Тана Френч

Фейтфул-Плейс

Посвящается Алексу

FAITHFUL PLACE by TANA FRENCH

Copyright © 2010 by Tana French

Публикуется при содействии Darley Anderson Literary, TV & Film Agency и The Van Lear Agency

© Любовь Карцивадзе, перевод, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2022

Пролог

Ход нашей жизни определяют считаные мгновения. Примечаешь их обычно задним числом, когда они давно пролетели: миг, когда решаешь заговорить с девчонкой, притормозить на крутом повороте, не полениться и найти презерватив. Мне, можно сказать, повезло: один из таких моментов я увидел и распознал. Я ощутил, как меня затягивает бурный водоворот жизни, темной зимней ночью на улице Фейтфул-Плейс. Мне было девятнадцать лет – достаточно взрослый, чтобы покорять мир, и достаточно молодой, чтобы решиться на любую глупость, – и в ту ночь, стоило обоим моим братьям захрапеть, я выскользнул из нашей спальни с рюкзаком за плечами и “мартенсами” в руке. Скрипнула половица, в комнате девочек что-то пробормотала во сне одна из сестер, но я, неуязвимый и неудержимый, словно оседлал волну: когда я прокрался по гостиной на расстоянии вытянутой руки от спящих на раскладном диване родителей, те даже не заворочались. Красные угли в камине едва тлели. В рюкзаке лежали мои самые ценные пожитки: джинсы, футболки, подержанный приемник, сотня фунтов и свидетельство о рождении. В ту пору для переезда в Англию большего не требовалось. Билеты на паром были у Рози.

Я ждал ее в конце улицы, поодаль от размыто-желтого круга света под фонарем. Холодный как стекло воздух пряно попахивал горелым хмелем из гиннессовской пивоварни. Ноги грели три пары носков внутри “мартенсов”, и я стоял, сунув руки глубоко в карманы немецкой армейской куртки, в последний раз прислушиваясь к дыханию своей улицы, плывущей в долгих потоках ночи. “Эй, кто тебе разрешил…” – рассмеялась какая-то женщина, хлопнуло окно. В кирпичной стене скреблась крыса, кашлял мужчина, за углом промчался мотоцикл, в подвале дома четырнадцать глухо, злобно заворчал Псих Джонни Мэлоун, убаюкивая сам себя. Слышались любовные шорохи, приглушенные стоны, ритмичные толчки. Мне вспомнилось, как пахнет шея Рози, и я улыбнулся небу. Раздался перезвон городских колоколов – на звонницах церквей Христа, Святого Патрика, Святого Михаила отбивали полночь, громкие округлые звуки падали с небес, словно в праздник, отзванивая наш личный тайный Новый год.

Когда пробило час, мне стало страшно. С задних дворов донеслись слабые шорохи, шаги, и я с готовностью выпрямился, но она так и не перелезла через стену ограды – наверное, кто-то припозднился и виновато пробирался домой через окно. В доме семь тоненько, безутешно плакал очередной младенец Салли Хирн, пока та не проснулась и не начала его баюкать: “Я знаю, куда иду… Прекрасны расписные залы…”

Когда пробило два, меня как обухом по голове стукнуло: перепутал место встречи! Меня катапультировало через ограду прямиком в сад дома шестнадцать. Немало ребят потеряли невинность в этом заброшенном еще до моего рождения, заваленном пивными банками и окурками доме, который мы, дети, оккупировали вопреки всем запретам взрослых. Я взлетел по прогнившей лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки, – плевать, если кто-то услышит. Я уже так и видел Рози – растрепанные медно-рыжие кудряшки, руки в боки: “Твою мать! Где тебя носило?”

Расщепленные половицы, дыры в шпаклевке от ударов кулаков, мусор, холодные темные сквозняки – и никого. Записку я нашел в комнате наверху, вырванная из школьной тетради страница колыхалась в прямоугольнике тусклого света из окна и, казалось, пролежала на голом полу сотню лет. Тогда-то я и почувствовал, как еще недавно попутное течение переменилось, стало смертельным, непреодолимым.

Я не забрал записку с собой. Уходя из дома шестнадцать, я знал ее наизусть – и всю дальнейшую жизнь пытался ей поверить. Оставив бумажку на полу, я вернулся в темный конец улицы и дожидался там, наблюдая за попадающим под свет фонаря паром своего дыхания, пока колокола не отбили три, потом четыре, потом пять. Ночь выцвела до бледной безрадостной серости, за углом тележка молочника прогромыхала по брусчатке в сторону фермы, а я все ждал Рози Дейли на Фейтфул-Плейс.

1

По мнению моего отца, мужчина должен знать, за что он готов умереть. Если не знаешь, то чего ты стоишь? Грош тебе цена. Ты вообще не мужик. Мне тогда было тринадцать, а он на три четверти уговорил бутылку скотча “Гордонз”, и все-таки поболтали мы славно. Насколько я помню, он готов был отдать жизнь: а) за Ирландию; б) за свою десять лет как преставившуюся мать и в) за то, чтоб проучить эту суку Мэгги Тэтчер.

Как бы там ни было, с того дня я мог одним духом сказать, за что готов умереть. Поначалу было просто: за свою семью, девушку, дом. Потом все до поры усложнилось. В последнее время моя жизнь устаканилась, и мне это нравится; пожалуй, я даже вправе этим гордиться. Я готов умереть (в произвольном порядке) за свой город, свою работу и своего ребенка.

Ребенок пока ведет себя неплохо, город – Дублин, а работаю я в отделе операций под прикрытием, и что из этого меня погубит, может показаться очевидным, однако работа давно не подкидывала мне ничего страшнее сраной писанины. Страна у нас маленькая, а значит, коротка и карьера агента: две, от силы четыре операции – и риск, что тебя раскроют, слишком возрастает. Свои девять жизней я давным-давно потратил. Нынче я ушел со сцены и операциями только руковожу.

В Прикрытиях – как в полевой работе, так и за кадром – главная опасность в том, что, живя в созданной иллюзии слишком долго, начинаешь думать, будто у тебя все под контролем. Легко вообразить себя эдаким гипнотизером, мастером миражей, ловкачом, который владеет тайнами ремесла и умеет отличить реальность от морока. На деле же ты обыкновенный простак с отвисшей челюстью. Как ни крути, мир всегда тебя обыграет – он хитрее, быстрей и куда более жесток. Остается только держать лицо, знать свои слабости и постоянно ждать удара исподтишка.

Второй раз жизнь нанесла мне такой удар в пятницу в начале декабря. Днем я латал очередной мираж – один из моих парней (не видать ему в рождественском чулке подарков от дяди Фрэнка) влип в историю и в силу мудреных причин должен был предъявить паре барыг какую-нибудь пожилую даму в качестве своей бабули, – а вечером поехал к бывшей жене в Далки, чтобы забрать ребенка на выходные. Оливия и Холли живут в наман[1] икюренном пригороде, в изысканном до умопомрачения таунхаусе. Дом нам с Оливией подарил на свадьбу ее отец. Когда мы туда вселились, на доме вместо номера красовалось название. От названия я быстро избавился, однако уже тогда надо было сообразить, что брак наш долго не протянет. Узнай мои родители, что я женюсь, ма влезла бы по уши в долги, купила бы нам мягкую мебель в цветочек и настрого запретила снимать пластиковые чехлы с подушек.

Оливия заняла оборону аккурат посреди дверного проема – на случай, если я вздумаю войти.

– Холли почти собралась, – сказала она.

Положа руку на сердце, с гордостью и сожалением говорю: Оливия – сногсшибательная красотка, высокая, с узким точеным лицом, копной мягких пепельных волос и сдержанными формами, которые, стоит их разглядеть, застят весь белый свет. В тот вечер она надела дорогое черное платье, тонкие колготки и бабушкино бриллиантовое колье, приберегаемое для особых случаев, – сам папа римский утер бы взмокший лоб пилеолусом. По части благовоспитанности до понтифика мне далеко, и я восхищенно присвистнул:

– Важное свидание?

– Мы идем на ужин.

– “Мы” – значит, опять с Дерьми?

Оливия слишком умна, ее так просто из себя не вывести:

– Его зовут Дермот, и да, с ним.

– А ведь он четвертую неделю тебя выгуливает, верно? – впечатлился я. – Скажи-ка, уж не готовится ли нынче Главный Вечер?

Оливия повернулась к лестнице:

– Холли! Твой отец приехал!

Улучив момент, я протиснулся мимо нее в прихожую, и на меня повеяло “Шанель № 5” – этими духами она пользовалась, сколько я ее знаю.

– Папочка! – донеслось сверху. – Иду-иду-иду! Я только… – И Холли что-то увлеченно залопотала, нимало не заботясь, слышно ее или нет.

– Не спеши, солнышко! – крикнул я по пути в кухню.

Оливия следовала за мной.

– Дермот с минуты на минуту будет здесь.

Я не понял, угрожает она или оправдывается.

– Не нравится мне морда этого парня. У него нет подбородка. Никогда не доверял мужикам без подбородка.

Я распахнул дверцу холодильника и заглянул внутрь.

– Что ж, к счастью, твой вкус на мужчин никого тут не волнует.

– Если у вас все серьезно, он будет постоянно отираться рядом с Холли. Напомни, как его фамилия?

Однажды, когда дело у нас уже шло к разводу, Оливия шарахнула дверцей холодильника мне по голове. Видно было, что сейчас ее так и тянуло повторить. Я продолжал стоять, нагнувшись, чтобы ей было сподручней, но она сдержалась:

– Зачем тебе?

– Пробью его по базе. – Я достал пакет апельсинового сока и взболтал: – Что это за хрень? Когда ты перестала покупать нормальные продукты?

Оливия поджала чуть подкрашенные губы:

– Фрэнк, не смей пробивать Дермота ни по какой базе.

– У меня нет выбора, – бодро сказал я. – Надо ведь убедиться, что он не педофил!

– Господи, Фрэнк! Он не…

– Может, и нет, – признал я. – Вероятно, нет. Но, Лив, наверняка-то ты не знаешь. Лучше проверить, чем потом жалеть.

Я открыл сок и сделал большой глоток.

– Холли! – повысила голос Оливия. – Поторопись!

– Я не могу найти лошадку! – Сверху послышался топот.

– Они вечно подкатывают к матерям-одиночкам с милыми детишками, – сказал я. – И удивительно то, что у большинства из них нет подбородка. Никогда не замечала?

– Нет, Фрэнк, не замечала. И я не хочу, чтобы ты пользовался служебным положением, чтобы запугивать…

– Присмотрись, когда по телику очередного педа покажут: всегда белый фургон и никакого подбородка, гарантирую. Что за тачку водит Дерьми?

– Холли!

Я отхлебнул еще сока, вытер горлышко рукавом и сунул пакет обратно в холодильник:

– На вкус как кошачья моча. Если я алименты увеличу, сможешь на приличный сок раскошелиться?

– Будто тебе это по карману, – с нежным холодком сказала Оливия и глянула на часы. – Если утроишь, может, и хватит на пакет в неделю.

Если долго дергать кошку за хвост, она выпустит коготки.

Нас спасла пулей выскочившая из своей комнаты Холли.

– Папа-папа-папа! – что было мочи вопила она.

Я подошел к подножию лестницы как раз вовремя: Холли вертящейся петардой скатилась в мои объятия в облаке спутанных золотистых волос и розовых искр, обвила меня ногами и стукнула по спине школьным рюкзаком и видавшей лучшие деньки пушистой пони по имени Клара.

– Здорово, мармозетка, – сказал я, чмокнув дочь в макушку. Холли была легкой, как фея. – Как неделя прошла?

– Дел по горло, и я тебе не мармозетка, – сурово сказала она, держась со мной нос к носу. – А что такое мармозетка?

