, эти толстосумы умудрились сохранить своё золото, а если и поделились вынужденно с твоим царём, то лишь ничтожной частью. Изобразили покорность. Знаешь, что было потом?

— Что?

— Потом Величайший пошёл в поход на Нахарин и они продемонстрировали своё верноподданичество уже ему. Снабжали воинство ремту припасами. И опять в прибыли. Раньше метались между Паршататарной и Менхеперра, норовя умаслить обоих, а теперь, оценив силу Алесанраса, на Нахарин махнули рукой. И внезапно оказалось, что без их поддержки «грозный именем» Паршататарна не может противостоять ратям Величайшего. Война ведь не одной доблестью выигрывается. Кто знает, сколько бы они удерживали весы в равновесии, не будь Алесанраса? Теперь дочь повелителя Нахарина, юная Келхеби, выходит замуж за наследника Аменхотпа. Её уже и имя новое дали — Кагебет. «Грозный именем» покорился. Ему намекнули, что если он вздумает искать союза с Алесанарасом, дабы отомстить за унижение, то пришелец освободит его не только от ремту, но и от жизни, ибо не ведает пределов.

— И он поверил?

— Верховный Хранитель умеет быть очень убедителен. А ещё убедительнее то, что происходит в царстве хатти.

— Что ты об этом знаешь? — подался вперёд Эфраим, — откуда.

— Знаю немногое. Лишь то, что не все хатти довольны «дружбой» с Алесанрасом. Откуда? У меня нет лазутчиков, подобных тем, что рассылает во все стороны света Ранефер. Я лишь скромный торговец. Но я имею глаза и уши, а на Большом Рынке Уасита иной раз можно узнать многое о дальних странах, не сходя с собственного упрямого осла, коему приспичило стать столбом. Вот, к примеру, из разговора с книжником, бывавшим за дальними морями.

Иуда усмехнулся. Эфраим тоже не сдержал улыбки.

— Остерегайся торговых домов фенех. Особенно — Нитбалу. Он главный среди них, держащий остальные дома в подчинении. И, поговаривают, кормится с руки самого Ранефера. Причудливым образом враги Ранефера одновременно оказываются препятствиями Нитбалу в деле наживы. Их он устраняет с удовольствием.

— Ты хочешь устрашить меня, почтенный Иуда бен Йахув-Бел?

— Предупредить. Предупреждённый не устрашится, если он не дурак, ибо найдёт способ избегнуть ждущей его опасности.

— Что ж, наша встреча залечила мои раны лучше лекарских снадобий, почтеннейший, — медленно, с расстановкой произнёс Эфраим, — думаю, мы хорошо поняли друг друга. И ещё встретимся, дабы обсудить, как нам заострить зрение пастухов, перегоняющих стада по караванным тропам.

* * *

Аристомен выпал из дверей питейного дома, едва не сбив с ног человека, который расслабленно подпирал дверной косяк и лениво грыз фисташки. Тот недовольно выругался. Эллин, стоя на четвереньках, нечленораздельно пробурчал извинения.

— Давай, провожу тебя, — крикнули изнутри, — ведь на ногах не стоишь.

Аристомен, покачиваясь, встал, поискал руками опору. Мутный взгляд его ощупал улицу и упёрся в колесницу, стоявшую возле кабака.

— Нннада… Я… ик… доеду…

Он сделал шаг к вознице, судорожно вцепился в поручень.

— Льбезншшший, двези…

— Куда тебе, пьянчуга? — хохотнул возница.

— В Ик… Пет… Сут…

— Ну, ты даёшь! — удивился возница и посмотрел на вышедшего проводить пьяницу могучего мужа, — правда, что ли?

— Правда-правда, — развеселился тот, — важного человека повезёшь, смотри, не растряси.

Он протянул вознице золотую монету с выбитыми на ней Священными Рен Величайшего.

Возница пожал плечами, помог Аристомену всползти на площадку и легонько стегнул лошадей. Колесница тронулась с места. Человек, стоявший у двери, отряхнул ладони от скорлупы и неспешно отправился следом.

Когда полубесчувственное тело «учителя Царственной» было доставлено и сгружено у врат Ипет-Сут, возница поехал обратно. Ладонью он нащупал под поручнем воткнутую в него бронзовую булавку с намотанной ниткой, на которой были завязаны десятки узелков…

Каркемиш и Хаттуса

— Это не отрава. Письмо можно достать голыми руками. Надо только с силой нажать вот сюда. Тогда ничего страшного не случится.

— Как же оно действует? — спросил Муваталли.

— Лучше тебе этого не знать, — усмехнулся Иштартубал, — на твоём месте я бы в тот момент, когда откроют футляр, постарался оказаться подальше. Боюсь, от заключённого здесь гнева богов не спасёт и щит.

Они встретились в Каркемише через сорок дней после того, как Иштартубал отбыл из Бехдета. Почти месяц он морем и сушей добирался до этого города, где его ждал человек Первого Стража державы хатти. Выпустив голубя с вестью, он сообщил своему господину о прибытии посланца Ашшура и Муваталли, тайно покинув Хаттусу, поспешил на встречу лично. Дело было слишком деликатным, чтобы поручать другому.

Три месяца назад, когда Иштартубал посетил Хаттусу, он уже встречался с Первым Стражем. Оба они были немало наслышаны друг о друге. За чашей вина, в приятной беседе, они обсудили текущие дела в отношениях царств, поговорили о мицри и макандуша. Беседа напоминала поединок двух опытных бойцов, каждый из которых, двигаясь осторожно, оценивает противника. О, это была очень содержательная беседа. Стороннему наблюдателю показалось бы, будто она по большей части состояла из пространных речей ни о чём, однако опытный глаз приметил бы в этой пёстрой ткани искусно вплетённые, едва заметные нити, смысл и назначение которых могли угадать лишь избранные.

Иштартубал понял, что в Хаттусе многие высокородные недовольны «дружбой» с макандуша, а Муваталли отметил благорасположение собеседника к мицри, чего ранее о нём не знал. Он ощутил и настороженность посланника Ашшура к пришельцам, у которых тот только-что побывал. И тогда его посетила мысль, что отношения макандуша с Крокодилом кажутся противоестественными не только ему.

Ассириец заверил Первого Стража, что питает дружеские чувства к хатти и непременно попробует помочь им. Во что это выльется, Муваталли не знал, за три месяца он передумал много всякого и вот теперь был немало удивлён тем предложением, которое ему сделал вернувшийся из Страны Реки Иштартубал.

А ведь если хорошо подумать… Что мог бы провернуть Муваталли? Банальное убийство царя и старшего наследника. Нож в спину или яд раскололи бы высокородных, многие из которых получили немало выгод от соседства с макандуша. Серебро перетекло из одних сундуков в другие. Жезлы некоторых военачальников сменили владельцев. Кто-то возвысился, поддерживая Хуццию, кто-то пал. Умрёт царь — будет кровавая междоусобица. Муваталли намеревался не разрушать Отечество, а спасти его. Вот если бы смерть царя объединила хатти, показала им всем гибельность дружбы с пришельцами…

Иштартубал (а может сам Пацифар) словно мысли его прочитал и предложил именно такой путь.

Тешуб разгневался на Цитанту, запятнавшего себя скверной моления в храме чужого бога. У хатти тысяча богов. Каждый народ, входя в семью хатти, приносил своих, и все они жили в мире. Но не в этот раз.

Пришельцы убеждали хатти, что их Дзаваса — это и есть Тешуб. Но они лгали. Когда Громовержец сокрушит отступника, это увидят все. А жрец Или-Тешуб поможет увидеть тем, чьё зрение ослабло. Муваталли уже пошептался с ним.

Теперь требовалось правильно обставить вручение футляра с письмом. Муваталли долго размышлял, от чьего имени следует преподнести царю сию грамоту. Впутывать мицри? Не лучший вариант. Их и так первым делом подозревают во внезапных смертях властителей. Может, Паршататарну? Сейчас он унижен Крокодилом, но кто знает, как упадут кости в дальнейшем, а он близкий сосед. Ни к чему бросать тень на отношения. Пусть будет Архальбу. Он независим, чем очень кичится. При этом пытается усидеть на двух стульях. Пусть Архальбу «пришлёт» посла.

Подобрать человека, нарядить его угаритянином, не составило труда. Теперь самое сложное. Муваталли желательно присутствовать на приёме, чтобы отвести от себя подозрения. И при этом уцелеть. Иштартубал описал действие «гнева Тешуба» в очень туманных фразах.

В заговоре участвовали военачальник Аннита, верховный жрец Или-Тешуб и даже царица-мать. Валлани без капли сомнения согласилась извести сына и старшего внука, дабы посадить на Железный трон младшего, в коем не чаяла души.

Никто из заговорщиков, кроме Муваталли не знал, как будет осуществлено убийство. Первый Страж лишь Анните полусловом намекнул, чего следует опасаться и тот явился на приём угаритского посла в чешуйчатой броне до колен, поножах и шлеме, чем насмешил весь двор. Валлани на приёме присутствовать было не обязательно, к тому же она сказалась больной, что никого, учитывая её возраст, не удивило. Жрец молился богу и тоже отсутствовал, Муваталли не хотел им рисковать (а вот жизнь Анниты ему была не слишком важна и Первый Страж решил заодно испытать, спасёт ли того доспех).

Сам Муваталли не надел доспехов. Он придумал, как уцелеть, и не просто остаться в живых, но и извлечь такую выгоду, какая в жизни на его долю не выпадала. Ксассени им в цари… Ага, разбежались…

Он нервничал, но, будучи человеком отважным и решительным (а как бы ещё смог усидеть на своей должности), усилием воли задавил страх перед неизвестностью и, сохраняя ледяное спокойствие на лице, вошёл в зал, где уже собрались две дюжины высокородных сановников, царь и его наследник.

12

Нож в спину

Александрия Киликийская

Огненная колесница Гелиоса достигла зенита, щедро разливая золото по бирюзовым волнам, с лёгким шипением накатывающим на галечный пляж, усыпанный ракушками, морскими звёздами, бурыми засохшими стеблями водорослей. Ни одно облачко не смело заслонить собой небесную лазурь. Пронзавшие её лучи короны солнечного бога, казалось, не ослабевая, дотягивались до горизонта. Гелиос-Амен царил над миром во всём своём губительном и одновременно жизнедарящем величии.

Палящий зной и резкий запах испарений кружили голову, гнали прочь праздных смертных, призывали их спрятаться в тень, а несущий живительную прохладу лёгкий солёный бриз призывал остаться.

Над морем носились чайки, ссорились из-за добычи, кричали на разные голоса. Не обращая на них внимания, над волнами степенно и важно скользили могучие пеликаны, набившие мешки рыбой так, что едва могли оторваться от воды.

Здесь, в устье Кидна гнездилось много птиц, но нашествие людей изрядно их распугало. Однако если проехать вдоль берега на сотню стадий к западу, до устья другой реки, Каликадна, то можно угодить в настоящее пернатое царство. Там можно увидеть тысячи фламинго. Когда они поднимаются в воздух, то превращаются в розовую тучу.

К северу, немного отступив от моря, громоздятся горы Тавра, заросшие киликийской сосной, пихтой и можжевельником. Когда воды Реки Вечности достигнут берегов, лежащих ниже по течению, за этими горами закрепится дурная слава пристанища разбойников, но пока здесь обитает не так много людей. Разрозненные племена горцев не представляют опасности для могучего царства пришельцев. Немногочисленные поселения мореходов-критян покорились царю Железных людей.

Александр любил совершать здесь конные прогулки. Неоднократно пытался отмахнуться от охраны, но друзья умели настоять и всегда в полусотне шагов позади, стараясь не беспокоить царя своим присутствием, держалась пара телохранителей.

С некоторых пор компанию Александру на этих прогулках стала составлять Анхнофрет. Она быстро училась верховой езде, делала успехи. Когда она рассказала македонянам, что мужи Страны Реки с недоверчивым высокомерием относятся к тем, кто, подобно презренным овцеводам-аму, ездит верхом, они долго веселились. Славные своей могучей конницей, они не понимали, как можно столь однобоко относиться к лошадям, предназначая их лишь для упряжки.

Александр лично подобрал для Анхнофрет кобылу. Серую в яблоках, спокойную и ласковую, но резвую в умелых руках, названную лёгким воздушным именем Аэрея. Анхнофрет быстро подружилась с ней. Хотя и не раз пришлось пребольно грохнуться оземь, не удержавшись на её спине. В такие минуты она, потирая ушибы, возмущалась, что над ней зло подшутили, и лошадь вовсе не спокойная и покладистая, как все говорят. Аэрея подходила мириться, виновато склоняла голову. При этом шевелила ноздрями, вынюхивая в руке хозяйки хлеб.

Учение в целом продвигалось успешно, и вскоре Александр стал брать гостью с собой. Вот и сейчас они ехали рядом.

Громадный Букефал, который, как и его хозяин, всегда стремился быть первым, опережал миниатюрную Аэрею на полшага, косил на неё чёрным глазом, игриво пританцовывал, красуясь перед «дамой» статью. Та кокетливо делала вид, что не замечает ухаживаний.

Посланница ехала, вцепившись в поводья двумя руками, едва не намотав на запястья. Отчего чувствовала ещё большую неловкость. Если что, и до меча не дотянешься, не говоря о том, чтобы лук изготовить. Да и толку с того лука? Стрельба с лошади, даже плавно идущей шагом, представлялась ей невозможной, хотя она не раз видела, как это делается.

