Ф. Брюн

Один Христос. Два христианства

Предисловие переводчика

Мне довелось встретить отца Франсуа всего однажды. Произошло это в небольшом парижском кафе неподалеку от его дома и совсем рядом с небольшой русской церковью на улице Вавен.

Его соединение с Православной Церковью – событие, к которому он шел, по сути дела, всю жизнь, состоялось за несколько месяцев до кончины. Он был рукоположен по благословению Владыки Нестора, епископа Корсунского, на Пасху 2018 года, у себя на квартире: состояние здоровья не позволояло ему выйти из дома. Отпевали отца Франсуа («православного священника», как с гордостью повторял он не раз в последние дни) в церкви парижского пригорода Ванв, где он был похоронен на приходском кладбище.

Когда мы встретились, отец Франсуа уже передвигался с трудом: ему непросто было дойти до кафе без посторонней помощи. Но удивительно: запомнился он мне после нашей беседы и трапезы не ветхим старцем, а человеком огромного кругозора и знаний, отзывчивым, энергичным, живым, полным страстной и напряженной мысли. Человеком, не отрешенным от мира, а увлеченно и заинтересованно погруженным в его интересы и судьбы. И это стало тем более удивительным и неожиданным, что по книгам своим отец Франсуа представлялся мне человеком мистической одаренности, человеком, соприкасающимся мирам иным – ведь свидетельства мистиков и духовидцев нередко служат ему в его доводах и рассуждениях такими же полноценными доказательствами, как и солидные аргументы археологии, богословия и текстологической критики. Но беседуя с ним, я понял: этого деления реальности на мир этот и мир иной, мир действительный и мир призрачный, потусторонний, для него просто не существовало. То, что большинству из нас доводится переживать лишь во время Божественной литургии, когда ангелы и люди предстоят Богу вместе, бок о бок, для него было очевидной и повседневной реальностью: не то чтобы между двумя мирами не было для него границы – нет: просто не было для него никаких двух миров. Есть лишь один мир – мир, где умерших нет, где все мы, по слову поэта, подобны открытым друг для друга книгам.

Но вот еще один парадокс: книга, которую читатель держит в руках, может поначалу показаться ему посвященной богословской полемике – активной, страстной полемике с отжившими представлениями западного богословия, где Христос приносит Себя в жертву Отцу, требующему от него, словно древний Молох, этого чудовищного заклания. Этим представлениям отец Франсуа противопоставляет идеи греческих Отцов, где искупление предстает исцелением, где жертва Христова не приносится Отцу, а служит обожению всего мира, позволяя ему соединиться с телом Христовым – идеи, которые близки, как он убедительно доказывает, прозрениям современной науки, с которой автор обнаруживает основательное знакомство.

Однако впечатление это обманчиво – пафос автора отнюдь не в противопоставлении западного христианства восточному, а в утверждении, вопреки видимому раздору, существенного, в глубине, их единства. Но речь не идет о единстве в рассудочном, вульгарном, административном смысле, в котором понимает его зачастую современный экуменизм. Церковь Запада, очищенная от шелухи отживших свой век богословских традиций и предрассудков, обнаруживает в своей сердцевине яркий и подлинный мистический опыт, который, не имея ничего общего с ее собственными учениями, предстает живым, опытным, наглядным обоснованием тех идей, которые исповедует изначально христианский Восток. Восточная же догматика дает, в свою очередь, опыту западных мистиков адекватный им, веками отточенный богословский язык.

Именно поэтому книга отца Франсуа, по форме своей бескомпромиссно, остро, порой яростно полемичная, вся пронизана поистине пасхальным чувством, чувством единства и всеобщего примирения, переживанием того момента, когда небо, земля и преисподняя исполняются одним светом, становятся одним миром, одной Церковью, одним телом Христовым.

И как бы ни были интересны и поучительны для нас лабиринты богословских дискуссий, в которых автор служит нам непревзойденным проводником, именно этот родной нам, пасхальный пафос станет православному читателю настоящей книги особенно близок. Принятие православия, закономерный итог жизни отца Франсуа, не станет для нас неожиданностью – мы с самого начала узнаем в нем своего.

Александр Черноглазов

Предисловие

Все христиане поклоняются Иисусу Христу, Сыну Бога Отца, истинному Богу и истинному человеку, Богу вочеловечившемуся. Однако различия между Церквями, считающими себя Христианскими, столь глубоки, что можно по праву говорить о двух различных способах быть христианином, о двух различных христианских цивилизациях. Я беру на себя смелость говорить о «цивилизациях», потому что на Западе, как и на Востоке, богословские взгляды и построения наложили глубокий отпечаток на общественную, коллективную и личную жизнь каждого человека, вплоть до мельчайших деталей его повседневного быта. Эти богословские разногласия постепенно привели к тому, что на Западе и на Востоке сформировались две совершенно непохожие цивилизации. Это бросается в глаза и сейчас – достаточно посмотреть, как по разному складывалась в них история Церквей и какое положение они на сегодняшний день занимают.

Церкви Запада, как католическая, так и протестантские, переживают глубочайший кризис. Однако немедленное исчезновение им не грозит. Католическая Церковь представляет собой мощнейшую организацию, насчитывающую сотни миллионов последователей. Государство Ватикан располагает третьей в мире по своей обширности дипломатической сетью, включающей сто восемьдесят «нунциатур» (представительств) по всему свету. Однако как в Европе, так и в Северной Америке, она находится на пути к исчезновению, причем процесс этот происходит стремительно.

Церкви пустеют, количество священнослужителей резко уменьшается. Во многих епархиях остается всего лишь по нескольку действующих священников. Религиозная жизнь скрывается в стенах соборов, подобно тому, как в средние века укрывались защитники в главной башне, когда остальная часть замка была в руках у противника.

Все меньше становится тех, кто готов посвятить свою жизнь службе в духовном сане. В 2017 году для служения в епархиях было рукоположено 84 священника – точнее, 117, если учитывать группы интегристов. В 1996 году во Франции было 21500 священников.

Двадцать лет спустя, в 2015 году, их оставалось всего 11 900. Прогноз на ближайшие годы вы легко сможете сделать сами. Средний возраст священника во Франции 74 года, а это значит, что священников старше этого возраста столько же, сколько священников младше его. В богословии на Западе наблюдается полный разброд. Некоторые священники, полностью дезориентированные, больше не знают, чему и верить, но продолжают нести свое свои приходское служение, так как слишком стары, чтобы найти работу и новое место в обществе.

Среди молодых священников, число которых все уменьшается, процент крайних консерваторов и интегристов непрерывно растет – здесь и сторонники кардинала Лефевра, и члены братства Святого Петра, и даже члены Общества Святого Мартина. В результате католическая Церковь неуклонно теряет свое единство, что, в свою очередь, делает ее для людей все менее привлекательной.

Серьезный ущерб нанесли образу католической Церкви и скандалы, связанные с педофилией.

Средства массовой информации время от времени напоминают о 547 детях, ставших за многие годы жертвами сексуального домогательства и насилия в пользовавшемся в Германии хорошей славой Институте церковного пения в Регенсбурге, которым руководил отец Георг Ратцингер, брат того Ратцингера, что стал Папой под именем Бенедикта XVI.

Отец Ратцингер уверяет, будто понятия не имел, что происходит во вверенном ему учреждении. Хочется в это верить. Но как перед лицом массовых инцидентов такого рода не прийти к выводу, что священство в католической Церкви привлекательно лишь для людей больных? Я не хотел об этом недавнем скандале упоминать, но как можно видеть подобное на экранах или страницах газет, и просто отмахнуться от этих фактов, делая вид, будто ничего о них не знаешь? Захочет ли молодой человек, мечтающий о священном сане, оказаться в подобном обществе?

В православном мире, напротив, число приходов и монастырей не прекращает расти. Конечно, православные тоже не все белые и пушистые. У православных Церквей есть свои проблемы и беды. Но они не запятнали лик Божий и не извратили Христову весть. Многие католические священники переходят в православную веру. Встречи, диалога между двумя традициями, между христианами Востока и христианами Запада, более не избежать. За многие века между ними накопилось столько различий, и богословские разногласия эти проникли в повседневность так глубоко, что впору говорить о двух разных представлениях о том, что означает быть христианином, о двух параллельных христианских цивилизациях. Эти две традиции зачастую не просто игнорировали друг друга, но вступали между собой в соперничество, и даже в борьбу.

Настоящая книга обращена поэтому как к православным, так и к католикам, в стремлении помочь и тем и другим лучше узнать свою собственную традицию и яснее понять, что их разделяет и, порой, сталкивает. Говоря о западной и восточной Церквях, я часто буду для краткости пользоваться выражениями «на Востоке», или «на Западе», ни в коем случае не разумея под «Востоком» так называемых «восточных религий» – индуизма, буддизма, конфуцианства, даосизма, синтоизма и прочих…

В отношении молитвенного поклонения Богу и духовной жизни вообще различия между двумя традициями почти не дают о себе знать. Во всем, что касается смирения, аскезы, прощения, послушания, борьбы с искушениями, периодов уныния и сомнения, <…> они между собою согласны. На высотах духовной жизни сближаются они и с опытом великих подвижников Ислама и Индуизма. Замечательное свидетельство о встрече по ту сторону разделяющих официальные Церкви барьеров можно найти у Андре Луфа, который в течение тридцати четырех лет оставался настоятелем монастыря Мон де Ка, а последние двенадцать лет своей жизни прожил отшельником на юге Франции. Я приведу лишь один небольшой эпизод, но речь в нем идет о переживании, сыгравшем в жизни рассказчика ключевую роль.

Однажды, когда монастырь Мон де Ка посетил проездом молодой православный монах из Румынии, ему предложили выступить перед насельниками обители. В качестве темы монах, Андре Скрима, выбрал иноческую жизнь. «С первых же слов ясно стало, – пишет Андре Луф, – что событие состоялось. Мы стали единым целым. Не было больше его, православного монаха, и нас, монахов-католиков. Были монахи, разделявшие одно упование и живо ощутившие, что благодать у тех и других одна; что она, овладев ими, возводит их разными, но очень похожими путями к вершине и полноте, тоску о которой они ощущают всем сердцем – к преображению во славе возлюбленного Господа Иисуса Христа. Никто и ничто не смогло бы нарушить или поколебать сильнейшее чувство единения, охватившее в этот момент всех собравшихся».[1]

В начале июля отец Синяков, ректор русской семинарии в Эпине-су-Сенар, одном из парижских пригородов, признался зрителям телевизионной передачи, что и ему случалось испытывать это чувство молитвенного единства, когда он наблюдал католиков за молитвой. Ему казалось в такие моменты, что никакого разделения Церквей в действительности не существовало.

Нельзя не вспомнить и о ревностном молитвенном чувстве, объединявшем в любви к Богу католиков и протестантов во французской общине Тэзе, возле Дижона. Этот экуменический центр был основан Максом Турианом и выходцем из Прованса Роже Шюцем в 1940 году, когда север Франции был уже оккупирован немцами. Тэзе оставался в «свободной» зоне. Духовное влияние этого центра было настолько велико, что католическая иерархия, в порядке исключения, позволила протестантам приступать к причастию вместе с католиками. Однако стремление к совместной молитве нередко встречало на своем пути трудности. Макс Туриан тайно присоединился к католической Церкви и даже принял священнический сан, что вызвало серьезную напряженность внутри общины. Брат Роже Шюц погиб в 2005 году от руки психически больной девушки.

Богословские расхождения устранены не были, и наличие их до сих пор напрямую сказывается на жизни как Церквей в целом, так и каждого отдельного верующего, что неизбежно приводит к их духовному оскудению. Глубокие богословские разногласия обусловили возникновение двух форм христианства и даже – не побоюсь этого слова – двух различных цивилизаций.

За внешним сходством молитвенных жестов и ритуалов кроется глубокое различие на уровне молитвенной жизни. Различно уже само внутреннее отношение к Богу: на Западе оно проникнуто страхом, а на Востоке – исполнено доверия и любви. Понятно, что я упрощаю и обобщаю, но в целом дело обстоит именно так.

Все, кому довелось бывать на православной пасхальной службе, были свидетелями радости, которая переполняет верующих, приветствующих друг друга возгласами: «Христос воскресе! Воистину воскресе!» Я отнюдь не преувеличиваю. О том же свидетельствует и религиозное искусство. Если на Западе оно натуралистично и чувственно, то на Востоке, словно стремясь освободиться от уз пространства и времени, пронизано символизмом и погружает зрителя в мир преображенный, обоженный. Отношение к смерти, браку, и жизни пола в этих традициях тоже разнится. Вся жизнь православного верующего строится совершенно иначе, нежели жизнь протестанта или католика. Я много писал об этом в другой своей книге.[2] Здесь же мне бы хотелось поговорить, в первую очередь, о катастрофе, постигшей западное богословие, и разобраться в ее истоках. Сделав это, мы лучше поймем, почему христианство с самого начала оказалось расколото на два различных духовных мира. С одной стороны, Запад, который все глубже тонет в трясине рационализма и материализма, сделал своим лозунгом: «верю лишь тому, что вижу». С другой – Восток, всегда понимавший, что чувственный мир – это лишь внешняя оболочка реальности, ее временный и преходящий облик. Позвольте мне по памяти рассказать историю, которая эту разницу хорошо иллюстрирует. Один протестантский пастор, посетивший Россию в эпоху коммунистического режима, спросил у знакомого ему православного священника, в чем более всего нуждается его Церковь. Он рассчитывал, что тот заговорит о материальных проблемах, или об отношении русской Церкви с властями, но каково же было его удивление, когда тот, не задумываясь, ответил ему: «В Парусии». Иначе говоря, во Втором Пришествии! Дело в том, что в жизни православного человека все его помыслы устремлены к вечности. Разница между двумя формами цивилизации становится особенно очевидной в нашу эпоху, когда оплоты христианской веры исчезают один за другим, оставляя после себя духовную пустыню и обрекая Запад на верную гибель. Но все, чему мы становимся свидетелями в наши дни, является лишь результатом длительного процесса, продолжающегося на Западе уже многие сотни лет!

Господь, однако, никогда не переставал действовать в обеих традициях: многочисленные чудеса, равно как и явления Христа, Божией Матери и святых, имели место как в православном, так и в католическом мире.

Мне вспоминается, как в 1961 году, будучи в Стамбуле, я встретился в Фанаре с пригласившим меня на завтрак патриархом Афинагором. Он сказал мне тогда, что если католики действительно пожелают этого, литургическое общение можно будет восстановить очень быстро. Достаточно лишь, чтобы католики отказались от мысли навязать православным догматы, провозглашенные ими после разделения Церквей самостоятельно, без участия христиан Востока. «Оставьте изменения в Символе веры, догматы папской непогрешимости, Непорочного Зачатия и вознесения на небо Девы Марии в том виде, в котором вы их сформулировали, но признайте, что это ваша, западная традиция, а не вера Вселенской Церкви. Примите нас такими, какие мы есть, а мы, в свою очередь, примем вас». Вот что, если вкратце, сказал мне константинопольский патриарх. Но, увы – Риму было этого недостаточно! Об объединении Церквей, с их точки зрения, не может быть и речи без подчинения Римской церкви и принятия всеми догматов, провозглашенных Римом без согласия Востока. Другой возможный путь примирения Церквей – и, по-моему, самый простой – состоял бы в признании католической и римской церковью своих ошибок.

Особенно интересны в этом отношении события, разыгравшиеся в 1982 году в Суфании, христианском квартале Дамаска. Случилось это в смешанной семье: муж – православный, а жена – католичка, но византийского обряда. Ни он, ни она, не были особенно ревностны – церковь они посещали лишь по семейным праздникам. Однако именно эту пару Господь избрал для осуществления особенной миссии – единения христиан. Похоже, что официальные шаги, предпринятые в этом направлении обеими иерархиями – католической и протестантской – Его разочаровали.

Все началось с того, что принадлежавшая семье маленькая бумажная иконка начала источать миро. Явление это в православной среде хорошо известно. Речь идет о так называемых «мироточивых» иконах. Рассказывать о происшедшем подробно незачем– на тему событий в Суфании немало уже написано, да и сам я неоднократно встречался и говорил как с женщиной по имени Мирна, в чьей семье чудеса совершались, так и со священниками, которые эти чудеса (стигматы Мирны, явления Христа и Божией Матери) засвидетельствовали. Приеду лишь несколько выдержек из сообщений, полученных ей во время этих явлений: 7 сентября 1988 года Христос сказал Мирне: «Скажи детям моим, единства Я от них требую, да не от тех, кто ломает комедию, делая вид, что ради него трудится. Иди и объяви это всем». Но из всего, что было сказано во время этих явлений, ясно, что речь ни в коем случае не идет об «исправлении» восточной традиции по западному образцу. Так, в день Великой Субботы 10 апреля 2004 года, Христос ясно говорит следующее: «Вернитесь каждый к себе, но несите Восток в ваших сердцах. Отсюда вновь воссиял свет… оставайтесь подлинными сынами Востока. Не дайте отнять у вас свою волю, свою свободу, свою веру в этот Восток».[3] Дальнейшие события подтвердили эти слова. Чудо мироточения скоро начало привлекать к дому Мирны толпы паломников. Икона была торжественно перенесена в православный кафедральный собор и выставлена в нем на видном месте для поклонения. Но икона перестала мироточить! Несмотря на усердные молитвы, она отказывалась источать миро! Через какое-то время разочарованное и возмущенное духовенство положило икону в пакет для мусора и вернуло владельцам. И когда те вернули ее на почетное место, которое она занимала в их доме с самого начала этих событий, она вновь начала источать необычайной чистоты оливковое масло, что было подтверждено несколькими проводившимися в Германии лабораторными исследованиями.

Эта маленькая история, очень показательная, подтверждает, что единство христиан не нуждается в одобрении церковных властей. На страницах этой книги мне хотелось бы помочь православным христианам лучше разобраться в процессах, которые происходят в западной церкви, начиная с первых ее шагов. Сделать это не так уж просто, потому что католики, вообще говоря, православием интересуются мало. Они совершенно не знают православного богословия, а если и пытаются в нем разобраться, то применяют к нему свои собственные критерии и не понимают даже, в чем это богословие состоит – настолько трудно им отказаться от привычного образа мышления.

Я включил в эту работу целые страницы из моих предыдущих книг – таких как «Моя жизнь на службе Богу» и «Обрести Бога вопреки Церкви». Для православного читателя настоящая книга будет совершенно новой; что касается протестантов и католиков, то специально для них я развил некоторые свои прежние мысли подробнее, так как заметил, что мои читатели зачастую не видят последствий, к которым способны привести некоторые богословские заблуждения. Особое внимание я уделил анализу источников. Эта книга – не изложение моей точки зрения, хотя я позволяю себе порою вступить в полемику. Это прежде всего тексты и документы – документы, которые мне хотелось бы сделать всеобщим достоянием.

Франсуа Брюн

1. Критика источников вероучения

Современная западная точка зрения

Евангелия – позднейшие и не вызывающие доверия документы

Западные Церкви отдалились от великой христианской традиции. Это становится все очевиднее по мере того, как глубже становится переживаемый ими кризис, выхода из которого пока не предвидится. Основным источником христианского вероучения являются авторитетные тексты Нового Завета. Поэтому вполне естественно, что время от времени, по мере того, как расширяются археологические исследования, а методы изучения древних текстов становятся все более изощренными, богословы и экзегеты пытаются заново оценить достоверность текстов, завещанных нам Преданием. Вот уже пятьдесят лет как исследователи единодушно признали, что Евангелия представляют собой не прямые свидетельства о жизни Христа, а позднейшие тексты, созданные в первых христианских общинах. Главным аргументом служит для наших специалистов тот факт, что Евангелия наполнены рассказами о чудесах, исцелениях, изгнаниях бесов, и напоминают, скорее, волшебную сказку. Как констатировал недавно Проповедник Папского двора Раньеро Канталамесса, «около трети текста Евангелий представляют собой рассказы о чудесах, совершенных Иисусом за краткое время Его общественного служения. Невозможно абстрагироваться от этих чудес или дать им естественное объяснение, не поставив Евангелия с ног на голову и не лишив его тем самым всякого смысла».[4] К сожалению, к чудесам в современных западных Церквях относятся настороженно.

В 1989 году на юридическом факультете Свободного университета Берлина была защищена диссертация, автор которой пытался выяснить, при каких условиях на судебном процессе могут быть признаны действительными свидетельства, полученные паранормальными способами. В ходе исследования автора заинтересовало отношение современной католической Церкви к чудесам. Оказалось, что большинство богословов убеждены, что чудес не бывает, а значит рассказы о них и в Ветхом, и в Новом Заветах вымышлены. Автор диссертации составил три списка. В первый из них вошли богословы, считающие, что явлений, противоречащих законам природы, не может быть, а, следовательно, не может быть и чудес. Во второй он включил богословов, которые считают, что по крайней мере Христос, будучи Богом, способен был творить чудеса, хотя оговаривают при этом, что все истории об исцелениях, изгнаниях демонов, умножении пищи, хождении по водам – это всего лишь перепевы сюжетов из языческой литературы. Евангельские чудеса для этих богословов хотя и допустимы теоретически, но в действительности крайне маловероятны. И, наконец, в третий список вошли богословы, которые в реальность чудес еще верят.[5]

Эти списки отражают положение дел в немецком богословии тридцатилетней давности. Ситуация во Франции однако была такой же, и вряд ли за прошедшие годы в большинстве католических стран она изменилась к лучшему.

В своей замечательной и неожиданной по результатам работе Бертран Мехё, один из лучших современных специалистов по парапсихологии и автор ряда методологически безупречных исторических исследований, с самого начала подчеркивает: «Современные христианские богословы сохранили представление о милосердии Иисуса и его отказе от земной власти, но о Его чудесах они предпочитают помалкивать. Чудотворные способности Иисуса они затушевывают, говоря о них очень осторожно, словно испытывая некоторую неловкость: особый язык и стратегии, к которым они для этого прибегают, пожалуй, заслуживают специального изучения.

«Подобное отношение к Его чудесам характерно как для экзегетов, так и для светских историков, проникнутых рационалистическими идеями или вынужденных с ними так или иначе сообразовываться. Для первых из них поиск реальности, которую научная общественность считает иллюзией, вообще не имеет смысла. Для вторых – вера в чудеса является низшей и регрессивной формой духовной жизни, от которой христианство давно сумело освободиться и о возвращении к которой не может идти и речи. Она связана в глазах образованных людей с популярными верованиями и должна быть методически деконструирована».[6]

Одним из вопиющих примеров систематической враждебности к сверхъестественному стал случай, произошедший недавно в связи с одним из процессов канонизации. В 1531 году Пресвятая Дева, Матерь Божия, явилась бедному мексиканскому индейцу и оставила отпечаток своего лика у него на плаще. Подлинность этого события была признана католической Церковью уже давно, но сам индеец канонизирован не был. Святилище в Гвадалупе, в Мексике, посвященное этому событию, огромно по размерам и включает несколько храмов. Это самое популярное место паломничества обоих Американских континентов, куда ежегодно стекаются многие тысячи верующих. И вот, незадолго до канонизации этого индейца монсеньор Шуленбург, ректор этого огромного комплекса, этого важнейшего религиозного центра обеих Америк, обратился к Ватикану с настойчивым требованием отказаться от канонизации индейца Хуана Диего, утверждая, что чудесные видения Богородицы являются вымыслом, а самого индейца якобы никогда не существовало![7] Позднейшие исторические изыскания подтвердили существование Хуана Диего, а в ходе научно исследования его плаща и запечатлевшегося на нем лика Матери Божией был обнаружен целый ряд связанных с ними удивительных, неоспоримых и совершенно необъяснимых явлений.

Таким образом, наши новые богословы не верят ни в чудеса, ни в дьявола, ни в случаи воскрешения мертвых – воскрешение Лазаря, например. Но они понимают, что настоящие спутники Христа, его ученики и апостолы, выдумать эти случаи не могли. Остается предположить, делают они вывод, что чудеса эти суть измышления авторов Евангелий, преследовавших педагогические цели, которые их извиняет и объясняет. Домыслы эти возникли либо в результате преувеличения реальных фактов, обраставших по мере их распространения чудесными подробностями, либо из пересказа притч, которые со временем начинали восприниматься как реальные факты. Поскольку на такие процессы требуются многие годы, приписывать их непосредственным свидетелям жизни Христа не следует. Вот так уже пятьдесят лет наши богословы и экзегеты внушают нам, будто Евангельские тексты написаны не учениками Христа, а представляют собой позднейшие тексты, сложившиеся в раннехристианских общинах. Расхождения между Евангелиями интересуют подобных исследователей куда больше, нежели то, что между ними есть общего. Хотя они признают что у некоторых из Евангелий мог быть один общий источник. Это знаменитый источник Q (от немецкого Quelle – источник). Попытавшись определить, что этот источник собой представляет, они обратили внимание, что Евангелия адресованы разным читателям, чем и объясняется разница в освещении тех или иных эпизодов жизни Христа. На подобную обработку источника, объясняют они, требуются многие годы. Я не говорю здесь о трудах ученых, работающих в стороне от теоретиков переднего края. Речь идет о многих поколениях рядовых исследователей, посвятивших этой работе всю жизнь.

Мы не собираемся здесь оспаривать ценность этой работы. Спорным нам представляется лишь вывод, к которому они в результате приходят. Вывод, согласно которому Евангельские рассказы о жизни Христа весьма далеки от того, что происходило в действительности. Целыми десятилетиями тысячи экзегетов распространяли по всему миру эти вредоносные теории, подрывая тем самым основы веры. Теории эти проникли во множество кружков по изучению Библии, и в каждом приходе можно найти их сторонников. Современные экзегеты получили образование в учебных заведениях, существующих под эгидой Церкви. Они знают латинский, греческий, еврейский, арамейский и другие, более древние языки, которые приходилось изучать и мне: древнеегипетский с его иероглифической письменностью, ассиро-вавилонский, шумерский. Я не говорю уже об основных современных языках, позволяющих им быть в курсе работы своих коллег. Это настоящие ученые, чрезвычайно сведущие в своей области. Но в паранормальные явления они не верят, или не хотят о них знать; об опыте клинической смерти они либо вообще не слышали, либо считают это явление не заслуживающим какого-либо интереса. Они погружены с головой в свои рукописи, живут, отгородившись от мира, а эволюция науки и современные интеллектуальные движения им совершенно чужды. Они не имеют под собой почвы – основы жизни – словно помидоры, которые выращивают в наши дни гидропонным способом.

На протяжении многих десятилетий все шло гладко, пока один очень уважаемый в своей профессиональной среде английский экзегет, Робинсон, и сам прежде бывший сторонником поздних датировок Евангелия, не обратил внимания на один труднообъяснимый факт. Дело в том, что в 70 году н. э. в Иерусалиме произошло событие колоссальной важности. Город был захвачен римлянами, которые разрушили храм, сравняли с землей королевский дворец, резиденцию римского наместника и городские стены, половина населения оказалась перебита, а другая рассеяна по разным провинциям империи. Катастрофа эта произошла в 70 году, и ни в одном из новозаветных текстов – ни в Евангелиях, ни в Посланиях, ни в Деяниях апостолов, ни в Апокалипсисе – нет на это даже намека! Ни в одном! А Христос, между тем, неоднократно предсказывал падение Иерусалима в скором будущем. Если бы Евангелисты или Св. Павел писали после этого события, они не упустили бы возможности подчеркнуть, что пророчества Христа сбылись в точности. Это был бы превосходный способ если не подтвердить божественность Христа, то продемонстрировать, по меньшей мере, Его сверхъестественный дар.

Единственное возможное объяснение подобного умолчания состоит в том, что все новозаветные тексты были написаны еще до взятия Иерусалима. Будь некоторые из них впоследствии переработаны и дополнены, новые авторы не преминули бы заполнить эту лакуну и упомянули бы о случившейся катастрофе. Некоторые исследователи отнеслись к аргументам Робинсона серьезно, но большинство авторов, пишущих сегодня на эту тему, их просто проигнорировали. Нужно заметить, что в Евангелии от Луки Христос неоднократно и настойчиво говорит о скором разрушении Иерусалимского храма. Поскольку исследователи в божественность Христа не верят и феномен ясновидения не признают, им остается лишь заключить, что Евангелие от Луки было написано уже после этих событий. Так же, как и Евангелие от Матфея, которое они датируют 80-90 годами.

Апостол Иоанн – не автор Евангелия от Иоанна

С Евангелием от Иоанна дело обстоит еще хуже. Вот как говорит о нем TOB (Экуменический перевод Библии, издание 1972 года; в издании 2010 года текст воспроизведен практически без изменений): «Возможность, что текст был отредактирован самим апостолом Иоанном, полностью исключить нельзя, но большинство критиков считают это маловероятным. Для одних это безымянный христианин, писавший по-гречески в конце I века нашей эры, член одной из тех азиатских общин, где различные течения еврейской мысли тесно соприкасались с культурой эллинизированного Востока, <…> другие считают возможным добавить, что автор принадлежал к традиции, связанной с апостолом Иоанном: именно так объясняется особое место, которое занимает в Евангелии „ученик, которого любил Иисус“». Перед нами, таким образом, не свидетельство очевидца, а литературно-философское сочинение, созданное на основе сомнительных сведений из вторичных источников. Никакой исторической ценности такое Евангелие, конечно, иметь не может. О том, что в действительности сказал или сделал Иисус, оно ничего не скажет. При этом ТОВ признает, что древние авторы и документы «почти единодушно» приписывают основной текст четвертого Евангелия апостолу Иоанну. Первым известным списком новозаветных книг, признанных всеми Церквями, является так называемый канон Муратори. Еще несколько лет назад его датировали приблизительно 2-м веком. Сейчас, когда принято отдавать предпочтение более поздним датам, некоторые исследователи относят его к 4-му веку. Но как бы то ни было, факт остается фактом: старейший известный канон новозаветных книг, признанный большинством поместных Церквей, приписывает это Евангелие апостолу Иоанну. То же делают Климент Александрийский (грек) во 2-м веке, Ориген (грек) в 3-м и писавший на латыни Тертуллиан во 2-м. Лишь небольшая группа христиан в Риме, то есть далеко от места событий, высказывают некоторые сомнения, хотя никаких собственных предположений относительно авторства Евангелия у них тоже нет. Нынешние ученые, однако, не считают эти данные достоверными и предпочитают изобретать автора, о существовании которого у нас нет ни одного свидетельства и о котором нет ни единого упоминания. Существует он лишь в воображении наших специалистов. Ни сообщить его имя, ни сказать, где он жил, они не способны – ведь это плод их фантазии. Их выводы строятся главным образом на том, что Иисус – еврей из местечка под названием Назарет, родом из простой семьи, не мог произнести тех удивительных, возвышенных слов, которые вкладывает ему в уста автор четвертого Евангелия: «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в тебе, так и он; да будут в Нас едино…» (Ио. 27, 21). Этот текст наполнен глубоким метафизическим и мистическим смыслом. Смыслом, который не исчерпывается, как многие теперь полагают, призывом ко всем христианам примириться и восстановить церковное единство! Из него выросло все богословие греческих отцов Церкви и христиан Востока. Приписать такие слова простому плотнику из Назарета, понятное дело, нельзя. Тем более, что доверие, которое испытывают к нему нынешние специалисты, как замечает в своем «Иисусе из Назарета» (I, p. 351) Бенедикт XVI, «скорее, невелико». Наши экзегеты явно считают, что Иисус не был, даже для своего времени, ни слишком образован, ни слишком умен. Хотя, будучи христианами, они могли бы найти в Евангельских текстах подтверждение тому, что Иисус был не просто сыном плотника, а Богочеловеком. Беда в том, что для всех этих «богословов» мысль о том, что Иисус является не просто человеком, а воплощенным Богом, с самого начала исключена. Остается признать, хотя à priori это и кажется невероятным, что ученые, пользующиеся в Церкви авторитетом и призванные объяснять смысл евангелия ее членам, христианами заведомо не являются. Они больше не верят в божественность Христа. Они не заявляют об этом так прямо, как это делаю я, но это ясно следует из их собственных слов. Бенедикт XVI полагал, что речь идет лишь об одном из существующих внутри Церкви течений. Он не понимал, что на сегодняшний день в католической церкви эти взгляды исповедует большинство. Вы сами можете в этом убедиться, найдя на изданиях TOB полный набор печатей, удостоверяющих, что книга эта одобрена официальной церковной цензурой (imprimatur, nihil obstat, imprimi potest). Только представьте себе – богословы и экзегеты, пишущие от имени католической Церкви, не являются христианами! Вот почему, не доверяя церковной традиции, они подсовывают нам в качестве автора Евангелия выдуманного ими философа и мудреца, эпигона Плотина или Филона Александрийского! О существовании этого персонажа не найти и намека, но наших дипломированных специалистов это нисколько не смущает.

По сути дела, они подрывают основы христианской веры, а с ними не только все богословские построения Запада, но и мистические учения христиан Востока – учения, истоком которых было, как на Востоке, так и на Западе, Евангелие от Иоанна.

Я хочу привести в пользу подлинности Евангелия от Иоанна свидетельство, которое возможно вам покажется неожиданным, хотя я питаю к нему большое доверие. Речь идет о посланиях из потустороннего мира, приходящих к нам путем так называемого «автоматического письма». Я знаю, что мы буквально завалены посланиями такого рода, и они в большинстве случаев никакого интереса не представляют. И все же иные из них, и, в частности, послания Пьера Монье и Ролана Жувенеля, представляются мне бесценными.[8] Пьер Монье был молодым французским офицером, погибшим в 1915 году во время Первой мировой войны. Он происходил из благочестивой протестантской семьи, в роду у него было несколько пасторов. Вскоре после смерти, он вступил в контакт со своей матерью и начал диктовать ей из потустороннего мира свои «Письма». Послания эти его мать получала вплоть до 1937 года; опубликованные, они составляют семь толстых томов приблизительно по 450 страниц в каждом. Те, кто знаком с моими книгами, знают, что я придаю этим посланиям очень большое значение. Признавая, что некоторые из писаний Ветхого Завета представляют собой всего лишь назидательный вымысел, Пьер Монье настаивает, однако, на исторической ценности четвертого Евангелия и подтверждает, что оно действительно написано апостолом Иоанном и его «духовными детьми». «Я уверяю вас, – пишет он, – что из всех евангелий именно четвертое изъясняет обожаемое таинство Иисуса наиболее точно» (послание от 12.11.1928). «Открой вновь Евангелие от Иоанна и, не обращая внимание на критические суждения экзегетов с их ограниченным кругозором, позволь своей душе напитаться священной сладостью этой книги. Часть Евангелия действительно была написана учениками апостола, но, как я уже говорил, буква ничто: все решает дух» (20.08.1919). Мне остается лишь адресовать вас к антологии посланий Пьера Монье и Ролана де Жувенеля, ссылку на которую я выше дал в примечании.

Современная католическая Церковь поистине использует весь свой авторитет для подрыва своих же основ. Ведь во время богослужений Евангелие от Иоанна продолжают для вас читать и комментировать так, как если бы оно действительно написано апостолом Иоанном и является надежным свидетельством о жизни Христа. Все та же двойная игра!

Одно лишь Евангелие от Марка, говорят нам, могло быть написано немного раньше 70 года, незадолго до падения Иерусалима. Поскольку связь между евангелистом Лукой и автором Деяний апостолов не оспаривается, проблема датировки третьего Евангелия и Деяний одна и та же. Вот что, после долгого анализа, говорит о ней издание TOB 1972 года: «Датируя третье Евангелие началом семидесятых годов, современная критика охотно признает, что Деяния могли быть написаны около 80 года, десятью годами позже».[9] Тот факт, что ни тот, ни другой текст разрушения Иерусалима не упоминают, расценивается, следовательно, как небольшая странность, одно из тех мелких обстоятельств, которым, как в повседневной жизни, не находится объяснения и которые быстро забываются за их незначительностью. Получается, что Деяния апостолов, книга, повествующая о первых шагах распространения христианского благовестия и создании первых христианских общин по всему миру, ни слова не говорит о падении Иерусалима, колоссальном событии, затронувшем жизнь всех этих общин самым непосредственным образом, хотя написана она была, как нас уверяют, всего десятилетие спустя!

Как можно столь слепо игнорировать факты! Считать разрушение Иерусалима маловажным событием! Я уже сказал вам об этой катастрофе несколько слов, но не лишним здесь будет описать ее поподробнее. Речь идет о войне, продолжавшейся четыре года. После 66 года некоторые районы Палестины находились под властью Рима, но сам Иерусалим оставался независимым. Давайте присмотримся к этим событиям повнимательнее. В 70 году, незадолго до еврейской Пасхи, император Тит взял город в осаду. Под его командованием было четыре римских легиона численностью около 24000 человек. Однако с учетом солдат, набранных на других территориях, численность его армии составляла от 50 000 до 80 000 тысяч воинов. Армия защитников города насчитывала 23 400 человек, но у них возникли серьезные разногласия. Иерусалим был окружен несколькими кольцами укреплений; внешние стены достигали семи километров в длину. 25 мая 70 года Римляне взяли внешнюю линию укреплений, 30 мая прорвали вторую. 20 июля, преодолев третью стену, они натолкнулись на новую линию обороны, наскоро сооруженную осажденными иудеями. Наконец, 25 сентября римляне пошли на штурм города. Иерусалим был стерт с лица земли. Из укреплений осталась лишь так называемая «западная стена» и три башни. Дворцы прокураторов и царей были снесены, храм (так называемый «второй храм») разрушен до основания. 97000 человек были взяты в плен. Согласно историку Иосифу Флавию, число погибших достигло 1 100 000 человек, что представляется вполне возможным, так как еще до начала осады в Иерусалим на празднование Пасхи съехались многочисленные паломники. В своей автобиографии Иосиф Флавий, сам еврей, но противник восстания против Римлян, которое он считал безумием, подробно рассказывает об ужасах этой войны – о том, например, как, во избежание эпидемий, защитники сбрасывали умерших с городских стен и римским солдатам, шедшим на штурм, приходилось карабкаться по насыпям из разлагавшихся трупов. … Семьсот пленников было доставлено в Рим для участия в триумфальном шествии императора, изображение которого можно увидеть на арке Тита в Риме. Мы видим здесь, кроме пленников, и ставшие добычей римлян святыни иерусалимского храма: большой семисвечник, скрижали закона, ковчег завета …

В Палестине остаются еще несколько очагов сопротивления, последний из которых, крепость Массада, падет в 73 году: ее защитники бросятся со скалы, чтобы не попасть в руки врагов.

Храмовый культ не мог более совершаться, так как святыни его были осквернены. Вся иудейская культура, язык, обычаи, оказались под угрозой гибели, так как еврейский народ был уничтожен или рассеян… Св. Иоанн и Матерь Божия потому и удалились в Эфес, что от прежнего Иерусалима ничего не осталось. Если, конечно, почувствовав приближение катастрофы, они не покинули город еще до начала осады.

И ни у одного новозаветного автора нет ни малейшего намека на эти события, хотя писали они, как утверждают современные экзегеты, непосредственно после них! Но ведь тексты, написанные после 70 года, не могли быть адресованы евреям Иерусалима, так их к этому времени там практически не осталось. Они могли быть адресованы в первую очередь евреям диаспоры, большинство которых, несмотря на значительный приток беженцев, не были уроженцами Иерусалима. Будь Евангелие от Иоанна написано в 80 или даже 100 году, автор его несомненно испытывал бы необходимость дать читателю более детальное представление о Палестине времен Христа – пояснить, к примеру, какое расстояние разделяло те или иные упоминаемые в тексте места. Из его рассказа, так или иначе, явствовало бы, что он знает о происшедших в его стране радикальных переменах и извлек из них определенный урок. Однако ничего подобного в тексте Евангелия нет! Нужно быть настоящей библиотечной крысой, пленником рукописей, чтобы оказаться до такой степени оторванным от действительности. Наши экзегеты рассматривают изучаемые ими тексты как самостоятельную реальность, существующую в безвоздушном пространстве, забывая о том, что за ними стоят совершенно конкретные события.

Представьте себе, что Париж погибает от ядерного взрыва, а через пару дней после этого где-нибудь в Токио состоится открытие выставки французских импрессионистов. Французский посланник выступает на вернисаже с речью об этом направлении в живописи и связи его с литературой и музыкой современной ему эпохи. Японцы произносят ответные речи во славу французской культуры, но никто из них и словом не обмолвится о недавнем исчезновении Парижа! Если верить нашим специалистам, Евангелие от Иоанна было написано где-то между 80-м и 100-м годами после Рождества Христова. Представьте себе, что наша выставка импрессионистов открывается в Японии через двадцать-тридцать лет после гибели французской столицы. Событие это непременно упоминалось бы в официальных речах, где заверялось бы, что вклад Франции в мировую цивилизацию «навеки» переживет эту катастрофу, и говорилось бы о новых культурных центрах, пришедших Парижу на смену. Так или иначе, событие это непременно было бы упомянуто. Посмотрите, как в наше время продолжают вспоминать кровопролитные битвы Первой и Второй мировых войн и оплакивать жертвы аварии на атомной станции в Фукусиме… Так и апостол Иоанн не преминул бы упомянуть о разрушении Иерусалима – не для его жителей, которых не оставалось в живых, а для евреев диаспоры, призывая их не терять веры в Бога и упования на Него. Он даже пустился бы, возможно, в мистические рассуждения о преходящем характере «мира сего» – термин, которым он так часто пользуется в уничижительном смысле.

Однако нашлись даже ученые, пытающиеся отнести последнюю редакцию Евангелия от Иоанна к третьему веку. Конец этим беспочвенным спекуляциям положил лишь найденный в Египте, в солдатской сумке, фрагмент текста Евангелия, написанный на пергаменте и датированный лучшими специалистами 110–130 годами. Жаклин Жено-Бисмю, преподаватель иврита в парижском Институте восточных языков и специалист по древнему и средневековому иудаизму, проработавшая двадцать лет на раскопках в Иерусалиме, подвела итоги этих раскопок в книге: «Еврейская Библия и Евангелие от Иоанна в свете новых археологических данных» (Albin Michel et OEIL, 1992). Она абсолютно убеждена, что это Евангелие могло быть написано лишь человеком, прекрасно знавшим места, о которых он пишет, знакомым с местными обычаями и религиозными праздниками.

Есть, однако, и немало компетентных ученых, считающих, что Евангелие было написано до 70 года, то есть спустя относительно недолгое время после событий, о которых в нем идет речь: десяток из них я цитировал в своей книге «Бог и Сатана»,[10] где можно найти ссылки на их работы. Тем не менее, они остаются в меньшинстве, ибо в издании Экуменического перевода Библии 2010 года ни об одном из них нет даже упоминания! Труды их зачастую искусно замалчиваются, работы не публикуются, а рукописи недоступны даже квалифицированным специалистам. И не случайно – ведь обнародование их поставит под угрозу немало научных репутаций, построенных на «исследованиях» и «ученых трудах», которые стремятся бросить тень сомнение на ценность Евангелий.

Теории о позднем происхождении Евангелий распространяют ныне тысячи статей и книг на всех языках. Тысячи специалистов и университетских профессоров во всех странах мира, где христианское богословие является частью государственной системы образования, активно пропагандируют эти взгляды. За границей профессора богословских факультетов, будучи такими же университетскими преподавателями, как и их коллеги на естественнонаучных, медицинских, исторических факультетах, пользуются широким авторитетом: их усилия по разрушению веры миллионов простых христиан прекрасно оплачиваются. Им нельзя отказать в знаниях и учености, они тщательно изучают связи между Евангелиями, их общие источники и взаимное влияние друг на друга, они находят в них аналогии с другими современными Иисусу религиозными движениями, исследуют влияние, которое могла оказать на них античная философия и т. д. Иными словами, ими проделана огромная и скрупулезная работа. Но важность события такого масштаба, как взятие Иерусалима, от них при этом полностью ускользнула! Многознание ослепило их. Можно было бы надеяться, что наши епископы, которым «сил отчаяние дало» [Пьер Корнель. Гораций, акт III, сцена VI], встанут в такой ситуации на защиту веры. Увы, ничего подобного! Они позволили блеску этой учености ослепить себя. Меня не то возмущает, что подобные теории существуют – со времен Ренана и Луази им уже несть числа. Меня возмущает то, что не нашлось тысяч, сотен – хотя бы десятка – богословов, которые осмелились бы этим теориям противостать. Похоже, мозги их функционирует как у пчел или муравьев – ими движет коллективный разум.

Но ведь датировка в данном случае все меняет! Если тексты Нового Завета были написаны до 70 года, то между их появлением и событиями, которые они описывают, прошло куда меньше времени, чем наши экзегеты пытаются нам внушить. Если тексты эти были написаны, когда большинство спутников Иисуса, апостолов, учеников, свидетелей, были еще живы, евангельское повествование приобретает куда большую достоверность. Я не думаю, что наши специалисты по Священному Писанию глупцы. Они прекрасно понимают, что датировка меняет все. Причина их слепоты отнюдь не в скудости ума. Я готов признать, что очень многие современные богословы, философы и экзегеты, соскальзывая под внушением большинства современных мыслителей к узкому материалистическому мировоззрению, просто-напросто теряют веру. Но ведь речь в данном случае не идет о выводах и рассуждениях, обусловленных теми или иными интерпретациями – речь идет о значительном и неоспоримом историческом факте, о факте, который меняет все! Откуда тогда это упорное нежелание о нем знать? От стремления обезопасить свою карьеру и репутацию. Неужто ценой отказа от своей веры? Ведь все те, кто занят ныне подобного рода исследованиями, были в дни своей молодости верующими христианами. Выходит, что отказываясь принимать в расчет такое решающее историческое событие, как взятие Иерусалима, они сознательно предают свои прежние идеалы. Между тем, факт этот, неоспоримый как скала, мог бы помочь им вернуться к вере своей юности. Но для этого пришлось бы отречься от всех результатов своих «исследований»!

Как не увидеть во всем этом происки дьявола? Мы все одержимы более или менее осознанными страхами и желаниями. Мы все чувствуем, когда, поддаваясь им, начинаем поступать дурно. В каждом из нас происходит в таких случаях внутренняя борьба. Но в борьбе этой мы участвуем не одни. В нас борются между собой Бог и Его вечный соперник. Те, кто были свидетелями изгнания бесов, знают этого врага воочию. Сделки с Сатаной действительно существуют. Чем больше Церковь слабеет и отступает, тем активнее множатся повсюду сатанинские секты. Ритуалы с человеческими жертвоприношениями совершаются, как прежде, и сегодня, проникая во все социальные круги, вплоть до высших и облеченных властью слоев общества. Я лично встречался со многими экзорцистами, и то, что они рассказали мне, не оставляет места ни для сомнений. Все это не фантазии, а реальность. Я опубликовал в свое время ряд леденящих душу историй о жертвах Сатаны, как и многочисленные свидетельства психиатров и экзорцистов, подтверждающих, что эти чудовищные явления действительно имеют место.[11] Но и помимо тех редких случаев, когда Сатана, дьявол, сила зла – называйте его, как хотите – выступает открыто, именно он действует в наших сердцах и склоняет нас к ненависти, доводящей народы до кошмарных братоубийственных войн. Воистину «Сатана там правит бал», как поет Мефистофель в Фаусте Гуно! Это он, Враг рода человеческого, противостоит Богу и пытается всеми средствами поставить преграды Его любви. Однако по большей части Сатана действует скрытно, изнутри, проникая в наши мысли, эксплуатируя наши желания и страхи. В примечании вы найдете ссылку на работы, где об этом говорится подробно.[12]

26 июля 2016 года отец Амель был зарезан двумя фанатиками-исламистами во время совершения мессы в церкви Сен-Этьен де Рувре, в пригороде Руана. Его последние слова обращены были не к людям, покусившимся на его жизнь, а к тому, кто невидимо стоял за ними, к его подлинному убийце – дьяволу: «Уйди прочь, Сатана!»

Мистический опыт апостола Павла – литературная композиция

Чтобы отказать сверхъестественному в признании, достаточно поставить его в один ряд с множеством сомнительных верований и свидетельств. Именно так поступает Жерар Израель, дабы дискредитировать совершенные Христом чудеса. То же средство нередко используется другими авторами и с иными целями. Речь идет именно о «средстве», поскольку неправомерные сближения делаются с явной и сознательной целью: разрушить традиционную христианскую веру. Именно этого добивается Мари-Фрасуаз Базле. Это видный ученый, выпускница Высшей Нормальной Школы, где она преподает теперь древнюю историю и считается крупным специалистом по истории восточных религий в эллинистическом мире.

Упомянув в своей работе о Св. Павле четыре сновидения (или видения), в которых Господь, по словам самого апостола, открывал ему свою волю, она добавляет: «У Аполлония Тианского, современника Павла, проповедовавшего свою мудрость во всем тогдашнем обитаемом мире, было во время его странствий шесть подобных видений… и рассказывает он о них гораздо подробнее!» Исследовательница забывает, однако, упомянуть одну маленькую деталь: о жизни Аполлония Тианского мы впервые узнаем из сочинения Филострата, написанного между 217 и 245 годами н.э. Те, кому хотелось бы подорвать веру в описанные евангелистами чудеса Иисуса, часто указывают на то, что рассказы о них могли быть преувеличены. Тем более могут оказаться преувеличены чудеса, приписываемые Аполлонию, письменные свидетельства о которых относятся к временам, когда и Евангелия, и послания апостола Павла были широко известны на всем Ближнем Востоке и даже в Риме. Не исключено поэтому, что в своих рассказах о сновидениях Аполлония его биограф лишь подражает апостолу Павлу.

Переходя к Деяниям Апостолов, Мари-Франсуаз Базле подчеркивает, что «в них упоминается восемь наиболее значимых чудес Павла – очень немного по сравнению с тауматургической активностью великих языческих мистиков, чьи путешествия, особенно в последние годы жизни, представляют собой непрерывную череду знамений и чудес». В последнее время, даже среди официальных христианских богословов и экзегетов, стало принято сравнивать чудеса Христа с чудесами, совершенными Аполлонием Тианским и другими греческими тауматургами, давая тем самым понять, что рассказы о чудесах Христа являются лишь литературной переработкой древнейших повествований. Но по чести сказать, квалифицированным специалистам следовало бы отметить, что биографии этих «великих языческих мистиков», как называет их М.-Ф. Базель, были написаны восемь или девять столетий спустя после их смерти, в третьем веке н.э., то есть много позднее чудесных событий, описанных в Евангелиях и посланиях Павла. Правда, в свое оправдание М.-Ф. Базель об этом упоминает, но делает это лишь в примечании и только в связи с Аполлонием Тианским. Однако говоря о «чудесах», приписываемых Пифагору, она не уточняет, что описаны они были впервые в биографиях, составленных Порфирием в III веке н.э. и Ямвлихом в IV веке н.э., то есть девять и даже десять столетий спустя. Поэтому утверждать, будто чудеса апостола Павла и обращения, которые они за собой повлекли, принадлежат к числу явлений, «засвидетельствованных как в христианской, так и в языческой среде», по меньшей мере недобросовестно. Уверять, будто чудеса, которые традиция приписывает «великим языческим мистикам», «засвидетельствованы» – не более, чем пресная шутка. Однако подобные приемы, призванные поставить христианское благовестие под сомнение, оказывается тем, кто преподает сегодня в университетах Франции, явно на руку.

Обратите внимание, что термин «мистики» в применении к этим языческим чудотворцам тоже не безобиден, бросая тень на христианских мистиков последующих веков.

Чтобы лишить свидетельство Св. Павла его значимости, большинство современных католических богословов и экзегетов стараются показать, что мистические видения, предопределившие весь жизненный путь апостола, его проповедническую миссию и его учение, не представляли собой ничего из ряда вон выходящего. Мы знаем об этих видениях от самого Павла, кратко упоминающего о них в своих посланиях, а также из трех мест в Деяниях святых Апостолов. Одно из них представляет собой рассказ Св. Луки, автора Деяний, в двух других он вкладывает повествование о них в уста самого апостола. Я процитирую здесь то из них, где рассказчиком выступает Св. Лука:

«Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба; он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: „Савл, Савл, что ты гонишь меня?“ Он сказал: „Кто ты, Господи?“ Господь же сказал: „Я Иисус, которого ты гонишь… встань и иди в город, и сказано будет тебе, что тебе надобно делать“ Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя. Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел; и повели его за руку и привели в Дамаск; и три дня он не видел, и не ел и не пил». (Деян. 9 3-9).

Я не стану утомлять вас полным перечнем и разбором различных толкований этого текста, предложенных современными католическими экзегетами. Я это уже сделал в другом месте. Я лишь дам вам представление об огромном диапазоне отстаиваемых специалистами мнений. Так, один из них, Мишель Кенель, священник Оратории, преподаватель Священного Писания и руководитель исследовательской группы в Парижском Католическом институте, настаивает на важности этого события в жизни Святого Павла, но считает затруднительным судить о том, что в действительности произошло: «Поворотным моментом в жизни Павла было, безусловно, событие на пути в Дамаск, которое называют обычно его призванием, или обращением… Но что на самом деле произошло в этот день, понять трудно».[13] Другие, очень немногочисленные исследователи, доверяют этому рассказу, считая его достоверным. Один из них, Ален Деко, скорее историк, чем экзегет, отмечает даже, что небольшие противоречия между разными версиями рассказа являются лишь дополнительной гарантией подлинности события.

Фактически, однако, большинство современных богословов и экзегетов, в том числе считающих себя христианами, сводят это событие к своего рода внутреннему духовному опыту, не имеющему с рассказами об этом опыте ничего общего. Я не стану здесь пересказывать вам аргументацию, развернутую мной в небольшой работе, посвященной этой проблеме: Св. Павел: мистическое свидетельство.[14] Рассматривая два различных источника: Деяния и Послания Павла, критически настроенные авторы уверяют нас, будто все, о чем прямо не говорит Святой Павел, привнесено в рассказ автором Деяний, Святым Лукой. Именно на этом строит свои выводы о. Мишель Юбо: «Бросается в глаза различие между рассказом, переданным Святым Лукой, где Бог поражает Павла подобно удару грома и опрокидывает его на землю, в одно мгновение обращая преследователя в миссионера, и очень сдержанными автобиографическими деталями, которые мы находим у самого Павла в послании к Галатам… Подчеркивая свое пророческое призвание, Павел ни словом не обмолвился ни о видении света, ни о своей временной слепоте, ни даже о своем разговоре с Христом».[15] Отцу Юбо, похоже, не приходит в голову, что целомудренная сдержанность не позволяла Св. Павлу подробно рассказывать об оказанных ему Богом милостях. Режи Бюрне, в работе, предисловие к которой написано монсеньором Дюбо, из всех упомянутых отрывков считает подлинным лишь один: рассказ о призвании Павла. При этом превращение этого эпизода в мистическое видение он приписывает автору Деяний: «В отличие от апостола, который говорит о призвании, он преподносит это событие как мистическое переживание… Что касается Павла, то он понимает происшедшее с ним совершенно иначе. Для него речь идет прежде всего о призвании, о зове Бога, по которому он раз и навсегда становится „апостолом Иисуса Христа“».[16] Симон Легас, преподаватель экзегетики Нового Завета и семитских языков в Католическом институте Тулузы, сопоставляет этот рассказ с другими новозаветными эпизодами. Этому автору мы обязаны многими экзегетическим исследованиями – как книгами, так и статьями, опубликованными в специализированных изданиях. «На самом деле, – пишет он, – рассказ этот, несмотря на заимствования, представляет собой христианский текст, близкий к истории обращения Корнилия (Деян. 10. 1-48), возникший в тех же литературных кругах и принадлежащий, по всей видимости, тому же автору – автору книги деяний. В обоих случаях в первой сцене будущий обращенный приготовляется к своему будущему небесным видением… Из приведенных выше соображений нетрудно сделать вывод, что подобный рассказ не может быть передачей действительной последовательности событий: он слишком схематичен и полон заимствованных мотивов, чтобы историк мог бы не моргнув глазом принять его на веру».[17]

Я закончу, указав на работу, наиболее известную сегодня в католическом мире. Мари-Франсуа Базле настаивает на сдержанности Св. Павла. Она подчеркивает, что тот никогда не описывает свой опыт как «восхищение» и ни слова не говорит о своей временной слепоте. Павел, утверждает она, «никогда не описывает случившееся с ним по дороге в Дамаск иначе как внутреннее узнавание, не уточняя, как именно оно произошло».[18]

Затем она пытается проследить происхождение различных элементов повествования, которое заведомо считает далекой от реальности литературной композицией. По ее мнению, отдельные элементы его могут восходить к другим видениям апостола Павла. Она сопоставляет также рассказ Деяний с эпизодом Преображения, но ни тот, ни другой, не являются в ее глазах реальными событиями: для нее это лишь два литературных заимствования из одного источника. Еще одну аналогию этому рассказу она находит в мистериальных культах: «Рассказ Деяний основан на представлении о божественном, близком тем грекам, к которым оно было обращено: в мистериальных религиозных культах, в особенности культе Изиды и Элевсинских мистериях, ритуал посвящения представал как путь от тьмы к свету; языческие посвятительные изображения повествуют о переживании слепоты как «ночи веры», завершающейся мистическим откровением. Анания выступает в Деяниях как греческий мистагог – как тот, кто „отверзает очи“».[19] Далее наша исследовательница распространяет свои поиски аналогий на Ветхозаветные тексты: «В иудейских апокалипсисах мистик обыкновенно восхищается или возносится на небеса. Более всего рассказ Савла напоминает Книгу тайн Еноха, сочинение, первым христианам хорошо знакомое – для него, как и для Еноха, „третье небо“ было местом, где находился рай». [20]

Я пересказываю эти мнения очень кратко, хотя отдаю себе отчет в важности проведенных вышеупомянутыми авторами аналогий. Опыт Св. Павла безусловно вписывается не только в древнюю традицию эллинских мистериальных культов и традицию иудейской мистики, но и в другие религиозные традиции, в том числе Индии, Японии и Китая, не говоря уже о шаманских культах народов Океании и обеих Америк. Однако эти сближения, безусловно правомерные, не означают, что все подобные явления равнозначны. За похожими словами могут скрываться совершенно разные по своей подлинности и интенсивности переживания. Слова «я люблю тебя», к примеру, далеко не во всех ситуациях означают одно и то же. Главное, что нам здесь важно понять, это являются ли тексты, повествующие о видениях апостола Павла, литературными вымыслами, далекими от того, что он пережил на самом деле, или они правдиво описывают то, что он действительно испытал.

Что до меня, то я не являюсь специалистом по Св. Павлу и не отдал тридцати лет своей жизни преподавательской деятельности в этой области. Я не штудировал с отчаянным упорством религиозную литературу всех времен и народов, чтобы любой ценой опровергнуть выводы моих высококвалифицированных оппонентов. И все же, за очень короткое время мне довелось столкнуться с тремя случаями, очень напоминающими то, что, судя по тексту Посланий и рассказу Св. Луки, произошло с Павлом.

Первый из них произошел в Индии в 1904 году. Сундар Сингх, чей отец был сикхом, а мать исповедовала индуизм, был потрясен тем презрением, с которым христианские миссионеры относились к собственной вере. От злости на них он даже сжег свой экземпляр Евангелия. «При этом, – рассказывает он, – в моем сердце продолжало расти беспокойство и в течение двух дней я чувствовал себя несчастным. На третий день <…> я взмолился к Богу и сказал Ему, что если Он не пожелает открыться мне, указать мне путь спасения и положить моим душевным мукам конец, если молитва эта останется без ответа, то еще до захода солнца я пойду к железной дороге и лягу на рельсы под проходящий поезд.

Я продолжал молиться до половины пятого, ожидая явления Кришны, Будды, или другой фигуры индуистского пантеона. Они так и не появились, но зато комната моя стала постепенно наполняться светом. Я открыл дверь, чтобы посмотреть, откуда он шел, но снаружи было темно. Вернувшись, я обнаружил, что свет, густея, принимает форму висящего в комнате светящегося шара, а внутри его появляется не индийское божество, которое я ожидал увидеть, а живой Христос, которого я считал мертвым. Я вовек не забуду ни его просветленного и любящего лица, ни тех слов, что я от него услышал: “Почему ты гонишь меня? Смотри, ведь я умер на кресте за тебя и за весь мир”. Эти слова поразили мое сердце как молния, и я пал перед Ним на землю. Душа моя наполнилась миром и несказанной радостью, и вся жизнь моя полностью изменилась. Старый Сундар Сингх умер: родился другой Сундар Сингх, служитель живого Христа».

Двенадцатого июня 1969 года нечто подобное произошло в тюремной камере с Андре Леве, узником, отбывавшим пятнадцатилетний срок за то, что именуют нынче «антиобщественным поведением» (вооруженное ограбление нескольких крупных магазинов). Я предоставляю ему слово:

«Заключение не изменило меня к лучшему, а превратило в коварного и опасного зверя. Для такого хищного зверя, как я, значение имело лишь одно – свобода. Я чувствовал, что ради нее я готов на все, даже на убийство … Добрый Боженька, о котором говорил мне в своем письме аббат Л., мог мне дать утешение, но мир, который Он создал, внушал мне ненависть.

И вот однажды я бросаю вызов тому, в кого у меня нет веры. Я кричу ему: „Если ты действительно существуешь, приди ко мне. Так, слушай же: я назначаю тебе встречу на два часа утра. Поговорим“. Это было 11 июня 1969 г.

В тот день я уснул, как обычно, около одиннадцати, приняв ежедневную дозу снотворного, позволявшую мне проспать пять-шесть часов мертвым сном.

Двенадцатого июня 1969 года, среди ночи, кто-то трясет и будит меня. Я вскакиваю, думая, что в камере кто-то есть. Я готов драться. „Кто здесь?“ – кричу я. В ответ изнутри меня раздается голос. Он громко звучит у меня в ушах и отзывается внутри гулким эхом, словно в тоннеле.

– Ты назначил мне встречу, Андре. Сейчас два часа пополуночи.

– Кто ты? Что ты тут делаешь?

Я не чувствую страха. Я бросаюсь к двери, колочу в нее кулаками. Подходит дежурный надзиратель и спрашивает, в чем дело.

– Ты что, собираешься мне тут голову морочить?

Он явно не понимает, что я ему говорю и уверяет, что я не произнес ни одного членораздельного слова.

– Который час?

– Два часа утра. Два часа. Два ровно.

Я возвращаюсь к койке. Надзиратель уходит. Я делаю несколько шагов, и внутренний голос обращается ко мне снова, так же громко, как прежде.

– Поверь мне. Я твой Бог. Бог всех людей.

Я спокоен. Я отвечаю ему.

– Я никогда тебя не видел. Чего ты ко мне привязался? Я тебя не вижу. Я тебя не знаю. Проваливай.

И тут моя маленькая, темная камера, постепенно исчезает. Ни потолка, ни стен больше нет. У меня над головой небо. Вместо зеленых прутьев оконной решетки я вижу неописуемый свет, и в этом свете мне является человек. Человек, который мне не знаком. На его руках, ногах и груди видны кровавые раны.

И вновь я слышу голос, но он уже не во мне – его эхо раздается в камере. Он обращается ко мне со словами:

– Эти раны я принял и за тебя тоже.

И только в этот момент падает с моих глаз сотканная тридцатью семью годами греха пелена… Я – грешник, а Он – мой Спаситель.