Холли девять лет, она тоненькая, ранимая и как две капли воды похожа на родню с материнской стороны; мы-то, Мэкки, крепкие, толстокожие, с жесткими волосами, рождены для тяжелого труда в дублинском климате. Только глаза у нее не как у матери. Когда я впервые ее увидел, она уставилась на меня моими собственными глазами – два огромных синих озера, поразивших меня почище электрошокера. До сих пор от них у меня сердце начинает заходиться. Пускай Оливия и соскребла с себя мою фамилию, как устаревший адресный ярлык, забивает холодильник соком, от которого меня воротит, и приглашает Педофила Дерьми на мою половину кровати, но от этих глаз ей никуда не деться.

– Это волшебная фея-обезьянка, которая живет в зачарованном лесу, – сказал я.

Холли бросила на меня взгляд, в котором читалось одновременно “ух ты” и “ври больше”.

– И чем же ты так занята?

Дочка соскользнула с меня и со стуком приземлилась на пол.

– Мы с Хлоей и Сарой заводим собственную группу. Я нарисовала тебе картинку в школе, потому что мы придумали танец, и можно мне белые сапожки? И Сара написала песню, а еще…

В какой-то миг мы с Оливией чуть не улыбнулись друг другу поверх ее головы, но Оливия вовремя опомнилась и снова посмотрела на часы.

На подъездной дорожке мы столкнулись с моим приятелем Дерьми – образцово законопослушным парнем, который ни разу даже не припарковал свою “ауди” на двойной сплошной (это я знаю наверняка, потому что пробил его номера, еще когда он впервые ужинал с Оливией) и вовсе не виноват, что выглядит так, будто вот-вот рыгнет.

– Добрый вечер. – Он кивнул судорожно, как если бы его поджаривали на электрическом стуле. – Привет, Холли.

– Как ты его называешь? – спросил я Холли, пристегнув ее в детском кресле; тем временем прекрасная, как Грейс Келли, Оливия целовала Дерьми в щеку на пороге.

Холли пригладила гриву Клары и дернула плечами:

– Мама хочет, чтобы я звала его “дядя Дермот”.

– А ты что?

– Вслух никак не называю. А про себя зову Осьмирожей. – Она глянула в зеркало заднего вида, проверяя, не попадет ли ей за это прозвище, и приготовилась строптиво выпятить подбородок.

– Прекрасно! Да ты вся в меня! – рассмеялся я и, не сняв машину с ручника, с ревом развернулся. Оливия и Осьмирожа так и подскочили.

* * *

С тех пор как Оливия образумилась и вышибла меня из особняка, я живу в огромном многоквартирном доме на набережной, который был построен в девяностые, судя по всему, не кем иным, как Дэвидом Линчем. Ковры здесь такие пушистые, что напрочь заглушают шаги, зато, как вокруг гудят пять сотен мозгов, слышно даже в четыре утра – это мечтают, надеются, тревожатся, планируют и думают жильцы. Я вырос в захудалом многоквартирнике и, казалось, могу привыкнуть даже к жизни на птицефабрике, но тут другое. Всех этих людей я не знаю, даже не вижу никогда. Понятия не имею, как и когда они приходят и уходят. Почем знать, может, они вообще дом не покидают, забаррикадировались в своих квартирах и ворочают мозгами. Даже во сне я краем уха прислушиваюсь к этому гудению, готовый выпрыгнуть из постели и защитить свою территорию.

Мой личный уголок Твин Пикса обставлен в стиле “шик разведенца”: я живу здесь уже четыре года, а квартира по-прежнему выглядит так, будто фургон для перевозки мебели еще не прикатил. Исключение составляет разве что комната Холли, загроможденная пастельных оттенков пушистыми штуковинами, какие только известны человечеству. В день, когда мы с дочерью отправились выбирать мебель, я наконец вырвал у Оливии одни выходные в месяц и готов был скупить для Холли все три этажа торгового центра. Я-то почти уверился, что никогда больше ее не увижу.

– Чем завтра займемся? – осведомилась дочка, волоча Клару за ногу по устланному ковром коридору. Еще недавно она бы визжала как резаная при одной мысли, что лошадка коснется пола. Моргнуть не успеешь, как все меняется.

– Помнишь, я тебе воздушного змея подарил? Если сегодня доделаешь всю домашку, а завтра не будет дождя, пойдем в Феникс-парк и я научу тебя его запускать.

– А Саре можно пойти?

– После ужина позвоним ее маме.

Родители дочкиных подружек во мне души не чают. Апогей родительской сознательности – отправить чадо в парк под надзором детектива.

– Закажем на ужин пиццу?

– А как же, – сказал я.

Образ жизни Оливии запрещает любые пищевые добавки – исключительно органический, богатый клетчаткой провиант, и если я не послужу противовесом, дочь вырастет вдвое здоровей всех своих подруг и будет чувствовать себя белой вороной.

– Почему бы и нет? – добавил я, отпер дверь и получил первый намек на то, что пиццы нам с Холли сегодня не видать.

Огонек автоответчика мигал как бешеный. Пять пропущенных звонков. По работе мне звонят на мобильник, оперативники и информаторы – на другой мобильник, приятели в курсе, что рано или поздно встретят меня в пабе, а Оливия, когда общения не избежать, присылает эсэмэски. Оставалась только семья, то бишь моя младшая сестра Джеки, – последние лет двадцать я разговаривал только с ней. Пять звонков – неужто при смерти кто-то из родителей?

– Держи, – сказал я Холли и протянул ей ноутбук. – Отнеси к себе в комнату и побеси в мессенджерах подруг. Я подойду через пару минут.

Холли скептически глянула на меня – она отлично усвоила, что заходить в интернет без присмотра ей запрещено до двадцати одного года.

– Пап, если хочешь сигаретку, – взрослым тоном заявила она, – можешь просто выйти на балкон. Я знаю, что ты куришь.

Я положил ладонь Холли на спину и подтолкнул ее в сторону детской:

– Да ну? С чего ты взяла?

В любое другое время мне стало бы не на шутку любопытно: я никогда не курил при Холли, а Оливия меня бы не заложила. Мы растили Холли вместе, и я ума не приложу, откуда в ее голове берется то, чего мы туда не вкладывали.

– Знаю, и все, – с величественным видом сказала Холли, бросив на кровать Клару и рюкзак. Быть девчушке детективом. – Курить вредно. Сестра Мария Тереза говорит, от этого внутренности чернеют.

– Сестра Мария Тереза совершенно права. Умная женщина. – Я врубил ноутбук и подключился к интернету: – Вот. Мне надо позвонить. Только не покупай бриллианты на “И-бэй”.

– Будешь звонить подружке? – спросила Холли.

Крошечная, мудрая не по годам, в белом пуховике до середины тощих ножек, Холли изо всех сил старалась не выдать испуг в широко распахнутых глазах.

– Нет, – сказал я. – Нет, солнышко. У меня нет подружки.

– Клянешься?

– Клянусь. И в ближайшее время никого заводить не собираюсь. Может, сама кого-нибудь мне подберешь через пару лет. Согласна?

– Хочу, чтобы мама была твоей подружкой.

– Да, знаю, – сказал я и на секунду положил ладонь на затылок дочери; волосы у нее были мягкие, как лепестки. Потом закрыл за собой дверь и вернулся в гостиную – выяснить, кто умер.

Сообщения действительно оставила Джеки, и она тараторила, как скорый поезд. Плохой знак – с хорошими новостями Джеки притормаживает (Никогда не угадаешь, что случилось. Ну же, попробуй угадать!), а с плохими выжимает по полной. Сейчас она неслась болидом “Формулы-1”.

“Господи, Фрэнсис, да возьми ты сволочную трубку, надо поговорить, я ж не для смеха звоню! Не пугайся, это не мамочка, боже упаси, она в порядке, в шоке немножко, ну да мы все в шоке, у нее сначала пальпитация была, но она посидела, Кармела налила ей бренди, и теперь она в порядке, да, мам? Слава богу, Кармела была тут, она обычно заходит по пятницам после магазинов, она позвонила мне и Кевину, чтоб мы пришли. Шай сказал тебе не звонить, говорит, с какого перепуга, а я говорю, отвали, ты вправе знать, в общем, если ты дома, может, возьмешь уже трубку и поговорим? Фрэнсис! Богом клянусь…” Тут сигнал возвестил, что максимальная продолжительность сообщения закончилась.

Кармела, и Кевин, и Шай… Обалдеть. Похоже, к родителям нагрянуло все семейство. Значит, па, больше некому…

– Папуль! – позвала из детской Холли. – Сколько сигарет ты куришь в день?

Дама из автоответчика велела мне нажать на какие-то кнопки; я повиновался.

– Кто сказал, что я курю?

– Мне надо знать! Двадцать?

Это для начала.

– Наверное.

Снова Джеки: “Сволочные автоответчики, я не закончила! Короче, надо было сразу сказать, это не па, он как обычно; никто не умер, не пострадал, ничего такого – мы все в порядке. Кевин немножко расстроился, но, по-моему, он просто волнуется, как ты отреагируешь, сам знаешь, он до сих пор тебя ужасно любит. Фрэнсис, может, это ерунда, так что не психуй, ладно? Может, кто-нибудь просто прикалывается, мы так сперва и подумали, хотя шутка говенная, извиняюсь за мой французский…”

– Пап! Как часто ты делаешь упражнения?

Какого хрена?

– Я тайный балерун.

– Не-е-ет, я серьезно! Как часто?

– Недостаточно.

“… и, ясное дело, никто из нас понятия не имеет, что с этим делать, так что перезвони, как только послушаешь сообщение, ладно? Пожалуйста, Фрэнсис. Я теперь мобильник из рук не выпущу”.

Щелчок, гудок, малышка из автоответчика. Тут бы мне уже сообразить, в чем дело, хоть в общих чертах.

– Пап! Сколько фруктов и овощей ты ешь?

– Вагон.

– Врешь!

– Не много.

Три следующих сообщения, которые Джеки оставляла каждые полчаса, были из той же оперы. Под конец она перешла на ультразвук, так что слышать ее могли только маленькие собачки.

– Папа!

– Секунду, милая.

Я вышел с мобильником на балкон, нависающий над темной рекой, масляно-оранжевыми фонарями и гудящими пробками, и перезвонил Джеки. Та ответила с первого гудка:

– Фрэнсис? Иисус, Мария и Иосиф, я чуть с ума не сошла! Где ты пропадал? – Скорость она сбросила миль до восьмидесяти в час.

– Забирал Холли. Джеки, что стряслось?

Фоновый шум. Столько лет прошло, а я мигом узнал ехидный тон Шая. От звука материнского голоса у меня сжалось горло.

– О господи, Фрэнсис… Ты бы присел, налил себе стаканчик бренди и все такое, ладно?

– Джеки, если ты не скажешь мне, что происходит, клянусь, я приеду и придушу тебя.

– Погоди, придержи коней… (Звук закрывающейся двери.) Так, – сказала Джеки во внезапной тишине. – Короче. Помнишь, я давно еще тебе рассказывала, что какой-то тип купил три дома в конце Фейтфул-Плейс? Чтобы в квартиры превратить?

– Ну.

– Насчет квартир он передумал, все же психуют по поводу дикого роста цен на недвижимость, ну и он решил дома пока не трогать, посмотреть, что будет дальше. Так вот, он нанял рабочих, чтоб вытащили из домов камины, лепнину и все такое на продажу, – ты знал, что кто-то за такие штуки большие деньги платит? Вот больные… И сегодня они начали с дома на углу, ну, помнишь, тот, заброшенный?

– Дом шестнадцать.

– Точно. Они разбирали камины и за одним нашли чемодан.

Театральная пауза. Наркота? Пушки? Наличные? Джимми Хоффа?[2]

– Джеки, так твою и так! Что там?