Анхнофрет коленом касалась бедра Александра и от этого прикосновения у царя периодически путались мысли. Ему кружила голову короткая эксомида гостьи, оставлявшая открытым правое плечо. Правая грудь тоже была почти полностью обнажена.

Когда царь предложил Анфее одеться так в первый раз, то объяснил, что желает подразнить Лагида.

— Ты немного похожа на одну его знакомую афинянку.

— Не будет ли это жестоко? — пожалела Птолемея Анхнофрет, но царь только отмахнулся.

Сам он уже который день облачался на египетский манер, только разве что полосатый платок-немес не надевал, но подводил глаза и таскал на груди тяжёлую золотую пектораль с изображением крылатой женщины.

А Анхнофрет, напротив, превратилась в эллинку. Избавилась от парика и попыталась уложить чёрные волосы в высокую причёску. Вышло не очень хорошо, поскольку волосы у неё доставали только до плеч, не хватало их для высокой укладки. Вьющихся кудрей, обрамляющих лицо, тоже не получилось.

Но ей понравилось так одеваться. Она с некоторым удивлением осознала, что пословица — «встречают по одёжке» — не лишена смысла. В обличье эллинки ей было куда проще общаться с македонянами.

Александр исподволь разглядывал гостью, невольно сравнивая её с двумя женщинами из своего прошлого, первыми эллинскими красавицами, многоискусными в любовных утехах — Кампаспой и Калликсеной. Анхнофрет мало походила на них. Не могла похвастаться шириной бёдер, и грудь её вряд ли кто из ваятелей удостоил бы эпитета «каллиройя», «прекрасный гранат».

Анфея, Ядовитый Цветок, привлекала Александра другой красотой. Хищной. Опасной. Он подозревал, что эта женщина, на первый взгляд хрупкая, совсем незащищённая от невзгод и опасностей смертного мира, сама кого хочешь защитит. А скорее, наоборот, в бараний рог свернёт.

Она не посещала гимнасий («друзья» бы мигом подняли вой до небес), но как-то в присутствии Александра проверила на прочность живот Лисимаха, похвалявшегося мышечным щитом. На спор проверила, пальцами, сомкнутыми наподобие наконечника копья. Лисимах долго потом охал. А развлекаться стрельбой из лука её никогда не звали, срама боялись. Впрочем, для «друзей» это развлечение и не было характерно. Они предпочитали выбираться в горы, брать один на один кабана.

Сейчас Лисимах в компании ещё двоих телохранителей ехал позади, на большом отдалении, и вполголоса чехвостил царские прогулки. Из-за них он медленно запекался под палящим солнцем, вместо того, чтобы полежать в теньке в обнимку с прохладным, вынутым из погреба кувшином.

Стояла жара, такая, что даже ветер не очень-то спасал. Дышать тяжело. Они беседовали неспешно, даже лениво. Столько уже переговорено за те полгода (даже больше), что Анхнофрет провела при дворе Александра. Царь никак не мог сосредоточиться и Анфея, видя, что он отвечает невпопад, перестала поддерживать разговор.

Александр оглянулся на Лисимаха, который, натянув на глаза широкополую шляпу, чего-то недовольно бубнил. Что именно, не слышно, только движение губ различил острый глаз царя. Он усмехнулся.

— Укатали мы беднягу. Поехали-ка в город, а то он сейчас рухнет.

Букефал почувствовал перемену настроения хозяина и ещё активнее заплясал, предлагая размяться. Громко зафыркал. Царь поднял его на дыбы, ласково потрепал по шее. Анхнофрет молча позавидовала, она так управляться с лошадью ещё не могла.

— Догонишь?

Не дождавшись ответа, царь пустил Букефала вскачь. Ахнофрет опасливо покосилась на твёрдую гальку, падать на которую совсем не хотелось. Но нельзя же показывать слабость. Пришлось и ей поторопить Аэрею, толкнув пятками в бока. Телохранители встрепенулись и поспешили следом.

Вот и городские ворота. Александрия Киликийская росла на глазах ввысь и вширь. Она строилась по строгому плану, намеченному царём лично. План города был подобен милетскому, ничем не напоминая хаотичную застройку Афин. По желанию Александра архитекторы, Дейнократ-родосец и Сострат Книдский, разметили будущие улицы, парки, храмы. В городе будет театр, ипподром, водопровод. Ночью сотни масляных светильников обеспечат безопасность и удобство жителей. Царь не задумывался о расходах.

От Кидна строители рыли дополнительный рукав к морю. Когда он будет готов и заполнен водой, Александрия окажется на острове. Стены сделают её неприступной.

Царь и его архитекторы наметили в городе пять кварталов. Самые лучшие места, конечно, будут отданы гетайрам. Некоторые воины-двудольники[124], из тех, кто не отличался беспечной расточительностью, тоже пожелали выстроить здесь дома. Лохаг Теримах в числе первых перевёз в Александрию свою жену и маленького сына. Многие македоняне, женившиеся на хурритках и хеттийках, последовали его примеру. Александр щедро выделял им землю под дома в городе и под усадьбы в округе.

Тут же, в городе, будут казармы гарнизона. Один из кварталов полностью отойдёт хеттам, другой критянам. Вне стен тоже кипело строительство, здесь желали поселиться хурриты, привлечённые благами, которые им давало соседство с новыми хозяевами Киццувадны. Ещё не родившись, Александрия уже не помещалась в колыбели. Дейнократ требовал соблюдения строгой планировки и снаружи стен.

Царь словно наяву видел своё детище, утопающее в зелени садов. Были полностью закончены храмы Зевса и Афины, другие достраивались. Уже успел отгрохать роскошное обиталище Гефестион, который никогда не отличался склонностью к аскетизму, хотя мог удовольствоваться и палаткой, когда на то была царская воля. От него не отставал Птолемей. Вдвоём они умудрились обогнать самого царя, который мало интересовался своим дворцом, постоянно отвлекаясь на другие дела.

Анхнофрет чувствовала в этом городе запах власти, силы, торжественности, богатства. Запах разума и запах оружия, смирно покоящегося в ножнах, но всегда готового в одно мгновенье удобно лечь в ладонь воина. И ещё что-то неуловимое. То, что ранее Анхнофрет ощущала лишь в великом Уасите. Мало кому заметное в немыслимом сочетании размеренности, церемониального блеска и вечной, кажущейся бессмысленной, суеты столицы Та-Кем. Ощущение, дыхание Центра Мира. Она не чувствовала такого ни в Вашшукани, ни в продуваемой всеми ветрами Хаттусе, не говоря уж о городах фенех.

У Александра и его зодчих вышло повторить чудо. Новое Ядро Миропорядка было совсем юным, едва заметным, но опытная, посвящённая в таинства Хранительница всей кожей ощущала то же самое, что в родной столице. Это Город. Город, который готов бросить вызов любому. Навязать свою волю. Даровать своё знание. Пред которым купцы, посланники и просто высокородные чуждых стран преклонятся сами. Не из-за угрозы, а от восторга. Преклонятся пред мощью, величием и благородством, излучаемым каждым камнем.

Уже сейчас в Александрии и окрестностях народу было втрое больше, чем насчитывалось во всём войске Александра, пришедшем с нижнего течения Реки вечности.

Эллины и македоняне уже в меньшинстве здесь. Хурриты, хетты, финикийцы и критяне съезжались посмотреть на чудо и оставались. К немалому удивлению Анхнофрет, они не обособлялись в своих порядках и обычаях, не отгораживались от новых хозяев этой страны. Наоборот, они постепенно, незаметно для самих себя перенимали жизненный уклад эллинов. Так же, как это происходило Там.

Царь и его приближенные посмеивались над удивлённой посланницей. Они словно занимались обыденным, привычным для эллинов делом — основывали колонию на варварском берегу. Большую колонию.

Александр тщательно исполнил почти все ритуалы, предшествующие основанию колонии. Разве что к дельфийскому оракулу за советом не обращался за неимением оного. Волю богов испросил жрец Аристандр и она, конечно же, была благоприятной. А позже будут и оракулы и святыни, одна из которых уже была найдена совсем недалеко от города.

В двух десятках стадий от Александрии разведчики обнаружили хурритское святилище, посвящённое Решепу Амукалу, богу-лучнику. Оно разместилось в распадке между холмов, пронизанных острыми скалами. Здесь обнаружился источник с вкусной, чуть солоноватой водой и большой, грубовато сделанный медный истукан, в котором угадывался человек, вооружённый луком.

Источник, как сказали местные, был целебным. Критяне тоже считали это место священным и поклонялись здесь богу-целителю Пайавону. Пришельцы остро нуждались в святынях, не «назначенных», а настоящих, но получить такой подарок даже не надеялись. Царь нарёк святилище Новыми Амиклами[125] и принёс здесь щедрые жертвы Аполлону.

Александр объявил, что в его новом царстве будут приняты все народы и никому не будет отказано в поклонении своим богам. А дабы подтвердить слова делом, поручил Дейнократу совместно с египетскими зодчими возвести храм Маат.

Храм Прекраснейшей, пилон и святилище которого тяжеловесно возвышались над домами, а на закате изящная колоннада резала на куски диск Атума, как перезрелый плод, отдавая каждому в руки кусочек священного света, овеянный золотой пылью, ещё не был закончен. Но уже сейчас эта частичка Священной Земли, которую мудрый Дейнократ сумел органично вплести в изысканную вязь юного города, дышал тёплым ветром долины и прохладой Великого Хапи. Но не подавлял, не был чужд Александрии.

В нём, расположенном в отдалении от эллинских храмов, было что-то неописуемое. Словно колонны его проросли землю насквозь, соединяясь со столпами великого Ипет-Сут. Ядро Миропорядка Маат не может быть ни разделено, ни умножено, но оно может быть разным. Гранит, песчаник и лёгкий, полупрозрачный, сочащийся солнцем мрамор. Александру удалось.

— Ты чем-то обеспокоена, Анфея? — от внимательного Александра не укрылось то, что напряжённость посланницы, не привыкшей к верховой езде, и, к тому же, чувствовавшей себя беззащитной, внезапно сменилась глубокими раздумьями.

— Нет, царь, — Анхнофрет улыбнулась, — любуюсь твоей столицей. Город ещё строится, но уже дышит величием.

Царю польстил ответ, тем более, что он почувствовал в нём искренность. Что для любого посланника, более того, Хранителя Трона, вещь не только редкая и несвойственная, но и, вообще-то, вредная его работе. Но на этот раз «Ядовитый Цветок» не сумела скрыть своих чувств.

— Храм Нефер-Неферу, не знаю даже как сказать точнее… — она наморщила лоб, подбирая слова, — словно уже тысячу лет стоит в этом городе. И сам город… Ещё не закончен, но, кажется, что стоял здесь всегда. Не такой, как сейчас. Могучий, крепкостенный… Не знаю, как сказать.

В воротах Александра и его спутницу дожидался мрачный Клит. Он приветствовал царя сдержанным кивком головы, отослал телохранителей и занял их место. На Анхнофрет он даже не взглянул. Это её не удивило, он всегда держался с ней холодно, никогда не заговаривал первым, а на вопросы отвечал лишь «да» или «нет». Странным было другое. Анхнофрет заметила, что за последние месяцы цепкий внимательный взгляд старшего телохранителя постепенно менялся. Все чаще он взирал на царя исподлобья, будто был чем-то недоволен. Она лишь могла догадываться о причине.

А вот Александр не догадывался. Он точно знал. Но менять поведение в угоду брата своей кормилицы не собирался.

— Гефестион в храме? — спросил Александр.

— Нет, — ответил Чёрный.

— А где?

— Там, — Клит мотнул головой в сторону храма Маат.

— А говоришь, не в храме.

— Какой это, к воронам, храм… — буркнул Клит.

Александр дёрнул щекой, но сделал вид, что не расслышал.

— Дейнократ там?

— Там, — подтвердил Клит.

Царь повернулся к Анхнофрет.

— Поехали, посмотрим, как там дела.

Не дожидаясь ответа он, без помощи узды, лёгким усилием бёдер направил Букефала к храму. Анхнофрет и Клит последовали за ним.

У храма сновали взад-вперёд рабочие. Ворочался здоровенный пятиблочный кран-полиспаст, затаскивая наверх поддон с кирпичами. Рядом работали краны поменьше, обычные однорычажные «журавли».

Возле входа стояли Дейнократ и египтянин Нефуамен, ученик Сенмута. Они обсуждали чертёж, развёрнутый на столе. Рядом ждал указаний старший мастер в запылённом фартуке.

Чуть в стороне собралась небольшая толпа высокопоставленных зевак. Они слушали речь архитектора Сострата, который им что-то объяснял. Среди них обнаружились Гефестион, Птолемей и Лисипп.

Единственным, кто тут присутствовал по делу, был Гефестион, старший над всеми стройками столицы. В работу архитекторов он не лез, поскольку ничего в этом не понимал, но без его организаторских способностей они были, как без рук. Гефестион решал вопросы снабжения и пропитания многочисленной армии рабочих. Он распределял очерёдность доставки грузов, чтобы баржи, гружённые камнями, не создавали заторов на реке, чтобы перекатываемые в деревянных колёсах барабаны будущих колонн не мешали подвозу кирпичей с расположенных возле города мастерских. Он держал в памяти огромное количество всевозможных дел и цифр.