Впервые в жизни я падаю на колени и преклоняю главу. Впервые в жизни я преклоняю колени и плачу, потому что впервые встретил того, кто хочет меня полюбить».[21] С этого дня Андре Леве неустанно ходит по тюрьмам, больницам, школам, неся людям свидетельство о совершившемся с ним чуде.

В 1974 году очень похожее обращение пережил на Яве молодой мусульманин, которому не исполнилось и восемнадцати лет. Бамбанг Дви Бьянторо был очень благочестивым молодым человеком. Пять раз в день он совершал положенные молитвы и прилежно изучал Коран. Вот как он рассказывает о том, что с ним произошло: «Однажды, совершая с Кораном на коленях вечернюю молитву, я увидел неожиданно яркий свет! То был не просто свет, а сотканная из света человеческая фигура. Это был очень красивый человек примерно моего нынешнего возраста, то есть лет тридцати четырех. У него были каштановые волосы, и одет он был в подобие белой туники. На уроженца Явы он похож не был. Его грудь словно светилась. Я не понимал, что со мной происходит. Губы этого человека не шевелились, но я чувствовал, что он обращается ко мне, говорит со мной. Это было странное чувство, потому что он говорил со мной, и я, хотя и ничего не слышал, все равно каким-то образом чувствовал, что он мне говорил. Он сказал по-явански: „Если хочешь спастись, следуй за мной!“ Я ответил ему, но лишь про себя, в сердце, потому что не мог пошевелить губами: „Кто вы?“ – „Я Иисус“, – ответил он. После этого свет постепенно рассеялся и погас. Я не знал, сколько времени это длилось. Может быть, несколько минут?» Но Бамбанг не понимает, что с ним произошло. Он не решается никому об этом рассказать. Тогда ему является второе видение, но «безмолвное и мимолетное». И лишь позднее, прочтя в Коране повествование о явлении архангела Гавриила Марии, он понимает, что ему явился сам Иисус. Закончив учебу, он стал искать людей, которые могли бы наставить его в новой вере. И позже, в Корее, в Межконфессиональном христианском институте он принимает, наконец, православие. Изучая труды Григория Паламы (византийского богослова XIV века) и работы современных православных богословов он постигает сокровенный смысл увиденного им света – смысл, который католики и протестанты не смогли ему разъяснить. В дальнейшем он становится Отцом Даниэлем, первым православным священником Индонезии.[22]

Мы можем быть стопроцентно уверены в том, что ни один из этих свидетелей не вдохновлялся в своих рассказах великими ветхозаветными теофаниями. Садху Судар Сингх принял крещение, но не присоединился ни к одной из христианских конфессий, свидетельствуя о Христе в популярных местах паломничества индуистов. Бамбанг, молодой мусульманин, стал первым православным священником Индонезии. Андре Леве, уверяю вас, хотя прямо я его об этом не спрашивал, и слыхом не слыхивал о Книге тайн Еноха. Он делится с людьми своим опытом в тюрьмах, больницах, школах, не ища при этом никакой известности, никакой славы.

Что, в таком случае, мешает нам признать, что Павел действительно пережил то, о чем он нам рассказывает? Я не хочу сказать, что приведенные мной свидетельства сводят очередные построения толкователей Павла на нет, потому что не в этом здесь дело. Но я убежден, что, знай они об этих свидетельствах, им пришлось бы свои позиции пересмотреть. Мы знаем, к примеру, что вспоминая одно из своих мистических переживаний, Павел восклицает: «Не полезно хвалиться мне; ибо я приду к видениям и откровениям Господним. Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю – в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которые человеку нельзя пересказать». И вот оказывается, что садху Сунгар Сингх переживал во время своих экстазов нечто очень похожее: «Я понял, – говорит он, – что имел в виду Павел, говоря „Было ли это в теле, или вне тела – не знаю“, ибо когда я был там, мне казалось, что тело у меня есть, и что у него есть форма, только соткана эта форма, если можно так выразиться, из света. Но касаясь его, я ничего не чувствовал. Это и было то, что Св. Павел называет духовным телом».[23]

Но самое худшее состоит в том, что даже знай наши экзегеты об этих свидетельствах, свои убеждения они вряд ли бы изменили. Ведь они вынуждали бы их взглянуть на многие письменные свидетельства, в том числе на евангельский рассказ о Преображении, да и ряд ветхозаветных текстов, другими глазами. Рассказ о фаворском свете – не литературное заимствование. То был самый настоящий свет, и апостолы Петр, Иаков и Иоанн его действительно видели, хотя на наш, земной свет он не был похож. И свет, который видел апостол Павел – тоже подлинный свет, а не литературный вымысел.

Есть и другие свидетельства, которые могли бы помочь им взглянуть на опыт апостола Павла иначе. Это, в первую очередь, свидетельства людей о своих переживаниях на грани кончины и в состоянии клинической смерти. Отец Мари-Эмиль Буамар был, без сомнения, первым, кто увидел близкое сходство между переживанием Св. Павла на пути в Дамаск и опытом клинической смерти.[24] Если бы экзегеты подняли головы от своих фолиантов и оглянулись вокруг, они увидели бы, что миллионы, а сегодня десятки миллионов людей по всему миру пережили нечто очень похожее на то, о чем пишет Св. Павел. Я сам встречал немало таких людей повсюду – во Франции, в Италии, в Германии, в Соединенных Штатах. Они не занимаются сочинительством. Но даже спустя десять или двадцать лет после пережитого они не могут о нем забыть – это событие полностью изменило их жизнь. Наши ученые – медики, хирурги, неврологи – уже давно потеряли к таким случаям интерес. В лучшем случае, они подыскивают им задним числом психологическое объяснение. Но с некоторых пор объяснения эти обнаружили свою несостоятельность, и в последнее время появляется все больше работ, авторы которых с готовностью принимают эти рассказы за чистую монету, за описание того, что эти люди действительно пережили.

На этот счет существует обширная литература, содержащая немало новых свидетельств, в том числе со стороны врачей, то есть специализированная медицинская литература.[25] Доктор Шарбонье успешно защитил в Реймсе диссертацию о экстра-нейронном сознании, то есть сознании вне тела, или вне мозга. Я сам немного помогал ему в поиске свидетельств – в те годы, когда явления эти были ещё малоизвестны.

В этих свидетельствах обнаруживаются как общие элементы, так и некоторые особенности. Я процитирую здесь лишь несколько из них – те, что содержат характерные детали, очень напоминающие рассказ Павла:

«Сначала я увидел подобие звезды, точку на горизонте. Затем солнце, гигантское солнце, чья поразительная ясность нисколько не смущала меня… казалось, этот странный свет был всецело светом любви…»

«И тогда этот яркий свет, этот лучащийся белый свет заполнил все мое существо и привел меня в состояние восторженного, возвышенного, неописуемого экстаза…»[26]

Заметим, что каждое такое видение света сопровождалось исходом из тела, нередко умирающий слышал голос – порою тихий, порою громоподобный, словно наполняющий собою вселенную. «Как сказать вам о Свете, Его надо пережить… То был свет чудный, яркий, струящийся, живой, невероятно чистый. То был океан Любви, но Любви чистой, той, что дает себя, ничего не требуя, Любви солнечной, и я был Любовью…»[27]

Еще более убедительными показались бы нашим богословам и экзегетам рассказы о подобных переживаниях, почерпнутые из житий святых. Такие видения света и разговоры со светоносными существами в них далеко не редкость. Я не стану здесь приводить примеры, так как составил из них целую антологию, приведенную в моей книге Чтобы Бог стал человеком – детальное их обсуждение вы найдете в работе Иоахима Боффе. Позволю себе процитировать здесь лишь несколько строк Св. Екатерины Сиенской: «Душа покинула мое тело и я видела тайны Божии, о которых невозможно рассказать на земле…». Замечу, что Екатерина Сиенская оставалась бездыханной в течение четырех часов.

Журнал Фигаро начал выпуск обширного сорокатомного издания под названием «Великие представители христианской духовности». Каждый том включает очерк об авторе, которому он посвящен, антологию его текстов и диск с записью этих текстов в исполнении Мишеля Лонсдаля, французского актера, известного своим интересом к духовной литературе. Собрание призвано помочь верующим открыть для себя свои духовные корни и представить христианство наилучшим образом для тех, кто с ним еще не знаком. Том, посвященный Святому Павлу, был, естественно, поручен Мари-Франсуа Базле, которая одним росчерком пера устраняет из жизни апостола все сверхъестественные моменты. Среди высокопоставленных лиц католической Церкви растет стремление разрушить традиционную веру, заменив ее христианством, где нет места ни чудесам, ни божественности Христа, ни даже самому Богу. Всякое личное начало из Бога оказывается устранено, и слово «Бог» можно вполне заменить, например, «Природой», сказав: «Природа все сотворила во благо» – да мало ли мы с вами слышали таких формул?

Как не увидеть в этом происки Сатаны – врага, который в Евангелии сходится с Иисусом в настоящем поединке и терпит от Него поражение? За прошедшие с тех пор века он проник в Церковь изнутри, подточил ее основы соблазном власти,[28] развратил духовенство и, действуя через специалистов, богословов и экзегетов, лишил содержания саму веру. Дух Лукавого проник всюду. Уйди прочь, Сатана!»

Вифлеемская звезда – чистый вымысел

Другой сюжет, позволяющий бросить тень недоверия на историческую ценность евангельских текстов, это рассказ о рождении младенца Христа. В Евангелиях от Матфея и Луки мы читаем, что Христос родился при царе Ироде. Но из других источников нам известно, что Ирод скончался за четыре года до нашей эры. А это значит, что Христос родился уже после его смерти. Именно поэтому были сделаны попытки подтвердить или уточнить дату рождения Христа, исходя из времени появления Вифлеемской звезды. Его пытаются связать с определенными атмосферными явлениями, или объясняют соединением в этот период времени других небесных светил. Но подобное соединение евангельское повествование ни в коей мере не проясняет. К тому же с астрономической точки зрения, подобное предположение совершенно неправдоподобно – совершенно немыслимо, чтобы находящиеся в соединении небесные тела, двигаясь с востока на запад, неожиданно повернули к югу. Наблюдались ли другие похожие явления? И можно ли предположить, что это соединение светил произошло ровно над местом, где родился Младенец? Звезды освещают землю со всех сторон, куда ни кинь взгляд. Отождествить звезду евангельского повествования с соединением двух небесных объектов – значит просто посмеяться над ним, лишить его всякой достоверности, поставить его в один ряд с чудесными, трогательными, но откровенно вымышленными волшебными сказками.

Даже Ратцингер /Бенедикт XVI попался в эту ловушку! Вот абсурдное объяснение, из тенет которого ему так и не удалось выпутаться: «Что можем мы на это сказать? Соединение Юпитера и Сатурна в зодиакальном знаке Рыб в 7–6 гг. до н.э. – это, похоже, установленный факт. Возможно оно послужило для вавилонских астрономов знаком, указывающим на рождение в Иудее „царя евреев“… Соединение планет могло стать толчком, первым сигналом…»[29] Папа признает, тем не менее, что Церковь первых веков смотрело на эту звезду совершенно иначе. Он сам цитирует Иоанна Златоуста, который в IV веке писал: «Достаточно посмотреть на траекторию этой звезды и ее движение, чтобы понять, что это была не обычная звезда, и не звезда вовсе, но невидимая сила, скрытая в этом облике. Нет ни одной звезды, которая двигалась бы в том же направлении, что и эта».[30] Вспоминает Ратцингер и поэтическое описание этого события Игнатием Антиохийским (ок. 100 н.э.), у которого солнце и луна кружат вокруг этой звезды. Не забыл он и Кеплера, который связал событие в Вифлееме с возникновением сверхновой звезды, а также со звездой, появление которой наблюдали в Китае – правда, в 4 году до н.э.! Но предположения эти довольно путаны и потому не слишком убедительны.

Подыскивая евангельскому повествованию астрономическое подтверждение, мы молчаливо признаем тем самым, что событие Рождества Христова ничем не отличается от всех остальных происходящих в мире событий. Поэтому вполне нормально и законно искать для него материальные, видимые причины. Но для тех, кто верит в божественность Христа, речь, наоборот, идет о событии, которое не принадлежит всецело этому миру, а знаменует вторжение в него мира иного, потустороннего. Поэтому чтобы понять такое событие, нужно идти другим путем, который Бенедикт XVI, цитируя Златоуста и Св. Игнатия, упоминает лишь мимоходом. И путь этот куда вернее, потому что он сразу же помещает рассматриваемое событие на тот уровень реальности, где оно на самом деле располагается. Папа мог бы процитировать и много других, более серьезных текстов. Я уже отсылал к ним читателя в своей книге «Мертвые говорят»,[31] но думаю, что не лишним будет привести их и здесь. Вот как в конце VI века рассказывает об откровении Волхвам Армянская книга детства:

«В знамение рождества вы узрите на Востоке звезду, превосходящую яркостью солнце и небесные светила, ибо не звезда это будет, но ангел Божий». Далее тот же текст сообщает нам другие подробности, заимствованные, как нас уверяют, из более древней, сирийской версии: «Этой же ночью послан был в Персию ангел-хранитель. Он явился обитателям этой страны в образе звезды… ангел-хранитель, принявший облик звезды, вернулся, чтобы указывать им путь».[32] В арабской версии мы находим рассказ, согласно которому звезда действительно обернулась ангелом, меняя свой облик по своей воле: «И в этот момент ангел явился им в форме звезды, которая до тех пор была для них путеводной».[33]

Но самым знаменитым текстом об этом событии является гимн Св. Ефрема Нисибийского, жившего в IV веке. Мария беседует в нем с Волхвами:

«Когда я зачала, ангел открыл мне, что мой сын станет царем и поведал мне, как и вам, что венец дан ему свыше и никогда не отнимется от него. – Теперь понятно, что ангел, о котором ты говоришь, – отвечали ей Волхвы, – явился нам в обличье звезды и возвестил, что Сын твой превзойдет звезды славою и величием… То был ангел, без предупреждения принявший иной облик».[34]

Нам известно, что христиане первых веков никогда не изображали ангелов в облике крылатых существ, из опасения, безусловно, что их могут спутать с крылатыми фигурами языческой мифологии. Порой они представляли их в виде звезд. Примером может служить сцена жен-мироносиц у пустой гробницы на фреске в Дура Европос. Мы видим на ней Марию Магдалину и другую Марию, но ангела (согласно Луке), или двух ангелов (согласно Матфею и Марку), возвещающих им о воскресении Иисуса, ожидающего их в Галилее, на ней не найти. Однако присмотревшись внимательнее, мы увидим по обеим сторонам от входа две огромные, вытянутые вертикально звезды. Они-то и есть ангелы!

Это истолкование находит несколько подтверждений. Процитирую прежде всего свидетельство Пьера Монье, о котором я вам рассказывал выше. Комментируя в продиктованных им записях матери эпизод с Вифлеемской звездой, он связывает эту звезду с миссией, которую Бог поручил ему и еще нескольким людям, как, например, Ролану де Жувенелю. Вот его свидетельство: «Звезда, явившаяся на небе с Востока и побудившая волхвов отправиться в Вифлеем, где предстояло родиться предвечному Царю, была посланным Богом посредником и проводником…»[35]

Явлением, ближе всего напоминавшим Вифлеемскую звезду, стал так называемый «солнечный танец», наблюдавшийся в 1917 году в Фатиме во время явления «Пресвятой Девы», как принято говорить на латинском Западе – иными словами, Пресвятой Богородицы. Эти явления сыграли и до сих пор продолжать играть в католическом мире огромную роль. Фатима стала таким же важным центром паломничества, как Лурд; в ней была выстроена огромная базилика и множество паломников стекаются туда со всех концов мира. Во время своих посещений Матерь Божия поведала встретившим ее детям много важных вещей, предсказав скорое окончание войны и будущие гонения на христианство в России. Рассказала она и о странном видении, в котором Папа, епископы и все верные подвергались истреблению – некоторые видят в нем более или менее прикровенное указание на грядущую гибель католической Церкви.

Эти явления Богородицы в Португалии трем детям-пастухам сопровождались удивительным зрелищем: десятки тысяч людей своими глазами видели, как солнце, проделав в небе целый ряд невероятных движений, ужаснув их, словно устремилось к земле. То же наблюдали и некоторые люди, находившиеся в сорока километрах от Фатимы. Вот краткий отрывок из их свидетельств: «Солнечный диск перламутрового цвета закрутился в головокружительном вихре. То не был всего лишь блеск огромной звезды. Солнце стремительно вращалось вокруг своей оси. Внезапно крики ужаса раздались в толпе. Солнце, продолжая вращаться, окрасилось в кровавый цвет и, словно сорвавшись с небосвода, устремилось к земле, грозя раздавить нас своей огненной массой. Мы пережили ужасные мгновения».[36]

Люди действительно «видели» это явление, но ни одна из обсерваторий мира не зарегистрировала этот «солнечный танец». Подобные явления света и светового шара не раз встречаются в житиях святых и описаниях клинической смерти. Все эти световые явления не имеют ничего общего с теми, что мы наблюдаем в обычной жизни. Свидетельства о них многочисленны, но они все еще требуют изучения.

Православная позиция

Одни лишь православные позволили себе вежливо не согласиться с поздней датировкой новозаветных текстов. Признавая ценность проделанной специалистами текстологической работы, они отказались от пересмотра данных Предания: «В работах подобного рода трудно избежать того или иного выбора. Некоторые из них касались лишь отдельных деталей, тогда как в других делались далеко идущие выводы, в частности, имеющие отношение к вопросам подлинности некоторых новозаветных книг. Именно в этих последних порой были сформулированы позиции, которые показались православной богословской комиссии неприемлемыми».[37] Православные сумели увидеть, что речь шла не просто об атрибуции новозаветных текстов тому или иному автору: под вопросом оказывалась подлинность этих текстов и их священный авторитет. Именно тогда профессор Николай Куломзин, один из немногих православных, принимавших участие в работе над этим экуменическим изданием, счел необходимым обратиться к редакционному комитету TOB со следующим заявлением: «Учитывая серьезность проблемы, ни внесенные православными коррективы, ни отдельное ими написанное предисловие ситуацию изменить не могут. Разумно было бы поэтому рассматривать TOB как результат сотрудничества католиков и протестантов, в котором православные принимали заинтересованное участие, не беря на себя ответственности за результат». Сделав это заявление, профессор Куломзин вышел из состава редакционного комитета. Другой православный участник, о. Князев, продолжил сотрудничать с комитетом, но «участие его было эпизодическим».[38]

Недостаточно, однако, опровергнуть аргументы тех, кто предпочитает думать, будто Евангелия являются позднейшими сочинениями, не имеющими прямого отношения к реальным событиям жизни Христа. Необходимо иметь в виду причину, по которой они пускаются в подобные доказательства. Дело в том, что эти экзегеты и богословы просто-напросто утратили веру. Это, конечно, их право. Но они настолько убеждены, что путь к неверию неизбежен, что идут на все, пытаясь увлечь на него и других. Впрочем, это тоже их право. Проблемы начинаются лишь тогда, когда они, пытаясь добиться своего, начинают игнорировать или недооценивать несомненные факты и измышляют взамен другие, ничем документально не подтвержденные. Иными словами, они прибегают ко лжи, к откровенной манипуляции. Перед нами желание разрушить традиционную веру, заменив ее собственными убеждениями. Драматизм ситуации заключается в том, что делают они это при участии и поддержке церковной иерархии Запада, не встречая негодующего сопротивления со стороны верующих. А это значит, что в большинстве «верующих» западной Церкви вера, на самом деле, уже мертва.

2. Критика содержания вероучения

Драма Запада

Прежде чем приступить к обсуждению различий между Востоком и Западом, мне кажется важным охарактеризовать тот интеллектуальный мир, в котором существует сегодня западная религиозная мысль. Это нужно нам для того, чтобы понять тот ужасающий кризис веры, который переживает сегодня Запад и из которого он так и не сумел выйти. Я скажу для начала несколько слов о двух учителях Церкви, оказавших решающее влияние на все западное богословие. Все центры подготовки будущего духовенства по сей день провозглашают своими главными авторитетами Блаж. Августина и Св. Фому Аквинского. Именно к этим учителям отсылают и сегодняшние авторитеты католической Церкви тех верующих, которые желают глубже познакомиться с основами христианского вероучения. Оба они признаны и официально именуются «учителями Церкви».

Блаж. Августин (354-430), учитель Церкви

Да, я это знаю и готов согласиться: есть у этого автора поистине замечательные страницы, особенно те, в которых он говорит о своем личном отношении к Богу. Он мастер блестящих афористических формул, таких, как «люби и делай, что хочешь», или «Бог, который ближе мне, чем я сам». Но богословию нужен иной фундамент. Оно выстраивается из выверенных, отточенных тезисов. Многие столетия сотни людей читают и перечитывают труды этого гиганта богословской мысли, размышляют над его текстами и не перестают восхищаться и насыщаться ими. Это, безусловно, один из тех авторов, чья мысль наложила неизгладимую печать на всю западную цивилизацию, как верующих, так и неверующих. Все это мне известно. Вот почему я предоставлю вам судить о взглядах этого человека самим. Я не стану предлагать вам своих толкований, а представлю вам краткий свод его главных мыслей, исходя из его собственных текстов. Вы сами увидите, что они достаточно ясны и говорят сами за себя. Хочу еще раз заметить, что речь идет не об изолированных текстах, написанных в полемических целях или в связи с какими-то особыми обстоятельствами, а о текстах магистральных и наиболее показательных. Судить о них я предоставляю вам. Не дайте себя обмануть ни ауре, которой они в нашей культуре окружены, ни попыткам некоторых историков их «реабилитировать». Сами эти попытки красноречиво свидетельствуют о зле, который взгляды этого автора причинили. Судите о нем непредвзято, как если бы речь шла о забытом и не известном никому персонаже.

Его учение о первородном грехе

Греческого языка Блаж. Августин так и не выучил. Он сам рассказывает об этом в Исповеди. Как ни бились его учителя, как ни доводили его наказаниями до слез, научиться греческому он, несмотря на все старания, так и не смог, хотя по структуре своей латынь и греческий очень близки, а их системы склонения и спряжения весьма схожи. Греческий был языком культуры. На протяжении всей долгой римской истории, как в эпоху республики, так и во времена империи, все философские школы пользовались исключительно греческим языком, даже если родным языком преподавателей и учеников был латинский. Во Франции, как и во многих европейских странах, студенты коллежей и университетов изучали греческий, хотя их родной язык по структуре своей сильно от него отличался. Они владели им на уровне, позволявшем читать в подлиннике новозаветные книги, а также тексты великих ораторов, историков и философов античности.

Незнание греческого имело для Августина свои последствия, хотя на его образовании сказались и другие, более личные факторы. Комментируя трудную фразу из послания к Римлянам апостола Павла (V. 12-14), Августин понял ее в том смысле, что мы все участвовали в грехе Адама (грех, «в котором» все согрешили). И лишь друзья Августина объяснили ему, что подобное понимание ошибочно и фраза означает на самом деле: «Адам … в котором все согрешили».[39]

Без крещения всех ждет ад

Отсюда вывод: Для Августина, жизнерадостный новорожденный малыш в Адаме уже согрешил, заслужив себе, тем самым, вечное проклятие. Только крещение может избавить его от ада, и все, что ему надо сделать, чтобы спастись, это получить таинство Крещения. Сделав это, он, как посылка, будет доставлен прямиком в рай безо всякого усилия со своей стороны. Если же он этого не сделает, то изобретенное Августином участие в грехе Адама отправит его, так же автоматически, в преисподнюю. Я уже написал об этом подробно в книге, опубликованной одним православным издателем.[40] Вполне вероятно, что если бы Блаж. Августин не был введен в заблуждение неправильным переводом, эта странная мысль никогда бы не пришла ему в голову. Но ясно также, что если бы Августин больше доверял любви Божией, он наверняка заподозрил бы свою ошибку и не раз подумал бы, прежде чем пускаться в столь чудовищные богословские спекуляции. Простая толика здравого смысла могла бы его от них удержать. Но почему не нашлось этой толики здравого смысла ни у кого из его последователей за много веков? Неужели все дело только в его огромном авторитете? Но ведь уже один из современников Блаж. Августина, Юлиан Экланский, решительно возражал ему, обвиняя в том, что христианский Бог превзошел у него жестокостью богов языческих, став палачом невинных младенцев. Другие современные ему богословы предложили на Карфагенском соборе компромиссное решение, напоминающее позднейшее католическое учение о «лимбе»: некрещеные младенцы не принимаются в небесные обители, но не становятся и добычей дьявола. Так что не все богословы эпохи Августина были такими же формалистами, как он. Но Блаж. Августина это решение не устраивало! Отягощенный серьезными психологическими проблемами, он считал такое решение неприемлемым. Под его давлением местные Церковные соборы осудили мнения возражавших ему епископов. Он настоял на своем: младенцы должны были отправляться в ад. Что же было дальше? В течение более пятисот лет западная цивилизация пребывала в упадке. К концу высокого средневековья, когда на Западе возродилась интеллектуальная жизнь, богословы поспешили восстановить связь с утраченной традицией. Но традицией этой и был для них, в первую очередь, Блаж. Августин. По-видимому, это и послужило психологическим фактором, обусловившим некритичное восприятие его мысли.

Когда Блаж. Августину, уже в старости, сказали, что это его учение довело многих родителей до отчаяния, он признал, что если младенцы при жизни иных грехов, кроме соучастия в первородном грехе Адама, совершить не успели, то пребывание в аду будет для них, по сравнению с прочими, наиболее безболезненным, хотя они и останутся навеки «cum diabolo», с дьяволом.

Отсюда и пошел многовековой обычай оставлять возле новорожденного зажженную свечу, чтобы можно было быстро крестить его, окажись его жизнь в опасности. Но богословские заблуждения – это не просто споры между специалистами-интеллектуалами: на практике они могут обернуться бедой. Мне вспоминается, как в 1945 году в соборе города Кимпера проповедник во время поста напомнил присутствующим в храме дамам, что в случае выкидыша им следовало вскрыть полость с зародышем, чтобы незамедлительно его крестить, так как в противном случае он окажется навеки отлучен от Бога. Представляю себе, какое чувство вины это могло вызвать у женщин, с которыми подобное в жизни произошло! Я мог бы привести много других примеров, когда подобное представление о первородном грехе имело практические последствия.

Что касается проблемы, связанной с этим представлением о первородном грехе, то на ее богословском решении заметно сказываются психологические и культурные факторы.

Когда я указывал в своих богословских курсах на заблуждения Августина, коллеги предупреждали меня: ты не вправе критиковать ни Блаж. Августина, ни Св. Фому. Церковь уже много столетий преподносит их верующим как непогрешимых и достойных почитания учителей. Своей критикой ты можешь смутить их умы и подорвать авторитет Церкви. Иными словами, чтобы сохранить авторитет Церкви, верующих нужно обманывать, как и прежде. На самом деле, говоря в более технических терминах, мне представляется, что в данном отношении богословие Августина является прямым кощунством. Именно так и думал, как мы уже видели, его современник Юлиан Экланский. Беда в том, что Блаж. Августин сумел навязать свои взгляды всей западной Церкви. В своей книге Христос и карма[41] я показал, как в течение последних десятилетий двадцатого века богословы Запада постепенно освобождались от этих ложных воззрений. Впрочем, официальная Церковь так и не сумела их до конца преодолеть, поскольку судьба умерших некрещеных младенцев не проясняется и в новом Катехизисе. Нам «позволено надеяться», что Бог нашел иной способ совершить их спасение. Иными словами, католическая Церковь не вполне уверена, что Бог нашел этой проблеме решение, но вы можете на это надеяться. И это после двух тысяч лет христианства!!! Возможно, наши богословы могли бы Богу в этом помочь? Подсказать Ему способ спасти этих младенцев, хотя и некрещеных? К тому же, в конечном счете было найдено решение более мягкое, чем то, что предложил Августин. Согласно ему, для младенцев, умерших вне крещения, рай остается недоступным – это сомнению не подвергалось – после смерти они попадают в «лимб», где, по мнению нашего профессора догматики Парижского католического института, высказанному им в 1960 году, их ждут «позитивное интеллектуальное удовлетворение» и «частичные истины»! На это же могут рассчитывать и умершие без крещения взрослые. Таковым было учение католической Церкви до Второго Ватиканского собора (1962–1965). В соответствии с учением Блаж. Августина, богословы неизменно учили, что стяжать так называемое «блаженное видение» без крещения невозможно. Это рассматривалось не как наказание, а просто как факт. Если спасти от болезни способна одна-единственная вакцина, человеколюбие доктора вам ничем не поможет. Если вам сделали прививку, вы спасены; если нет – ваше дело плохо! Так и с крещением. Только Второй Ватиканский собор позволил Церкви освободиться от наследия Августина и признать, что всякий, кто прожил жизнь по совести, не кривя душой и самоотверженно служа ближнему, будет спасен, и спасен в полном смысле этого слова – даже если он не крещен.

Бесполезно говорить, что в богословской традиции христианского Востока ничего подобного не найти. Св. Исаак Сирин (конец седьмого века), молился об обращении Сатаны, а многие православные поступают так и по сей день.

Магическая действенность крещения

Вся предшествовавшая Августину богословская традиция, как на Востоке, так и на Западе, именовала крещение «таинством Веры». Блаж. Августин заключает отсюда, что несмысленный и мирно посапывающий во сне розовощекий младенец после крещения немедленно обретает веру. И не стоит спасать положение, оговаривая, что, мол, семя веры зароняется в его душу, или что-то в этом роде. Нет, уверяет Августин, с этого момента у него есть вера, и потому он спасен. Сталкиваясь с такой упрощенной логикой, трудно не заподозрить, что мы имеем дело с поистине примитивным мышлением.

Поражает то, сколько времени понадобилось католической Церкви, чтобы от этой магической концепции освободиться. Ведь только в ХХ веке положение, наконец, изменилось. Не будь этот предмет настолько серьезен, не имей он для верующих таких серьезных последствий, неспешность этой эволюции могла бы заинтересовать психологов и, возможно, психиатров. В уже цитированной мной книге Христос и карма я писал об этом подробно.

Излишне говорить, что ни один из богословов христианского Востока никогда не истолковывал выражение «таинство веры» подобным образом.

Его учение о благодати

Понятие благодати играет в Западном богословии важнейшую роль. Речь идет о своего рода внутренней установке, одновременно психологической и духовной, о сильнейшем духовном побуждении, о духовной помощи, призванной преодолеть нашу слабость, наш недостаток мужества или веры. Западное богословие различает множество видов благодати, строго разграничивая их между собой в зависимости от таинства или жизненных обстоятельств, в которых она сообщается: благодать крещения, благодать брака, благодать мирной кончины, но также благодать достаточная, благодать предваряющая, благодать освящающая… Я насчитал у некоторых уважаемых авторов до семнадцати ее разновидностей. Разбираясь в них, невольно чувствуешь себя больничным пациентом, которому сестра вводит, тщательно подбирая дозы, различные лекарства.

Все учение о благодати Блаж. Августина соответствует тому, что впоследствии получило название «действенной благодати», которую следовало отличать от всех других ее видов. Слово «действенная» здесь нужно понимать в самом прямом смысле: это благодать, которая полностью достигает цели и всецело осуществляет предпринятое. Посредством «действенной благодати» Господь внушает человеку свободное желание того, что Ему угодно. Напрашивается мысль, что Бог в таком случае руководит действиями человека от начала и до конца, а впечатление, будто человек, исполняющий Его волю, действует свободно, является всего лишь иллюзией. Но нет: суть «действенной благодати» в том и состоит, что она изнутри повелевает вам свободно сделать тот выбор, который угоден Богу. Перед нами явное логическое противоречие. Я не стану сейчас посвящать вас в споры, разгоревшиеся в свое время вокруг Янсения и янсенизма в целом, но я убежден, что Янсений прекрасно понял Блаж. Августина, сделав вывод, что нельзя осуждать ученика, не осуждая тем самым и его Учителя. Такое представление о ничтожестве человека перед лицом «Всемогущего» Бога делает его всего лишь марионеткой в руках Всевышнего.

Скажу сразу, что ничего подобного у богословов христианского Востока мы не найдем. Специального учения о благодати у них, собственно говоря, вообще нет, но зато у них есть учение об обожении, а это совсем не то же самое. «Благодать» – это действие, которое производит в нас Бог, в то время как «обожение» – это нечто совершенно иное: это наше участие в самом Божественном бытии.

Бог не желает, чтобы спаслись все

Читая у апостола Павла, что Бог «хочет, чтобы все люди спаслись»,[42] Блаж. Августин тут же, перефразируя, поправляет его. Я цитирую Августина в передаче Св. Фомы Аквинского, другого великого учителя Запада. Вы сможете легко убедиться в преемственности между этими великими учителями западной Церкви, что позволит мне убить сразу двух зайцев. Вот как понимает слова апостола Св. Фома: «Именно Бог желает спасения всех, кто спасается, но отсюда не следует, говорит Блаж. Августин, что не существует людей, которых Бог не хочет[43] спасти; отсюда следует лишь, что против желания Бога не спасется никто. Слова апостола можно применить к разным категориям людей, но это не значит, что они относятся ко всем, кто в эти категории входит. Поэтому смысл их следующий: Бог хочет, чтобы среди избранных были мужчины и женщины, иудеи и язычники, дети и взрослые, но спасение не распространяется на всех, кто к каждой из этих категорий принадлежит».[44]

Перед нами явная интеллектуальная недобросовестность. Автор словно смеется над миром и, что того хуже, над самим Господом Богом. Как могут подобные люди выступать в роли учителей Церкви?

Я понимаю, конечно, что заставляло этих учителей искажать тексты подобным образом: озираясь вокруг, они видели, что подавляющее большинство современников были весьма далеки от святости. Однако вместо того, чтобы перетолковывать тексты Павла в соответствии с собственными домыслами, им следовало, прислушавшись к нему, радикально изменить свое представление о любви Божией и тайне человеческого бытия. Им следовало принять слова апостола всерьез и, поверив в любовь Божию, не подвергать ее сомнению, а сказать себе, что за видимостью вещей непременно скрывается неисследимая тайна и Бог сумеет спасти всех тех, кто представляется нам погибшим. Но вместо этого они усомнились в любви Божией и повели себя точь-в-точь как Адам и Ева в сказании о первородном грехе.

К счастью, в этом важном пункте, как и во многих других, католическая Церковь не приняла в конечном счете их взглядов и ясно провозгласила, что Господь желает спасения всех людей. Но зачем тогда отсылать нас по важнейшим вопросом вероучения к людям, чьи ошибки Церковь сама же признала?

«Осужденное большинство»

Блаж. Августин, на котором греховное прошлое оставило тяжелый след, был убежден, что огромное большинство людей обречено на погибель. Это и есть пресловутая «massa damnata», о которой он так часто писал, будучи убежден, что большинство людей от рождения заслужили вечное проклятие соучастием в грехе Адама. Бог, однако, полагал он, в своем милосердии решил все же даровать некоторым из них спасение. Но лишь очень немногим. Я ничего не придумываю и нисколько не преувеличиваю. Вот что говорит нам Блаж. Августин:

«Позволив, чтобы людей, которые, как он знал, лишены Его милости, родилось так много, Создатель хотел, чтобы множество их неизмеримо превосходило число тех, кого Он изволил предназначить в качестве сынов обетования к славе Своего царствия, дабы самим множеством осужденных явить, насколько малое значение в глазах праведного Бога имеет число людей, справедливо обреченных проклятию. Но еще и для того, чтобы те, кто был искуплен от этой клятвы, поняли тем самым, что постигшую стольких людей участь эта масса их вполне заслужила: не только те из них, кто усугубил первородную вину собственными преступлениями, но и младенцы, связанные узами первородного греха и покинувшие этот мир, не получив благодати Посредника. Поистине вся эта масса осужденных получила бы заслуженное воздаяние, если бы Гончар, не только справедливый, но и милосердный, не изготовил из нее не по справедливости, а по благодати своей, несколько сосудов, предназначенных для высших почестей; именно поэтому приходит он на помощь к не имеющих никакой заслуги младенцам и на подмогу старшим, позволяя им хоть малые заслуги приобрести». (Письмо 190, гл. 2, §10).

Как примирить подобную мысль с той любовью, которую Бог явил нам в Евангелии, и, в частности, с евангельской притчей о блудном сыне, которая в православной традиции справедливо именуется притчей о милосердном отце? В персонаже, которого рисует нам здесь Блаж. Августин, лик Божий разглядеть нелегко. Перед нами, скорее, лик Сатаны! И не думайте, что я привел вам какой-то нехарактерный или не очень удачный текст, где автор в полемическом азарте высказался необдуманно. Ничего подобного! Это его постоянная и любимая мысль. Никто еще не смог привести мне хоть одного текста, где он от нее отказывается. У него явно были серьезные психологические проблемы.

Именно ему, так или иначе, обязаны мы тем представлением о жестоком и мстительном Боге, которое веками отягчало совесть христиан Запада. Это признают все историки европейской мысли. Обратите внимание на атмосферу лютеранского благочестия, которой пронизаны фильмы датчанина Карла Дрейера или шведа Ингмара Бергмана – невыносимо удушливую и пронизанную тревогой! Посмотрите как распространилось это учение Блаж. Августина в церковных приходах Франции и Латинской Америки, в католических миссиях в Азии, в многочисленных университетах, основанных по всему миру иезуитами. Можно сколько угодно сыпать красивыми цитатами, найденными у Августина, но вы знаете теперь, какое богословие за этими вдохновенными формулами стоит.

Ориген, церковный учитель третьего века, считал, что все люди, даже самые грешные, обратятся к Богу. Даже демоны, после тяжелых испытаний, вновь будут приняты, полагал он, в ангельские сонмы. В конечном итоге сам дьявол «будет уничтожен, но не в том смысле, что будет обращена в ничто дарованная ему Богом субстанция, а в том, что извращенности его воли, виной которой не Бог, а он сам, наступит конец».[45] Св. Григорий Нисский, в IV веке (современник Блаж. Августина) полагал, что воплощение Бога стало благодеянием «не только для погибшего творения (человека), но и для виновника нашей погибели … Он избавил человека от порока и исцелил самого виновника порока». По мнению Жозефа Тюрмеля, у которого я заимствую эти цитаты, Св. Григорий считал дьявола уже обращенным. Похоже, что и Св. Иероним поначалу соглашался с мнением Оригена о спасении злых духов, и лишь позднее пришел к выводу, что спасутся лишь люди.[46]

Какая огромная разница! Словно глоток свежего воздуха. Какая свобода мысли! Какая широта взгляда! А главное – какое возвышенное представление о любви Божией: абсолютной, всеобъемлющей, безусловной, безоговорочной! Мы знаем также, что Св. Исаак Сирин, подвижник IV века, молился о спасении Сатаны! Тот же дух пронизывает и некоторые из посланий, которые умершие сумели донести до нас из потустороннего мира. В книге «Мертвые обращаются к нам» я объяснил, что некоторые из множества адресованных нам из потустороннего мира посланий, истинных или лживых, представляют исключительный интерес. Лично я очень доверяю сообщениям Пьера Мунье и Ролана де Жувенель. По сравнении с этими гигантами христианской мысли, Св. Августин выглядит жалким душевнобольным!

Излишне говорить, что у богословов христианского Востока нет, насколько мне известно, ни одного текста, где Бог представал бы таким, каким мы видим Его у Блаж. Августина. Греческие отцы тоже часто писали глупости, и притом самые разные, порой просто поразительные. Из них можно составить целую библиотеку. Но восточные Церкви не приняли этих ошибочных мнений и не выстроили на них официально принятую всей Церковью догматическую систему.

Учение Блаж. Августина о Троице

Блаж. Августин много писал о тайне Пресвятой Троицы. Но при этом, в отличие от большинства современных авторов, он никогда не исправлял своих текстов. Когда написанное ему не нравилось, он не уничтожал старый текст, заменяя его другим, новым. Он просто добавлял к написанному новые страницы. Именно так создавался огромный трактат о Троице, где эволюция мысли автора прослеживается как на ладони. Суть его учения можно, однако, сформулировать очень кратко. Три лица Троицы соответствуют для него трем способностям. Так, память соответствует Отцу, ум Сыну, а любовь – Святому Духу. Это не означает, конечно, что Отцу ум и любовь не присущи. Речь идет лишь о качествах, которыми то или иное Лицо обладает по преимуществу. В ходе трактата эти соответствия постоянно меняются: любовь, например, приписывается преимущественно Отцу… Но так или иначе, способности, присущие каждой отдельной личности, распределяются у него, более или менее убедительно, по трем ипостасям. В конечном счете, он даже приходит к следующей триаде: памятование себя, знание себя, любовь к себе. Создается впечатление, что речь идет не о трех Лицах, а об одном единственном.[47] Как многие авторы уже замечали, перед нами своего рода Троица наоборот. На самом деле христианская тайна Пресвятой Троицы так и осталась Августину неведома. Он и сам настойчиво утверждал, что для познания ее он в христианском откровении не нуждался. Свое учение о Троице Блаж. Августин позаимствовал у языческих философов, и в первую очередь у Плотина. Он лишь переложил их философские конструкции на язык христианского богословия. Оливье дю Руа подытоживает свое фундаментальное исследование учения Августина о Троице следующим образом: «Разум Августина прошел евангелизацию верой не до конца». И тут же он указывает на последствия: «Деизм XVIII и XIX веков является, возможно, последним плодом этого ‘intellectus fidei’ (уразумения веры) в Троицу, основанного на неоплатонической философии».[48] Учение Августина о Троице, изложенное в его трактате, способно лишь заронить сомнение в душах верующих и заменить для них христианскую Троицу философской системой. Тех, кто не исповедует христианство, его философские спекуляции могут заинтересовать, но посвятить их в тайну христианской Троицы они бессильны.

Богословы христианского Востока никогда не пытались проникнуть в тайну Пресвятой Троицы и дать ей рациональное объяснение. Прибегая к сравнениям, к образам, они никогда на такое объяснение не дерзали. Именно поэтому, вероятно, Троица никогда не сводилась ими к двоице, как это нередко случалось на Западе, где о Св. Духе вообще редко заходит речь.

Я не собираюсь, конечно же, осуждать Блаж. Августина как человека. Я охотно верю, что это был самый настоящий святой. Речь идет лишь об оценке тех бед, что наделала его философия. И восклицание отца Амеля, обращенное к его подлинному убийце, здесь более чем уместно: «Уйди прочь, Сатана!»

Св. Фома Аквинский (1224–1274) был канонизирован в 1323 и провозглашен «учителем Церкви» в 1567 г., после чего на три столетия о нем забыли. Кардинал Ньюмен в своей Apologia pro vita sua рассказывает, как он был удивлен, обнаружив, что в Риме имя Св. Фомы было практически неизвестно. Извлеченный в 1880 году из забвения папой

Львом XIII, он был провозглашен «общим учителем», то есть обязательным авторитетом для всех католических богословов. Это означает, что даже в орденах, где существуют собственные богословские школы, например, у францисканцев или иезуитов, приоритет для всех, к какой бы духовой традиции они не принадлежали, должен отдаваться мнениям Св. Фомы.

Чаще всего Св. Фома развивает мысли Блаж. Августина, пытаясь обосновать их логически, опираясь на учение Аристотеля. Труды Аристотеля (IV век до н. э.) были незадолго до этого переведены на латинский язык Иаковом из Венеции, насельником норманнского монастыря Мон Сен Мишель. Известно, что комментируя один из аристотелевских трактатов, Св. Фома написал собственное сочинение на ту же тему, так что серьезное влияние Аристотеля на богословие Аквината не вызывает сомнений.

Зло не имеет с грехом ничего общего

Следуя языческой логике Аристотеля, Св. Фома полностью отошел от иудео-христианских представлений о происхождении зла в любых его формах, и смерти в том числе. Книга Бытия объясняла страдание и смерть разрывом между человеком и Богом, тогда как Св. Фома в своих размышлениях на эту тему предпочитал следовать языческим философам, и в первую очередь стоикам. «Показательно, пишет о. Сертилланж, что посвятив проблеме зла девять глав свое богословской Суммы, Фома ни разу не вспоминает ни о Сатане, ни о первородном грехе. И то и другое для него лишь частные случаи, о которых в свое время у него пойдет речь, но вовсе не они лежат у истоков мирового зла».[49] А это значит, что его взгляды решительно расходятся с вековым учением Церкви, и тем более с ее последним, опубликованным в 1992 году Катехизисом: «Откровение дает нам несомненную веру в то, что вся человеческая история отмечена первородным грехом, свободно совершенным нашими прародителями».[50] Эта формулировка остается, конечно, в плену линеарной концепции времени с ее представлениями о до и после, хотя мы знаем сегодня, что на определенном уровне реальности времени не существует. Однако, не разделяя в этом пункте предложенную Катехизисом формулировку, мы видим все же, что он указывает на четкую связь между нынешним состоянием мира и первородным грехом. В учении Св. Фомы наши отношения с Богом неизбежно предстают в несколько ином свете. Согласно его гипотезе, все формы зла, существующие на физическом уровне, в том числе смерть, не имеют к отношениям, в которых мы находимся с Богом, ничего общего. Наши отношения с Ним определяются лишь нашим духовным развитием. В итоге важнейшая сторона нашего материального существования оказывается из этих отношений совершенно исключена. Следуя иудео-христианской традиции мы готовы признать, что все наши беды проистекают из вторичных причин, среди которых наука и техника стоят нынче на первом месте, но мы отлично знаем при этом, что единственным способом положить конец злу во всех его формах, искоренить зло в зародыше, является воссоединение человека с Богом. Какая огромная разница с тем, о чем говорит Фома! Но он следует Аристотелю, а Аристотель обо всем этом, естественно, не мог и подозревать.

Предопределение

Что касается нашей земной жизни от рождения и до кончины, то она не имеет никакого смысла, поскольку в глазах Св. Фомы мы являемся всего лишь игрушкой Бога. В след за Блаж. Августином, но прежде всего, за Аристотелем, Фома разработал учение об абсолютном предопределении. «Тому, что одних Бог предназначает к славе, а других к погибели, нет иной причины, кроме Божественного соизволения».[51] Господь не может удовольствоваться тем, чтобы вознаградить лучшим: «Ни одно тварное существо не было бы лучше другого, если бы Господь не возлюбил его больше».[52] И обоснование этого вывода, глубоко проанализированное о. Гарригу-Лагранжем в Католическом богословском словаре таково: «Бог или определяет, или подлежит определению сам – третьего не дано». «В чистом Акте, утверждают томисты, невозможна никакая зависимость или пассивность».[53]

Чтобы лучше понять Аристотеля, а с ним и Св. Фому, в этом пункте необходимо уяснить себе, что они разумеют под «чистым Актом». Речь идет о специальном термине, который в разговорном французском сохранил свое значение лишь отчасти. Встретив пятилетнего мальчишку в свернутом из газеты шлеме и с деревянной шпагой в руке, вы могли бы сказать в шутку: «Гляди-ка, вон будущий генерал идет!» На языке более книжном его можно назвать «потенциальном генералом» – это будет понятно: слово потенциальный свое значение в современном французском языке сохранило. Лет через сорок, встретив его в военной форме, вы сможете назвать его на языке Аристотеля актуальным генералом, но в разговорном языке слово актуальный мы в этом значении уже не используем. То, что с этим мальчиком произошло, в терминах Аристотеля и будет называться переходом от потенции к акту. Речь идет об осуществлении, реализации того, что уже существовало в возможности. Когда Аристотель, а вслед за ним и Св. Фома, называют Бога «чистым Актом», они имеют в виду, что все возможности в Боге от века уже реализованы. Поэтому об изменении и эволюции в Нем не может быть речи. Стало быть, каким бы то ни было образом на Него повлиять невозможно. Умолять Его, молиться Ему бесполезно – это ничего не изменит.

Но в этом пункте, как и во многих других, Церковь, к счастью, не следует мнению Учителя, которого сама так настойчиво рекомендует: «Бог никого не предопределяет к адским мукам».[54] Но если Бог, как уверяют нас Аристотель и Св. Фома, действительно представляет собой чистый Акт, то человек может быть проклят или осужден лишь постольку, поскольку этого пожелал Бог. Он не может лишь констатировать задним числом, что наши усилия были напрасны или увенчались успехом – ведь это означало бы, что мы на него как-то влияем. Поэтому наше спасение и наше проклятие всецело определяются волей Божией, как это ясно из утверждений автора процитированной нами выше статьи из Католического богословского словаря. Перед нами опять двусмысленность, опять подтасовка.

Бог никого не любит

К тому же – во всяком случае, в глазах Св. Фомы – Бог не любит одних более, чем других. Он вообще никого не любит – по той простой причине, что наши отношения с Ним для Него не реальны. Чтобы лучше донести до читателя свою мысль, Св. Фома поясняет ее следующим примером: «Мы говорим, что колонна находится справа лишь потому, что какое-то живое существо обнаруживает ее справа от себя: о расположении колонны можно говорить только с точки зрения живого существа». Иными словами, расположение колонны важно для вас, а не для колонны для колоны безразлично, находитесь ли вы там или здесь. Наши отношения к Богу, уверяет этот учитель Церкви, строятся по этой модели. «Тварные существа очевидно находятся в реальных отношениях с Богом, но в Боге нет реального отношения к Его тварям».[55] Наше отношение к Богу реально для нас, но не для Него. Существуем мы или нет, прокляты мы или спасены, любим мы Его или же ненавидим, для Него не имеет значения, и это нормально – ведь Он представляет собой чистый Акт. Ничто не может Его затронуть.

Единственный способ выручить Св. Фому это признать, что он непоследователен, что система его не так безупречна как кажется, и что приступая к очередному вопросу он не всегда принимает во внимание выводы, которые сам же сделал по предыдущему. Так, аргументы, приводимые Аквинатом в поддержку своей теории евхаристического «пресуществления», полны противоречий и не отвечают мысли Аристотеля, на что указывали ему еще его современники. Зато в вопросе о нашем отношении к Богу Фома, к сожалению, следует Аристотелю слишком буквально. Вот почему, говоря о Боге, он всегда заменяет глагол «любить» выражением «желать блага». «Бог есть причина всякой вещи… Всему сущему Бог желает некоторого блага, а поскольку любить означает ничто иное, нежели желать блага, ясно, что Бог любит все существующее».[56] Он являет, таким образом, свою Благость, проявляя к некоторым живым существам милосердие, но этому милосердию не соответствует никакое чувство. Св. Фома признает, что Бог совершает акты милосердия, но акты эти не проистекают из Его сочувствия. Ведь проявлять его означало бы испытывать чувство, причиной которого являемся мы. А бог никаких чувств не испытывает. Это чистый акт, чистый бриллиант. В таком Боге нет изменения, но это Бог ни в чем не заинтересованный, мертвый: «Милосердие в высшей степени подобает Богу, если понимать его не как чувство, которое Бог испытывает, а как дело, которое Он вершит… Поэтому печаль о горе другого не может в Боге иметь места, но устранение этого горя подобает Ему в высшей степени».[57] Всякий раз, когда Св. Фома обращается к текстам Св. отцов о любви Божией и выражает им свое горячее одобрение – знайте: он понимает их именно в этом смысле. Бог, согласно Св. Фоме, любит тех, кому Он «сотворил благо» ничуть не больше тех, кого Он обрек на вечные муки. Они для него лишь повод явить Свое милосердие. Они нужны Ему, поскольку без них этот атрибут Его сущности не сможет обнаружить себя. Дело, таким образом, не в спасении спасаемых, а в Его собственной славе. И точно так же нужны ему те, на ком Он сможет явить свою Справедливость. И те и другие выбираются произвольно, случайно, не совершив ничего, чем они могли бы заслужить свою участь.

Св. Фома, возражали мне, просто хотел сказать, что любовь Божия не имеет с нашей ничего общего: настолько она превосходит ее. Но пожелай он хотел сказать только это, он сказал бы об этом прямо. Латинский язык достаточно богат, чтобы позволить выразить такую простую мысль, а Фома им владел в совершенстве. Те, кто пережил состояние клинической смерти, на опыте познали, насколько любовь Божия превосходит любые наши представления о любви и, каким бы ни был их язык, сумели найти слова, чтобы это ощущение передать. Отец Варил-лон, проанализировав, что подразумевает понятие любви, сумел передать простыми словами, без лишнего пафоса, как любовь Божия к нам рушит все наши представления о Его трансцендентности:

«Любящий говорит любимому: ‘Ты моя радость’, что означает: ‘Без тебя у меня нет радости’. Или он говорит: ‘Ты для меня все’, что означает: ‘Без тебя я ничто’. Любить, значит стремиться жить посредством другого и для другого… Поэтому истинно любящий беднее всех. Бесконечно любящий – Бог – бесконечно беден …

«Любовь и желание независимости по сути несовместимы. Кто более любит, тот более зависим. Бесконечно любящий – Бог – бесконечно зависим (что остается для нас непостижимым, пока мы не поймем Бога как чистую Любовь, то есть пока мы, подзуживаемые болезненным воображением, видим в любви лишь один из аспектов Бога, а не самое Его бытие, бесконечно интенсивное и бесконечно чистое)…

«Любящий говорит любимому: ‘Я не могу смотреть на тебя свысока, не погрешая против любви’. Если любящий в каком-то отношении выше любимого, его любовь остается любовью, лишь заявляя о себе в действии, которым он отрицает свое превосходство и становится любимому равным. И потому самый любящий всегда и самый смиренный. Бесконечно любящий – Бог – бесконечно смиренен. Вот почему Бога как Он есть нельзя увидеть иначе, чем во Христе, указывающем на божественное смирение жестом омовения ног».[58] К счастью, многие священники – нескольких из них мне самому довелось встречать – стоят на стороне о. Вариллона, а не абсолютного Учителя, чьему авторитету они обязаны доверять. При этом иерархия обычно оправдывает их тем, что они, мол, говорят так для простецов, которые только такой язык и способны понять, тогда как для развитых умов, для тех, кто способен к рефлексии, учение Аристотеля и Св. Фомы остается непререкаемой истиной. Подобное двуличие является для Церкви смертельным!

Фома Аквинский нигде не объясняет свой отказ говорить о любви Бога к нам тем, что любовь в Боге бесконечно превосходит все наши образы любви. При этом – как мы на примере милосердия уже убедились – из своего понятия о Боге он выводит все логические построения. Я, кстати говоря, не единственный, кому это понятие кажется возмутительным. Посмотрите, например, что пишет по этому поводу Карл Ранер, один из самых выдающихся богословов последнего столетия: «Что это за Бог, у которого нет никаких реальных отношений со мной? Это абсурд: ведь Бог реально любит меня и реально воплотился»; этот текст Ранера с одобрением цитируют Ю. Буэссе и Ж.-Ж. Латур.[59] Этот же текст приводит о. Гало, отстаивающих ту же позицию в еще более резких выражениях.[60] Разделяет ее и протестантский богослов Юрген Мольтман.[61] Меня нельзя, как видите, обвинить в том, что я плохо понял мысль Св. Фомы. Ведь все мною названные богословы не жалуются на то, что Учителя плохо поняли, предлагая иное, верное его толкование. Они просто констатируют, что по данному конкретному пункту вероучения то, что он утверждает, абсурдно. Но его мнение не просто абсурдно – оно противоречит христианской вере. Как вообще осмеливаются все эти Фомаристотели называть себя христианами?

Страсти Христовы не имеют никакого смысла

В подобной перспективе вся жизнь Христа, включая и его Страсти, совершенно бессмысленна. Да и были ли они, эти Страсти, реальными для Фомы? Моление в Гефсиманском саду сводится у него к легкому испугу, к мимолетной грусти: на кресте Христос, даже по человечеству, наслаждается полнотой блаженного видения, в котором заключается, согласно западному богословию, высшее блаженство праведных. Суть того, что принесло человечеству христианство, оказывается за скобками. С этой же точки зрения рассматривает Св. Фома Страсти Христовы и в своей Сумме бoгословия: роль так их остается не проясненной. Он лишь повторяет слова Блаж. Августина о том, что Христос примирил нас с Богом «мирной жертвой»; также, вслед за Августином, он уверяет, что на кресте Христос «искупил» наши грехи и что жертва Его предложена «в качестве удовлетворения». Таким образом, оставаясь в своем толковании позади многих других богословов, он не может предложить ничего нового. По сути, он просто вписывается в западную традицию.[62] Но кому нужно это «удовлетворение»? И в чем Он нас «примиряет»? Каким образом Его жертва «упраздняет» грехи? Иными словами, о «механизме» нашего спасения Фома упорно хранит молчание. Простите мне ужасное слово «механизм», но оно действительно очень удобно для описания той причинно-следственной цепи, которая привела к нашему спасению. Как именно были мы спасены и в чем это спасение заключается? Опять молчание. К тому же, поскольку Бог Св. Фомы, с нами ни в какие реальные отношения не вступает, наши грехи вообще не могли Его оскорбить! Нельзя же оскорбить колонну! В этом и состоит преимущество подобного способа богословствовать! Но если оскорбление Ему нанести нельзя, то о каком удовлетворении или примирении может идти речь – ведь для Него мы все равно, что не существуем! По всем этим вопросам у Св. Фомы нет ни малейшей ясности.

Попытка истолковать содержание христианской веры в категориях Аристотеля окончилась явным провалом и привела – да и не могла не привести – к полной путанице. Великий Учитель богословия, наш «общий учитель», не способен объяснить то, что составляет самую суть христианской веры – это уж слишком, не правда ли?!

Сведение духовного к интеллектуальному

Я хотел бы сейчас коснуться здесь одного вопроса, который, наверное, покажется вам вторичным, техническим, интересующим только специалистов, хотя на самом деле от решения его очень многое зависит на практике. Пытаясь привести христианское вероучение в соответствие с философией Аристотеля, Св. Фома соединил душу и дух, сведя их к единому началу – интеллектуальному. Начиная с него мы, на Западе, различаем в человеке два элемента: тело и душу – он для нас двусоставен. Хотя до него христиане, как на Востоке, так и на Западе, различали в человеке три элемента: тело, душу и дух (последние два иногда менялись местами). Душа рассматривалась как носитель аффективной и интеллектуальной жизни, тогда как дух – жизни особой, духовной. Восточные христиане и по сей день сохраняют это различие, которое можно найти уже в Ветхом Завете. Однако духовный опыт Аристотеля, не был, очевидно, слишком богат.

О. Луи Коне, известный специалист по мистической литературе, настойчиво указывал на то, что мистики всегда пытались восстановить этот третий, духовный, элемент в своих правах, уверяя, что в душе есть особая, отдельная от прочих область, через которую происходит единение с Богом. Одни называли ее «острием души», другие – ее «глубиной», но задача при этом была одна: разграничить то, что можно познать о Боге силой разума (этим и занимается богословие), от того, что душа может познать о Нем опытным путем, в том самом «отдельном» месте, которое представляет собой совершенно отличную от разума область. Все мистики согласны с тем, что никакие сознательные усилия, а тем более разум или иные способности, не позволяют добиться единения души с Богом. На наших способностях это единение, безусловно, сказывается, но переживается оно как субстанциональная встреча: «сама душа, субстанциональная реальность души, соприкасается с субстанциональной реальностью Бога… и оттуда, из глубины души, один за другим, словно морские волны, бьющиеся о берег, набегали на эти способности (волю и знание) мощные валы благодати – набегали, не смешиваясь с ними, как вода не смешивается с прибрежным песком, но остается по отношению к нему внешней, инородной стихией».[63]

Итак, согласно Св. Фоме,[64] духовная жизнь уподобляется жизни интеллектуальной. В результате в центре западной «духовной» практики окажется не молитва, которая с применением разума ничего общего не имеет, а интеллектуальная медитация. К сожалению, в обучении верующих, в том числе монашествующих, и даже будущих священников, такую медитацию нередко называют молитвой, в результате чего с истинной молитвой они оказываются незнакомы. Это смешение духовного с интеллектуальным оказало на подготовку монашества и духовенства, как и на просвещение мирян, самое пагубное влияние. Так, о. Шеню, доминиканец, настаивал на том, что, согласно учению Аристотеля и Св. Фомы, в интеллектуальной работе лабораторного исследователя и в созерцании мистика действует одна и та же способность.[65]

Вероучительная ошибка и здесь оказалась чревата серьезными практическими последствиями. Их глубинные причины подробно проанализированы мною в статье, опубликованной в 1963 году в православном журнале и перепечатанной в 2008 году в одной из моих книг.[66]

Если верить мистикам и наиболее достоверным из тех посланий, которые дошли до нас из потустороннего мира,[67] блаженство, которое ждет нас в будущей жизни, не имеет ничего общего с созерцанием пресловутой «интеллектуальной сущности». Речь идет скорее о становлении Богом в Боге через «причастность» Ему, как говорил Св. Иоанн Креститель. А ведь это совсем другое дело! Но когда дух перестают отличать от души и духовную жизнь сводят к жизни интеллектуальной, высшее блаженство, даруемое нам в вечной жизни, оборачивается лишь интеллектуальным созерцанием. Отсюда и смехотворное, упрощенное представление о вечности как непрерывном созерцании интеллектуальной сущности! Я хорошо помню, как в 1960 году, что не так уж давно, о. Лавалет, читавший нам в Парижском Католическом Институте курс о вечном блаженстве, делал это, опираясь исключительно на Аристотеля, совершенно игнорируя любые свидетельства о мистическом опыте. Он надеялся, по его словам, что его земные занятия богословием обеспечат ему в потустороннем мире блаженство большее, нежели познают те, кто не посвятил себя здесь подобной интеллектуальной работе. Для Св. Фомы разум является нашей высшей способностью, и потому именно с ее помощью можем мы познать высшее счастье. Мы видели выше, что Мария Троицы не была согласна с подобным сведением вечной жизни к интеллектуальному созерцанию. В этом отношении, как и во многих других, ни один мистик с «общим учителем» не согласился бы.

Таким образом, у Св. Фомы обожение человека заменено интеллектуальным созерцанием сущности Божией. Не стоит и говорить, что для принимающего эту гипотезу Воплощение Божие не имеет смысла, оно просто не нужно. Суть христианской веры полностью выхолащивается. Греческие и восточные (армянские, грузинские, сирийские и другие) отцы, и даже Августин, в один голос, как бы ни разнилась их терминология, уверяли: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом». Но со времени Фомы Аквинского Аристотель торжествует полную победу над Иисусом Христом. Начитавшись Аристотеля, богословы христианского Запада на полном серьезе спорят о том, осуществляется ли это интеллектуальное созерцание «интеллектом деятельным», «интеллектом возможным», или интеллектом спекулятивным». Их аргументы, опровержения, доказательства заполняют многочисленные тома…[68] Но курьезнее всего то, что ни один из этих великих мыслителей то, что называют они «сущностью Божией», не созерцал. Они спорят без конца о предмете, который им вообще неизвестен. Да и нет на самом деле у Бога никакой интеллектуальной «сущности», которую можно было бы созерцать. Это прекрасный пример спекуляций, так характерных для господствующего на Западе богословия.

А вот мистики и те, кто прошел через опыт клинической смерти, знают, о чем они говорят. Все это они пережили. Они говорят о становлении Богом в Боге, о становлении Богом путем «причастия» Ему, путем единения с Ним. Однако официальное богословие не хочет об этом знать. Больше того: идея обожения человека и мира вызывает у латинской Церкви страх, переросший в стойкую фобию. В ее официальном катехизисе не найти даже таких слов.