– Фрэнсис, это чемодан Рози Дейли.

Все наслоения уличного шума исчезли, разом отрубились. Оранжевое зарево в небе одичало, стало слепящим, прожорливым, стихийным, как лесной пожар.

– Нет, – сказал я. – Это не ее. Не знаю, с чего ты взяла. Бред сивой кобылы.

– Ох, Фрэнсис…

Голос сестры был полон беспокойства и сочувствия. Будь она рядом, я бы, наверное, в глаз ей засветил.

– Чего “Фрэнсис”? Вы с ма накрутили себя до истерики из-за какой-то ерунды и теперь хотите, чтобы я вам подыграл…

– Слушай, я знаю, что ты…

– Или это какой-то хитрый трюк, чтоб убедить меня приехать, а, Джеки? Задумала великое воссоединение семьи? Предупреждаю, это тебе не кино от “Холлмарк”, со мной такие штучки не пройдут.

– Остынь, придурок! – рявкнула Джеки. – Ты за кого меня держишь? В чемодане была блузка в фиолетовых огурцах, Кармела ее узнала…

Эту блузку я раз сто видел на Рози и помнил, каковы пуговицы на ощупь.

– Еще бы, в восьмидесятые такие носила каждая девчонка в городе. Кармела готова признать Элвиса в каждом прохожем с Графтон-стрит, лишь бы языком почесать. Думал, ты умнее, но, видимо…

– …а в нее было завернуто свидетельство о рождении. На имя Роуз Бернадетт Дейли.

Спорить больше было не о чем. Я нащупал сигареты, облокотился на перила и сделал самую долгую затяжку в жизни.

– Прости, что вызверилась, – смягчилась Джеки. – Фрэнсис!

– Тут я.

– Ты в норме?

– Да. Слушай, Джеки. Ее семья знает?

– Нет. Нора несколько лет назад переехала, если не ошибаюсь, в Бланчардстаун, и мистер и миссис Дейли навещают ее по пятницам, чтобы увидеть внука. Мама говорит, у нее их номер где-то записан, но…

– Ты в полицию звонила?

– Нет, только тебе.

– Кто еще знает?

– Только строители, два молодых поляка. Они закончили работу и пошли в дом пятнадцать спросить, кому вернуть чемодан, но там сейчас студенты живут, и они отправили поляков к маме с папой.

– И ма не растрепала всей округе? Точно?

– Фейтфул-Плейс уже не та, в половине домов поселились или студенты, или яппи, мы их и по именам не знаем. Каллены остались, Ноланы и кое-кто из Хирнов, но ма не хочет ничего им говорить, пока не сообщила Дейли. Это было бы неправильно.

– Хорошо. Где чемодан сейчас?

– В гостиной. Может, зря строители его трогали? Но им ведь нужно было продолжать работу…

– Все нормально. Только не надо его трогать лишний раз. Приеду, как только смогу.

Секундное молчание.

– Фрэнсис… Не хочу себя накручивать, но это ведь, боже упаси, не значит, что Рози…

– Мы пока ничего не знаем, – сказал я. – Не дергайтесь, ни с кем не говорите и ждите меня.

Я выключил мобильник и быстро оглянулся на квартиру. Дверь Холли была по-прежнему закрыта. Докурив сигарету в один марафонский затяг, я отшвырнул окурок, закурил новую и позвонил Оливии.

Та даже не поздоровалась:

– Нет, Фрэнк. Только не сегодня. Исключено.

– Лив, у меня нет выбора.

– Ты просил проводить с Холли каждые выходные. Умолял. Если ты не хочешь…

– Хочу. У меня ЧП.

– У тебя всегда ЧП. Отдел как-нибудь обойдется без тебя пару дней. Фрэнк, что бы ты ни воображал, ты не такой уж незаменимый.

Со стороны голос Лив мог показаться веселым и непринужденным, но она была в ярости. Звон ножей и вилок, взрывы смеха и что-то похожее на, господи прости, фонтан.

– Это не по работе, – сказал я. – Это семейное.

– Разумеется. И никак не связано с тем, что у меня четвертое свидание с Дермотом?

– Лив, я многое бы отдал, чтобы подпортить вам с Дермотом четвертое свидание, но никогда не пожертвую временем с Холли. Ты же меня знаешь.

Короткая недоверчивая пауза.

– Что за семейное ЧП?

– Пока не знаю. Джеки звонила от родителей в истерике, ничего толком объяснить не может. Мне срочно надо туда.

Снова пауза.

– Ладно, – устало выдохнула Оливия. – Мы в “Котери”, вези ее сюда.

У шеф-повара “Котери” собственное кулинарное шоу, и его до небес превозносят все воскресные газеты. Спалить бы эту столовку к чертовой бабушке.

– Спасибо, Оливия. Серьезно, спасибо. Если смогу, заберу ее попозже или завтра утром. Я тебе позвоню.

– Хорошо. Если сможешь, конечно, – сказала Оливия и дала отбой.

Я выбросил сигарету и пошел внутрь, чтобы продолжить бесить женщин в своей жизни.

Холли, скрестив ноги, сидела на кровати с компьютером на коленях. Вид у нее был обеспокоенный.

– Солнышко, – сказал я, – у нас проблема.

Она показала на ноутбук:

– Пап, смотри.

На экране большими фиолетовыми буквами в окружении уймы мигающих картинок было написано: “Вы умрете в 52 года”. Дочка выглядела порядком расстроенной. Я сел на кровать позади Холли и усадил ее вместе с компьютером к себе на колени:

– Это еще что?

– Сара нашла этот тест в интернете, и я прошла его за тебя, и вот результат. Тебе сорок один.

Господи, только не сейчас.

– Цыпленок, это же интернет. Там чего только не понапишут. Не стоит всему верить.

– Но тут сказано!.. Они все подсчитали!

Оливия будет в восторге, если я верну Холли в слезах.

– Давай кое-что покажу, – сказал я, протянул через нее руки, закрыл свой смертный приговор, открыл вордовский документ и напечатал: “Ты космический пришелец. Ты читаешь это на планете Бонго”. – Ну. Правда это?

Холли хихикнула сквозь слезы:

– Конечно, нет.

Я поменял цвет текста на фиолетовый и выбрал навороченный шрифт:

– А сейчас?

Дочь покачала головой.

– А если я сделаю так, чтобы компьютер сперва задал тебе кучу вопросов, а потом выдал это? Тогда была бы правда?

На секунду мне показалось, что я все уладил, но тут ее узкие плечики снова напряглись.

– Ты сказал “проблема”.

– Да. Придется нам с тобой немножко скорректировать наши планы.

– Я возвращаюсь к маме, да? – спросила Холли, обращаясь к ноутбуку.

– Да, милая. Мне ужасно жаль. Я заберу тебя, как только смогу.

– Ты опять нужен на работе?

Это “опять” ожгло меня больнее, чем самый хлесткий сарказм Оливии.

– Нет, – сказал я, склонив голову набок, чтобы видеть лицо Холли. – Работа ни при чем. Пусть катится колбаской, правда?

Я заслужил слабую улыбку.

– Помнишь тетю Джеки? У нее большая проблема, и ей нужно, чтобы я прямо сейчас ее решил.

– А мне с тобой нельзя?

И Джеки, и Оливия, бывало, намекали, что Холли неплохо бы познакомиться с родней отца. Я бы скорее помер, чем допустил, чтобы Холли окунула ножки в клокочущий котел семейного безумия Мэкки. Да еще этот зловещий чемодан…

– Не сегодня. Как только я все утрясу, позовем тетю Джеки куда-нибудь на мороженое, ладно? Для поднятия духа?

– Ага, – сказала Холли с усталым вздохом, совсем как Оливия. – Будет весело. – Она высвободилась из моих объятий и принялась убирать свои вещи назад в рюкзак.

* * *

В машине Холли всю дорогу беседовала с Кларой, шепча так тихо, что я не разобрал ни слова. На каждом светофоре я поглядывал на нее в зеркало заднего вида и обещал себе, что заглажу вину: раздобуду номер семьи Дейли, брошу проклятый чемодан у них на пороге и отвезу Холли спать на ранчо Линча. Я уже понимал, что ничего не выйдет: Фейтфул-Плейс и этот чемодан давным-давно дожидались моего возвращения и, заполучив меня, так скоро не отпустят.

В записке не было никакой девичьей патетики, Рози таким никогда не страдала.

Знаю, все это ужасно неожиданно. Пожалуйста, не надо думать, что я врала нарочно. Я все взвесила, это мой единственный шанс прожить жизнь так, как я хочу. Жаль, если мое решение обидит, расстроит и разочарует. Было бы здорово услышать пожелания удачи в новой жизни в Англии! Но если сейчас это слишком тяжело, я пойму. Обещаю, что когда-нибудь вернусь. До встречи, с большущей любовью, Рози.

Между минутой, когда она оставила записку на полу комнаты в доме шестнадцать, где мы в первый раз поцеловались, и минутой, когда она собиралась перекинуть чемодан через ограду и удрать, что-то произошло.

2

Не зная, где искать, Фейтфул-Плейс не отыщешь. Район Либертис веками разрастался, как сорняк, без всякой помощи со стороны градостроителей, а Фейтфул-Плейс – узкий тупичок, припрятанный в самой середке, будто неверный поворот в лабиринте. Улица находится в десяти минутах пешком от Тринити-колледжа и пафосных бутиков на Графтон-стрит, но в мое время мы не ходили в Тринити, а типчики из Тринити не совались к нам: район был не то чтобы сомнительный, но обособленный – заводские рабочие, каменщики, пекари, безработные да редкие везунчики с гиннессовской пивоварни с медицинской страховкой и вечерними курсами. Либертис – “Свободы” – получили свое название сотни лет назад, потому что шли своим путем и жили по собственным правилам. На моей улице правила были такие: каким бы голодранцем ты ни был, будь добр в свою очередь проставиться в пабе; если твой дружбан ввязался в драку, оттаскивай его при первой крови, чтобы никто не уронил фасон; свой герыч на улицу не тащи; будь ты в этом месяце хоть анархо-панк-рокером, топай на воскресную службу и, что бы ни случилось, никогда ни на кого не стучи.

Я припарковался в нескольких минутах от дома и пошел пешком: незачем родне знать, на чем я езжу, и видеть детское кресло на заднем сиденье. Ночной воздух в Либертис остался прежним – теплым и неспокойным, ветер гнал по улице пакеты из-под чипсов и автобусные билеты, из пабов доносился пьяный гам. Отирающиеся по углам торчки теперь для пущего лоску форсили побрякушками поверх спортивных костюмов. Двое из них смерили меня взглядом и двинули было ко мне, но передумали при виде моей широкой акульей улыбки.

Фейтфул-Плейс – это два ряда по восемь старых домов красного кирпича, где к каждому крыльцу ведут ступени. В восьмидесятые в таких домах насчитывалось по три-четыре домохозяйства, а то и больше. Отдельными домохозяйствами считались и Псих Джонни Мэлоун, который воевал еще в Первой мировой и чуть что светил татуировкой из Ипра, и Салли Хирн – не то чтобы шлюха, но ведь надо было как-то содержать несметный выводок детей. Горемыкам на пособии доставались подвальные квартирки и дефицит витамина Д; стабильный заработок гарантировал по меньшей мере часть первого этажа; семьи, которые жили в доме несколько поколений, по праву старшинства занимали комнаты в верхнем этаже, где никто не ходил им по голове.

Считается, что когда возвращаешься в родные края, все будто уменьшается в размерах, но моя улица выглядела просто свихнутой. Пару домов миленько отремонтировали – вставили стеклопакеты и выкрасили в пастельный цвет с нелепым закосом под старину, но большинство осталось без изменений. Дом шестнадцать, похоже, дышал на ладан: крыша местами провалилась, у крыльца груда кирпичей и разбитая магазинная тележка, за прошедшие двадцать лет кто-то успел поджечь дверь. На первом этаже дома восемь уютно и чертовски опасно золотилось освещенное окно.