Александр подъехал к этой компании, спрыгнул с Букефала и кинул поводья одному из «царских юношей», сопровождавших Гефестиона.

Анхнофрет перебросила ногу через спину Аэреи и соскользнула вниз. Царь подхватил её за талию, при этом эксомида гостьи задралась чуть выше, чем дозволялось приличиями, и Птолемей, известный бабник, восхищённо цокнул языком.

Все присутствующие приветствовали царя и его гостью. Дейнократ — по-египетски.

— И ты живи вечно, достойнейший! — улыбнулась ему Анхнофрет, — воистину у тебя выходит чудо! Твой храм великолепен, не похож ни на что! Я угадываю в нём линии, свойственные зодчим Великого Дома Аменемхети, вижу сходство с гробницей Самозванки и черты ваших храмов, но это ни одно, ни другое и ни третье. Это что-то новое!

— О, да, достойная дочь Меринасира! — архитектор пригладил бороду, восприняв похвалу с достоинством, — но я здесь не единоличный творец. Вряд ли я обошёлся бы без помощи почтенного Нефуамена. За свою жизнь я построил немало дворцов и храмов, но, как оказалось, не знал очень, очень многих секретов мастерства, которыми щедро поделился Нефуамен!

— Достойнейший Дейнократ принижает свои заслуги, — вежливо склонил голову ученик Сенмута, — я почерпнул от него не меньше.

— Например? — поинтересовался любопытный Александр.

— Например, в Стране Реки при строительстве не пользуются этими удивительными приспособлениями. Как они называются? Триспас…

— Триспасты и полиспасты, — подсказал Дейнократ, — подъёмные краны.

— Как же вы затаскиваете на высоту огромные камни? — удивился царь.

— Поистине удивительный в своей простоте способ, — улыбнулся Дейнократ.

— Мы заполняем все пространство строящегося здания песком или землёй, — сказал Нефуамен, — каменные блоки и барабаны колонн затаскиваем по наклонным насыпям на катках и салазках, используя рычаги. Укладываем и снова заполняем все свободное пространство землёй. И так до самой вершины.

— А потом откапываете?

— Да.

— Но это же требует огромного числа рабов, и массу времени! — снова удивился Александр.

— Страна Реки многолюдна, — сказал Нефуамен, — но эти люди не рабы. Им платят. Хотя иногда используют труд пленников. Что же до времени, то его требуется не так уж и много. Например, чтобы уложить блоки и барабаны колонн второго яруса в этом храме нашим способом, потребовалась бы всего одна короткая неделя.

— Я думаю, наш способ не столь затратный, — скептически хмыкнул царь.

— Да, он весьма хитроумен, — согласился Нефуамен.

— Вот видишь, — повернулся царь к Анхнофрет, — и нам есть чему вас поучить.

— Бесспорно, — подтвердила та, — я видела статуи, отлитые почтенным Лисиппом. Они выглядят, точно живые. Наши ваятели творят более… условно, я бы сказала. Стремятся лишь передать настроение, состояние Ка, души. И они связаны путами традиций.

— Традиции сильны везде, — сказал Лисипп, — у нас они называются — «канон». Большинство скульпторов и художников из года в год следуют канону. Тот, кто решается его изменить, весьма рискует репутацией, но в случае успеха его ждёт великая слава и сотни последователей. Что же касается твоей похвалы, Анфея, отвечу, что лично я не стал бы связываться с камнем. Очень ответственная работа. Одно неверное движение…

— К тому же, — подключился к беседе Сострат Книдский, — наши инструменты для обработки камня не сравнятся с теми, что привезли гости. Вот в этом нам до них действительно очень далеко. Никогда не видел, чтобы можно было так быстро пилить гранит.

Вокруг них образовался кружок слушателей, среди которых, на удивление, были и воины. На их лицах читался неподдельный интерес.

— Я слышал, высокородная Анхнофрет весьма недурно разбирается в искусствах?

Это произнёс Каллисфен. Он единственный из эллинов и македонян не переиначивал имя посланницы.

— Смотря в каких. Именно в искусстве ваятелей я не очень-то разбираюсь. Просто, — женщина улыбнулась, смутившись, — мои изваяния делали не один раз. А искусствам и различным премудростям всех высокородных учат с четырёх-пяти лет. Прежде всего, ясно излагать свои мысли на папирусе. Включая стихосложение и торжественные речи. Ибо всё это может пригодиться на любой службе, какую ни изберёт дитя, когда подрастёт. Если оная не назначена ему по праву и долгу рождения. Дети изучают законы, языки наших подданных и соседей. Так же все тонкости науки чисел, до самых сложных расчётов. Нередко изучают некоторые таинства различных веществ, и строение Миропорядка. Как вы говорите — «Космоса».

Анхнофрет удивилась тишине, установившейся вокруг.

— Столь же обязательно с совсем юного возраста учат владению луком и мечом, управлению колесницей.

— И девочек тоже? — спросил Гефестион.

Анхнофрет подтвердила.

— У нас к обучению жён искусствам, особенно воинским, относятся по-разному, — заметил Гефестион, — где-то это принято, где-то нет. Дочери знати только у спартанцев берутся за меч, а чтобы девочек учили изящной словесности…

Он отрицательно помотал головой.

— Вспомни Сафо, — возразил Лисипп.

— Сафо была гетерой, — ответил Гефестион, — это другое.

— Её отец, Скамандроним из Митилены, был из «лучших людей».

— Но писать стихи она начала уже в школе гетер, когда осиротела, — не отступал Гефестион.

— Сочинительница? — переспросила Анхнофрет.

Лисипп кивнул.

— Митилена, это тот город, который мы зовём Миловандой? — спросила Анхнофрет и прежде, чем ей ответили, продолжила, — я слышала от вашего человека, Аристомена, что сей город богат знаменитостями. Это ведь оттуда знаменитый знаток чисел Фаллос?

Присутствующие разразились хохотом, смутив посланницу.

— Ты ошиблась, — сказал, вытирая слезы Александр, — Миловандой вы зовёте Милет. Родина той достойной женщины рядом, на острове… Не уверен, что вам известно его эллинское название.

— Простите, я не понимаю, что такого смешного в моей оговорке, — недоумевала Анхнофрет, — я не могу знать всех островов и городов, что появятся за двенадцать веков от сего дня, но разве это повод для насмешек?

— Мы не над этим смеёмся, — объяснил Гефестион, — этот ваш, вернее наш, «учитель языка», которого вы пожелали оставить при себе, подшутил над вами. Того философа из Милета звали Фалес. А то, что ты сказала… Ну, в общем, не знаю, как по-вашему, но Каллисфен тут рассказывал, будто в Египте есть похожий бог — Мин. У нас его зовут Приапом. Они бы могли померяться длиной своего…

— Я поняла, — быстро сказала Анхнофрет и покраснела.

— Как бы шутник там не дошутился, — раздался негромкий голос за спиной Александра.

Эти слова произнёс Клит. Царь удивлённо повернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду?

— Он там шутки шутит? — совсем еле слышно прошипел Клит, — а вот кое-кто другой делом занят.

— О ком ты, Чёрный?

Телохранитель коротко мотнул головой в сторону Анхнофрет.

— Не понимаю тебя.

— Я слышал, львица до решающего броска крадётся тихо и невидимо. Говорят, со стороны это выглядит красиво…

Александр отшагнул в сторону. Его примеру последовал Птолемей, услышавший разговор.

— Клит наблюдателен, как ему и положено, — сказал Лагид, — посмотри, как она выходит из неловкого положения, очаровывает, располагает к себе и убеждает. Чувствуется большой опыт.

— Вот именно, — буркнул телохранитель.

Александр нахмурился.

— Но он ошибается, — продолжил Птолемей, — записывая её во враги. Её задача иная. Она послана сюда, чтобы склонить нас к дружбе.

— Уж тебе-то они друзья… — прошипел телохранитель.

Птолемей недовольно покосился на него, но ничего не ответил.

— Царь, мы же знаем — она ручная змея Тутмоса… — сказал Клит.

— Следи за языком, — мрачно бросил Александр.

— Вот именно. За языком нужно следить. Её оружие не яд, а язык. Вспомни, как она сладкими речами сманила этого вероломного финикийского ублюдка. Умна, образована, очаровательна и владеет собой. А сейчас — слишком мягко стелет.

— Не доверяешь, — усмехнулся Александр, — я повидал немало послов. Все стелют мягко, убеждают и очаровывают.

— Царь, не верь ей! — почти в отчаянии проговорил Клит.

— Я сам решу, кому доверять, — холодно ответил Александр.

Телохранитель сжал зубы и отступил в тень.

Тем временем тема беседы сменилась.

— Достойнейшая Анхнофрет, — спросил Каллисфен, — когда я посетил вашу страну, то был столь многим поражён, что не успел поинтересоваться, что ваши философы говорят о сути вещей?

— О сути вещей, достойнейший, можно говорить тысячу лет и не закончить, настолько обширно сие понятие, — посланница улыбнулась, — можно говорить о высших мирах и вечности, о нравах смертных и мире зверей. А можно о том, что нас окружает, о веществе, которое триедино, как всё совершенное.

— Анфея, ты говоришь красиво, но непонятно, — Птолемей улыбнулся, — я слышал о вашем понимании совершенства и миропорядка, но как это соотнести с неодушевлённым творением богов?

— Наши жрецы, мудрецы и древние свитки учат, что в Вечности совершенен Свет, и он есть сама Вечность и наш мир. А в нашем мире совершенна вода, которую свет проходит без препятствий. И всё, от камня до плоти, подобно ей. Если тепла мало, то вещество состоит из… — она задумалась, подбирая слово, — по-вашему — «кубов».

— Кубов? — переспросил Птолемей.

— Не знаю, как сказать иначе. Как здание сложено из каменных блоков, так всё сущее, включая те же каменные блоки, состоит из более мелких кирпичиков.

— Из атомов? — переспросил Каллисфен.

— Из чего? — не поняла Анхнофрет.

— Атом. «Неделимый». Так его назвал Демокрит из Абдеры, описав, как мельчайший кирпичик Мироздания.

— Он, кстати, много путешествовал, просадив отцовское наследство, — добавил Лисипп, — бывал и в Египте. Может оттуда набрался премудрости.

— Могу представить твёрдые предметы, состоящие из кирпичиков, — сказал Птолемей, — но не пойму, как они могут образовывать ту же воду. А дым и огонь? Они тоже состоят из атомов?

— Да, — ответил Каллисфен, — существует четыре начала мира — огонь, воздух, вода и земля. Они все состоят из атомов, только разного размера и формы. Например, атомам огня Демокрит приписывал шарообразную форму, атомам земли — кубическую.

— Наши мудрецы учат немного иначе, — сказала Анхнофрет, — я была в Нахарине, и видела, как вода превращается в лёд. А если поставить её на огонь — растает, а потом вскипит. При добавлении тепла края кубов оплывают, превращаясь в сферы. А они соприкасаются друг с другом меньше. Все мы знаем, что и металлы плавится, как лёд. Им лишь нужно больше тепла. При плавлении сферы истончаются и перестают соприкасаться друг с другом, а вес имеет все меньшее значение. Так вода превращается в подобие воздуха.

— Как видно, Демокрит не принял на веру ваши учения полностью, — заметил Каллисфен, — ведь получается, что у вас мельчайшие частицы, «кубы», оплавляясь, становятся ещё меньше. А он учил, что атом неделим и не уменьшаем. Кроме того, у вас «кубы» в твёрдых телах тесно соприкасаются, как кирпичи в кладке. А Демокрит говорил, что атомы не связаны друг с другом. Они находятся в пустоте и пребывают в непрерывном движении.

— Это как? — спросил Птолемей, — вот лежит камень. Разве он куда-то движется?

— Все его атомы трясутся во все стороны, — ответил Каллисфен, — колеблются, как тетива после выстрела.

— Рассуждения этого философа кажутся мне весьма обоснованными, достойнейший, — Анхнофрет задумалась, — однако, прошу извинить моё невежество, всё же я Хранительница и посланница, а не жрец Тути и не учёный муж. Рассказать о том, чему меня учили — это одно, но представить частицу воздуха или металла, кажущегося неделимым, дабы рассуждать об их связи и форме, мне непросто.

— Многие философы, известные мне, были бы рады беседе с тобой, достойнейшая, — заметил Каллисфен, — не умаляй своих способностей. Всё постичь невозможно.

Похвала прозвучала в почти мёртвой тишине. Повисла пауза, довольно длительная. Некоторые из присутствующих начали переглядываться. Каллисфену хотелось ещё о многом спросить, но он молчал, подчинившись всеобщему задумчивому безмолвию. Наконец, прозвучал голос Александра.

— Анфея, скажи мне одну вещь. Я часто в последнее время задумываюсь о ней.

— Слушаю, царь.

— Вы учите нас, учитесь у нас. Почему? С чего нам такая честь? Мне известно, что с теми же хеттами вы не делитесь знаниями. Наоборот, тщательно оберегаете свои секреты.

Анхнофрет посмотрела на Клита, почувствовав его холодный пронзающий взгляд. Он заметил и отвернулся.

Посланница собралась с мыслями:

— Что тут скажешь… Мы сразу увидели в вас ровню себе. От мира промеж тобою, царь, и Величайшим, оба царство могут достичь недосягаемых высот. Я склонна считать, что ваше появление в нашем мире сравнимо с даром огня людям, о котором повествуют ваши сказания. Огонь может убить, он же согревает нас, даёт нам пищу и жизнь. Вопрос лишь в том, как его использовать. У Ранефера есть присказка: «В битве льва и крокодила побеждают шакалы». Нам следует преодолеть все препятствия между нами…

— Почему же Ранефер сам создаёт их? — прищурился Александр.