Что касается осужденных, то Св. Фома не успел сам продиктовать посвященную им главу. Он скончался, прежде чем приступил к ней. Но благодаря брату Реджинальду, его верному секретарю, мы знаем, что учитель твердо следовал в этом вопросе мнению Блаж. Августина: все, кто не является христианами, и младенцы, не успевшие принять крещение, отправляются прямиком в ад. К счастью, католическая Церковь от этой точки зрения официально дистанцировалась. Но сколько веков ей для этого понадобилось! Ведь произошло это лишь в конце ХХ века, а это значит, что в течение полутора тысяч лет она выставляла Бога каким-то чудовищем, и притом – не побоимся сказать это прямо – чудовищем слабоумным.

Метод Св. Фомы

Но сказав, будто Бог не может любить нас по-настоящему, решившись на столь значительное и радикальное утверждение, Св. Фома утрачивает для нас всяческий интерес, о чем бы он нам в остальных своих сочинениях ни говорил. А познания его, похоже, безграничны. Сошел ли, например, Христос в ад в теле, или же без него?… Св. Фома это точно знает и готов обосновать свой ответ. Хотя мне этот ответ кажется просто смехотворным, поскольку предполагает чрезвычайно упрощенное и материалистическое представление об «аде» как таковом. Сумма Богословия и другие сочинения Св. Фомы поражают своим размахом. Эрудиция автора восхищает. Ставя тысячи вопросов (часто бесполезных, порой откровенно несуразных), он отвечает на них, опираясь на Аристотеля, которому неукоснительно следует даже в тех случаях, когда речь идет о проблемах собственно христианских, с которыми языческий философ просто не сталкивался. Кроме того, метод аргументации, которым этот эрудит пользуется, весьма примитивен. Подбирая вырванные из контекста цитаты различных авторов, в том числе ветхо– и новозаветных, он, не доискиваясь до их смысла и оценивая их по значительности, противопоставляет их набору противоположных мнений, предлагая затем собственное компромиссное решение. «Такой-то и такой-то сказали… но иные сказали … Заключение… Решение».

В результате выходит нечто вроде того, что вы увидите в этом небольшом, выбранном наугад примере: «Господь сказал (Ио 17. 3) ‘сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога’. Но мы сказали уже, что жизнь вечная – это наша конечная цель. Поэтому блаженство человека заключается в познании Бога, которое является актом интеллекта» (Ia. IIae, q.3, a.4). Св. Фома немедленно усматривает в этом тексте подтверждение своей концепции вечной жизни как созерцания сущности Божией. Очевидно, однако, что Св. Иоанн говорит здесь лишь о признании Бога единственным истинным Богом среди множества прочих божеств. Речь идет не о спекуляции относительно Божественных атрибутов, способностей и их проявлений, а об акте веры, о поступке, в котором участвует вся личность как целое, включая интеллектуальную и аффективную ее стороны ….

Такой метод серьезных результатов никогда не даст – он слишком примитивен.

Но стоит мне прочесть у Св. Фомы, Бог для меня все равно, что колонна, что Он со мной ни в какие отношения не вступает, как учитель этот, несмотря на все свои методы и цитаты, просто перестает меня занимать. Можно, конечно, на досуге, из любопытства, в его грандиозных построениях разбираться, но ясно понимая при этом, что перед нами лишь плод гордыни, уверенной, что она нашла Богу и вселенной исчерпывающее и окончательное объяснение.

Отсутствие реакции со стороны «богословов»

Но почему тогда богословы, которых я здесь цитировал – Карл Ранер, Гало и многие другие – так и не разоблачили открыто языческий идол чистого Акта? Что им помешало? Страх перед тем, как отреагировала бы на это церковная иерархия? Боязнь скандала? Опасение смутить умы верующих, подорвав миф о непогрешимости Церкви? Сохраняют ли они понятие чистого Акта, не делая из него окончательных выводов? Св. Фома, по крайней мере, идет в своих выводах до конца: если Бог действительно представляет собой чистый Акт, Он не может никого любить и предопределение неизбежно. Речь не идет о каком-то частном пункте вероучения. Речь идет о нашем представлении о Боге и вечной жизни. Является ли Господь любовью и светом, как уверяет нас Св. Иоанн, или же чистым Актом, каким считает Его Аристотель? Приходится выбирать.

Согласившись с Фомой, мы оказываемся вне христианства. Он не просто еретик. Еретик – это все же христианин. «Общий учитель»,[69] рекомендуемый папами и даже последним Собором в качестве главного вероучительного авторитета, христианином не является. Хуже того – он даже и не язычник! Язычники молились своим богам, служили им. Они могли от них чего-то ждать, верили, что боги их слышат и порою их желания исполняют. Так оно порою и было – ведь голос любви Бог слышит всегда, каким бы именем мы Его ни назвали. Фома же доказывает нам со своей безупречной логикой, что ждать нам от Бога нечего, что учение Церкви о любви Божией – это лишь детский лепет, приманка для дурачков. Бог Св. Фомы, «общего учителя» всей римско-католической Церкви, знаменует, по сути дела, возвращение к атеизму. Эту мысль я подробно обосновываю и развиваю в одной из глав своей книги: Увы! Что сотворили мы с Его Любовью?[70]

И речь здесь не идет о перебранке между специалистами-богословами, которая на жизни христианской паствы никак не сказывается. Послушайте, что говорит об этом Жак Маритен, верный, во всяком случае, на словах, последователь Св. Фомы: «Я знаю немало христиан, которые предпочитают не думать об этом вовсе… смутно веря (по крайней мере, им так об этом говорили), что Бог есть Любовь, но представляя Его себе не Отцом, а, скорее, Самодержцем мира сего, его Всемогущим Драматургом … Это абсурдное и невыносимое представление о Всемогущем Драматурге, равнодушно взирающим с неба на страдания созданных им марионеточных персонажей, как раз и отталкивает от Бога основную массу нехристиан».[71] «И христиан тоже!» – добавил бы я. Но откуда ему, этому «абсурдному и невыносимому» представлению было взяться, как не из самой Церкви и ее богословия? Жак Маритен полагает, что виною всему дурная популяризация верных богословских идей. Я же, напротив, уверен, что вся беда в успешной популяризации идей ошибочных.

Те, кого Церковь считает своими учителями, как раз и убили в сердцах людей доверие к любви Божией. Усилия Жака Маритена оправдать Церковь и ее богословов, какими бы хитроумными они ни были, остаются, к сожалению, неубедительными!

Похоже, что для Блаж. Августина и Св. Фомы огромное большинство окружающих людей казалось обреченным на вечные муки. Они чувствовали себя членами избранного меньшинства тех, кого Бог, без малейшей заслуги с их стороны, предопределил ко спасению. На их отношениях с Богом это, по всей видимости, не сказывалось. Как удавалось им такому Богу молиться? Неужели Св. Фома молился Богу, будучи убежден, что Тот не слышит его?… Возможно, им удавалось даже этого Бога любить. В каком мрачном, кошмарном мире приходилось им жить! А ведь именно эта форма христианства господствовала в западной цивилизации много столетий. Иное дело на Востоке: здесь победила уверенность в том, что Любовь Божия возьмет верх и все люди окажутся спасены. Какая огромная, глубокая пропасть пролегает между этими параллельными христианскими мирами!

Когда у Константинопольского патриарха Варфоломея I спросили его мнение о Катехизисе католичекой Церкви, он именно по этому пункту высказал некоторые опасения: «Если после смерти и индивидуального суда некоторые из людей окажутся навсегда в аду, а другие пребудут в созерцании Божественной «сущности», то что означают тогда Парусия и общение святых? Почему ничего не сказано о надежде на всеобщее спасение и молитве о нем, которые мы находим у Амвросия Миланского, Григория Нисского, Дионисия Ареопагита, Исаака Сирина, Юлианы из Нориджа, и у многих выдающихся современных богословов, как, например, у Ганса Урса фон Бальтазара? Ведь для современного человека, трагически колеблющегося между страхом небытия и ложными обещаниями перевоплощения, проблемы эти чрезвычайно существенны».[72]

(Заметим попутно, что говоря о Божественной «сущности» патриарх просто воспользовался принятым на Западе термином. Поэтому он и заключил это слово в кавычки. Сам он, к счастью, может нам предложить нечто лучшее!)

Либо эта Церковь страдает острой формой шизофрении, либо ведет сознательную, намеренную двойную игру, продолжая проповедовать Евангелие для профанов, для простого народа, и в то же время предлагая для образованных, университетских кругов чисто философскую по сути систему, способную удовлетворить их интеллектуальные запросы. Абсолютная несовместимость между этими двумя перспективами беззастенчиво игнорируется! Если это так, то расчет тут плохой, ибо современная наука категории Аристотеля давно оставила позади. Наши представления о времени, пространстве, материи, причинности, языке, человеческом теле и глубинах человеческой психологии стали совершенно иными. Монументальные сочинения Аристотеля по-прежнему вызывают восторг, но они принадлежат истории мысли и не позволяют современному человеку осмыслить свою христианскую веру.

Чтобы произвести впечатление на современных интеллектуалов, нужно предложить что-нибудь получше. Бог как «чистый Акт», предлагаемый им Церковью, для них больше неинтересен. В филологии они тоже ушли далеко вперед, и мыслят в ней новыми, далеко не средневековыми категориями.

Но главная беда в том, что христианское благовестие, будучи переведено на этот язык, становится просто неинтересно. Оно лишается совей мистической стороны: это уже не обетование любви Божией, не послание, свидетельствующее о существовании скрытого под покровом действительности иного, потустороннего мира и позволяющее разгадать тайну человеческой жизни.

Я готов предположить, что богословы, не следующие на деле Св. Фоме, помалкивают об этом, так как считают, что поскольку он никому уже на самом деле не интересен, в официальном осуждении его мнений никакой необходимости нет. Но в действительности дело обстоит не так. Возьмите хотя бы новую попытку подогреть интерес к трудам «общего доктора», создав комиссию по изучению его рукописей, призванную выявить мельчайшие нюансы мысли Учителя. Или учебные программы различных религиозных сообществ, как прежних, так и созданных совсем недавно – Общества Св. Мартина, например. Я уж не говорю о мании цитировать Св. Фому в подтверждение своей правоты, что лишний раз утверждает и его собственный авторитет! Прежде от богословов всегда требовалось, чтобы их мнения соответствовали Св. Писанию. Нынче им приходится доказывать свою верность Св. Фоме (то есть, Аристотелю). Совсем недавно я видел на канале КТО передачу, где один священник, последователь Св. Фаустины Ковальской и «проповедник Божия Милосердия», ссылался на Св. Фому Аквинского, обосновывая важность миссии своего сообщества тем, что «общий доктор» признавал милосердие главным атрибутом Бога. Но читал ли он то, что Св. Фома писал о милосердии Божием? Ведь согласно Фоме, Бог совершает дела милосердия не оттого, что Он сочувствует тем, кому обращена Его помощь (см. цитату выше), а лишь по необходимости нуждаясь в том, на ком Ему можно было бы Свое милосердие явить. Перечтите параграфы, посвященные милосердию Божию еще раз, и вы убедитесь, что я не сгущаю краски. Долго ли еще предстоит нам обманываться? Можно, конечно, сколько угодно цитировать Св. Фому и составлять поучительные антологии его мыслей – но то, что отражает его личные убеждения, придется в них обойти стороной.

Конечно, у Св. Августина и Св. Фомы можно найти немало интересных, порой захватывающих страниц, посвященных иным проблемам – философским, психологическим, социологическим. Им принадлежат много глубокомысленных текстов о совести, грехе, молитве, времени и прочих важных предметах. Но преувеличивать их значенье тоже не стоит. Ведь подобные мысли, ничуть не менее значительные по своей глубине, мы встречаем у множества других мыслителей прошлого, как христианских, так и языческих. На нескольких страницах паскалевских Мыслей их наберется в десять раз больше, чем у нашего «общего учителя»! Конечно, такой системы, исчерпывающей и крепко выстроенной, как Сумма богословия, у других авторов не найти. В ней есть, как мы видели, ответы на сотни самых несуразных вопросов. Но дело ведь совсем не в этом. Их «гениальность» можно превозносить до небес, но это не сделает их богословие христианским. Св. Августин и Св. Фома, главные авторитеты католического богословия, не то, что христианами, но даже еретиками назвать нельзя. Я со всей серьезностью на этом настаиваю. Повторяю снова и снова: еретики все же еще христиане. Больше того: эти «учителя Церкви» не являются и язычниками. Ведь язычники связаны со своими богами реальными отношениями, тогда как их измышления не являются ни христианскими, ни языческими. Их Бог не должен особенно беспокоить и атеистов – ведь это всего лишь философское понятие. Это Бог мертвый, и за живое он нас никогда не заденет. Паскаль прекрасно понимал это. Бог, которому он поклонялся, был «Богом Авраама, Исаака и Иакова, а не богом философов». Это не значит, что эти «учителя Церкви» не могут быть святыми, и даже великими святыми. Святость их жизни не имеет с их бредовыми богословскими конструкциями ничего общего. Среди воинствующих коммунистов, что морозными днями, порой в снегопад, продавали у станций метро свою газету,[73] святые, наверное, тоже были.

Существует предание, что Христос однажды явился Св. Фоме и сказал ему: «Ты правильно учил обо Мне». Я этому не верю. Его книги говорят за себя. Вы сами в этом могли убедиться. Я ничего не выдумал, ничего не преувеличил. Когда Св. Фома говорит, что для Бога наши отношения с Ним не реальны, я вижу в этих словах полную противоположность тому, о чем пришел сказать нам Христос. И дело не в том, что якобы я Св. Фому неправильно понял – вы сами видели, что возражаю ему не я один. Его богословие – это прямое кощунство! Куда достовернее кажется мне другая история, рассказанная братом Реджинальдом, секретарем Св. Фомы. Незадолго до смерти Учителя, во время совершения мессы, ему явился Христос. С тех пор он отказался диктовать своему секретарю продолжение Суммы, объяснив это тем, что он «видел вещи, которые язык человеческий объяснить не в силах. По сравнению с тем, что было открыто мне, все мной написанное ничего не стоит». Согласно другой, более легендарной версии, Фома добавил, что все им написанное подобно соломе и его следовало бы предать огню. Мне неловко признаться вам в тех злорадных мыслях, которые невольно пришли мне в голову, когда я эту легенду прочел! Я позволяю себе говорить об этом в шутливом тоне, но на самом деле, вспомнив о том, скольких людей подобное богословие прямо или косвенно от любви Божией отдалило, следовало бы, вместе с о. Амелем, воскликнуть: «Уйди прочь, Сатана!».

Тем не менее, под покровом закосневшего, пораженного склерозом официального богословия уже зрела, готовилась настоящая богословская революция, которая должна была, рано или поздно, смести все препятствия. Бурлящая, далекая от Августина, Фомы и Аристотеля мысль нашла себе выход и хлынула во всех направлениях. Вера искала себе новые способы выражения, но возникший при этом хаос оказался для простых христиан тяжелым испытанием. Многие из них, не выдержав, утратили веру!

Влияние коммунистического атеизма

Атеистическая идеология коммунизма долгие годы различными путями проникала в Церковь изнутри. Так было уже в годы моего учения, а тем более позже, когда я начал свое пастырское служение. Почти все преподаватели средней и высшей школы во Франции были тогда коммунистами или социалистами. И, кстати говоря, остаются ими и по сей день. Большая часть духовенства, в том числе и епископы, оказались заражены их влиянием. Создавалось впечатление, что наша цивилизация переживает переломный момент, подобный развалу Римской империи и нашествию варваров. Тогда эти последние восторжествовали, и Церковь должна была и сумела к новым условиям приспособиться. То же самое предстояло, без сомнения, сделать и нам.

Лично мне никогда, ни на мгновение, не приходила мысль, что с нашествием новых варваров необходимо смириться. Но для многих моих ученых друзей, плывших по течению и поддавшихся влиянию коммунистической пропаганды, я казался отсталым, привязанным к миру своего детства и не способным к развитию ретроградом. Те, кто был ко мне снисходительнее, полагали, вероятно, что я не смог психологически приспособиться к происшедшим в обществе переменам, что этому мешало что-то, заложенное в моем характере еще в раннем детстве. Друзья продолжали охотно общаться со мной, но когда я не соглашался с ними по вопросам философии или политики, они просто советовали мне встретиться со своими учителями, философами или членами социалистической партии, уверяя, что те помогут мне пройти по пути той же интеллектуальной эволюции, по которому прошли они сами. Мне кажется, что и после крушения коммунизма их отношение ко мне в общем не изменилось. При этом они всегда оставались ко мне приветливы и внимательны. Я рассказываю здесь об этом лишь как о наглядном свидетельстве проникновения коммунистических взглядов в католическую среду.

Были даже случаи поступления в семинарию фальшивых семинаристов, некоторые из которых, возможно, стали священниками и даже епископами. Я говорю это со слов одного из бывших преподавателей Большой Парижской Семинарии в Исси-ле-Мулино.

Другим последствием проникновения в католицизм идеологии коммунистов была модная тогда идея «сокрытия». Согласно ей, не следовало больше заботиться о распространении христианской веры. Нужно было просто хранить ее как свет ночника, как зарытое в землю зерно. Беда в том, что зерно не давало всходов. Сторонники этой идеи не отдавали себе отчета в том, что инициировалась она коммунистами.

Влияние «гуманитарных наук»

Как не сумели католическая и протестантская Церкви оградить себя от влияния коммунистов, так не в силах оказались они противостоять могущественному влиянию новых открытий и теорий в сфере так называемых «гуманитарных наук». У них не хватило для этого ни интеллектуальных, ни, в особенности, духовных сил. В двадцатом столетии научные парадигмы полностью изменились, и аристотелевский томизм безвозвратно канул в лету. Понятия времени, причинности, материи обрели новое содержание. Богословские учения западной Церкви целиком принадлежат прошлому. Возникают постепенно все новые дисциплины, перед лицом которых наши богословы чувствуют себя в растерянности. На первый план выходят такие гуманитарные науки, как психология, психоанализ, социология, этнология… Они постепенно поставили под сомнение все паранормальные феномены, а с ними и чудеса, левитацию, стигматы… Вместо того, чтобы упрямо проповедовать Евангелие, невзирая на те черты, которые этих новых учителей в нем особенно раздражают, эти Церкви предпочли занять оборону. В результате в течение второй половины двадцатого века от «аристотомизма» ей почти целиком пришлось отказаться. Сейчас от него не осталось уже и следа. Я подробно и аргументировано проследил эту эволюцию в одной из своих работ.[74] Но увы, отход от Блаж. Августина и Св. Фомы не знаменовал собой возвращение к богословским истокам, к Отцам первых семи вселенских Соборов. Учения, которые смели наконец аристотомизм со сцены, привели лишь к вящему триумфу рационализма. Христос предстает теперь как величайший святой и пророк всех времен и народов, проповедник всеобщей любви. О Божестве Христа, о Троице, о евхаристии, о чудесах, о явлениях никто больше не заикается…

Помню свой спор с друзьями, немецкими священниками. Речь шла о реальности евангельских чудес Христа. Мои собеседники полагали, что рассказы о них были вымышлены первыми христианами, чтобы укрепить в вере свои общины. Я же, напротив, сказал им, что евангельским повествованиям вполне доверяю, а чудеса святых и явления Матери Божией в Лурде и Фатиме у меня не вызывают сомнений. На это они мне возразили примерно так:

«Что ж, прежде мы думали так же, как и ты. Но вскоре мы поняли, что наши профессора (в университете Тюбингена) больше в это не верят. Это стало для нас тяжелым ударом: этот кризис мы переживали четыре или пять лет. В конце концов, мы пришли к определенному компромиссу, и нам кажется, что суть веры мы сохранили. Что теперь прикажешь нам делать? Идти на попятную? Для нас это слишком болезненно. Такой путь можно проделать лишь раз в жизни. К тому же не обольщайся: никто за тобой уже не пойдет». Это не помешало им общаться со мной вполне дружески и сердечно, но в богословские споры со мной они уже не вступали. В сравнении с их профессорами, признанными Церковью и облеченными ее доверием, мой вес в их глазах был ничтожен. Спасти христианскую веру в католической церкви могло лишь решительное вмешательство, идущее сверху. Именно эту роль и сыграли работы Бенедикта XVI о Иисусе из Назарета. Они вызвали в Германии настоящую бурю.

Все эти великие интеллектуалы, чьи многочисленные ученые титулы ослепили моих друзей, все эти Herr Professoren не только утратили мало-помалу свою веру сами, но заразили неверием и своих доверчивых учеников. Однако никакого основания для подобной эволюции не было – ни один документ, ни одно открытие ее не оправдывало. Все дело было, скорее, в разлитой в воздухе атмосфере торжествующего рационализма, а также в желании, более или менее сознательном, не казаться глупее своих неверующих университетских коллег, говорить с ними на равных. «Успокойтесь, мы не верим в детские небылицы, мы уже выросли, стали взрослыми, и вера, которой мы учим, вполне разумна». Беда лишь в том, что вера эта, став столь разумной, перестала кого-либо интересовать.

Браво, Сатана!

Та же ситуация сложилась и в других странах. Причем мода на новые теории меняется довольно быстро. Так, еще недавно плохим тоном считалось верить в жизнь души после смерти тела. Мода на идею «всецелой смерти» пришла к нам из немецкого протестантизма, а переносчиком ее во Францию стал Оскар Кульман, который и сам был протестантом. Это богословие полной смерти: согласно ему, после смерти от нас не остается ничего. Мы сохраняемся лишь в памяти Бога, который, в конце времен, и возвращает нас к жизни. Никакой бессмертной души нет. Идея бессмертной души унаследована от греческой философии, и из христианской веры ее необходимо изгнать. Думать с любовью об умерших людях бессмысленно: их нет больше ни на земле, ни на небе. Но и эту моду теперь словно сдуло ветром. Неуютно и ветрено стало сегодня в Церкви – она живет словно на сквозняке!

Еще совсем недавно генерал ордена иезуитов о. Артуро Соса, из Венесуэлы, в интервью, данном 13 мая 2017 года испанскому журналу El Mundo, заявил, что, по его мнению, «дьявола» не существует: «Символические фигуры, наподобие дьявола, выдуманы нами, чтобы объяснить природу зла». Папа Франциск, тоже иезуит, держится совершенно иного мнения. Чтобы вы поняли всю важность подобного заявления и его возможные последствия, напомню вам, что иезуиты – это один из самых значительных монашеских орденов католической Церкви. У них великое историческое прошлое: ими основано множество католических университетов по всему миру. Людовик XV изгнал их из Франции. Папа Климент XIV отдал распоряжение об их роспуске. Но русская императрица Екатерина II, будучи православной, оказала им гостеприимство в России, использовав их в качестве прекрасных преподавателей. То же сделал и протестантский король Пруссии. Иезуиты, как и вся Церковь, испытывают сейчас немалые трудности по привлечению в орден новых членов. В 2004 году их было более 20 000 человек, и присутствовали они в 112 странах мира. Сегодня их только 16 000, из них 4 650 в Европе. Иезуиты и доминиканцы два самых многочисленных ордена католической Церкви, и среди их членов особенно много крупных интеллектуалов.

И вот генерал ордена, глава этой огромной организации, вопреки последнему официальному Катехизису 1992 года, в котором дьявол прямо упоминается 37 раз, публично заявляет, что не верит в существование Сатаны. Вы прекрасно понимаете, что речь идет о заявлении очень авторитетного лица, и что высказывание это на руку тем богословам, которые и ангелов склонны сегодня считать «символическими фигурами». Перечтите Евангелия, и вы увидите, сколько раз изгонял Христос бесов из одержимых. Подобное заявление со стороны такого высокопоставленного лица знаменует собой новую атаку на тех, кто признает историческую ценность Евангелий. Нынешние специалисты на Западе не только считают рассказы о жизни Христа не записью прямых свидетельств, а позднейшими, сложившимися в раннехристианских общинах легендами, но и выискивают у их авторов следы примитивных верований и суеверий!

В отличие от православных, которые не только признают реальное существование Сатаны, но и молятся о его спасении!

Однако, несмотря на реакцию со стороны папы Бенедикта XVI и нынешнего папы Франциска, среди тех, кто занимает в системе католического образования ответственные посты остается еще очень много людей, которые не верят ни в чудеса, ни в явления, ни в существование Сатаны и нечистой силы. Так, например, о. Жозеф Муан, иезуит, преподаватель богословия на факультете Фурвьер в Лионе, а затем в Католическом Институте Парижа, редактор журнала Recherches de science religieuse, пишет следующее: «Господь ограничивает Свое всемогущество, потому что Он уважает нашу свободу… Бог не просто ограничивает себя, но отказывается вмешиваться в человеческую историю, обнаруживая Свое могущество в чудесах и тому подобных явлениях».[75] Мне, однако, ни разу не приходилось слышать, чтобы хоть один из получивших исцеление в Лурде пожаловался на Бога за то, что тот не проявил уважения к его свободе! По-моему, и в человеческую историю Господь вмешивается нередко, только делает он это не прямо, а косвенно, как через Жанну д’Арк, например, либо действуя тайно, в глубинах человеческой совести. Но будучи тайным, действие остается, тем не менее, вмешательством Бога в человеческую историю. Однако Бог не единственный, кто действует подобным образом – то же самое делает и Сатана, чье вмешательство принимает порой вполне материальный характер, как это видно, к примеру, в истории многочисленных покушений на Гитлера, которые все «каким-то чудом» не удались.[76] Однако вопреки многочисленным свидетельствам мистиков и святых восторжествовавшее сегодня в официальной Церкви богословское направление отрицает всякую возможность контакта с потусторонним миром и вмешательства его в нашу жизнь. Все эти свидетельства официальное католическое богословие просто-напросто игнорирует!

В результате приходится констатировать, что сегодняшнее западное богословие просто не знает, в чем христианская вера, собственно, состоит. На официальном уровне высказываются самые различные, порой противоположные взгляды. Не думайте, что противоречия эти – плод моего воображения. Они ощущаются многочисленными священнослужителями, и притом на всех уровнях. Не случайно о. Гильом де Ментьер, настоятель одного из парижских приходов и преподаватель Соборной школы в центре бернардинцев, говорит об «умалении истины»: «Отдаем ли мы себе отчет в том, до какой степени христианская вера в течение XX века сменила свое ‘программное обеспечение’? Почему стало можно говорить о христианстве, оставляя вопрос о реальности спасения нерешенным? Является ли Христос лишь другом человечества и вестником любви, или остается по-прежнему воплотившимся Сыном Божиим, умершим и воскресшим ради нас, людей, и нашего спасения? Не перешли ли мы часом в другую религию?»[77] Сказано сильно и в полной мере соответствует тому, о чем я не устаю говорить.

На верхах констатируется то же самое. Вот как видит ситуацию Международная богословская комиссия: «изнутри католическому богословию грозит „фрагментация“… С одной стороны, в силу специализации, вытекающей из законно предъявляемого богословию требования научности, различные богословские дисциплины все более отдаляются друг от друга. В результате этого дрейфа они порой игнорируют друг друга, и взаимодействия между ними не получается. Недавние споры вокруг Иисуса из Назарета Бенедикта XVI прекрасно показали, что сегодняшние библеисты и догматисты порою обитают на разных планетах».[78]

Иезуит Мишель де Серто в еще более энергичных выражениях писал в 1974 году: «Христианские учреждения разваливаются, словно заброшенное жилище: верующие покидают его через окно; желающим восстановить его все двери открыты. Народ ходит туда-сюда, и здание используют, кто как может. Это место перестало быть знаковым и пребывание в нем не служит в обществе признаком веры».[79]

Эти разногласия настолько очевидны, что в 2007 они стали предметом специального богословского коллоквиума.[80] В богословии было и есть множество встречных течений. После Ватиканского Собора рядом богословов был создан журнал Concilium, призванный поддерживать и развивать взгляды, возобладавшие на Соборе над мнениями ультраконсерваторов. Вскоре, однако, многие из основателей и сотрудников этого журнала, находя его направление слишком революционным, отошли от него и основали журнал Communio, более верный традиции. Именно тогда о. де Любак отмежевался от Карла Ранера и присоединился к Гансу Урсу фон Бальтазару. У доминиканцев в Тулузе разногласия оказались настолько серьезными, что в 1977 некоторые из них покинули орден и основали новое братство в Экс-ан-Провансе. Редакция журнала Revue thomiste, издаваемого доминиканским монастырем в Тулузе, не поддерживает больше контактов с учебным центром того же монастыря. В отношениях между ними «заметно скорее осторожное взаимное уважение, нежели реальное интеллектуальное сотрудничество».[81] С похожими проблемами сталкиваются и иезуиты. Вскоре после того, как звездный час ордена, связанный с его ролью на Ватиканском Соборе оказался позади, новое поколение оказалось перед нелегким выбором: Отец Фессар «пытается обновить духовные традиции Св. Игнатия с помощью Гегеля… Маркс и Фрейд изучаются с оборонительных позиций»… О. де Любак с тревогой наблюдает, как в ордене зарождается «интерес к встрече на политической и дипломатической почве с миром марксизма, поощряющий усилия некоторых его членов привить Церкви марксистскую идеологию».[82] Разработанная в 1971 году Ж.-И. Кальве, Провинциалом Франции, программа Философского учебно-исследовательского центра (CERP) включает в систему базового философского образования антропологию, социологию, психологию и вопросы политики. Этому можно было бы только порадоваться, но вот беда – о мистике и духовности нет в программе ни слова! Для богословской мысли места в ней не нашлось. Очень мало внимания уделяется и наследию отцов Церкви, как греческих, так и латинских. Основание де Любаком и Даниелу серии «Христианские источники» («Sources chrétiennes») стало инициативой огромной важности, попыткой вернуться к истокам христианского вероучения. Однако плоды ее дадут себя знать лишь после публикации текстов и при условии, что они будут не только издаваться, но и всерьез изучаться, выступая в качестве руководства к духовной жизни. В учебные программы изучение этих трудов, конечно, не входит, разве что в очень незначительной степени. Хотя именно «отцами» Церкви сформулированы все важнейшие для нас догматы о Божественности Христа, о Святом Духе, о Троице, о воплощении Сына божия, истинного Бога и истинного человека, о соединении в Нем двух природ… Вся суть нашей веры содержится именно в них.

Как видите, богословие католической Церкви, развиваясь в разных направлениях, не вырастало, однако, из Предания Церкви, утратив связь со своими, как восточными, так и западными, истоками. Психоанализ, присвоив себе право судить о вещах, суть которых ему была полностью недоступна, подорвал доверие наших современников к мистической литературе. Он способен, конечно, внести в изучение мистики свою лепту – его роль, к примеру, в выявлении ложных мистиков может оказаться бесценной. Но верх в нем взяло учение Фрейда, в целом очень деконструктивное – обращение к Юнгу было бы куда плодотворнее. Сегодня, впрочем, наука оставила Фрейда далеко позади. Та же участь постигла марксизм, структурализм и другие «измы», у которых наши богословы рассчитывали набраться ума – «гуманитарные науки» успели шагнуть далеко вперед. Нынешние богословы пребывают в такой растерянности, что результаты своих последних изысканий они просто не решаются публиковать. «Иосиф Доре жалуется на то, что французское богословие „похоже, лишилось дара речи“… и замечает, что „результаты его работы трудно хоть как-то упорядочить“». Другие авторы также отмечают «тревожность ситуации» в богословии и его «незаметный уход со сцены».[83] Одним из последствий такого положения дел является постоянное переиздание богословской классики: трудов Любака, Даниелу, Ранера, Бальтазара, Конгара, Буйе… При этом число рукоположений в священники постоянно уменьшается, тогда как процент ультраконсерваторов и интегристов среди молодых священников непрерывно растет. Таким образом, разногласия внутри католической Церкви становятся все серьезнее.

Поскольку все течения богословской мысли, характерные для Церквей Запада, здесь рассмотреть невозможно, мы ограничимся лишь двумя из них, к которым можно до некоторой степени свести все остальные.

Неотомизм

Начнем с того, что по-прежнему сохраняет верность схоластике и Фоме Аквинскому. Оно все еще теплится. Среди последователей этого течения достоин упоминания Клод Тремонтан, чьи исследования древнееврейских и арамейских версий Евангелия вызывают у меня восхищение, хотя его приверженности Св. Фоме я разделить не могу. Более известен, пожалуй, Жак Маритен. Вот как отзывается о нем в своей работе Христианское свидетельство о. Франсуа Био: «Перемены в обществе, в которых мы все участвуем, Маритен полностью игнорирует. Поэтому то, о чем он твердит, имеет лишь археологический интерес. Он всего лишь хороший музейный экскурсовод. В качестве такового он интересен. Он может помочь разрешить проблемы, которые интересовали бы нас, живи мы в эпоху инквизиции или крестовых походов. Но конечно не те, что могут нас волновать сегодня».[84]

А вот что говорит об аристотелевской метафизике, этом фундаменте томистского богословия, доминиканец Клод Жефре: «Сами богословы охотно употребляют в наши дни такие выражения как „конец метафизики“, „смерть Бога метафизики“, „конец теизма“, „вступление в пост-метафизический век“. Некоторых из них крушение метафизики отнюдь не смущает – они, напротив, приветствуют его как событие, которое несет христианскому богословию освобождение. Сомнительный союз между Богом философов и Богом Иисуса Христа наконец разорван и богословы свободны говорить то, что сообщает им Откровение. „Свобода от метафизики“ знаменует собой едва ли не самую замечательную черту богословия будущего… Впервые в истории западной богословской мысли мы оказались в философской ситуации, которая позволяет нам всерьез поставить вопрос о „метафизической“ и „теологической“ блокаде христианского богословия… В усилиях по выработке нового спекулятивного языка ресурсы философского дискурса останутся для христианского богословия главным инструментом, но оно уже не будет чувствовать себя связанным какой-то конкретной понятийной системой… Именно этого требует богословие, впервые ставшее действительно „богословской“ дисциплиной».[85]

В этих словах чувствуется ликование, опьянение свободой, завоеванной после долгих лет угнетения. Мы уже далеко ушли от Тридентского Собора (1545–1563), где в начале каждого заседания на алтарь возлагались Библия и Сумма Св. Фомы! Появилась надежда, что богословы Запада сумеют, наконец, сделать то, чем всегда занимался христианский Восток: рассматривать Откровение, исходя из самого Откровения, не считая себя обязанным изучать его с точки зрения какой-то определенной философии. На Востоке знали не только Аристотеля, но и Платона, Плотина, Ямвлиха, Прокла, но никого из них не считали своим учителем. Истину Откровения они искали лишь в самом Откровении.

Отец Анри Донно, доминиканец, сделал на учебном курсе для будущих доминиканцев доклад, посвященный уходу Св. Фомы и томизма с современной богословской сцены. «Речь в первую очередь идет о том, пишет он, чтобы открыть глаза юных братьев „на сосуществование в наши дни множества культур и мировоззрений“. Доминиканская богословская традиция уже не преподносится в качестве нормативной. Это обязательно и незамедлительно обернется отходом от томистской метафизики, являвшейся до сих пор интеллектуальной почвой для подготовки молодого доминиканца. Покинув ее, мы столкнемся с глубокими и далеко идущими последствиями. Учитель нашего ордена был в этом отношении прав…» «Поразительно то, подчеркивает о. Донно, что учению Св. Фомы, которое всегда занимало в образовательных программах, рассматривавшихся как комментарий к его Богословской Сумме, центральное место, посвящается теперь лишь краткий ознакомительный экскурс: „Учащиеся должны иметь представление о тематике и архитектуре богословских трудов Св. Фомы“. Вежливый реверанс и заверение в семейной преданности, которому в сегодняшней, посвященной современной проблематике богословской рефлексии явно не суждено сыграть сколь-нибудь заметной роли».

Здесь нужно уточнить, какие именно события о. Донно имеет в виду. События эти могли пройти в православном мире относительно незамеченными, а поскольку случились они более пятидесяти лет назад, то и на Западе очень многие уже не помнят, о чем собственно идет речь. В мае 1968 года во Франции едва не произошла революция. Была сделана попытка низложить президента де Голля и установить в стране что-то вроде коммунистического режима. В течение нескольких дней в столице проходили митинги и манифестации, были возведены баррикады, блокировано движение транспорта и железные дороги, не работали банки и почтовые отделения, повсюду – на предприятиях, в учреждениях и, в первую очередь, университетах, шли акции массового протеста. Предотвратила революцию лишь массовая манифестация в поддержку президента де Голля.

Отец Донно отмечает, что события мая 1968 года определенно ускорили эволюцию в области богословского образования, в том числе и в доминиканском образовательном центре в Солькуаре. «Однако внешние волнения, комментирует он, являются лишь поверхностным симптомом тех глубоких интеллектуальных сдвигов, что происходят в нашем центре под влиянием и при поддержке молодого поколения преподавателей (Жосуа, Жакмона, Пойе, Келькежё) с благословения, более или менее явного, таких авторитетов как Шеню и Кольгар».[86] Как видите, речь отнюдь не идет об отдельных случаях – большая часть богословов с томизмом уже не связаны.

Казалось бы, это направление мысли осталось целиком в прошлом. Однако ряд богословов до сих пор пытается гальванизировать этот труп, переиздавая сочинения Августина и Фомы, выкладывая в интернет оригинальные латинские тексты с французскими переводами и приглашая, в качестве введения в Св. Фому, пройти в сети курсы по философии Аристотеля. Иными словами, находятся богословы, которые еще надеются вернуть к жизни средневековую метафизику, которую Клод Жефре и большинство франкоязычных богословов его поколения дружно отвергают. Это искушение вернуться в старой метафизике Аристотеля, к так называемой «вечной» философии, «philosophia perennis», возобладало и в раскольническом движении кардинала Лефевра, которое не только выжило, но и успешно распространяется по миру, насчитывая в своих рядах 600 священников и 200 семинаристов. Похожая тенденция наблюдается сегодня и в Обществе Святого Мартина, в котором готовятся к церковному служению многие будущие священники. Объясняется это движение вспять главным образом тем, что все попытки создать новые богословские системы до сих пор оканчивались неудачей.

Демифологизация

В последнее время казалось, что «демифологизация», инициированная Рудольфом Бультманом, тоже осталась в прошлом. Но ничего подобного. Как видите, кризис, который переживает современное католическое богословие, довольно серьезен. Я ничего не выдумываю и не сгущаю краски. Текст Международной богословской комиссии указывает, по крайней мере, на одну из причин этого кризиса: барьеры между различными богословскими дисциплинами. Но эту комиссию главным образом интересует пропасть, образовавшаяся сегодня между «библеистами» и «догматистами». Специалисты по этим дисциплинам действительно слишком замыкаются в своих областях. Количество исследователей и публикаций в каждой из них возросло настолько, что желающему быть последних достижений в своей дисциплине приходится тратить на это все время и силы. Поэтому о том, что не имеет прямого отношения к их работе, ученые знают все меньше. Но сказанное следовало бы распространить и на другие области. О. Муан писал в свое время, что богословие «почувствовало, что занимает среди наук периферийное положение; теряя аудиторию, оставаясь неприспособленным к новым потребностям… оно чувствует себя обязанным „обрести актуальность“, „найти с современным миром общий язык“, „учиться у мира“».[87] К сожалению, общий язык оно стало искать в основном со структурализмом, некоторыми гуманитарными дисциплинами – в первую очередь, психоанализом, который оказывает на веру разрушительное воздействие – и рядом философских течений. Интересно, что ни один из этих узких специалистов не попытался обратиться к паранормальным явлениям, мистическому опыту, переживаниям, связанным с клинической смертью, явлениям одержимости, медиумизма, телепортации, телекинеза, и даже к феноменам, которые объясняют вмешательством в нашу жизнь инопланетных существ. Что бы об этих феноменах ни думали, они существуют, хотя им и дают самые разнообразные объяснения. Не интересуют наших специалистов ни более глубокие теории психики, ни новейшие научные теории времени, пространства, причинности, структуры материи…

Среди всех новейших научных открытий одно особенно наглядно свидетельствует о том, что мы еще ничего не знаем ни о материи, из которой мы состоим, ни о мире, который нас окружает. Я имею в виду явление, научно подтвержденное уже более двадцати лет назад, хотя весь мир, как с сожалением констатирует Бернар д’Эспанья, один из наших крупнейших специалистов по квантовой физике, продолжает рассуждать так, словно этого явления не существует.[88] Речь идет о так называемой неотделимости – явлении, которое заключается в существовании «коррелированных» или «сплетенных» частиц: частиц, взаимодействующих между собой таким образом, что какое бы расстояние, вплоть до многих световых лет, их не разделяло, воздействуя на одну из них, мы немедленно воздействуем и на другую. Дело не в передаче информации, которая происходит, как известно, со скоростью света: между воздействием на одну из частиц и сопутствующим изменением в другой нет ни малейшего временного зазора. Все происходит так, словно для этих частиц не существует ни времени, ни пространства.

Это явление было впервые описано в 1927 году Эйнштейном, а несколькими годами позже ему была посвящена статья, в журнале Physical Review, написанная Эйнштейном, Подольским и Розеном. С тех пор оно известно как парадокс ЭПР. Существование этого явления было впервые продемонстрировано Аланом Оспе в Оптическом институте д’Орсе близ Парижа в 1982 году. Насколько я помню, несколько лет назад опыт был повторен в Женеве. На этот раз целью эксперимента было показать, что в предыдущем опыте была допущена ошибка и этого явления не существует. Оливье Комта де Борегар был моим другом и одним из ведущих французских специалистов по квантовой физике. По его словам, сразу после этого женевского эксперимента один из его участников позвонил ему и сказал примерно следующее: когда я ознакомился с результатами, мне показалось, что почва уходит у меня из под ног. Вопреки его ожиданиям, новый эксперимент лишь подтвердил предыдущий.

Хотим мы того, или нет, эти явления существуют. Речь не идет ни о медиумах, ни о гипнотизерах, ни о волнах, которые одни ощущают, а другие нет, ни о пресловутых полях, которыми якобы воздействуют на нас некоторые целители. Нет! Мы находимся здесь в области чистой и строгой науки, результаты которой никто оспорить не в силах. Не принимать их в расчет, значит сознаться в своей неспособности понимать мир таким, каков он есть. Но вы прекрасно понимаете, что эти научные открытия, касающиеся времени, пространства, причинности и структуры материи, способны радикально изменить наше отношение к паранормальным явлениям и, в частности, к чудесам. Наши богословы не пытаются опровергнуть результаты ученых. Они для этого, к тому же, недостаточно компетентны. Поэтому они попросту игнорируют эти результаты и отказываются их принимать во внимание. Причем делают они это нарочито и систематически. В этом «бесстыдном и сонном», как сказали бы в прежние времена, невежестве, в этом полном отсутствии интереса к миру и реальности в целом, есть что-то патологическое. Как можно быть настолько зашоренным, как можно настолько замыкаться в своем мирке, запрещать себе высовывать нос в любую смежную область? Будь Леон Дюфур и о. Муан в курсе этих научных открытий, они поняли бы, что все их рационалистические конструкции не стоят и ломаного гроша. Они мнят себя пионерами богословской мысли, оставаясь на деле пленниками не только средневекового мировоззрения, но и сциентизма XIX столетия.

В результате оказывается, что грандиозный трехтомный труд о. Муана Верить в грядущего Бога, чей первый том, объемом 600 страниц, уже вышел в свет, заведомо имеет, как выразился о. Био о творчестве Маритена, всего лишь археологический интерес. О. Муан, которому перевалило уже за сто лет, вот-вот завершит колоссальный труд, представляющий несомненный «археологический интерес»! Уходя в XIX век, он пребывает в уверенности, что движется в будущее. Словно какой-то шутник повернул указатели на перекрестке времени не в ту сторону. Работа богослова состоит не в том, как полагает о. Муан, чтобы извлечь откровение из его мифической оболочки, как извлекают металл из пустой породы, а в том, чтобы найти скрытый смысл ветхозаветных мифов и, рассмотрев их в свете современных наук, обнаружить под покровом уже устаревшего языка те вечные истины, о которых они свидетельствуют и которые они нам призваны передать. Что касается богословия Нового Завета, то его главной задачей, помимо всех фактов, является выявить то духовное содержание, которое они в себе заключают. Именно к этому призывает нас работа, строго объективная, Бертрана Меюста; на материале уникальной совокупности достоверно установленных фактов и надежно подтвержденных свидетельств Жоаким Буфле делает выводы, которые могут стать для веры и богословской мысли надежной основой. Это им принадлежит будущее.[89] О возврате к средневековому богословию, и Св. Фоме в особенности, сегодня, ясное дело, не может идти и речи!

Нет! Невежество ученых университетских профессоров поистине непростительно. Я не думаю, что они вообще ищут истину. Она им на самом деле просто не нужна. В противном случае они были бы гораздо более открыты и любознательны. Восклицание о. Амеля и здесь уместно: «Уйди прочь, Сатана!».

Новые богословские течения

Трезвую оценку ситуации, в которой оказались католические и протестантские богословы, дал о. Шиллебек, доминиканец, профессор догматики в университете Нимега и эксперт голландского епископата на Втором Ватиканском Соборе: «Главная проблема сегодня состоит в том, что в этом совершенно новом, секуляризованном веке означает для людей вера… это первое. Вторая проблема заключается в том, что догматы нужно интерпретировать заново, не только каждый по отдельности, но и все в целом… причем сделать это так, чтобы вера, обретя новый язык, оставалась прежней».[90] Беда в том, что прежней вера отнюдь не осталась. Из Богочеловека Иисус стал всего лишь величайшим среди святых или гуру, «непревзойденным примером» святости. Спустя всего несколько десятилетий в католических учебных заведениях по всему миру вера оказалась полностью выхолощена!

В этой ситуации, которую католические и протестантские богословы в большинстве своем признают, возникла возможность пойти в богословии иными путями и, в частности, по-новому осмыслить тайну нашего Искупления. Пути они выбирали разные, часто в зависимости от господствующей светской идеологии. Некоторые из них мы вкратце рассмотрим.

Поскольку в качестве истинного Бога, Сына истинного Бога, Христос более не рассматривался, объяснения, призванные обосновать его ведущую роль в совершении нашего спасения, неизбежно ограничиваются чисто человеческими механизмами. Так, он может выступать как недостижимый идеал, образец, которому мы все должны следовать. В этих учениях о спасении Христос предстает как «пример». Надо признать, что в основе их лежит очень почтенная духовная традиция, которую лучше всего иллюстрирует знаменитая на Западе книга, написанная, по всей видимости, одним фламандским мистиком XIV века и озаглавленная Подражание Иисусу Христу. В годы моего детства в день так называемого «торжественного причастия» каждому причастнику дарили экземпляр этой книги. Представление о Христе как образце для подражания глубоко традиционно и вполне законно. Проблема лишь в том, сводится ли роль Христа в нашем спасении исключительно к этому? Задаваясь вопросом: «В чем заключается влияние Иисуса Христа на нашу жизнь?», о. Шоненберг отвечает на него так: «Что касается Христа, то все Его значение в том, что Он подает нам пример, и не просто „хороший пример“ в нравственном смысле, а пример, затрагивающий глубины нашего существования, пример, источником которого является личный контакт».[91] Исходя из этого, он развивает учение, которое сам называет «сотериологией Иисуса как образца» и признает, что подобную Иисусу роль выполняли, хотя и в меньшей степени, Будда и Карл Маркс: «Сам Иисус, пишет он, ссылался на пророков и Моисея как на великие «образцы» религиозной традиции совей страны. Наша вера утверждает лишь то, что Иисус является для нас важнейшим и недосягаемым образцом».[92] В подобном духе рассуждает в этом же сборнике и о. Шиллебек.

Не знаю, настаивал ли бы преподобный отец Шоненберг и сегодня на причисление Маркса к примерам, призванным помочь человечеству на пути эволюции, но не будем об этом! Для нас важно совсем другое. Ведь быть образцом, пусть недосягаемым и совершенным, не значит быть «Спасителем»! Если человек тонет, а я показываю ему с берега, как надо двигаться, чтобы остаться на плаву, то если даже он и выплывет, нельзя сказать, что это я его спас. На роль его «спасителя» я претендовать не смогу. «Спасителем» будет тот, кто бросится в воду и его вытащит. То же верно и в богословии. Чтобы показать пример, в роли образца, пусть даже «недосягаемого», не обязательно должен выступать Бог, Сын Божий. Какого-нибудь супер-гуру, великого святого или иного выдающегося человека будет вполне достаточно – в Сыне Божием необходимости нет. Христианством подобное учение, очевидно, не назовешь.

К несчастью, эти голландские богословы нашли последователей и в других странах – в частности, во Франции. Отец Кристиан Дюкок, доминиканец, профессор христологии Католического университета в Лионе и протестантского факультета в Женеве, сотрудник журнала Lumière et Vie, последовал тем же путем, но мысль его носит вдобавок идеологическую, политическую окраску. С его точки зрения, смерть Христа на кресте не имеет к нашему спасению ни малейшего отношения: «Смерть Иисуса – это не иллюстрация вселенской драмы, а результат частного конфликта… Иисус был революционером и умер он оттого, что покусился на установленный порядок вещей, но протест его пережил века. Со смертью Иисуса пламя его речей не угасло. Напротив, его смерть придала его идеям всеобщее значение. В течение двадцати веков его возвышенная, вдохновенная, проповедь продолжает воодушевлять тех, кто борется против существующих религиозных, политических, экономических и социальных порядков. Его Страдания и Его Смерть стали первым актом освобождения, вызовом, брошенным любой судьбе».[93] Справедливость, за которую Иисус боролся, была «пророческой справедливостью», и он был не первым пророком, которого предали смерти. Однако «Воскресение делает Его потенциально Господом и Сыном Божиим… Бог оправдывает Его борьбу и Его надежду». Иными словами, Иисус задает направление, в котором мы должны следовать, чтобы участвовать, каждый по-своему, в одной и той же борьбе.

К сожалению, недостатки подобной схемы многочисленны и очевидны. Во-первых, согласно этой теории Христос не воскресает сам – его воскрешает Бог-Отец. Во-вторых, Он не спасает нас – он просто указывает нам путь, которым мы должны следовать. И, наконец, деяние Христа никак не сказывается ни на тех, кто жил до него, ни на тех, кто живет в других, нехристианских странах – а их большинство. Такая теория не имеет с христианством ничего общего. Невероятно, поэтому, что со стороны иерархов Церкви никакой реакции, никакого осуждения не последовало. Как, впрочем, и со стороны богословского сообщества, коллег Шоненберга, издателей христианской литературы… Делая вид, что они учат вере, эти люди на самом деле ее оставили и никто, похоже, этого не заметил. А возможно это оказалось лишь потому, что Римско-Католическая Церковь как учреждение, по крайней мере, во Франции, практически утратило Веру. Более подробное развитие этой темы вы найдете в моей книге: Чтобы человек стал Богом.[94]

Некоторые Богословы попытались пойти другим путем. Так, о. Тейяр де Шарден рассматривает тело Христа как «ко-экстенсивное физическим масштабам Длительности и Пространства».[95]«Мир исполнен Бога», – повторяет он.[96] В своем теле Христос являет Бога в материи и приобщает ее Себе. Рисуя эту грандиозную картину, отец Тейяр во многом сближается, сам того, вероятно, не зная, с богословием греческих отцов и православной традицией. Однако он, в отличие от этой традиции, рассматривает это превращение материи в Тело Христово как дело будущего. По его мнению, полнота Божества не присутствовала в творении изначально. Будучи ученым-палеонтологом, о. Тейяр все рассматривает с точки зрения эволюции. Становление мира Христом, как полагает о. Тейяр, откладывается на конец времен и является результатом не столько обращения, сколько естественной эволюции: «„Нести грехи виновного мира“ означает, в терминах Космогенеза, „нести бремя Мира, переживающего эволюцию“». В мире, развивающемся под внутренним воздействием Тела Христова, святость, по мнению о. Тейяра, будет стяжаться все легче и станет частым явлением. Все истолковывается им с точки зрения эволюционной теории. Моральная и духовная эволюцию сводится к эволюции биологической. Тайну личной свободы он в расчет не берет. Слабости такого воззрения на мировую историю настолько очевидны, что много последователей у него не нашлось.

Среди его сторонников, однако, заслуживает упоминания Жерар Донадье, ученый и богослов, читавший курсы основного и сравнительного богословия в Колледже святого Бернара в Париже.[97] Но даже для него картина, нарисованная Тейяром, является лишь одним из множества способов представить христианскую веру сегодня. Некоторые из таких способов он предлагает сам. Но в теориях Тейяра его особенно привлекает их научный аспект. Огромное преимущество его концепции состоит в том, что она распространяет Христа на весь мир. (Открытие это не ново: греческие отцы с самого начала знали это не хуже него.) Но его христология остается пленницей нашего представления о времени – представления, естественного для палеонтолога, все еще мыслящего в терминах «эволюции». Отсюда и его странная теория о Христе как точке Омега, к которой стремится вселенная – точке, чье действие доходит до нас из будущего, из конца времен. Современная наука в лице квантовой физики открывает нам, что на определенном уровне реальности времени больше не существует – истина, знакомая как Западным мистикам, познавшим ее на собственном духовном опыте, так и восточным отцам, сочетавшим в себе мистиков и богословов. Отцу Жерару Донадье богословие о. Тейяра может показаться очень современным, тогда как мне представляется, что его оставили позади уже греческие отцы IV века, чьи прозрения я лишь проиллюстрировал достижениями современной науки.

Некоторые богословы, очень немногочисленные, попытались воспользоваться категориями философов «персоналистов», для построения богословия Искупления, которая учитывала бы два важнейших аспекта: 1) Христос Сам, один, реально спас всех нас, и 2) каждый из нас при этом обязан сделать что-то, чтобы быть окончательно и реально спасенным. Христос, по их мысли, приняв человеческую природу, соединился, через нашу человеческую природу, с каждым из нас. В этом они очень близки к традиции греческих отцов Церкви. Эта интуиция позволяет по-новому истолковать смерть Христа и всю Его жизнь. В таком разрезе пропасть, разделявшая Церкви Востока и Запада, исчезает, и воссоединение их становится возможным. Все могло бы измениться! Но папа Пий XII закрыл этот путь, обличив в своей энциклике Mystici corporis то, что он назвал «панхристизмом». В результате богословы, о которых у меня идет речь, обратились, вслед за философом Морисом Недонселлем, к углубленному исследованию межличностных отношений. Именно тогда о. Пауль Хиц осмелился написать: «Иисус, „Воплощенный Дух“, вступил с остальными воплощенными духами в отношения, которые выходят за границы пространства и времени; Иисус связан со всякой человеческой личностью, какой бы она ни была и где бы в любой момент времени ни находилась».[98] В этих словах близость к греческой богословской традиции ощущается еще яснее. Подробный анализ этого направления в западном богословии вы найдете в моей работе Чтобы Бог стал человеком.

Рядом авторов была предложена еще одна теория. Так, Карл Ранер,[99] один из самых знаменитых немецкоязычных богословов прошлого столетия, предположил, что в момент смерти Христа Его человеческая природа соединяется с каждым человеческим существом в момент его смерти, где и когда бы эта смерть его не настигла. Отец Ладислас Борос[100] принадлежит к числу редких богословов, пошедших тем же путем. Но за ними, увы, никто не последовал. А жаль! Упущена оказалась еще одна возможность осмыслить механизм нашего Спасения, не прибегая к чудовищным концепциям западного богословия, о которых мы поговорим позже.

Все эти попытки, шедшие в разных направлениях, оказались не вполне удовлетворительными, это правда. Самые интересные из них так и не нашли продолжателей и сторонников! Обо всем этом я уже писал в другом месте.[101] Они предлагали картину мира, которая выходит за границы нашего разума и здравого смысла, а значит, и за рамки приличия. Они не укладывались в наши рационалистические конструкции и описывали миры, совершенно не поддающиеся нашему пониманию, миры, к которым у нас нет доступа. Наша гордость оказалась этим задета. Вот почему прежнее учение об Искуплении остается официально признанным и по сей день, фигурируя в последнем, опубликованном в 1992 году, Катехизисе Католической Церкви. Его-то мы сейчас с вами и рассмотрим подробнее.

Христианская традиция на Востоке

Я ограничусь указанием на один-единственный факт: на «Святом и Великом Всеправославном Соборе», состоявшемся в 2017 году на Крите с участием четырнадцати автокефальных православных Церквей под председательством Вселенского патриарха Варфоломея I, в программу обсуждений не было внесено ни одной богословской темы. С точки зрения всех этих Церквей основное содержание вероучения раз и навсегда определено на древних Соборах и добавить к нему нечего. Не нужно предпринимать новых богословских исследований, не нужно стремиться к лучшему познанию Бога. Стремиться нужно лишь к возрастанию в Любви Божией и к исполнению Его воли. И здесь действительно многое предстоит сделать!

3. Разрыв

Когда у богословов Запада спрашивают, в чем состоят разногласия между двумя богословскими традициями, они обычно называют семь или восемь очень неравнозначных пунктов. Это изменения, внесенные в Символ веры без согласия христиан Востока; непогрешимость Папы; провозглашение на Западе ряда догматов, таких как непорочное зачатие Девы Марии и Ее Взятие на небо (именуемое на Востоке Успением)… но на самое главное различие никто, ни один богослов не указывает. Это может показаться невероятным, но вы сами убедитесь в этом, обратившись к приведенным мною текстам. Вы увидите, что дело не в разноголосице толкований, расхождении мнений или культурных факторах, разница между двумя христианствами глубока и значительна, и возникла она еще на заре церковной истории.

Разница эта касается самой сути христианской веры, тайны нашего Спасения. В чем Спасение состоит и как оно совершается, христиане Востока и Запада понимают по-разному. Именно это различие и привело к возникновению двух форм христианства, меж собой глубоко несхожих.

Все богословы, как на Востоке, так и на Западе, признают, что в текстах Нового Завета не содержится ясно сформулированного богословского учения ни о нашем Искуплении, ни о других важнейших проблемах. Высказывания, которые мы в них встречаем, невозможно согласовать между собой, привести в систему. С самого начала сложилось, по сути дела, два различных учения об Искуплении – одно на Востоке, другое на Западе. Каждая из этих традиций опирается на определенные новозаветные тексты, делая между ними более или менее сознательный выбор: предпочитая одни и пренебрегая другими. Отбор этот осуществлялся уже на первом, самом раннем этапе. Однако со временем характер богословия изменился. В своих выводах учителя уже не опирались непосредственно на новозаветные тексты. Эта работа была проделана первыми поколениями богословов, так называемыми «отцами Церкви», которые и стали для них главным авторитетом. Задачу свою они видели теперь в том, чтобы, исходя из унаследованного ими богословского синтеза, выявить тексты, лежащие в его основе.

Как Христос совершил наше спасение: западная точка зрения

Изложение западной богословской позиции

В основе как католической, так и протестантской традиции с самого начала лежало представление об Искуплении, которое иначе, как чудовищным, не назовешь. Заключается оно, вкратце, в следующем.

Наши грехи оскорбляют Бога, бесчестят Его. Он не может нас простить и вернуть нам свою любовь, пока оскорбление не будет отомщено и Его честь восстановлена. Поскольку достоинство оскорбленного бесконечно, воздаяние должно быть слишком ужасно, чтобы человек мог его вынести. Из любви к нам, Сын Божий согласился понести наказание вместо нас. Таким образом, Христос заслужил для нас прощение Бога Отца своими Страданиями. В этом смысле и является Он нашим «Спасителем».

Похоже, что никогда, на протяжении многих столетий, богословы Запада так и почувствовали нужды объяснить, почему наказание, кара, была абсолютна необходима. Для них это было очевидным и в доказательствах не нуждалось. Образ Бога, который они преподносят нам, поистине ужасен – это жестокое и тупое чудовище. Богословы, духовенство, епископы продолжают вдохновенно вещать о Боге как абсолютной Любви, как абсолюте Любви, но ни один из них, как ни странно, не видит, что их же собственное учение столетиями рисует Бога бессмысленным и кровавым садистом. Противоречие лежит на поверхности, бьет в глаза! Перед нами откровенная шизофрения, но никто, похоже, этого не замечает. Мое обвинение, я знаю, настолько серьезно, что рискует вызвать ваше недоверие и желание тут же отложить эту книгу в сторону. Но попробуйте все же выслушать меня и сформировать собственное суждение, прочтя те, вполне официальные, тексты, которые я сейчас приведу.

Объясняя Спасение страданиями Христа, предложенными Отцу как выкуп за наши грехи, богословы воспользовались образом, который встречается уже в Ветхом Завете. Оттуда его заимствует и Новый, показывая, почему жизнь Христа и, в особенности, Его страдания оказались для нас спасительными. За этим образом стоит распространенная тогда практика выкупа пленных или рабов. Однако в Новом Завете можно найти и другие образы – например, образ нового союза, скрепленного жертвой. Речь идет о церемонии, призванной торжественно ознаменовать заключенное соглашение – церемонии, где идея выкупа и воздаяния совершенно отсутствует. Образ союза, завета, дважды присутствует и в словах католической литургии, звучащих при освящении Святых Даров: «В знак вечного Завета» и «кровь нового и вечного Завета».

Объяснять наше спасение ветхозаветным образом выкупа было совершенно не обязательно. Юридические основы заместительного оправдания восходят к римскому праву. Во многих странах еще и сегодня одно лицо может выступить гарантом другого лица, рискуя, в случае невыполнения им своих обязательств, расплатиться вместо него. Но в данном случае применение этой юридической процедуры принимает поистине чудовищную форму.

Греческие и латинские отцы первых веков действительно использовали образ выкупа; некоторые авторы даже задавались вопросом о том, была ли кровь Христова платой Его Отцу, или Сатане. В последнем случае она рассматривалась как выкуп за освобождение всего человечества, плененного дьяволом со времени первородного греха. Но он оставался для них всего лишь образом: настоящий причинно-следственный – не побоимся этого слова – «механизм» нашего Спасения виделся ими совершенно иначе.

На протяжении многих столетий Церкви Запада, как католическая, так и протестантские, внушали верующим идею о том, что Бог Отец не мог простить нас, пока мы не заплатили за свои грехи страданием, тяжесть которого соответствовала бы серьезности нанесенного оскорбления. Церквям православной традиции это богословие, к счастью, совершенно чуждо, и поэтому отличие их от Церквей Запада остается огромным. Все западное христианство, независимо от богословских нюансов различных школ, объясняет наше спасение страданиями Христа, понесенными в качестве платы за нанесенный Его Отцу ущерб! Восточное христианство, напротив, не разделяет эту чудовищную теорию и объясняет наше спасение совершенно иначе, о чем я в других своих работах писал подробно. Видя, как старается Ватикан внедрить своих миссионеров в страны православной традиции, я трепещу, зная, какую чуму они с собой принесут!