После свадьбы у родителей ежегодно появлялось прибавление – чего еще ожидать в стране контрабандных презервативов? Так родились мы с Кармелой и Шаем. Потом, после почти пятилетней передышки, появился Кевин, а еще через пять лет – Джеки. Видимо, время от времени взаимная ненависть родителей ненадолго угасала. Мы занимали четыре комнаты в первом этаже дома номер восемь: спальня девочек, спальня мальчиков, кухня, гостиная. Уборная была на заднем дворе, а мылись мы в жестяном тазу на кухне. Сейчас родители живут в квартире вдвоем.

Мы с Джеки видимся каждые несколько недель, и она, если можно так выразиться, держит меня в курсе дел. Она считает, что меня необходимо посвящать в мельчайшие подробности жизни каждого, а мне хватило бы известий о смертях в семействе, так что к золотой середине мы пришли не сразу. Подходя к Фейтфул-Плейс, я уже был осведомлен, что у Кармелы четверо детей и корма шириной с автобус, Шай живет этажом выше родителей и работает в том же велосипедном магазине, ради которого бросил школу, Кевин продает телики с плоским экраном и каждый месяц меняет подружку, у па что-то со спиной, а ма – вся такая же ма. Для полноты картины надо сказать, что сама Джеки – парикмахерша, живет со своим Гэвином и грозится однажды выскочить за него замуж. Я сильно сомневался, что она не врет и действительно следует моим запретам, однако, по ее словам, остальные родственнички ни хрена обо мне не знали.

Входная дверь была не заперта, как и дверь в квартиру. В Дублине никто больше не оставляет двери нараспашку. Джеки тактично позаботилась, чтобы я мог войти, когда сам захочу. Из гостиной слышались голоса – скупые фразы, долгие паузы.

– Приветики, – сказал я с порога.

Чашки, звякнув, опустились, головы повернулись. На меня уставились мамины черные глаза и пять пар ярко-голубых – в точности как у меня.

– Прячьте героин, – сказал Шай. Он стоял, прислонившись к подоконнику и сунув руки в карманы, и видел, как я иду по улице. – У нас легавые.

Домовладелец наконец расщедрился на ковровое покрытие – зеленое в розовый цветочек. Комната по-прежнему пахла гренками, сыростью и мебельным полиролем. Чувствовался и какой-то гадкий слабенький душок, который я не мог распознать. На столе стоял поднос с горкой диетического печенья на бумажных салфетках. Па с Кевином сидели в креслах, ма – на диване, между Кармелой и Джеки, будто полководец, выставляющий напоказ двух ценных военнопленных.

Ма – типичная дублинская мамаша: пять футов росту, бигуди, угрожающая фигура бочкой и нескончаемый запас неодобрения. Блудного сына она приветствовала так:

– Фрэнсис, – ма откинулась на спинку дивана, сложила руки там, где должна быть талия, и оглядела меня с ног до головы, – трудно было надеть приличную рубашку?

– И тебе здравствуй, ма, – отозвался я.

– Не “ма”, а “мамочка”. Посмотри на себя. Соседи подумают, что мой сын бездомный.

Где-то на жизненном пути я сменил армейскую куртку на коричневую кожанку, но в остальном с тех пор, как покинул дом, мои вкусы в одежде почти не изменились. Заявись я в пиджаке, ма бы распекала меня за зазнайство. Мою мать не переспоришь.

– Судя по голосу Джеки, дело у вас срочное, – сказал я. – Привет, па.

Па выглядел лучше, чем я ожидал. Когда-то я был похож на него больше остальных – те же густые каштановые волосы, те же резкие черты, – но с годами сходства между нами, к моей радости, изрядно поубавилось. Он порядком постарел – голова седая, штаны не достают до щиколоток, – но мускулы все еще такие, что дважды подумаешь, прежде чем бодаться с ним. На вид папаша был трезв как стекло, но с ним сам черт не разберет.

– Смотрите-ка, кто удостоил нас визитом. – Голос у па стал ниже и охрип от сигарет. – Вот ведь наглая морда!

– Да, меня так частенько называют. Привет, Кармела. Кев. Шай.

Шай не потрудился ответить.

– Фрэнсис! – Кевин вылупился на меня, как на привидение. Парень вымахал в здоровенного светловолосого красавца выше меня ростом. – Божечки!

– За языком следи, – осадила его ма.

– Отлично выглядишь, – как и следовало ожидать, известила меня Кармела. Явись ей однажды утром сам Иисус воскресший, она и ему объявит, что он отлично выглядит. Задница у Кармелы и правда была внушительная, да и новоприобретенная светская гнусавость меня нисколько не удивила. За годы здесь ничего не изменилось.

– Большое спасибо, – сказал я. – Ты тоже.

– Иди-ка сюда, – позвала меня Джеки. Сестренка укладывает обесцвеченные волосы в сложные прически, а одевается как для похода в закусочную Тома Уэйтса; в тот день она облачилась в белые бриджи и красную блузку в горошек с оборками в самых невообразимых местах. – Садись и выпей чаю. Я принесу тебе чашку. – Она встала, ободряюще подмигнула, ущипнула меня за бок и направилась в кухню.[3]

– Мне и так хорошо, – остановил я ее. От перспективы сидеть рядом с ма у меня волосы на загривке встали дыбом. – Давайте посмотрим на ваш знаменитый чемодан.

– Что за спешка? – вопросила ма. – Сядь сюда.

– Делу время, а потехе час. Где чемодан?

Шай кивнул на пол у своих ног:

– К твоим услугам.

С громким вздохом Джеки опустилась на диван.

Под всеобщими взглядами я протиснулся между кофейным столиком, диваном и креслами.

Чемодан стоял у окна – светло-голубой, с закругленными углами, весь в черных пятнах плесени. Жалкие металлические замочки были взломаны. Больше всего меня добило то, какой он был маленький. Когда мы собирались куда-то на выходные, Оливия паковала чуть ли не все наше имущество, включая электрический чайник. Рози отправлялась навстречу новой жизни с тем, что могла унести в одной руке.

– Кто его трогал? – спросил я.

Шай рассмеялся резким горловым смехом:

– Господи, ребята, да это сам лейтенант Коломбо! Наши отпечатки снимешь?

Шай смуглый, жилистый и беспокойный, я уж и забыл, каково это – находиться вблизи него. Все равно что рядом с высоковольтной вышкой. От носа ко рту и между бровей у него пролегли глубокие резкие складки.

– Только если хорошо попросишь, – сказал я. – Вы все к нему прикасались?

– Да я к нему и близко не подходила! – встрепенулась Кармела. – Эдакая грязнота…

Мы с Кевином переглянулись. На секунду показалось, будто я никогда не уезжал.

– Мы с твоим па пытались открыть, – сказала ма, – только было заперто, поэтому я позвала Шая и велела ему взломать отверткой. А что было делать? На нем ведь не было никакой бирки. – Она с вызовом глянула на меня.

– Точно, – сказал я.

– Когда мы увидели, что внутри… Говорю тебе, такая оторопь меня взяла. Сердце чуть из груди не выпрыгнуло – думала, у меня сердечный приступ. Я так Кармеле и сказала: “Слава богу, ты на машине, если что, отвезешь меня в больницу”. – Взгляд ма ясно давал понять, что сия опасность грозила ей по моей вине, хоть она пока и не решила, в чем именно эта вина заключалась.

– Раз у нас такое приключилось, Тревор не против покормить детей, – сказала мне Кармела. – С ним как за каменной стеной.

– Мы с Кевином, как приехали, заглянули внутрь, – сказала Джеки. – Что-то трогали, не помню что…

– Порошок для дактилоскопии привез? – осведомился Шай. Вальяжно опершись на подоконник, он наблюдал за мной из-под полуприкрытых век.

– Будешь хорошим мальчиком, в следующий раз привезу. – Я достал из кармана кожанки хирургические перчатки и натянул их.

Па басовито, скрипуче рассмеялся, но смех превратился в приступ кашля, от которого заходило ходуном все его кресло.

Отвертка Шая лежала на полу рядом с чемоданом. Я опустился на колени, взял ее и поддел крышку. Двое парнишек из техотдела передо мной в долгу, а пара их коллег прекрасного пола ко мне неровно дышат, по моей просьбе любой из них сделал бы анализ-другой без шумихи, но облапанным без надобности вещдокам не обрадуется ни один криминалист.

Чемодан был набит почерневшей и наполовину расползшейся от плесени и старости одеждой. Несло тяжелым духом влажной земли – именно этот запах я уловил, когда вошел в гостиную.

Я медленно, по одной, доставал вещи и выкладывал на откинутую крышку чемодана. Одна пара мешковатых синих джинсов с клетчатыми заплатками на коленях. Один зеленый шерстяной свитер. Одна пара синих джинсов с молниями на лодыжках, Господь Всемогущий, я их узнал – когда Рози покачивала бедрами в этих обтягивающих брючках, из меня дух вышибало. Я не моргнув глазом продолжал разбирать чемодан. Одна мужская фланелевая рубашка без воротника с тонкими синими полосками на когда-то кремовой ткани. Шесть пар белых хлопковых трусов. Лохмотья удлиненной блузки в фиолетовых и синих огурцах. Когда я достал ее, из складок выпало свидетельство о рождении.

– Вот, – Джеки, перегнувшись через подлокотник дивана, напряженно смотрела на меня, – видишь? Мы сперва думали, ерунда, дети балуются или кто украденное схоронил, а может, какая бедняжка, которую муж колотит, приготовила пожитки, чтобы, набравшись смелости, сбежать, знаешь, как в журналах советуют? – Сестренка опять набирала обороты.

Роуз Бернадетт Дейли, дата рождения 30 июля 1966 года. Бумага только что в прах не распадалась.

– Ага, – сказал я. – Если это детишки постарались, то уж больно тщательно…

Одна футболка с U2, сейчас бы наверняка несколько сотен стоила, если бы не оспины гнили. Одна футболка в сине-белую полоску. Один черный мужской жилет – тогда модно было косить под Энни Холл. Один фиолетовый шерстяной свитер. Одни светло-голубые пластмассовые четки. Два белых хлопковых бюстгальтера. Один паленый плеер “Уокмен” – я на него несколько месяцев копил, а последние пару фунтов раздобыл за неделю до ее восемнадцатилетия, помогая Бикеру Мюррею толкать пиратские видюки на рынке Ивеа. Один баллончик дезодоранта. Дюжина кассет с самопальными записями, на некоторых корешках еще можно было разобрать ее округлый почерк:[4] REM, U2, Boy, Thin Lizzy, Boomtown Rats, Stranglers, Nick Cave and the Bad Seeds. Рози могла бросить все на свете, кроме своей музыкальной коллекции.

На дне чемодана лежал коричневый конверт. За двадцать два года бумага внутри слиплась от сырости, и когда я осторожно потянул за край, склеившиеся листки распались, как намокший рулон туалетной бумаги. Еще одна подлянка для криминалистов… В пластиковом окошке на лицевой стороне конверта виднелось несколько расплывшихся напечатанных слов:

…Лири – Холихед… Отправление… 30 мин…

Куда бы Рози ни отправилась, наших билетов на паром она с собой не взяла.

Все пристально смотрели на меня. Кевин выглядел искренне расстроенным.

– Что ж, – сказал я, – похоже, это и правда чемодан Рози Дейли.

Я начал складывать одежду обратно в чемодан, приберегая бумаги напоследок, чтобы не помялись.

– Может, позвоним в полицию? – предложила Кармела.

Па шумно прочистил горло, будто харкнуть собирался; ма бросила на него яростный взгляд.

– И что скажем? – спросил я.