— Создаёт? Какие?

— Разве тебе не известно о запрете торговли с нами, наложенном на купцов?

— Ранефер не может принуждать торговцев, царь, — возразила Анхнофрет, — море заполонили пираты шарден, кефтиу и злокозненные угаритяне.

— Да ну? — саркастически хмыкнул Александр, — а не он ли надоумил их перекрыть морские пути?

Анхнофрет не изменилась в лице.

— Нет, царь. Священной Земле в том нет никакой выгоды. Более того, Нефер-Неферу, в храме которой мы стоим, свидетельница — совсем скоро Величайший пошлёт ладьи и воинства, чтобы разрушить Угарит. Дабы более не было пиратам пристанища.

Гефестион и Птолемей переглянулись. Угарит лежит южнее черты, отделяющей земли и воды, которые египтяне считают своими, от владений, выговоренных Лагидом для Александра. В «своих» землях Тутмос может делать, что хочет, но все же война у границ аукнется и соседям.

— Не скрою, верится с трудом. Чего же он ждёт?

— Ждёт, когда успокоится зимнее море. Ждёт прихода весны.

— Сейчас уже месяц антестерион[126]. Мы считаем его весенним.

— Возможно, мы совсем скоро услышим о выступлении Величайшего.

Александр минуту молчал.

— Почему ты говоришь об этом только сейчас?

— Прости, царь, я лишь исполняю приказы тех, кто надо мной. Но даже если бы не нынешний разговор, ты всё равно узнал бы об этом в ближайшие дни.

— Да… — медленно проговорил Александр, — когда Тутмос уже выступил бы…

— Я не сомневаюсь, что Величайший сокрушит Угарит, — поспешила остудить накалившуюся атмосферу Анхнофрет, — и тогда твои купцы смогут ходить в порты Священной Земли, не выплачивая податей. Естественно, мы будем ожидать таких же послаблений для торговцев Та-Кем.

— Что ж. Такой договор я готов подписать, — сказал царь, — однако, как я смотрю, египтяне, не слишком уважая торговую суету, всегда ждут, когда зрелый плод сам упадёт им в руки. Вы решили разорить Угарит, когда казна его царька наполнилась золотом алифоров[127]. И вознамерились перехитрить «пурпурных», торгуя с моим царством напрямую, без лишних налогов.

— Ты осуждаешь такой подход, царь?

— Напротив, нахожу его разумным, — подумав, ответил Александр.

Он покосился на Птолемея. Тот поджал губы, но ничего не сказал. Анхнофрет проследила взгляд Александра и поняла, что македоняне не обрадовались новостям, и последние слова царя прозвучали лишь для того, чтобы разрядить обстановку.

В воротах временного забора, окружавшего стройку, появился Эвмен. Александр заметил его, подозвал кивком головы. Архиграмматик приблизился.

— Царь, важные вести. Неприятные.

— Говори.

Эвмен покачал головой.

— Здесь нельзя.

Александр кивнул. Они отошли в сторону.

— Что случилось?

— Цитанта мёртв, — ответил Эвмен.

— Болезнь? — быстро спросил царь.

Его лицо, только что расслабленное, мгновенно окаменело.

— Пока неясно. В Хаттусе хаос. Произошло что-то из ряда вон выходящее. Муваталли распространяет слухи, будто царя поразили боги.

— Что?!

— Многие слышали во дворце грохот. Говорят, тронный зал заволокло дымом. Вместе с царём погибло несколько высших сановников.

— А Хуцция? — подался вперёд Александр.

— Неизвестно. Его не могут найти.

Александр минуту молчал.

— Когда это случилось?

— Вчера. Наш человек выпустил голубя на рассвете.

— Вчера…

Александр повернулся к телохранителю.

— Клит, отзови Гефестиона и Лагида и быстро во дворец. Пойдём, Эвмен.

Анхнофрет удивлённо проводила взглядом в одночасье посерьёзневших македонян.

— Что случилось? — спросил Лисипп.

— Не знаю…

Дальнейшая беседа расклеилась. Анхнофрет слушала вполуха, отвечала невпопад, а потому поспешила удалиться под благовидным предлогом.

Возле своих покоев она встретила Хранителя из числа составлявших её свиту. Он сообщил ей то, что уже знали македоняне. Анхнофрет не на шутку встревожилась. Она не ожидала подобного, о замысле Мерит-Ра ничего не знала.

Повод для встречи с Александром в тот день больше не представился. На следующий день от Тутии прибыла ладья с ингредиентами красок для росписи храма и благовониями. На ней доставили сообщение для посланницы, уведомлявшее, что в четырнадцатый день месяца Мехиру[128] Величайший Менхеперра выступил с многочисленными воинствами сухим и морским путём в поход «на помощь союзному Ашшуру, терпящему бедствия от нечестивого царя Бабили».

Пять дней назад.

Сердце Анхнофрет забилось чаще. Она ждала этого события, давно спланированного. Оно должно было произойти через много лет, но с явлением македонян расстановка сил на Престоле Геба изменилась настолько, что поход Величайшего на Бабили стал возможен значительно раньше.

Теперь следовало собраться, привести мысли в порядок и успокоиться. Она должна вести себя спокойно, самоуверенно и при этом приветливо. Как всегда. Сейчас наступал важнейший этап её миссии, многократно обговорённый с Мерит-Ра ещё в Бехдете.

Александра явно взволновало сообщение, что цель Величайшего — Угарит. Как царь поведёт себя, когда узнает, что Угарит лишь малое препятствие на пути Менхеперра, которое просто не следует оставлять за спиной? Когда увидит, что воинства Священной Земли значительно превосходят то число, которое необходимо, чтобы проучить Архальбу?

Кто знает, как Александр может истолковать действия Величайшего? Не бросится ли он, очертя голову, в какую-нибудь авантюру, которая приведёт к печальным последствиям? И не только для македонян. После Камира они стали очень подозрительны.

Анхнофрет должна успокоить Александра, уверить его, что вся эта сила направлена вовсе не против него. Это давние дела с Ашшуром и Бабили. Этим делам почти сто лет и они, конечно же, не касаются македонян.

Для большей демонстрации миролюбия в Александрию вскорости собирался прибыть Нимаатра. Анхнофрет его кандидатура для данной задачи не нравилась. Он слишком раздражён на македонян за Камир, но Тутии дал ей понять, что в Доме Маат считают — так будет лучше. Одновременная демонстрация и миролюбия и мускулов.

«А ты постараешься, чтобы мускулы играли не слишком явно».

Она не смогла встретиться с Александром и на следующий день. Он был очень занят, долго заседал с военачальниками. Анхнофрет догадывалась, что они обсуждают. Как быть с хатти. По-прежнему ничего не было известно о происходящем в Хаттусе. Сообщений не поступало ни македонянам, ни ей. Лазутчики Дома Маат, если с кем и связались бы, то не с ней, а с Тутии. В этой части Зелёных Вод он был старшим сановником Величайшего. Но ей Тутии ничего не сообщал, даже если сам знал.

Цитанта мёртв. Жив ли Хуцция? Кто теперь правит державой хатти? Ничего не известно.

«Друзья», которых она встречала во дворце, не заговаривали с ней, отделывались вежливыми, но холодными приветствиями. Она прошла в конюшни, проведать Аэрею и там увидела Клита. Он разговаривал с каким-то незнакомцем, одетым по-хурритски. Это удивило её. Обычно молчаливый Клит если с кем и общался, то только со своими. О чём они говорили, она не слышала, отступила в тень. Незнакомец вскоре ушёл. Клит, оглядевшись по сторонам, тоже удалился. Позже она видела его сопровождающим царя, и вёл он себя, как обычно.

Вечером, когда зашло солнце, Александр сам посетил её. Она с порога обратила внимание, что он очень напряжён. Попытался завести разговор, но с трудом подбирал слова. Несмотря на это было видно, что речь он обдумывал долго. Возможно, даже не только он.

Анхнофрет довольно быстро поняла, чего он добивался. Хотел узнать, что ей известно о происшествии в Хаттусе и имеют ли ремту к этому отношение. Но открыто говорить не желал, пытался достичь цели, спрятавшись под маской.

Почему он пришёл сам? Почему не Эвмен или Птолемей? Ответ был прост. Ни с кем из македонян у неё нет более тесных, более доверительных отношений. Только с ним.

Анхнофрет учтиво предложила ему выпить.

— Тебя что-то тревожит, царь? Может, каплю макового сока в вино? Он поможет отрешиться от забот.

При виде зелёного флакона Александр вздрогнул, словно она протянула ему отраву. Сердце его забилось часто-часто. Он позабыл все, что собирался сказать. Ему хотелось немедленно уйти и при этом неудержимо тянуло к ней. К этой… ведьме, совсем заворожившей его. Анхнофрет готовилась лечь спать и была одета в полупрозрачный лён, сквозь который просвечивала грудь.

Мысли в его голове неслись галопом.

«Змея! Умная, хитрая змея! Речи слаще меда, ни одна гетера не сравниться. Сколько мужей пали жертвой твоих бездонных глаз? Ядовитый Цветок… Воистину правы те, кто утверждает, будто ты — коварная Лилит, соблазнительница мужей, ведущая их к гибели».

Он привстал из-за стола. Пальцы его сжались в кулаки.

«Взять бы тебя… за горло… Припереть к стенке. Чтобы рассказала все. А потом…»

Когда он представил, как раздирает её платье, в голове возник образ из детства. Чадят факелы, поют кифары, свистят флейты. Хохот, нестройные песни царских друзей. Филипп, пьяный, празднующий очередную победу, подминает под себя обнажённую пленницу-фракиянку. А он, Александр, стоит на пороге мегарона и смотрит на это. Ему десять лет.

Он вспомнил, как смотрел таким же взглядом победителя на сжавшуюся Барсину, жену Мемнона, самого сильного своего врага. Там, в Дамаске, после того, как в его руки попал весь двор и гарем Дария. В прошлой жизни…

Эта женщина, Анхнофрет, не такова. Он знал, что если сомкнёт пальцы на её горле, она освободится. И найдёт силы ударить в ответ. Он не задумывался, откуда у него это знание. Может быть, будущее отражалось в её глазах. Его будущее. Она притягивала и отталкивала одновременно. Никогда, ни с кем он не ощущал подобного. Все его женщины были лишь сосудами для утех. Красивые цветы, благоухающие, неядовитые, они не имели иного предназначения. Хотя Барсину, дочь сатрапа Артабаза, он взял из соображений политической целесообразности, по совету Пармениона. В кои-то веки послушался старика.

Он никогда не любил ни одну из женщин, что грели его постель. Не чувствовал к ним привязанности, не ощущал потребности быть с ними. Вот так, постоянно, ежеминутно их видеть. Когда он подарил Кампаспу художнику Апеллесу, влюбившемуся в свою модель, и застуканному на горячем, окружающие остолбенели от столь неслыханного великодушия. Александр тогда лишь пожал плечами. Ему было всё равно.

А с этой… Он с ужасом осознавал, что не может расстаться с ней. С любовницей его врага. Сильного, невероятно могущественного врага, непобеждённого. Куда уж там Мемнону…

Александр отшатнулся, уронив кресло. Анхнофрет молчала. В её взгляде он видел испуг. Но совсем не тот, который замечал в глазах Барсины.

Александр пробормотал что-то невнятное. Шагнул к двери. Задержавшись возле неё, усилием воли заставил взять себя в руки. Удалось. Он снова стал царём, покорителем царств. Мимолётная слабость прошла.

Приоткрыв дверь, он обернулся. Взгляд его упал на пляшущий язычок пламени лампады. Минуту царь заворожённо смотрел на него, а потом негромко произнёс:

— Зевс отплатил нам огнём за огонь, одаривши женою,

Лучше бы не было вовсе — ни жён, ни огня!

Пламя-то вскоре угаснет, а женщина — неугасимый,

Жгучий, и новые жаркие вспышки дающий огонь!

Анхнофрет молчала.

— Доброй ночи, Анфея, — сказал Александр и вышел прочь.

* * *

Анхнофрет не находила себе места. Впервые за долгие годы она чувствовала себя растерянной. Что случилось в Хаттусе? Что происходит с царём? Что беспокоит её саму?

Хранительница налила себе вина. Никогда она раньше не думала, что позавидует Ранеферу и Мерит. Прежде умение предвидеть казалось ей ношей невыносимо тяжкой. Оказалось, ноша неизвестности тяжелее. Поразмыслив недолго, Анхнофрет решила призвать Хранителя, исполнявшего её поручения.

Меджеди оказался лёгок на помине, ждал за дверью.

— Не меня ли хотела видеть достойнейшая? — спросил он вкрадчиво.

Анхнофрет передёрнуло. Она знала, что Меджеди — человек Ранефера. И хотя не сомневалась, что Ипи ей полностью доверяет, все же не покидало гаденькое чувство, будто Меджеди приставлен следить за ней.

Её реакция от Хранителя не укрылась.

— Напрасно ты так напряглась, достойнейшая. Ты не можешь видеть всего. Храмы, беседы, пиры и переговоры — мир маленький и тесный. В нём можно не увидеть очевидного. Следить за тобой я не собирался.