Есть в Писании текст, сыгравший в формировании западного представления о спасении особенно важную роль. Так, во всяком случае, уверяет нас Тридентский Собор (1545-1563). Я имею в виду слова пророка Исайи, то есть текст, написанный за семь или восемь столетий до рождества Христова. В нем Яхве говорит следующее:

«Вот раб Мой благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на тебя – столько был обезображен паче всякого человека лик его, и вид его – паче сынов человеческих! <…> Нет в нем ни вида, ни величия, и мы видели его, и не было в нем вида, который привлекал бы нас к нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от него лице свое; он был презираем, и мы ни во что не ставили его. Но он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нем, и ранами его мы исцелились… Яхве Возложил на него грехи всех нас… Яхве угодно было поразить его, и он предал его мучению; когда же душа его принесет жертву умилостивления, он узрит потомство долговечное, и воля Яхве будет благоуспешно исполняться рукою его. На подвиг души своей он будет смотреть с довольством; через познание его он, праведник, раб мой, оправдает многих и грехи их на себе понесет. Посему я дам ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как он понес на себе грех многих и за преступников сделался ходатаем».[102]

Перед нами поистине грандиозное видение, предчувствие будущего, подобное тем, с которыми мы сталкиваемся при изучении паранормальных явлений. Я убежден, что это действительно текст, вдохновленный свыше, и что сближение его со страданиями Христа напрашивается само собою. Именно так его и понимала Церковь. Однако, как и во всех паранормальных явлениях, не все в нем одинаково ясно: одни детали предстают поразительно отчетливыми, другие лишены последовательности и не вполне внятны. Описание страданий Спасителя и его униженного состояния прекрасно согласуется с традиционным пониманием Спасения как на Востоке, так и на Западе – о них я не стану сейчас говорить. Есть, однако, детали, которые отвечают западному представлению о спасении и противоречат восточному, в то время как иные, менее многочисленные, гармонируют скорее с восточным пониманием, нежели с западным. Такие выражения как: «Яхве угодно было поразить его, и Он предал его мучению»; «Яхве возложил на него грехи всех нас»; «он за преступников сделался ходатаем», да и сами слова «казнь», «наказуем» и «искупление» – все это, казалось бы, заведомо говорит в пользу богословского учения об искуплении, принятом на Западе и по сей день.

Но есть в этом тексте и места, наводящие на совершенно иные мысли: так, слова «Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни» говорят не о том, что Господь пострадал вместо нас, понеся заслуженное нами наказание, а о том, что он страдает в нас, разделяя с нами наши собственные страдания и болезни. Именно в этом русле развивалось богословие христиан Востока. Оно не отождествляет Христа с человечеством, как это делал Гегель. От подобных спекуляций восточные отцы далеки. Для них, как мы в дальнейшем увидим, Христос, воплотившись, соединился с человечеством, как дрожжи соединяются с тестом, по ту сторону времени и пространства, чтобы проделать с каждым из нас и со всеми вместе ту мучительную эволюцию, которую нам предстоит пройти, чтобы вступить в царство Любви Божией. Продолжение текста, похоже, подобный взгляд подтверждает: «а мы думали, что он был поражаем, наказуем и уничижен Богом». Эта фраза наводит на мысль о том, что страдания Служителя Яхве не следует понимать как наказание: Но Исайя тут же говорит другое: «Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши». Страдание действительно предстает здесь как наказание, но не за грехи Служителя Яхве, а за наши собственные. Далее, однако, пророк не вполне последователен. Он не говорит, что ранами его мы «прощены», но что мы «исцелились» ими, что предполагает уже совершенно иной механизм спасения. Речь уже не идет о действии, обращенном к Яхве, но о действии, направленном на нас самих. А это совсем другое дело!

Есть, наконец, в этом пророчестве и немало формул, которые просто-напросто отвечают характерной для подобных видений риторике. Таковы, к примеру, слова о том, что Служитель «будет благоуспешен, возвысится и вознесется», что он «узрит потомство долговечное», что Яхве «даст ему часть между великими», и что «он с сильными будет делить добычу». Последнее выражение к применении ко Христу особенно неуместно, даже в символическом смысле. Похожие проблемы можно отнести и к словам Пресвятой Девы, с которыми она обращается к людям в своих признанных Церковью явлениях. Еще в большей степени это касается тех посланий, что приходят к нам из потустороннего мира различными паранормальными путями.

Как мы видим, западные Церкви не только придали этому тексту преимущественное значение, но и выделили в нем одни выражения, оставив другие в тени. Именно так поступает она и со многими другими тестами. Впрочем, то же самое делает, оправдывая свои собственные богословские построения, и Церковь Востока. Окончательный результат проделанной на Западе по этому вопросу богословской работы можно найти в последнем Катехизисе католической Церкви, §§ 599–623. Эти параграфы в нем образуют раздел, озаглавленный: «Искупительная смерть Христа в Божественном замысле спасения». Суть тайны спасения, как ее видит Церковь, сформулирована именно здесь.

В новозаветных текстах мы находим выражения и отрывки, соответствующие теории искупления, созданной и развиваемой на Западе, так, впрочем, и другие, отвечающие, скорее, синтезу, выстроенному на христианском Востоке. Бывает и так, что одно и то же выражение или фраза истолковываются каждой из этих традиций в свою пользу.

Вот, пожалуй, наиболее яркий тому пример: в § 612 этого катехизиса в одной из фраз цитируются слова Св. Петра. Цитируются они не полностью и вне своего контекста, что само по себе допустимо, но в данном случае смысл цитаты меняется полностью. Вот текст катехизиса с этой цитатой: «Соглашаясь своей человеческой волей с тем, что воля Отца должна быть исполнена, Он (Христос) принимает свою смерть, чтобы, во искупление наших грехов, „вознести грехи наши телом Своим на древо“ (1 Петр 2.24)». Как мы видим, катехизис использует эти слова Св. Петра, чтобы подтвердить «искупительный» характер смерти Христа. Слова эти предстают, таким образом, вполне соответствующими западной богословской традиции. Посмотрим, однако, что они действительно означают в контексте Послания, из которого они взяты: «Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды: ранами Его мы исцелились». Об искуплении, об удовлетворении нанесенного отцу оскорбления, здесь речи нет, ни о каком прощении тоже не упомянуто: Петр лишь говорит, что мы «исцелились», что принесенная на кресте жертва преобразила нас таким образом, что мы теперь «избавились от грехов» и стали способными «жить для правды». Действенность жертвы Христовой не касается ни Отца, ни наших отношений с Отцом. Она воздействует непосредственно на нас, а это совершенно другое дело. Эта часть текста послания полностью отвечает богословскому учению о спасении, принятому Восточной Церковью. При этом ей не приходится манипулировать с ним и вырывать их из контекста, как делают это составители католического Катехизиса. Эти последние воспользовались словами, которые им подошли, отбросив продолжение фразы, которое не менее важно, ибо оно указывает на возможность совершенно иного богословского синтеза. Впрочем, богословы Запада вообще игнорируют факт существования на Востоке богословия, отличного от их собственного. Как мы видим, отрывок, приведенный авторами катехизиса для обоснования собственной богословской традиции, на деле говорит в пользу богословского учения о спасении, принятого на Востоке.

Похоже, однако, что других текстов, которыми западные богословы могли бы обосновать разработанное ими учение об искуплении, в Писании найдется немного. Не удивительно поэтому, что авторы катехизиса нередко отсылают читателя к текстам малоубедительным, а порой, как это ни поразительно, и вовсе к местам, которые не имеют ничего общего с учением, которое они призваны подтвердить. Цитируют их лишь для количества – чтобы создать впечатление, что учение это имеют широкую опору в Предании. Невозможно представить себе, чтобы авторы подобных подтасовок не сознавали, что они делают. Читателя откровенно обманывают и водят за нос!

В § 615 авторы катехизиса, сближая, в очередной раз, новозаветный отрывок с пророчеством Исайи, цитируют Послание Павла к Римлянам (5. 18-19). Прошу прощения за то, что останавливаюсь на этом так долго, но речь идет о самой сути тайны Спасения, о самом главном, что разделяет богословские традиции Востока и Запада. Итак, вот слова апостола Павла: «Посему, как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни. Ибо, как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие».

Цитируя этот текст, авторы катехизиса тут же комментируют его так: «Своим повиновением Иисус принес заместительную жертву страдающего Служителя Яхве, который „принесет жертву умилостивления“, „понес на себе грехи многих“, „оправдает многих и грехи их на себе понесет“ (Ис 53.10-12). Тем самым, Иисус загладил наши проступки и дал Отцу удовлетворение за наши грехи».

Связывая цитату Св. Павла с текстом Исайи и делая вид, будто они подтверждают друг друга, катехизис искажает мысль апостола. Св. Павел всего лишь говорит, что Христос спас нас Один, соделав нас «праведными», как некогда Адам, один согрешив, соделал нас грешниками. Прочтя всю главу до конца, легко убедиться, что о том, каким образом Христос соделал нас «праведными», апостол не говорит ни слова. Подобная практика объяснения одного текста отсылкой к другому наглядно показывает, какую важную роль сыграл текст Исайи в обосновании, задним числом, созданного на Западе учения о Спасении.

В § 616 авторы катехизиса поступают еще смелее. Ссылаясь на апостола Иоанна, они пишут следующее: «Именно „любовь до конца“ (Ио 13.1) сделала жертву Христа актом возмещения, удовлетворения и искупления». Однако ни о каком «искуплении», не говоря уже об «удовлетворении» и «возмещении» у апостола Иоанна в данном случае нет ни слова. Слова апостола Иоанна вырваны из контекста и не имеют ничего общего с тем смыслом, который авторы катехизиса пытаются в них вложить. Они лишь предваряют эпизод, где Иисус на вечери омывает ноги ученикам: «Иисус, зная, что пришел час Его… возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их… Иисус, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался…» Можно ли цитировать этот текст в качестве подтверждения ценности жертвы Христа как акта «возмещения», «удовлетворения» и «искупления»? Ни о каком механизме искупления в нем речь не идет. В нем повествуется о необычайном поступке, в котором Иисус являет нам Свою любовь и Свое смирение. В то же самое время это и приглашение подражать Ему в этом смирении, учиться у Него уважать и любить друг друга. Богословское учение, которое авторы катехизиса пытаются этими словами обосновать, совершенно здесь не причем!

Таким образом, в обоснование западного учения об Искуплении в Катехизисе приводятся три текста: первый из них написан за семь или восемь веков до Рождества Христова и потому не имеет прямого отношения к делу; второй (§ 615) заведомо ложно толкуется притянутым за уши сопоставлением с первым; и, наконец, третий (§ 616) вообще не имеет отношения к учению, которое он призван удостоверить.

Как мы видим, для доказательства того, что их учение соответствует текстам Писания, то есть Божественному Откровению, богословы и экзегеты Западной Церкви не сумели найти ничего убедительного! А ведь они старательно искали, толковали тексты и так и этак, тщательно сопоставляли их, стараясь хоть как-то обосновать унаследованную ими традицию. И результатом стала всего лишь эта жалкая подтасовка! Чудовищное представление этих Церквей о Боге не имеет, оказывается, под собой никакой основы и на поверку не подтверждается ни единым текстом Писания. Поистине скандальная ситуация! Но вы сами видите, что подтасовываю и передергиваю карты вовсе не я!

Есть и другие тексты, близкие, на первый взгляд, тому взгляду на вещи, который пытаются обосновать авторы катехизиса. Так, Послание к Ефесянам (5. 1-2) в заимствовании ветхозаветных терминов идет достаточно далеко: «Христос возлюбил нас и предал себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное». В примечаниях к «Иерусалимской Библии» указывается, что перед нами реминисценция ветхозаветных текстов. Однако термины «приношение» и «жертва» довольно туманны, и последующий образ «приятного благоухания» не очень-то их проясняет. Католики и протестанты настолько закоснели в своей богословской традиции, что ничтоже сумняшеся видят ее подтверждение в этом тексте Св. Павла. На самом деле это совершенно не так! Ничто в нем не говорит о том, что «приношение» это предназначено Христом Своему Отцу, как и о том, что именно Ему Христос приносит Себя в «жертву». Текст апостола Павла, напротив, ясно показывает, что совершается все это непосредственно для нас: «Христос возлюбил нас и предал Себя за нас». Ничто в этом тексте не дает повода думать, будто жертва должна получить одобрение Его Отца. Поэтому ничего, что подтверждало бы западное учение об искуплении, в этом тексте нет.

В § 1992 Катехизиса, пожалуй, наиболее ясно обнаруживает себя та глубокая пропасть, что отделяет западную богословскую традицию от восточной, но уже в отношении таинства Крещения. Вот текст этого параграфа (курсив принадлежит авторам катехизиса):

«Оправдание было заслужено страданиями Христа, который принес Себя на Кресте в жертву живую, святую и угодную Богу, и чья кровь стала орудием искупления грехов всех людей. Оправдание дается Крещением, таинством веры. Оно сообразует нас справедливости Божией, делающей нас внутренне праведными силою Его милосердия…» Из этого текста явствует, что согласно учению катехизиса подвиг Христа, Его Страсти не оказывают действия непосредственно на нас самих. Своими Страстями Христос «заслужил» для нас оправдание. Но даруется оно нам Отцом. Преобразует нас и делает «внутренне праведными» не жертва Христова, а сила Отцовского милосердия.

И тут же, чтобы лучше продемонстрировать верность своего учения тексту Нового Завета, авторы катехизиса цитирует послание Св. Павла (Рим 3. 23-26): «Все согрешили и лишены славы Божией, получая оправдание даром по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе, которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его через веру, для показания правды Его в прощении грехов, соделанных прежде, во время долготерпения Божия, к показанию правды Его в настоящее время, да явится Он праведным и оправдывающим верующего в Иисуса». Суть, следовательно, состоит в том, что мы очищены Кровью Христа от наших грехов, и что в жертву Его предложил Отец. Восточная традиция, зная об этой стороне нашего Искупления, интерпретирует жертву Христа совершенно иначе.

Ничто в этом тексте, однако, не указывает на то, что кровью Своей Христос восстановил честь Отца и усмирил Его гнев… Речь идет не о восстановлении справедливости в смысле выполнения морального требования или о восстановлении некоего космического равновесия, а о том, чтобы сделать нас «праведными», чтобы «оправдать верующего в Иисуса». Авторы катехизиса, как мы видим, идет дальше. Святой Павел цитируется лишь в подтверждение тезиса, сформулированного выше: Своими страданиями Христос нам «заслужил» оправдание.

Искажая текст Св. Павла, современный катехизис следует учению об Искуплении, выработанному на Западе на протяжении столетий на ряде церковных Соборов. Вот, к примеру, что говорит Тридентский Собор (1545–1563), сессия 1547 г.

«В силу великой любви, которой Он возлюбил нас, хотя мы были Его врагами, Господь наш Иисус Христос, возлюбленный Сын Отца, заслужил наше оправдание своими Страстями на крестном древе и дал Богу Отцу удовлетворение за наши преступления».[103] Согласно этому учению вовсе не Христос оправдал нас Своими страданиями. Он лишь заслужил для нас это оправдание, удовлетворив (правосудие) Своего Отца. И оправдание это мы получаем по мере нашей веры в Иисуса Христа.

Текст Исайи безусловно сыграл в формировании западного учения об Искуплении очень важную роль – недаром Тридентский Собор прямо ссылается на него, как делают это и авторы нового Катехизиса католической Церкви. (Курсив тоже принадлежит оригиналу):

§ 615: «Своим повиновением даже до смерти Иисус совершил дело страдающего Служителя Яхве, чья душа „принесет жертву умилостивления“, который „понес на себе грехи многих“, „оправдает многих и грехи их на себе понесет“ (Ис 53. 10-12). Иисус загладил наши преступления и принес Отцу удовлетворение за наши грехи».

Почему никому из этих богословов не пришла на память притча о блудном сыне?

Это учение представляет собой настоящее святотатство! Если кто и защитил честь Бога, так это те, кто отказались узнать Его в этом карикатурном образе!

История западной богословской позиции

Богословское учение, о котором здесь идет речь, встречается уже у Тертуллиана (150/160 – 220). Он был первым богословом, который писал по-латыни. Именно ему обязаны мы такими важнейшими для латинского богословия терминами, как «субстанция», «лицо», «Троица»… Совсем недавно папа Бенедикт XVI блестяще написал о его заслугах. Будучи юристом по образованию (некоторое время даже считалось, что он работал в должности юрисконсульта), Тертуллиан полагал, что каждое доброе дело становится заслугой перед лицом Бога. И наоборот, всякий дурной поступок делает человека Его должником и требует возмещения. Большую часть своей жизни и своих трудов Тертуллиан посвятил борьбе с Маркионом и его учениками. Из тридцати одного дошедшего до нас трактата, четверть посвящена полемике с ним. Упрощая дело, скажем, что Маркион решительно противопоставлял ветхозаветного Бога, ревнивого и жестокого, Богу новозаветному, исполненному любви. Тем самым, он пытался полностью отказаться от ветхозаветного наследия. Маркион и его теории были осуждены Церковью в 144 г. Тертуллиан же в борьбе с этой ересью, напротив, настаивал на преемственности Ветхого завета и завета Христа, опираясь при этом, прежде всего, на псалмы и на тексты пророка Исайи. Именно Тертуллиану мы в значительной степени обязаны принятому в западной Церкви систематическому истолкованию Страстей Христовых текстами пророка Исайи.[104] Роль Христа как приносящего за нас удовлетворение Отцу при этом не акцентировалась. Богословие тогда могло еще пойти по другому пути. Но отношения человека с Богом представали у Тертуллиана в совершенно извращенном виде, поскольку он их понимал в чисто юридическом плане – не как отношения любви, а как отношения между рабом, слугою и его господином. Разница огромна! Бог оказывается нам господином, а не отцом. А это все меняет. Суть подмены именно в этом. После Тертуллиана вся западная традиция прочно усвоила себе это катастрофическое понятие о Боге. Сыграло свою роль и устроение существовавшего тогда на Западе гражданского общества. Представления Тертуллиана об отношениях человека с Богом в значительной мере отражали социальные отношения в современном ему общественном укладе. Не перечисляя всех богословов, которые последовали за ним на этом пути, остановимся лишь на тех, что расставили на нем главные вехи.

В трактате О Троице, написанном в 378 г. Св. Амвросием Медиоланским (340–397), эта богословская конструкция уже предстает как сама собой разумеющаяся: «Из-за меня Христос взял на Себя все мои слабости, претерпел все мои телесные муки, соделался за меня, то есть за всякого человека, грехом, соделался за меня проклятым…»[105] Никаких ссылок на Писание, никакого обоснования, которое бы на него опиралось, здесь нет. Создается впечатление, что во времена Св. Амвросия теория эта была уже общепризнанной.

Св. Августин (354–430), живший два века спустя после Тертуллиана, подробно развивал учение о первородном грехе, но о тайне нашего искупления специально никогда не писал. Его, как и большинство богословов первых веков, занимала прежде всего защита догматов о Троице и Боговоплощении. Говоря о тайне Искупления, он всего лишь воспроизводит формулы, ставшие к его времени общепринятыми, не чувствуя нужды в их обосновании: Христос «примирил нас с Богом» «мирной жертвой». Комментируя подзаголовок псалма 41, «Сынов Кореевых», он пишет: «Это сыны жениха, сыны Страстей, сыны, искупленные Его кровью, сыны Креста, носящие на челе образ орудия казни, воздвигнутого на Голгофе Его врагами…» Из этих слов следует, что юридические представления, примененные Тертуллианом к отношениям между человеком и Богом, успели проникнуть и в христологию. Св. Августин не был непосредственным создателем этой богословской теории, но авторитет его был столь велик, что присоединившись к ней, он немало способствовал ее официальному признанию. Впрочем, некоторое время богословы не решались дать окончательный ответ на вопрос, кому должен был Христос принести выкуп, чтобы освободить нас: Богу или же Сатане. Юлий Гросс в одной из своих монументальных и поражающих своей эрудицией работ показал, что латинские авторы XI и XII во многом исправили догматические заблуждения Августина по вопросу о первородном грехе – заблуждения, во многом способствовавшие утверждению на Западе чудовищного юридического представления об искуплении.

Его, это учение, унаследуют вслед за Августином, и прочие ведущие богословы западной Церкви, такие как Проспер Аквитанский, Лев Великий (390-461), Григорий Великий (540–604)…

Важным этапом в истории догмата об Искуплении стало учение Св. Ансельма Кентерберийского (1033–1109): «Искупление человеческой природы не могло быть совершено, пока человек не вернул Богу то, что задолжал Ему своим грехом. Но долг этот был так велик, что для уплаты его, требуемой от человека, но возможной только для Бога, нужно было, чтобы человек был тем же субъектом, что и Бог…[106]». Из продолжения текста явствует, что расквитавшийся за наш долг должен был быть одновременно человеком и Богом. Св. Ансельм отказался от понимания Страстей Христовых как выкупа, заплаченного Сатане. Он попытался также смягчить идею «долга», развивая мысль о том, что наши грехи были в первую очередь нанесенным Богу оскорблением и заплатил Христос этот долг скорее любовью, нежели страданием. Именно в этом смысле можно, согласно Ансельму, говорить об «удовлетворении», которое воздается Богу.

У Св. Фомы Аквинского (1224–1274) на место идеи оскорбления заступает идея моральной несправедливости. Только наказание может эту несправедливость восстановить: «Христос понес искупительное наказание не за свои грехи, а за наши».[107] На Кресте Христос «искупил» наши грехи, «изгладил» их; его жертва предложена «в качестве удовлетворения».[108] Но предложена кому именно? И в чем это искупление, или стирание, состоит?

Вот как, вкратце, отвечает на эти вопросы Св. Фома:

«1) Страдания Христовы во спасение рода человеческого Отец предопределил от вечности, по слову пророка Исайи: Господь возложил на Него беззакония всех, и еще: Господь возжелал поразить Его в немощи; 2) Отец вдохновил Его желанием пострадать за нас, внушив ему любовь, и потому Исайя продолжает так: Он предложил себя, потому что Он пожелал этого; 3) Отец не оградил Его от страданий… но, по слову Блаж. Августина, предал Его во власть Его гонителей».[109] Мы снова видим, какое огромное, решающее значение придается тесту пророка Исайи. Похоже, что именно этот текст лежит у истоков развитого на Западе чудовищного учения об искуплении.

Приводя эту цитату в своем комментарии на последний возглас распятого Христа, о. Филипп Троицы энергично уверяет нас, что «католическая Церковь никогда не считала, что Христос сомневался в любви Отца». Опираясь, как всегда, на Св. Фому, он объясняет нам, что «эта таинственная богооставленность относится лишь к низшей, рациональной и чувственной стороне усвоенного Христом Человечества. Спаситель продолжал наслаждаться блаженным видением…» Напомню, что под «блаженным видением» западное, католическое богословие понимает блаженство вечной жизни. Иными словами, умирая в агонии на кресте, Христос одновременно наслаждается вечным блаженством одесную Отца, а Его возглас «Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?» касается лишь «низшей, рациональной и чувственной части Его Человечества. Не знаю, сможет ли это деление Христова сознания на слои или части убедить вас в состоятельности подобного богословия.

Все богословы Запада, как католические, так и протестантские, следовали этой схеме – им и в голову не приходило подвергнуть ее сомнению. Они нередко развивали, расширяли, иллюстрировали ее, обогащали новыми литературными формами, порой даже выводили ее в виде представления на подмостки. Я приведу здесь несколько цитат, позаимствованных мною главным образом из работы о. Филиппа Троицы, который, в свою очередь, воспользовался подборкой Жака Ривьера.[110] Я понимаю, что тексты эти переварить нелегко, но процитируй я лишь два-три из них, читатель мне, пожалуй, не поверил бы, что Церковь могла веками проповедовать такое чудовищное учение. Вы сами сможете представить себе, какой вред могло оно за все это время нанести верующим, представляя отношения между человеком и Богом в подобном виде.

Вот что говорит о Христе Лютер (1483–1546):

«Божественной Любовью в Него вошел грех. Закон вмешивается и говорит: нужно, чтобы грех умер. Если Ты, Христос, хочешь стать поручителем, стань виновным и понеси кару грешников, понеси также на Себе грех и проклятие».[111]

Точно такое же учение развивает и Кальвин (1509–1564):

«Чтобы устоять перед гневом Божиим и удовлетворить Его справедливости, Христос должен был испытать в душе суровость Его отмщения… Он соделал Себя главным должником (sic) и должен был, как виновный, понести предназначенные для нас кары, чтобы нас оправдать».[112] Кальвин признавал, правда, что Бог, наказывая Сына вместо нас, не был на Него на самом деле «разгневан».

Боссюэ в проповеди на Великую Пятницу, произнесенной перед королевским двором в 1660 г., идет еще дальше: «Бог поднимает на Него руку отмщения и сокрушает преступную душу невыносимой тяжестью Своего возмездия… Все иные мучения, чью крайнюю суровость мы видели, всего лишь образ и сон по сравнению с муками, страхом и гнетом, которые терпит душа божественного Иисуса от руки карающего Бога… Лишь Богу достоит воздавать кару за оскорбления… поэтому нужно было, братья мои, чтобы Он сам обрушил на Сына Свой гнев; а поскольку Он возложил на Иисуса наши грехи, на Нем должно было совершиться и праведное отмщение… Он отверг собственного Сына и открыл нам свои объятия; Он взирал на Него в гневе и взглянул на нас с милосердием… Его гнев прошел, найдя себе выход; Он поразил своего невинного Сына, противоставшего ярости Божией. Вот что происходило на Кресте до того момента, когда Сын Божий, прочтя умиротворение во взгляде Отца, не увидел, что пришла, наконец, пора оставить этот мир».[113]

Бурдалу, другой великий оратор XVII столетия, писал о деле искупления так: «[Бог Отец], чьи действия столь же строги, сколь и возвышенны, забывая, что Иисус является Его Сыном и рассматривая Его – простите мне эти сильные выражения – как врага, объявляет себя Его гонителем, а точнее, встает во главе гонящих Его… Ибо Ты сам, Господи, справедливо явив жестокость, дал почувствовать уже не Твоему служителю Иову, а Твоему единородному Сыну тяжесть своей десницы. Уже давно Ты ждал этой жертвы. Она должна была восстановить Твою славу и удовлетворить Твоей справедливости <…> Настоящим Богом отмщения Ты, Господи, предстаешь не в аду – ты являешься им на Голгофе…»[114]

А вот что пишет Монсеньор Гей, один из ведущих богословов Первого Ватиканского Собора (1867–1870):

«Не грех, но вся непомерная тяжесть человеческого беззакония внезапно обрушилась на Него… нужно, чтобы он понес на себе наши преступления и, так сказать, себе их усвоил… Вот чего Он страшится. Он страшится правосудия Божия… Он страшится гнева праведно негодующего Судии, чье негодование, Он это видит, перешло в ярость. Он страшится проклятия Божия».[115]

Монсеньор Д’Юльст (1841–1896), основатель Парижского Католического института, ясно заявляет: «Именно справедливость следует удовлетворить в первую очередь. Покуда она продолжала требовать своего, милосердие было связано и как бы бессильно. Поэтому Бог начал с того, что совершил правосудие… Свершилось таинственное дело: святой и праведник занял место виновного».[116]

О. Монсабре (1827–1907), доминиканец, проповедник Собора Парижской Богоматери с 1872 г. по 1890 г., рисует нам искупление в виде настоящей драматической сцены: «Господь нашел во Христе то, что напрасно искал в других жертвах: грех, подлежащий каре… Господь видит в Нем как бы живое воплощение греха… Охваченная ужасом, который внушает беззаконие Его божественной Святости, его плоть становится вместо нас проклятой… Это человек, человек вообще, человек, заменивший собой всех грешников всех времен, человек, ставший человечеством в одном лице. При виде Его правосудие Божие забывает о вульгарных человеческих толпах, его глаза устремляются на это странное и чудовищное существо, способное удовлетворить Его правосудие. Прости Его, Господи, это Сын твой. – Нет, нет, это грех; он должен понести кару».[117]

Сравните это с тем, что пишет уже в двадцатом веке доминиканец о. Брукбергер (1907–1998):

«Дороги чести струятся кровью. У чести своя логика… где кровь требует крови. Бог сам подчинился этой диалектике: вот почему прекраснейший из сынов человеческих претерпел казнь… Историк может проследить шаг за шагом совершившийся над Иисусом суд, обнаружить все обстоятельства и причины Его осуждения и казни…, но мы знаем, что распятие Христово было делом восстановления чести Божией. Грех был не столько неповиновением правилу, сколько нанесенным Господу оскорблением – оскорблением, которое и смыла кровь Иисуса».[118]

Бесполезно, на мой взгляд, продолжать эту замечательную подборку! У сегодняшних проповедников куда меньше лирики, и столь живых описаний ярости Божией у них не будет, но официальное богословие, богословие Катехизиса, осталось прежним, и если некоторых оно начинает смущать, другие, уже в двадцать первом веке, без зазрения совести продолжают его проповедовать. Уверяю вас, что ни у греческих и восточных отцов, ни у византийских и современных православных богословов, вы ничего подобного не найдете.

Почему богословы Запада последовали за Тертуллианом? Почему так заворожил их воображение текст Исайи? Разумеется, вплоть до конца двадцатого столетия тексты Писания считались на Западе как бы непосредственно продиктованными Самим Богом. Лишь постепенно и мучительно экзегеты и учители начали признавать, что богодухновенность Писания предполагает куда более сложные механизмы. На Востоке богословы поняли это уже в III в., со времен Оригена. К тому же Церковь на Западе огульно осуждала все медиумические явления, не отдавая себе отчета в том, насколько сложны могут быть явления ясновидения. Поэтому этот текст Исайи и рассматривался ими как абсолютная истина. Для них этот текст был продиктован Богом и то, что он целиком относится ко Христу, казалось им очевидным.

Но почему же оказалась ими забыта притча о блудном сыне?

Почему этот текст Исайи не привел богословов Востока к тем же выводам? Во-первых, видимо, потому, что они лучше учитывали его контекст. Библеисты группируют ряд стихов пророка Исайи в четыре отдельные песни, так называемые «Песни Служителя»: Ис 42.1-9; 49.1-6; и 52.13 – 53.12. Речь в этих песнях идет явно не о Христе, и не о Мессии, а о таинственном персонаже, призванном восстановить на земле справедливость. «Вот, предсказано прежде сбылось, и новое Я возвещу; прежде нежели оно произойдет, Я возвещу вам», – говорит Яхве.[119] В третьей песне мы слышим голос служителя: «Кто хочет судиться со мною?… Кто осудит меня?» Некоторые из этих стихов действительно перекликаются с новозаветными сценами Страстей Христовых, но другие им совершенно не соответствуют. Что могло видеться пророку за семь или восемь веков до Христа? Во многих псалмах мы тоже находим слова о страдающем праведнике, чье соответствие Евангелиям порой поразительно. Возьмите хотя бы псалом 21, открывающийся теми словами, что повторил Христос на кресте: «Боже мой! Боже мой! Для чего ты оставил меня?» Вот другие, не менее поразительные слова того же псалма: «Все, видящие меня, ругаются надо мною, говорят устами, кивая головою: „он уповал на Господа, пусть избавит его, пусть спасет, если он угоден Ему!“ … Можно было бы перечесть все кости мои, … делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий». Подобные места можно найти и в других псалмах, например в шестнадцатом. Повествуя о Страстях Христовых, евангелисты подчеркивают соответствие происходящего этим текстам. Но в самих псалмах речь всегда идет об угнетенном праведнике, взывающем к Яхве о помощи, а не о страдании или испытании, взятом на себя как приношение Богу ради прощения и спасения многих! Единственным текстом, в котором подобная идея прослеживается, остаются слова пророка Исайи.

Таким образом, пророчество Исайи, сыгравшее, как мы видели, решающую роль в понимании Западом механизма нашего спасения, представляет собой лишь один из целого ряда важнейших текстов, которые могут быть в той или иной степени отнесены ко Христу и, следовательно, провозвещают, прообразуют Его приход. Но никакого, абсолютно никакого повода придавать тексту Исайи решающее значение нет. Греческие отцы, во всяком случае, так не поступали. Надо признать, что в течение всего первого тысячелетия и даже несколько позже, интеллектуальное и культурное превосходство христианского Востока над Западом было подавляющим. Восточные богословы создали целую науку истолкования текстов, ничего сопоставимого с которой на Западе не было. Ориген, писатель III в., комментировал, скажем, библейский рассказ о сотворении мира так: «Какой разумный человек поверит, что первый, второй и третий дни, а равно вечер и утро, могли существовать прежде солнца, луны и звезд? Стоит ли вообще говорить об этом, если каждый может сам легко найти множество подобных вещей, о которых Писание говорит так, словно они действительно происходили, хотя, если понимать их буквально, они не могли в действительности иметь места».

И почему на протяжении столетий множество авторов, ораторов и богословов, не только не подвергали неясные места сомнению, но стремились, напротив, лишний раз подчеркнуть все ужасы выведенных из них теорий, вместо того, чтобы их хоть как-то смягчить? Червь, что завелся в этом плоде, подозрительно напоминает мне того змия, что в символическом рассказе писания ввел наших прародителей в первородный грех! Обвинение Бога в том, что Он, пусть даже ради любви к нам, потребовал от Своего сына, или просто даже принял от Него, подобную жертву, покажется, я уверен, православным верующим настоящим кощунством. Но официальное богословие западной Церкви в действительности и есть кощунство!

Казалось бы, при виде мучений, причиненных людьми Его Сыну, гнев Отца должен был бы возрасти, но согласно этому учению все происходит наоборот: страдание Сына умиротворяет Отца, и чем сильнее страдает Сын, тем более доволен Отец. Какое удовольствие может доставить Отцу зрелище страданий Сына? Почему эти страдания и эта жестокая смерть могут сохранить Его честь? Действительно ли Он от вечности предусмотрел обстоятельства, в которых, чтобы даровать нам прощение, Он вынужден был заставить нас предать Его Сына мучительной смерти? Умножить зло, толкнуть нас на богоубийство, чтобы затем простить? Злом исцелить зло? Какая поразительная логика! И, тем не менее, это и есть учение, которое Католическая Церковь, а вслед за ней и все протестантские Церкви, проповедуют вот уже двадцать столетий. В «Малом словаре католического богословия» Карла Ранера и Герберта Форгримлера в статье «Искупление» объясняется, что «своей крестной смертью Христос предложил удовлетворение за нас и вместо нас, тем самым примирив нас с Богом…»[120] Еще совсем недавно кардинал Ратцингер, нынешний папа Бенедикт XVI, признал, что подобное понимание искупления, хотя и не одобряется им, остается «общепринятым в христианстве представлением об искуплении».[121] Напомним, однако, что эти слова справедливы лишь в отношении западной богословской традиции. Но католики, как всегда, ведут себя так, словно они и есть весь христианский мир.

Я не первый и не единственный, кто выступил против этого богословского учения и того образа, в котором Бог в нем предстает. Уже в 1931 г. Жак Ривьер, составитель антологии, на которую я здесь ссылался, говорил то же самое: «Идея Бога, которую это богословие нам преподносит», нас сегодня шокирует.[122] Но она с самого начала должна была нас шокировать! Именно это учение оттолкнуло многих не только от Церкви, но и от христианской веры вообще! Именно оно, как и многие другие, не менее очевидные заблуждения, привели к тому, что католические и протестантские церкви ныне пустеют.

Во второй половине двадцатого века почти все богословы отказались от этой богословской конструкции. Я процитирую здесь лишь одного из них, Антуана Вергота, богослова и психоаналитика, профессора Католического университета Лувена. Вот что он писал еще в 1947 году, сближаясь – возможно, не зная этого – с православной традицией: «Иисус основывает Свою религию не на жертве, а на самом Своем человечестве… Иисус заменяет Собою жертву и упраздняет ее, чтобы вернее достичь ее цели… Бог соединяется с Человечеством не только смертью Иисуса, но и всей Его жизнью[123]». Разница с официальной позицией колоссальная, и разрыв с ней очевиден. Та же позиция отражена и в «Голландском Катехизисе» 1966 г. – коллективном труде нескольких богословов: «Кровь Христова – это не столько приношение Богу, сколько дар Божий. Иисус не отдает свою кровь Отцу, требующему отмщения, – Он отдает ее нам». Ссылаясь на текст апостола Павла[124]: «Ибо не знавшего греха Он (Отец) сделал за нас жертвою за грех, чтобы мы в нем сделались праведными перед Богом», авторы катехизиса комментируют его следующим образом: «Иисус всецело соединился с нашим миром, отмеченным грехом и смертью. Он сделался частью этого мира, чтобы сообщить нам свою святость (свою праведность)». (Скобки принадлежат авторам текста.) «Слова Павла… не означают, что Отец имел нужду в страданиях Христа, представляя их как принятую вместо нас кару». Мне кажется, голландские богословы не отдавали себе отчета в том, что их позиция очень близка традиционному богословию восточной Церкви, с которым они были, возможно, плохо знакомы. Знай они ее лучше, они наверняка не преминули бы специально сослаться на нее, доказывая тем самым, что их учение не является революционным, а вполне согласуется с христианским Преданием.

Но этот новое понимание Искупления не было принято Ватиканом. Голландские богословы неоднократно встречались с кардиналами, и эти встречи были посвящены обсуждению не только этой проблемы, но и Катехизиса в целом. В 1968 г. Рим опубликовал окончательное заявление комиссии кардиналов, которой было поручено рассмотрение и исправление Катехизиса. Вот отрывок из этого заявления, непосредственно касающийся нашей проблемы: «Элементы учения об удовлетворении, являющегося частью нашей веры, должны быть изложены в недвусмысленной форме… Своей святейшей смертью, которая с избытком возместила в глазах Бога все грехи мира, Он сделал так, что божественная благодать была возвращена человеческому роду как благо, заслуженное им в лице его божественного Главы…»[125] Речь, как мы видим, идет не об одном из возможных богословских учений, а о вере римско-католической Церкви. И эту веру формулирую не я, а комиссия кардиналов, которой было поручено Римом исправление голландского Катехизиса.

Таким образом, первая попытка избавиться от этого чудовищного богословского учения была немедленно пресечена Ватиканом. В так называемом «Катехизисе Фульды», одобренном епископатом для немецкоязычных стран и опубликованном на французском в 1977 году, эта реакция церковных властей явно была учтена: «Смерть Иисуса на кресте дает нам понять, насколько серьезен грех в глазах Бога и каким образом Его Божественный Сын искупил его».[126]

Тем не менее, протесты против этого учения продолжались, и в конце концов его противники одержали верх. Был период, когда практически все католические богословы отошли от него. Однако критика этого учения была лишь одним из множества факторов, которые привели к пересмотру этого богословия и окончательному от него отказу. О нескольких участниках этого движения я рассказал в своей книге «Другой Христос».[127]

Церковь должна была отреагировать на такое положение дел, и реакция эта должна была идти сверху. Будь Ратцингер рядовым профессором Ратисбоннского университета в Регенсбурге, его мнение не вызвало бы столь широкого отклика. Но когда он стал папой, труды его были переведены и изданы на всех языках. Я имею в виду в первую очередь трехтомную книгу «Иисус из Назарета», которая вызвала бурную и враждебную реакцию со стороны немецких «господ профессоров», обвинивших автора в средневековом обскурантизме, в распространении предрассудков и т. д. Но этих трех томиков оказалось достаточно, чтобы остановить крушение христианской веры. Остановить, но не ценой радикального обновления!

В своей работе, французский перевод которой был опубликован в 1969 г., Кардинал Ратцингер пытается спасти традиционную веру, не отказываясь от прежнего учения об искуплении. Но чтобы сделать это, ему приходится юлить и манипулировать фактами. С одной стороны, он признает, что учение об Отце, обрушивающем свою месть на Сына, действительно является «общепринятой на сегодняшний день христианской концепцией искупления». С другой стороны, в той же работе он пытается убедить читателя, что настоящая позиция Церкви не такова: «Некоторые памятники христианского благочестия дают повод думать, что христианское учение о Кресте рисует нам Бога, чье неумолимое правосудие потребовало для своего удовлетворения человеческой жертвы. Жертвы своего собственного Сына. Образ этот, став привычным, оттого не менее ложен».[128] Как можно приписывать это чудовищное учение «некоторым текстам христианской духовной традиции», если это официальное вероучение, утвержденное на Тридентском Соборе, подкрепленное в 1968 г. комиссией кардиналов, которым было поручено исправление Голландского Катехизиса, и вошедшее затем в Катехизис Фульды, составленный немецкими епископами в 1977 г., а самое главное – в Катехизис католической Церкви 1992 г. После 1981 г. Ратцингер был назначен Иоанном-Павлом II «префектом Конгрегации по вопросам вероучения», «председателем Понтификальной библейской Комиссии» и, наконец, «председателем Международной богословской Комиссии». Не говорите мне, будто Ратцингер был недостаточно внимателен и не заметил, что учение это, которое он сам признал ложным, вошло, как мы видели, в Катехизис 1992 г. Я здесь цитирую лишь официальные вероучительные тексты, которые едва ли можно назвать «памятниками христианского благочестия». Разумеется, существует богатая духовная литература, развивающая психологические аспекты этого учения и формирующая определенного рода сентиментальную духовность. Эта литература продолжает расти, и Великим постом, в приближении Пасхи, мы неизменно слышим на каждой из остановок Христа на крестном пути новые проповеди, новые трогательные размышления о роли Христа и Его страданиях… Но все это лишь виньетки на полях официального вероучения. Нет сомнений, что, как и большинство богословов, будущий папа Бенедикт XVI чувствует себя неловко, когда вынужден это вероучение исповедовать. Поэтому он тоже пытается его исправить. Он признает, что сама идея «искупления» поднимает серьезные вопросы: «Не является ли Бог, требующий бесконечного искупления, жестоким Богом?» Однако, продолжает он, «реальность зла и несправедливости, которая уродует мир… эта реальность существует, и существует по нашей вине. Ее нельзя игнорировать, она должна быть устранена. Не этого ли требует от нас жестокое Божество, требуя бесконечного искупления? Ничего подобного! Бог сам соделывается местом примирения и в своем Сыне берет страдания на себя. Бог сам приносит в дар миру свою бесконечную чистоту. Бог сам «испивает чашу» всех ужасов и восстанавливает справедливость величием своей любви, которая, проходя через страдания, рассеивает тьму». Такое решение заменяет понятие «искупления» понятием «устранения», что позволяет уйти от юридического понимания спасения и образа неумолимого Бога. Но каким образом может принятие Отцом страданий Сына «устранить» мировое зло? Разница с официальной доктриной состоит в том, что в этом учении Иисус не может предложить Отцу свое страдание во искупление наших грехов, поскольку различие между Отцом и Сыном здесь оказывается затушевано. Отец «в своем Сыне берет страдания на себя». «Сам Бог» – речь, похоже, идет именно об Отце – «испивает чашу». Именно отец оказывается, в конечном счете, распятым в своем Сыне! Маневр ловкий, но чрезвычайно опасный. Ведь он совершенно не соответствует повествованию о распятии, которое мы находим в Евангелиях: «Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?» и, наконец: «Отче, в руки твои предаю дух Мой». Не может быть, чтобы Ратцингер этого не почувствовал – он слишком компетентен для этого и слишком уважительно относится к текстам. Он должен был понять, что защищать традиционное богословие с его чудовищным представлением о Боге уже невозможно, что для верующих оно становится камнем преткновения. Только отчаяние могло подвигнуть его на такое произвольное толкование крестной жертвы. Он был готов на все, лишь бы уйти от ужасного «общепринятого христианского представления об искуплении». Но целиком освободиться от прежнего богословия ему так и не удалось. Бог у него по-прежнему «восстанавливает справедливость». Так или иначе, факт остается фактом, попытка одного из лучших богословов прошлого века, председателя множества перечисленных мною комиссий и конгрегаций, разъяснить центральную тайну христианской веры оказалась путаной и неубедительной.

Если ужасающая крестная жертва не является приношением Сына Отцу, чему она тогда служит? В каком отношении страдание, которое претерпел Христос или сам Бог Отец «в своем Сыне» способно «устранить» зло? Механизм этого «устранения» не очевиден. Каким образом может это страдание воздействовать на зло? Это нуждается в разъяснении. Восточная, православная богословская традиция это делает. Но Ратцингер выбирает иной путь. Что означает у него восстановление «справедливости»? Если имеется в виду возмещение, то кому? Или, как полагают некоторые богословы, речь идет о восстановлении равновесия неких космических сил? Так или иначе, мы не выходим за рамки традиционной схемы – просто она не выглядит столь устрашающей.

Есть в учении Ратцингера и другие, куда более плодотворные моменты – как, например, идея о введении в мир бесконечной чистоты Бога, или мысль о том, что «Сын, соделавшись плотью, всех нас несет в себе».[129] Жаль, что Бенедикт XVI не развил эти идеи – пока они остаются у него всего лишь метафорой. Но именно в этом направлении и шла как раз мысль греческих отцов и богословов христианского Востока, чье учение о Спасении подтверждается и нашей, западной мистикой. Демонстрации этого единомыслия я посвятил много лет своей богословской работы, опубликовав на эту тему ряд книг.[130]

В конечном счете, после двух тысячелетий существования христианства, приходится констатировать, что наиболее авторитетный представитель западной богословской традиции, посвятивший богословским исследованиям и трудам всю жизнь, так и не знает толком, в каком смысле Христос нас спас и какова роль крестной жертвы в нашем спасении.

К тому же, очевидно, что попытка, не слишком смущая верующих, потихоньку уйти от «традиционного христианского представления об искуплении» окончилась неудачей, поскольку тот же богослов, став папой, не решился изъять это учение из нового официального Катехизиса.

Так называемый Youcat, (Youth Catéchisme),[131] версия официального Катехизиса, предназначенная для молодежи, исподволь проводит все ту же мысль: Христос «избрал крест, чтобы понести грехи мира» и тем самым «вернул мир к Богу».[132] О самом важном говорится здесь вскользь, как если бы речь шла о чем-то простом, что не нуждается в объяснении!

В книге Знакомство с католической верой,[133] тексте, вышедшем под редакцией монсеньора Андре Ван-Труа, кардинала Парижа, с предисловием кардинала Люстижера, бывшего архиепископа Парижа (который его, по всей видимости, не читал), нас с самого начала предупреждают, что «за последние десятилетия детский катехизис принял совершенно новый облик». Это значит, что книга предназначена, прежде всего, для детей, хотя далее говорится, что в ее понимании детям зачастую будет не обойтись без взрослых. Мы действительно находим в ней все главные положения официального богословия «для взрослых»: Христос, в качестве выкупа за наши грехи, должен предложить Отцу свою крестную смерть. Текст очень краток и эту мысль не слишком акцентирует, но она в нем присутствует – хотя речь идет всего-навсего о тонюсенькой книжечке. Следовательно, родителям придется объяснять своим детям, что мы совершили преступления настолько ужасные, что нам положено за них не менее страшное наказание, и что сам Отец, невзирая на свою любовь к нам, не мог нас простить, пока не получил за нас выкупа. Это значит, что мы с самого начала учим детей воспринимать отношения с Богом исключительно в юридическом плане, а не в плане любви. Это значит учить их бояться Бога, а не любить Его, зная о Его любви к нам. Это хуже, чем спаивать младенцев спиртным – ведь внушать детям такие вещи все равно, что вливать им яд прямо в сердце.

Я понимаю желание Церкви менять учение постепенно, чтобы не смущать верующих. Но сегодня положение дел иное. Людям следует сказать, что Церковь ошибалась, что она веками внушала им о Боге ужасные вещи. Лучше всего было бы, если бы Церковь официально призналась в своих ошибках, богословы могли бы свободно обсуждать их и новые катехизисы говорили об этом без обиняков. Кого нужно в первую очередь защищать? Церковь или Бога? По-моему, Бога, и притом немедленно. Церковь вернет к себе доверие лишь тогда, когда она признает и публично проанализирует свои ошибки. Верующие поймут это и оценят по достоинству ее честность.

В 2001 г. о. Молинье, доминиканец, опубликовал в одном коллективном сборнике важное исследование о смысле Страстей Христовых под заглавием Искупление или Милосердие Божие в отношении к грешнику.[134] В сборник вошли работы двадцати одного автора, явно не слишком возмущенных присутствием среди них о. Молинье, поскольку все они согласились опубликоваться с ним под одной обложкой. Предисловие к сборнику написал кардинал Андре-Мютьен Леонар, архиепископ Малина-Брюсселя. Прекрасная работа о. Молинье отлично вписывается в рамки традиционного богословия: автор твердо отстаивает учение о первородном грехе, вполне соответствующее последнему катехизису: «Грех передается путем рождения – вот о чем бесспорно учит догмат и что святые никогда не оспаривали».[135] Верен автор и учению католической Церкви об аде и вечных «невыносимых» муках.

Отец Молинье поступает так же, как и Бенедикт XVI. Не опровергая объяснения тайны искупления, сформулированного в Катехизисе, он предлагает и свое: «Что касается самого Иисуса Христа, то главная тайна состоит в том, что смертный приговор тяготеет над ним в большей степени, чем над любым другим человеком: «Он принял кару, которая тяготела над нами». Это наказание было преображено для Него, но оно не стало от этого легче. Христос умер человеческой смертью в силу произнесенного над человеком в книге Бытия приговора, но он умер также, и по преимуществу, от любви в силу искупительной Милости, чьим Воплощением Он был и останется навсегда».[136] О. Молинье идет, как мы видим, по стопам Бенедикта XVI. Но для него Христос не приносит свое страдание Отцу, как если бы наши грехи оскорбляли только Отца: с его точки зрения, «грех отзывается на Троичной жизни, так как Бог любовью своей через тело Христово делается ему причастен». У Бенедикта XVI страдание Сына разделяется Пресвятой Троицей (хотя он, как это водится у Христиан Запада, о Святом Духе не упоминает ни словом!). У Отца Молинье, Троица испытывает последствия греха. В обеих этих, очень разных, схемах, идея принесения Сына в жертву Отцу не имеет больше никакого смысла. Традиционного учения об искуплении оба богослова благополучно избегают, делая его невозможным.

Однако оба они оказываются перед очень серьезной проблемой. Согласно классическому представлению, мы спасаемся потому, что Бог нас прощает. Целью страданий Христовых и Его крестной смерти было стяжать для нас это прощение. Именно в этом состояла их роль. Как ни чудовищно было это учение, представлявшее Бога тупым и жестоким чудовищем, в нем была, по крайней мере, своя внятная логика. Ратцингер, как и о. Молинье, о прощении, дарованном нам Отцом в силу наказания, понесенного за нас Сыном, не пишет. Однако оба они по-прежнему говорят о необходимости «наказания». Но зачем оно теперь нужно? Почему это «наказание», это страдание и смерть оказываются для нас спасительными? Никакого объяснения нам авторы не предлагают. В независимой от богословия области гражданского права юристы до сих пор спорят о том, насколько существующая пенитенциарная система способствует исправлению преступников. Причем рассуждают они о наказаниях, которые преступники несут вовсе не добровольно. Тогда как в таинстве крестной смерти речь идет о наказании невиновного. Утверждать, будто понесенное Христом наказание оказывает на действительных виновников спасительное воздействие, уже нельзя – эта очевидная и общепринятая некогда истина теперь нуждается в пояснениях. Почему? Каким образом? Даже механизм «индульгенций», за который последние папы так прочно держались, предполагает, что прощение даруется ввиду Христовых «заслуг» – хотя от получающего это прощение и требуется какое-то минимальное сотрудничество: он должен, к примеру, регулярно молиться в одной и той же церкви по определенным дням. Трудно поверить, что это способно обратить грешника и наставить его на путь истинный. И если говорится о «полной индульгенции», распространяющейся на все грехи, какими бы тяжкими они ни были, совершенными на протяжении целой жизни, цена большой не покажется!

Многие психологи уверяют нас, что исправляет преступников не столько наказание, сколько перевоспитание. Но соглашаясь с ними, мы оставляем привычный для Запада образ мыслей и вступаем на совершенно иной путь, сближаясь с богословием греческих отцов и православия в целом. Теперь нам предстоит объяснить, почему не только смерть, но и жизнь Христа непосредственно, по ту сторону времени и пространства, вошла в жизнь всех людей, преобразуя ее, как дрожжи преобразуют тесто. Я уже показал в другой своей работе, какое объяснение этому предложило восточное христианство, каким образом наши западные мистики подтвердили его на опыте и как современная наука позволяет нам удостовериться в том, что прозрения христиан Востока были не такими безумными, какими представлялись они нашему рационалистскому богословию.[137]

Однако продолжая обзор теорий, предлагаемых нам сегодняшним католическим богословием, мы будем вынуждены констатировать, что многих современных богословов чудовищное традиционное учение отнюдь не смущает.

В 2009 году вышел в свет обобщающий труд по церковной догматике, автором которого является Ги Бруассар, секретарь редакции журнала Nova et Vetera, возглавляемого кардиналом-доминиканцем Жоржем Котье. Чтобы вы поняли, какой вес имеет мнение этого автора, скажу лишь, что кардинал Котье был генеральным секретарем Международной богословской комиссии и что в качестве «богослова папского дома» ему приходилось редактировать многие папские энциклики. Он был, к тому же, замечательным знатоком философии немецкого идеализма. Ги Бруассар находился, таким образом, в самом центре богословских дискуссий на самом высоком международном уровне. Работа его написана с недвусмысленно консервативных позиций. Он по прежнему верит, следуя последнему Катехизису, что наши «прародители» несут ответственность за зло, которое через них вошло в этот мир.[138] Он осознает, что прощения Божия недостаточно: «недостаточно, чтобы Бог пожелал восстановить связь с человеком, пока тот остается осквернен грехом. Ведь тогда Богу пришлось бы закрыть на это глаза и терпеть снова его присутствие. Нет, Бог пожелал, чтобы человек… был полностью преображен настолько, чтобы в нем не оставалось и следа скверны». Своими Страстями Сын добился для нас от Отца «возможности быть святыми». Автор продолжает: «Иисус принял на себя все страдания, которые претерпели на земле миллиарды людей, живших на ней от начала и до скончания мира». Здесь он близок восточной богословской традиции. Нужно лишь уточнить, что именно он имеет в виду под «принятием на себя». Каким образом то, что Христос принимает наши «страдания» на себя, помогает нам стать святыми? Этого автор, к сожалению, не уточняет. Поэтому сближение его с восточной богословской традицией далеко не заходит. Для греческих отцов, как и для сегодняшних православных, Христос взял на себя не только наши «страдания», но и все наши испытания и, что самое главное, искушения. То, что он преодолел их как человек, и позволяет ему присоединить нас, если мы того пожелаем, к своей победе и сделать ее нашей собственной. Что же до Ги Бруассара, то, по его мнению, «для полного оправдания человечества необходимо было, чтобы оно воздало Господу честь по крайней мере равновеликую нанесенному Ему оскорблению, которое было бесконечным, поскольку направлено было против бесконечной любви Творца. Нет человека, способного принести Богу столь великую жертву. Поэтому Бог воплощенный в Иисусе Христе сам принес себя в жертву, чтобы искупить человечество. Искупить, значит взять на себя выплату всей суммы долга. Слово Искупление… предполагает выкуп, и даже своего рода торговую сделку». Автор, как мы видим, благополучно возвращается к традиционному западному вероучению: «Своими страданиями Иисус все отдал Отцу во имя человечества».[139]

В 2009 г. Гильом де Ментьер, настоятель одного из парижских приходов, а также преподаватель Соборной Школы (Коллеж Бернардинцев), опубликовал работу, посвященную тайне нашего Спасения, под заглавием: Какова наша надежда на спасение? с подзаголовком: Краткий трактат об Искуплении.[140] Работу открывает параграф о Воплощении, по духу своему очень близкий учению греческих отцов Церкви, где автор цитирует Св. Афанасия: «Бог стал человеком, чтобы мы стали богами».[141] Это множественное число, «боги», мне не очень нравится. Афанасий не имеет в виду, что мы займем место в качестве маленьких «богов» рядом с Богом – он хочет сказать, что мы станем Богу причастны. Я предпочел бы более точный перевод, вернувшись к слову, который употребил сам Св. Афанасий: «чтобы мы были обо-жены». О. Ментьер сопоставляет эту цитату с текстом Второго Ватиканского Собора, который с ней перекликается: «Своим Воплощением Сын Божий в какой-то степени соединился с каждым человеком».[142] Это высказывание целиком соотносится с богословием христианского Востока. Остается лишь уточнить, что кроется за словами «в какой-то степени»? О. Ментьер заключает: «Спасение не является больше событием исключительно историческим – в какой-то степени оно онтологически вытекает из самой личности Христа. Оно есть не что иное, как факт соединения во Христе двух природ, божественной и человеческой. Именно поэтому оно универсально и по праву распространяется на всех тех, кто разделяет человеческую природу, принятую на себя Словом Божиим». Мы так же согласуется с восточной традицией. Остается лишь сделать правильный вывод: спасение, принесенное Воплощением Христовым, распространяется непосредственно на всех людей, независимо от места и времени их рождения, включая тех, кто жил на земле до Рождества Христа в Вифлееме и безотносительно к какому бы то ни было литургическому обряду, будь то Крещение или любое иное таинство. Похоже, что о. Ментьер все это отлично понял и согласился с этим, хотя и не решился пояснить уклончивое выражение «в какой-то степени» и подтвердить, что Христос в своем человечестве соединяется с нами всеми, не только по праву, но и фактически. Но именно в этом все дело. Ведь можно подумать, что за этим выражением скрывается лишь смутное ощущение, предчувствие тайны, которую не удается уловить и выразить точно, а то и просто поэтическая метафора. Однако мы скоро убедимся, что в богословии греческих отцов содержание этого «в какой-то степени» уже раскрыто. Я неоднократно писал об этом, показав в ряде своих работ, что в его пользу свидетельствует опыт западных мистиков. То, что богословы Востока осмелились высказать, западные мистики пережили на опыте – более того, их правоту готова допустить и сегодняшняя наука.

Таким образом, о. Ментьер разделяет значительную часть православного учения о Спасении. Это само по себе уже большой шаг вперед. И если это объяснение тайны нашего спасения его не вполне устраивает, то виной тому вовсе не рационализм. Он принимает это учение безоговорочно, но выражение «в какой-то степени» говорит о том, что он с ним все же не вполне солидарен. Он готов с ним согласиться, но беда в том, что он им не удовлетворяется. Ему кажется, что учение это следует дополнить, поскольку «оно недостаточно ясно дает понять, что центральное место в нашем спасении занимает именно Крест Христов». Обращаю ваше внимание на маниакальное стремление западных богословов свести роль Христа как Спасителя к Крестной жертве, в то время как для богословов Востока не только Страсти Христовы, но и вся жизнь его являются действенным инструментом спасения каждого из нас. Дело в том, что с православной точки зрения единство человечества Христова со всеми людьми и с каждым в отдельности не статично, а динамично. Самой жизнью своей, всей жизнью в целом, а не одной Крестной смертью, Христос таинственно, но реально действует в жизни каждого человека, сообщает каждому из нас динамизм любви, на которую мы были без него не способны. Вот та сторона святоотеческого православного богословия, которой не хватило О. Ментьеру. Для него грех – это по-прежнему оскорбление, нанесенное Богу. Утверждать, будто Отец не мог избавить от страданий своего Сына, потому что «справедливый порядок» необходимо было восстановить любой ценой, значит предполагать наличие некоего космического равновесия, нарушать которое сам Бог не вправе. Это полностью изменяет смысл Страстей Христовых и позволяет оставить чудовищный образ Бога, требующего ради собственного удовлетворения принести Ему в жертву Его Сына. Но откуда берется это Правосудие, избежать которого не властен сам Бог? «Своей любовью (невидимой жертвой) Христос заслужил нам расположение Божества. Своими страданиями (видимой жертвой) Христос удовлетворил справедливость и восстановил ее царство». Процитируем этого современного богослова далее: «Искупление должно содержать элемент карательный и элемент нравственный. Страдания Христа представляют собой карательный элемент искупления, а добродетели Христа – его нравственный элемент».[143] Страсти приносятся в качестве удовлетворения не Богу, а «справедливости»! Так или иначе, автор отходит здесь от Фомы Аквинского, у которого об удовлетворении, которое причитается Справедливости, речи нет. Ментьер ссылается здесь на римское право, которое при определении нанесенного проступком ущерба принимало во внимание не только серьезность оскорбления, но и социальный ранг потерпевшего. «Грех есть бесконечное оскорбление, поскольку он покушается на бесконечное достоинство Бога. Поэтому для возмещения его необходимо предоставление потерпевшей стороне какого-либо бесконечного блага». Здесь автор нового богословского синтеза возвращается к идеям Св. Фомы, который смягчает идею оскорбления, объясняя, что оскорбляет Бога то зло, которое мы причиняем самим себе. Таким образом, продолжает о. Ментьер, «Искупление должно содержать как карательный, так и нравственный элемент. Страдания Христовы представляют собой карательный элемент, а Его добродетельный – нравственный элемент искупления… Своей любовью (невидимой жертвой) Христос заслуживает нам честь быть друзьями Божиими. Своими страданиями (видимой жертвой) Христос удовлетворяет справедливость и восстанавливает ее порядок».[144] Но кому это удовлетворение причитается? И что этот «справедливый порядок» собой представляет? В конечном счете, автор приходит к схеме, мало чем отличающейся от прежней, столь же пугающей и неприемлемой (к счастью) для большинства наших современников, а для христиан восточной традиции и подавно.

Случай этого богослова особенно интересен, поскольку он проделал значительную часть того пути, который позволил бы ему вернуться к традиционному богословию, разделяемому всем христианским Востоком. И все же он, как и Второй Ватиканский Собор, остановился на полпути. «Сын Божий каким-то образом соединился с каждым человеком», – пишет он. Хотя каким именно, он не уточняет. Этим он словно дает христианам Востока понять, что он их единомышленник, но этот дружеский жест в их сторону не отменяет существующей между ними дистанции. Разумеется, это лучше, чем переписывать греческих отцов, заменяя, вслед за большинством переводчиков «Он несет нас в Себе» на «Он представительствует за всех нас» и подменяя тем самым онтологические, пусть таинственные, но реальные отношения (Он несет нас в Себе) отношениями юридическими, виртуальными (Он представительствует за нас). Формула Ватиканского Собора, принятая о. Ментьером, немного сближается с восточной традицией. Но ни Второй Ватиканский Собор, ни о. Ментьер, так и не смогли перейти от этой смутной интуиции к той твердой вере в невидимую, но совершенно конкретную реальность, которую исповедуют христиане Востока. Они так и не смогли понять, что Воплощение Христово подобно частице дрожжей, которая квасит все тесто. Христос абсолютно конкретным образом соединяется с каждым человеком, будь то крещеным или некрещеным, беря на Себя его искушения, деля с ним его испытания и сообщая ему, если грешный человек этого пожелает, всю силу любви, на которую способен Он сам. Речь больше не идет о совершении какого бы то ни было «правосудия». Страдания Христа, притом не одни лишь крестные муки, но страдания всей его жизни, получают совершенно иной смысл. Как неустанно повторяют греческие отцы, своей усталостью Он освящает нашу усталость, своими слезами – наши слезы, своим страхом – все наши страхи, вплоть до испытанного всеми грешниками ужаса богооставленности: «Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?» И это не просто литературные метафоры. Согласно всей восточной традиции, то, что переживает Христос в каждом из нас, оказывает на нас, словно некое излучение, таинственное, но конкретное, вполне реальное действие. Пускай эти слова о лучах покажутся нашим западным рационалистам чрезмерно темными, но они ясно дают понять, что спасая нас, Господь не просто стирает наши «прегрешения» как смахивают тряпкой слой пыли. Чтобы стать причастниками любви Божией, мы должны внутренне преобразиться, войти в гармонию с ней – в этом и заключается таинственное дело, которое вершится Христом в каждом из нас. Авторы нового катехизиса прекрасно почувствовали, что одного прощения Божия недостаточно, что с нашей стороны необходимо внутреннее преображение. В результате они приходят к следующей красивой формуле: (Вера) «сообразует нас с праведностью Божией, которая соделывает нас внутренне праведными силой своего милосердия» (§ 1992). При всем моем преклонении перед милосердием Божиим, я не могу не заметить, что подобная формула создает впечатление, будто Господь Бог преображает нас словно по мановению волшебной палочки, как добрая фея, обращающая тыкву в карету. Подобное объяснение просто несерьезно! Я согласен с восточными богословами в том, что способ, которым Христос просвещает нас остается таинственным, но внутреннее преображение, которое благодаря ему совершается, немыслимо без нашего собственного участия. Действие «милосердия Божия», о котором нам говорит Катехизис, тоже таинственно, но оно ничего не объясняет, оно носит магический характер. Подобие восточного учения о действии в нас Христа можно найти на Западе лишь в богословском учении о благодати. Но благодать, согласно ему, дается извне, она подобна инъекции. К «освящающей благодати» можно добавить дозу «предваряющей благодати», немного «достаточной благодати», и так далее… Однажды, просматривая наиболее авторитетные сочинения на эту тему, я насчитал ее, этой благодати, семнадцать различных видов! Причем все они были «заслужены» для нас лишь страданием и смертью Христа. Мы снова, как видите, остаемся в рамках традиционного богословия с его ужасами!