Об этом явно никто не подумал.

– Кто-то сунул чемодан за камин двадцать с лишним лет назад, – сказал я. – Едва ли преступление века. Пусть Дейли сами в полицию звонят, если им угодно, но сразу предупреждаю: очень сомневаюсь, что они бросят тяжелую артиллерию на раскрытие “дела о забитом дымоходе”.

– Но Рози-то, Рози пропала. – Джеки дергала себя за прядь волос и, по-кроличьи закусив губу, обеспокоенно глядела на меня большими голубыми глазами. – А чемодан – это улика, вещдок или как его там. Разве мы не должны?..

– Она объявлена пропавшей?

Все переглянулись – никто не знал. Вряд ли кто-то догадался об исчезновении Рози. В Либертис к копам относятся как к медузам из “Пакмана”: они часть игры, их учишься избегать и уж точно не ищешь с ними встречи.[5]

– Если нет, – сказал я, закрывая чемодан кончиками пальцев, – то сейчас уже поздновато.

– Погоди, – сказала Джеки. – Но разве не похоже, что она, ну ты понял… ни в какую Англию не уплывала? Выглядит так, будто кто-то ее…

– Джеки пытается сказать, – встрял Шай, – что кто-то прикончил Рози, засунул в мусорный мешок, оттащил на ферму и скормил свиньям, а чемодан этот затолкал за камин, чтобы не мешался.

– Шеймус Мэкки! Да простит тебя Господь! – ахнула ма.

Кармела перекрестилась.

О такой возможности я уже и сам подумал.

– Может, и так, – сказал я. – Или ее похитили инопланетяне и по ошибке высадили в Кентукки. Лично я склоняюсь к объяснению попроще: она сама запихнула чемодан в дымоход, не смогла его забрать и отправилась в Англию без сменных трусиков. Впрочем, если вы изголодались по острым ощущениям, мое дело сторона.

– Ну-ну… – протянул Шай. С ним много что не так, вот только он не тупой. – И вот эта фигня, – он ткнул в перчатки, которые я засовывал в карман, – понадобилась как раз потому, что, по-твоему, тут нет никакого преступления.

– Рефлекс, – ухмыльнулся я. – Легавый всегда легавый, двадцать четыре на семь, понимаешь, о чем я?

Шай презрительно хмыкнул.

– Тереза Дейли умом двинется, – сказала ма с нотками ужаса, зависти и жажды крови.

Мне по целому ряду причин нужно было пообщаться с родителями Рози первым.

– Я поговорю с мистером Дейли, узнаю, что они намерены предпринять. Во сколько они обычно возвращаются по субботам?

Шай пожал плечами:

– По-разному. Иногда после обеда, иногда рано утром, как Нора сможет их подкинуть.

М-да, отстой. В маминых глазах читалось, что она коршуном налетит на них прямо на пороге. Я бы переночевал в машине и перехватил ее по дороге, но припарковаться поблизости было негде. Шай злорадно смотрел на меня.

Тут ма выпятила грудь и сказала:

– Фрэнсис, если хочешь, можешь переночевать у нас. Диван еще раскладывается.

Я не льстил себе мыслью, что наше воссоединение разбудило в ней теплые чувства: ма обожает изображать благодетельницу. Приглашение виделось мне не слишком заманчивым, однако вариантов получше не ожидалось.

– Если не гнушаешься, конечно, – добавила ма, чтобы я не вообразил, будто она дала слабину.

– Что ты! – сказал я и широко улыбнулся Шаю. – Здорово. Спасибо, ма.

– Не “ма”, а “мамочка”. Как я понимаю, ты завтракать захочешь и все такое.

– Можно я тоже останусь? – спросил вдруг Кевин.

Ма с подозрением уставилась на него. Кевин и сам, казалось, удивился не меньше меня.

– Кто ж тебе помешает, – наконец сказала она, грузно встала с дивана и принялась собирать чашки. – Белье мне не замарайте!

Шай недобро засмеялся.

– Мир на горе Уолтонов! – сказал он, подтолкнув чемодан носком ботинка. – Аккурат к Рождеству.[6]

* * *

Курить в доме ма не разрешает, поэтому мы с Шаем и Джеки вышли на крыльцо; Кевин и Кармела последовали за нами. Мы уселись на ступенях, как сидели в детстве, посасывая фруктовый лед после ужина и надеясь, что случится что-нибудь интересное. Я не сразу поймал себя на том, что и сейчас дожидаюсь какой-нибудь сценки – мальчишек с футбольным мячом, цапающуюся парочку, женщину, спешащую к соседке обменять сплетни на чайные пакетики, да чего угодно, – однако ничего не происходило. В доме одиннадцать косматые студенты готовили ужин под приглушенные песенки Keane, в доме семь Салли Хирн гладила, а кто-то смотрел телевизор. Как видно, нынче жизнь на Фейтфул-Плейс ключом не кипела.

Каждый устроился на старом месте: Шай и Кармела с краю на верхней ступеньке, мы с Кевином – под ними, а еще ниже, между нами, – Джеки. Лестница хранила отпечатки наших задниц.

– Господи, теплынь-то какая! – сказала Кармела. – Будто и не декабрь вовсе. Неправильно это.

– Глобальное потепление, – сказал Кевин. – Дадите покурить?

Джеки протянула пачку:

– Лучше не начинай. Мерзкая привычка.

– Я только по особым случаям.

Я щелкнул зажигалкой, и Кевин нагнулся к огоньку. Тень ресниц легла на щеки, на секунду сделав его похожим на спящего ребенка, невинного и розовощекого. Когда-то Кевин меня боготворил, ходил за мной хвостом, а я однажды расквасил Живчику Хирну нос за то, что он отобрал у моего братишки мармеладки. Теперь от него пахло лосьоном после бритья.

– Сколько всего детей у этой Салли? – я кивнул в сторону седьмого дома.

Джеки потянулась назад через плечо, чтобы забрать у Кевина свои сигареты:

– Четырнадцать. Как представлю, аж ноет между ног.

Я хохотнул и поймал взгляд Кевина. Тот улыбнулся.

Помолчав, Кармела сообщила:

– А у меня своих уже четверо – Даррен, Луиза, Донна и Эшли.

– Джеки говорила. Ты молодчина. На кого похожи?

– Луиза – на меня, помоги ей Господь. Даррен весь в папу.

– Донна – вылитая Джеки, – сказал Кевин. – Такая же зубастенькая.

Джеки пихнула его:

– А ну заткнись!

– Они, наверное, уже большие, – сказал я.

– Ну да. Даррен в этом году школу кончает. Хочет, представь себе, на инженера пойти в Университетский колледж Дублина.

О Холли никто не спрашивал. Может, я был несправедлив к Джеки и она-таки умела держать язык за зубами.

– Вот, хочешь посмотреть? – Кармела порылась в сумке, выудила мобильник, потыкала и протянула мне.

Я полистал фотографии. Четыре неказистых конопатых ребенка; Тревор – такой же, как всегда, только волосы пореже; домик родом из семидесятых со структурной штукатуркой в каком-то унылом пригороде. Все мечты Кармелы сбылись, а этим мало кто может похвастать. Умница, хоть я от такой жизни глотку бы себе перерезал.

– Чудесные детки, – сказал я, возвращая телефон. – Поздравляю, Мелли.

Она тихонько втянула в себя воздух.

– Мелли. Господи… Меня так сто лет никто не называл.

В сумерках они снова походили на самих себя. Тусклый свет стер морщины и седину, уменьшил тяжелую челюсть Кевина, смыл с лица Джеки макияж, и вот мы впятером, юные, востроглазые и непоседливые, уже вновь пряли в темноте мечты – каждый свои. Выгляни Салли Хирн из окна, она бы увидела нас прежних – детей Мэкки на крыльце. На одну сумасшедшую секунду я обрадовался, что приехал.

– Ох, – заерзала на ступеньке Кармела, она никогда не умела молчать. – Всю задницу отсидела. Фрэнсис, ты уверен, что все было так, как ты сказал в доме? Что Рози хотела вернуться за чемоданом?

Шай не то засмеялся, не то с негромким присвистом выпустил сквозь зубы дым:

– Хрень. Он знает это не хуже меня.

Кармела шлепнула его по колену:

– Язык придержи!

Шай не пошевелился.

– Ты о чем? Почему хрень?

Он пожал плечами.

– Наверняка я ничего не знаю, – сказал я. – Но, как по мне, она наверняка в Англии, и все у нее хорошо.

– Свалила без билета и документов?

– Деньжат она поднакопила, билет могла и новый купить, а уплыть в Англию в ту пору можно было и без документов.

Так и было. Свидетельства о рождении мы собирались взять с собой только на случай, если придется подавать на пособие, пока ищем работу, да и пожениться хотели.

– Но я же не зря тебе позвонила? – тихо спросила Джеки. – Или надо было просто…

В воздухе повисло напряжение.

– …оставить все как есть, – закончил Шай.

– Нет, – сказал я. – Правильно сделала, сестренка. Чутье тебя не подвело.

Джеки вытянула ноги и рассматривала свои высокие каблуки. Я видел только ее затылок.

– Может, и так, – отозвалась она.

Мы еще немного посидели и покурили. Запах солода и горелого хмеля пропал; в девяностые на “Гиннессе” внедрили что-то экологичное, и теперь район пах дизельными выхлопами, что, как видно, считалось улучшением. Вокруг фонаря в конце улицы кружили мотыльки. Раньше дети качались на канате, привязанном к верхушке столба, но кто-то его снял.

Мне хотелось узнать кое-что еще.

– Па выглядит неплохо, – сказал я.

Молчание. Кевин пожал плечами.

– Спина не ахти, – сказала Кармела. – Джеки разве не…

– Я слышал, что со спиной беда. Но все не так плохо, как я ожидал.

Она вздохнула:

– День на день не приходится. Сегодня-то он ничего, а бывает…

Шай затянулся, зажав сигарету между большим и указательным пальцами, на манер гангстеров из старых фильмов.

– Бывает, в нужник на руках его таскаешь, – без выражения сказал он.

– Врачи знают, в чем проблема?

– Не-а. Может, на работе спину угробил, может, еще что… Не могут они разобраться. В любом случае ему все хуже.

– А пить он бросил?

– Тебе-то что? – спросил Шай.

– Па бросил пить? – повторил я.

Кармела пошевелилась:

– Нормально у него все.

Шай зашелся в резком лающем смехе.

– С мамой нормально обращается?

– Не твое собачье дело, – сказал Шай.

Остальные, затаив дыхание, ожидали, бросимся ли мы друг на друга. Когда мне было двенадцать, Шай разбил мне голову на этом самом крыльце, до сих пор шрам остался. Скоро я его перерос. У него тоже есть шрамы.

Я медленно развернулся к нему:

– Я ведь вежливо спросил.

– Что-то двадцать лет ты не спрашивал.

– У меня спрашивал, – тихо сказала Джеки. – Много раз.

– И что? Ты сама здесь больше не живешь. Знаешь не больше него.

– Поэтому я сейчас и спрашиваю, – сказал я. – Па нормально с мамой обращается?

Мы уставились друг на друга в полутьме. Я приготовился отшвырнуть сигарету.

– Если я отвечу “нет”, – спросил Шай, – ты бросишь свою крутую холостяцкую берлогу и переедешь сюда присматривать за мамой?

– На этаж ниже тебя? Ах, Шай. Ты настолько соскучился?

Над нашими головами с грохотом поднялось окно.

– Фрэнсис, Кевин! Вы идете или как? – крикнула ма.

– Одну минуту! – хором проорали мы.

Джеки тонко, напряженно фыркнула:

– Только послушать нас…

Ма захлопнула окно. Через секунду Шай откинулся на ступеньку, сплюнул через перила и перестал сверлить меня взглядом. Все расслабились.