— Ты можешь разрушить то, что я создаю, достойнейший Меджеди, — Анхнофрет вздохнула, — думаешь, архиграмматик не знает, что ты решил сплести свою паутинку в столице Александра?

— Знает. Но я не перехожу границ дозволенного. Полагаю, достойнейшему Эвмену интересно наблюдать за моей работой. Если хочешь знать, я уже не раз говорил с ним. Это часть взаимного доверия. Часть игры.

— Ипи слишком любит свои игры. А если они выведут из себя Александра?

— Царь тоже игрок, и он достаточно мудр, — Меджеди прищурился, — впрочем, сейчас речь не о нём. Моя паутинка тебе всё же понадобилась. Скажу сразу — такой взволнованной Анхнофрет, знаменитую своим хладнокровием и бесстрашием, мне видеть не доводилось.

— В маленьком мире пиров и переговоров не меньше ядовитых тварей, чем в твоём ремесле. Я чувствую опасность, но я не знаю, откуда она исходит.

— Кого ты подозреваешь, достойнейшая?

Она молчала минуту, раздумывая, не повредит ли делу, если выскажет подозрения. Решилась.

— Из всех приближенных царя, меня более всего настораживает поведение Клита, прозванного Чёрным.

— Телохранитель… Командир царской илы, следующий в битвах по правую руку от царя. Я слышал, он почти его родственник?

«А он не зря ест свой хлеб», — подумала Анхнофрет, — «кто из наших может знать такие детали?»

— Он брат его кормилицы. Один из ближайших друзей, уже спасавший царю жизнь.

— И такой человек может злоумышлять против царя? — спросил Меджеди безо всякого удивления. Словно и не вопрос задал, а высказал некое утверждение.

— Я не могу ничего обосновать, — Анхнофрет отвернулась, — ты можешь считать, что виною всему то, что Клит исходит ядом, едва увидев меня…

— Тебе не нужно ничего объяснять, — Меджеди прикрыл глаза, — скажи лишь, что вызвало твоё беспокойство именно сейчас?

— Хаттуса, — коротко ответила Анхнофрет.

— Понятно, — кивнул Меджеди.

— Ты говорил, что Муваталли считает это гневом Тешуба, — Анхнофрет перевела дух, — а не мог ли это быть… Гнев Тути, скажем…

— Ты заподозрила Дом Маат? Думаешь, воин Нейти, никем не замеченный, затащил на дерево осадный лук и целился в окно тронного зала? — усмехнулся Меджеди, — или протащил стрелу с собой в зал и там поджёг, пожертвовав собой?

— Но ты сказал, слышали грохот и вроде бы видели дым…

— Так говорят хатти, достойнейшая. Наш человек в Хаттусе не был в тронном зале в момент смерти царя. А слухи эти распространяет Муваталли и его люди.

— Думаешь, лгут? Но зачем так… неправдоподобно?

— Если царя убил Муваталли, то он заинтересован отвести подозрение от себя, — спокойно ответил Меджеди, — вот и распространяет эту байку про гнев богов. А жрецы могли подыграть ему, надымив во дворце коноплёй или чем-то подобным.

— Это все домыслы.

— Да, пока что мы знаем слишком мало, — кивнул Меджеди, — придётся ждать.

— Я беспокоюсь, что времени у нас нет, — вздохнула Анхнофрет, — Александр подозревает нас. Он только что приходил.

— Я видел царя. — кивнул Меджеди, — что ты сказала ему?

— Ничего. Он избегал прямых вопросов, потом смутился и быстро ушёл. Впрочем, спасибо тебе, достойнейший. Ты помог мне собраться с мыслями, теперь я смогу ответить и на прямой вопрос об участии в этом Дома Маат.

— Стало быть, ты боишься, что Александра могут тоже убить? Те, кто недоволен дружбой эллинов с хатти?

— Недовольные есть, — подтвердила Анхнофрет, — теперь я в этом уверена.

— Теперь тебе надо поспать, Анхнофрет, — Меджеди посмотрел на женщину с сочувствием, — на плечи навалилась большая тяжесть, но, с помощью Нетеру, всё разрешится. А я сделаю всё, что от меня зависит.

Хранитель вышел, прикрыв за собою дверь. Посланница долго смотрела на колеблющееся пламя лампады, пока вино и усталость не сделали своё дело.

* * *

Весь следующий день продолжала тянуться бесконечная мучительная неопределённость. Александра Анхнофрет увидеть не удалось. Тревога нарастала. Посланница понимала, что сама себя накручивает, но ничего не могла поделать. Вся извелась. На ночь, чтобы снова не мучиться бессонницей выпила макового сока, от которого так шарахнулся Александр.

Утром явился Меджеди.

— Что ты узнал? — без предисловий накинулась на него Анхнофрет.

— Мы не могли весь день непрерывно присматривать за царём и Клитом. Большая часть дверей закрыта для нас. Но меня это не слишком беспокоит, ибо царь постоянно пребывал в окружении многих людей, ни на миг не оставался один. Клит сопровождал его, вёл себя, как обычно.

Анхнофрет устало провела ладонью по лицу. Надо отдохнуть. Эта, как эллины говорят, паранойя, совсем загнала её. Напридумывала страшилок и сама же в них поверила. Мало ли с кем Клит встречался на конюшне? Может с коновалом беседовал или торговцем лошадьми. Царский приближенный на царской конюшне. А чужеземцев в Александрии пруд пруди.

— Прости, Меджеди. Кажется, я переутомилась… Утратила способность здраво мыслить…

— Я бы не спешил расслабляться, — сказал Меджеди.

— Почему?

— Вскоре после заката Клита посетил незнакомый нам человек. Эллин или македонянин. Не из воинов. Похож на слугу.

— И что здесь подозрительного? — удивилась Анхнофрет.

— Ничего, — согласился Меджеди, — но ты поручила нам держать глаза открытыми. Мы проследили за этим человеком. Всю ночь он провёл в помещении для конюхов, а на рассвете уехал из города.

— Всё равно не понимаю, что тебя в нём насторожило.

— Недалеко от городских ворот от встретился с каким-то кефтиу, у которого за спиной висел длинный футляр, похожий на чехол для лука. Они перекинулись парой слов и оба покинули город. Причём эллин поехал по восточной дороге, а кефтиу свернул на ту, что ведёт в святилище, именуемое Новыми Амиклами.

— Продолжай.

— Час назад царь с большой свитой поехал к этому святилищу.

— Клит… тоже?

— Да. Поехали все высокородные македоняне. Много народу, почти сто человек.

— Это всё?

— Всё, достойнейшая.

— Хорошо, ты свободен, — негромко проговорила Анхнофрет.

Меджеди поклонился, но не спешил уходить.

— Подать колесницу? — спросил он.

Анхнофрет вздрогнула, посмотрела на него. Она чувствовала, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Беспокойство усиливалось, хотя посланница по-прежнему не могла сама себе внятно объяснить его причину. Она посмотрела на свой лук, покоившийся на специальной подставке у постели.

— Да.

* * *

Царь выехал в Новые Амиклы для проведения иероскопии — гадания по внутренностям жертвенного быка. В государствах соседей происходило много непонятного, вызывавшего беспокойство и потому следовало испросить бога о судьбе собственного царства.

Накануне жрец Аристандр тщательно отобрал жертвенного быка. Его украсили лентами. Путь к алтарю, воздвигнутому возле медного истукана, бык проделал спокойно, без принуждения. Присутствующие порадовались — это доброе предзнаменование.

На алтаре развели огонь. Македоняне образовали вокруг него большой круг. Девушка-хеттийка, девственница (непорочных эллинок, к сожалению, во всём царстве не сыскалось ни одной), обнесла их жертвенной корзиной, на дне которой лежал нож, спрятанный под слоем зерна. Другая девушка шла за первой и поливала всем на руки воду из амфоры. Быка тоже окропили водой, он встряхнул головой, что истолковывалось, как знак согласия бога на принятие жертвы.

Македоняне набрали из жертвенной корзины по горсти зёрен. Аристандр, воздев руки к небу, обратился к Аполлону с просьбой открыть предначертанное. Голос жреца звучал громко и торжественно. Одновременно с его словами македоняне посыпали алтарь зерном.

В руке Аристандра появился нож и он, пряча его от быка, осторожно срезал тому клок шерсти со лба. Возле алтаря появился Александр с большим топором в руках. Царь был очень серьёзен. Он взмахнул топором и обрушил его на голову быку. В этот момент все девушки, находившиеся возле алтаря, хеттийки, которых Аристандр уже давно обучал, сделав своими помощницами, испустили пронзительный вопль. Жизнь должна была перекричать смерть.

Бык упал на колени и Аристандр ловким ударом ножа вскрыл ему сонную артерию. Девушки проворно подскочили с чашами, дабы собрать хлещущую кровь и окропить ею алтарь.

Бык рухнул набок. Несколько гетайров деловито принялись снимать с него шкуру и извлекать внутренности.

* * *

Анхнофрет нахлёстывала лошадей. Колесница подпрыгивала на камнях и жалобно скрипела, грозя развалиться в любой момент, но посланница не обращала на это внимания. Только бы успеть. Хоть бы эта скачка оказалась ненужной, тогда Анхнофрет с удовольствием посмеётся над своими глупыми «предчувствиями».

Вот и святилище. Посланница натянула поводья, останавливая лошадей, спрыгнула с площадки колесницы. Македоняне стояли вокруг алтаря плотным кольцом. Царя не было видно. Пахло жареным мясом.

Анхнофрет огляделась по сторонам, заметила поблизости большой валун и быстро залезла на него. Теперь ей был виден центр круга, и она сразу заметила Александра. Залитого кровью.

«Опоздала!»

По спине пробежал холодок, ноги подкосились. Но царь стоял спокойно, не корчился от боли. Она сообразила, что это кровь быка.

Клит стоял в круге среди других гетайров и вместе с ними тянул какую-то песню. Всё же что-то в его облике показалось посланнице не совсем нормальным. Анхнофрет не сразу сообразила, что именно, но присмотревшись, заметила — все смотрели на алтарь, а Клит периодически бросал взгляд куда-то в сторону, на скалы, окружающие святилище.

Анхнофрет посмотрела в ту сторону и обмерла. Там сидел человек. Он растягивал большой лук. Посланница выдернула из стрелковой сумы стрелу, бросила на тетиву своего лука, вскинула его, прицеливаясь. В этот момент взгляд её, скользнув по гребню скал, выхватил ещё одного стрелка.

Двое! Оба целятся в царя! И кто-то из них точно успеет выстрелить.

Пальцы посланницы отпустили тетиву.

— Царь, стрела, опасность! — её собственный крик доносился из ниоткуда, сливаясь со звенящим гудением тетивы.

Один из стрелков дёрнулся, сбив прицел, и беззвучно полетел вниз. Его стрела ушла куда-то в сторону.

Македоняне начали поворачиваться на крик Анхнофрет. Она снова растягивала лук, но второй убийца успел выстрелить раньше.

Раздались крики, круг македонян сломался. Она не видела, достиг ли цели убийца. На мгновение потемнело в глазах.

Её заметили.

— Убийца! — заорал Клит, — хватайте змею!

К Анхнофрет бросилось несколько человек.

— Нет! — закричала она в отчаянии, показывая рукой, — убийца там!

Её никто не слушал, а стрелок, между тем, уже исчез.

— Хватайте тварь! — рычал Клит.

Посланница спрыгнула с камня на землю, беспомощно оглядываясь. Бежать? Бесполезно. Догонят и убьют. В висках стучало. Что с Александром?!

Первым подлетел Лисимах, отводя кулак для удара.

«Нет, дорогой, бить меня я тебе не позволю».

Анхнофрет легко увернулась, проскользнула под рукой телохранителя, пропуская его. Ударила костяшками пальцев в шею, под основание черепа. Лисимах споткнулся. В следующее мгновение другие телохранители сбили посланницу с ног.

— Только живой! — раздался крик.

Этот голос принёс такое облегчение, что Анхнофрет, которую вдавили лицом в землю, даже умудрилась улыбнуться. Некстати подвернувшийся острый камень оцарапал ей щеку. Ещё несколько больно впились в тело.

— Попалась, тварь! — прошипел над ухом Клит.

— Только живой! Привести ко мне!

Её рывком подняли на ноги, заломили руки за спину и потащили к царю. Согнутая в три погибели, Анхнофрет отчаянно вывернула шею, высматривая Александра.

Царь стоял на коленях возле Эвмена, сидящего на земле. Кардиец, бледный, как полотно, бросил быстрый взгляд на египтянку и прорычал:

— Безмозглые бараны! Стреляла не она! С другой стороны стреляли!

— Что? — вскинулся Птолемей.

— С другой… стороны… — прохрипел Эвмен, пытаясь указать рукой. Левой. Правой он не мог шевелить: под ключицей, ближе к плечу, торчал обломок тростникового древка стрелы.

Александр сообразил, что произошло, бросил быстрый взгляд в указанном направлении.

— Убийца там!

Несколько телохранителей бросились к скалам. Леоннат метнулся к лошадям, которых опекали слуги. Ещё несколько человек последовали его примеру.

— Вокруг скал! — закричал Леоннат, — он не будет там сидеть!

Он взлетел на спину гнедой кобылы и с места бросил её в галоп.

— Стрела! Покажите мне стрелу! — закричала Анхнофрет, — покажите наконечник!