Я завершу свою подборку посвященных Искуплению текстов, вернувшись вновь к небольшой работе, с которой я вас уже познакомил – брошюре, обращенной не только к молодежи и взрослым, но и к детям, поскольку в предисловии к ней указано, что она призвана помочь родителям объяснить детям суть христианской веры. Речь идет о тексте, вышедшем под редакцией кардинала Андре Вен-Труа, архиепископа Парижского, и с предисловием бывшего Парижского архиепископа кардинала Жана-Мари Люстижера. Его последнее, четвертое, издание увидело свет в 1914 году. Перед нами, таким образом. документ, дающий полную гарантию в том, что суть католического учения в нем изложена безошибочно. Не случайно он носит показательное заглавие: Знать католическое вероучение. Увы! Мы находим в нем все то же чудовищное, традиционное для Запада, учение, изложенное совершенно ясно и беззастенчиво: «Иисус отдал свою жизнь в качестве выкупа, чтобы освободить множество людей от греха… Последняя Вечеря становится напоминанием о Его приношении Отцу во имя спасения людей… Своей Крестной смертью Христос заменяет неповиновение грешников своим повиновением страдающего Служителя».[145] Мы вновь находим здесь все знакомые нам ключевые слова: «выкуп», которому Св. Ансельм попытался некогда предложить иное объяснение; «приношение Отцу», и «неповиновение», с отсылкой к страдающему Служителю у Исайи. Простите, Ваше Преосвященство, но если это и есть ваша «католическая вера», то она не для меня! Она чудовищна и неумна. Она внушает мне ужас! Я не единственный, для кого она в этом и во многих других отношениях совершенно неприемлема. Отдаете ли вы себе отчет в том, что предлагая ее детям, вы вливаете смертельный яд в их сердца. Это еще более преступно, чем подливать, как это делают в Нормандии, кальвадос в детский рожок, чтобы ребенок уснул и оставил родителей в покое. Ваше Преосвященство, архиепископ, президент Комиссии… и т. д., Вы убиваете доверие к Богу в детских сердцах, вы внушаете им представление о Боге Отце с Розгами – представление, которое искалечит им жизнь и не позволит им испытывать к Богу то чувство любви и доверия, которое испытывает нормальный ребенок к своему отцу. Сможете ли Вы спать спокойно, зная, что миллионы верующих так и не смогут никогда вернуть себе это спонтанное чувство? Мы знаем, конечно, что Вы и сами отравлены этим ядом с самого детства. Приходится констатировать, что большинству наших богословов, священников, наших Святейшеств и Преосвященств, это богословие не тревожит сон. Я сам бы давно либо смирился с ним, либо утратил бы веру в Христа, если бы мне не довелось постепенно открыть для себя православную традицию и опыт западных мистиков. Какое освобождение! И какое чудо! Но увы, наши священники, монахи, монахини и миссионеры по-прежнему обязаны снова и снова говорить верующим о значении переживаний Страстной Недели и Крестной смерти.

Можно ли, опираясь на подобное богословие, говорить убедительно о Любви Божией? Как доходчиво объяснить мусульманам, что наш, исполненный любви, Бог потребовал от своего Сына подобной жертвы? Перед нами вопиющее противоречие! Бог мусульман не выглядит особенно любвеобильным. В Коране ни разу не говорится, что Он нас любит. Но если грешник раскаивается, Он прощает его, не наказывая ни его самого, ни кого-то еще взамен. Он «милосерден». А обратившись к опыту мусульманских мистиков, суфиев, мы станем свидетелями полноты Любви Божией, явленной во всем блеске – полноты, далеко выходящей за рамки Корана. Но даже в худших из мифологий мы не найдем представлений, которые по своей чудовищности сравнились бы с нашим учением об Искуплении. В греческой мифологии, Фиест, мстя оскорбившему его брату, Атрею, убивает и подает ему в качестве трапезы его детей. Отличная мысль! Но он, во всяком случае, убил детей своего обидчика, а не своих. Тогда как в нашем, западном богословии оскорбленный мстит обидчику, предавая смерти своего собственного сына! С какой стороны на подобное богословие ни посмотреть, он представляется полной нелепостью, а главное – верхом кощунства! Многие христиане были подвержены пыткам и казнены как «еретики» за ошибки и заблуждения куда менее серьезные. Как можно заставить японцев, китайцев, индусов, буддистов поверить в нечто подобное? Не случайно католические миссионеры преуспели лишь во Вьетнаме и Южной Корее. С Вьетнамом все понятно: Церковь там – это единственное пространство свободы. Но судя по последней статистике, число обращенных начинает сокращаться и там. Во всех прочих странах дела у миссионеров идут неважно. Любовь Бога, в том виде, в котором нам ее преподносят, сборов не делает – иными словами, распространения ее в действительности не происходит. В нашу эпоху, когда все яснее становится, что если люди не научатся прощать друг друга и идти на уступки, без чего взаимная любовь невозможна, то планету ждет катастрофа, римско-католическая Церковь пытается навязать нам образ Бога, способного простить лишь ценою чудовищной мести! Мало того, Бог не просто обращает свою месть на Сына, Он устраивает все так, что мы совершаем еще одно преступление, предавая Его Сына распятию. Он возлагает на нас тяжесть еще одного преступления – чтобы отмстить нам за наши грехи, он заставляет нас грешить еще больше. Какой чудесный Он нам подает пример! Пример, совершенно несовместимый с тем образом Бога, который Христос ясно преподносит в Евангелии притчей о блудном сыне, или, как говорят православные, о «милосердном Отце».

А ведь эта притча куда ближе к тайне Креста, нежели текст Исайи! Отец в ней дарует сыну свое прощение просто так, без какой-либо компенсации. Он не испытывает нужды в том, чтобы для восстановления своей чести или «космического равновесия» бичевать или распять своего старшего сына ради прощения младшего. Чтобы восстановить младшего сына в его правах, отец не требует от него покаяния и не дает ему испытательного срока. Он просто любит его как прежде и пытается утешить его за те страдания, которые тому по собственной вине пришлось пережить. Он продолжал ждать его, не теряя надежды на его возвращение: «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и побежав пал ему на шею и целовал его… отец сказал рабам своим: „Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка и заколите: станем есть и веселиться, ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся!“».[146] Слыша эти слова, мы угадываем скрытые в них отцовские чувства: «Он пропадал и нашелся». Именно так Бог любит нас и ждет нашего возвращения. То, что речь здесь идет о нашем Спасении, очевидно! Это просто бросается в глаза! Ту же мысль находим мы и в истории с блудницей: «иди и больше не греши!». Ни о каком покаянии, ни о каком возмещении нет и речи! Как ухитрились наши богословы этого не понять? Что застило им глаза, заставив предпочесть текст Исайи, написанный за несколько столетий до Рождества Христова, притче, которую предлагает сам Иисус? Прощая, Любовь не ставит условий. Неужели это трудно понять? Ведь в этой притче Христос рассказывает нам историю, словно нарочно призванную заранее устранить всякое недоразумение. Богословы Запада не могли не заметить, что речь в этой притче идет о нашем Спасении. Аналогия не могла ускользнуть от их внимания. Почему же тогда они так и не поняли, что в их богословии Искупления что-то не клеится? Остается пожалеть Господа, который так и не сумел, как Он ни старался, дать нам понять, как Он любит нас и, добиваясь нашей любви, сумел внушить нам лишь страх!

Антигона, героиня Софокла, на своем жизненном опыте поняла, насколько закон Любви выше всех человеческих законов и порою противоречит им. Но совершив погребальные обряды над своим предавшим родной город братом, Антигона, нарушив закон, заслужила смерть. «Этот закон установлен не сегодня и не вчера. Никто не знает, откуда он». Дело в том, что закон Любви таинственно начертан в сердцах всех людей. Перед этим верховным Законом все прочие отступают. Софокл это понял. Но этого не поняли богословы Запада. Язычник, живший за многие столетия до Христа, оказался лучшим христианином, нежели великие богословы и «учителя Церкви»!!!

Однажды, листая журнал, я обнаружил статью, где один русский автор пересказывает следующий эпизод. В 1945 году в Москве, после победы над гитлеровцами, «колонна немецких военнопленных, жалких, измученных голодом и лишениями, согнутых в три погибели, шла через город. Народ, собравшийся поглазеть на них, старался не выдавать свою жалость. И тут несколько изможденных старух подошли к пленным и протянули им куски хлеба, хлеба, в котором они так нуждались». Dans un article de journal je découvre une simple anecdote rapportée par un auteur russe. En 1945, à Moscou, après la victoire soviétique, « un cortège de soldats allemands traversait la ville, pliés en deux, exténués de souffrance et de faim, pitoyables. Des badauds s’attroupèrent, s’interdisant de les plaindre. Et soudain, des grands-mères russes toutes desséchées s’avancèrent vers les prisonniers et leur tendirent des morceaux de pain, ce pain qui leur manquait tant».[147] Простая история о людях, что повинуются тому Закону, о котором «никто не знает, откуда он». Знают об этом одни лишь святые. Простая история, в которой, однако, дает о себе знать колоссальная, могучая подспудная сила, способная одолеть этот мир и спасти его.

Как надругались они, Господи, над твоей Любовью! Эти богословы превратили Бога в чудовищного, надутого от гордости психопата, безжалостно вымещающего свою злобу на собственном ни в чем не повинном Сыне! Катехизис, конечно, говорит об этом другими словами, но суть их именно в этом. И богословы еще удивляются, что верующие один за другим покидают их! Неужто они совершенно не понимают, что делают! Увы, это так! Впрочем, порой они и сами фактически покидают те Церкви, чьими представителями продолжают считаться, откровенно игнорируя официальное учение и все «Катехизисы», эти плоды многолетних дискуссий между богословами, как говорят в спорте, «высшей лиги». Большая часть служащих священников пытается обойти официальное учение своей Церкви стороной. Так, многие католические священники допускают к причастию второбрачных. Большинство из них не верит уже в историю о наследственном Первородном Грехе, которая в последнем Катехизисе по-прежнему фигурирует. Они не верят больше, что явившийся на свет розовощекий младенец заслуживает вечное проклятие за участие в грехе Адама. Христиане Востока никогда не знали подобных теорий! Учение католической Церкви о смерти и вечной жизни тоже не принимается никем всерьез… Нынешние священники, как правило, учат в разрез с официальной доктриной, но в согласии с Евангелием. Ведь говоря ложь о Любви Божией в Нем Самом, мы неизбежно искажаем истину на всех уровнях. Возникает другая форма христианской цивилизации. Но даже следуя Евангелию, а не официальной доктрине, священники эти не умеют, увы, предложить для смерти Христа иного объяснения, нежели то, что содержится в Катехизисе!

Одним из последних ярких свидетелей Любви Божией, оставившим этих богословов, да и мои собственные писания, далеко позади, была Габриэль Босси (1874–1950), терциарий францисканского ордена. В жизни она организовывала молодежные театры, писала одноактные пьески, изготовляла театральные декорации и костюмы, причем делала это буквально по всему миру. Очень рано Габриэль поняла, что она призвана к жизни со Христом. Христос говорил с ней и, слушая его слова, она начала записывать этот внутренний диалог. «Удели время Моей Любви, – говорит Он ей… – нет более одинокого сироты, чем Я».

Вот как Бог даровал ей прощение:

«Расскажи о муке своих прегрешений, страшных не столько тем, что они запятнали тебя, сколько тем, что они причинили мне боль. Ибо ты осмелилась, в своей жалкой дерзости, причинить боль Богочеловеку, который отдал за тебя жизнь. Но, зная это, ты преступила черту и под моим взглядом, обращенным на тебя со страданием, ты делала, что желала и чего не желал Он.

«Познай же ту печаль – печаль без слез – что обновит твою волю и приведет тебя к смиренной любви, к ощущению своего ничтожества.

«И тогда я низринусь на тебя как орел, увидевший жертву, и унесу тебя в уединенные аллеи закрытого сада. Ты попытаешься говорить мне о прошлом, но я приложу свой палец к твоим устам. Ты услышишь кроткие слова милосердия, и они растопят твое сердце[148]».

Господь наших «прегрешений» не отрицает, но они представляют собою не «оскорбления», а нанесенные Божественной Любви раны; Господь не желает, чтобы мы возвращались к прошлому, даже чтобы просить прощенья. «Я приложу свой палец к твоим устам»!

И таких текстов у нее не счесть: «Моя Любовь по-прежнему изумляет тебя? Это безумство Бога. Вот мое объяснение. Просто поверь в нее – поверь в Любовь Всемогущего Существа, иного порядка, нежели вы… Дай этой Любви победить тебя и взмолись о милости. Прими мою Любовь, чтобы полюбить Меня».[149]

«Странно, не правда ли: тварь способна утешить собственного Творца! Моя любовь меняет нас местами, наделяя тебя новой ролью, взыскуя твоей нежности и твоей защиты».[150]

«Не покидай меня!.. Я словно испуганное дитя, умоляющее, чтобы его не оставили одного… Я вижу ад, ополчившийся на Меня, и знаю, что кроме Себя мне не на кого положиться: молись со Мной!»[151]

Христиане Востока, одновременно богословы и тайновидцы – ибо из тайновидения берет богословие свое начало – сумели расслышать слова Христа, обращенные к нам в притче о блудном сыне и милосердном отце. Почему же наши западные богословы оказались не способны на это? Я знаю это, я повторял это много раз, хотя и знал, что старания мои напрасны. Дело в том, что все они – богословы, экзегеты, монахи, Преосвященства, Высокопреосвященства, Святейшества – оказались в плену «Традиции», своей традиции. Так, в другом месте и в других обстоятельствах западная общественность отказывалась признать существование ГУЛАГа и других ужасов сталинского режима, чтобы не лишать русских рабочих Болонь-Бийанкура надежды на «великий день» и лучшую участь. Я охотно бы назвал эту свою книгу «Порочный Бог», если бы уже не использовал этот заголовок для другой своей книги, посвященной обличению Бога, который, наделив нас полом, наложил множество запретов, не позволяющих полноценно им пользоваться.[152] Это другая тема, но все темы взаимосвязаны.

Таким образом, богословие римско-католической Церкви так и не отказалось до сих пор от своего кощунственного учения. Читая ее официальные документы, мне приходится констатировать, что я, слава Богу, не католик и никогда «католиком» не был. Именно такое впечатление и складывалось, кстати, у моих коллег во всех духовных школах, где мне приходилось преподавать: каждый раз от меня избавлялись, и притом весьма быстро! Именно поэтому я и менял место работы так часто, пока вовсе не отказался от мысли проповедовать Любовь Божию в рамках учебных учреждений католической Церкви.[153]

Тем не менее, уже начиная с 1931 г. Жак Ривьер отмечал, как мы видели, что официальное учение Церкви многих богословов откровенно смущало. Прошло столетие, но ничего не изменилось. В конце моей предыдущей книги я констатировал, что из многочисленных заявлений папы Франциска при всей его благонамеренности становится ясно, что он по-прежнему остается пленником «современной христианской концепции искупления». Именно поэтому я обратился к нему с призывом не допускать фальши в учении о Любви Божией: «Не внушайте нам, будто Бог должен был покарать Сына за оскорбление, которое нанесли Ему мы своими грехами! Не делайте из Бога глупое и кровожадное чудовище! Не оскверняйте Бога нашими богословскими домыслами! Остановите это кощунство и душегубство!.. Сжальтесь над Богом!»[154]

Увы, все остается, как было, и надеяться не на что. Нынешний папа исполнен любви к своей пастве, но богословие у него не в почете и в ближайшее время, да и вообще в обозримые сроки, вряд ли что-то изменится. По крайней мере, в западной Церкви. Хотя папа Франциск, как и его предшественник Бенедикт XVI, почувствовал, разумеется, что нынешнее богословие свою задачу не выполняет. Ведь он в первую очередь пастор. Его главная задача – помочь верующим прийти к Богу, и он прекрасно понял, что образ Бога, который это богословие им предлагает, напротив, рискует их от Него отдалить. В своих проповедях он чаще всего быстро переходит от Искупления к Воскресению, о Страстях даже не вспоминая. Но даже упоминая их, он делает это в выражениях очень расплывчатых: «Лучшее подтверждение подлинности любви Христа в том, что он принял за человека смерть. Ведь отдать жизнь за своих друзей – это величайшее доказательство любви (Ио 15. 13). Чтобы преобразить человеческие сердца, Иисус отдал вою жизнь за всех, даже за своих врагов».[155] Но дальше этого папа Франциск, говоря о Страстях, не идет. Христос отдал за нас Свою жизнь, он умер за нас… «чтобы преобразить наши сердца». Но кто потребовал Его смерти? Почему она оказалась необходима? Не мог ли Бог доказать Свою любовь к нам как-то иначе? Чтобы смерть Сына свидетельствовала нам о Его любви, необходимо, чтобы между этой смертью и нами существовала какая-то связь. Какова она, эта связь? Ее природа остается неясной. Не демонстрируя своей приверженности официальному учению, папа, однако, не обличает его открыто.

В другом тексте, написанном 18 июля 2008 г., папа Франциск пытается пойти несколько дальше, уточняя, каким образом Крестная жертва смогла нас спасти, преобразив наши сердца. Отправной точкой для него становится евхаристия, совершенная Христом накануне своей смерти: «Подвиг полной Самоотдачи Господа на Кресте был сердечно воспринят теми, кто уже принял Его жертву в евхаристическом даре. Даре, который „сосредотачивает“ в себе Его Страсти, являя их в образе, „соответствующем“ нашей способности восприятия. Вот почему все Страсти Христовы могут рассматриваться как спасительные, ибо все те, кто созерцает их, уже „включены“ в общение и приобщены тем самым к явленной Господом спасительной любви».[156] Таким образом, «созерцая» смерть Христа на Кресте, верующий уже «включен в общение и приобщен к спасительной любви». Эти слова красноречиво свидетельствуют о той любви, что испытывает папа Франциск, созерцая своего Спасителя на Кресте. Но для объяснения искупительной силы страстей этого мало, ибо подобное способны пережить немногие. Я понимаю опасения пастыря, не желающего смутить верующих признанием, что Церковь ошибалась и веками вводила верующих в заблуждение, но бесконечно такое продолжаться не может. Рано или поздно должен пробить час истины!

Несколько дней назад я видел на канале KTO передачу о молодых людях, которые отправились на край света, в Таиланд, или Камбоджу, для проповеди любви Христовой и утверждения католической Церкви. Каждый вечер они собирались вместе для общей молитвы, и я слышал, как они благодарили Христа за то, что Он соблаговолил предложить Себя в выкуп за наше спасение. То, что выкуп этот приносится Богу Отцу, молчаливо подразумевалось. Они доверились своей Церкви. Если она учила этому веками, и мир, судя по всему, это учение принимал – что же, наверное, она права: так оно и было! Неужто нужно продолжать в том же духе, распространяя это чудовищное учение о Боге по всему свету? Я знаю, что наши миссионеры и духовенство держатся Евангельского учения и собираются эксгумировать официальные вероучительные тексты Церкви. Но объяснять верующим смысл распятий, которым они поклоняются, им так или иначе приходится – ведь распятия эти их окружают повсюду. Так же, как приходится им разъяснять верующим смысл обрядов Страстной Недели и Страстей Христовых.

И все же за прошедшие столетия в Церкви всегда находились богословы, пытавшиеся следовать иным путем. Я приведу лишь один пример – это Иоанн Феканский (990–1078), которому посвятили свое исследование Дом Жан Леклерк и Жан-Поль Бон.[157] У Иоанна Феканского можно найти много текстов, которые вполне отвечают привычным для Запада представлениям об искуплении: Сын «взял на Себя долговое бремя наших грехов и, пригвоздив его ко кресту, предал распятию грех и смерть».[158] Подобные формулировки вполне соответствуют всей западной философской традиции. Интересно, однако, что в них нигде прямо не говорится, что жертва принесена Отцу. Жан Леклерк, издатель латинского текста большинства работ Иоанна, подробно анализирует его учение. Я позволю себе привести здесь этот анализ, присовокупив к нему свои комментарии:

«В лице Иисуса осуществлен синтез нашего человечества с божеством, и потому Христос может дать нам внутренний мир, соединив нас с Отцом. Он удовлетворяет справедливость Божию, но делает это в силу любви, а не потому, что Страсти Его являются данью, которой эта справедливость взыскует…» (Итак, Христос удовлетворяет справедливости Божией не страданием, а любовью. Именно таков смысл просьбы, с которой обращаемся мы к Богу в молитве Отче наш, что ясно следует из греческого ее текста. Мы являемся «должниками» Бога. Мы обязаны Ему существованием, жизнью, но прежде всего, Любовью, которую он непрестанно дает нам. И за Любовь эту мы должны воздать Ему любовью. Именно так можем мы с ним за свой долг «расквитаться». О нанесенном Богу «оскорблении» в греческом тексте молитвы ничего не говорится). Посмотрим теперь, как резюмирует мысль Иоанна Леклерк: «Если здесь и налицо удовлетворение, то осуществляется оно самим Воплощением: отождествляясь с нами ради Своей любви, Христос устраняет препятствие, которое отделяло Бога от нашей греховной природы. Бог разделяет нашу участь, чтобы мы приобщились к Нему… Иисус преображает душу изнутри… Он привлекает человека к Себе и проникает в него, и соединяется с ним; Он не просто прощает, но исцеляет; Он подает не только пример, но и помощь». Позвольте теперь мне прокомментировать эти слова: объединяя в Себе две природы, божественную и человеческую, Он «разделяет нашу участь, чтобы мы приобщились к Нему». Иными словами, Он усваивает Себе наше бунтарство, нашу удаленность от Бога, чтобы сделать нас участниками победы, одержанной Им над этим бунтарством в Самом Себе. Он «преображает душу изнутри», «соединяется» с человеком, «проникает» в него и его «исцеляет». Он «помогает» нам, а это значит, что Христос не совершает труд внутреннего преображения человека самостоятельно, в одиночку, без участия грешника, которому Он оказывает Свою помощь. Этот последний должен сотрудничать с Христом в деле своего преображения и исцеления.

На самом деле Иоанн Феканский свою мысль прямо в таком виде не формулирует. Жан Леклерк подобрал у него несколько разрозненных высказываний, попытавшись реконструировать из них ход его мысли. Но само то, что жертва Христова никогда не предстает у него, как предложенный Отцу выкуп, как возмещение за что бы то ни было, знаменует решительный разрыв с господствующими богословскими идеями его времени. В свете этого и другие формулировки, какими бы редкими, разрозненными и маргинальными они ни были, приобретают особую значимость.

Был ли Св. Ансельм Кентерберийский знаком с Иоанном Феканским и его трудами? Исследовать этот вопрос у меня нет ни времени, ни возможности. И Жан Леклерк, и Филипп де Виаль проделали поистине замечательную работу, добросовестно изучив источники учения Иоанна Феканского и выяснив его предшественников и последователей. Однако ни тот, ни другой не обратили внимания на то, насколько близки некоторые его мысли к богословию, развивавшемуся в рамках восточной традиции. Скорее всего, они и сами с этой традицией не знакомы. Ведь она представляет собой совершенно особый мир, демонстрируя совершенно иной способ быть христианином. Так или иначе, Св. Ансельм явно по этому пути не пошел, оставшись верным традиции, идущей от Августина.

Были и другие мыслители, противоставшие господствовавшему на Западе богословию, но критиковали они Церковь, скорее, извне, опираясь не столько на Св. Фому Аквинского, сколько на Лютера. Они, скорее, философы, поднаторевшие в богословии, чем христианские богословы. Это, прежде всего, И.-Г. Фихте (1762–1814), один из основателей идущего от Канта «немецкого идеализма», который, рассчитывая в молодости стать пастором, изучал богословие в Иене и Лейпциге. Это, конечно же, Гегель (1770–1831), который тоже, планируя духовную карьеру, изучал богословие в университете Тюбингена. Вот что писал Гегель о богословии искупления, которое сам Лютер, как мы знаем, сомнению не подвергал: «Даже если мы откажемся от нелепой идеи, будто Христос реально, собственными страданиями, понес наказание за весь мир, и ограничимся общим утверждением, что Бог связывает с этими страданиями прощение наших грехов, что страдания эти были условием возвращения Его благодати… в основе все равно остается та мысль, что грехи прощаются людям за чужие заслуги, тогда как от них самих требуется только вера».[159] «Нелепая идея»! Это написано Гегелем на рубеже XVIII и XIX веков. Кант в это время остался уже позади, и целое поколение мыслителей, сформированных в католической или протестантской богословской традиции, готово было обратиться против нее. Отец Ницше был пастором, а дед его преподавал богословие. На свет явилась целая плеяда философов, свободных от духовной цензуры и очень критично настроенных по отношению к богословским построениям традиционных Церквей. Нельзя сказать, что мыслители эти – а среди них были Фихте, Гегель, Фейербах, Ницше, Шопенгауэр – пошли в богословии много дальше своих предшественников. Но они, по крайней мере, могли позволить себе прямо сказать о дурацкой теории, что она «нелепа»! Оказалось, что достаточно освободиться от груза Традиции (западной) и церковного авторитета, чтобы назвать очевидные вещи своими именами! Низкий им за это поклон! Но неужто и сегодня говорить очевидные вещи можно лишь находясь вне католической Церкви? Мой опыт, увы, свидетельствует, что это так![160]

Но это еще не самое худшее. Богословские заблуждения всегда несут с собой конкретные, практические последствия для Церкви и ее паствы. Выработанное на Западе богословие Искупления обернулось непростительной практикой торговли так называемыми «индульгенциями». В основе ее лежит представление о том, что своим страданием Христос «заслужил» для нас спасение. Постепенно действенность жертвы Христа начали понимать как создание неисчерпаемого запаса «заслуг», из которого их всегда можно позаимствовать. Исключительное право черпать из этих запасов во благо верующих, но на своих условиях, присвоила себе, разумеется, римско-католическая Церковь. Она может, к примеру, потребовать, чтобы человек в определенные дни приходил молиться в указанную ей базилику, или произносил ту или иную предписанную ему молитву… Исполнение этих ритуалов позволяет ему получить индульгенцию на определенный срок, скажем, тридцать дней, или даже так называемую «полную» индульгенцию. Самым простым способом получить эту полную индульгенцию является паломничество в базилику Св. Петра в Риме. Там вы преклоните колена перед исповедальней, на определенном расстоянии от нее, и священник, сидящий внутри, продолжая выслушивать вашу исповедь, возьмет длинный прут и слегка ударит им вас по плечу. Этого будет достаточно, чтобы освободить вас от будущих страданий в «Чистилище». Вопреки мнению большинства верующих, индульгенции не дают отпущение грехов, которое следует получать от священника как обычно, на исповеди. Сокращения ваших земных страданий она вам тоже не принесет. Но если тот или иной из ваших грехов потребует наказания в чистилище в течение тридцати дней, то индульгенция сможет вас избавить от них. Как мы видим, Бога снова принимают за дурака! В конце концов Церковь додумалась до еще более простого способа давать индульгенции – она стала продавать их через банки за звонкую монету, в любом количестве. Вырученные деньги шли на сооружение новой папской базилики Св. Петра – монумента тщеславию «верховных понтификов». Именно эта торговля послужила, как известно, поводом к бунту Лютера, о последствиях которого мы все знаем. Вот уже пятьсот лет, как западное христианство распалось на католическую и протестантскую ветви, и проповеди Христа это не идет на пользу. Успокойтесь, сегодня вы не найдете банковского окошка для подобных финансовых операций! Но распоряжаться сбережениями «заслуг», накопленных Христом своими страданиями, римско-католическая Церковь продолжает и по сей день. Не отказались от этого и наши последние папы – ведь это выглядело бы как осуждение практики предыдущих пап и всего западного богословия на протяжении многих столетий. К тому же, это означало бы признать правоту протестантов. Даже папа Франциск по-прежнему прибегает к индульгенциям, хотя связывает их действенность не с «заслугами» Христа, а, скорее, с любовью Отца. Именно Отец дает нам прощение непосредственно, не имея нужды черпать его в собранных Христом запасах и не принимая во внимание «заслуг» Сына. Что ж, это уже прогресс, хотя по-прежнему небольшой – ибо что вообще эти индульгенции означают?

Излишне говорить, я думаю, что восточной традиции практика торговли индульгенциями неизвестна.

Напомню еще раз, что чудовищное, кощунственное учение об искуплении, получившее распространение на Западе, совершенно неизвестно богословской традиции христиан Востока и современному православию совершенно чуждо. Не следует делать вид, будто в ранней и средневековой Церкви это учение не вызывало протестов, и лишь через много столетий возросшая чувствительность верующих сделала его неприемлемым. Греческие отцы, узнав о западной теории искупления, сразу же ее отвергли: «По какой причине кровь Единородного приятна Отцу, который не принял и Исаака, приносимого отцом, но заменил жертвоприношение, дав тому вместо обещанной жертвы овна?»[161]

Лишь позднее, в начале XVIII века, основатель богословской школы в Киеве перенял у западного богословия его юридические категории, а в 1823 г., когда русская православная Церковь находилась в глубоком кризисе, московский митрополит Филарет включил западное учение об Искуплении в свой Катехизис. Однако уже к концу XIX столетия другие православные богословы противостали этому заблуждению и очистили от него православное вероучение. Но к этому мы еще вернемся.

Как совершил Христос наше спасение: восточная точка зрения

Надо сказать, что греческие и восточные отцы Церкви очень рано начали разрабатывать богословское учение, совершенно отличное от теорий Тертуллиана и Августина. Св. Ириней, епископ лионский, писавший на греческом языке, выстроил целое богословие спасения на основе идеи о нашем «восстановлении» во Христе.[162] Богословие, в котором не говорится об оскорблении, нанесенном Богу и принесенной в качестве удовлетворения за него кровавой жертве. Не одержимые духом соперничества, без намерений полемизировать с латинскими богословами, которые, к тому же, были им, по видимому, неизвестны, восточные богословы создали учение о спасении, в корне отличное от латинского. Поскольку на первых Вселенских Соборах они составляли большинство, центральная идея этого учения была зафиксирована в догмате, провозглашенном на двух Соборах, официально признанном Западом и посему имеющем статус вселенского. Это Халкидонский Собор 451 года и Константинопольский Собор 553 года, подтвердивший принятый на Халкидонском Соборе догмат. В целом Запад сохранил от этого Собора лишь догматическое определение о соотношении двух природ во Христе, соединенных в Нем «неслитно, непреложно, нераздельно, неразлучно». Определения этого западная традиция в целом придерживается, хотя зачастую ставит акцент на словах «неслитно и непреложно», оставляя две другие характеристики несколько в тени. Но нас здесь интересует другая, не менее важная часть догматического определения, отвечающая, что вполне естественно, тому учению, которое существовало в восточном христианстве уже с первых шагов богословской мысли, со Св. Иринея, т.е. уже со II в. В первой своей части это догматическое определение подтверждает учение о божественности Христа и «единосущии» Его Отцу, провозглашенное на Никейском (325 г.) и Константинопольском (381 г.) Вселенских Соборах. К этому учению новый, Халкидонский Собор 451 г. добавляет следующее: «Последуя Святым Отцам, мы согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в Божестве и совершенного в человечестве, истинно Бога и истинно человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по Божеству и того же единосущного нам по человечеству». Соборы 451 и 553 гг. признаются как западными, так и восточными Церквями, но богословская традиция запада (как католическая, так и протестантская) усвоила из них главным образом то, что касается единства двух природ во Христе, божественной и человеческой, и единосущия Христа с Отцом. Что же касается нашего единосущия, по человечеству, Сыну, то на Западе, насколько мне известно, о нем никогда не упоминали. Хотя именно эти слова догматического определения очень просто и конкретно выражают суть того учения о спасении, которые греческие отцы уже тогда начали разрабатывать, в то время как на западе оно оставалось совершенно неизвестно. Особое значение это учение придавало Воплощению, которое понималось ими как осуществление нашего спасения путем нашего «телесного соединения» со Христом, по учению апостола Павла, или «восстановления» во Христе, по слову Св. Иринея. Богословы Востока понимали эти выражения в прямом смысле, буквально, а не как поэтические метафоры, которые обычно видели в них на Западе.[163] Не будем забывать, что формулировки, принятые на этих Соборах, целиком принадлежат греческим отцам – именно их богословие и получило утверждение на этих Соборах. Латинских отцов на них присутствовало очень немного, и влиянием они не пользовались. В первые века богословов на Западе вообще было немного. Напомню еще раз несколько фактов, которые очень важны для понимания исторической драмы Церкви: все главные христианские догматы были приняты на семи Вселенских Соборах. Все они были созваны на Востоке и проходили на греческом языке. В них участвовало около трех тысяч епископов, из которых лишь двадцать пять были латиноязычными. Да и на Западе население Прованса, к примеру, говорило на греческом вплоть до VI в. Вся суть христианского вероучения была продумана и сформулирована на греческом языке. В конце каждого соборного заседания принятые решения переводились для западных епископов на латынь. Догматическое определение о нашем единосущии Христу по человечеству имеют, следовательно, тот же авторитет, что и все определения предшествующих соборов. Единственным сколь-нибудь важным вкладом латинской Церкви в определения этих Соборов было письмо, написанное папой Львом Великим константинопольскому патриарху в 449 г., за два года до Халкидонского Собора. Письмо это было зачитано на открытии Собора, и все участники приветствовали его стоя, признав в нем свое собственное учение. Однако рассказывая об этом эпизоде, католические богословы обычно забывают упомянуть, что прочитано оно было лишь с тем, чтобы отцы собора могли оценить его правильность. Сам папа, кстати, протестовал против такого отношения к своему посланию, но отцы Собора не посчитались с его протестом, и когда папские легаты предложили принять этот текст в качестве догматического определения, участники, среди которых были и епископы из Иллирии, провинции, находившейся в юрисдикции папы, ответили им отказом. Так что вклад латинской Церкви в вероучительные определения этого Собора не стоит преувеличивать. К тому же, письмо папы Льва (так называемый «Томос к Флавиану») имеет отношение лишь к первой части провозглашенного Собором догмата – той части, где говорится о единосущии Христа Отцу по божеству и о единстве божественной и человеческой природ Христа в одной ипостаси.

Что до второй части этого догматического определения, утверждающей наше единосущие Христу по человечеству, то она в богословии Запада отклика не получила. Мы видели с вами, что после Тертуллиана и Августина западное богословие пошло в объяснении нашего спасения по иному пути и потому наше «единосущие» со Христом по человеческой природе ничего в их глазах не значило и не решало. Они не обратили, следовательно, никакого внимания на эту важнейшую составляющую общего для Восточной и Западной Церкви догмата и не приняли наше единосущие Христу по человечеству всерьез.

Можно поэтому сказать, что западная Церковь не признала, по сути дела, решений Халкидонского и Константинопольского Соборов, фактически отвергнув их важнейшее положение. Таким образом, на догматическом уровне произошел разрыв: Восточная и Западная Церковь утратили единство вероучения. Возникло два христианских ареала: латиноязычный Запад и грекоязычный Восток. Каждый из них начнет вырабатывать собственный богословский синтез независимо от другого, что приведет, в конце концов, к появлению двух непримиримых богословских систем. Таким образом, разрыв фактически произошел уже в Халкидоне. Экуменическими обычно считают первые семь Вселенских Соборов – на самом деле, их фактически было всего лишь три.

Принять определение о нашем единосущии Христу по человечеству всерьез означает признать, что подобно тому, как три лица Троицы составляют единое Существо в трех Лицах, так и миллиарды человеческих личностей представляют собой единое существо. Греческие отцы говорили об этом в не менее ясных выражениях, нежели я делаю это сейчас. Не случайно по аналогии с «триипостасным» Богом они называют человечество «мириипостасным». Слово «myrios» означает по-гречески «десять тысяч», но часто используется для обозначения несчетного множества – в этом же значении оно заимствовано и французским, где слово «мириады» означает бесконечно большое число. Для западных мыслителей мысль эта представляется совершенно безумной. В ней нет никакого разумного смысла. И надо признать, что в свете физики Аристотеля, да и вообще всех представлений о физической реальности, выработанных человечеством от античности до наших дней, утверждение это и впрямь бессмысленно. Поэтому богословы Запада не могли себе представить, чтобы отцы Вселенских Соборов действительно имели в виду то самое, что буквально высказано в этих формулах. Вы видели, однако, что именно они составляют костяк провозглашенного греческими отцами на этих Соборах вероучения. И что убеждение это стоит в центре не только их учения о спасении, но и всего восточного богословия во всех его разветвлениях.

Речь безусловно идет о радикальной смене перспективы, предполагающей, что мир в действительности совсем не таков, каким воспринимают его наши чувства. Перед нами мистическое видение мира и материи, которого наши мистики часто достигали на собственном опыте. Для физики Аристотеля, как и для научной, в том числе позднейшей, физики вообще, отношения причинности невозможны без физического контакта. Здесь же мы, напротив, оказываемся во вселенной, где невидимые силы действуют постоянно, на расстоянии и таинственно, но реально, дают о себе знать в нашем, чувственном мире.

Каким образом могли греческие отцы к такому мистическому видению мира прийти? Ведь физические представления, характерные для их времени, тоже всецело опирались на Аристотеля. Однако мысль их питалась и иными источниками. О своей личной духовной жизни, о своих собственных отношениях с Богом они в своих писаниях обычно умалчивают. Но все их богословские построения явно указывает на то, что такой мистический опыт у них был. Не чувствовали ли и они, подобно Св. Терезе из Лизье, что время – это всего лишь иллюзия? Мы знаем, что Св. Тереза была твердо убеждена в том, что она действительно является современницей Христа. Для нее не было никаких «будто бы». Эта современность не была для нее психологическим способом углубить свои личные отношения со Христом. Она просто поняла, что время – это лишь один из аспектов реальности, и притом наиболее поверхностный.[164] А может статься, что кто-то из «отцов» нашего богословия был удостоен видений, подобно Блаженной Джулиане из Нориджа (1342–1416), которая поняла, что наша смерть обязательно совпадет со смертью Христа и что мы все умрем на Кресте с Ним, а значит, и в Нем.

Были, возможно, между ними и те, кто прошел через опыт клинической смерти. Особенно вероятно это в отношении Оригена. Античность сохранила для нас несколько свидетельств о подобном опыте – такова история Ера из Памфилии, или история Феспесия, донесенная до нас Плутархом. Во всяком случае, мы знаем, что в средние века это явление было довольно распространено, и такие явления как видимая смерть, выход из тела, проход через галерею или встреча с покойниками, вновь обретшими молодость, неоднократно описаны в литературе того времени…[165]

О том, что греческие отцы, а с ними и вся христианская, православная традиция христиан Востока, мыслят именно так, свидетельствуют своим изобразительным языком и восточные иконы. Вся жизнь Христа, но и наша жизнь тоже, любая человеческая жизнь вообще протекает одновременно во времени и вне времени. В анамнесисе византийской литургии Церковь вспоминает дела, совершенные Богом для нашего спасения: смерть, вознесение и славное второе пришествие. Церковь, иными словами, вспоминает о будущем. На иконах и фресках, изображающих причащение апостолов, Христос чаще всего бывает представлен дважды, по обе стороны от алтаря: с одной стороны он причащает Себе апостолов под видом хлеба, с другой – под видом вина. Во главе одной группы изображается Святой Петр: он первым причащается тела Христова. Во главе другой – Святой Павел. Но ведь Павла не было на Тайной Вечере! Дело в том, что в действительности есть лишь одно причастие, и оно вне времени – просто мы участвуем в нем в разное время. Фигурирует Павел и на иконах Вознесения, хотя и тогда его с апостолами не было!

Не следует думать, будто догмат о нашем единосущии со Христом по человечеству ставит под сомнение единосущие ипостасей Пресвятой Троицы. Поскольку на чувственном уровне люди явно не предстают конкретным образом как одно существо, возникает искушение сделать вывод, что и лица Пресвятой Троицы единосущны друг другу лишь в несобственном смысле слова, что перед нами своего рода языковое преувеличение, призванное описать существующую между Ними совершенную гармонию. А это было бы полной бессмыслицей! Нет, речь идет именно об утверждении, что три божественных Лица являются одним существом, и что миллиарды человеческих существ на уровне, недоступном нашему восприятию, тоже являются одним-единственным существом. Лишь таинство Евхаристии открывает нам, что этот уровень реальности, ускользающий от наших чувств, действительно существует. Каждая из освященных по всему миру облаток содержит в себе полноту тела Христова, но оно не терпит от этого умножения. Все они составляют одно существо. Облатки связаны между собой таким же образом, каким связаны в человечестве отдельные люди: «Христиане и Христос представляют собой одно существо». Отец Малеве выразил то же самое еще лучше: «нумерически единая идеальная реальность, имманентная каждому человеческому индивиду в своей неделимой и не допускающей умножения полноте». Ту же формулу можно было бы отнести и к освященным облаткам: нумерически единая идеальная реальность, имманентная каждой облатке в своей неделимой и не допускающей умножения полноте. Можно без преувеличения утверждать, что все мы, крещеные или нет, являемся, вследствие самого события Воплощения, «христофорами», носителями Христа.

В этом, на мой взгляд, и состоит главное различие между христианством восточным и западным. Трещина между двумя традициями пролегла, по моему глубокому убеждению, именно здесь. Безумное на первый взгляд представление о нашем единосущии Христу по человечеству Запад не смог принять потому, что наше спасение он уже начал к тому времени объяснять по-другому. В результате важнейший элемент догматического определения Вселенских Соборов Запад отказался принимать всерьез. Наши мыслители, философы и богословы – все, кроме мистиков – не увидели в утверждении о единосущии Христа по человечеству ничего, кроме поэтической метафоры или языковой оплошности. Я помню, как в 1960 году профессор догматического богословия в Католическом институте Парижа, комментируя соборные определения и вынужденный эту фантастическую формулу о нашем единосущии Христу по человечеству каким-то образом оправдать, объяснил ее небрежностью языка. Слово «единосущный», заявил он, явно не может иметь один и тот же смысл в применении к отношению между лицами Пресвятой Троицы, и в применении к нашему отношению со Христом по человечеству. После чего искренне посетовал на греческих отцов, мысливших, по его мнению, недостаточно строго. Можно подумать, что после длившихся веками споров греческие отцы не понимали значения слов, которыми они пользовались! На самом деле игнорирование важнейшей части догматического определения означало не что иное, как разрыв с соборными постановлениями, а значит, разрыв со всеми восточными Церквями. Задолго до официального раскола 1054 года традиции Запада и Востока утратили единство веры. Напомню еще раз, что важнейшее содержание христианского вероучения было сформулировано на семи первых Вселенских Соборах на греческом языке тремя тысячами епископов, из которых лишь двадцать пять были латиноязычными. Когда эти епископы достигали согласия в отношении какой-то формулы, ее переводили для западных участников на латынь. Разрыв обошелся без взаимных отлучений, бурных сцен и драматических столкновений. По сути дела, он произошел невольно, незаметно для его участников – они просто проигнорировали друг друга. По обе стороны невидимой границы между Востоком и Западом богословы, философы, проповедники, поэты, гимнографы, иконописцы создавали различные, непримиримые между собой миры. И когда в попытке лучше понять друг друга и прийти к согласию Восток и Запад наконец встретились, оказалось, что понять друг друга они уже не способны, потому что говорят на разных языках (я не имею в виду трудности перевода с греческого на латынь). И вот этому превосходный пример:

В 1904 году Иоанн Орфанитский защитил в Московском университете магистерскую диссертацию под заглавием «Историческое изложение догмата об искупительной жертве Господа нашего Иисуса Христа».[166] Судя по посвященной ей работе католического аббата Николаса Ладомерского[167], речь идет об объемном и скрупулезном исследовании, хотя сделанные в нем выводы его совершенно не устраивают. Николас резюмирует мысль Орфанитского следующим образом: «Согласно автору, истинное учение об Искуплении можно найти лишь в православной Церкви, и все предпринятое им историческое исследование направлено на то, чтобы доказать это. Согласно ему, православная Церковь унаследовала это учение от отцов, у которых этот догмат уже получил свое полное развитие. Таким образом, патристическая традиция является у него не просто достаточным, но и единственным источником вероучения. В то время как учение Св. Ансельма было, по мнению Орфанитского, новшеством, и „богословие ничего не потеряло бы, если бы ни его, ни его теории никогда не существовало. Ибо в сравнении с общепринятыми в патристической литературе взглядами она, безусловно, проигрывает“. В результате, Западу истинное учение об Искуплении неизвестно, поскольку он отошел от учения отцов. Достаточно познакомиться с этим выводом, чтобы понять, насколько несовместим он с позицией католической Церкви. Как вы видите, я говорил вам чистую правду. Две богословские традиции непримиримо противостоят друг другу. Нет нужды говорить, что сам я держусь православного учения, а Орфанитский опирается в своем богословском синтезе на авторитет отцов Церкви. Ясно также, что Николас Ладомерский с ним не согласен. Одно из его критических замечаний в адрес разработанной Орфанитским с опорой на греческих отцов богословской системы особенно ясно показывает, что он неспособен взглянуть на вещи с их точки зрения – он не просто не принимает позиции отцов, он не в состоянии постичь ее внутреннюю логику, понять, в чем она состоит. Недаром Ладомерский упрекает Орфанитского в «отсутствии логики»: «Хотя он и ставит своей задачей изучение искупительной жертвы Христа, Искупление никогда не рассматривается им отдельно от Воплощения».[168] Слово «жертва» означает для Ладомерского всего лишь смерть Христа на кресте. Он не понимает, что для отцов «жертвой» была вся жизнь Христа, что именно в Воплощении заключен механизм Спасения – ведь именно оно, Воплощение, и есть настоящая жертва. Речь не идет о каком-то чуждом элементе, упоминание которого может, по мнению Ладомерского, стать для рассмотрения нашего спасения лишь помехой. В патристической традиции именно Воплощение, присутствие Христа в человечестве, совершает постепенно наше спасение, действуя наподобие закваски в тесте. Можно было бы говорить здесь и об обожении, поскольку Воплощение – это начало нашего спасения, которое завершается обожением. В этом суть того богословия, которое я нашел у греческих отцов и изложил в нескольких своих работах. Согласие с ними подтверждает, что я не ошибся, и что во взглядах своих я следую традиции православных Церквей. Для Ладомерского единственным механизмом, способным объяснить наше спасение, являются заслуги Христа, приобретенные Его страданием во искупление наших грехов. Ему ни на секунду не приходит в голову, что православные смогли создать и разработать совершенно другую богословскую систему, способную пролить свет на тайну спасения. Если православные, полагает он, не согласны с католиками, то исключительно потому, что им не хватает строгости мышления. Никакой аргументированной критики он православных богословов не удостаивает – он их просто-напросто не замечает. Он настолько уверен, что владеет истиной, что ему и в голову не приходит, что тайну нашего Спасения можно объяснить по-иному. Он судит о богословии Орфанитского лишь по тому, насколько его мысль отклоняется от западной традиции, или, наоборот, сближается с ней, одобряя те формулы и выражения, которые, по его мнению, лучше отвечают модели, выработанной на Западе. Находя у греческих отцов многочисленные места, которые западному богословию приблизительно соответствуют, он признает, что «все эти утверждения не выходят за рамки тех, что мы находим и в Библии. Отдельные намеки на искупительное наказание и моральное удовлетворение у них присутствуют, но нигде ими последовательно и систематически не развиваются». Богословие Востока действительно освобождалось от библейских формул лишь постепенно. Так, у отцов первых веков можно, как вы уже знаете, встретить места, где они задаются вопросом о том, не была ли жертва Христа принесена дьяволу или смерти. Впрочем, похожие мысли встречаются и у латинских авторов. Сегодня подобная гипотеза кажется нам смехотворной, но лишь потому, что мы далеко ушли от библейских категорий.

Итак, я понял греческих отцов правильно! Не зная ни Орфанитского, ни Ладомерского, я сумел их прочесть с непредвзятым, не зашоренным западным богословием взглядом. Более того, богословие это уже в то время внушало мне такой ужас, что я начал искать ему какую-нибудь альтернативу. Чтение и изучение западных мистиков сыграло для меня важнейшую роль. Великие богословы христианского Востока проделали блестящую теоретическую работу, и тем не менее, их труды остаются всего-навсего богословием – они почти ничего не говорят о личном опыте авторов. Западные мистики, напротив, делятся в первую очередь своим личным опытом, и опыт этот подтверждает построения богословов Востока. В своей книге «Чтобы Бог стал человеком» я уже говорил об этом подробно. Лишь открыв для себя своих собственных мистиков, смогут Церкви Запада (католическая и протестантская) присоединиться к Церквям Востока.

Я не уверен, что современным патрологам и богословам удалось исправить положение дел. Должен вновь отметить, что в многочисленных переводах греческих отцов на французский язык такие выражения как «Он всех нас несет в себе» неизменно переводятся как «Он представлял Собою нас всех». Перед нами еще один пример той слепоты, что проявил Ладомерский по отношению к текстам Орфанитского.

Все подобные переводчики самонадеянно убеждены в том, что единственный правильный способ мыслить это их собственный. Они не то что отвергают традиционные представления греческих и восточных отцов – нет, они их просто не видят! Им и в головы не приходит, что богословствовать можно иначе, нежели это делают они сами. А когда им случается с этим столкнуться, они списывают все на своеобразие изучаемого ими автора, не отдавая себе отчета в том, что своеобразие это разделяют все греческие отцы. Об этом я тоже говорю подробно в книге Чтобы человек был богом. Возможно, что со времени ее написания что-то изменилось к лучшему. Я слишком стар, чтобы это проверять, но мне что-то не верится.

Подтверждение своим словам я нашел в грандиозной работе о. Мишеля Феду, иезуита, блестящего патролога и историка, исследовавшего постепенное формирование догматов о Троице и Воплощении. Это труд всей его жизни, три тома, ошеломляющие эрудицией автора. Его главной темой не является, как в этой главе, тайна нашего Искупления. Он старается тщательно, в историческом контексте проследить все споры вокруг двух природ Христа и соединения их в одной ипостаси. Споры эти тянулись веками, и в них оказались задействованы самые разные направления мысли. В ходе своих глубоких изысканий он нередко встречает у самых различных авторов утверждения, которые подтверждают, что у латинян учение о принесении в жертву Сына по требованию Отца действительно было общепринятым богословием искупления. Он не придает этому особенного значения уже потому, что богословие искупления не является его темой, но и потому, конечно, что все эти тексты в полной мере соответствуют общепринятым представлениям о западном богословии с момента его зарождения. Очень возможно, что и сам о. Феду это богословие разделяет. У богословов Востока он ничего подобного не нашел, и это его нисколько не удивляет. Он на это просто не обращает внимания. Зато он обнаружил у богословов Востока тексты, соответствующие другому богословскому объяснению Искупления – объяснению, исходящему из второй части Халкидонско-Константинопольского догмата. Эти тексты также нисколько его не удивили, и он не заострял на них внимания. И дело, опять же, не в том, что труд его не об этом, а в том, что вторая часть провозглашенного на Халкидоне догмата не имеет для него ценности – она для него по попросту не существует! Но он не просто историк догматики, он современный нам богослов, и его позиция отражает отношение сегодняшних богословов Запада к догмату вселенской Церкви.

На Востоке мы встречаемся с совсем иным пониманием таинства жизни Христа. Страсти Христовы не имеют отношения к Его Отцу. Дело нашего спасения совершается не между Отцом и Христом, а между Христом и нами. Страдания Христа не являются ни возмещением, ни платой, ни выкупом за кого бы то ни было. Чтобы прощать, Бог ни в чем не нуждается, и менее всего в страданиях Сына. Он, собственно, и не прощает нас, потому что никогда не переставал нас любить, и притом любить бесконечно, в соответствии с тем, что Он есть, что Он именно таков и иным быть не умеет. Страдания Христа говорят об усилии любви, которое Он должен в каждом из нас, своим присутствием в нас вне пространства и времени совершить, дабы очистить, освятить, и тем самым обожить нас. О приношении отцу здесь можно говорить лишь в том смысле, что действуя таким образом, Он исполняет желание Отца вернуть нас в лоно своей Любви. Он делает с человечеством то, что дрожжи делают с тестом. Таинственно, но реально присутствуя целиком в каждой освященной облатке, он таинственно, но реально присутствует в каждом человеке, от Токио до Мексики, и от прародителей до наших дней. Для него не существует пространственно-временных границ. Он участвует в нашем обращении к Богу не только своими страданиями и смертью, но и всей своей жизнью. Действуя внутри каждого из нас, он помогает нам совершить то дело любви, на которое без Него мы не были бы способны. Он разделяет с нами страх смерти, как было это в Гефсиманском саду, и даже отчаяние, как произошло это на Голгофе, когда, распятый вместе с преступниками, которые утратили надежду на человеческое и Божеское прощение, Он воззвал со креста: «Боже мой, Боже мой, почему ты меня оставил?» В этой богословской перспективе необходимо, чтобы Христос был искушаем сильнее любого человека, когда-либо жившего на земле – ведь найдись кто-то, чье искушение было сильнее, чем у Христа, спасение бы его не коснулось. Искушение Христа должно было быть реальным – в противном случае Он никого не смог бы спасти. Он должен был, храня равновесие, пройти по лезвию бритвы, где малейший толчок был чреват падением. Но пав, Христос никого не спас бы. Он стал бы еще одним грешником, только и всего. Он должен был не просто претерпеть искушение, но его выдержать. Все это некоторые из богословов Востока прекрасно знали и описали много столетий назад. Знание это они отчеканили в формуле: «Спасено лишь то, что себе усвоено». Это богословие я изложил в своей книге Чтобы Бог стал человеком. Наши западные мистики пережили эту истину на собственном опыте, и многим из них удалось этот опыт осмыслить. Из подборки, сделанной мной в только что упомянутой книге, я приведу здесь лишь два примера. Святая Екатерина Иисуса, мистик XVII века, писала: «О Иисус, удостой данной тебе властью сделать меня общницей твоих замыслов и путей в ознаменование нерасторжимого соединения Твоего божества с Твоим человечеством и Твоего человечества с Твоим божеством и дивного освящения, сообщаемого этим соединением освященному в тебе человечеству, а через него и всем людям».[169] Сестра Екатерина Иисуса прекрасно поняла, как мы видим, что именно божественная природа Христа освятила в Нем Его человеческую природу, а Его человеческая природа, освященная таким образом, сообщила эту святость всему человечеству. Но святость эта не растекается подобно пролитой жидкости. Христос реально разделяет с каждым из нас наши испытания и, главное, искушения. Вот что «увидела» другой мистик, Люси Кристин: «Я увидела, как желая обновить наше естество, Господь Иисус Христос приник к нам всецело. Он приник к нам своим святым человечеством, растворенным в Нем с божеством, приник своим Сердцем к нашему сердцу, своим Духом к нашему духу, своей Волей к нашей воле, своей Памятью к нашей памяти, своей способностью претерпевать страдания к нашей страдающей природе, своей пречистой Плотью и обоженной Кровью к нашей лежащей во зле плоти и нашей испорченной, замутненной страстями крови».[170]

Наверное, поэтому многие мистики открыли в своих видениях, что воплощение было для Христа горшей мукой, нежели Крест. Ведь Воплощение – это не просто вступление бесконечного в пространственно-временные пределы. Воплотившись, Христос погрузился в океан ненависти, ревности, гордости, нищеты, отчаяния – мир, отказавший Ему в любви во всех ее проявлениях. Как не похож он на мир внутри Божественной Троицы, где каждый находит собственное счастье в счастье другого![171] Головокружительная бездна! Бездонная клоака! Какую страшную незримую брань с нашей ревностью, нашим желанием властвовать над ближними и наслаждаться их муками и унижением пришлось Ему выдержать, чтобы вселить в сердце каждого хоть немного любви и взрастить святых, способных Ему споборствовать, ибо призван к этому в меру своих духовных сил каждый из нас. Но живет Он и в сердцах жертв, помогая им бороться с ненавистью и отчаянием.

Именно это и именуют в восточной традиции «кеносисом» – слово, которое мы находим у апостола Павла, в Послании к Филиппийцам (2, 5-11). «Ибо в нас должны быть те же чувствования, что и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, но опорожнил себя самого, приняв образ раба…» Иерусалимская Библия передает это место иначе: «Он уничижил Себя самого…», но этот перевод является интерпретацией. Использованный в оригинале глагол буквально означает «опорожнять». Нельзя уничижить себя от чего-то, а опорожнить можно. Итак, «Он опорожнил себя…». По-гречески «ékénôsén» – глагол, которому соответствует существительное «kénôsis», буквально: опорожнение. По-французски его часто не переводят, оставляя греческое слово: кеносис. Суть в том, что Христос, даже воплощенный, мог бы, будучи Богом, наслаждаться по человечеству божественной славой, но «опорожнил» себя от этой славы, чтобы усвоить себе наше рабское состояние, нашу смертную и страдающую природу.

Этот важнейший текст на Западе и Востоке понимают совершенно по-разному. Границы этой работы не позволяют мне повторить все, о чем я подробно написал в своей книге Св. Павел, мистическое свидетельство.[172]

Дом Андре Луф переживал это действие Бога в нас почти физически, как Его присутствие. Но он приписывает его Духу, полученному в таинстве Крещения, делая это присутствие привилегией принявших это таинство. Православная богословская традиция, воплощенная в догмате о нашем единосущии Христу в Его человеческой природе, видит в нем, напротив, следствие Воплощения, которое действенно во всем человечестве всегда и повсюду, независимо от Крещения. Мейстер Экхарт ощущал то же самое. Святой для него, как и Христос, содержит в себе весь человеческий род, и даже все твари. Я приведу вам отрывок из Дома Луфа, откуда ясно, как переживает он это присутствие: «Этот Дух – это Дух, который всегда пребывает в молитве, который вопиет непрерывно в наших сердцах: „Авва, Отче“. Это подлинное сокровище, поистине неслыханное, которое несет в глубине своего существа, зачастую не зная этого, каждый христианин. Христианин в глубине души всегда, пусть безотчетно, творит молитву. Точнее, молитву эту совершает в нем Святой Дух».[173] Дом Луф описывает здесь одну из степеней «молитвы Иисусовой», той простейшей молитвы «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного», которую можно произносить по-разному, иногда просто сводя ее к призванию имени «Иисус». В результате долгого повторения, она начинает совершаться в нас постоянно, даже во сне.

Августин Делаж, известный под именем Роберт де Ланжак, описывает это присутствие, а точнее, это медленное проникновение Бога в душу человека следующими словами: «Чем дольше длится молитва, тем явственнее становится ощущение Божия совершенства. Это нарастающее ощущение, порой прерывающееся, но затем нарастающее новыми, каждый раз более сильными и поднимающимися из глубин волнами. Нет ничего более впечатляющего, чем это тихое возрастание божественной силы, исходящей из самых глубин души и простирающейся до области, граничащей с чувственным миром».[174]

Некоторые западные патрологи поняли, наконец, подлинную суть созданного греческими отцами богословского синтеза, точно так же, как понял ее о. Орфанитский. Но понять мысль отцов еще не значит принять ее. Так, в конце XIX столетия Ричль, и Гарнак в особенности, прекрасно поняли мысль отцов Церкви.[175] Но уже в начале ХХ века о. Тиксерон, автор знаменитой Истории догматов, рассмотрев учение греческих отцов, счел его неприемлемым: «Афанасий порою выражается так, словно человеческая природа Христа не является индивидуальной, а включает в себя все человечество. Перед нами явное злоупотребление языком платоновской философии, еще более заметное у Св. Григория Нисского».[176] В 1935 году о. Пьер Малеве, опираясь прежде всего на тексты Св. Григория Нисского и Св. Кирилла Александрийского, показал, что для греческих отцов наша человеческая природа была во Христе «идеальной и нумерически единой реальностью, имманентной каждому человеческому индивиду во всей своей неделимой и не допускающей умножения полноте».[177] Уже в 1937 году о. де Любак обратил внимание на эту сторону святоотеческой мысли и сделал обширную подборку убедительно иллюстрирующих ее текстов. Отец Л. Буйе, ораторианец, очень критично относившийся к средневековой схоластике и барочной литургии, серьезно изучал Св. Афанасия и хорошо понял суть его мысли: «Христиане и Христос представляют собой одно существо. Церковь (возрожденное человечество) является телом Христовым в том вполне реалистичном смысле, в котором говорит об этом апостол Павел. Пока мы не поняли этого, богословие Афанасия так и будет казаться нам чудовищной нелепостью».[178]

Какая жалость, что эти богословы не пошли дальше и не вывели из идеи о присутствии Христа в каждом из нас того учения о Спасении, которое в нем неявно содержится. Может быть, их испугали масштабы того пересмотра, которому пришлось бы тогда подвергнуть все западное богословие? Либо они сочли это учение всего лишь величественной мечтой, рассыпающейся перед лицом современного научного мировоззрения? Но ведь на самом деле сегодня, с появлением новых научных гипотез, подобные перспективы уже не кажутся столь безумными. Может быть, эти богословы были поглощены другими задачами? Второй Ватиканский Собор вероятно отнял у них все время и силы. Ясно, во всяком случае, что я не смог бы проделать свою работу, не опираясь на труды ученых и богословов, которые мне предшествовали. Моя мысль оказалась своевременной – у меня были единомышленники!

Интересно, что некоторые из современных католических богословов сумели это тайное действие Христа во всех людях, по ту сторону пространства и времени, разглядеть. Но они продолжали при этом рассматривать крестную смерть Христа как искупительное наказание. Был грех? Значит, должна быть пролита кровь. Христиане Востока тоже поклоняются Христу и говорят о «крестной жертве», но жертва эта не приносится Им ни Богу Отцу, ни космическому порядку. Жертва Христа не ограничивается Его смертью, жертвой была вся его жизнь, в которой он разделил с нами все наши испытания и, самое главное, искушения, изнутри. Это величайшее страдание и страшная жертва, но смысл ее не имеет ничего общего с чудовищными теориями, измышленными на Западе!