– Мне все равно пора, – сказала Кармела. – Эшли любит, чтобы ее мамочка укладывала. Тревору она всю кровь попортит. Думает, это весело.

– Ты как до дома доберешься? – спросил Кевин.

– Я за углом припарковалась. У меня “киа”, – пояснила она мне. – А у Тревора “рендж ровер”.

Тревор всегда был тем еще козлом. Приятно было осознавать, что он ничуть не изменился.

– Недурно, – сказал я.

– Подбросишь? – спросила Джеки. – Я прямо с работы, а сегодня очередь Гэва на машину.

Кармела насупилась и неодобрительно прищелкнула языком:

– Он что, не может за тобой заехать?

– Не получится. Машина уже дома, а он в пабе с приятелями.

Кармела тяжело встала, опираясь на перила, и чопорно одернула юбку:

– Так и быть, отвезу тебя. Скажи своему Гэвину, если он хочет, чтобы ты работала, пускай хоть машину тебе купит, чтоб до парикмахерской добираться. Чего вы ржете?

– Да ты феминистка! – сказал я.

– Я на эту чепуху никогда не велась. Без крепкого лифчика я никуда. А ты, дорогуша, кончай хиханьки разводить и пошли, не то оставлю тебя с этими обормотами.

– Да иду, погоди… – Джеки сунула сигареты в сумку, перекинула ремешок через плечо. – Завтра заеду. Фрэнсис, ты завтра-то будешь?

– Как повезет.

Джеки поймала мою ладонь и крепко ее сжала.

– Все-таки я рада, что позвонила, – твердо, доверительно сказала она. – И что ты приехал. Цены тебе нет. Береги себя, ладно?

– Ты тоже хорошая девочка. Пока, Джеки.

Надо мной нависла Кармела:

– Фрэнсис, ну мы же еще того?.. Ты к нам будешь заглядывать? Раз теперь…

– Завязывайте, – улыбнулся я в ответ. – Там посмотрим, ладно?

Кармела спустилась с крыльца, и мы проводили сестер взглядом. Стук шпилек Джеки эхом отскакивал от домов, а рядом с ней, стараясь не отставать, ковыляла Кармела. Джеки намного выше Кармелы, даже если не считать каблуков и прически, зато Кармела в разы ее шире. Вместе они смотрелись комично, как бестолковая мультяшная парочка, которой предстояло немало уморительных несчастий, прежде чем поймают злодея и спасут мир.

– Хорошие женщины, – тихо сказал я.

– Ага, – откликнулся Кевин. – Еще какие.

– Желаешь им добра – больше не приезжай, – сказал Шай.

Я понимал, что брат, скорее всего, прав, но ответом его не удостоил.

Ма снова высунулась из окна:

– Фрэнсис! Кевин! Я дверь запираю. Если сейчас же не зайдете, спать будете где сидите!

– Идите, пока она всю округу не перебудила, – сказал Шай.

Кевин встал, потянулся, хрустнул шеей:

– А ты?

– Не, – сказал Шай. – Я еще покурю.

Когда я закрыл входную дверь, он сидел на крыльце спиной к нам, щелкал зажигалкой и разглядывал пламя.

* * *

Ма кинула на диван одеяло, две подушки, стопку простыней и ушла спать, выразив тем самым свое мнение о наших затянувшихся посиделках снаружи. Они с папой перебрались в нашу старую спальню, а комнату девочек переоборудовали в ванную – еще в восьмидесятые, судя по миленькой сантехнике, зеленой, как авокадо. Пока Кевин там плескался, я вышел на лестницу – слух у мамы как у летучей мыши – и позвонил Оливии.

Время уже близилось к полуночи.

– Она спит, – сказала Лив. – И очень разочарована.

– Знаю. Просто хотел еще раз сказать спасибо и извиниться. Я окончательно испортил тебе свидание?

– Да. А ты думал, официант приставит к столику третий стул и Холли будет обсуждать с нами букеровских номинантов за лососем en croute?[7]

– У меня тут завтра еще дела, но я постараюсь забрать ее до ужина. Может, вы с Дермотом переиграете?

Она вздохнула:

– Что там у тебя? Все живы-здоровы?

– Пока толком не знаю, – сказал я. – Вот, пытаюсь разобраться. Надеюсь, завтра прояснится.

Молчание. Я думал, Лив обозлится на мою уклончивость, но она мягко спросила:

– Фрэнк, ну а сам-то ты как? Нормально?

Только не хватало, чтобы именно сегодня вечером Оливия проявила понимание. По телу разлилось обманчивое, убаюкивающее тепло.

– Лучше некуда, – сказал я. – Мне пора. Поцелуй за меня Холли с утра. Завтра позвоню.

Мы с Кевином разложили диван и улеглись валетом, чтобы чувствовать себя тусовщиками, вырубившимися после бурной ночи, а не малышами, спящими на одном матрасе. Лежа в узорах тусклого света, проникающего сквозь кружевные занавески, мы прислушивались к дыханию друг друга. В углу зловещим красным огнем светилось Пресвятое сердце на маминой статуэтке Христа Спасителя. Я представил лицо Оливии, случись ей увидеть эту статуэтку.

– Рад тебя видеть, – тихонько сказал Кевин.

Его лицо скрывала тень, я видел только ладони на одеяле. Кевин рассеянно потирал большим пальцем костяшки.

– И я тебя, – отозвался я. – Хорошо выглядишь. Поверить не могу, что ты меня перерос.

Кевин хмыкнул:

– Но драться с тобой все равно не рискну.

Я тоже рассмеялся:

– Правильно. Я теперь спец по рукопашному бою.

– Серьезно?

– Не-а. Мое дело – бумажки кропать и не влипать в передряги.

Кевин повернулся на бок лицом ко мне и подложил руку под голову.

– Можно вопрос? Чего ты в полицию подался?

Из-за таких, как я, копов никогда не посылают служить в родные края. Если начистоту, чуть ли не все, с кем я вырос, хоть по мелочи, да нарушали закон – не от испорченности, а чтобы свести концы с концами. Половина нашей улицы жила на пособие, и каждый таскал все, что не прикручено, особенно перед новым учебным годом, когда детям нужны были учебники и форма. Как-то зимой Кевин и Джеки подхватили бронхит, а Кармела тогда работала продавщицей в супермаркете и принесла оттуда мясо, чтоб они сил набрались. Никто и не спросил, на какие шиши она его купила. В семь лет я уже умел подкручивать газовый счетчик, чтобы ма могла приготовить ужин. Ни один консультант по кадрам не опознал бы во мне будущего полицейского.

– Звучало круто, вот и все, – сказал я. – Разве плохо, когда тебе платят за движуху?

– И как, круто оказалось?

– Иногда.

Кевин выжидающе смотрел на меня.

– Когда Джеки нам сообщила, – наконец сказал он, – у отца чуть колпак не сорвало.

Па начинал штукатуром, но к моменту нашего появления на свет переквалифицировался в штатного пьянчугу, а по совместительству прикарманивал все, что плохо лежало. Думаю, он предпочел бы видеть меня мальчиком по вызову.

– Да уж, – сказал я. – Это еще цветочки. Ты мне вот что скажи: что произошло после того, как я сбежал?

Кевин перевернулся на спину и закинул руки за голову.

– А у Джеки ты не спрашивал?

– Джеки было девять. Она не знает, что помнит, а что придумала. Говорит, миссис Дейли врач в белом халате забрал.

– Не было врачей, – сказал Кевин. – По крайней мере, я не видел.

Он уставился в потолок. В свете уличного фонаря, проникающем в окно, его глаза поблескивали, как темные омуты.

– Я помню Рози, – сказал он. – Понятно, я сопляком еще был, но… Помню как вчера, веришь, нет? И волосы, и смех, и походку… Красотка!

– Это точно, – сказал я.

Дублин был тогда каким-то серо-буро-бежевым, а в Рози сочеталась дюжина ярких цветов: грива медных кудрей до пояса, глаза будто осколки зеленого стекла на солнце, алые губы, белая кожа, золотые веснушки… По Рози Дейли сохло полрайона, но ей на это было плевать, что делало ее только еще более желанной, она же не считала себя какой-то особенной. От линий ее фигуры кружилась голова, но она держалась с той же непринужденностью, с какой носила залатанные джинсы.

В то время монашки вдалбливали девочкам, что женское тело – то ли выгребная яма, то ли банковский сейф, а все мальчишки – грязные маленькие грабители. Как-то летним вечером – нам было лет двенадцать, и до нас еще не дошло, что мы друг в друга влюблены, – мы с Рози играли в доктора. До того я обнаженных женщин в глаза не видал, разве что декольте на черно-белой кинопленке, а тут Рози сбросила с себя одежду в угол, будто она ей только мешалась, и, сияющая, смеющаяся, закружилась в полумраке дома шестнадцать, вскинув ладони. Как вспомню, до сих пор захватывает дух. Вот что такое была моя Рози. По малолетству я не понимал даже, чего от нее хочу, знал только, что даже Мона Лиза, шествующая по Большому каньону со Святым Граалем в одной руке и выигрышным лотерейным билетом в другой, и та не могла бы с ней сравниться.

– Вообще-то мы не сразу заподозрили неладное, – тихо сказал Кевин в потолок. – Ясное дело, мы с Шаем заметили, что тебя нет, когда проснулись. Ну, думаем, куда-нибудь пошел. А сели завтракать – влетает миссис Дейли, голосит, тебя ищет. Когда мы сказали, что тебя нет, у нее, блин, чуть инфаркт не случился, вопила как резаная, мол, вещи Рози пропали, и это ты не то с ней сбежал, не то ее похитил, – не знаю, что она себе навоображала. Па давай орать в ответ, ма пыталась их заткнуть, пока соседи не услышали…

– Ага, разбежалась, – сказал я. (Миссис Дейли была безумна по-своему, но глотка у нее была не менее луженая, чем у нашей мамы.)

– Вот-вот. Слышим, через дорогу тоже кто-то орет. Мы с Джеки выглянули посмотреть, а это мистер Дейли остаток Розиного шмотья из окна швыряет. Вся улица собралась глаза попялить. Цирк, да и только! – Он ухмыльнулся.

Я тоже невольно расплылся в улыбке:

– Жаль, я не видел!

– Ага. Чуть до потасовки не дошло. Миссис Дейли обзывала тебя мелким срамником, а ма назвала Рози мелкой шалавой, дескать, яблочко от яблоньки. Миссис Дейли так и озверела!

– Я бы на маму поставил – у нее преимущество в весе.

– Молись, чтоб она тебя не слышала!

– Она могла просто усесться на миссис Дейли сверху и не слезать, пока та не попросит пощады!

Мы по-детски давились смехом в темноте.

– Зато миссис Дейли была во всеоружии, – сказал Кевин. – Эти ее когти…

– Да иди ты! Она до сих пор так ходит?

– Еще длиннее отрастила. Прямо эти, как их…

– Садовые грабли?

– Не! У ниндзя такие… Точно! Сюрикэны!

– И кто победил?

– Пожалуй, что ма. Она вытолкала миссис Дейли на лестницу и захлопнула дверь. Та верещала, ломилась в дверь и все такое, но потом сдалась и пошла лаяться с мистером Дейли из-за Розиных вещей. Впору было билеты продавать! Почище любого сериала.

В нашей старой спальне зашелся надсадным кашлем отец, отчего кровать забилась о стену. Мы замерли и прислушались. Наконец па с присвистом засопел.

– На этом, в общем-то, и кончилось, – продолжил Кевин, понизив голос. – Недели две все только об этом и трезвонили, а потом худо-бедно забыли. Ма и миссис Дейли несколько лет не разговаривали, а па с мистером Дейли и до того дружбу не водил, так что особой разницы никто не заметил. Каждое Рождество ма лопалась от злости, не получив от тебя открытку, но…

Но в восьмидесятые у молодежи было три главных карьерных пути: эмиграция, папочкина фирма и пособие по безработице. Ма не могла не понимать, что хоть кто-то из нас да возьмет билет в один конец.