Её все ещё держали за руки. Александр, невредимый, бледный, то ли от испуга, то ли от бешенства, повернул к ней перекошенное лицо.

— Ты?!

— Я невиновна! — крикнула Анхнофрет, — покажите мне стрелу! Да не медлите же, во имя Нетеру!

Стрела прошла навылет. Птолемей осторожно отломил наконечник, протянул Александру. Эвмен поморщился от боли.

— Сейчас, — сказал ему Лагид, — сейчас вытащим древко и перевяжем. Не шевелись. Тебе повезло.

— А стрела-то — египетская! — загремел Клит.

На Александра было страшно смотреть. Его всего трясло. Лицом, перекошенным в жутком оскале, перемазанном жертвенной кровью, он напоминал сейчас демона Дуата.

— Умоляю, Александр! — застонала Анхнофрет, — покажи стрелу!

Царь резко выдохнул, мотнул головой, словно отгоняя наваждение.

— Отпустите её!

— Царь! — возмутился Клит.

— Отпустите!

Телохранители повиновались. Анхнофрет растёрла запястья. Александр протянул ей наконечник стрелы, она поднесла его к глазам.

Наконечник, измазанный пылью и кровью, покрыт чем-то ещё. Каким-то липким и густым, прозрачным веществом.

— Это яд… — прошептала Анхнофрет.

— Что?! — резко шагнул к ней царь.

Анхнофрет лизнула наконечник, замерла на мгновение, прислушиваясь к своим чувствам.

— Это яд!

Эвмен побледнел ещё сильнее.

«Тебе повезло…»

— Ты знаешь, какой? — быстро спросил Александр.

— Мне нужна помощь, — ответила посланница, — помощь твоего врача, царь.

Александр не раздумывал ни секунды.

— Немедленно в город! Лагид, ты остаёшься! Возьми людей, ловите убийцу! Брать только живым! Ты понял, Лагид?! Только живым!

* * *

До самого города Клит одаривал Анхнофрет взглядом, полным злобы. Он был вынужден заткнуться, когда понял, что его версия, будто «змея специально пожертвовала своими подельниками» выглядит неправдоподобно. Убивать подручного при всех, чтобы тут же самой попасться?

Царю не давала покоя эта египетская стрела, но, когда он увидел, как быстро и деловито Анхнофрет с его личным врачом Филиппом-акарнанцем готовят противоядие для Эвмена, то немного остыл. К нему вернулась способность трезво мыслить.

Кардиец, поглаживая правую руку, притянутую к телу, и, перебарывая волнение, рассуждал, что сама по себе стрела ещё ничего не доказывает. Александр и сам это понимал.

Поведение Анхнофрет после покушения свидетельствовало об её невиновности красноречивее любых слов. Однако царь не исключал того, что покушение всё же могли спланировать египтяне, которые не поставили посланницу в известность. Не все «друзья» были согласны с ним. Например, Пердикка поддакивал Клиту. Александра насторожило ещё и то, что Леоннат при захвате второго стрелка так приложил его, что едва не вытряс душу из тела. Могли вообще остаться без свидетелей.

Царь не мог забыть взгляд жреца Аристандра, когда тот указал ему на небольшое раздвоение выпуклости на краю правой доли бычьей печени. Александр знал, что такое знамение предвещало переворот, изменение во всём строе жизни. Сей признак толковали по-разному, как хороший и как плохой, смотря по обстоятельствам. В нынешних он был скорее плохим.

Переворот. Предательство?

Царь не мог отогнать эту мысль. Клит пытался выставить виновницей Анхнофрет, Пердикка ему вторил, Леоннат едва не отправил убийцу в Аид.

Неужели, кто-то из них?

Кто?

Царь мрачно переводил взгляд с одного на другого. На скулах его играли желваки.

Кто?

Анхнофрет и Филипп чем-то промыли рану Эвмена, дали ему питье. Акарнанец уверил Эвмена, что яд сей знаком ему и противоядие подействует. Тот заметно приободрился.

Анхнофрет подошла к Александру.

— Ты подозреваешь меня, царь?

Александр долго, очень долго смотрел ей прямо в глаза. Она взгляда не отводила.

«Рассчитывает на то, что я не подниму руку на посла? Интересно, на чём сей расчёт основан? Вавилоняне, бывало, убивали их послов. Может, и иные варвары поступали столь же вероломно. Другие варвары… Мы ведь для них тоже варвары».

Наконец, он ответил:

— Нет, я тебя ни в чём не обвиняю. И я, и Эвмен, обязаны тебе жизнью.

— Я могу быть свободна?

— Да.

Он повернулся к Птолемею и сказал:

— Лагид, проследи за тем, чтобы нашу гостью никто не потревожил. Она неподсудна, никто не смеет её обидеть подозрениями.

Птолемей кивнул.

— Мои люди защитят меня, — сказала Анхнофрет.

— Ещё не хватало, чтобы твои люди, защищая тебя, убили какого-нибудь дурня, которому взбредёт в голову «защитить меня», — ответил Александр.

Анхнофрет кивнула и удалилась под испепеляющим взглядом Клита.

Вскоре стрелок пришёл в себя. Александр пожелал допросить его лично, в присутствии Эвмена и заплечных дел мастера. Остальным повелел удалиться.

Из темницы, куда уволокли стрелка, царь вышел часа через два. Эвмен остался внутри.

— Ну что? — спросил Пердикка.

Царь помотал головой. Его взгляд не стал мягче, наоборот, жёг белым пламенем. Весь остаток дня Александр ходил сам не свой. Отказался от трапезы, кусок в горло не лез.

«Кто?»

Он перебирал в памяти обиды «друзей». Он знал, что многие, не только Клит, недовольны интересом, который он проявлял к вере и обычаям египтян. Как удобно объявить виновными ненавистных «раскрашенных баб», от которых уже получили болезненных тумаков…

Убийца оказался критянином. Из местных. Он не знал ни эллинского, ни египетского, ни даже хурритского языков. Кое-как Эвмен смог с ним объясниться на финикийском, но продолжать допрос было невозможно. Пришлось послать за ахейцем Этеоклом. Царь не стал дожидаться.

На вопрос — «кто тебя нанял», стрелок твердил одно и то же: «я не знаю». Скверно. Если он не лжёт, то сразу же возникает подозрение, что знал другой. Которого так «удачно» убила Анхнофрет. Если она всё же стоит за всем этим…

Александр отогнал эту мысль. Нет, невозможно. Он смотрел ей в глаза. Видел её испуганное лицо в тот момент, когда за его спиной вскрикнул Эвмен, поражённый стрелой. И этот крик — «Умоляю, Александр!» Не «царь». Она в первый раз назвала его просто по имени.

Он видел, как она была бледна во время лечения Эвмена, как дрожали её пальцы. Нет, это не она. Её соотечественники — возможно. Но не она.

Александр сидел в своих покоях и пил по-скифски. Хотелось забыться, но хмель все не брал его, сказывалось напряжение минувших дней.

Анхнофрет спасла его. Возможно, тем самым разрушила планы Ранефера. А если бы знала о них?

Царь смотрел в чашу, катал вино по стенкам, вспоминая рассказы Анхнофрет о «видящих». Каково это, жить, зная, как и когда умрёшь? Легче ли, чем вот так терзаться неизвестностью, подозревая всех?

Александру захотелось её увидеть. Извиниться за свои подозрения. Он усмехнулся. Не получилось бы, как в прошлый визит. Да и повод тот же. Что-то часто начали в последнее время убивать царей.

Он должен её увидеть. Должен. Александр не отдавал себе отчёт, зачем он так хочет оказаться рядом с посланницей, что он собирается ей сказать. В прошлом, когда он пребывал в подобном смятении, то искал общества Гефестиона. Тот всегда находил нужные слова, и царю удавалось взять себя в руки. Так было в день убийства отца. Так было при разоблачении заговора сына Аэропа[129].

Сейчас всё изменилось. Он не нуждался в успокаивающих словах друга, единственного друга среди многочисленных «друзей». Он жаждал иного. Его неудержимо тянуло к ней.

* * *

Анхнофрет всю трясло, и она пыталась успокоиться, применяя то же средство, что и Александр.

«Дура, возьми себя в руки! Как ты могла так расклеиться?»

Она злилась на своё состояние, но ничего не могла с собой поделать. Так уже было в её жизни, когда Ядовитый Цветок не смогла совладать со своими чувствами. Спустя много лет, хладнокровно отправив в Дуат кучу народу, она и представить не могла, что снова будет вот так метаться с растрёпанными мыслями, не находя себе места. И почему?

Просто она на мгновение представила Александра, лежащего на земле со стрелой в груди. Мёртвого. И в это мгновение она едва не закричала от отчаяния. Вовсе не из-за того, что весь многомесячный труд в одночасье пошёл бы прахом. Нет.

Она только сейчас поняла, что больше не представляет своего мира без Александра. И это потрясло её до глубины души.

Когда много лет назад Тутимосе, тогда ещё наследник Двойной Короны, одарил запутавшуюся в своих желаниях дочь Меринасира своим вниманием, и она оказалась на его ложе, против воли Самозванки исполнив предначертанное, чем стала его любовь для неё? Великой честью, разумеется. Были ли ответные чувства? Без сомнения. Ей было хорошо с ним. Зная, что никогда не станет законной женой, она не задумывалась о своей судьбе. Разве плохая судьба? Одна из первых лиц Дома Маат, владетельница шепа Пер-Басти. Если бы родились дети от Величайшего, они заняли бы высокое положение в обществе. Впрочем, она не позволяла себе забеременеть, ведь пришлось бы надолго отказаться от той жизни, которою она вела, а этого ей не хотелось.

Любила ли она Величайшего? Привязана была точно. Да и не задумывалась она над этим. А если бы все же задумалась — пример Ранефера и его женщин был красноречивее любых возвышенных речей, прославляющих любовь. Такой любви она и врагу бы не пожелала.

И вот судьба свела Анхнофрет с человеком, который оказался для неё загадкой. Воин и полководец, как и Тутимосе. Чужеземец, варвар, нечестивец, поклоняющийся ложным богам, он, однако, не имел ничего общего с царями хатти, митанни, фенех и прочими.

Александр был подвержен тёмным страстям, вспыльчив, нередко жесток. В минуты слепого гнева он терял контроль над собой, превращаясь в деспота, подобного тем, что Анхнофрет немало повидала на востоке. Но, успокоившись, он становился другим человеком.

Нечестивцы-хазетиу всегда оставались варварами. Александр же, умный, прекрасно образованный, чрезвычайно любознательный, стал в её глазах ровней ремту. Сказать, что ей было интересно с ним — всё одно, что не сказать ничего. Она разгадывала его, как некую тайну. Тутимосе был прост и понятен. Она всегда легко угадывала его настроение, чуть ли не мысли читала. Ещё в те времена, когда злые языки называли её сведущей в колдовстве, она слушала эти сплетни со снисходительной усмешкой. Ей нравилось сознавать своё могущество. От которого в обществе Александра не осталось и следа.

Отворилась дверь. Анхнофрет повернула голову. На пороге стоял царь.

Анхнофрет поднялась из-за стола. Александр приблизился и остановился чуть дальше вытянутой руки. Некоторое время оба молчали.

— Я так боялась, что не успею… — прошептала Анхнофрет.

— Успела, — почти так же негромко ответил Александр.

Он смотрел на неё, чуть склонив голову набок. А она сама не заметила, как подхватила эту его привычку. Уже давно.

«Я испугалась, что больше тебя не увижу».

Он мягко улыбнулся, словно услышал невысказанные слова. Она тоже улыбнулась.

— Ты не обидишься, если я не буду сегодня предлагать тебе вина? — спросила Анхнофрет.

Она позабыла добавить обращение «царь».

— Потерять голову можно не только от вина, — сказал Александр.

— Есть разные способы… — согласилась Анхнофрет, — хочешь проверить, не прячу ли я меч?

Александр не ответил.

— Не прячу… — прошептала Анхнофрет.

Она медленно подняла руки к плечам. Щёлкнули бронзовые застёжки, и тонкая ткань хитона скользнула вниз.

Всёсжигающее пламя, до сих пор скованное незримыми путами, загнанное в клетку условностей, вырвалось на волю.

Мужчина шагнул вперёд и легко, словно пёрышко, подхватил женщину на руки.

* * *

Спустившись по сходням на причал, Нимаатра приветствовал встречающих его Меджеди и Неарха. Нимаатра ожидал увидеть почётную стражу эллинов, но перед ним выстроились лишь с десяток Хранителей. Неарх пожелал Знаменосцу радости довольно сдержано, но тот не придал большого значения холодности критянина. После Камира он сам для выражения хотя бы показной приязни к эллинам делал над собой усилие.

— Ты, верно, хотел бы видеть царя, достойнейший наварх? — не стал кружить вокруг да около Неарх.

— Да, я ожидаю видеть, — ответил Нимаатра медленно, с расстановкой, вспоминая эллинские слова, — но прежде говорить с Анхнофрет.

— Может быть, тебе отдохнуть с дороги, достойнейший? — спросил Меджеди и покосился на Неарха.

Тот пожал плечами, дескать, препятствовать гостю не намерен.

Меджеди предложил Знаменосцу колесницу, сам занял место возницы. Он вёл лошадей неспешно и далеко не кратчайшим путём, пытался отвлечь гостя разговором. Нимаатра заметил это и раздражённо заявил, что у него нет времени для обозревания местных достопримечательностей и нельзя ли поторопиться. Меджеди поджал губы, но повиновался.