Чтобы лучше понять, как действует Христос вне времени и пространства в каждом из нас, стоит вспомнить о недавних научных исследованиях в так называемых «точных» науках – например, в квантовой физике. Конечно, выдвинутые в них гипотезы далеки от того, чтобы разъяснить такие важнейшие пункты христианской веры, как присутствие тела Христа в Евхаристии, или наше единосущие со Христом. Но эти гипотезы, основанные порою на строгих научных опытах, обязывают нас признать, что реальность далеко не сводится к тому, что могут воспринять наши пять органов чувств. Они не говорят нам о том, что, в конечном счете, представляет собой та реальность, в которой мы с вами живем. Науки всегда осваивают дотоле неисследованную территорию, и сделанные ими открытия лишь промежуточный этап на этом пути. Поэтому нельзя требовать от науки, чтобы она подтвердила нам подлинность мистических озарений или обосновала богословие христиан Востока. Довольно будет, если она признает, что эти озарения, это мистическое видение мира не являются полностью иррациональными и абсурдными. Уже одно это вполне нас устроит. Вера способна повести нас гораздо дальше.

Необходимо также связать фантастическое по своей смелости богословие Халкидона и Константинополя с так называемыми «паранормальными» явлениями, с которыми мы в изобилии сталкиваемся, читая жития наших западных мистиков. Могу лишь сослаться на многочисленные и образцово скрупулезные исследования, которыми уже многие годы занимается Иоаким Буфле, доктор истории и права, сотрудничающий с Ватиканом в процессах беатификации и канонизации. [179]

Наши западные мистики, сами того не зная, сближаются в своих прозрениях с богословием христиан Востока, как делает это, к примеру, Адриана фон Шпейр в своем видении страданий Господа на кресте.[180] Мистики Запада были призваны разделить с Христом Его миссию, взяв на себя вслед за Ним страдания и искушения ближних. Многие из них прекрасно почувствовали, что пережил в нас Христос, и, следуя своему призванию, приняли участие в Его искупительном подвиге. Этой теме посвящена моя книга Чтобы Бог стал человеком, где вы найдете настоящую антологию западной мистики. Впрочем, такое участие является, в меру силы и святости каждого, нашей общей задачей.

Наряду со свидетельствами наших мистиков нам следовало бы обратить внимание на некоторые из посланий, дошедших до нас из потустороннего мира путем так называемого «автоматического письма». Вот несколько таких текстов. Они не отличаются строгостью богословской терминологии, но прекрасно, на свой манер, это богословие подтверждают. Я ограничусь здесь лишь парой примеров, отсылая заинтересованного читателя к подборке, сделанной мною в книге Мои разговоры с умершими.[181]

Пьер Монье, французский офицер, погибший во время Первой мировой войны, о котором я уже говорил, отправил своей матери с помощью автоматического письма целый ряд посланий. «Всякая сотворенная вещь воздействует на каждую из других сотворенных вещей», – пишет он (послание от 06.09.1920). Можно подумать, что это говорит современный ученый. Но читая это, мы лучше понимаем, как каждый из нас может воздействовать на жизнь остальных – ведь это и есть механизм действия Христа в каждом из нас.

«Как я уже говорил тебе, божественная Любовь явила себя всю без остатка уже в Яслях, в большей степени… лучше, чем на Кресте. Жертва, принесенная в Воплощении, незаметна вам, но страдание Совершенной Чистоты при погружении в плоть превосходит самый великий дар, даже дар страдания на Кресте» (послание от 24.12.1922). Крест, таким образом – это лишь последний этап страданий, понесенных Христом в течение всей его жизни.

Другой автор потусторонних посланий, Ролан де Жувенель, умер в 1946 г. от неизвестной болезни на пятнадцатом году жизни. Мистический элемент выражен у него сильнее:

«Я объясню тебе: по ту сторону вашего мира находится невидимое, и поскольку вы с этим невидимым сообщаетесь, любое содрогание ваше, любая ваша слеза отзываются в кисейной ткани эфира, поглощающего ваши волны одну за одной и сгущающего их в падающие обратно на землю капли. Все исходящее от вас добро или зло накапливается в этом необъятном резервуаре; вот почему вся тяжесть эпохи, в которую вы живете, ложится на ваши плечи» (послание от 19.07.1949).

Это и именуется Общением святых. Мы все призваны участвовать в Христовом подвиге Искупления. Именно это познал на собственном опыте апостол Павел, а вслед за ним и все мистики. Подробный анализ обоих этих посланий, а также другие многочисленные цитаты вы можете найти в моих книгах Моя жизнь в служении Богу и Мои разговоры с умершими.[182]

Мориса Зюнделя часто упрекали в том, что он говорит о «смирении Бога» (как это постоянно делают православные). Но разве омыть ноги учеников не значит явить смирение? Или вы думаете, что Он сделал это лишь для того, чтобы подать нам пример, ничего при этом не переживая сам, равнодушно отстраняясь от содержания сделанного им жеста? Может быть, слово «смирение» не нравится вам, потому что оно слишком сильно? Может быть, Христос сделал это просто из любезности, в знак своей дружбы? Но кто делает этот жест? Сам Бог, потому что Христос есть Бог. К Богу Аристотеля слово «смирение» явно неприложимо. А это значит, что приходится выбирать между Богом Аристотеля (или Богом Аквината, что то же самое), и Богом христианским.

Это позволяет понять многие слова по-новому. Обращаясь к Богу с молитвой: «Господи, помилуй!», мы, на Западе, часто имеем в виду: «не бей нас, не наказывай нас», в то время как для христиан Востока они означают, скорее: «Воззри на наше ничтожество и приди обновить, освятить и обожить нас». Все литургические молитвы о прощении приобретают в этом случае другой смысл. Они становятся молитвами о помощи, а это совершенно иное дело!

Иной смысл получает и слово «жертва». Нет больше нужды рассматривать Христа как принесенную Отцу жертву. В традиции Ветхого Завета жертвоприношение – это способ освящения союза: жертва не предназначена какой-то одной из сторон. Страсти Христовы и есть жертва Нового Завета, Союза. Римская литургия в чине преложения вина говорит это прямо: «Примите и пейте от нее все, ибо это кровь нового и вечного Завета, изливаемая за вас и за многих во оставление грехов». Христос действительно принес Себя за нас в жертву. Некоторые мистики уверяют даже, что величайшей жертвой Христа было не распятие, а Воплощение, отказ пользоваться по человечеству теми преимуществами, которые давало ему соединение Его человеческой природы с природой божественной. Именно это говорил и апостол Павел: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, но уничижил Себя Самого, приняв образ раба».[183] Комментарий к этому важнейшему тексту вы найдете в моей небольшой книге об апостоле Павле Святой Павел, мистическое свидетельство.[184]

Морис Зюндель, а вслед за ним и о. Варийон, идут еще дальше, утверждая, что Бог – это первая жертва зла. Ибо оба они поняли, в чем состоят подлинные отношения между человеком и Богом и каков подлинный смысл Творения.

Не худо бы нашим экзегетам и богословам хоть ненадолго оторваться от своих фолиантов. Я тоже читал и изучал годами «священные тексты», выучил немало древних, мертвых и ушедших в прошлое языков: еврейский, арамейский, сирийский, ассиро-вавилонский, шумерский, египетскую иероглифику. Но сегодня вместо того, чтобы погружаться в рукописи, стоит оглядеться вокруг, вдохнуть свежего воздуха, взглянуть на окружающий мир и вселенную новым и свежим взглядом. Все те, кому довелось побывать на краю гибели или испытать состояние клинической смерти, сами почувствовали на себе бесконечную, безусловную любовь Бога. Наши грехи вредят не Богу, а нам самим, удаляя нас от Него. Да, они причиняют боль и Ему, это правда, но лишь потому, что Он испытывает сострадание к нам.

Подтверждение, которое находит богословие Востока в западной мистике

Если Церкви Запада еще не оставлены Господом окончательно, то этим мы в значительной мере обязаны нашим святым и мистикам.

Я упомяну здесь всего лишь несколько особенно впечатляющих случаев, прекрасно показывающих, что опыт их не укладывается ни в какие законы физики, от Аристотеля до о. Муана. Вот, например, удивительная, прекрасно документированная история матери Ивонн-Эме Иисуса. Я не стану здесь пересказывать многочисленные и надежно засвидетельствованные случаи так называемой билокации, когда человек одновременно оказывается в двух разных местах в пространстве. Мне хотелось бы привлечь внимание читателя к явлению более редкому – к действительному случаю телепортации. В случае билокации тело мистика как бы удваивается, но остается при этом более материальным, нежели его двойник, и по его исчезновении пребывает таким же, каким оно было раньше. Во время явления билокации двойник мистика достаточно материален, чтобы говорить и действовать в месте, от первичного тела порою весьма удаленном. Но выполнив свою задачу, двойник исчезает, и первичное тело остается единственным, как и прежде. Многочисленные недавние свидетельства об этом явлении можно найти в жизнеописаниях о. Пио, Натуцци Эволо и Ивонн-Эме Иисуса. Сейчас мне хотелось бы рассказать о случае, когда никакого двойника не было, о случае самой настоящей телепортации. В момент, когда Ивонн-Эме, попав в руки Гестапо, подвергалась жестоким пыткам (она «стояла у стены» с головой, зажатой «в подобие тисков»), о. Поль Лабют, спешивший в Париж, зная, что она арестована, дважды встретил Ивонн-Эме в метро. Он видел ее, говорил с ней, касался ее, но оба раза она неожиданно становилась невидимой. То был очевидный случай билокации. Депортация – это нечто совершенно иное. Это явление, когда тело, которое мы назвали «первичным», исчезает оттуда, где оно находилось, и появляется в другом месте. Именно это и произошло с Ивонн-Эме некоторое время спустя. Исчезнув из застенка Гестапо, где, как я сказал, ее подвергали пыткам, Ивонн-Эме неожиданно оказалась в квартире, принадлежавшей сестрам ее ордена, причем двери парадной дома, как и двери самой квартиры, были в то время заперты. Вот как описывает случившееся о. Лабют: «Я шагал по комнате у камина туда-сюда, перебирая четки… Неожиданно я встал как вкопанный, услышав в комнате за своей спиной глухой звук, как если бы спрыгнул с лошади обутый в сапоги всадник. Обернувшись, я увидел мать Ивонн-Эме. Она стояла возле своего бюро, в углу, противоположном закрытой двери, которая вела в коридор. Это вы! – вскрикнул я, бросившись к ней и сжимая ее запястья. На ней было светское платье и резиновые сапоги, в которых я видел ее в метро, но не хватало очков и фетровой шляпки. Голова ее была непокрыта, волосы растрепаны. Оставьте меня! Пустите меня! – кричала она, испуганно отбиваясь, пытаясь вырваться и натыкаясь на кресла. Она явно не узнавала меня. Она приняла меня, как я узнал позже, за гестаповца, пытавшего ее в тюрьме. Постепенно мне удалось ее успокоить. Где я? Где ж это я? – шептала она. Но ведь… это мой кабинет! – произнесла, наконец, с удивлением Ивонн-Эме, озираясь по сторонам. Затем, узнав меня, она с материнской улыбкой произнесла: Да это ведь ты… Пауло…».[185]

Перед нами не история, дошедшая из вторых рук, смысл которой нужно искать где-то вне или по ту сторону текста. Перед нами прямое свидетельство, подтвержденное, кстати говоря, тем, что произошло дальше: когда о. Лабют позвал сестер, чтобы они позаботились о Ивонн-Эме и смыли с ее лица запекшуюся на нем кровь, те нашли ее спящей в кресле, пол вокруг которого покрывала россыпь белых цветов!

Это поразительное явление является, таким образом, неоспоримым фактом. И он доказывает, что реальность вовсе не такова, какой мы ее себе представляем. Телепортация, которой в жизнеописаниях мистиков можно найти немало примеров, соответствует тому, что описывает физика элементарных частиц. Мы знаем, что когда электрон, вращающийся вокруг атомного ядра, меняет орбиту, он не пересекает пространство между орбитами – он просто исчезает с одной орбиты и появляется на другой. Не надо думать, будто это объясняет явление депортации. Это всего-навсего аналогичный, научно установленный феномен. Но его существования достаточно, чтобы явление депортации не казалось нелепицей, место которой в волшебных сказках или фильмах в жанре научной фантастики. Явление это наблюдалось у многих мистиков и раньше. Но поскольку записаны эти истории были давно, проверить их невозможно и в показаниях свидетелей всегда можно a priori усомниться.

Эпизод несомненной телепортации можно найти, например, в житии Екатерины Сиенской. Екатерине было шесть лет, когда она впервые услышала о подвигах отцов-пустынников. Желая подражать им, она покинула Сиену, город своих родителей, чтобы найти место, где она могла бы вести подобную жизнь. В конце концов, она обнаружила грот, где и провела в молитве несколько часов. Но наступил вечер, и городские ворота должны были запереть раньше, чем Екатерина могла добраться до города. О том, что было дальше, последний духовник и биограф святой, блаженный Раймонд Капуанский, повествует так: «Выйдя из грота и поняв, что осталась совсем одна, она почувствовала страх и беспокойство за своих родителей, которые наверняка подумали, что их дочь пропала. Тогда она погрузилась в молитву и поручила свою судьбу Богу. Внезапно, как рассказала она затем Лизе, своей свояченице, которая еще жива и которая поведала мне эту историю, Екатерина в мгновение ока оказалась у городских ворот и вернулась в родительский дом. Родители ее не подозревали о происшествии, думая, что она была у сестры. Впоследствии она сама рассказала эту историю своим духовникам, последним и недостойнейшим из которых был я».[186] Но в жизни святой это лишь одно чудесное явление из тысяч других.

Есть эпизод телепортации и в жизни св. Терезы Авильской. Случилось это в пути, когда Тереза в сопровождении нескольких сестер-кармелиток перевозила на запряженной быками повозке имущество, необходимое для основания нового монастыря. Достигнув Гвадалимара и готовясь уже разгружать повозку, чтобы перебраться налегке через реку, они к великому изумлению обнаружили, что находятся, вместе с быками и повозкой, на другом берегу. Судя по этому случаю, ни вес, ни размеры предмета не имеют в такого рода явлениях большой значимости![187]

Еще одно явление того же порядка – это левитация. На билокацию оно не похоже. Над землей поднимается настоящее тело, а не двойник. Перенос здесь тоже имеет место, но на малое расстояние, причем затем тело возвращается на прежнее или очень близкое к нему место. Случаи левитации многочисленны и прекрасно засвидетельствованы.[188] Но тело в этом явлении не проникает через какие-либо стены, потолки и перегородки. В случаях левитации оно движется по непрерывной траектории из одного места в другое, проходя через разделяющее их пространство. Перенос Ивонн-Эме из застенков Гестапо произошел, скорее всего, по другим законам. Она явно не пересекала пространство, отделявшее солдат Гестапо от ее парижского кабинета, где она в полубессознательном состоянии очутилась. Ее телепортация больше напоминает переход электронов с одной орбиты на другую, скорее соответствуя этому типу переноса и следуя его законам.

Разновидностью телепортации является и причащение на расстоянии. Этой теме посвящено строгое и прекрасно документированное исследование Иоакима Буфле.[189] Известно много подобных случаев, и у некоторых из них было столько свидетелей, что игнорировать реальность этого явления просто нельзя. Происходило оно по-разному. Иногда облатка, как в случае левитации, перемещалась по пространственной траектории. Вот пример, позаимствованный из жизни Терезы Ньюмен. Рассказывает о нем она сама:

«Во время молитвы два или три раза, а может, чаще, случалось так, что когда я преклоняла колени на скамье для причастников, облатка покидала дарохранительницу и летела ко мне; я открывала уста и глотала облатку, ощущая языком ее вкус и плотность».[190]

«В жизни Марты Робен, – рассказывает Иоаким Буфле, – было немало случаев, когда, по свидетельству священников, облатка во время причастия буквально слетала с их пальцев на ее губы».[191]

В других случаях облатка появляется и зависает возле уст мистика или святого, в ожидании, когда священник возьмет ее в руки и причастит его. Именно так произошло с маленькой Имельдой Ламбертини в 1333 г. Но в этом случае облатка, по видимости, была освящена в другом месте, так что здесь пред нами явление, скорее напоминающее смену электроном своей орбиты или телепортацию Ивонны-Эме – явление, при котором предмет исчезает из одного места и тут же появляется в другом, не поделывая явного пути в пространстве.

Порой также случается, что священник в момент причащения не досчитывается одной из только что им освященных облаток, в то время как в другом, очень отдаленном от этого месте, святой или мистик на глазах у свидетелей открывает уста и принимает оказавшиеся у него на языке святые дары. В этих случаях мы также имеем дело с телепортацией.

Как мы видим, так называемые «паранормальные» явления существуют и предполагают действие физических законов, непохожих на те, к которым мы привыкли в обыденной жизни – законов, на которые лишь последние научные эксперименты начинают нам открывать глаза. Оказывается, что воздействие на расстоянии без всякого физического контакта вполне возможно. Но можно рассуждать и иначе, предположив, что в действительности никакого расстояния между субъектом действия и восприемником этого действия просто нет. Так, в случае принимающих стигматы святых между ними и Иисусом не существует ни пространственной, ни временной дистанции. «Механизм» нашего Спасения, каким он виделся с самого начала христианам Востока, становится нам хоть немного понятен.

Традиция христиан Востока

Вся богословская традиция христиан Востока основана на интуитивном постижении той тайны пространства и времени, которая приоткрывается нам сегодня в квантовой физике. Я прекрасно понимаю, насколько смело это мое утверждение. Что могло подсказать греческим и восточным отцам эту истину? Уж конечно, не современная им наука. Если они на что-то и могли опираться, так скорее на досократиков, чем на Аристотеля. Но представить себе мир, более или менее напоминающий тот, на который нам приоткрывает глаза современная квантовая физика, было им, разумеется, не по силам. Разве что исходили они вовсе не из своей философии, а из таинства Евхаристии – таинства, в которое они имели безумие верить и из которого они постепенно сделали для себя все возможные выводы. Автором текста литургии, которая совершается в православных церквях по сей день, является Св. Иоанн Златоуст, учитель Церкви, живший в IV веке. Так вот, до нас дошла его проповедь, где он сравнивает христианскую евхаристическую жертву с языческими жертвоприношениями. Доказательство того, что языческие жертвоприношения не являются слишком действенными состоит, согласно Св. Иоанну, в том, что языческим жрецам приходится совершать их снова и снова. Язычники, продолжает он, могут возразить, сказав, что и мы поступаем также, но они ошибаются. С евхаристической жертвой дело обстоит иначе: «Мы не приносим одну жертву сегодня, другую завтра – жертва, которую мы приносим, одна и та же». «Та же», – вот слово, в котором заключен главный смысл этой фразы. Речь идет не о ряде жертв, «подобных» друг другу, а об одной-единственной жертве, принесенной единственный раз: в Евхаристии мы не повторяем ее вновь и вновь, а при ней присутствуем. Далее Святитель продолжает свою мысль, говоря о единстве уже не временном, а пространственном: «Везде лишь один Христос, единое тело, приносимое целиком здесь и там. И поскольку одно и то же тело приносится в различных местах, есть лишь одна жертва – её-то, жертву эту, мы и приносим сегодня».[192] Используя более специальные термины, можно сказать, что все евхаристические жертвы идентичны друг другу не в силу подобия, а нумерически. На уровне реальности, который недоступен для наших чувств, все где-либо освященные облатки являют собой не Тело Христово, размноженное во множестве экземпляров, а одно-единственное, не умноженное, Тело Христово. На этом ускользающем от наших чувств уровне реальности между всеми облатками существует нумерическое единство. Эту тему я обсуждаю подробно в своей книге Чтобы Бог стал человеком.[193]

Представление это, разумеется, совершенно безумно, оно полностью противоречит здравому смыслу. Интересно, однако, что оно целиком разделяется и Римской Церковью, хотя, в отличие от православных Церквей, оно не переросло здесь в новое, мистическое видение мира.

Евхаристическая жертва хорошо иллюстрируется таким явлением, как голограмма. Явление это было открыто во Франции в 1948 году. Все знают, что голограмма представляет собой объемное, очень эффектное трехмерное изображение. Но аналогию между голограммой и Евхаристией позволяет провести одно интересное свойство голограммы, о котором не всем известно. Если пластинку или пленку, на которую сделан голографический снимок, разрезать на части, на каждом из фрагментов останется запечатлен целостный образ предмета. Разница в том, что в Евхаристии каждая из множества облаток содержит в себе целиком не образ Христа, а само прославленное Его Тело. Но аналогия с голограммой этим не ограничивается, поскольку, согласно традиционной вере, каждый раз, когда я преломляю облатку, Тело Христово остается всецело заключено в каждой ее частице. А это значит, что Тело это соотносится с пространством совершенно особым образом, который в повседневном опыте мы представить себе не можем. Этот аспект таинства Евхаристии католическая Церковь не отрицает. Верующие хорошо знают, что если во время причащения священнику приходится преломлять облатки, чтобы причастия хватило для всех, каждый из причащающихся принимает не частицу тела Христова, но все Его тело, целиком присутствующее в каждой частице.

Однако католическая Церковь постепенно забыла о нумерической идентичности каждой совершаемой мессы с той, что была единожды совершена Христом. Не случайно в ней можно нередко услышать, что совершая литургию священник действует «in persona Christi», то есть «от лица Христа». Принимая эту формулу, православные Церкви понимают ее иначе. Для латинян оно означает, что Христос в таинстве рукоположения передал священнику все свои полномочия, и тот может освятить облатку так же, как сделал бы это Христос. В то время как с точки зрения православных, во время освящения святых Даров в лице священника действует сам Христос. Православное понимание, в отличие от западного, подчеркивает нумерическое единство Тела. Мы можем привести тому немало примеров из текстов самых разных эпох. Вот один из них. Из слов евхаристического канона «Творите сие в мое воспоминание» некоторые восточные богословы сделали вывод, что во время совершения литургии Христос каждый раз обновляет свою жертву посредством священника. Константинопольский Собор 1157 г. осудил это мнение, аргументируя тем, что оно наводит на «мысль, будто речь идет о другой жертве, а не той, что была принесена изначала».[194]

Католическая интерпретация слов «in persona Christi» предполагает, напротив, что на каждой мессе жертва приносится заново. Представление о нумерическом единстве каждой совершаемой мессы с той единственной, что была совершена Христом изначально, оказалось утрачено. Я не единственный, кто обратил на это внимание. Вот что говорит истинный знаток литургии о. Луи Буйе: «Здесь ключ к пониманию литургии, потерянный постепенно уже в европейском средневековье. Эпоха барокко утратила о нем память настолько прочно, что занимала ее в литургии лишь внешняя оболочка. И по мере того, как оболочка эта украшалась и перегружалась деталями, внутренняя реальность все больше забывалась».[195]

А ведь речь идет о вопросе первостепенной важности. Здесь, как всегда, богословские заблуждения оборачиваются конкретными последствиями. Именно в заблуждении, о котором мы говорим, лежат корни раскола между католиками и протестантами. Протестанты, следуя Св. Павлу, были убеждены, что во спасение человечества была принесена всего одна жертва – жертва, раз и навсегда предложенная за нас Христом. «Так и Христос, – говорит нам апостол Павел, – однажды принес себя в жертву… По сей-то воле освящены мы единократным принесением Тела Иисуса Христа. И всякий священник ежедневно стоит в служении и многократно приносит одни и те же жертвы, которые никогда не могут истребить грехов. Он же, принесши одну жертву за грехи, навсегда воссел одесную Бога…»[196] Ту же мысль, в форме не менее категоричной, находим мы и в Послании к Римлянам (5.15 и 18-19). Для протестантов вывод отсюда ясен: наше спасение совершено раз и навсегда путем жертвы, единожды принесенной за нас Иисусом Христом.

Католики, напротив, не сомневались в том, что Евхаристия является таинством. В этом отношении различные богословы первых веков христианства были между собой согласны. Замечательно, что нашелся протестант, который после внимательного изучения текстов нашел в себе смелость это признать. Сделал это Жан Ваттевиль в работе, вышедшей с предисловием другого известного протестантского богослова, пастора Марка Бёнера.[197] Но признав это, Ваттевиль одновременно обнаружил, что для отцов Церкви каждая совершаемая Евхаристия была не новой очередной жертвой, но все той же единой жертвой, принесенной за нас Христом по ту сторону пространства и времени: «Голгофское жертвоприношение, – пишет Жан Ваттевиль, – неповторимо; в сакраментальном, одновременно мистическом и реальном жертвоприношении Тайной Вечери вновь и вновь проигрывается и актуализируется кровавая, исторически реальная драма, разыгравшаяся на Лысой горе».

И католики, и протестанты по-своему правы. Но когда в эпоху барокко категория сакрального времени, времени по ту сторону времени, оказалась теми и другими, как констатирует о. Буйе, утрачена, оставалось лишь выбирать между верностью Писанию и верностью Преданию. Протестанты выбрали первое, католики предпочли второе. Разрыв между ними стал неизбежен.

Православным же, сохранившим представление о времени по ту сторону времени, не пришлось делать такого выбора. И опустошавшие Европу религиозные войны между католиками и протестантами благополучно обошли их стороной…

Тот факт, что Евхаристическое таинство времени не причастно, явствует из единственной Евхаристии, совершенной самим Христом в Великий Четверг. Еще не умерший и, разумеется, не воскресший, он совершает, тем не менее, таинство своей смерти и своего Воскресения. Время здесь идет не в счет. Другие многочисленные иллюстрации этому вы найдете в моей работе «Чтобы человек…», с. 108–119.

Святые и мистики неоднократно переживали эту непричастность времени и пространству на собственном опыте. Я уже цитировал здесь Блаженную Джулиану из Нориджа (1342–1416), которая поняла из своих видений, что смерть каждого из нас совпадает со смертью Христа, что мы все умираем с ним на кресте. «Между двумя событиями нет разрыва во времени».[198] Между ними нет не только временной дистанции, но и пространственной, ибо умираем мы на кресте и, следовательно, в Нем самом. Мейстер Экхарт (1260–1328 ) тоже это понял и, исходя из евхаристического опыта, связал между собой категории пространства и времени. Для него Тело Христово «всецело содержится в малейшей частице освященной облатки». Но тело Христово находится в Евхаристии и вне времени: «Заметьте также, что единение с этим телом совершается вне пространства и времени, а следовательно, и вне этого мира».[199]

Я задаюсь вопросом о том, насколько многочисленные «католические богословы» разделяют эту веру сегодня. Подробный ответ на это вы можете найти в моей книге Святой Павел, мистическое свидетельство.[200]

Наглядный образ этого потустороннего, преображенного мира находим мы на иконах. Все, что мы видим на них – лики, тела, события – изображено таким, каким он является в вечности, по ту сторону времени и пространства. Так, в сюжете причащения апостолов Иисусом Христом апостолы предстоят Христу с двух сторон – слева и справа. Одну из групп возглавляет апостол Петр, другую – апостол Павел. Но ведь Павла не было с Господом на Тайной Вечере! Дело в том, что в действительности, на уровне, доступном нам исключительно в вере, Евхаристия не совершается последовательно множество раз. Есть лишь одна-единственная Евхаристия – та, что была совершена Иисусом Христом, и в какой момент времени мы в ней участвуем, не имеет значения. Рукой священника причащает нас своему Телу сам Иисус Христос.

Ученые, которые это время вне времени и пространство вне пространства только начинают для себя открывать, часто интересуются древними традициями, пытаясь выяснить, не было ли среди мудрецов и мистиков разных народов тех, кто о подобном уже догадывался. Обычно они надеются их найти в Ведах или Упанишадах. Но присмотревшись внимательнее к словам, которые они пробуют применить к своему контексту, мы увидим, что связь, которую они ищут, далеко не так очевидна. Дело в том, что за похожими на первый взгляд терминами, стоит зачастую совершенно иная реальность. Все переводчикам с санскрита это прекрасно известно, но то же самое относится отчасти и к греческому и латыни. Мы часто пользуемся почти теми же, происходящими из этих языков словами, но их видение мира, их отношение к жизни и смерти были настолько иными, что навряд ли они означали для них то же самое. Древние, как и мы, наблюдали небо и звезды и говорили о них, но что они при этом имели в виду? Я не имею в виду научные представления – здесь разница между нами огромна. Я имею в виду аффективное, эмоциональное отношение к ним. Как люди воспринимают небо, когда они верят, что оно представляет собой небесный свод, небесную твердь? Мы переводим латинское слово «coelum» словом «небо», а слово «stella» словом «звезда». Но означают ли эти слова то же самое, когда пролетающая комета предсказывает войну, или смену правителя? Не относятся ли они к совершенно разным мирам? Древние Египтяне верили, что их мертвецы одновременно живут в подземном царстве и превращаются в звезды. Они не видели в этом противоречия. Значит ли это, что их представления о пространстве и времени близки тем, что возникают в современной науке? Конечно же, нет! Эти ученые поступили бы куда разумнее, обратившись за тем, чего они ищут, к христианским мистикам или восточной богословской традиции. Сам факт признания в 451 г. нашего единосущия со Христом по человеческой природе наглядно свидетельствует о том, что представление о преодолении этой природой пространственно-временных границ было отцам не чуждо. Решение Собора не нуждается в истолковании. Мысль отцов совершенно ясна: наши тела, наши жизни, существуют на уровне реальности, лежащем вне времени и пространства. Но увы, ученые католического и протестантского происхождения представляют себе христианство по западному вероучению, а значит – по Аристотелю.

Венец нашего искупления: обожение

В богословской традиции христиан Востока, а значит, и всего современного Православия, венцом нашего Искупления и целью Воплощения является наше обожение: Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом. На Западе, однако, страх перед этой темой перерос в самую настоящую фобию.

Большинство верующих безотчетно уверены, что обожение человека в вечной жизни является частью католического вероучения. Прочтя или услышав об опыте того или иного из мистиков, они убеждаются, что именно обожение и было целью творения. Однако для римско-католической Церкви официально это не так. Формально ее учение противостоит идее обожения. Она терпит, когда выражение это применяется к святым в качестве поэтического преувеличения – как делает это, например, Морис Зюндель. Но стоит кому-то понять это слово буквально, как Церковь горой становится против и это мнение решительно осуждает. С другой стороны, восточную традицию, а тем более тексты Священного Писания, она не может полностью игнорировать. Посмотрите, как она выходит из положения, говоря об обожении:

Обратимся для начала к Катехизису для взрослых, изданному епископами Франции с одобрения Святого Престола в 1991 г.[201] Свои комментарии я даю в скобках:

§ 119: «Отцы восточной Церкви (не западной, иными словами) непрестанно превозносят величие человека, созданного Богом по своему образу и подобию и призванного к обожению. Западная традиция всегда придерживалась этого же учения. (Признается, как мы видим, существование двух различных традиций. Но если западная Церковь держится того же учения, то почему она столь тщательно избегает слова обожение? Выходит что, можно держаться того же учения, ни разу не употребив ключевого для этого учения слова, да еще такого простого и ясного! Продолжим, однако, чтение текста): …Но одновременно она никогда не переставала размышлять о значении и последствиях греха Адама…» (Авторы, как мы видим, внезапно переходят к совершенно иному предмету. Запомним, покуда, что западная традиция всегда держалась, по ее уверениям, того же учения об обожении).

Посмотрим, однако, каким именно образом «держится того же учения» Церковь Запада.

В § 400 тот же Катехизис, говоря о благодати, получаемой человеком в Крещении, цитирует второе послание апостола Петра (2 Петр 1.4), где говорится, что мы станем «причастниками божеского естества». Комментируя эти слова, авторы Катехизиса пишут, что «отцы Церкви решатся в связи с этим говорить об „обожении“». Речь, следовательно, идет лишь о смелом языковом обороте.

Наконец, в § 680 наш изданный французскими епископами «Катехизис для взрослых» выражается еще недвусмысленнее: «Чтобы говорить о судьбе, обещанной человеку по ту сторону всего, что мы способны себе представить, греческие отцы (подразумевается: не латинские, а лишь греческие), епископы и богословы первых веков (подразумевается: теперь они не решились бы, наверное, такое сказать) осмелились говорить об „обожении“».[202] Речь идет, как мы видим, всего лишь о смелом выражении, которое не стоит понимать буквально, и которое лишь греческие богословы первых веков имели неосторожность употреблять.

Катехизис католической Церкви [203] дела нимало не проясняет. Ни слова «обожение», ни слова «обожествление» мы в словарном указателе к нему не находим. Есть там лишь слова «блаженство» и «вечная жизнь». Но и о них упоминается в Катехизисе всего лишь два раза, да и то вскользь. В параграфе, посвященном вечному блаженству (§ 1721), цитируется, как обычно, Второе Послание ап. Петра, где говорится, что мы будем «причастниками божеского естества». Текст Катехизиса комментирует эти слова так: «блаженство делает нас причастниками божественной природы (2P I, 4) и вечной Жизни. С ним человек входит в славу Христову и в наслаждение Троичной жизнью». Чего же лучше может он требовать? Но почему тогда не употребить для описания этого состояния термин «обожение»? Можно ли быть причастным божественной природе, не будучи, тем самым, обоженным? Тем не менее, слово это не употреблено ни разу!

Даже Youcat, краткая версия этого Катехизиса, предназначенная для молодежи, ходит вокруг до около, так и не решаясь этого слова произнести: «Вечная жизнь состоит в том, чтобы видеть Бога и стать причастником Его блаженства». Выходит, человек будет причастен блаженству Бога, не будучи причастным Ему самому. Апостол Петр идет куда дальше. Катехизис его слегка подправляет. Сама мысль о том, что в вечной жизни человек может быть причастным божественной природе наших богословов настолько пугает, что в обоих изданиях Экуменического перевода Библии (ТОВ), 1972 и 2010 г., они не постеснялись изменить текст Послания Петра до неузнаваемости. Вот как звучит он в их переложении: «Ими (славой и силой Божией) нам даны были высшие блага, которые нам прежде были обещаны, чтобы с их помощью вы вошли в общение с божественной природой». Разумеется, как вы сами понимаете, между «быть причастником» и «войти в общение» огромная разница! Войти в общение с кем-то не значит быть причастным его природе. Вы можете разделять его мнения, его чувства и вкусы, но при этом оставаться непричастным тому, что он есть. Посмотрев в греческом словаре использованное апостолом слово «koinônos», я нахожу: «участвующий в ч-л.», «связывающий себя с к-л.», «причастный ч-л», «разделяющий ч-л. с к-л.». Именно в этом смысле и говорит апостол о «причастности божескому естеству». Прямо поправить апостола авторы Катехизиса, разумеется, не решились. Но происшедшая в Экуменическом переводе Библии подмена значения хорошо демонстрирует, насколько упорно западные богословы сопротивляются идее «обожения» и раздражены тем, что текст апостола Петра не перестает их обличать!

На самом деле им действительно приходится нелегко, так как текстов, недвусмысленно говорящих о будущем обожении человека, в Библии много: рассмотренный нами отрывок из Св. Петра лишь один из них. Беда в том, что признать это мешает лежащая в основе всей западной богословской традиции философия. Не случайно в § 184 Катехизиса католической Церкви мы находим следующую цитату из Св. Фомы Аквинского: «Вера есть предчувствие того знания, что сделает нас блаженными в вечной жизни». Блаженство вечной жизни сводится, таким образом, к интеллектуальному акту познания. Что вполне естественно для богословской системы, где сам Бог рассматривается как «пребывающее разумение», как Истина. А лучший, и даже единственный способ соединиться с истиной, это познать ее.

Однако в § 2548 того же Катехизиса мы находим цитату из Григория Нисского, где нам открывается совершенно иной способ мыслить: «обетование видения Божия превосходит всякое блаженство. В Писании, видеть – значит обладать. Видящий Бога уже стяжал все блага, какие только можно себе представить».

Противоположность между этими двумя взглядами на вещи особенно явственна в применении к шестой заповеди блаженства: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».[204]

Блаж. Августин объясняет, что поскольку ни формы, ни цвета Бог не имеет, для наших чувств Он всегда останется недоступен – даже для тех, которыми будет обладать наше тело во Славе. Поэтому речь может идти исключительно об интеллектуальном видении, о созерцании Бога в Его сущности. Все дальнейшие спекуляции Запада о «блаженном видении» здесь в зачатке уже присутствуют. Впоследствии средневековые богословы будут вести бесконечные споры о том, осуществляется ли это созерцание Бога «интеллектом деятельным», «интеллектом возможным», или «интеллектом спекулятивным». Согласно Св. Фоме, мы будем созерцать Бога посредством «деятельного интеллекта», но лишь благодаря «свету славы». И великий учитель Церкви уточняет: «„Светом славы“ мы именуем то, посредством чего тварный интеллект возвышается до интеллектуального видения божественной сущности: не потому что свет этот, подобно свету деятельного интеллекта, производит интеллигибельное в действительности, но потому, что оно сообщает интеллекту способность мыслить в действительности». Прекрасные образчики подобных споров вы найдете в работе Дитриха Фрейберга.[205] Не тревожьтесь, я не собираюсь углубляться в их аргументы. Самое удивительное, на мой взгляд, то, что ни один из этих блестящих теоретиков никогда сущности Божией не созерцал. Они бесконечно спорят о том, о чем сами не имеют ни малейшего представления, но это не мешает им судить о подобных вещах. Дело даже не в смехотворности подобных спекуляций, а в том, что мы сталкиваемся здесь с принципиальной установкой всего западного богословия, с тем, что предопределяет его позицию, какие бы вопросы оно не рассматривало. Все сводится для него к разуму, к концептам, к сущностям, к виртуальным реальностям. Это триумф гордости – гордости своим разумом!

На Востоке же, напротив, уже Ориген, живший незадолго до Агустина, предчувствовал грядущее в конце времен обожение всей Твари – именно по этому пути по-прежнему следует богословие христиан Востока.

Все начинается уже с толкования слова «логос» в прологе Евангелия от Иоанна. Наши западные богословы заключили из него, что Сын – это мысль Отца. В то время как богословы Востока увидели в логосе явление Отца вовне (в богословской терминологии, «logos endiathètos» и «logos prophorikos».) «Логос» ап. Иоанна не имеет с мыслью, с абстракцией ничего общего. В своем первом Послании он говорит следующее (мои комментарии, как всегда, в скобках): «О том, что было от начала (апостол отсылает нас к прологу своего Евангелия: „В начале было Слово“), что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши о Слове жизни…»

Логос, о котором говорит здесь апостол, не является пустой абстракцией – это сам Христос. Впоследствии Запад выстроит Троичное богословие, представляющее собой чисто понятийную конструкцию, которая никому как таковая не интересна. Вершиной ее является учение о Святом Духе как отношении любви между Отцом и Сыном, то есть, фактически, о ложном третьем Лице. В результате Троица стала для западных христиан – кроме мистиков, разумеется – пустым звуком, тогда как для восточных христиан она является поистине источником жизни.

Таким образом, вся духовная жизнь оказалась на Западе сведена к интеллектуальной деятельности. Чего стоит одно представление о блаженстве в вечной жизни как о вечном созерцании божественной сущности! Хуже всего то, что этой пресловутой сущности, к счастью, просто не существует! Бог не является отвлеченным понятием. О божественном бытии нам известно лишь то, что говорится о нем в Первом послании апостола Иоанна: «Бог есть свет» и «Бог есть любовь».[206] Именно это мы слышим о Нем и от тех, кто прошел через опыт клинической смерти.

Христианам Востока и в голову не приходит сводить вечное блаженство к интеллектуальному созерцанию абстракции (которой, конечно, не существует). Простите мне это длинное отступление, но все между собой тесно связано, и это необходимо почувствовать. В западном богословии есть логическая последовательность. Отклонение от истины в одном пункте влечет за собой заблуждение во всех остальных.

Посмотрим теперь, как представляют себе вечную жизнь христиане Востока. Св. Григорий Нисский, современник Блаж. Августина, но живший в среде, чей культурный уровень был значительно выше, и отмеченный влиянием Оригена, прекрасно понял, что разумом Бога невозможно постичь. И дело не в слабости нашего разума, ибо и ангелам Бог остается непостижим. Св. Григорий повторяет это множество раз, сближаясь зачастую со Св. Иоанном Креста. Вот несколько примеров:

«Если ты принимаешь меня и позволяешь мне обитать в тебе, наградой тебе будет роса, покрывающая мою голову и ночная влага, омочившие мои кудри… Пребывающий в невидимых святилищах не может принять на себя дождь или ливень знания, но пусть он будет доволен, если истина увлажнит его дух мыслями темными и неясными».[207]

«Истинное знание ищущего состоит в понимании, что видение состоит в невидении, потому что Он превосходит всякое понимание, будучи отделен от всего своей непостижимостью как некою тьмой. Вот почему Таинник (Евангелист) Иоанн, проникший в эту ослепительную тьму, говорит, что «Бога никто никогда не видел», утверждая посредством этого отрицания, что постижение божественного естества недоступно не только человеку, но и любой разумной природе».[208]

Чтобы ограничиться лишь несколькими примерами, приведу еще один отрывок из толкования на Песнь Песен. Речь идет о душе, странствующей в ангельском мире в поисках своего Возлюбленного:

«Душа поднимается вновь и обегает умом все мысленные и пре-мирные области <…> Обежав в своих поисках весь ангельский мир и не найдя среди встреченных ею благ того, кого она ищет, душа говорит себе: быть может, по крайней мере они способны обрести того, кого я люблю? Но они молчат и молчанием своим дают ей понять, что тот, кого она ищет, недоступен и им. Тогда, обежав умом весь премирный град, и не найдя среди разумных и бестелесных существ того, кто желанен ей, она оставляет все найденное и узнает того, кого она ищет, лишь по тому единственному, что она не может постичь, что он есть».[209]

Я не могу устоять перед желанием сопоставить этот отрывок со знаменитыми Беседами с Ангелом, о которых я вкратце вам уже говорил: три женщины, две иудейки и одна католичка, все трое не слишком глубоко верующие, регулярно встречаются, обсуждая драму, которую переживает Европа, и размышляя о смысле жизни. И вот однажды одна из них, Гитта, католичка, входит в общение со своим ангелом, отвечающим ей голосом ее подруги, еврейки. В отрывке, который я приведу, Гитта переспрашивает ангела, пытаясь от него больше узнать. То, что Гитта при этом чувствует, описывается курсивом в скобках. Итак, она обращается к своему ангелу, говоря:

«Ты сказал: „Нас много“. Кого ты имеешь в виду?

– Хор. (За этим словом мною чувствуется непостижимое единство, содержащее множество в совершенном согласии. Поднимая руку и тихим голосом: )

Мы воспеваем…ЕГО СЛАВУ.

(Впервые в жизни я ощущаю, что такое настоящее поклонение, и тихо спрашиваю:)

– ЕГО ты видишь всегда?

(Он останавливает меня жестом, словно давая понять, что я спрашиваю о чем-то запретном:)

– Ты не знаешь, о чем ты спрашиваешь.

(Очень долгое молчание.)

– Спроси о чем-нибудь другом!»[210]

Но хотя Бог как Он есть для нас недоступен и ускользает от нас всякий раз, когда мы пытаемся Его постичь, Он, напротив, дарует Себя нам, а точнее, овладевает нами, как только решает, что пришло наше время. Именно это подразумевает § 2548 Катехизиса, приводя цитату из Св. Григория Нисского, где тот комментирует шестую заповедь блаженства: «Обетование видения Божия превосходит всякое блаженство. В Писании, видеть – значит обладать. Тот, кто видит Бога, получил все блага, какие только можно себе представить». И далее, уточняя свою мысль, Св. Григорий говорит так: «Здоровье благо для тела. Но счастье состоит не в знании о том, что такое здоровье, а в том, чтобы жить в добром здравии… точно так же, Господь пожелал сделать блаженным не того, кто что-то знает о Боге, но того, кто имеет Бога в себе. „Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят“. Я не думаю, что Бог – это предмет созерцания для того, кто очистил око своей души. Этими благородными словами Он, скорее, хочет сказать то же, что в других местах высказано Им яснее: что царство Божие находится внутри нас. Эти слова преподают нам ту истину, что очистивший себя от всего тварного и от всех страстей созерцает образ божественной природы в своей собственной красоте…»

Тысяча двести лет спустя Св. Иоанн Креста вложил в уста Возлюбленной из Песни Песен следующие слова: «Насладимся друг другом, о мой Возлюбленный, и узрим друг друга в твоей красоте… в ней я стану тобой, и в ней ты станешь мной, потому что сама красота твоя станет моей…»[211]

«Душа отныне едина с Ним (Богом) и есть как бы Бог по причастию».[212]

Речь, как мы видим, идет не о внешнем созерцании Бога как некоего зрелища. Св. Григорий прямо говорит об этом. Красота Бога становится нашей собственной, ибо мы сами становимся как бы «Богами по причастию».

Согласно Св. Григорию, мы обладаем Богом, или Он обладает нами, что, по сути, одно и то же. «То, что дается человеку, в каждый момент больше того, что ему дано было раньше, и то, что он обретает, в себе самом беспредельно. Вершина того, что было обретено, является для совершающих восхождение сам поиск вышележащих благ. Восходящий не останавливается никогда, идя от начала к началу, и так без конца».[213]

Западные богословы настолько страшатся веры в обожение человека, что идут порой на откровенную подтасовку фактов. Так поступила, например, группа католических богословов в отношении Максима Исповедника. Это случай скандальный и совершенно бесспорный. В тот момент, когда томизм начал приходить в упадок и стал заметен интерес к православной иконе и литургии, вокруг доминиканца о. Иринея Долме возник небольшой круг католических богословов, куда входили о. Алан Риу, Хуан Мигель Гарригес, Ле Гийу, и даже даже Кристоф фон Шёнборн, ныне архиепископ Вены. Они поставили себе целью доказать, что еще византийские богословы начали развивать мысли, которые нашли впоследствии свое завершение и расцвет в учении Св. Фомы. Им хотелось тем самым реанимировать традиционный томизм и найти возражение тем, кто начал искать в византийском богословии альтернативу западному. Ради достижения этой цели о. Гарригес беззастенчиво и систематически опускает из текста Максима все те слова, которые его собственному замыслу не соответствуют. Мы имеем здесь дело не с невежеством или небрежностью – это сознательная работа, призванная приписать Св. Максиму точку зрения, прямо противоположную тому, что им в действительности было сказано. Я ограничусь здесь лишь одним примером, единственной фразой, которой достаточно, однако, чтобы уличить нашего автора в обмане. Он и его единомышленники готовы признать, что идея «обожения» человека в вечной жизни у Максима присутствует. Тексты Максима, посвященные обожению, столь многочисленны, что отрицать это не имеет смысла. Но обожение это, доказывают они, затрагивает лишь личность человека, его поведение, его способ бытия, оставляя неизменной его человеческую природу. С философской точки зрения эта концепция весьма подозрительна и уязвима. Но нас интересует другое – нас интересует, насколько она действительно отвечает мысли Св. Максима. Посмотрим для начала текст Максима в том виде, в котором его цитирует о. Гарригес в подтверждение своей позиции:

«Закон благодати является высшим по отношению к природе началом. Он призван обожить человека, не изменяя никоим образом человеческую природу…» Привожу теперь для вас этот текст, возвращая в него слова, опущенные о. Гарригесом: «Закон благодати является высшим по отношению к природе началом, преобразующим природу не изменяя ее, чтобы ее обожить…» Вы сами видите, как о. Гарригес манипулирует текстом. Менее очевидно, но не менее важно то, как он подтасовывает мысль Св. Максима, подменяя обожение природы человека «обожением человека» вообще.[214]

Отец Гарригес прекрасно знает, что он мошенничает, что он обманывает своего читателя, заставляя его поверить любой ценой, что Фома Аквинский – гений, что он непревзойденный учитель богословия, и что у греческих отцов искать нечего, поскольку в лучшем случае они лишь предчувствовали то, что Фома впоследствии доказал со всей скрупулезностью. На самом деле о. Гарригес всего лишь обманщик. Человеку не запрещено иметь убеждения. Есть они, разумеется, и у меня. Когда человек защищает свои убеждения, мне это понятно. Я и сам поступаю так же. Но прибегать при этом к жульничеству недопустимо. Это означает себя полностью дискредитировать. Неужели защищать аристотомизм стало настолько трудно, что его сторонникам приходиться прибегать к подобным маневрам! Те, кого интересует научный разбор их аргументации, могут обратиться к моей работе Понятие искупления у Св. Максима Исповедника.[215]

Впрочем, есть и некоторые перемены к лучшему. Некоторые современные богословы присоединяются к традиции православия и греческих отцов. Отец Гийом де Ментьер, чьи объяснения таинства нашего Спасения я здесь подробно не рассматривал, даже осмеливается использовать термин «обожение»: «Термины „обожение“ (theôsis) и „обожествление“ (theopoïesis) на самом деле библейскими не являются, хотя библейским реалиям вполне соответствуют. Выражение ап. Петра „причастники божеского естества“ (2 Петр 1.4) действительно встречается в Писании лишь однажды. Но ту истину, которая за ним стоит, Писание утверждает на каждом шагу. Тема „обожения“ становится лейтмотивом всего патристического богословия, в особенности у греческих отцов. Спасение – это „метаморфоза“, иными словами – „преображение“».[216] В доказательство своих слов о. Ментьер отсылает читателя к Св. Клименту Александрийскому (умер в 185 г.), который, согласно Жюлю Гроссу, был первым, кто ввел в обращение слово «обожение».

Подобная позиция меня, разумеется, радует. Мне лишь жаль, что очередной раз все было сделано для того, чтобы верующие в этой аргументации не смогли разобраться. Знать истинное положение дел им вовсе не обязательно. Богословские споры должны остаться достоянием специалистов – кто же выносит грязное белье на люди! «Простые» верующие должны быть уверены, что Церковь никогда не ошибается, что ее учение ни на йоту не изменялось. «В особенности у греческих отцов…», – пишет о. Ментьер. Интересно, у кого из латинских отцов нашел он похожее учение о нашем обожении в вечной жизни? Как он может говорить, что эта идея «утверждается на каждом шагу», если даже последний Катехизис, процитировав апостола Петра, не решается, как мы видели, его мысль развивать? Стремясь доказать, что учение об обожении человека в вечной жизни западной Церковью всегда разделялось, о. Ментьер ссылается на работу Жюля Гросса о понятии обожения у греческих отцов.

Дата выхода книги Гросса (1938), казалось бы, говорит о том, что взгляды, которые в ней излагаются, успели стать у католиков общепринятыми. Однако для полноты картины следовало бы отметить, что в римско-католической Церкви эта работа вызвала неприятие и раздражение, заставившее автора переехать в Германию, где под именем Юлиус Гросс он опубликовал на немецком языке ряд замечательных и пока еще малоизвестных работ по истории учения о первородном грехе. «Истина, которую Писание утверждает на каждом шагу»! Что верующим остается думать? Я не пытаюсь винить в чем-либо тех, кто вынудил Жюля Гросса покинуть свою страну. Я не собираюсь выступать в роли судьи. Но я никогда не соглашусь пойти против истины. Ошибка или недоразумение возможны всегда. Быть может, жертвой их стал и о. Ментьер, я всегда допускал такую возможность. Мне самому часто случается ошибаться. Но о. Ментьер все же обязан был хотя бы упомянуть о хроническом нежелании католической Церкви признать учение об обожении. Напомню еще раз, что в Катехизисе для взрослых, опубликованном епископами Франции в 1991 году с одобрения Конгрегации по делам веры и Святого Престола, идея обожения человека рассматривается лишь как смелый языковой оборот: «Греческие отцы (епископы и богословы первых веков) осмеливаются говорить об „обожении“» (скобки в цитате принадлежат авторам Катехизиса).[217] Обратите внимание: только на Востоке и только в первые века – о Западе речи нет. Успокою вас: православные богословы так считают до сих пор: им и в голову не приходит понимать слово «обожение» иносказательно. Это общая вера всех христиан Востока, испокон веку и до наших дней. Тогда как в Катехизисе католической Церкви вы не найдете этого слова даже в словарном указателе.

Но я убежден, что если верующие настолько сегодня сбиты с толку, то произошло это не в последнюю очередь потому, что правду от них, как им небезосновательно кажется, постоянно скрывают, что им постоянно подсовывают лживые объяснения. Веру в обожение человека в вечной жизни официальное богословие римско-католической Церкви всегда встречало в штыки. Это чистая правда. Именно об этом беседовал однажды со мной Жан-Мари Эли Сетбон, бывший ортодоксальный раввин, ставший католиком. Он вынужден был к своему великому огорчению констатировать, что в обожение человека в вечности католическая Церковь не верит. В этом отношении сам он разделял православную точку зрения: «Цель воплощения, пишет он, состоит в обожении нашей человеческой природы, дабы наделить нас полнотой жизни в Боге. Да, обоженные мужчины и женщины – вот что представляет собой подлинное человечество!»[218] Это глубокое убеждение разделяет с ним и Иоаким Буфле, изучивший жизнеописания множества святых и мистиков – человек, совмещающий в себе строгость ученого и чувства верующего, которому пришлось близко соприкоснуться со множеством совершенных Богом чудес: «Обожение человека, обожение каждого из нас – вот в чем состоит заветный промысел Бога Любви о возлюбленном им человеке. Быть обоженным означает стать тем, кем является и сам Бог, то есть стать любовью, ибо Бог есть любовь (1 Ио 4.8)».[219] Теперь, когда Жан-Мари выбрал себе в качестве «наставника» кардинала Коттье, тот, наверное, уже убедил его отказаться от сути христианской веры. Блаженство вечной жизни наши богословы всегда представляли себе как интеллектуальное созерцание божественной сущности, а это совершенно иное дело.

В этом отношении, как и во многих других, мысль современных богословов идет совершенно различными путями. Ганс Кюнг, много лет преподававший догматическое богословие в университете Тюбингена, впоследствии вошел в конфликт с католической иерархией из-за своего критического отношения к римской Курии – но нас здесь интересует не это. В богословии он следовал в общем русле, подвергая сомнению все основное содержание христианского вероучения. Идея обожения человека представлялась ему, следовательно, чем-то принадлежащим прошлому: «Действительно ли, пишет он, разумный человек в наши дни надеется стать богом? „Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом“; было время, когда эта выработанная отцами формула вызывала энтузиазм, но сегодня она встречает почти всеобщее непонимание… Наша проблема состоит сегодня не столько в обожении человека, сколько в его очеловечивании».[220] Мне представляется, что о. Муан охотно согласился бы с ним. Налицо, однако, и другая тенденция, возникшая, вероятно, в связи с растущим влиянием Церквей Востока (многочисленные свидетельства переживших состояние клинической смерти тоже смогли сыграть здесь определенную роль) – это возврат, даже в богословии, к духовном опыту. И эта тенденция меня радует. Идет, к счастью, по этому пути и о. Ментьер. Но растущие внутри Церкви противоречия необходимо признать и обсуждать публично.

Греческие отцы идут в признании опыта обожения до конца: принимая формулу апостола Иоанна из пролога к Евангелию, они переосмысливают и дополняют ее. Так, Св. Иоанн Дамаскин в VIII веке говорит о Преображении Христа как предображающем наше собственное: «Слово стало плотию, а плоть Словом».[221] В IV веке Св. Афанасий высказал ту же мысль иными словами, прибегнув для этого к специально им созданному неологизму: «Мы все оживотворены во Христе, поскольку плоть наша уже не земная, но «ословесненная» Словом Божиим, ставшим ради нас плотью».[222] О. Буассьер сообщил мне, что Морис Зюндель в ХХ веке пришел, возможно под влиянием греческих отцов, к очень похожей мысли, которую он сформулировал, согласно обычаю своего времени, по латыни: «Verbum caro factum est et caro Verbum facta est» (Слово стало плотию, а плоть Словом). Мне кажется, однако, что как Павел VI, так и Жан Гиттон были обескуражены этой фразой. Они были слишком западными людьми, чтобы ее понять. Они отнесли ее лишь к сакральному искусству![223]

Многие ученые идут сегодня очень похожим путем и более не противопоставляют дух и материю. Эмманюэль Рансфор говорит о «психоматерии» или «холоматерии»,[224] а Пьер Моннье, обращаясь к своей матери из потустороннего мира, объясняет ей, что мы не научились еще «различать между двумя разными проявлениями одного и того же, которые кажутся вам диаметрально противоположными… Наука откроет вам материальную сторону духовной эманации и духовность материи, упраздняющие всякую границу между двумя мирами, столь непохожими в своих видимых проявлениях, но по сути своей идентичных друг другу; поскольку материя и дух суть одно и то же в различной степени конденсации, духовное существо способно воспринимать их оба одинаково несомненно. Между этими сторонами творческого жеста налицо не просто подобие, но и равенство: и та, и другая суть „жизнь“, дар Бога… Бог, как и всякий отец, порождающий свое потомство, передает Сыну свою собственную субстанцию; мы реально являемся детьми Божиими, поскольку Он нас родил от Себя, сообщив Своему творению Свою духовную плоть и кровь».[225]

То же самое говорил в XIII веке и Мейстер Экхарт: «Любовь есть не что иное, как Бог. Бог любит Сам Себя, Он любит свою Природу, свою Сущность и свою Божественность. Однако любовью, которой Бог любит Себя Самого, Он любит также и все твари, но не в качестве тварей, а лишь постольку, поскольку они суть Бог. Любовью, которой любит Бог Себя Самого, Он любит весь мир».[226]

О том же самом в несколько иных выражениях пишет в XVI веке Св. Иоанн Креста: «Все доброе, что мы имеем, дано нам взаймы и принадлежит Богу как его собственное достояние. Бог и Его дела есть Бог (Dios y su obra es Dios)».[227] В современных богословов, однако, подобные слова неизменно вселяют робость. У о. Грегуара Св. Иосифа в переводе, выполненном для издательства Сёй, этот текст звучит так: «Все доброе, что мы имеем, мы позаимствовали. По праву оно принадлежит Богу. Именно Он произвел его в нас, и действие это божественно». В таком переводе этот текст не вызывает особого интереса. О. Киприан Рождества Богородицы в переводе, выполненном в 1967 г. для издательства Декле де Брауэр, предпочел последовать другой версии текста, которую сегодняшние испанские критические издания более не поддерживают: «Бог творит дело, и дело Его есть Бог». Смысл текста Св. Иоанна выступает здесь не так ясно. Сознательное употребление глагола в единственном числе как сказуемого двух подлежащих звучит с необыкновенной силой. Бог и Его дела не составляют множества. Они не суть двоица!

Однажды в Валенсии, куда я приехал с лекцией, прочитанной мною ранее в Вашингтоне и посвященной сравнению опыта людей, перенесших состояние клинической смерти, с опытом христианских и не христианских мистиков, меня попросили предоставить текст моего доклада, чтобы перевести и распечатать его в день выступления. Но когда я увидел готовый перевод, оказалось, что все приведенные мной тексты мистиков были смягчены, изложены на языке повседневного опыта, и стали в результате совершенно неинтересны. Правда, мне удалось в выступлении их настоящий смысл разъяснить. То же самое произошло со мной и в Санкт-Петербурге. Моя лекция звучала в синхронном переводе на русский, и я не мог ни проверить текст, ни оценить, насколько перевод адекватен. К счастью, один из участвовавших в конгрессе профессоров поправил переводчицу и восстановил настоящий смысл цитированных мной текстов, многим показавшийся чересчур радикальным.

Что касается западного «сакрального» искусства, то ему эти мистические концепции совершенно чужды. В наши дни оно оторвано от своих готических и романских корней. В Новое время оно, похоже, вновь стало черпать свое вдохновение в искусстве классической Греции. В передаче красоты тел и лиц это последнее, разумеется, достигло непревзойденного совершенства, но всякого духовного содержания оно лишено. Да и в древнегреческой литературе мы не найдем ничего, что можно было бы поставить рядом с израильскими Псалмами, воспевающими любовь между человеком и Богом, ни даже с поэзией Древнего Египта, посвященной любви человека к Богу. Единственным исключением являются замечательный монолог Антигоны о превосходстве божеских законов над человеческими, да еще поэмы Анакреона, чье трагическое чувство смерти словно взывает к помощи свыше. Духовность мы видим, скорее, в африканских и полинезийских масках с их узкими прорезями для глаз и многочисленных индийских, японских и китайских буддах, чья едва заметная таинственная улыбка словно дает знак о невидимом присутствии иного мира. В искусстве классической Греции мы ничего подобного не найдем. В эллинистическую эпоху лица начинают выражать боль и страдание, но духовности в них по-прежнему нет. Искусство европейского барокко – это искусство светское, какие бы сюжеты художники не выбирали. Даже переживающие экстаз святые изображаются ими в очень условных мелодраматических позах: здесь и заломленные руки, и откинутые назад головы, и наполненные слезами глаза…

Для мистиков, к обожению предназначен не только человек, но и все творение вместе с ним. Именно это понял на Западе Мейстер Экхарт (1260–1328). В доказательство можно привести немало цитат, но мне проще будет сослаться здесь на тот синтез, к которому привел их исследователь творчества Экхарта православный богослов Владимир Лосский. С точки зрения Экхарта, пишет он, о личности обоженного человека, то есть о святом, можно сказать, как и о самом Христе, что она не сводится к «замкнутой индивидуальности», но «содержит в себе не только всех индивидуумов человеческого рода, но и ангелов, и всех тварей вообще. Поэтому человеческая личность в обоженном состоянии напоминает божественное лицо Сына в Его воплощении: она простирается на всю сотворенную природу».[228]

Как раз об этом на своем символическом языке говорит нам икона. На важности этого наглядного свидетельства я не могу не настаивать. Крупнейшие православные богословы посвятили ему целые книги. Иконы подтверждают своими средствами то, что богословы изъясняют словами. Принадлежа чувственному миру, они не сводятся поэтому к преподанному на словах учению, позволяя испытать, хотя бы отчасти, то, на что слова лишь указывают. Они принадлежат не области научения, а области опыта.

Тонкая сеть золотых штрихов покрывает все, в чем сквозят божественные энергии: купола, престолы, подножия, одежды. По-славянски ее именуют ассистом. (Греческое слово, chrysokondilia, для нас слишком сложно, поэтому во французском мы чаще всего пользуемся транскрипцией славянского слова.) В своей работе Богословие иконы[229]я говорю об этих вещах подробно. Западная богословская традиция не позволила создать что-либо подобное языку иконы, поскольку для Запада не может быть речи ни об обожении человека и всего творения, ни о преображении тварного мира по образу Христа, каким Он явил себя апостолам на Фаворе и после своего Воскресения. Наши тела во Славе будут приблизительно таковы, каковы они и сейчас. Различные Катехизисы настаивают на преемственности между нашим нынешним телом и тем, в котором нам предстоит воскреснуть. Все они следуют формуле, выработанной на Четвертом Латеранском Соборе: «Все воскреснут в тех телах, которые они имеют сейчас».[230] С той разницей, однако, что представлять их себе следует вечно юными: недуг и болезнь не смогут их коснуться, поскольку они будут, согласно апостолу Павлу, нетленными и бессмертными. Возможно даже, что они будут наделены новыми возможностями и свойствами, подобно телу Христа, который явился в Горнице при затворенных дверях.