– А она не думала, что я подох в канаве?

Кевин хрюкнул:

– Не. Говорила, мол, кто-кто, а наш Фрэнсис не пропадет. Копам мы не звонили, в розыск тебя не объявляли, но не потому что… Ну, не потому что нам пофиг было. Просто мы решили… – Диван качнулся, когда он пожал плечами.

– Что мы с Рози сбежали вместе?

– Ага. В смысле, все же знали, что вы без ума друг от друга, сечешь? И знали, что про это думает мистер Дейли. Картина-то стройная, а?

– Да, – сказал я. – Логично.

– Плюс еще записка эта. От нее-то миссис Дейли, по-моему, с цепи и сорвалась. Кто-то болтался в доме шестнадцать и записку нашел. Вроде как от Рози. Не знаю, рассказывала тебе Джеки или нет…

– Я читал, – сказал я.

Кевин приподнял голову:

– Да ладно? Ты ее видел?

– Ага.

Он помолчал, но подробностей так и не дождался.

– Когда же?.. То есть перед тем, как Рози ее там оставила? Она тебе показала?

– Нет, после. Той ночью.

– Не пойму, она тебе, что ли, ее написала? Не родителям?

– Так мне тогда показалось. Мы договорились ночью встретиться, Рози не пришла, я нашел записку. Вот и подумал, что она для меня.

Когда до меня наконец дошло, что она не шутила и действительно не придет, потому что уже уехала, я закинул рюкзак за спину и пошел. Понедельник, утро, светает; в заиндевелом городе никого, кроме меня, дворника да нескольких усталых рабочих, возвращающихся после ночной смены в ледяной полутьме. Часы на Тринити показывали, что из Дан-Лири уже отходит первый паром.

Я обосновался в сквоте рядом с Бэггот-стрит, где гнездилась кучка вонючих обкуренных рокеров с основательным запасом гаша и бельмоглазый дворняга по кличке Кит Мун. Раньше я вроде как пересекался с этими парнями на концертах, и они решили, будто сами же и пригласили меня пожить у них. У одного из рокеров была невонючая сестра с квартирой в Ренеле, которая разрешала тем, кто ей нравился, указывать свой адрес в заявлении на пособие. Я ей, как выяснилось, больше чем нравился, так что, вписав ее адрес в свое заявление в полицейский колледж, я почти не соврал. К счастью, меня взяли и я вовремя срулил учиться в Темплмор, а то она уже начала подбивать клинья на предмет женитьбы.

Какой же сукой оказалась Рози, думал я, ведь верил каждому ее слову, она всегда выкладывала все без обиняков, даже самое неприятное. Я любил ее в том числе и за это. После жизни в такой семье, как моя, человек, который не плетет интриг, казался мне самой интригующей диковинкой на свете. Поэтому, когда Рози написала: “Обещаю, что когда-нибудь вернусь”, я верил ей двадцать два года. Все время – и пока спал с сестрой вонючего рокера, и пока гулял с разбитными, смазливыми, временными девицами, достойными лучшего, и пока был женат на Оливии и притворялся, что чувствую себя в своей тарелке в Далки, – я ждал, что Рози в любую минуту войдет в дверь.

– Ну а теперь, после сегодняшнего, что думаешь? – спросил Кевин.

– Не спрашивай, – сказал я. – Честное слово, я уже понятия не имею, что творилось у Рози в голове.

– Знаешь, Шай считает, что она умерла, – тихо сказал он. – И Джеки тоже так думает.

– Ага, – сказал я. – Известное дело.

Я услышал, как Кевин набрал воздуху, чтобы что-то сказать, но выдохнул, так и не собравшись с духом.

– Ну, чего? – спросил я.

Он покачал головой.

– Что, Кев?

– Ничего.

Я подождал.

– Просто… Не знаю я… – Он беспокойно заерзал. – Шай очень переживал, что ты уехал.

– Конечно, мы же такими закадычными корешами были.

– Нет, я знаю, что вы вечно грызлись, но в душе-то… То есть вы же все-таки братья, понимаешь?

Мало того, что это была откровенная брехня (первое мое воспоминание – как я проснулся от того, что Шай пытается продырявить мне карандашом барабанную перепонку), так Кевин еще и сочинил ее на ходу, лишь бы я не допытывался, что он хотел сказать на самом деле. Я собрался было поднажать и вытащить из него правду, но тут входная дверь закрылась с нарочито негромким щелчком – в дом вошел Шай.

Мы с Кевином лежали молча и прислушивались. Мягкие шаги на секунду замерли на лестнице, поднялись на следующий пролет, щелкнула еще одна дверь, и над головой у нас заскрипели половицы.

– Кев, – позвал я.

Кевин притворился спящим. А вскоре и правда начал ритмично посапывать.

Шай долго еще негромко расхаживал по своей квартире. Когда дом затих, я выждал пятнадцать минут, осторожно сел – пламенеющий в углу Иисус смотрел на меня так, словно насквозь видит таких, как я, – и выглянул в окно. Накрапывал дождь. Все окна на Фейтфул-Плейс были темны, только из комнаты над моей головой падал мокрый желтый свет на брусчатку.

3

Подход ко сну у меня верблюжий: могу выспаться про запас, когда есть возможность, но могу и долго не спать, если того требуют дела. Ту ночь я провел, пялясь на темные очертания чемодана под окном, слушая папин храп и приводя в порядок мысли перед следующим днем.

Возможные объяснения спутались, как спагетти, но среди них выделялись два правдоподобных. Первое – очередное повторение вечного сюжета – я скормил своей семье: Рози решила сбежать в одиночку, заранее припрятала чемодан, чтобы дать деру, пока ее не изловил я или родители, когда же вернулась забрать вещи и оставить записку, к дому пришлось пробираться задами, потому что я следил за улицей. Не подняв шум, чемодан через ограду не перебросишь, так что она оставила чемодан и махнула навстречу новой манящей жизни – то-то я слышал шорохи на задних дворах.

Версия объясняла все, кроме билетов на паром. Даже если Рози не собиралась плыть на утреннем пароме, а думала повременить день-другой на случай, если я заявлюсь в порт, как какой-нибудь Стэнли Ковальски, она бы попыталась сделать что-нибудь со своим билетом – поменять, продать. Билеты обошлись нам в львиную долю недельной зарплаты. Черта с два бы[8] она оставила их гнить в камине – разве что у нее не было выбора.

По второй версии, к которой с разной долей деликатности склоняли меня Шай и Джеки, кто-то перехватил Рози по дороге к версии один или ко мне.

С версией один я смирился. На это ушло больше чем полжизни, но она пробила себе уютный уголок в моем мозгу, как пуля, засевшая так глубоко, что и не вытащишь; она меня уже почти не тревожила – главное было к ней не прикасаться. Вторая версия взорвала мне мозг.

Последний раз я видел Рози Дейли в субботу вечером накануне дня икс. Я шел на работу. Мой приятель Вигги работал ночным сторожем на автостоянке, а его приятель Стиво – вышибалой на дискотеке. Когда Стиво требовался выходной, Вигги подменял его, я – Вигги, все получали наличные и оставались довольны.

На крыльце дома четыре в цветочно-сладком облаке пышных волос и блестящего блеска для губ пересмеивались прислонившаяся к перилам Рози, Имельда Тирни и Мэнди Каллен – девчонки дожидались Джули Нолан. Вечер стоял холодный и туманный, Рози спрятала руки в рукава и дула на пальцы, Имельда зябко приплясывала. На привязанном к фонарю канате в конце улицы качались трое ребятишек, из окна Джули неслась “Порочная любовь”, и по-субботнему наэлектризова[9] нный ночной воздух пах дразняще и пряно, как шипучий сидр.

– Полюбуйтесь на Фрэнсиса Мэкки! – сказала Мэнди в пространство, пихая подружек под ребра. – Вот так хаер… Нос-то не дери!

– Здорово, девчонки, – усмехнулся я.

Мэнди – маленькая, чернявая, со взбитой челкой и вся в вареной джинсе – оставила мое приветствие без внимания.

– Будь он мороженым, зализал бы себя до смерти, – сказала она подругам.

– Пусть лучше меня кто другой залижет, – сказал я, играя бровями.

Девчонки прыснули.

– Слушай, Фрэнки, – начала Имельда, тряхнув кудряшками перманента, – тут Мэнди интересуется…

Мэнди взвизгнула и кинулась зажимать Имельде рот. Та увернулась:

– Мэнди говорит, чтоб я тебя спросила…

– А ну, заткнись!

Рози засмеялась. Имельда поймала Мэнди за руки и отвела их в стороны:

– Она говорит, чтоб я спросила, хочет ли твой брат сходить в кино, но не фильм посмотреть, а…

Имельда с Рози залились хохотом. Мэнди спрятала лицо в ладони:

– Имельда, ты сучка! Я вся красная!

– Так тебе и надо, – сказал я. – Нечего младенцев совращать. Ты в курсе, что он только бриться начал?

Рози согнулась пополам от смеха:

– Да не он! Не Кевин!

– Она про Шая! – задыхаясь, выговорила Имельда. – Не хочет ли Шай сходить… – И захлебнулась смехом.

Мэнди пискнула и снова закрыла лицо руками.

– Сомневаюсь, – сказал я, сочувственно покачав головой.

Мужчины в роду Мэкки от нехватки женского внимания не страдали никогда, но Шай был особенным. Насмотревшись на него, я, едва созрев, считал в порядке вещей, что если захочешь девочку, то она сама прибежит. Рози как-то сказала, что стоит Шаю только взглянуть на девчонку, как у той лифчик расстегивается.

– По-моему, наш Шай больше по мальчикам, сечете?

Девочки снова взвыли от смеха. Обожаю девчачьи стайки при параде – вылитые подарки в разноцветной бумаге, так и хочется потискать и посмотреть, не найдется ли среди них одной для тебя. Зная наверняка, что лучший подарок принадлежит мне, я чувствовал себя Стивом Маккуином – будь у меня мотоцикл, я бы схватил ее в охапку, усадил позади себя и взлетел прямо над крышами.[10]

– Передам ему твои слова! – крикнула Мэнди.

Мы с Рози коротко, заговорщицки переглянулись: к тому времени, как Мэнди расскажет что-то Шаю, мы уже будем за морем и нас будет не достать.

– Да пожалуйста, – сказал я. – Только матери моей не говори, ее надо помягче подготовить.

– Мэнди его обратит, да, Мэнди?

– Ей-богу, Мельда…

Дверь дома три открылась, и вышел мистер Дейли. Он поддернул штаны, скрестил руки на груди и привалился к дверному косяку.

– Добрый вечер, мистер Дейли, – поздоровался я.

Отец Рози меня проигнорировал.

Мэнди с Имельдой подобрались и покосились на Рози.

– Мы Джули ждем, – сказала та.

– Прекрасно, я с вами подожду. – Мистер Дейли достал из кармана рубашки расплющенную сигарету и принялся бережно ее разглаживать.

Мэнди сняла со свитера пушинку и начала ее разглядывать; Имельда оправила юбку.

Тем вечером я радовался даже мистеру Дейли – и не только при мысли о том, с каким лицом он проснется в понедельник утром.

– Вы сегодня такой нарядный, мистер Дейли. Тоже на дискотеку собрались?

Подбородок его дрогнул, но он не сводил глаз с девочек.

– Гитлер проклятый, – пробормотала Рози себе под нос, засовывая руки в карманы джинсовой куртки.

– Пойдем глянем, чего там Джули возится, – предложила Имельда.

Рози пожала плечами:

– Можно.