Они подъехали к царскому дворцу, в котором располагались покои посланницы и помещения, выделенные для её свиты. Вот и дверь спальни Анхнофрет. Возле неё стояли двое. Ремту и македонянин. Последний показался Нимаатра знакомым, вроде бы видел его мельком на Алаши.

Македонянин преградил Знаменосцу путь. Хранитель взирал исподлобья, но не сдвинулся с места.

— Я хочу видеть Анхнофрет, — сказал Нимаатра.

— Сейчас ты не можешь её видеть, почтенный, — ответил македонянин, — тебе придётся прийти позже.

— Достойнейший сын Нибамена, — быстро подал голос из-за спины Знаменосца Меджеди, — позволь, я…

Он не договорил.

— Почему я не могу входить? — повысил голос Нимаатра, — это жилище посол Та-Кем! Что означает это запрещение?

За дверью раздался смех и женский голос, который Нимаатра сразу узнал, проговорил по-эллински:

— Там кто-то пришёл. Дай, я оденусь.

Нимаатра посмотрел на Меджеди. Лицо того окаменело. Из-за двери раздался властный мужской окрик:

— Кто там? Леоннат, пусть все катятся к воронам! Не сметь беспокоить меня!

— Ты не можешь войти сейчас, почтенный наварх, — невозмутимо заявил Леоннат, скрестив руки на груди.

Нимаатра помрачнел, несколько секунд сверлил македонянина взглядом, а потом резко повернулся и пошёл прочь.

* * *

Багровый диск Атума исчез в волнах, спустившись в Дуат, но закатные небеса ещё хранили частичку его света, медленно сдаваясь наступающей тьме.

Ночь накрыла землю плотным покрывалом, но города и селения людей не собирались отдаваться в её безграничную власть. По всему престолу Геба зажглись мириады огней, пламя которых продолжало сражаться с тьмой в ожидании нового рождения Хепри.

По всему восточному побережью Зелёных Вод в те дни многие не смыкали глаз, с тревогой следя за движением воинств и ладей ремту. И сам лагерь Менхеперра не спал. Конечно, многие воины безмятежно храпели в своих палатках и на палубах ладей, частью вытащенных на берег. Знали, что товарищи стерегут их покой.

Сам Тутимосе тоже ещё не ложился, до ночи он занимался делами, но и по завершении оных отдыха не получилось. Старший придворных писцов, сопровождавших воинство в походе, прибыл в шатёр Величайшего с сообщением о том, что к берегу пристала ладья с Алаши, на которой доставили некое письмо.

На футляре Величайший увидел печать Нимаатра. Он зажёг ещё пару светильников с топлёным жиром, добавив света, развернул папирус и начал читать.

«Живи вечно, Величайший, во здравии и силе!»

Тутимосе опустил перечисление своих титулов и имён, заключённых в знаках Сен. Знаки были выведены небрежно. Очевидно, Нимаатра спешил (а он и так-то не отличался способностями к тому, что эллины называли каллиграфией), потому, не забыв о титулах, все же не уделил им подобающего внимания. Тутимосе это совершенно не заботило.

«Брат мой, прости меня, ибо недоброе я должен тебе сообщить. Долго я терзался, будет ли праведным донести до тебя это горькое знание. Не сомневаюсь, Ипи бы умолчал. Он посчитал бы, что для блага Священной Земли так будет лучше. Но я не Ипи. Я не могу скрыть от тебя то, что сделало моё Ка совсем чёрным от возмущения. Брат мой, в доме твоём поселилась тень подлого предательства…»

Тутимосе дочитал письмо до конца. Случись кто сейчас в шатре, он не смог бы увидеть те чувства, что отразились на лице Величайшего, скрытом в полумраке. Тьму рвало на части пляшущее пламя светильников, создавая причудливую игру света и тени.

Тутимосе долго сидел неподвижно, немигающим взором глядя в пустоту. Потом пальцы его сжались, сминая папирус. Еле слышно хрустнули тонкие волокна, уничтожая начертанные слова, обращая их в прах, но, не вычёркивая из памяти…

Конец второй книги

Примечания

1

Самоназвание хеттов — «канесили». Термин «хатти» использовался для обозначения жителей всего царства, а так же предыдущих обитателей этой земли. Отличаются они так же, как «русский» и «россиянин».

2

Древнее царство, расположенное на юго-востоке Малой Азии. В античности и средневековье эта земля называлась Киликией.

3

Иллуянка — хтоническое драконоподобное чудовище в культуре хеттов, с которым боролись боги и их избранники.

4

Тархунтасса — хеттская крепость. Позже, ассирийский царь Сарданапал основал на её месте город Тарс.

5

Иштан (Эстан) — бог солнца у хеттов. Учитывая схожесть имени с Итан (Атон), возможно это единый средиземноморский эпитет солнца в хеттском произношении.

6

Муваталли — глава Госбезопасности при Цитанте II и его сыне, Хуцции II. На данный момент — очень молод. В нашей Истории, после ликвидации египтянами Цитанты (приблизительно через пятнадцать лет) стал названным братом Хуцции, возвёл его на престол. Позже, будучи родственником Хуцции по женской линии (при формальном матриархате), ликвидировал царя и его брата, занял трон. Проявил себя, как талантливый полководец, реформатор армии. С его именем ассоциируется новый расцвет царства хеттов, хотя правил он недолго, в свою очередь был убит заговорщиками.

7

Шанкара — хеттское название Вавилона.

8

Мицри — семитское название Египта и египтян. Использовалось и хеттами.

9

Анхнофрет хатти звали Анобрет. Чаще использовали с эпитетом: Ядовитая Анобрет, контаминация имени Анхнофрет и её прозвища «Ядовитый цветок Тростника».

10

Кудшу — «Святая». Река Кадеш (античный Оронт), названная по имени древнесирийской автохтонной богини плодородия. На её берегах стоял древний одноимённый город, на языке митанни называвшийся Киндза. Хетты использовали митаннийское название.

11

Аналогичную беспрецедентную операцию Тутмос III предпринял и в нашей истории (восьмой поход). Ладьи были перетащены через перевал отрогов Ливана высотой в 240 метров, на расстояние 62 километра. Затем, помимо сплава по рекам, прошли 80-ти километровый волок через плато, достигли Евфрата, далее преодолели более 110-ти километров болот. Против митаннийской армии действовали, четырёхкратно ей уступая, но одержали победу.

12

Сикль — очень древняя денежная единица и мера веса, распространённая на Ближнем Востоке (хетты тоже ею пользовались), впоследствии имевшая хождение в Персии. Ценность за много веков неоднократно менялась. Это название используется и сейчас — израильский шекель.

13

Январь-февраль. Гамос (греч.) — свадьба.

14

Пелагий (греч.) — морской. Эпитет Посейдона.

15

Декадарх — начальник «ряда», подразделения фаланги. При Филиппе II «ряд» состоял из десяти человек (отсюда название), при Александре — из шестнадцати.

16

Кстати, в реальной истории Омбрион был назначен начальником стрелков, когда Александр находился в Египте.

17

Суту — хеттская лёгкая пехота, вооружённая дротиками и луками. Застрельщики.

18

Ксистон — кавалерийское копье.

19

Ипет-Сут — храмовый комплекс в Карнаке, занимающий около 48 гектаров. По сей день самый крупный храм в мире.

20

Гор (Хор, Херу) — Нетеру-Воин, покровитель фараона и хранитель государства. Ири-Херу — досл. Хранитель Гор. По вере египтян Нетеру — не боги, а проявления Абсолюта, обладающие собственным разумом. Нетеру высшего порядка, как та же Маат — неотъемлемые составляющие Абсолюта. Гор изображался в образе человека с головой сокола.

21

Сом — прозвище первого фараона, объединителя Египта. На языке ремту «Нар-Мер» дословно переводится, как «Сом разящий» — древнеегипетское название вымершего электрического сома. Хор Нармер (в научной литературе часто — Хор Сом) — царская титулатура, содержащая т. н. «Хорово» имя.

22

Саламин, один из важнейших городов Кипра, в то время уже существовал. Расположен на восточном побережье острова.

23

Египет был разделен на несколько областей, шепов (сепов), управляемых наместниками-шепсерами, власть которых могла передаваться по наследству. Греки звали шепсеров номархами, правителями номов.

24

Подробнее обо всём этом рассказано в романе Андрея Шитякова «Восход Хепри».

25

Остракон (греч.) — черепок. Применялся в процедуре остракизма, голосования по вопросу превентивного изгнания какого-либо авторитетного политика, чтобы не позволить ему захватить власть. На остраконах голосующие писали имя того, кого следовало, по их мнению, изгнать.

26

Фокион Честный (398–318 гг. до н. э.) — афинский военачальник и политический деятель эпохи Александра Македонского. Противник Демосфена, сторонник мира с Македонией. За свою честность и скромность пользовался большим уважением сограждан.

27

Исповедь Отрицания — оправдательная речь умершего на загробном суде. В присутствии Маат, Осириса и Тота, обращаясь к демонам Дуата, покойник отрицал сорок два греха и в числе прочего говорил: «Я не убивал».

28

Скитала — способ передачи тайных сообщений в Древней Греции. На цилиндр наматывался кожаный ремень. Сообщение писалось на коже таким образом, что прочитать его мог лишь тот, кто имел цилиндр точно такого же диаметра. Аристотель научился читать скиталы, используя вместо цилиндра конус.

29

Пайавон Руковоро — микенское имя покровителя Аргоса Аполлона Ликийского (Волчьего), которого почитали, как бога-целителя.

30

Кадм — один из немногих мифических героев, в коем можно заподозрить личность вполне историческую. Найдено письмо некоего ахейского царя к царю хеттов Хаттусили III, датируемое XIII веком до н. э., в котором ахеец упоминает своего предка Кадуму.

31

Соединить мифологию с историей пытались уже сами древние греки. Согласно «Паросской хронике» Данай стал царём Аргоса в 1510 г. до н. э. В нашей книге это произошло гораздо раньше. Авторы используют тот вариант датировки египетской истории (в науке имеют равноценное хождение три варианта), который даёт наиболее «древние» даты.

32

Позже на этом месте возник город Патры.

33

В реальной истории Гектор утонул в Ниле, Никанор через год умер от болезни, Филота осуждён и казнён за организацию заговора, Парменион, заподозренный в соучастии, убит без суда.

34

Атана Потния Иквея — Афина Владычица Коней (эпитет Афины в микенской Греции).

35

15 августа.

36

Сейчас островов пять — при извержении в 46 г. н. э. образовался остров Палеа-Камени, а в 1570 году — Неа-Камени.

37

Болис (греч.) — лот, верёвка с отметинами (например, узелками) и грузом, предназначенная для измерения глубин.

38

Липарские острова в Тирренском море к северу от Сицилии.

39

Койне (греч.) — «общий». Язык, возникший, как сплав четырёх основных диалектов греческого во время похода Александра и впоследствии окончательно оформившийся на эллинистическом пространстве. Иногда назывался «александрийским диалектом».

40

Фараон XII династии Сенусерт III.

41

Алмаз, сапфир и рубин.

42

Урановая руда.

43

Хатшепсут умерла от рака.

44

Южноафриканское золото содержит много примесей, придающих ему зеленоватый оттенок — медь, уран и продукты его распада. По сей день в золотых шахтах ЮАР, ставших нерентабельными, добывают уран. Одна из основных примесей южноафриканского золота — цезий. Присутствует и полоний. Именно изотопный состав золотых артефактов, наличие алмазов, животных и растений-эндемиков служит основным аргументом в пользу гипотезы локализации Пунта в юго-восточной и южной Африке, а не в Сомали, как часто утверждается на основании сообщений египтян о малых затратах времени на путешествие.

45

Пятьдесят восемь процентов проанализированных древнеегипетских предметов из синего стекла окрашены соединениями кобальта. Остальные — соединениями меди.

46

Берилл. Использовался для легирования бронз.

47

Мадаи — полицейские в Древнем Египте.

48

Стилизация Влада Павловского.

49

А-абу — слон. Абет — слониха. Написано через дефис, дабы не выходило путаницы с совершенно другим по написанию и звучанию древнеегипетским словом Абу — сердце (как орган и ипостась души). В русскоязычной передаче получается омоним, хотя даже в древнеегипетской поэзии несколько сходное, и при этом различное звучание использовали как литературный приём.

50

«Тауи Уинут» или «Небти Уинут» — «Звезда обеих Земель». Традиционное официальное название церемониального корабля фараона, флагмана египетского флота на протяжении столетий. «Знаменосец Звезды обеих Земель» — титул Нибамена Нимаатра, означал, что он Главком ВМФ Древнего Египта.

51

Анеджети — досл. «Обезопасивший». Локальный нижнеегипетский «младший Нетеру». Хранитель тела Усера-Осириса. От слова «Анедж» — безопасность, покой, спокойствие. Один из титулов Ипи Ранефера — «Теп-ири-анедж», что означает — «Главный Хранитель Безопасности». Это не является анахронизмом, хотя и звучит современно. С этим титулом возникали и забавные казусы. Один из зарубежных учёных конца ХIХ века перевёл титул, как «Главный Хранитель покоев», и, вероятно, по аналогии с европейским средневековьем, назвал «постельничим фараона». В Средние Века это звание присваивалось лицам не ниже графского, а иногда и герцогского достоинства, и обозначало главу личной охраны монарха.