Казалось бы, разница невелика, но в действительности она огромна. Вот почему, западное религиозное искусство, постоянно соприкасавшееся с иконописью, систематически деконструировало ее язык. Полагая, что идет по пути прогресса, оно постепенно замыкалось в формы нашего падшего мира и вносило в изображение лиц, тел, перспективы, пейзажей все больше натурализма. Эта медленная деконструкция искусства христианского Востока хорошо прослеживается от итальянских примитивов до мастеров барокко, чье искусство смыкается на новом витке с языческими идеалами античного мира. Даже в сценах Воскресения, Преображения или Успения Божией Матери грандиозные композиции барочных фресок при всей своей ослепительной красоте остаются отягощены чувственными, плотскими формами. Возносящиеся на небо святые наделены на них столь же плотной, солидной телесностью, сколь и фигуры ангелочков вокруг. Особых следов преображения в них не найти! Преемственность между нашими нынешними телами и теми, в которых нам предстоит воскреснуть, была для западных художников явно важнее их будущего преображения!

Начиная с апостола Павла, опыт выхода из тела и временной смерти полностью изменил наше представление о вещах: тело Славы находится уже в нас. В момент смерти оно лишь отделяется от плотского тела, которое, разумеется, мы никогда себе не вернем. Что касается блаженства в вечной жизни, то оно состоит, согласно богословию Запада, в интеллектуальном созерцании сущности Бога. Иконописи тут делать нечего. Искусство иконописи в богословии Запада невозможно.

Мир иконы совершенно иной: это чувственный мир в своем преображенном, небесном, обоженном облике. Но икона не просто рисует нам образ будущего мира и вечной жизни. Она помогает нам увидеть невидимое, духовное измерение того мира, в котором мы с вами живем сейчас. Все, что мы испытываем, делаем, переживаем, имеет духовное измерение и отзывается в вечности по ту сторону всего того, с чем мы имеем дело на уровне чувств. Художественные средства, к которым прибегает икона, различны: это полный отказ от чувственности, даже в изображении обнаженных тел пустынников и аскетов; преобразование пространства путем комбинации в изображении предметов и зданий нескольких точек зрения; изображение мира, где времени больше не существует, путем введения в некоторые сцены персонажей, которые в них не могли участвовать – мира, где свет, образ божественного вездесущия, не позволяет предметам отбрасывать тени…

Войдите в художественный мир иконы, почувствуйте вкус к нему, и жеманные Христы Леонардо, Рафаэля, Карло Дольчи и других великих мастеров покажутся вам невыносимыми. Я не оспариваю их гений, но их религиозность меня отталкивает. Художники Запада полагали, как это ни странно, что «духовному» соответствует в искусстве сентиментальное, жеманное и наигранное. Полотно, подаренное недавно папой Франциском педиатрической больнице в Мехико, являет тому яркий пример!

Речь идет о двух глубоко различных, противоположных видениях мира, которые соответствуют, разумеется, двум различным духовным подходам к нему. На Западе люди мечтают о том, чтобы мир вечно продолжал существовать пусть улучшенным, но в целом таким, каков он сейчас – существовал вблизи Бога, вместе с Богом, но в любом случае рядом с Богом, то есть вне Его. Тогда как христиане Востока верят, что мир будет преображен и сможет существовать в общении с Богом, внутри Него, что он будет в Боге обожен.

Увы! Престиж Запада оказался настолько высок, что наш жеманный и слащавый стиль сумел проникнуть и в православный мир. Русский император Петр Великий запретил писать иконы в традиционном стиле. С тех пор зараза европейской манеры не прекращала распространяться. Во многих церквях традиционное расположение икон сохраняется, но стиль иконописи полностью выродился. Лишь во второй половине двадцатого века произошел, на мой взгляд, заметный поворот к лучшему. Сегодня во многих церквях и монастырях можно видеть замечательные работы, выполненные в традициях великих иконописцев прошлого.

Но когда видишь «иконы», фрески и мозаики католических соборов Бухареста (их два: католического и греческого обряда), чьи авторы пытались воспроизвести православный стиль, результат ужасает. Католические «богомазы» овладели иконописной манерой и беззастенчиво играют с ней. Они выдумывают новые сюжеты, как, например, «Святое семейство» с Иосифом Обручником, изменяют и скрещивают традиционные темы, делая из них несъедобное варево. На наших глазах они вступают на тот же путь, что проделали в свое время итальянские художники от греческой иконы к искусству барокко. Очень скоро нашим «художникам» это наверняка надоест, и они найдут другой способ блеснуть своей «гениальностью»! Впрочем, кроме иконы есть у религиозного искусства и другие жанры – не связанные с литургией, но несущие в себе богатое духовное содержание. Укажу лишь, к примеру, на три распятия – Бернара Бюффе, Френсиса Бекона и Отто Дикса. Искусство иконописи требует смирения: иконописец стремится не покрасоваться своим талантом, а послужить Богу посредством участия в литургии.

Мы подробно рассмотрели заблуждения западного богословия и проследили их далеко идущие последствия, вплоть до влияния, оказанного ими на воплощение веры в художественном творчестве. Затронув проблему иконописи и ее «развития», стоило бы упомянуть и об эволюции религиозной музыки. Наряду с древними, проникнутыми молитвенным настроением и идеально соответствующими литургической практике песнопениями в русских церквях можно услышать немало произведений, написанных русскими композиторами в европейской традиции и подходящих скорее для концертного исполнения, нежели для церковной молитвы. Но самое худшее и здесь заключается в неверном ответе на главный вопрос: является ли Любовь лишь одним из множества качеств, или, выражаясь на богословском языке, атрибутов Бога – или она принадлежит к Его сущности? Мы уже убедились с вами, что богословские заблуждения всегда имеют для жизни верующих практические последствия, и забывать об этом нельзя.

Однако жизнь верующих зависит не только от провозглашаемых Церковью вероучительных истин. Большое значение для нее имеет также авторитет этой Церкви (или Церквей) – авторитет, который поддерживают определенные механизмы. В ходе истории этот авторитет не раз вступал в конфликт с гражданской властью государства или монарха. Религиозные распри зачастую непосредственно сказывались на жизни всего государства. Напомню лишь о так называемых «религиозных войнах», которые вели между собой в XVI веке во Франции католики и протестанты. Эти войны носили одновременно и политический характер. Начало им положила так называемая «Варфоломеевская ночь», массовая резня, спровоцированная отменой Нантского эдикта, предоставлявшего гугенотам свободу культа. В ночь на 24 августа 1572 года, день памяти Св. Варфоломея, католики перебили в Париже всех протестантов, которых смогли в домах и на улицах города обнаружить. В последующие дни волна убийств прокатилась по всей стране – число жертв достигло по некоторым данным тридцати тысяч человек. Франция потеряла тысячи лучших своих сынов, устремившихся в поисках убежища в другие страны, вплоть до Русского царства. То же вмешательство политики в религиозные конфликты наблюдаем мы несколько позже и в Германии. Конец этим конфликтам положил Вестфальский мирный договор, провозгласив принцип «Cujus rex, ejus religio»: религия монарха становилась религией его подданных. Последствия этого договора не изжиты в Германии и по сей день.

Сегодня, как и в прежние времена, отношения между католической Церковью и другими государствами или режимами определяются конкордатами или иными специальными соглашениями. Так, и сегодня часть Франции живет в соответствии с конкордатом, заключенным с римским понтификом Наполеоном Первым. Власть католической иерархии над умами верующих и их поведением настолько велика, что каждому из государств западного мира приходится с ней считаться. Важно понять, однако, в какой мере эта власть Церкви над сознанием верующих соответствует воле Божией. Мы не беремся здесь об этом судить. Мы рассмотрим лишь, каким образом получила иерархия эту власть, и это позволит каждому самостоятельно оценить, насколько она воле Божией отвечает. Тем самым этот краткий экскурс даст лишнюю возможность яснее увидеть ту пропасть, которая отделяет Церкви Запада от Церквей Востока.

4. Светская власть Церкви

В 1215 году IV Латеранский Собор провозгласил римского епископа не только духовным, но и светским владыкой мира: «Господь, – писал папа Иннокентий III, – передал Петру правление не только Церковью, но и всем миром».[231] Папы короновали и низлагали королей с тронов, заключали и разрывали соглашения с ними, то есть постоянно вмешивались в жизнь государств. Сейчас все, даже сами папы, смотрят на вещи иначе!

В наши дни римско-католической Церкви следует пойти дальше и отказаться не только от политической власти, но, возможно, и от статуса независимого государства, которым пользуется сейчас Ватикан.

Одной реформы, предпринятой папой Франциском, мало. Все эти так называемые «князья Церкви» слишком дрожат своими титулами привилегиями, роскошью, авторитетом. Они выжидают. Они знают, что папа Франциска стар, что силы его на исходе. Притаившись в тени, они ожидают, когда интермедия с новым папой окончится и вновь настанет их час. Прекрасно известно, что власть над Церковью папы получили обманным путем. Как мы сейчас убедимся, Ватикан тоже существует в качестве государства лишь благодаря хитрым маневрам его правителей.

Мы не станем обращаться к истории Папского государства, существовавшего с 754 по1870 г., то есть больше тысячи лет. Его территории были пожалованы папе Евгению II Пипином Коротким взамен на поддержку Каролингской династии в ее борьбе против Меровингов. Католики часто обвиняют православных в цезарепапизме, то есть в союзе патриаршей власти с монаршей. Похожий союз существует сейчас, похоже, между Московским патриархатом и Путиным. Но западная Церковь придумала кое-что получше. В течение тысячелетия король и папа соединялись в одном лице! Лишь немногим более ста лет назад последний человек был приговорен к смерти « in nome del Papa Re» (во имя Папы Короля). Это был молодой революционер, сражавшийся за освобождение Рима от власти Церкви, чтобы сделать его столицей молодого итальянского государства и завершить таким образом объединение Италии. Произошло это в 1870 году. Когда Рим был взят итальянскими войсками, Папское государство перестало существовать и было учреждено вновь лишь в результате Латеранского конкордата 1929 года, заключенного между Святым Престолом и правительством Муссолини. Со стороны Ватикана документ подписал его Государственный секретарь кардинал Гаспарри. Хотя в течение долгого переходного периода папского государства официально не существовало, дипломатия папской администрации под эгидой итальянского государства продолжала нормально функционировать. Однако, как хорошо показал Джофри Робертсон[232], Латеранский конкордат папскую курию не устраивал. Для тех, кому хочется разобраться в нынешнем состоянии католической Церкви и понять, какие новые возможности перед ней тогда открывались, работа Джофри Робертсона будет очень полезна.

Определение статуса «Государства» было дано в 1933 году международной конвенцией в Монтевидео. Чтобы государство существовало, должны быть выполнены следующие учловия: 1) постоянное население, 2) определенная территория, 3) правительство, 4) способность вступать в отношения с другими государствами. Рассмотрим эти условия одно за другим:

1) Никакого «постоянного населения» в Ватикане нет. В Монако, к примеру, есть постоянные жители – люди, которые рождаются, живут и умирают в этом княжестве. Обитатели Ватикана являются его гражданами лишь до тех пор, пока они выполняют в нем какую-то функцию. В Ватикане никто не рождается. Граждане Ватикана не составляют его постоянного населения.

2) Территория Ватикана строго не определена. Большая часть необходимых для его жизни и функционирования служб располагаются вне его территории, слишком маленькой, чтобы их вместить. Передатчики радио Ватикана находятся на земле Италии. Монсеньер Лючио Анджел Алехо Вальда, ответственный за недавние ватиканские финансовые скандалы, находился в заключении на территории самого Ватикана. В то же время Мехмет Ага, совершивший покушение на жизнь папы Иоанна-Павла II, был судим и отбывал заключение в Италии. Карманные воришки на площади святого Петра, задерживаются итальянской полицией, карабинерами, и оказываются в итальянской тюрьме.

3) Правительство Ватиканского государства является одновременно и управляющим органом католической Церкви. Две теоретически различные власти оказываются, вопреки всем правилам, соединены в одну.

4) Что касается международных отношений, то само размещение иностранных посольств уже не соответствует принятым нормам. Ни одно из них не находится на территории Ватикана, который просто не в состоянии их все разместить. Иными словами, все послы в Ватикане находятся за границей, в Италии. Боле ста восьмидесяти государств поддерживают с Ватиканом дипломатические отношения. Каждый раз, когда некоторые государства пытались, в целях экономии, разместить свои итальянские представительства в одном здании с ватиканскими, Ватикан неизменно выражал свой протест. Так что более ста восьмидесяти государств располагают в Риме двумя посольствами. Франция, например, занимает дворец Фарнезе, где находится ее посольство в Италии, и виллу Бонапарте, где размещается ее посольство при Ватикане.[233]

Религиозный статус папы в качестве Римского епископа тоже непрост. Только тысячелетнее искусство прибегать к разного рода combinazione позволяет итальянцам с этой ситуацией примириться. В качестве епископа Рима папа покидает пределы Ватикана и въезжает в Италию, чтобы посетить тюрьмы своего диоцеза и сделать итальянскому правительству выговор за дурное содержание заключенных. Затем он пересекает границу в обратном направлении, и итальянское правительство не может ему воспрепятствовать: ведь это значило бы задеть достоинство главы иностранного государства. Представьте себе, что архиепископ Парижский, Великий Герцог Люксембургский, или Князь Монако являются в Париж на вертолете и, прочитав пару проповедей, возвращаются восвояси, не встретившись ни с одним членом правительства Франции и не испрашивая разрешения на визит. На самом деле я думаю, правда, что папа итальянское правительство о своих будущих визитах предупреждает. Но согласитесь, что ситуация не становится от этого менее странной.

Постепенно значительное большинство стран установило с Ватиканом дипломатические отношения. Однако до второй войны Лига Наций в Женеве не приняла ни Ватикан, ни Римскую курию в число своих членов. «В 1944 году их требование о вступлении в число Объединенных Наций было отвергнуто, в несколько издевательском тоне, Государственным Секретарем США Корделлом Халлом. Однако в 1964 году святой престол информировал У Тана, Генерального секретаря ООН, о своем намерении послать в различные службы ООН в Нью-Йорке своих постоянных наблюдателей. У Тан принял это, похоже, как совершившийся факт, не испросив согласия Генеральной ассамблеи или Совета безопасности. Сегодня Ватикан пытается убедить всех, что ООН сама пригласила к себе его представителей, но Робертсон утверждает, что произошло это по инициативе самого Ватикана. В 1967 году Ватикан послал своих постоянных наблюдателей и в бюро ООН, находящиеся в Женеве, что, похоже, не вызвало ни у кого возмущения. Затем он был принят в члены Всемирной Организации Здравоохранения (ВОЗ) и ряда других органов ООН: его представители получили право участия, слова и голоса на всех ими организованных конференциях. Вслед за Швейцарией и двумя Кореями, Ватикан провозгласил себя постоянным наблюдателем Генеральной Ассамблеи ООН. Тем самым Ватикан и Святой Престол получили право подписывать международные соглашения, поскольку Святой Престол, не являясь членом ООН, оказался, однако, фактически признан в качестве государства».[234]

Последовательно разыгрывая свою партию, Ватикану удалось добиться того, чтобы в большинстве стран дуайеном (старейшиной) дипломатического корпуса был Апостольский Нунций (посланник Ватикана), а не старейший по времени аккредитации представитель дипломатического корпуса, как это обычно принято. «Посланник Ватикана в этих странах представляет, таким образом, весь дипломатический корпус и получает доступ на высший дипломатический уровень; это не что иное, как маленький государственный переворот на дипломатическом уровне, который, как ни странно, прошел незамеченным».[235] Самое удивительное, что пытаясь внедриться во все заметные международные организации, Ватикан в то же время отказывался подписывать большинство выработанных ими конвенций. Что касается Международного Валютного Фонда, это понятно! Финансовые дела Ватикана были настолько темными, что нельзя было допустить над ними посторонний контроль. При папе Франциске положение, похоже, стало меняться к лучшему. Но в отношении многих других конвенций действия Ватикана трудно понять. Вот лишь некоторые из них: Международная конвенция о защите прав трудящихся-мигрантов и членов их семей, Конвенция о правах инвалидов, Конвенция о исключении всех форм дискриминации женщин, Международная конвенция о защите всех лиц от насильственных исчезновений, и т. д. Причем политика Ватикана, как подчеркивает Поль Вильямс, у которого я позаимствовал этот список,[236] идет зачастую вразрез с его официальными заявлениями. Я полагаю, что отказ Ватикана подписывать такие конвенции объясняется желанием не портить отношения с государствами, где у власти находятся те или иные реакционные режимы, и сохранять рычаги воздействия на принимаемые ими решения.

В принципе, Ватикан не имеет права вмешиваться в политику других государств. Но на самом деле, он такие возможности не упускает. Порой его влияние благотворно: в ряде случаев – в восстановлении отношений между Кубой и Соединенными Штатами после кубинского кризиса, в переговорах между Колумбийским правительством и Революционными Вооруженными Силами Колумбии, а может быть и в возобновлении диалога с Ираном – оно, возможно, оказалось решающим. Но роль Ватикана далеко не всегда была такой позитивной.

В 1929 году Монсеньор Эудженио Пачелли, будущий папа Пий XII, принял участие в разработке соглашения, конкордата, между правительством Муссолини и Ватиканом. Он прекрасно видел все преимущества, которые может дать Церкви этот союз. Будучи нунцием в берлине во время Веймарской республики, он был тесно связан с крупным финансистом Бернардино Ногара, реорганизатором банковской системы Германии, которого папа Пий XI пригласил незадолго до этого к сотрудничеству с Ватиканом. Нацистская партия тогда вовсю набирала силу. Между 1928 и 1930 годами число ее сторонников возросло с 10 до 24%. Немецкие епископы обличали это «новое язычество». Он запрещали католикам вступать в нацистскую партию и участвовать в ее собраниях. Членам партии было запрещено, в свою очередь, участвовать в церковных таинствах и христианских погребальных обрядах. Но кардинал Пачелли, видя в нацистах защиту против коммунистической угрозы, призвал немецких епископов проявить лояльность по отношению к нацизму. Он сблизился с католическим священником Людвигом Каасом, который стал президентом Партии центра, находившейся в оппозиции к Гитлеру. В 1930 году Каас организует встречу Пачелли с канцлером Хайнрихом Брюнингом. Кардинал пытался убедить канцлера допустить Гитлера к власти. Канцлер отказался, но его преемник, Франц фон Папен, уговорил Президента республики, Пауля фон Гинденбурга, позволить Гитлеру сформировать правительство. В результате в 1933 году Гитлер пришел к власти. Но он не мог проводить свои решения в жизнь, пока две трети Рейхстага не проголосовали за предоставление ему полномочий. Получить необходимое большинство ему мешали социалисты. Тогда Пачелли пустил в ход свое влияние, чтобы убедить католиков проголосовать за Гитлера. По указанию Пачелли о. Каас, который к этому времени стал епископом, внушил католикам, что Гитлер готов пойти на соглашение с Церковью. Немецкие епископы поддержали его, а за ними последовали и протестанты.

В момент подписания этого соглашения Гитлер потребовал внести в него еще один пункт, под которым Пачелли поставил свою подпись. Вот его текст: «Параграф 16: Прежде вступления в должность главы епархии, они должны принести либо представителю правительства соответствующей Земли, либо председателю этого правительства лично, присягу на верность в соответствии со следующей формулой: ‘’Перед Богом и Святыми Евангелиями клянусь и обещаю, принимая управление епархией, сохранять верность немецкому Рейху и Земле … (имеется в виду одна из немецких Земель). Клянусь и обещаю уважать легально сформированное правительство и добиваться уважения к нему со стороны священников моей епархии. При исполнении своих духовных обязанностей и моей работы по обеспечению процветания и защите интересов германского Рейха, я сделаю все, чтобы избежать действий, способных повредить ему’’[237]».

Нетрудно оценить меру ответственности католической Церкви за все последующие события, особенно с учетом господствовавшего тогда в Ватикане агрессивного антисемитизма. В 1919 году Пий XI был нунцием в Варшаве, и поведение евреев во время нападения Советов на Польшу произвело на него сильнейшее впечатление. С тех пор он не переставал испытывать страх перед возможным союзом евреев и большевиков против Церкви.[238] Однако законная борьба в защиту веры и Церкви никак не оправдывает ненависти и презрения к евреям, которыми наполнены были в те дни страницы Civiltà cattolica, иезуитского журнала, очень близкого к Ватикану. По отношению ко Христовой заповеди любви поведение Ватикана было предательством!

Неприглядной была и роль Святого Престола как в оккупации Италией Эфиопии в 1935 году, так и в истреблении католиками – при участии духовенства – еврейского и православного населения оккупированных немцами Балкан. Существовали даже детские концентрационные лагеря под управлением францисканцев. Мы знаем их имена из сохранившихся документов. Все обращенные к Пию XII просьбы приказать священникам положить этим массовым убийствам конец наталкивались на стену молчания.

После войны, благодаря паспортам и статусу беженцев, обеспеченным для них Ватиканом, Адольф Эйхман и Клаус Барби смогли найти убежище в Аргентине. Два года спустя жена Барби и его двое детей последовали за ним тем же путем. «По оценке немецкого историка Холгера Мединга, в течение десяти послевоенных лет в Аргентину по церковным каналам сумели переправиться до восьмидесяти тысяч человек. Среди них было около пятидесяти таких серьезных военных преступников, как Адольф Эйхман, главный врач Аустерлица Йозеф Менгеле, Эрих Пробке, ответственный за смерть трехсот тридцати пяти человек, расстрелянных в Адреатинских пещерах, Эдуард Рошманн, на совести которого была смерть сорока тысяч евреев в Литве, и другие. Все эти факты прекрасно известны нам из работ Симона Визенталя, и исследований Беаты и Сержа Кларсфельд. Однако тема сокрытия Ватиканом нацистских военных преступников замалчивается и по сей день. Большинство из них отправлялось в Латинскую Америку из генуэзского порта. Именно в Генуе они получали от Международного Красного Креста визу на основании предоставленных им Ватиканом бумаг». Ватикан создал специальный отдел, задачей которого была организация помощи подобным беженцам. Все подробности вы найдете в книге Брюно Фюшеро Сети Святого Петра,[239] а также в работе Шарля Антуана Холодная война и католическая Церковь в Латинской Америке [Charles Antoine, Guerre froide et Eglise catholique en Amérique latine, Editions du Cerf, 1999]. Многие из нацистов просто искали в Аргентине надежного убежища. Другие поставили свои таланты на службу генералов, возглавлявших военные режимы. А Поль Шефер, к примеру, создал в Чили колонию Дигнидад, центр пыток, обслуживавший генерала Пиночета.[240]

Что общего имеют жалкие происки подобных политиков с благовестием и жизнью Христа – этого я никогда не смогу понять!!!

Но деятельность Ватикана принимает порой и более скромные, хотя и постоянные формы. Его представитель в ООН встречается с послами различных стран и пытается донести до них свою точку зрения. Католическая Церковь убеждена, что благодаря Откровению и внушению Святого Духа ей известны законы, которые Бог положил для Твари, а следовательно и то, что мы должны делать, чтобы этим законам содействовать – независимо от того, католики мы, или нет. Убежденная, что мораль, которую она проповедует, имеет универсальную ценность, Церковь использует свои связи в парламентах и различных международных организациях, чтобы навязать эту мораль всему миру. Так, Ватикан выступил против запрета уголовного преследования гомосексуалистов на международном уровне. Мы знаем, однако, что в некоторых странах гомосексуальные связи до сих пор караются тюремным заключением, телесными наказаниями, а то и смертью. Быть может, папа Франциск, после громких заявлений, осуждающих применение к гомосексуалистам насилия, сможет, наконец, изменить политику, которую ведут представители Ватикана в ООН и других инстанциях. В своей борьбе против легализации абортов Ватикан нашел себе союзников среди некоторых мусульманских стран…

Отказавшись от своего призрачного существования в качестве государства, в духовном плане Церковь окажется только в выигрыше. Я не единственный, кто держится сегодня такого мнения. Так, Жан-Люк Путье, доцент Института Политических Исследований и Парижского Католического Института, говорит об этом совершенно прямо: «Что делать? Предоставить Ватикану гарантированный международным правом статус внутренней автономии с назначаемым итальянским государством или иными инстанциями гражданским правительством, по образцу монастырей Афонской горы… Так ли абсурдно считать, что понтификальная власть только приобретет в уважении, когда ее репутация перестанет омрачаться связанными с ее мирской деятельностью скандалами? В годы Второго Ватиканского Собора доминиканский богослов Мари-Доминик Шеню предрек Церкви ‘’конец константиновой эры’’, то есть конец ее соединения с политической властью. Упразднение светской власти пап могло бы стать знаком этого решающего переворота».[241]

Отказавшись от государства, католическая Церковь могла бы получить представительство в ряде крупных международных организаций, таких как Красный Крест, или Иоаннитский орден Иерусалима, Родеса и Мальты, который выдает своим членам специальные паспорта и поддерживает дипломатические отношения с более чем сотней стран. Видя, какое значение приобрела повсюду в деле борьбы за мир Община святого Эгидия, мы пониманием, что статус государства не столь уж необходим. У православных Церквей тоже нет государства, которое бы их представляло и защищало. Нет его и у евангелических Церквей, что не мешает им делать свое дело с большим успехом. Не будучи связаны друг с другом и с местными властями официальными представительскими отношениями, они тем свободнее несут людям свое учение.

Никакая реформа, как бы радикальна она ни была, не сможет разрушить эту цитадель гордыни. Реформировать нужно не только работу церковных учреждений, не только моральные устои католической Церкви, но и само ее богословие, главные пункты которого подлежат пересмотру. Очень показательно, что пытаясь реабилитировать Мориса Зюнделя празднованием сороковой годовщины его смерти, Церковь продолжает отрицать за его трудами богословскую ценность, настойчиво представляя его «мистиком» и «поэтом». Не признавая его при жизни, она даже юбилейными почестями пытается увести его в тень! Не бывает «богословия», с одной стороны, и «мистического богословия», более или менее поэтического, с другой. Созданное греческими отцами и современными православными богословами учение не является ни поэзией, ни каким-то одним, частным направлением мысли. То, что наши западные мистики пережили на опыте – отнюдь не поэзия. Это реальность, но реальность куда более фантастическая и возвышенная, чем все, что способно нарисовать наше воображениие. Есть богословие, которое не может не быть мистическим, если хочет быть истинным – и есть рационалистические богословские течения, которые рядятся в богословскую терминологию, как волк рядится в овечью шкуру.

Жан Делюмо, христианин, но еще менее католик, нежели я, полагает, что Церкви неизбежно ждут радикальные перемены – перемены, далеко выходящие за рамки реформ, которые собирается ныне осуществить папа Франциск. И я, по большому счету, совершенно согласен с ним. «Пришло время – пишет он в своей последней книге – задуматься о целом ряде реформ, без которых нам в нынешних условиях не обойтись. Это отмена обязательного целибата для духовенства (что ни в коем случае не затронет интересы верующих, желающих сохранять безбрачие, дабы всецело посвятить себя молитве и служению Церкви), и переоценка роли женщины в Церкви… Успех новой евангелизации невозможен, на мой взгляд, без полной реабилитации женщины в христианских Церквях. … И я не побоюсь поставить вопрос, который ничуть не кажется мне кощунственным: почему бы женщине не занять однажды кафедру Святого Петра?» Для этого необходимо, уточняет Жан Делюмо, пересмотреть некоторые тесты апостола Павла о женщине и ее роли в Церкви.[242]

Лично я готов в этом вопросе за ним последовать. Еще в прошлом веке православный богослов Елизабет Бер-Зигель активно выступала за рукоположение женщин и за их полное равноправие в православной иерархии. Это не значит, конечно, что все православные готовы с ней согласиться. Пожалуй, у католиков она найдет больше сочувствия, но только не у католической иерархии!

Святая римско-католическая Церковь должна будет также полностью изменить свое отношение к другим Церквям, и прежде всего к Церквям православным. Мне кажется, что при Бенедикте XVI первые шаги в этом направлении уже были сделаны. Поначалу он отказался было от использовавшегося Павлом VI термина «Церкви-сестры» и в одном из своих текстов непримиримо заявил, что «Церковь Христова пребывает лишь в католической Церкви», тогда как все другие остаются в той или иной мере «ущербными». Но постепенно он понял свою ошибку и согласился с тем, что единства Церкви нельзя достичь путем «возвращения» отпадших Церквей в лоно Церкви-Матери. (Напомню читателю, что у католиков существует особый литургический праздник, посвященный Церкви Рима, «Матери всех Церквей). К тому же православные Церкви раскольничьими отнюдь не являются. Они никогда не «отпадали» от римской Церкви. Скорее сама Церковь Рима отделилась от них, в то время как они продолжали находиться в общении между собой, уважая взаимную автономию, которой они согласно правилам первых Соборов пользовались изначально.

К счастью, папа Бенедикт XVI довольно быстро изменил свою точку зрения. Будучи избран папой, он сделал объединение Церквей одной из главных своих задач. Об этом папа прямо заявил на Всемирных днях молодежи в Кельне, уточняя, что под «полной кафоличностью» он разумеет «единство во множестве и множество в единстве».[243]

Держись католическая Церковь этой декларации на деле, воссоединение стало бы возможным в относительно короткие сроки. Но мне прекрасно известно, что в организациях столь большого масштаба благие решения не часто проводятся в жизнь!

5. Какое будущее ждет Церковь?

Если бы Церковь сводилась к церковному праву, догмам и иерархии, я бы давно оставил ее. Но Церковь – это, прежде всего, ее верующие, ее святые. Именно благодаря мистикам и святым я и остаюсь до сих пор ее членом. Я отвергаю, по сути дела, не Церковь как таковую, а лишь авторитет католической иерархии, который полностью для меня неприемлем. То, что думаешь, всегда трудно облечь в слова, но я чувствую именно так. Первым делом я сбрасываю с себя бремя официального богословия, церковного Катехизиса, и великих учителей Церкви, Св. Фомы и Блаж. Августина. Какая свобода! С каким облегчением расстаюсь я с этой грудой надуманных и зачастую совершенно нелепых «истин»! Но в Церкви бывали люди, достигшие святости вопреки иерархии. Принимаясь за свою диссертацию о Мейстере Экхарте, Владимир Лосский рассчитывал показать, что богословие на Западе насквозь фальшиво – настолько фальшиво, что в католической Церкви уже нельзя достичь личной святости. Однако по мере своей работы он вынужден был признать, что мистический опыт Экхарта был абсолютно подлинным, хотя достиг он его лишь ценой полного отказа от господствующей тогда богословской системы Фомы Аквинского. Именно просиявшие в католической Церкви, зачастую вопреки ей самой, святые побудили меня остаться в ней, невзирая на те измены, которые она в отношении Любви Божией совершила.

Встретив Христа, самаритянка, уверенная, что перед ней человек необыкновенный, говорит ему: «Господин, я вижу, что ты пророк. Наши отцы поклонялись Богу на этой горе, а ты говоришь, что Богу надо поклоняться в Иерусалиме. На что Господь отвечает ей: ‘’придет час – и он уже пришел – когда истинно верующие станут поклоняться Богу в духе и истине’’».[244] Я не католик и, похоже, никогда на самом деле католиком не был. Наверное, это чувствовали и мои коллеги, потому что какие бы посты в образовательных учреждениях мне порою не доверяли, долго я на них не задерживался. Я не молюсь ни в Иерусалиме, ни на горе Гаризим. Я молюсь «в духе и истине», как и завещал нам Христос.

Мне кажется, что многие христиане находятся в этой же ситуации. Принадлежа изначально к одной из Церквей, они не могут оставаться ни в одной из них. Постепенно они находят для себя ту, что им ближе. Мне кажется, я смещаюсь мало-помалу от Иерусалима в направлении горы Гаризим. Если я отхожу от католической Церкви, то лишь потому, что хочу остаться верен Христу. Я получил от нее невероятно много. Именно от нее унаследовал я свою веру. Но очень скоро, уже в детстве, я почувствовал, что учение ее меня не устраивает. В годы учебы в Большой Семинарии Католического Института в Париже это чувство только усилилось.[245] В то же самое время я познакомился с другой христианской традицией, традицией христиан Востока и православных Церквей, которые хранят эту живую традицию и по сей день. С годами мне стало ясно, что две традиции разделяет глубокая, почти непреодолимая пропасть. У меня все больше складывалось впечатление, что это две разные религии.

Чем больше я изучаю сложившуюся в католической Церкви ситуацию, тем больше укрепляюсь я в убеждении, что никакие реформы ей не помогут. Она совершила столько роковых ошибок и предавала дело Христово столь часто, что пойти на жизненно важные для нее изменения для нее уже не по силам. Я мог бы, конечно, принять православие. Но я боюсь осложнить отношения православия с католической Церковью, а моя личная позиция в глазах Господа никакого значения не имеет. Мне важно лишь подчеркнуть, что официальное богословие римско-католической Церкви для меня неприемлемо и что я больше не считаю себя ни священником этой Церкви, ни даже ее членом. С моей стороны это даже не решение, а просто констатация факта, так каждый раз, когда я пытаюсь своим братьям по вере свое мнение высказать, меня выставляют вон. Не зная, сколько времени мне остается жить, я попытался о своем решении как-то заявить. Мне важно добавить поэтому, что даже оставив Церковь, я ни в коем случае не отмежевываюсь от ее мистиков и святых. Я присоединяюсь, напротив, к той богословской традиции, которая согласна с их опытом, и не желаю иметь ничего общего с официальными богословами католической Церкви, которые фактически свою веру утратили. А поскольку, вопреки заявлениям папы Франциска, католическое богословие продолжает выставлять Бога последним идиотом и жестоким чудовищем, я не хотел бы, даже невольно, своим присутствием в католической Церкви, проявлять с этим богословием солидарность. Остаться в Церкви значило бы признать, что ошибки официального учения, в конечном итоге, не так уж важны. Но это далеко не так. На самом деле они серьезны и многочисленны. Они дают о себе знать, как мы уже видели, не только в официальном Катехизисе католической Церкви, но и в его облегченных версиях, таких как Краткий Катехизис католической Церкви, Youcat, катехизисе для молодежи, и даже в книжечке для детей – а точнее, для их родителей – скромно озаглавленной Знать католическое вероучение.

Итак, обращаясь к верующим всех стран, поколений, культур, Святая римско-католическая Церковь упорно представляет своего Бога тупым садистом. Добиться того, чтобы образ Любви Божией предстал в таком искаженном виде – чем не торжество Сатаны! Как нужно было извратить образ Божий, чтобы он предстал в облике мстителя и палача! Неужели наши богословы не слышат, как Сатана смеется над ними? Им невдомек, что все верующие, кто хоть немного поумнее их, постепенно отходят от Церкви, а порой, что самое страшное, и от Бога! И этого своего Бога, этого жалкого недоумка, наши миссионеры, монахи, монахини, молодежь, юноши и девушки, полные бескорыстного энтузиазма, должны проповедовать по всему миру, в Таиланде, в Камбодже, Вьетнаме, Боливии, даже в Сибири, где создана уже католическая епархия, насчитывающая более пятисот тысяч верующих! Во всех этих странах католическая Церковь неустанно насаждает и распространяет этот извращенный и лживый образ христианского Бога! И наши епископы и главы миссионерских монашеских орденов еще удивляются, почему индусы, буддисты, даоисты, конфуцианцы и синтоисты не спешат толпами за их мстительным Богом последовать! Даже Аллах, Бог мусульман, куда менее жесток и, конечно же, не так глуп. Он «милосерден». Он прощает раскаявшихся. Нет ни одного текста, где говорится, что Аллах не прощает кающегося, пока не накажет или его самого, или кого-нибудь другого вместо него! Многие мусульмане, особенно из числа образованных, открывают для себя Христа и Его Любовь просто читая Евангелие. И таких было бы куда больше, если бы не абсурдная мифология, которую нам навязывает католицизм.

Смогут ли современные философы, компетентные специалисты в различных научных дисциплинах, знатоки античной философии, века Просвещения или новейшей немецкой мысли принять всерьез построения, близкие мифологическому мышлению первобытных народов? Многие исследователи в области квантовой физики, такие, как мой друг Оливье Коста де Борегар, Эммануэль Рансфорд, Бернар д’Эспанья, или биологи, как мой друг Реми Шовен, тоже, чувствуя себя в Церкви не по себе, не смогли присоединиться к ее учению. Веру они, каждый по-своему, сохранили, но нелепости, которым нас учит Церковь, оставили позади.

Конечно, пересмотр вероучения дело болезненное, очень болезненное! Ведь речь идет не о признании мелкой ошибки, не о разрешении пустячного спора между различными теориями божественной благодати. Речь идет о самом Боге, о том, что есть Бог в себе самом. Речь идет об искоренении худшей из ересей, чудовищнее которой ни в какой древней религиозной традиции, ни в Ассирии, ни в Египте, ни в Риме, ни в Греции, ни в Скандинавии, ни в Индии, ни в доколумбовой Америке, ни в Иудаизме, ни в Исламе, ничего не найти. И полумерами в таком пересмотре не обойтись. Все западное вероучение насквозь лживо и должно быть продумано заново. Личные отношения, которые связывают Бога с миллионами верующих, нашей традицией оказались совершенно не поняты! И католической Церкви запада и многочисленным протестантским конфессиям предстоит вернуться к православному преданию, связь с которым была некогда, к сожалению, порвана. Речь идет не о том, чтобы стать греками, сербами, русскими или румынами. Возобновленная традиция может и должна обрести на Западе собственные формы = формы, опирающиеся на аутентичные свидетельства мистиков, а не на измышления и фантазии западных богословов.

Но о чем они, эти «богословы», думают? Неужели авторитет своей, западной «Традиции» столь непреложен для них, что всякое подобие рефлексии для них заказано? Проще говоря, неужели все они законченные олухи? Конечно, нет! Чаще всего это люди поразительной эрудиции и богатейшей культуры. И что же? Мы видели с вами, что многие из них сами с официальным богословием не в ладах. Почему же тогда они не скажут об этом открыто? Что им мешает это сделать? Разве не отдают они себе отчет в том, насколько нелепо и чудовищно официальное вероучение? Нужно ли обвинять меня в безумной гордыне, если я отказываюсь верить, что Бог – это слабоумный садист? Беда в том, что их богословские конструкции представляют собой связную логическую систему, где ошибка, в одном пункте немедленно влечет в себе заблуждения во всех прочих. Зная законы психологии и социологии, не стоит удивляться тому, что возмущают их не обличаемые мной заблуждения, а та настойчивость, с которой я обличаю их. Они предпочитают академические дискуссии и ни к чему не обязывающие салонные беседы, которые ни к чему не ведут – разве что позволяют им заслужить очередную ученую степень. Ужасы и нелепости официального вероучения нимало их не волнуют – им на них наплевать. И поскольку в этой Церкви ничего не меняется и не изменится никогда, я покидаю ее и от нее отрекаюсь. Впрочем, мне даже нет нужды ее покидать. Она сама практически выставила меня вон. Православные Церкви никак не могут достичь между собой согласия, «Великий и Святой Всеправославный Собор», к которому они готовились столько лет, окончился в результате ничем. Многие Церкви отказались принимать в нем участие еще до его начала. Православные Церкви вынуждены будут однажды признать, что им необходима серьезная реорганизация. Древние, почтенные, но почти исчезнувшие в результате исторических неурядиц Церкви продолжают играть несоответствующую их нынешнему значению роль. Во многих странах сформировались сегодня многочисленные православные сообщества, которым следовало бы предоставить автокефалию, дав им тем самым возможность развиваться свободно. Но все это проблемы не первой важности. Главное, что эти Церкви сумели сохранить единую веру, что позволяет им оставаться друг с другом в литургическом общении. Никаких богословских вопросов на повестке Всеправославного Собора, кстати говоря, вообще не стояло. Обсуждение их было бы бесполезно. Расхождения между этими Церквями касаются организационных вопросов, размежевания юрисдикций, зон влияния, статуса верующих в диаспоре. Все эти вопросы обсуждаются вполне открыто, что создает впечатление беспорядка. В Ватикане все внутренние конфликты, напротив, замалчиваются – сор не выносится из избы. Зато снаружи царит полная разруха. Лично мне больше по сердцу православная неразбериха, тем более, что я разделяю их веру.

Католическая Церковь так и не сумела, похоже, войти в фазу глубоких преобразований. Начиная с явлений четырем крестьянским девочкам в Гарабандале в 1961-1965г., Матерь Божия возвещает конец папства в том виде, в котором мы сейчас его знаем. Небезынтересно, что падре Пио не верил «явлениям» в Сан Дамиано, а те, что были в Гарабандале, признавал подлинными. Что станет с Церковью в наше смутное время? Нужно быть готовыми ко всему. Распадется ли она на части, разделившись на прогрессистов и консерваторов? Папа Франциск чувствует, похоже, эту опасность, и делает все, чтобы избежать ее. Или паства постепенно покинет ее? Это с ней уже происходит, как происходит это и с Англиканской Церковью. Сведется ли она постепенно к одной из многих, как говорят англо-саксы, «деноминаций»? Вот что говорит по этому поводу о. Жозеф Муан, чью богословскую эволюцию я не могу одобрить, хотя в кризисе этом он отдает себе ясный отчет: «Очевидно, что история не движется вспять, поэтому в сегодняшнем социальном контексте возродить традиционные христианские общины нельзя. Но вспомним: как возникло Евангелие? В небольших группах знавших Иисуса людей и Его учеников … Немало новых общин, возникающих ныне во Франции и в Латинской Америке вдохновляются именно этой мыслью».[246] Подобное будущее уже давно предсказывал Церкви известный ясновидящий Марсель Лего. Всего вероятнее, римско-католическая Церковь распадется на небольшие группы, одни их которых, скорее философские по духу, станут проповедовать всеобщую любовь, другие замкнутся в скорлупе давно отжившего и насквозь ложного, но зато с детства им знакомого христианства, и, наконец, третьи, верные, это «малое стадо», сохранят мистическое содержание веры и примкнут к православным Церквям.

Были высказаны и другие, самые различные предположения. На эту тему писали столь многие, что я предложу читателю несколько имен почти наугад: Реми Шовен,[247] Клаудио Рендина,[248] Ален Шапелье,[249] Оливье Лежандр,[250] Жерар Луазо,[251] Анна Супа и Кристина Педотти[252], Жерар Фомеран,[253] Ханс Кюнг. [254]

Весь мир, а особенно Франция, вступают сейчас, как говорят в авиации, в «полосу турбулентности». Французские христиане пережили во время Великой Французской революции волну кровавых гонений. Позже, в 1879 году, в эпоху Комба, Гамбетты, Жюля Ферри, преследования начались вновь: четыреста конгрегаций были запрещены, женские и мужские монастыри опустели, тридцать тысяч монахов и шестьдесят тысяч монахинь были вынуждены эмигрировать в Джерси, в Англию, или в Бельгию, чтобы сохранить верность монашескому призванию. Все католические учебные заведения были закрыты. Даже сегодня, когда Церкви не испытывает таких трудностей, светская государственная идеология принимает формы, граничащие с нетерпимостью. Как говорил в одной из передач на канале КТО Эрик-Эмманюэль Шмит, «чтобы вступить в ряды сопротивления, достаточно объявить себя верующим»! Но сегодня худшая разновидность преследования – это преследование со стороны богословов. Другие гонения приходили извне, и направлены были лишь против верующих. Тогда как эти идут изнутри Церкви, и направлены они против веры. К счастью – можно даже сказать, чудесным образом – Бог не оставляет нас. По всему миру, как среди верующих, так и среди неверующих, даже среди мусульман[255], появляются люди, переживающие примерно то самое, что пережил апостол Павел по дороге в Дамаск. Несмотря на все заблуждения и предательства со стороны как католической, так и протестантских Церквей, Господь не отступает от них. Они все сохраняют в себе частицу истины и могут стать для каждого человека этапом на его пути к Богу. Не лишайте себя того, что каждая из них способна вам дать. Если вы католик, ходите к причастию, принимайте Тело Христово. То же самое верно и в отношении прочих религий. Мне отлично известно, что богословские споры, которым я придаю такое большое значение, могут показаться вам маловажными. Я остаюсь, однако, убежден в том, что не только в краткосрочной, но и в долгосрочной перспективе распространение Благовестия и проповедь Любви Божией останется невероятно затруднено, пока все эти заблуждения не будут признаны и исправлены.

Сегодняшний кризис будет расти вместе с кризисом, который переживает сейчас все общество; он будет суровым и продлится долгое время. Будьте готовы к этому. Если вы от всего сердца заранее готовы принять все то, пусть самое худшее, что Бог уготовал вам, духовные силы и мир в душе пребудут с вами всегда.

Что бы ни произошло с этим миром, что бы ни произошло с вами, ПОМНИТЕ, ЧТО БОГ ЛЮБИТ ВАС!

6. Счастье любить Бога

Кто я? Кому я обязан своим существованием? Моим родителям, конечно! Но кроме них, еще до них, кому? И зачем все это? Почему я оказался в этом мире, на этой планете и в этой стране, в этой культуре, в этой религии? Имеет ли все это смысл? Какой? И что мне нужно делать?

Я все это лично пережил и испытал в собственной жизни. Речь тут не о литературе. Я переживал это даже еще яростнее, ведь мир тогда только-только выбрался из худшей из войн в нашей Истории. Постепенно обнаруживалось, до какого предела могут дойти силы ненависти в сердцах людей! Человек, единственный среди живых существ этой планеты, совершал время от времени массовые убийства себе подобных, сопровождаемые пытками, изощренно продуманными способами, как унизить, как максимально увеличить страдания противников, прежде чем их окончательно уничтожить!

Но между двумя войнами всегда бывали периоды примирения, хорошего взаимопонимания на новых основаниях. Мне пришлось прийти к выводу, что мир как целое с момента своего сотворения не знавал даже и таких мирных периодов. У мира, в котором мы живем, два глубоко противоположных друг другу аспекта. С одной стороны, он чудесен: я не буду вам приводить лирическое отступление о красоте природы, гор, равнин, рек и океанов, закатов солнца и северных рассветов. Я не буду описывать невероятную фантазию разнообразных форм жизни на нашей земле, в воздухе или в воде…, все это вы и сами знаете. Но есть и другой аспект: за кронами деревьев, сквозь все мелодии птичьего пения, в глубинах океанов, вся эта изобильная жизнь оказывается лишь огромной частью невыносимой борьбы и охоты, когда каждый пытается уйти от преследователя, но сам в то же самое время преследует собственную добычу, необходимую для поддержания жизни. За невыразимым миром солнечного заката притаился переход от дневной охоты к охоте ночной и столь же безжалостной. Само наше тело оказывается полем борьбы, и не только на поверхности, но в глубине, между клетками. Мне бы хотелось, чтобы каждый из вас, в соответствии с присущим вам темпераментом, был более восприимчив к гармонии природы или к ее жестокости. Но, хотим мы того или нет, эти два аспекта налицо. Я знаю, конечно, что есть еще и эпизоды любви и рождения малышей, которые нас так всегда умиляют в фильмах о животных. Но речь ведь тут идет лишь о разновидностях общей схемы, поскольку этих малышей ведь тоже нужно кормить! Не бывает львов-вегетарианцев. Невинными жертвами становятся только травоядные животные, хотя сейчас начинают постепенно осознавать, что и сами планеты не столь уж и бесчувственны. И что тогда?…

Мой темперамент и чувствительность привели к тому, что я всегда был глубоко задет этим отпечатком зла в мире. Я мог бы впасть в полный нигилизм или в глубокое отчаяние, если бы довольно рано не осознал в себе некую силу, которая помогала мне, когда лучше, когда хуже, побеждать этот глубокий пессимизм.

Эта малая сила – молитва. В Римско-католической церкви не причащают младенцев, причастие, Тело Христово, дают детям лишь к 7 ли 8 годам. В 1938 голу мне было 7 лет и я готовился к первому причастию. В то время в воздухе уже чувствовалось приближение войны. Я помню, что вечером, в постели, я старался молиться как можно дольше, пока не заснул, молился о том, чтобы эта война не началась. Я думаю, что именно тогда произошла моя встреча с Богом. Не было ничего необычайного, никаких экстазов, внутренних слов, видения света или других феноменов… Но была уверенность в Его присутствии и внимании к тому, что я Ему говорил, уверенность, что я для Него важен, потому что Он любит меня; не то чтобы я был важнее других, нет, но Он любит нас всех, по-настоящему.

Я верю, что такая встреча с Богом, со Христом, и позволила мне пройти все эти годы испытаний, не потонув в отчаянии. Когда мне было 15–16 лет, мы жили в небольшом городке, пригороде Парижа. По окончании послеобеденных уроков, а это было около 17 часов, я почти всегда шел в собор, который был неподалеку от школы, и там, оказавшись в тишине и одиночестве, я молился. Это было в часовне Богородицы, Пречистой Божией Матери, за хорами собора, чудной готической церкви XIII века, уцелевшей при бомбардировках.

Во Франции философия входи в программу среднего школьного образования. У тех, кто выбрал естественные науки, было всего три часа философии в неделю. У нас, в литературной секции, было 9 часов в неделю, с преподавателем, который когда-то был верующим католиком, а затем стал коммунистом и атеистом. Я многим ему обязан, кстати, но не он помог мне найти смысл в жизни. Помогала мне моя скромная ежедневная молитва, помогала держаться в абсолютной тьме и полном непонимании этого мира, и даже в молчании Бога! Я ничего не понимал, совсем ничего, но продолжал доверять Ему, может быть, только оттого, что не видел, к чему еще можно прибегнуть.

Философы пытались объяснить столь невыносимое состояние мира при помощи различных теорий, которые в реальности оказывались просто еще одним способом сдаться перед лицом того, что есть и что невозможно изменить. Миру этому, чтобы он мог существовать, объясняют они, нужны сложные и часто противоречивые законы. Без этих законов и порождаемых ими напряженностей этот мир просто не мог бы существовать. Сам Бог со всем Своим разумом так и не смог придумать и сотворить мира попроще, без всех этих конфликтов. Корова, объясняют нам они, когда передвигается с одного место на другое, успевает раздавить по пути тысячи насекомых. Многообразие форм жизни и порождает само собой все эти конфликты. Но это же разнообразие оказывается источником красоты Вселенной. А теперь пойдите, попробуйте объяснить все это матери, которая только что потеряла ребенка! Французский философ Тейяр де Шарден, священник-иезуит, но также палеонтолог, дополнил такое традиционное объяснение понятием эволюции. Богу было физически (или метафизически?) невозможно сотворить мир, который сразу бы был совершенным. Состояние гармонии мира, совершенства, может возникнуть лишь в результате долгой эволюции. Но до этой последней стадии в мире будут править зло и страдание. Отец Тейяр, похоже, так и не объяснил ни в одном из своих произведений, почему Бог не мог сделать по-другому. Для него, сформированного палеонтологией, это казалось очевидным.

В этом мире, потрясаемом войнами, революциями, бунтами, заговорами, терактами, как найти всему этому смысл и как найти смысл собственной жизни?

«О, если бы нам быть, как наши предки, / Комком мокроты в теплоте болот, / Тогда и жизнь, и смерть зачатой клетки / Из нас сочилась бы, как мед из сот. // Листочек водоросли, холмик дюны / Насыпанной ветрами, стрекоза, / И крылья чайки были бы так юны, / И страшной болью жгли бы нам глаза», – восклицает великий немецкий поэт Готфрид Бенн, работавший хирургом во время последней войны.

Все хорошо помнят притчу французского философа Анри Бергсона: Мир мог бы быть счастливым и гармоничным, но все это счастье было бы возможно, только если бы где-то, вдали от взглядов, кого-то бы постоянно и жутко истязали. Но тогда, говорит философ, лучше уж небытие, не нужно никакого счастливого мира, все что угодно, только не этот кошмар!

Сколько раз я бы и сам уничтожил этот мир! Да, лучше уж ничто, чем эта бездна страданий!

Видимо, это совсем не тот мир, которого возжелал Бог! Это испорченный, неправильный мир. Даже если взять только одну эту постоянную борьбу за выживание, когда мы спасем свои жизни ценой жизни другого, в ущерб другим, то уже такого мира никак не мог задумать и захотеть создать Бог.

Я помню, как в своей автобиографии кардинал Ньюман (англиканский богослов, перешедший в католичество), пытаясь пояснить образ «Потерянного Рая», данный в первой книге Библии, привел один очень простой, но очень наглядный пример. Я передам здесь просто основную мысль: Спуститесь на улицу или в метро и посмотрите на головы людей. Очевидно, что перед нами выжившие в какой-то ужасной космической катастрофе, следы которой все еще хранят их лица. Это не сияющие счастьем творения, излучающие радость жизни, улыбающиеся, в расцвете сил, ощущающие на себе помощь всех и каждого и особенно любовь Бога. Не такой мир творил Бог. Это невозможно! Почитайте газеты, посмотрите телепередачи, повсюду люди убивают и уничтожают друг друга. Даже в операх, которые так любят русские, новые композиторы заменяют музыку звуками разбиваемой молотком посуды или скрипением двери и другими неприятными шумами. Это все отражения нашего мира!

В античной литературе мы читаем тексты стоиков, один из этих философов, утешая отца, потерявшего сына, говорит ему: «прекрасный сосуд разбился! Но ты ведь знаешь, что сосуды столь хрупки!». Буддисты, которые чем-то напоминают наших стоиков, так наставляют своих адептов, призывая их не слишком любить тех, кто делит с ними жизнь. Тогда, мол, они меньше будут страдать, если случится несчастье. Но это ведь отказ жить в полную силу, полу-суицид! И это опять ничего не объясняет, не проливает свет на то, почему мир находится в таком состоянии. Это просто попытка самозаговаривания, чтобы хоть как-то продолжать жить с тем, что есть.

Все подобные попытки объяснить состояние нашего мира обращаются не столько к фигуре Бога-Творца, сколько предполагают какого-то почетного далекого Бога, не имеющего никакой реальной связи с этим миром. Ученые сегодня все больше и больше открыты идее Бога как Творца всей бесконечности Вселенной. Но даже их согласие тут не так уж и принципиально. Как говорил Павел Евдокимов, французский богослов русского происхождения: «Существование Бога нужно не доказывать, а испытать на опыте». И это не просто игра слов. Он примыкает здесь к утверждению Евагрия Понтийского, монаха IV века: «Никто не может быть богословом, если он не видел Бога». Увидеть Бога, испытать Его на собственном опыте! Это единственное подлинное познание Бога, далекое от просто философских теорий. Но то, что познали на опыте все мистики, это не столько Его непомерность и могущество, сколько Его любовь. Бог есть Абсолютная Любовь. А значит, Он не сотворил мира, наполовину пожираемого ненавистью и страданием. От Него исходит только любовь. Опыт мистиков сегодня подтвержден свидетельством миллионов и даже десятков миллионов людей, которых на несколько мгновений считали умершими, которые на несколько секунд, а иногда минут, заглянули за черту, но потом вернулись обратно к жизни в нашем мире и принесли с собой необычный опыт того, что они пережили в состоянии временной смерти. Я собрал в своей книге целую антологию таких рассказов очевидцев: книга вышла и по-русски, она называется «Расслышать умерших». Рассказы эти варьируются, но общая схема остается неизменной: встреча с невообразимой, абсолютной, бесконечной Любовью, не зависящей от наших деяний. Ни малейшего упрека, ни малейшего желаний унизить. Конечно, здесь же приоткрывается и весь тот путь, который еще предстоит пройти, чтобы достигнуть такой Любви, но нет ничего, кроме любви. Эти свидетели не могут найти убедительных слов. Они чувствуют себя «утопающими» в любви, «раздавленными» любовью. Рассказ Книги Бытия передан неправильно. Бог никогда не изгонял нас от своей Любви! Это было бы самоотрицанием, отрицанием того, что составляет самую суть Бога. Такой Бог не создавал для нас покалеченный, изъеденный злом мир, словно ловушку, сделанную для того, чтобы посмотреть, как мы из нее выкарабкаемся. Он не ставит на нас опыты подобные тем, что мы сами ставим на мышах. Испытания, ужасы этого мира происходят не от Бога. От него не может происходить ничего кроме Любви, бесхитростной, нерасчетливой. Бог не играет с нами, нашими жизнями, нашими чувствами. Зло, существующее в мире сем, не может происходить от Него!

Вопреки тому, что рассказывают разные философы и даже богословы, Бог, Творец миллиардов галактик, отлично умеет сотворить мир без страдания и зла. Он это сделал, и миллионы тех, кто временно побывал за границей смерти, или мистиков об этом свидетельствуют. Они видели или, скорее, заметили во время своего краткого опыта эти иные миры, полные гармонии, радости, без страданий, но также без ненависти, соперничества, без желания властвовать, без гордыни.

Тогда откуда же происходит зло? Почему мы еще не в этих прекрасных мирах? Проблема в том, что, чтобы жить в таких мирах, в этих мирах любви, нужно быть способными любить так же, как любят те, кто в них уже живет. Любовь не навязывает себя. Она может родиться только совершенно свободно. Потому что любовь – это единственная вещь, которую Бог не может сделать, Он не может ее сотворить. Он может только ее вызывать, пытаться на нее навести, к ней вдохновить, подвести, но он не может ее создать. Он мог бы сделать нас в тысячу раз умнее, способными считать лучше, чем самый мощный компьютер. Он мог бы сделать нас способными летать, как птицы, или даже пронзать пространство, как ракеты. Он мог бы создать нас такими, что нам были бы нипочем все вирусы, огонь и вода. Бог сумел создать цветы, миллиарды цветов, самых разных. Он даже сумел создать улыбку счастливого ребенка, а это, возможно, вершина творения. Но он не может сделать нас машинами, способными любить. Эта загадочная сила, составляющая счастье святых, мистиков, тех, кто временно пересекал черту смерти, другой природы, отличной от всего остального. Роботы могут делать удивительные вещи, но они не могут любить. Бог ожидает от нас не механического повиновения роботов; ни даже покорности рабов или слуг, которые за это ожидают какого-нибудь воздаяния, может быть, повышения зарплаты или повышения в чине. Любовь столь чудесна, что даже Бог не может создать ее в нас, заставить появиться в нас, без нашего участия. Он может подарить нам возможность приобщиться к Его Любви, любить вместе с Ним, в Нем, но для этого Ему нужно наше согласие. Любовь всегда предполагает полную свободу. Бог не хочет, чтобы Его просто терпели; Он хочет, чтобы Его звали, ждали, надеялись, жаждали. Если мы Его не жаждем, Его любовь не сможет нас осчастливить. Это значит, что мы можем либо принять Его любовь, либо отказать Ему в этом. Похоже, что мы все на этой планете еще не приняли по-настоящему, не возжелали Любви Бога.

Франсуа Варийон, цитируя слова Мориса Зюнделя, великого швейцарского мистика и духовного писателя, размышляет над тем, что такое любовь:

«Любящий говорит любимому: “Ты моя радость”, что означает: “Без тебя у меня мало радости”. Или: “Ты всё для меня”, что значит: “Без тебя я ничто”. Любить – значит хотеть быть через другого и для другого… Выходит, любящий больше всех будет беднее всех. Бесконечно любящий – Бог – бесконечно беден…

Любовь и желание независимости несовместимы, разве что на поверхности. Любящий сильнее всех будет самым зависимым. (Что немыслимо, если Бог не есть чистая Любовь, т.е. если мы позволим воображению просто представить любовь как один из аспектов Бога, а не как само Его бытие, столь же бесконечно насыщенное, сколь чистое, – Ф.Б.). Любящий говорит любимому: “Я не могу посмотреть на тебя свысока, не потеряв любви” Если любящий в чем-то превосходит любимого, его любовь останется любовью лишь в акте отрицания собственного превосходства и уравнивания себя с любимым. Любящий сильнее всех будет смиреннее всех. Вот почему невозможно видеть Бога в истине Его существования иначе как через Христа, ознаменовавшего Божественное смирение жестом умывания ног».

Я уверен, что многие верующие внутренне продолжают диалог с кем-то из тех умерших, кого они сильно любили при их жизни, или со своим ангелом-хранителем, Божией Матерью или даже с самим Богом. Для меня, чаще всего, это разговор со Христом. Нет, я не чокнутый, я знаю, что кто угодно мне может возразить, что это я сам по очереди задаю вопросы и даю на них ответы. И в чем-то это верно. Но святые и особенно мистики все это знали и все же практиковали подобные внутренние диалоги, и нередко потом дальнейший ход их жизни и определенные ее обстоятельства служили подтверждением того, что диалог этот был настоящим. Итак, со Христом, с Богом, я продолжаю свой внутренний диалог и я чувствую, верю, что Он принимает меня и в самом деле мне отвечает. Более того, я очень хорошо чувствую, когда такие ответы даю я сам, вместо Него. Когда я отвечаю сам, ответ звучит фальшиво. Тогда как с Ним я могу позволить себе все, что угодно, – шутить, говорить ерунду. Он настолько меня любит, что с Ним я могу делать и говорить что угодно…, как ребенок со своим отцом или матерью, как с кем-то, кто останется со мной в любой ситуации, и не для того, чтобы меня контролировать, но чтобы меня оберегать, при необходимости даже от самого себя, как с кем-то, кто знает обо мне все, но тем не менее любит меня. Так любить Бога – значит участвовать в Любви, которой обмениваются друг с другом Три Божественных Личности. Все мистики, даже нехристианские, это поняли, но конечно, не в тринитарном контексте, что понятно.

Итак, в глубине меня самого есть эта немыслимая свобода с Богом. Но речь тут идет не о какой-то уникальной привилегии. Бог любит вас всех одинаково, каждого из вас. Просто вы не осмеливаетесь в это поверить. Не думайте также, что, при вашем социальном положении, Бог не может заинтересоваться вами наравне с каким-нибудь влиятельным в обществе персонажем. Будь вы дворник или император, Бог любит вас одинаково, т.е. бесконечно. Примите сполна то место в мире, которое дал вам Бог, и, взяв это за отправную точку, начинайте искать, чего Бог ожидает от вас.

Каким бы невероятным это вам ни казалось, этот Бог, творец миллиардов миров, умирает от любви к каждому из нас. Он готов отдать свою жизнь на кресте неисчислимое множество раз за каждого из нас, если это может помочь нашему спасению. Это еще в XIV веке утверждала английская писательница-мистик Юлиана Норвичская. Точно также мы никогда не увидим в Боге ни гнева на нас, ни даже малейшей вспышки негодования, но только бесконечное сострадание.

Бог любит нас бесконечно, что бы мы ни сделали, и когда Он прощает, то это всегда лишь для того, чтобы привести нас к Себе, никогда не для того, чтобы унизить. Все это хорошо прочувствовала француженка Габриэлла Босси, мистик прошлого века. Габриэлла не жила в монастыре, где уходят с головой в молитву. Она не основала никакой религиозной или благотворительной ассоциации. В ней не было ничего необыкновенного. У нее были художественные дарования: она писала небольшие пьесы, скетчи, для девичьих пансионов и сама делала к ним декорации и костюмы. Просто на протяжении всех этих занятий она все время вела внутренний, непрерывный диалог с Иисусом.

Вот как однажды, во время одного из таких диалогов, Он ее простил: «Расскажи боль твоих прегрешений, не столько потому, что они тебя запятнали, сколько потому, что они Меня ранили. Потому что у тебя было это грустное дерзновение ранить Богочеловека, отдавшего свою жизнь за тебя. И ведь ты это знала. Ты через это переступила и прошла перед Его взглядом, с болью следившим за тобой, ты сделала то, что хотела, и чего Он не хотел.

Познай же эту муку – бесслезную муку – в том обновленном желании, которое поведет тебя к смиренной любви, к чувству собственного ничтожества. Тогда Я устремлюсь к тебе, как орел, жаждущий схватить добычу и взмыть с ней вверх, и Я унесу тебя в уединенные аллеи запертого сада. Ты захочешь рассказать Мне о прошлом. Я закрою тебе рот рукой. Ты услышишь нежные слова Милосердия, которые растопят твое сердце».

Наши «прегрешения» не отрицаются, но их воспринимают не как «оскорбления», а как раны, нанесенные Божественной Любви, и Бог не хочет, чтобы мы заново мусолили прошлое, даже ради просьбы о прощении. «Я закрою тебе рот рукой».

Но, конечно, такая любовь предполагает безмолвное, но страшное ожидание такой же любви в ответ на свою. Прочувствовали ли мы, мы все, все Человечество, эту Любовь как чрезмерную, слишком давящую, слишком абсолютную и требовательную? Однако эта же Любовь умет быть деликатной, терпеливой, скромной. Когда Бог склоняет нас к чему-нибудь, Он никогда не настаивает. Если мы Ему отказываем, Он тут же удаляется. Понаблюдайте за собой, внутри себя. Вы это почувствуете, при условии внутренней честности.

Когда же было отказано такой Любви? В самой начале сотворения человека, как в символическом рассказе библейской Книги Бытия, который кардинал Ньюман представил в образе изначальной духовной космической катастрофы? Но мы знаем теперь, что на глубинном уровне реальности время не существует. Тогда, если зло оказалось столь могущественно в мире, то это, возможно, потому, что значительная часть этого мира отказывает Божественной Любви сегодня, сейчас, в каждый момент. Вероятно, нужно провести различение между причиной и последствиями. Последствия разворачиваются во времени. Их мы видим много, даже слишком много.

Но причина, она, как позволяет нам понять современная физика, может оказаться за рамками времени. Символический рассказ о первородном грехе Адама и Евы в Библии, вероятно, соответствует глубинной истине. На иврите «Адам» значит «Человек». Мы все являемся Адамом. И если на уровне, недоступном нашим органам чувств, не существует времени, то невозможна и реинкарнация. Не может быть ни предшествовавшего воплощения в другом существе, ни последующей реинкарнации в новом облике.

Люди отказались войти в эту игру бесконечной Божественной Любви. Они потребовали себе права самостоятельно искать свое счастье. А мы уже заметили, что Любовь не навязывает себя.

Современная наука все больше и больше склонна признать, что дух и материя не составляют две стороны одной медали. Некоторые специалисты по квантовой физике, как Эмануэль Рансфор, австрийский физик, пишущий чаще всего по-французски, приходят к гипотезе «психоматерии» или «голоматерии».

Те, кому довелось читать мои книги, знают, что я придаю большое значение свидетельствам тех людей, кто уже окончательно пересек черту смерти и достиг мира иного, но кому удалось разными способами вступить в контакт с нами. Речь идет, главным образом, о текстах, полученных при помощи «автоматического письма», – термин этот обычно используется в эзотерике для обозначения соответствующего процесса. Получатель сообщения держит карандаш, но не сильно, только чтобы тот не упал, и невидимая сила начинает двигать карандаш между пальцами и писать слова, а затем и целые тексты. Сначала обычно это просто каракули, но постепенно они приобретают форму букв, а затем появляются и целые слова.

Эту область я достаточно хорошо изучил, литература по ней есть на всех языках. Есть, конечно, и по-русски. Я должен констатировать, что большая часть таких сообщений, не важно, на каком языке они получены – будь то на немецком или испанском, на английском или итальянском, – не содержат ничего интересного, как и сообщения на французском. Идет целый поток подобных «откровений», одни неправдоподобнее других, иногда просто неинтересные, а иногда опасные и даже очень вредные, большинство читателей подобных сообщений просто не в состоянии провести между ними хоть какие-то самые необходимые различения.

Однако некоторые из этого потока сообщений оказываются исключением и могут представлять порой даже очень большой интерес. Это, в частности, относится к сообщениям Пьера Моннье, юного французского офицера, погибшего в 1915 году во время Первой мировой войны, и отправлявшего сообщения своей матери вплоть до 1937 года. Эти тексты хорошо известны под заголовком «Письма Пьера». Многие отрывки из них я приводил в своих книгах «Расслышать умерших» и «Христос и карма» (обе они переведены на русский язык). Итак, 14 апреля 1920 года из мира иного Пьер Моннье объяснял свое матери: «Вы еще не умеет сочетать друг с другом проявления, которые кажутся вам диаметрально противоположными… Наука вскоре покажет вам материальность духовных эманация и духоносность материи, что в корне уничтожает границу между двумя мирами, несхожими во внешних проявлениях, но идентичными в сумме, поскольку материя и дух будут одним и тем же, просто явленным с разной степенью конденсации».

Если дух и материя и в самом деле так близки, одно предполагает другое, то мы лучше сможем понять возможность перехода тела Христова от плотского состояния к состоянию духовному, и даже наоборот, поскольку доминирующим оказывается то материя, то дух, чем и объясняются различные Его появления в нашем мире, например, когда Он предстал Марии-Магдалине, путникам по дороге в Эммаус, в горнице при закрытых дверях, или рассказ в конце евангелия от Иоанна о том, как Христос на берегу озера ждал рыбачивших апостолов, вплоть до сцены Его Вознесения. Все эти взаимопереходы от телесной явленно-сти в материи до исчезновения в мире ином, мире духа, не так уж и необычны, таким переходом от нашего материального, плотского мира в мир духовный будет и Христово Воскресение, а иногда возможны и обратные феномены, как, например, во время некоторых явлений Христа в этом мире.

Нетрудно тогда понять и то, что наши мысли, наши чувства тоже могут воздействовать на мир, в котором мы живем. Структура этого мира зависит от творческой силы Бога, которая не что иное как сила Любви, но также и от силы наших мыслей и наших чувств, а в них, конечно, уже не только любовь. Очень часто ими правит зависть, ненависть, движет гордыня. И все-таки мы не полностью испорчены. Мы способны и на чуточку любви. Но посреди нас присутствет великая сила Любви, т.е. сила Христа, с нами и, конечно, в нас. Но точно так же, посреди нас и в нас, есть и сила ненависти и гордыни, тоже довольно мощная. Предание дало ей имена: Сатана, Люцифер, дьявол, черт.

Позвольте еще раз процитировать Пьера Моннье: «Итак, братья, войдите в самих себя и посмотрите, из-за какого бегства ваша душа потеряла силу. Великая рана появилась от вашего эгоизма, родившегося от гордыни, главной движущей силы греха на земле. Князь мира сего, дьявол, это сама гордыня, именно он толкает людей на путь погибели с помощью пагубной лести, разрушающей душу».

Бросим взгляд на Историю мира. Вы быстро поймете, что народы подталкивала часто к массовым убийствам и катастрофам безумная гордыня, будь то гордыня Наполеона, Гитлера или стольких других..! Но одни эти подверженные гордыне деятели ничего не смогли бы сделать, если бы их безумие не разделили с ними целые толпы людей, захваченных все той же гордыней.

Счастье любить Бога! Мы уже хорошо знаем счастье быть любимыми Богом. Легко согласиться, что чувствовать себя любимыми Богом так чудесно, что это опыт, полный радости. Эта любовь может иногда проявляться с чрезмерной силой, порой даже похожей на насилие, о чем свидетельствуют все мистики, испытавшие эту Любовь в своих экстазах, а также те, у кого был опыт околосмертных переживаний. Они чувствовали себя «затопленными», «подавленными» любовью. Но это был очень краткий, почти мгновенный опыт. После него остается воспоминание о пережитом, но само это чувство не длится. Однако, воспоминания об этом исключительном опыте могут быть основанием для того, чтобы потом всю жизнь искать Бога. Они действуют, как ностальгия, прекрасное и ужасное чувство.

Но чаще всего Бог дает почувствовать свою Любовь очень простым способом, в чудесной нежности. О! Конечно, в мире сем существуют удовольствия и радости более сильные и великие, как радость разделенной любви или любовь к ребенку, которому все можно дать. Но в той любви, которую с такой нежностью порой дает нам почувствовать Бог, есть столь необычная чистота, какую не найти ни в каких наших земных любовях, и счастье это растет постепенно, по мере нашего ответа. А значит, оно может превзойти любое земное счастье.

Но это счастье чувствовать себя действительно любимыми Богом тоже не всегда и не всем даровано. Сколько верующих, подлинно верующих, людей молитвенных и щедрых, его не познали. Хотя от этого они не менее любимы Богом. Но Бог каждому дает по его надобности, в зависимости от личного продвижения по духовной лестнице, но также в зависимости от миссии человека в той среде, в которой он живет.

А еще, чтобы испытать Божественную Любовь, нужно открыть Богу свое сердце. Многие мужчины и женщины живут, наподобие сомнамбул. Они работают, развлекаются, стараются забыться и никогда не задаются вопросом, зачем они в этом мире, не хотят узнать, что ожидает их после. Похоже немножко на сказку, словно бы злой волшебник коснулся их волшебной палочкой, и не для того, чтобы усыпить их на сто лет, как в «Спящей красавице», а чтобы превратить их в движущиеся и вроде бы пробужденные фигуры, но так и не пришедшие в сознание, в «живых мертвецов» или «зомби», как в некоторых фильмах ужасов. Но да, все так и есть, и этот злой волшебник, который всеми способами пытается заставить нас отвернуться от самого главного, это Сатана, всеми способами пытающийся извратить творение Божие, особенно самую тонкую и значимую его часть – человеческое сердце.

Важно продумать и понять, что Бог никоим образом не отвечает за то зло, которое пожирает и убивает Его творение. Он не виноват! Даже наоборот, своим Воплощением Он пришел разделить с нами нашу нищету и помочь нам из нее выйти. Он стал жертвой с нами и за нас. Он, действительно, способен все это понять. Для себя лично я потратил целые годы на то, чтобы объяснить полную невиновность Бога в том зле, которое непрестанно разрушает мир то в одном, то в другом месте. Умом я это осознал и в самом деле в этом убедился. Но каждый раз, как только предстают передо мной новая трагедия, новая чудовищная жестокость, новый кошмар, я чувствую, как во мне поднимается новое, глухое, не артикулируемое до конца, но неуничтожимое обвинение против Бога, которое я напрасно пытаюсь в себе подавить. Почему Ты это допустил, почему не вмешался прежде? И пока мы не придем к убеждению в полной невиновности Бога, мы не сможем действительно Его полюбить. Перед каждым новым кошмаром, которые все множатся и множатся в мире, я знаю, что Бог страдает от этого больше меня, потому что любит больше меня и потом что страдает непосредственно в страдающих людях. Нужно все это не просто понять умом, но психологически пережить в глубине души. Нужно пропитать этой убежденностью свое подсознание, чтобы это зловещее обвинение против Бога не поднималось из глубин нашего сердца. Тогда мы сможем познать великое счастье, тогда мы сможем отдать себя сполна Божественной любви, наслаждаться счастьем быть любимыми Богом даже в сердцевине страданий этого мира. Но тогда мы сможем, постепенно, прийти к еще одной радости, несомненно, новой для большинства из нас, радости, которая станет настоящей поддержкой во всех испытаниях нашей жизни: к счастью любить Бога.

Потому что бывает счастье, еще большее, чем счастье быть любимыми Богом: любить Бога. Мистики испытали и это тоже, и они знали, что Бог радуется этому. Каким бы невероятным это нам ни казалось, Бог, творец миллиардов миллиардов миров, смиренно ждет у наших дверей, кода мы откроем Ему дверь своего сердца, когда мы Его полюбим. Это безумие, правда! Сделать Бога счастливым, полюбив Его! Но омовение ног, о котором вспоминает отец Варийон, это то же самое. Такая задача обычно дается жене хозяина дома. Ее могут возложить на рабов-чужеземцев, но не на рабов-евреев, иудеев, как и сам хозяин. Об этом говорит одна деталь: Иисус сначала, взяв полотенце, препоясался, а затем этим полотенцем вытер ноги своим ученикам, служа им, как раб, как говорят об этом специалисты. Вот какова сила этого жеста! Бог занимает рядом с нами, при нас, положение раба-чужеземца, того, с кого могут потребовать все, что угодно, даже самую унизительную службу. Этот эпизод нам рассказывает евангелист Иоанн, в том самом месте, в каком все остальные евангелисты говорят лишь о последней пасхальной трапезе Тайной вечери с учреждением таинства евхаристии. Но для евангелиста Иоанна, который один рассказывает нам этот эпизод, он очень важен. Бог, творец миллиардов миллиардов миров, показывает нам этим жестом, что Он готов опуститься на колени перед каждым из нас, чтобы омыть нам ноги. Я ничего не придумываю. Лишь разъясняю, что значит этот эпизод из Евангелия от Иоанна. Иначе, с какой цель рассказал он нам эту сцену? Это снова безумие! Мы не можем даже вообразить всю силу такой Любви. Это превосходит нас! Да, конечно, Бог бесконечен и всемогущ, но это бесконечность Любви. Такую любовь понемногу начали – еще не понимать, нет, но испытывать на себе – святые и те, у кого был опыт временной смерти.

Счастье любить Бога! Его можно измерить, сопоставив с несчастьем тех, кто его познал, а потом внезапно потерял. Этого счастья не испытывала больше Мать Тереза Калькутская, святая Тереза, сегодня канонизированная Католической церковью. Она не потеряла веру в существование Бога, что ей порой приписывают, но не испытывала больше никакой любви к Богу. Она произносила слова любви на литургии или в псалмах, но эти слова больше не имели для нее эмоционального веса, они были столь же пресны, как записи телефонной книги или расписания поездов. Ужасная потеря! Жуткое испытание! Не потому, что она заслужила это в глазах Божиих Но бывает так, что Бог хочет приобщить своих святых к своим Страстям, дать им разделить с Ним Распятие, как это было со святым Франциском или падре Пио, или свое одиночество на Кресте, как это было с другими.

Из любви к нам Он нас сотворил. Он хочет чувствовать, что мы счастливы этим, и если мы действительно счастливы Его Любовью, Он это узнает по ответу нашей любви. Такое ожидание Бога прочувствовали многие мистики. И все они были этим удивлены, ошеломлены.

Но иногда Бог идет еще дальше. Он требует нашей любви, выпрашивает ее; он почти умоляет. Так, у Габриэллы Босси: «Ты всегда удивляешься Моей Любви? Да, это безумие Бога. Это важное объяснение. Просто верь в эту Любовь Всемогущего Существа, отличного от вас… Покорись этой любви и проси благодати. Возьми Мою Любовь, чтобы любить Меня». Речь тут и в самом деле идет о Всемогущем существе, но «отличном от нас».

«Странно, не правда ли, что тварь может утешить своего Бога! Моя любовь опрокидывает роли, как новое средство для вас, как нежная защита, которую вы можете Мне дать». Зюндель и Варийон хорошо поняли такое «опрокидывание» ролей, которое предполагает истинная Любовь.

«Не оставляй Меня!.. Я, как наполненный страхом ребенок, который умоляет не оставлять его одного… Я вижу ад отверстым и Я Один должен отражать его происки: молись вместе со Мной!»

Последний текст кажется уже превосходящим всякую меру, но не стоит забывать, что своим Воплощением Христос теперь в каждом человеке, а значит в сердцевине всех ужасов человечества, всех пыток всех концентрационных лагерей во всех странах. Борьба между Добром и Злом, между Любовью и Гордыней разворачивается в каждом из нас, борьба между Христом и Дьяволом. От нас зависит, к какой стороне мы примкнем, с кем рядом хотим сражаться.

Вы тоже можете вести в Богом внутренний диалог всю вашу жизнь, сквозь все обстоятельства вашей жизни, пытаясь исполнить волю Божью, Его замысел о вас. Это первый способ любить Бога.

Примите сполна страну, в которой вы родились, ее язык. Примите свое социальное положение. Возможно, вы сможете исправить все это в зависимости от обстоятельств и по воле Божьей. Я родился в верующей католической семье. Я стал священником Католической церкви, а в конце долгого пути стал православным священником. Самое главное – это то, что происходит в вашем сердце. Это влияет на судьбы мира, будь вы дворник или император, неважно. Главное – любить Бога и искать исполнить Его волю.

Но любить Его – значит также, что мы пытаемся понравиться Ему и сделать то, чего Он ждет от нас. В этом некоторые из нас, под влиянием Сатаны, Ему отказывают. При этом происходит как бы постепенно усовершенствование сознания. Сначала мы делаем то, чего Он ждет от нас в самых важных вещах, но делаем то, что нравится нам самим в том, что нам кажется второстепенным. Но в Любви важно все. Любовь Бога чудесна, но она также требовательна. Он дает все, но и хочет всего. Итак, нужно постепенно учиться приводить к совпадению то, что любит Он, с тем, что любим мы. Это обращение сердца, замена ветхого человека новым, о которой говорит апостол Павел.

Чтобы прийти к такому совпадению воли Божьей с нашей волей, нужно постепенно привыкнуть делать все, что мы делаем, с Ним, для Него, даже если речь идет о самых незначительных вещах. И тогда это счастье любить Его станет все более и более постоянным, все более и более интенсивным, потому что это будет уже участием в той Любви, которой Бог любит Себя Самого, Любви внутри жизни святой Троицы.

Итак, столь долго, насколько Бог вас этим одарит, развивайте в себе это счастье любить Бога, развивайте ради вашего собственного счастья, но и ради еще большего счастья, огромного счастья Бога, того счастья, которое вы даже не можете вообразить, и которое Он испытывает, любя вас и чувствуя в ответ вашу любовь, потому что Его любовь «отлична от нашей»!

Заключение

Главная задача состоит не столько в достижении единства Церкви, сколько в восстановлении полноты христианской веры. Для этого Церкви Запада должны порвать со своим рационалистическим прошлым и вновь довериться свидетельствам тех, кто пережил реальную встречу с Ним, а не рассуждает о Боге, не зная Его: «Тот не богослов, кто не видел Бога», гласит старая поговорка, донесенная до нас Евагрием Понтийским. Похоже, что в католической Церкви намечается возврат к мистикам, и результаты уже дают себя знать. Так, совсем недавно о. Пейру, организатор канонизации Марты Робин, выступил по телевидению с рядом лекций, настаивая на преемственности между Мартой Робин и Св. Терезой из Лизье. Св. Тереза, объясняет он, имела смелость верить в то, что любит нас не только Сын или Дух, но и сам Бог Отец. Она даже обращалась к нему, зовя его «папой»! Св. Тереза явилась Марте Робин, чтобы доверить ей продолжение своей миссии. О. Пейру настаивал на новизне такого почитания Отца в католической Церкви, отмечая, что влияние Св. Терезы прослеживается даже в ряде решений последнего Ватиканского Собора. Но ведь сама «новизна» этого богопочитания свидетельствует о том, что за два прошедших тысячелетия католическая Церковь так и не научилась говорить о Любви Божией! Конечно, в наши дни как священники, так и верующие очень много говорят о Любви Божией и о Боге как Абсолютной Любви, но не на языке официального богословия, а, как это всегда и было, на языке мистиков и святых! Папа Франциск много сделал для того, чтобы эту веру в Любовь Божию распространить. И все же благочестие такого рода продолжает восприниматься в католической Церкви как новшество и сталкивается с молчаливым сопротивлением на самом верхнем уровне иерархии. Бог католиков и протестантов был строгим и карающим Судией. Список грехов, за которые Он отправлял людей в ад, был поистине бесконечен. Туда можно было угодить порой за сущие пустяки. Исполняемый в чине погребения гимн «Dies irae» прекрасно передает ужас, охватывавший христианина при мысли, что однажды и он предстанет перед Судией: «День гнева, тот день, когда мир обратится в пепел… Какой ужас охватит всех в ожидании Судии, грядущего со строгостью испытать нас…» Мы все слышали грандиозную музыкальную версию Dies irae из Реквиема Берлиоза. Вот он, Бог Блаженного Августина! Его же вы найдете в фильмах Карла Дрейера и Ингмара Бергмана. Тогда как в православных храмах звучит при отпевании гимн Аллилуйя! Так празднуют православные христиане возвращение сына в отцовский дом!

Я полагаю, что спасти Церкви и вернуть их к единству может лишь возврат к свидетельству мистиков. Нужно, однако, опасаться ложных мистиков, ложных чудес и ложных явлений. Здесь я могу лишь отослать читателя к работам Иоакима Буфле, и в первую очередь к его книге «Фальсификаторы Бога». Этот историк является автором ряда строгих исследований, посвященных святым и мистикам. Он не довольствуется проверкой подлинности исторических фактов, но принимает во внимание духовную и богословскую значимость оставленных мистиками свидетельств. При этом он отнюдь не наивен. Именно он первым объявил ложными «явления» в Междугорье, прекрасно понимая, что большинству духовенства это придется не по вкусу. Вот что он говорит по этому поводу в журнале Ла Круа: «Начиная с первых явлений в Междугорье появились сообщения о восьми сотнях подобных явлений по всему миру – от Австрии до Канады и от Австралии до Аргентины… В Соединенных Штатах появилось немало людей, уверяющих, что первое видение им было во время паломничества в бывшую Югославию, за которыми, после возвращения, последовали еще видения. Другие рассказывают, что видения явились им после благословения Вики, одной из тех, кому были видения в Междугорье. Со времени явлений в Фатиме в 1917 году не проходило, насколько я знаю, ни года без сообщений о новых видениях Девы Марии. Но после событий в Междугорье сообщениям этим не стало конца».[256]

Вы сами видите, что обращаться к мистическому опыту как попало нельзя. Здесь, как и в области паранормальных явлений, многие авторы ищут не истины, а популярности, выдают себя за специалистов и вольно или невольно вносят путаницу в вопрос. В этих областях как нигде необходимы скрупулезность и большой опыт.

Нужно также отдавать себе отчет в том, что большинство мистиков не были богословами. А это значит, что они говорили на языке своего времени и мыслили его категориями. За их речью, прислушиваясь к буквальному рассказу о том, что они слышали, видели и испытали, приходится угадывать то, что ими было пережито на самом деле. Порой объяснение пережитому ими опыту лучше искать не у них самих, а в совершенно другой, им не знакомой богословской традиции. Несколько примеров подобных случаев я привожу в своей книге «Чтобы человек стал Богом». Такие мистики являются лучшими свидетелями Любви Божией.

Богами «по причастию» призваны стать мы все. Это требует от каждого из нас личного духовного поиска. Но поиск этот не может происходить в полной изоляции. Большинство из нас не сможет обойтись без поддержки человеческого сообщества. Это хорошо чувствуешь, читая, например, рассказ немецкого священника Франца Штока. Приняв предсмертную исповедь более чем у тысячи приговоренных к расстрелу бойцов французского сопротивления, он оказался, в свою очередь, в американском лагере для военнопленных в районе Шербурга.[257] Там он с большим трудом добивается разрешения установить палатку для совершения мессы. Поначалу она остается пустой, но мало-помалу люди начинают стекаться к нему, хотя бы лишь для того, чтобы побыть вместе. Постепенно к ним начинают возвращаться религиозные воспоминания детства, всплывают в памяти гимны причастия и рождественские песнопения. К священнику приходит все большее количество заключенных, радуясь возможности собраться вместе и поговорить о пережитом во время войны, о Боге, о смысле жизни. Многие вновь после долгих лет приступают к причастию. Мы чувствуем из рассказа, насколько эти моменты драгоценны для них. Не все мы созданы быть анахоретами и отшельниками. Большинство из нас обретает бога в общении и взаимной любви.

В Латинской Америке, по мере того, как Церкви пустеют, повсюду возникают евангелические общины. Они объединяют сегодня более 600 миллионов верующих, так что к ним принадлежит сегодня приблизительно каждый четвертый христианин. Эти общины не держатся одного и того же учения. В каждой церкви есть пастор, который волен учить по-своему. Объединяет их всех лишь Евангелие. Однако большинство верующих чувствует потребность найти единомышленников, разделить свою веру с другими, и это приводит к возникновению все новых общин. Здесь и «Церковь последних времен», и «Церковь последних апостолов», и «Церковь Святого Духа», и бразильская «Церковь новых апостолов». Во Франции это «Харизма», «Встреча», «Христианский центр», «Церковь бога во Франции»… Каково будущее подобных Церквей? Но то же самое происходит и у католиков. Традиционные религиозные ордена среди молодежи не популярны, но зато возникает множество новых общин, связанных с иерархией, но не слишком от нее зависимых. За этим стоит все то же стремление к объединению, притом, чаще всего, в небольшие автономные общины. Но ведь именно из таких маленьких общин и выросла две тысячи лет назад наша Церковь. Каким образом будет передаваться вероучение в новых условиях? Сумеют ли оставшиеся католики выйти из кризиса и найти себя вновь, не впадая в закостенелый консерватизм? Удастся ли православным Церквям преодолеть свои споры и разногласия? Ведь им предстоит еще сыграть в истории важнейшую роль! Но для этого им необходимо, по моему мнению, не порывая с национальной Церковью, в недрах которой они возникли, стать независимыми и образовать объединенные поместные Церкви. Ассамблея Православных Епископов Франции (AEOF) является, на мой взгляд, первым шагом к достижению такого единства, хотя считать ее окончательным решением еще рано. В каждой из европейских стран сейчас больше православных, чем в некоторых древних патриархатах. Настала пора, когда они могут объединиться в независимые автокефальные Церкви. Но повсеместно личные духовные искания становятся для людей намного важнее, нежели принадлежность к той или иной иерархии. Развивается христианство по сути своей внутреннее и свободное. Общение между христианами не замыкается конфессиональными перегородками. Не об этом ли говорил Христос Мирне в Дамаске, в явлении, о котором мы упоминали в начале книги: «Скажи моим чадам, что Я хочу их единства и что мне не угодны те, кто ломает комедию, делая вид, будто ради этого единства трудится. Иди и возвести это им».

Люди по всему миру молятся Богу испокон века. В странах Азии повсюду можно видеть полные людей небольшие храмы, тогда как огромные монастырские комплексы опустели. Может возникнуть впечатление, будто получив доступ к достижениям современной науки и проникнувшись духом рационализма, общественная элита этих стран утратила всякий интерес к вере и религиозной практике. На самом деле ничего подобного! Даже крупные бизнесмены международного масштаба, инженеры, сотрудники новейших исследовательских лабораторий, получившие строго научное образование, продолжают молиться по-своему о семейном благополучии, о здоровье близких, об успешной сдаче экзаменов… Кому молятся эти люди? Порой это просто покойник, известный в округе при жизни своей исключительной щедростью, а возможно, и даром целительства. Да и мы, католики, при глазных болезнях обращаемся с молитвами к одному святому, при кожных – к другому, а «в безнадежных случаях» – к святой Рите. Их молитвы не менее доходчивы, нежели наши, и надеюсь, приносят, по мере соответствия воле Божией, такие же благие плоды. Многие обращаются с молитвой к Будде, как если бы он был Богом, точно так же, как молятся многочисленные католики кюре из Арса, падре Пио или Св. Терезе из Лизье. Так или иначе, все эти молитвы доходят до Бога, так как взывают молящиеся, в конечном счете, к Его любви. Тысячи и миллионы людей разных цивилизаций и верований – древних египтян, греков, римлян, ацтеков, инков, китайцев, индусов, японцев – многие тысячелетия возносили к Богу свои молитвы. И молитвы эти, конечно же, были Богом услышаны, тем более, что Бог воплотился во Христе, и молился в них всех поэтому сам Христос. Все мистики в один голос говорят нам о том, что когда мы любим Бога, в нас любит Себя сам Бог. Сам Христос внушил Софоклу монолог Антигоны! Пытался Он вдохновить и наших богословов и экзегетов, но они, к сожалению, попали уже под влияние кое-кого Другого. Хотя Господь и открыл нам в притче о блудном сыне, что его любовь абсолютна и безусловна, понять Его они оказались не в силах! Изыди же, Сатана!

Церковь, духовенство, миссионеры – все они призваны были эту любовь возвещать. Но Церкви Запада, несмотря на все свое могущество и богатство, сделать этого уже не смогут. Ватикан радуется установлению дипломатических отношений с Великобританией, и папа Франциск отправляется туда в ноябре с визитом! Какая дипломатическая победа! При том, что во всех странах традиционного христианства вера находится уже при смерти. Давайте же не будем продвигать христианство как торговую фирму, беспошлинно торгующую своими товарами по всему миру. Бога такими методами не привить. Миссионеры католической Церкви (все менее многочисленные) могут предложить лишь веру, которая на самом Западе больше никому не нужна. Дело в том, что в деле веры важно ее качество, а не демонстрация силы. Даже такой организации, как Опус Деи, с ее могуществом и сферой влияния не удается сдержать упадок католической Церкви. Хотя именно восстановление влияния и авторитета этой Церкви провозглашается ими своей главной целью, и они посвящают ей куда больше усилий, нежели распространению Любви Божией среди людей!

Каким образом дела будут развиваться дальше, мне неизвестно. Но я абсолютно точно знаю, что Бог нас никогда не оставит и всегда воздвигнет среди нас новых святых, способных наставить нас на правильный путь. Все больше надежды приходится возлагать на Евангелие и на действие Бога в наших сердцах. Но все те люди, что молятся и молились всегда, знают ли они, что происходят от Бога, который создал их из Любви к ним и ожидает взамен их любви? Знают ли они, что Он любит их, каждого из них, безусловной и бесконечной Любовью, смиренно – да, смиренно – ожидая от них ответной любви? Теперь, когда грандиозные церковные структуры ушли в прошлое, каждый выберет себе общину, которая ему подходит. Бог есть Любовь, а любовь всегда предполагает свободу!

Владыка Ходр, православный епископ Гор Ливанских, любит говорить так: «Различие между людьми сводится к тому, что христиане дают своему спасителю имя, тогда как другие не именуют его. Но Спаситель у тех и других один.»[258] Как далеки эти слова от учения Блаж. Августина!

Единственное преимущество христиан перед верующими других религий должно было бы состоять в том, что они лучше знают, до какой степени Бог нас любит. Но мистики всех религий давно уже это поняли и познали на опыте! Так будем же говорить о безумной любви Бога к людям, явленной нам во Христе, о тайне нашего единения, нашей сопричастности друг другу по ту сторону пространства и времени, о таинственном действии Бога в сердце и жизни каждого человека – будем говорить обо всем этом, потому что это истина и это чудо! Мы все будем спасены, если захотим этого, но спасены Любовью Божией, безумной Любовью, воплотившейся ради нас с вами!

Резюме

Все христиане считают себя последователями одного и того же Иисуса Христа. Но понимают они Его и следуют Ему по-разному. Поскольку богословие наложило неизгладимую печать, как на жизнь всего общества, так и на личную, интимную жизнь каждого верующего, можно говорить о существовании двух глубоко различных форм христианской цивилизации. Западная ветвь христианства утратила сегодня свое богословское и духовное содержание. Она выродилась в абстрактный идеал всеобщей любви, у которой в Боге никакой потребности нет. Восточная, православная ветвь, наоборот, возрождается: ее духовность, иконопись, а в последнее время и богословие, начинают оказывать на Запал благотворное и живительное влияние. Об этом свидетельствует возникновение в Европе множества новых православных монастырей и приходов.

Эта работа призвана помочь верующим этих двух ветвей христианства лучше понять свое прошлое, чтобы вместе строить новое будущее. Настало время, когда бесконечная Любовь Бога к каждому из нас должна быть провозглашена заново.

1

Charles Wright, Le chemin du coeur, l’expérience spirituelle d’André Louf (1929– 2010), Salvator, 2017, p. 206.

2

François Brune, Retrouver Dieu malgré l’Église, Le temps présent, 2016.

3

Antoine Arjakovsky: Myrna Nazour, messagère de l’unité, Editeur François Xavier de Guibert, 2010, p. 122 et 143.

4

Raniero Cantalamessa, homélie du 27 janvier 2008, citée par Joachim Bouflet dans Une histoire des miracles du Moyen Âge à nos jours, Seuil, 2008, p. 28.

5

Harald Grochtmann, Unerklärliche Ereignisse, überprüfte Wunder und juristische Tatsachenfeststellung, Verlag Hl. Pater Maximilian Kolbe, 1989.

6

Bertrand Méheust, Jésus thaumaturge, enquête sur l’homme et ses miracles, InterEditions, 2015, pp. 2-3.

7

François Brune, La Vierge du Mexique, Le Jardin des Livres, новое издание 2008, Le dernier miracle de la Vierge du Mexique, Le temps présent, 2011.

8

См: François Brune, Mes entretiens avec les morts, Le temps présent, 2012. Вы найдете здесь тематическую подборку этих посланий.

9

Traduction oecuménique de la Bible, (TOB), Le Cerf, 2010, p. 2358, второй столбец.

10

François Brune, Dieu et Satan, le combat continue, Oxus, 2004, p. 351-352.

11

François Brune, Dieu et Satan, le combat continue, Oxus, 2004.

12

François Brune, Dieu et Satan, le combat continue, Oxus, 2004; Geoges Morand, Sors de cet homme, Satan, Fayard, 1993; Faut-il encore exorciser aujourd’hui? Fayard, 2000.

13

Michel Quesnel, Paul et les commencements du christianisme, Desclée de Brouwer, 2001, p. 31–32.

14

François Brune, St Paul, le témoignage mystique, Oxus, 2003.

15

Michel Hubaut, Sur les traces de saint Paul, guide historique et spirituel, Desclée de Brouwer, 1995, p. 35.

16

Régis Burnet, Paul, Desclée de Brouwer, 2000, p. 27–28.

17

Simon Légasse, Paul apôtre, Cerf/ Fides, 2000, p. 76–77.

18

Marie-Françoise Baslez, op.cit., p. 29.

19

Marie-Françoise Baslez, op.cit., p. 82.

20

Marie-Françoise Baslez, op.cit., p. 85.

21

André Levet, Ma dernière cavale avec Jésus-Christ, Nouvelle Cité, 1988, p. 5–9; Réponses aux jeunes du troisième millénaire, Nouvelle Cité, 1996, p. 8–20.

22

S. C. Headley, «Naissance d’une Eglise orthodoxe à Java» // Le Messager orthodoxe, № 113, 1990, p. 64–88.

23

M. Maupilier, op. cit., p. 197.

24

Marie-Emile Boismard, Faut-il encore parler de Résurrection? Le Cerf, 1995, p. 166–169.

25

См. многочисленные работы таких авторов, как Dr. Kübler-Ross, R. Moody, P. van Eersel, C. Alexander, Jean-Jacques Charbonier, Dr. Pim van Lommel, O. Chambon, M. Morse, J. Morzelle, M. Rawlings, M. Sabom, H. Storm, N. Dron, N. Dougherty, X. Rodier, Patrick Theillier…

26

François Brune, Les morts nous parlent, 2 тома, Oxus, 2005 et 2006. vol. 1, p.123.

27

Nicole Dron, 45 secondes d’éternité, mes souvenirs de l’au-delà, Editions KYMZO, 2009, p. 80.

28

См. последние две главы моей книги «Retrouver Dieu malgré l’Eglise».

29

Joseph Ratzinger / Benoît XVI, L’enfance de Jésus, Flammarion, 2012, p. 142.

30

St Jean Chrysostome, Sur l’Evangile de St Matthieu, homélie VI, 2 (P. G.57, 64).

31

François Brune, Les morts nous parlent, nouvelle édition Oxus, 2005, tome 1, p. 112–115.

32

François Amiot, Evangiles apocryphes, Arthème Fayard, 1952, pp. 84, 85, 87.

33

Aurelio de Santos Otero, Los Evangelios apocrifos, B.A.C., 1979, p. 313.

34

Св. Ефрем, гимн XV, цитируется Жанной Вийет в книге: La Résurrection du Christ dans l’art chrétien du II au VII siècle, Henri Laurens, Paris, 1957, pp. 68–69.

35

Lettres de Pierre, Fernand Lanore, 1984, tome IV, p. 144,

36

Joachim Bouflet, Fatima, 1917-2017, Editions du Cerf, 2017, p. 63.

37

Le Nouveau Testament, édition de la TOB, Le Cerf, 1972, p. 11.

38

L’aventure de la TOB, 50 ans de traduction oecuménique de la Bible, Le Cerf, 2010, p. 49.

39

François Brune, St Paul, le témoignage mystique, Oxus, 2003, p. 94–101.

40

François Brune, La réduction de la personne à l’être chez St Augustin et dans la Scolastique, в коллективной монографии «Saint Augustin», Les dossiers H, Editions L’Age d’homme, Lausanne, 1988.

41

François Brune, Christ et karma, Le temps présent, 2012, p. 40–45.

42

Тим 2.4.

43

Отец Сертилланж, чьим переводом я здесь воспользовался, чувствуя категоричность этого текста, добавляет слово «формально»: «чего Бог формально не желает…».

44

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia, q.19, a.6.

45

Ориген, О началах, 1, 6, 3, и 3, 6, 5.

46

Joseph Turmel, Histoire du diable, Les Editions Rieder, 1931, pp. 93-95.

47

Olivier du Roy, L’intelligence de la foi en la trinité selon saint Augustin, genèse de sa théologie trinitaire jusqu’en 391, Etudes augustiniennes, Paris, 1966. Последние страницы этой работы подытоживают наиболее поздний вариант учения Блаж. Августина о Троице.

48

Op.cit., p. 463 – как, возможно, и сегодняшние наши мудрствования на эту тему.

49

R. P. Sertillanges, Le Problème du Mal, t. II, pp. 25–27.

50

Catéchisme de l’Eglise catholique, Mame/ Plon, 1992, § 390. См. также предыдущие и последующие параграфы.

51

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia, q.23, a.5, solutio 3.

52

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia, q.20, a.3. В этой и следующих цитатах я использую перевод о. Сертилланжа, опубликованный в Revue des Jeunes, 1926.

53

Dictionnaire de Théologie Catholique, tome XII, col. 2983.

54

Catéchisme de l’Eglise catholique, § 1037.

55

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia., q.13, a.7.

56

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia, q.20, a.2, conclusion.

57

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia, q.21, a.3.

58

François Varillon, Un abrégé de la foi catholique, (см.: Etudes, octobre 1967, p. 299, цитировано в моей книге Christ et karma, Le temps présent, 2012, pp. 206–207.

59

Karl Rahner: Problèmes actuels de Christologie, Desclée de Brouwer, 1965, p. 407.

60

Père Galot // L’Ami du Clergé, № 50, 1970, p. 726.

61

Jürgen Moltmann, Le Dieu crucifié, collection Cogitatio Fidei, № 80, Le Cerf/ Mame, 1974, pp. 263-266.

62

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, IIIa pars, Question 22, articles 3 et 4.

63

Marie de la Trinité, Le Petit Livre des Grâces, Arfuyen, 2002, pp. 102, 106.

64

R. P. Marie-Dominique Chenu, dominicain, Le vocabulaire de l’âme au XIIème siècle, dans les Recherches de Sciences philosophiques et théologiques, № 49, (1957), pp. 222–223.

65

Marie-Dominique Chenu, Pour une théologie du travail, collection «Livre de vie» № 53, Le Seuil, 1955, p. 19.

66

Messager de l’Exarchat du Patriarche Russe en Europe Occidentale, № 42–43 d’avril-septembre 1943; перепечатано в моей книге: Hélas! Qu’avons-nous fait de son Amour?, Le temps présent, 2008, pp. 19–48.

67

См. цитаты в издании: François Brune, Mes entretiens avec les morts, Le temps présent, 2012, pp. 273–288.

68

Dietrich de Freiberg, Œuvres choisies II, La vision béatifqiue, Vrin, 2012, p. 42, note 1.

69

«Общий учитель» – это термин, означающий, что для всех религиозных орденов Св. Фома должен быть верховным учителем, чей авторитет выше богословов, принадлежавших к этим орденам. Единственным исключением являются, похоже, францисканцы, имеющие право опираться в своих мнениях прежде всего на Св. Бонавентуру.

70

François Brune, Hélas! Qu’avons-nous fait de Son Amour?, Le temps présent, 2008, pp. 159–195. Эта глава уже была ранее напечатана в коллективном сборнике St Augustin, опубликованном в 1988 г. издательством L’Äge d’Homme в коллекции «Dossiers H».

71

Jacque Maritain, Approche sans entrave. Fayard, 1973, p. 315.

72

Bartholomée Ier, Bulletin du SOP (Service Orthodoxe de Presse) mai 1993.

73

Речь идет о L’Humanité, главном печатном органе Коммунистической партии.

74

См, например, Le Christ autrement, Le temps présent, 2010; Christ et karma, 2012 г.

75

Joseph Moingt: La plus belle histoire de Dieu, Edition du Seuil, 1997, p. 182.

76

Jean Prieur: Hitler, médium de Satan, Lanore, 2004; обширно цитировано мной в: François Brune: Le Christ autrement, Le temps présent, 2010, pp. 141–145.

77

Guillaume de Menthière, Quelle espérance d’être sauvé?, petit traité de la Rédemption, Salvator, 2009, p. 8.

78

Commission théologique internationale, La théologie aujourd’hui, perspectives, principes et critères, Editions du Cerf, 2012, p. 121.

79

Michel de Certeau // Le christianisme éclaté, цитировано в Un nouvel âge…, op. cit., p. 391.

80

Un nouvel âge de la théologie? 1965-1980, colloque de Montpellier, juin 2007, под ред. Dominique Avon et Michel Fourcade, Editions Karthala, 2009.

81

Henry Donneaud, Les écoles de théologies dominicaines à l’épreuve de la crise, в сб.: Un nouvel âge… op. cit., p. 125.

82

Henri de Lubac, цит. Laurent Coulomb и Philippe Rocher в сб.: Entre Rome et la France, une théologie jésuite sous le signe de l’exil. Un nouvel âge…, op. cit., pp. 133–134.

83

Christian Sorrel, La théologie francophone au lendemain du concile Vatican II, dominante ou dominée? // Un nouvel âge…op. cit., p. 182.

84

Michel Fourcade, Le dernier Maritain, approches sans entraves, Un nouvel âge… op. cit., p. 196.

85

Claude Geffré, цитировано Мишелем Фуркадом // Un nouvel âge de la théologie?, 1965–1980, Editions Karthala, 2009, pp. 196–197.

86

Henry Donneaud, Les écoles de théologie dominicaines à l’épreuve de la crise, entre essoufflement, révolution et renouveau // Un nouvel âge… op. cit., pp. 114–115.

87

Un nouvel âge… op. cit., p. 155.

88

Bernard d’Espagnat, A la recherche du réel, le regard d’un physicien, Gauthier-Villars, 1979, p. 86.

89

Joachim Bouflet, Encyclopédie des phénomènes extraordinaires dans la vie mystique, Le Jardin des Livres, 3 volumes, 2001, 2002, 2003; La lévitation chez les mystiques, Le Jardin des Livres, 2006.

90

E. Schillebeeckx // Sept problèmes capitaux de l’Église, Fayard, 1969, p. 97.

91

Schoonenberg //Sept problèmes capitaux de l’Église, Fayard, 1969, p. 155.

92

Schoonenberg, Ibid., p. 157.

93

Christian Duquoc, Christologie, tome II, pp. 198, 224, Le Cerf, 1972.

94

François Brune, Pour que l’homme devienne Dieu, Le temps présent, 2013, pp. 435–440.

95

Teilhard de Chardin, Oeuvres, Le Seuil, p. 113.

96

Teilhard de Chardin, Oeuvres IV, Le Milieu divin, Le Seuil, 1957, p. 140.

97

Gérard Donnadieu, Le Christ retrouvé, comment dire aujourd’hui Jésus-Christ, vrai Dieu et vrai homme, Saint-Léger Editions, 2012.

98

Paul Hitz, Le Mystère de l’évangélisation dans la vie des homme // Masses ouvrières, novembre 1962, p. 14.

99

Karl Rahner, Pour une théologie de la mort // Ecrits théologiques, tome III, Desclée de Brouwer, 1963.

100

Ladislas Boros, L’Homme et son ultime option, Salvator, 1966.

101

François Brune, Pour que l’homme… pp. 445–453.

102

Ис 52.13–53.1.2

103

Concile de Trente, Denzinger, 799.

104

René Braun, Le témoignage des Psaumes dans la polémique antimarcionite de Tertullien // Approches de Tertullien, Vingt-six études sur l’auteur et sur l’oeuvre, Institut d’Etudes Augustiniennes, Paris, 1992, pp. 199–213.

105

St Ambroise, De Trinitate, Livre II, 9. Ссылки на этот текст см.: Michel Fédou: La voie du Christ, tome III, Cerf, 2016, p. 85; другие цитаты: pp. 90, 93.

106

St Anselme de Cantеrbéry, Cur Deus homo? Sources chrétiennes № 91, 1963, p. 439.

107

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, Ia IIae, Question 87.

108

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, IIIa pars, Question 22, articles 3, 4.

109

St Thomas d’Aquin, Somme théologique, III, 47, 3.

110

Jacques Rivière, Le dogme de la Rédemption, Etude théologique, Gabalda, 4ème édition 1931.

111

Лютер, Комментарий на Послание Св. Павла к Галатам III, 13.

112

Кальвин, Institutio Christi, L.II, c.16.

113

Bossuet, Oeuvres oratoires de Bossuet, édition Lebarq, Desclée de Brouwer, tome III, Carême des Minimes, Pour le Vendredi-saint, 26 mars 1660.

114

Bourdaloue, цит. по: Jean Delumeau, L’avenir de Dieu, CNRS Editions, 2015, p. 71.

115

Mgr. Gay, Sermons, tome II, pp. 216-217.

116

Mgr. D’Hulst, Carême de 1891, Retraite pascale, Vendredi Saint.

117

Monsabré, Carême de 1881, 49ème conference.

118

Тест цитирован Алексисом ван Бунненом в: Contacts, № 95, (1976), p. 188.

119

Ис 42.9.

120

Karl Rahner / Herbert Vorgrimler, Petit dictionnaire de théologie catholique, Editions du Seuil, 1970, p. 405.

121

J. Ratzinger, Foi chrétienne, hier et aujourd’hui, Mame, 1969, p. 156, nouvelle édition, Cerf, 2005, p. 197.

122

Jacques Rivière, Le Dogme de la Rédemption, Gabalda, 4ème édition, 1931, p. 246.

123

Antoine Vergote // Mort pour nos péchés, FUSL, Bruxelles, 1947, p. 81.

124

2 Кор 5. 21.

125

Le Catéchisme hollandais avec le dossier des points discutés, IDOC-FRA NCE, 1969, pp. 363–364; заявление коллегии кардиналов см. на с. 60.

126

Catéchisme catholique de Fulda, Téqui, 1977, p. 23.

127

François Brune, Le Christ autrement, Le temps présent, 2010, pp. 34–50.

128

Joseph Ratzinger, La foi chrétienne hier et aujourd’hui, Mame, 1969, pp. 27 et 156; nouvelle édition Cerf, 2005, p. 197.

129

Joseph Ratzinger/ Benoît XVI, Jésus de Nazareth, de l’entrée à Jérusalem à la Résurrection, Editions du Rocher, 2011, pp. 263–264, 267.

130

François Brune, Pour que l’homme devienne Dieu; Christ et karma; Le Christ autrement; Ma vie au service de Dieu, pour une théologie enfin chrétienne.

131

Youcat, пер. с нем., Bayard/ Le Cerf, 2011.

132

Youcat, Bayard, Editions du Cerf, 2011, § 101.

133

Mgr. André Vingt-Trois, Connaître la foi catholique, Le Sénevé / Cerp, последнее изд. 2014.

134

Le mystère du mal, péché, souffrance et rédemption, Editions du Carmel, 2001, pp. 325–355.

135

Molinié, op.cit., p. 343.

136

Molinié, op.cit., p. 346.

137

François Brune, см. в первую очередь: Pour que l’homme devienne Dieu, Le Christ autrement, Christ et karma.

138

Guy Boissard, La foi catholique, tout simplement, Salvator, 2009, pp. 222–223.

139

Guy Boissard, op.cit., pp. 192–194.

140

Guillaume de Menthière, Quelle espérance d’être sauvé?, petit traité de la Rédemption, Salvator, 2009.

141

St Athanase, De incarnatione Verbi, № 54.

142

Gaudium et Spes, № 22, 2.

143

Guillaume de Menthière, op.cit., pp. 193, 190.

144

Guillaume de Menthière, op.cit., pp. 165–193.

145

Mgr. André Vingt-Trois, Connaître la foi catholique, Le Sénevé/ Cerp, 2014, pp. 29–30.

146

Лук 15.11–24.

147

Василий Гроссман, цит.: Le Figaro, 21.07.2017.

148

Текст, цитированный г-жой Пьер де Бушо в книге Gabrielle Bossis, auteur de “Lui et Moi”, Beauchesne, 1951, pp. 23–24.

149

Текст, цитированный Патриком де Лобье в книге Jésus, mon Frère, Essai sur les entretiens spirituels de Gabrielle Bossis, Beauchesne, 1999, p. 69.

150

Текст, цитированный Патриком де Лобье, op.cit., p. 55.

151

Текст, цитированный Патриком де Лобье, op.cit., p. 45.

152

Maurice Bellet, Le Dieu pervers, Desclée de Brouwer, 1979.

153

François Brune, Ma vie au service de Dieu, pour une théologie enfin chrétienne, Le temps présent, 2014.

154

François Brune, Ma vie au service de Dieu, pour une théologie enfin chrétienne, Le temps présent, 2014, p. 253.

155

Pape François, La lumière de la foi, Bayard, Cerf, Fleurus-Mame, 2013, p. 27.

156

Pape François, La Miséricorde, Mame, 2013, p. 127.

157

Jean Leclercq et Jean-Paul Bonnes, Un maître de la vie spirituelle au XI ème siècle: Jean de Fécamp, Vrin, 1946, pp. 86–87.

158

Jean de Fécamp, La Confession théologique, traduction de dom Philippe de Vial, Editions du Cerf, 2007, p. 118.

159

Гегель, цит. по: Georges M.– M. Cottier, L’athéisme du jeune Marx, ses origines hégéliennes, Vrin, 1969, pp. 49–50.

160

François Brune, Ma vie au service de Dieu, Le temps présent, 2014.

161

Св. Григорий Назианзин, Слово 45, § 22. Подробнее см. в моей книге «Pour que l’homme…», p. 721.

162

Ссылки см.: François Brune, Pour que l’homme devienne Dieu, Le temps présent, 2013, p. 487.

163

François Brune, Pour que l’homme devienne Dieu, op.cit., pp. 276–334.

164

См. Письмо от 8 июля 1890 и A. Combes, Introduction à la spiritualité de sainte Thérèse de l’Enfant-Jésus, Vrin, 1948, p. 220.

165

Jacques Le Goff, La naissance du Purgatoire, Gallimard, 1981.

166

Иоанн Орфанитский, Историческое значение догмата об искупительной жертве Господа нашего Иисуса Христа, Москва, Университетская типография, 1904.

167

Nicolas Ladomersky, Une histoire orthodoxe du dogme de la Rédemption, J. Gabalda, 1937.

168

Nicolas Ladomersky, op.cit., p. 64.

169

Jean-Baptiste Eriau, Une mystique du XVII-ème siècle, sœur Catherine de Jésus, Edition de La Vie spirituelle, 1929, p. 117.

170

Journal spirituel de Lucie Christine (1870–1908), опубликован Огюстом Пуленом (édition de la Communauté de l’Adoration Réparatrice, 1920, p. 232.

171

См. всю первую главу книги «Pour que l’homme devienne Dieu».

172

François Brune, St Paul, le témoignage mystique, Editions Oxus, 2003, pp. 146–153.

173

Charles Wright, op. cit., p.140.

174

Robert de Langeac, La Vie cachée en Dieu, Le Seuil, p. 103.

175

Références // Pour que l’homme… p. 696.

176

Tixeron, Histoire des dogmes, tome 11, 7ème édition, Paris, 1924, p. 151.

177

L. Malevez, L’Église dans le Christ: étude de théologie historique et théorique, dans Recherches de sciences religieuses, № 25, 1935, p. 286.

178

L. Bouyer, L’Incarnation et l’Église-Corps du Christ dans la théologie de saint Athanase, (Le Cerf, 1943, collection «Unam Sanctam», № 11, p. 127.

179

Joachim Bouflet, Encyclopédie des phénomènes extraordinaires dans la vie mystique, Le Jardin des Livres, 3 volumes, 2001–2003; La lévitation chez les mystiques, Le Jardin des Livres, 2006; Les stigmatisés, Cerf, 1996; Une histoire des miracles du Moyen Âge à nos jours, Seuil, 2008.

180

Hans Urs von Balthasar, Adrienne von Speyr et sa mission théologique, Apostolat des éditions, 1978, pp. 160–167.

181

François Brune, Mes entretiens avec les morts, Le temps présent, 2012.

182

François Brune, Ma vie au service de Dieu, Le temps présent, 2012, pp. 223–263. Mes entretiens avec les morts, Le temps présent, 2012.

183

Ап. Павел, Фил 2.6-7.

184

François Brune, Saint Paul, le témoignage mystique, Oxus, 2003, pp. 138-153.

185

Paul Labutte, Yvonne-Aimée de Jésus, ma mère selon l’Esprit, Editions François-Xavier de Guibert, 1997, pp. 569–573.

186

Raymond de Capoue, Vie de sainte Catherine de Sienne, Poussielgue, 1877, tome I, pp. 14–15. См. также: Johannes Joergensen, Sainte Catherine de Sienne, Beauchesne, 1924, p. 26.

187

Marcelle Auclair, La vie de Sainte Thérèse d’Avila, Editions du Seuil, 1950, p. 152.

188

Joachim Bouflet, La lévitation chez les mystiques, Le Jardin des Livres, 2006.

189

Joachim Bouflet, Encyclopédie des phénomènes extraordinaires dans la vie mystique, tome 2, Le Jardin des Livres, 2002, pp. 123–169.

190

Joachim Bouflet, Thérèse Neumann ou le paradoxe de la sainteté, Editions du Rocher, 1999, p. 30.

191

Joachim Bouflet, op.cit., p. 32.

192

Св. Иоанн Златоуст, Слово 17, на Евр., III, P.G. 63, 130 (цитировано Жаном де Ваттевиллем в книге: Le sacrifice dans les textes eucharistiques des premiers siècles, Delachaux et Niestlé, 1966.

193

François Brune, Pour que l’homme devienne Dieu, Le temps présent, 2013, pp. 108–119.

194

Текст, цитируемый еп. Василием Кривошеиным в Вестнике Московского Патриархата, № 48, с. 211.

195

Louis Bouyer, La Vie de la liturgie, 1956, p. 33.

196

Евр 9. 28; 10. 10-12.

197

Jean de Watteville, Le Sacrifice dans les textes eucharistiques des premiers siècles, Delachaux et Niestlé, 1966.

198

Julian of Norwich, Revelations of divine love, Penguin classics, 1966, p. 95.

199

Eckhart, Voir références et citations plus complètes // François Brune, Pour que l’homme devienne Dieu, Le temps présent, 2013, pp. 330–331.

200

François Brune, Saint Paul, le témoignage mystique, Oxus, 2003.

201

Les Evêques de France, Catéchisme pour adultes, nombreux éditeurs regroupés, 1991.

202

Catéchisme pour adultes, éditeurs nombreux, 1991, § 119, 400, 680.

203

Catéchisme de l’Église catholique, Mame/ Plon, 1992.

204

Мф 5.3.

205

Dietrich de Freiberg, Oeuvres choisies II, La vision béatifique, Vrin, 2012, p. 42, note 1.

206

Ио I, 1.5 и 4.8.

207

Св. Григорий Нисский, Толкование на Песню Песней, (P.G. XLIV, 1004).

208

Св. Григорий Нисский, Жизнь Моисея, (P.G. XLIV, 376 D -377 A)

209

Св. Григорий Нисский, Толкование на Песню Песней, (P.G. XLIV, 893 B).

210

Gitta Mallasz, Dialogues avec l’ange, Aubier/ Montaigne, 1976, p. 31.

211

St Jean de la Croix, Cantique spirituel, Edition du Seuil, 1947, p. 874.

212

St Jean de la Croix, Vive flamme d’amour, strophe 3.

213

Св. Григорий Нисский, P.G., XLIV, 941 C.

214

Juan Miguel Garrigues, Maxime le Confesseur, La charité, avenir de Dieu, Beauchesne, collection «théologie historique», № 38, p. 155.

215

François Brune, La rédemption chez St Maxime le Confesseur, dans la revue orthodoxe Contacts, 1978, № 102, pp. 141–171; repris dans Hélas, qu’avons-nous fait de son Amour? Le temps présent, 2008, pp. 127–158.

216

Guillaume de Menthière, Quelle espérance d’être sauvé?, petit traité de la Rédemption, Salvator, 2009, p. 105.

217

Les évêques de France, Catéchisme pour adultes, nombreux éditeurs, 1991, § 680.

218

Jean-Marie Elie Setbon, Oser être soi-même, la finalité de l’Incarnation, Salvator, 2014, p. 100.

219

Joachim Bouflet, postface à Pour que l’homme devienne Dieu, Le temps présent, 2013, pp. 689–690.

220

Hans Küng, Être chrétien, Le Seuil, 1978, p. 514.

221

Св. Иоанн Дамаскин, P.G. 96, col. 548 C-549 A; более развернутую ссылку см. в моей книге Pour que l’homme…pp. 715–716.

222

Св. Афанасий, cр. Низложение Акакия на Эфесском Соборе // Acta Conciliorum Oecumenicorum, I, 1, 2 (p. 38, lignes 13–30).

223

R. P. Bernard de Boissière, S.J., Avec Maurice Zundel, mes heures étoilées, Salvator, 2012, pp. 144–146.

224

Emmanuel Ransford, La nouvelle physique de l’esprit, Le temps présent, 2007.

225

Lettres de Pierre, message du 14/04/1920, tome II, p. 380.

226

Maître Eckhart, Traités et Sermons, Aubier/ Montaigne, 1942, p. 245.

227

Jean de la Croix, Dits de lumière et d’amour, traduction du Seuil, 1947, p. 1198, § 129; Desclée de Brouwer, 1967, p. 990, § 157.

228

Vladimir Lossky, Théologie négative et connaissance de Dieu chez Maître Eckhart, Vrin, 1960, pp. 190–191.

229

François Brune, Théologie des icônes, Le temps présent, 2015.

230

Catéchisme de l’Église catholique, § 999.

231

Paul Williams, op.cit., p. 17–18.

232

Geoffrey Robertson, L’affaire Benoît XVI, comment le Pape a organisé la protection des prêtres pédophiles, H &O éditions 2012. Автор, к счастью, не ограничивается проблемами педофилии.

233

Geoffrey Robertson, op. cit., p. 100–138.

234

Geoffrey Robertson, op. cit., p. 97 et 141.

235

Geoffrey Robertson, op. cit., p. 129.

236

Geoffrey Robertson, op. Cit., p. 156–157, где вы найдете список более полный.

237

Paul Williams, op. cit., p. 289. Весь абзац заимствован из этой работы.

238

David I. Kertzer, Le Pape et Mussolini, l’histoire secrète de Pie XI et de la montée du fascisme en Europe, Edition des arènes, 2016, p. 42–45.

239

Bruno Fouchereau, Le Saint Piège, enquête au coeur du Vatican, Hugodoc, 2005, p. 104–105.

240

Le Figaro du 19 juillet 2016, p. 12.

241

Jean-Luc Pouthier dans Le un, № 65.

242

Jean Delumeau, L’avenir de Dieu, CNRS Editions, 2015, p. 255–256.

243

Jean Delumeau, L’avenir de Dieu, CNRS Editions, 2015, p. 244.

244

St Jean, IV, 20-23.

245

François Brune, Ma vie au service de Dieu, Le temps présent, 2014.

246

Joseph Moingt, Croire quand même, Libres entretiens sur le présent et le futur du catholicisme, TempsPrésent, 2010, p. 95-96.

247

Rémy Chauvin, Le synode des fidèles, Vernoy, 1979; Complot dans notre Eglise, Ed.du Rocher, 1984 ; Le diable dans le bénitier, Ed. Du Rocher, 1999.

248

Claudio Rendina, La sainte caste du Vatican, Buchet Chastel, 2009.

249

Alain Chapellier, Ne m’appelez plus Père, Edition First-Gründ, 2010.

250

Olivier Le Gendre, Confession d’un cardinal; L’espérance du cardinal, J. C. Lattès, 2007 et 2011.

251

Gérard Loizeau, Prié de me taire, je rêvais d’une autre Eglise, Max Milo Editions, 2009.

252

Anne Soupa et Christine Pedotti, Les pieds dans le bénitier, Presses de la Renaissance, 2010.

253

Gérard Fomerand, Renaissance du christianisme, Editions Fidélité, 2013.

254

Hans Küng, Peut-on encore sauver l’Église? Le Seuil, 2012.

255

Nahed Mahmoud Metwalli, Ma rencontre avec le Christ, F.X. de Guibert, 199; Joseph Fadelle, Le prix à payer, L’oeuvre, 201; Moh-Christophe Bilek, Des musulmans qui deviennent chrétiens, Signe des temps pour l’Église, Editions QABEL, 2013.

256

La Croix суббота 24 / воскресенье 25 июня 2017 г.

257

Franz Stock, Journal de guerre, 1942-1947, Le Cerf, 2017, pp. 223–282.

258

Mgr. Georges Khodre, Le christianisme, l’islam et l’arabité, Contacts, № 110, 1980, p. 108.

Content

Ф. Брюн
Один Христос. Два христианства

Предисловие переводчика

Предисловие

1. Критика источников вероучения

Современная западная точка зрения

Евангелия – позднейшие и не вызывающие доверия документы

Апостол Иоанн – не автор Евангелия от Иоанна

Мистический опыт апостола Павла – литературная композиция

Вифлеемская звезда – чистый вымысел

Православная позиция

2. Критика содержания вероучения

Драма Запада

Блаж. Августин (354-430), учитель Церкви

Его учение о первородном грехе

Без крещения всех ждет ад

Магическая действенность крещения

Его учение о благодати

Бог не желает, чтобы спаслись все

«Осужденное большинство»

Учение Блаж. Августина о Троице

Зло не имеет с грехом ничего общего

Предопределение

Бог никого не любит

Страсти Христовы не имеют никакого смысла

Сведение духовного к интеллектуальному

Метод Св. Фомы

Отсутствие реакции со стороны «богословов»

Влияние коммунистического атеизма

Влияние «гуманитарных наук»

Неотомизм

Демифологизация

Новые богословские течения

Христианская традиция на Востоке

3. Разрыв

Как Христос совершил наше спасение: западная точка зрения

Изложение западной богословской позиции

История западной богословской позиции

Как совершил Христос наше спасение: восточная точка зрения

Подтверждение, которое находит богословие Востока в западной мистике

Традиция христиан Востока

Венец нашего искупления: обожение

4. Светская власть Церкви

5. Какое будущее ждет Церковь?

6. Счастье любить Бога

Заключение

Резюме

1