52

Подразделения древнеегипетской гозбезопасности, названные по именам (и функциям) Нетеру. «Тути» и «Шаи» — аналитики. «Мерит-Сегер» (досл. «Возлюбившая безмолвие») — оперативная разведка. «Нейти» — ликвидаторы. «Уаджет» — контрразведка. «Сешат» — лингвисты и криптографы. Во времена XVIII династии Дом Маат представлял собой весьма развитую организацию, структурно близкую современным спецслужбам. Нечто подобное, но значительно позже, имели ассирийцы и персы.

53

Хатор — Нетеру, олицетворявшая небо, любовь, женственность и красоту. Покровительствовала веселью и танцам.

54

Фаланга (греч.) — «бревно».

55

Талассократия — власть над морем, контроль морских пространств.

56

Около двух километров (итеру — 10.54 км).

57

Магалия — это финикийское слово обозначало различные продолговатые, веретенообразные предметы, включая корпус корабля.

58

Некоторые предполагают, что тактику «прорыва», изобретённую финикийцами, египтяне стали использовать со времён фараона Нехо II.

59

Действительно, результаты испытаний реконструкций льняных панцирей говорят об их более высокой эффективности против стрел по сравнению с бронзовыми «анатомическими» панцирями. Однако есть основания полагать, что македонские гипасписты доспехов не имели вообще.

60

Использование в египетских кораблях мощной киль-балки, иногда — с вкладным килем, форма носовой части, отношение осадки к ширине и мидель корпуса, позволяли уменьшить бортовую и килевую качку. Широкомногорядные греческие полиеры были плоскодонными, с едва намеченным килем. Их качало сильнее.

61

«Абу-хеви» — «слоновий удар».

62

Так звали одного из сыновей Гефеста, огнедышащего великана-людоеда, символизирующего пиропластический поток имеющий место при некоторых извержениях. Слово «какос» можно перевести многочисленными способами: «плохой», «злобный», «позорный», «губительный». «Аластор» означает — «губитель».

63

Эпитеты Зевса. Гонгилат — «мечущий огненные шары», Сотёр — «спаситель».

64

Атритона — «несокрушимая».

65

Когда Финикия была покорена египтянами, фараон Аменхотеп II, сын Тутмоса III, запретил финикийцам изготавливать подобные снаряды. Это оружие больше никогда не использовалось. Известно оно благодаря литпамятникам.

66

Египтянам были известны взрывчатые вещества. В Британском музее хранится папирус, переведённый академиком Коростовцевым, «Письмо жреца». В нём описана технология производства взрывчатки, по составу напоминающей игданит.

67

Не стоит удивляться многословности и церемонности команд и приказов египтян в бою. Древнеегипетские фразы настолько же короче английских, насколько английские короче русских. Потому весьма непросто переводить древнеегипетские стихи.

68

В одном из текстов на стене гробницы Аменхотепа I упоминается, что «Его Величество повелел построить судно с тремя отсеками, дабы не затонуло, если нечестивцы протаранят его». Сей текст подтверждает не только наличие переборок, но и сам факт применимости тарана в морских сражениях с финикийцами. Текст переведён египтологами Харольдом и Фолкнером, опубликован в Оксфорде, в 1921 году.

69

Джедхор (Тах, Таос) — фараон XXX династии, сын Нектанеба I. Был очень энергичным правителем, не стал дожидаться нового нашествия персов и сам напал на них, вторгнувшись в Сирию с большим войском и флотом. Одержал ряд побед. Из-за больших расходов на войну увеличил налоги, чем спровоцировал недовольство и восстание в Египте, был свергнут, и бежал к своим врагам персам. Новым фараоном стал его двоюродный брат Нектанеб II.

70

Этот античный «пулемёт», полибол, изобрёл математик Дионисий, живший значительно позже Александра. Школа механики была особенно развита в эллинистическом Египте. Авторы допустили сей анахронизм, предположив, что мысль Хария подстегнуло знакомство с некоторыми изобретениями египтян.

71

Таларии — крылатые сандалии (или сапоги) Гермеса.

72

Штампом про «полуголых возниц» мы обязаны XIX династии, когда колесницы сесмет были заменены более лёгкими меркобт. Возницы стали вооружаться тяжёлым щитом большего размера и перестали одевать броню.

73

Стихи Феогнида Мегарского.

74

Имя означает — «Прекрасная возлюбленная Солнца, почтеннейшая дочь древней крови Сома Разящего».

75

В 420 году до н. э. спартанцы вели боевые действия в Элиде и проигнорировали олимпийское перемирие.

76

Варвары допускались в качестве зрителей на Олимпийские игры.

77

«Царские юноши» — дети знатных македонян, состоявшие в свите царя и прислуживавшие ему, пажи. Гермолай известен, как организатор провалившегося «заговора пажей». Накануне Индийского похода он был обижен царём и планировал отомстить.

78

Не всегда. Состязания юношей проводились отдельно с 37-й Олимпиады (632 год до н. э.).

79

Эпитеты Аполлона. Дромий — «Бегун», Пиктес — «Кулачный боец».

80

Кожаные ремни, которыми обматывали кулаки и предплечья кулачные бойцы.

81

Капля — мера времени в Древнем Египте, 0.6 секунды. По каплям лучники определяли скорость полёта стрел.

82

Каука — демон Дуата, сотворивший время.

83

В реальной истории Клитон выиграл Олимпийские Игры в 328 году до н. э.

84

Здесь Александр для красного словца объединил двух гонцов (Фидиппида и Эвкла) в одного. Достижение Фидиппида, пробежавшего практически безостановочно около 500 километров, не является чем-то нереальным. В 2005 году Янис Курос повторил его.

85

Озеро Виктория.

86

Дом Аменемхети или дом Сенусертов — XII династия Среднего Царства, завершившаяся со смертью правительницы Себек-Нефер. В результате борьбы за власть нескольких претендентов, Египет территориально распался. Начался Второй Переходный период, длившийся около 150 лет. В некоторых номах севера и подвластных городах южной Финикии взяли власть хуррито-семитские наёмники — хаки, т. н. гиксосы.

87

Диктериады — проститутки, содержавшиеся в диктерионах, государственных публичных домах. В Афинах такие учредил Солон, дабы «охранить честь и целомудрие свободных женщин и остановить распространение мужеложства».

88

Воители Нейти — подразделение Хранителей, выполнявшее функции ликвидаторов.

89

Эллины, как и египтяне, раскрашивали статуи.

90

Мера площади — 2,74 гектара.

91

Декастатер — «получающий плату в десять статеров». В македонской фаланге этот воин стоял последним в ряду. Декастатер, наряду с декадархом (начальником ряда) и димойритом (стоявшим в середине ряда) считался одним из младших командиров и назначался из числа самых опытных воинов, поскольку чаще всего именно от него зависела устойчивость фаланги в бою. У греков такой воин именовался урагом.

92

В реальной истории Мусейон в Александрии был основан не Александром, а философом и государственным деятелем Деметрием Фалерским, который последние годы своей жизни провёл при дворе Птолемея I Сотера. Он основал и знаменитую Александрийскую библиотеку.

93

Фараоны Рамсес IV, Рамсес V и Рамсес VI «прославились» тем, что активно узурпировали памятники своих предшественников, ставя на них свои имена.

94

Душеводитель, Психопомп — бог Гермес, отводивший души умерших в царство Аида.

95

Бейрут.

96

Амутум — железо на языке хеттов.

97

О том, что хетты знали три вида железа, сообщает советский хеттолог Г.Г. Гиоргадзе. Вполне возможно, что под «чистым» железом подразумевается сталь. Археологам хеттские изделия из стали не известны, «чистое» железо упоминается лишь в литпамятниках.

98

Пелузий — «изобильный трясинами». Египетская крепость на крайнем востоке Дельты. После утраты фараонами власти над Палестиной и Сирией являлась пограничным форпостом Египта. Возле неё в разные годы произошло несколько крупных сражений.

99

Кенотаф — надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, символическая могила.

100

В греческом алфавите строчная буква «сигма» имеет двойное начертание. В середине слов ставится знак «σ», а в конце — «ς».

101

Нисейская лошадь — одна из нескольких наиболее древних естественных пород, произошедших от единой древнеазиатской, доместифицированной около 4000–4500 лет до н. э. Самое известное описание породе в античности дал Страбон.

102

Хазетиу — азиаты на языке египтян.

103

Фараон XXIX династии Ахорис. Активно участвовал в Кипрской войне (390–380 гг. до н. э.), сражаясь на стороне греков против персов и финикийцев. Вторгся в Сирию. Двадцать лет спустя его примеру последовал фараон XXX династии Джедхор (Тах).

104

Обычно личное, тронное и «хорово» имена фараонов никогда не совпадали, но у большинства Рамсесов имена Рамосе Мериамен Усермаатра повторялись полностью или частично, потому этих фараонов ХIХ-ХХ династий стали «нумеровать» сами египтяне. Учитывая, что и «сетово» и «золотое» имена часто тоже совпадали, это был единственный способ избежать путаницы, хотя к иным фараонам нумерация никогда не применялась вплоть до переписчиков Манефона и современных египтологов.

105

Нехо II — один из самых знаменитых фараонов, успешный полководец и флотоводец, организатор экспедиции вокруг Африки по древним картам Тутмосидов в поисках Пунта.

106

Камбуджа — Камбиз, персидский царь, сын Кира Великого.

107

Нинве — Ниневия (египетское название — Нинуби). Один из аккадских городов-государств, составивший вместе с двумя другими, Ашшуром и Калху, ядро будущего ассирийского царства. В VIII–VII веках до н. э. Ниневия была столицей Ассирии. Руины находятся возле современного иракского города Мосул.

108

Эрешкигаль — властительница подземного царства в шумеро-аккадской мифологии.

109

Кадингирра — древнешумерское и официальное на тот момент название Вавилона. Как и аккадское «Бабилим», и аморейское «Бабила», означает — «Врата Бога».

110

Шамаш — бог солнца в вавилонской и ассирийской мифологии.

111

Сирруш — мифическое существо, имеющее рогатую змеиную голову и чешуйчатое тело змеи, львиные передние и орлиные задние ноги. Один из символов верховного бога вавилонян, Мардука.

112

Бык — священное животное Ашшура, главного бога одноимённого города.

113

Трижды Мудрейший — древнеегипетский бог Тот (Тути), покровитель знаний. Правильнее его считать не богом, а олицетворением Слова Единого Бога (собственно, все Нетеру представляли собой его проявления, например, Хор воплощал сердце). Изображался в виде павиана или человека с головой ибиса. В эпоху эллинизма на его основе родился образ Гермеса Трисмегиста.

114

Дагон — архаический бог моря в финикийской и древнесирийской мифологии. Имеет шумерское происхождение — У-Ну (Оаннес), привнесённый на Ближний Восток в период активного аккадского влияния.

115

Попытки отождествления Иосифа с кем-либо из исторических персон предпринимались не раз. Версия о том, что Иосиф — это Рехмира, «визирь» Тутмоса III, далеко не единственная. Скорее всего, библейский образ Иосифа, как и образ Моисея скомбинированы из нескольких реально существовавших исторических личностей.

116

«Малая» и «большая» неделя в Древнем Египте — 5 и 10 дней, соответственно.

117

Ктувим — в иудейской традиции священный свиток особого религиозного содержания, обычно Пятикнижие.

118

Плиштим — библейские филистимляне. В текстах египтян — «пелесет», члены коалиции Народов Моря. Вероятно — пеласги.

119

Хор Празднующий — фараон Хоремхеб, возродивший исконную египетскую религию, после гонений на неё, устроенных фараоном Эхнатоном.

120

Мадаи-кушиты — полицейские в Древнем Египте обычно набирались из кушитов, поскольку сами египтяне считали службу в полиции зазорной.

121

Сенет — «прохождение». Настольная игра, известная примерно с 3500 г. до н. э. Имитировала прохождение души по загробному миру. В отличие от тактических, военных игр, в основе сенета лежал танец, а фишки назывались «танцорами».

122

Один из папирусов времён Рамсеса III сохранил заклинание, «помогавшее» при игре в сенет. Первый в истории «чит-код»!

123

Исторический Рехмира позже всё-таки стал правой рукой Тутмоса, но оказался в опале при его сыне, Аменхотепе II.

124

Двудольники — воины, получавшие за заслуги двойное жалование.

125

Амиклы — древний город в Пелопоннесе, известный святилищем Аполлона.

126

Февраль-март.

127

Алифор — в древнегреческом языке синоним слова «пират».

128

9 марта.

129

Речь идёт об Александре Линкестийце, братья которого были казнены по обвинению в причастности к убийству Филиппа, но сам он избежал преследования, первым назвав Александра царём. Тот приблизил его, но во время азиатского похода в палатке Линкестийца было найдено письмо Дария III, который предлагал убить Александра. Линкестийца заковали в кандалы. В настоящее время он все ещё под стражей.

Content

Андрей Шитяков Евгений Токтаев
Неугасимый огонь

1 Алекшандуш из Аххиявы

2 Тайны Ипет-Сут

3 Родина

4 От быстрых звёзд к незыблемым

5 Око и разум Прекраснейшей

6 «Зевс отплатил нам огнём за огонь…»

7 Игры сильных

8 Надорванная нить

9 Щит и меч

10 День родится на Востоке

11 Спасители Отечества

12 Нож в спину

Примечания