– Пока, Фрэнки. – Мэнди хитро улыбнулась, заиграв ямочками на щеках. – Шаю привет.

Уходя, Рози опустила веко, чуть вытянула губы – подмигивание и поцелуй, – а потом взбежала на крыльцо дома четыре и скрылась в темном коридоре, исчезнув из моей жизни.

Сотни ночей я лежал без сна в спальном мешке в окружении вонючих рокеров и Кита Муна, перебирая в памяти те последние пять минут в поисках какого-то предвестия. Я чуть умом к чертям не тронулся – чем-то она наверняка себя выдала! – но был готов всеми святыми поклясться, что ничего не упустил. А теперь вдруг выходило, что я, может, вовсе и не спятил и не самый легковерный простак в мире; возможно, я просто был прав. Какая-никакая, а разница налицо.

В записке ровным счетом ничего не говорилось о том, что она адресована мне. Я принял это как данность, ведь это меня она бросала. Но изначально-то мы много кого собирались бросить в ту ночь. Записка могла предназначаться ее родителям, подругам, всей Фейтфул-Плейс.

В нашей старой спальне па всхрапнул, как полузадушенный азиатский буйвол; Кевин забормотал во сне и перевернулся, откинув руку и угодив мне по лодыжкам. Дождь зарядил размеренно и тяжело.

Как я уже сказал, я стараюсь на шаг опережать жизненные подставы. Самое меньшее остаток выходных мне предстояло исходить из предпосылки, что Рози так и не покинула Фейтфул-Плейс живой.

С утра, убедив семейство Дейли, что лучше оставить чемодан в моих надежных руках и не звонить в полицию, я первым делом собирался поговорить с Имельдой, Мэнди и Джули.

* * *

Ма проснулась часов в семь; сквозь шум дождя послышался скрип пружин – она вставала с кровати. По пути в кухню она остановилась на пороге гостиной и долгую минуту глядела на нас с Кевином, думая бог знает о чем. Я прикидывался спящим. Наконец она скептически шмыгнула носом и пошла дальше.

На завтрак нас ждал целый пир: яйца, бекон, сосиски, кровяная колбаса, гренки, жареные помидоры. Ма явно на что-то намекала, хоть мне и было невдомек на что. То ли “гляди, нам и без тебя хорошо”, то ли “я по-прежнему ради тебя в лепешку расшибаюсь, хоть ты и не заслуживаешь”, а может, “будем квиты, когда тебя от всего этого удар хватит”. О чемодане никто не заговаривал – похоже, мы разыгрывали счастливый семейный завтрак, и меня это устраивало. Кевин уписывал за обе щеки и украдкой поглядывал на меня через стол, как ребенок, присматривающийся к незнакомцу; па ел молча, разве что иногда похрюкивал, требуя добавки. Я одним глазом поглядывал в окно и обрабатывал ма.

Вопросами в лоб я бы только навлек на себя головомойку: “Ни с того ни с сего Ноланами заинтересовался? А на нас двадцать два года было наплевать?” – сполоснуть и повторить. Путь к информационному банку ма лежит через неодобрение. Накануне вечером я заметил, что дом пять выкрашен в чрезвычайно миленький нежно-розовый цвет, наверняка вызвавший мамино осуждение.

– Дом пять неплохо подновили, – сказал я, давая ей возможность возразить.

Кевин уставился на меня как на ненормального.

– Выглядит как будто телепузики сблевали, – с полным ртом сказал он.

Мамины губы превратились в узкую полоску.

– Яппи, – припечатала она диагноз. – Оба работают айтишниками, что бы это ни значило. Не поверишь, помощницу взяли по хозяйству. Где это слыхано? Молодую какую-то, из России, что ли, – в общем, из этих. Имя – язык сломаешь. Сыночку всего год, храни его Господь, а маму с папой неделями не видит. Не знаю, зачем они вообще его завели.

Я потрясенно ахал в нужных местах:

– А Хэлли теперь где? И миссис Маллиган?

– Хэлли в Таллу перебрались, когда хозяин дом продал. Я вас пятерых в этой самой квартире на ноги поставила, и ничего, обошлась как-то без помощниц по хозяйству. А эта как пить дать с обезболиванием рожала. – Ма разбила в сковородку еще одно яйцо.

Па оторвался от сосисок.

– Какой, по-твоему, год на дворе? – спросил он. – Миссис Маллиган пятнадцать лет как померла. Ей восемьдесят девять было.

Это отвлекло маму от обезболенных яппи – смерти она обожает:

– А ну-ка, угадай, кто еще умер!

Кевин закатил глаза.

– Кто? – послушно спросил я.

– Мистер Нолан. Ни дня в жизни не болел, а шел после причастия да и свалился замертво прямо посреди обедни. Обширный инфаркт. Каково?

А вот и моя лазейка. Спасибо, мистер Нолан.

– Ужасно, – сказал я. – Земля пухом. Я же когда-то с Джули Нолан был накоротке. А с ней что?

– В Слайго перебралась, – произнесла ма с мрачным удовлетворением, будто Джули сослали в Сибирь, соскребла себе на тарелку мученическую порцию яичницы и присоединилась к нам за столом. Она уже изрядно шаркала – больное бедро давало о себе знать. – Когда фабрика переехала. На похороны-то отца прикатила, а у самой физиономия морщинистая, как слоновья задница, все от солярия. Куда ты теперь ходишь на мессу, Фрэнсис?

Па фыркнул.

– Когда как, – сказал я. – А Мэнди Каллен еще тут? Маленькая такая, темненькая, еще в Шая была влюблена…

– Да они все по нему сохли, – ухмыльнулся Кевин. – Я сам пацаном начинал с девчонок, которым Шай не по зубам пришелся.

– Срамники мелкие, вот вы кто! – с нескрываемым одобрением сказал па.

– Зато сейчас на него гляньте, – сказала ма. – Мэнди вышла за хорошего парня с Нью-стрит, теперь она Мэнди Брофи, двое детей и машина. На месте этого Брофи мог бы быть наш Шай, не будь он таким лоботрясом. А ты, юноша, – ма нацелилась вилкой в Кевина, – тем же кончишь, если в разум не войдешь.

Кевин сосредоточился на своей тарелке:

– У меня и так все путем.

– Рано или поздно придется остепениться. Не вечно же куролесить. Лет-то тебе сколько?

Меня безбрачием никто не попрекал, и я слегка забеспокоился – не от недостатка внимания, а потому что снова заподозрил, что у Джеки чересчур длинный язык.

– Так Мэнди еще тут живет? – спросил я. – Надо бы к ней зайти, пока я здесь.

– По-прежнему в доме девять, – с готовностью сказала ма. – Мистер и миссис Каллен – на нижнем этаже, а Мэнди с семьей – на остальных двух, за родителями приглядывает. Славная девочка эта Мэнди, каждую среду маму в клинику возит насчет костей, а по пятницам…

Сквозь ритмичный стук дождя пробились какие-то посторонние звуки. Я перестал слушать ма. Хлюпанье шагов приближалось – и не одна пара ног; голоса. Я отложил вилку с ножом и быстро подошел к окну (Фрэнсис Мэкки, скажи на милость, ты куда это собрался?). Столько лет прошло, а походка у Норы Дейли по-прежнему точь-в-точь как у сестры.

– Мне нужен мешок для мусора, – сказал я.

– Ему готовишь, а он еле клюет, – рявкнула ма, указав ножом на мою тарелку. – Сядь и доешь.

– Потом. Где у вас мусорные мешки?

Ма опустила все свои подбородки в предвкушении свары:

– Не знаю, как у тебя заведено, но в моем доме едой не разбрасываются. Вот доешь, потом будешь вопросы задавать.

– Ма, мне некогда. Дейли приехали. – Я выдвинул ящик, где раньше обретались мешки для мусора, но нашел только бережно сложенное кружевное черт-те что.

– Задвинь ящик! Хозяйничает, как у себя дома…

Умница Кевин предусмотрительно опустил голову.

– С чего ты взял, что Дейли хотят видеть твою страхолюдную рожу? – поинтересовался па. – Они наверняка винят во всем тебя.

– Ишь, важный какой!..

– Наверняка, – согласился я, рывком вытягивая один ящик за другим. – Но я все-таки покажу им чемодан и не хочу, чтобы он намок под дождем. Да где эти сраные… – Найти мне удалось только промышленные запасы мебельного полироля.

– А ну не выражайся! От маминой стряпни нос воротит…

– Погоди, вот обуюсь и с тобой пойду, – сказал па. – Полюбуюсь на физиономию Мэтта Дейли.

А Оливия еще хотела, чтобы я привел в этот дом Холли.

– Нет уж, спасибо, – сказал я.

– Тебя чем на завтрак дома кормят? Икрой?

– Фрэнк, – терпение Кевина лопнуло, – под мойкой.

Я открыл шкафчик и, слава Христу, обнаружил свой Грааль – рулон мусорных мешков. Оторвав один мешок, я направился в гостиную, по дороге спросив Кевина:

– Составишь компанию?

Па был прав, Дейли не самые горячие мои поклонники, но на Кевина вроде бы никто зуб не точил.

Брат отодвинул стул.

– Хвала яйцам, – сказал он.

В гостиной я как можно аккуратнее завернул чемодан в мусорный мешок.

– Господи, – сказал я. Ма продолжала бушевать (Кевин Винсент Мэкки! Сейчас же вернись и…). – Тут еще больший дурдом, чем я помнил.

Кевин пожал плечами и надел куртку:

– Они успокоятся, как мы уйдем.

– Кто разрешил вам встать из-за стола? Фрэнсис! Кевин! Вы слышите?

– Заткни фонтан, – отрезал па. – Я тут пожрать пытаюсь.

Отец говорил довольно спокойно, но от одного только звука его голоса я невольно стиснул зубы. Кевин на секунду зажмурился.

– Пошли отсюда, – сказал я. – Хочу догнать Нору, пока она не уехала.

Я спустился по лестнице, осторожно неся в вытянутых руках чемодан с уликами. Кевин придержал мне дверь. Улица была пуста, Дейли уже скрылись в доме три.

Мощный порыв ветра ударил меня в грудь, как гигантская ладонь, преграждающая дорогу.

* * *

Сколько себя помню, родители и Дейли на дух друг друга не переносили по множеству запутанных причин, разбираясь в которых человек посторонний только даром надорвется. Когда у нас с Рози все закрутилось, я попытался было навести справки, хотел понять, почему мистер Дейли на стенку лезет при одной мысли о нашем романе, но почти наверняка лишь хватил по верхам. Отчасти дело было в том, что мужчины Дейли работали на гиннессовской пивоварне и потому ставили себя выше всех остальных: солидная работа, хорошая зарплата и шанс выйти в люди. Отец Рози ходил на вечерние курсы, божился пробиться выше конвейера и сейчас, как я узнал от Джеки, стал каким-то начальником, так что они выкупили дом три у владельца. Мои родители недолюбливали “выскочек”, Дейли недолюбливали безработных алкоголиков и дармоедов. По мнению мамы, не обошлось и без зависти – она-то запросто нас пятерых родила, а Тереза Дейли только и сподобилась на двух девок, ни одного сына мужу не подарила, – но, если вовремя не перевести тему, ма принималась судачить о выкидышах миссис Дейли.

Ма и миссис Дейли, как правило, худо-бедно ладили: женщины предпочитают враждовать на близком расстоянии, а то как бы поводы для ненависти не истощились. Зато па с мистером Дейли на моей памяти и двух слов друг другу не сказали. Некое подобие общения – и я никогда не понимал, при чем тут вопросы трудоустройства и акушерской зависти, – завязывалось между ними пару раз в год, когда па нагружался сверх обычного и на неверных ногах плелся мимо нашего дома напрямик к дому три. По дороге он спотыкался, пинал перила и с ревом призывал Мэтта Дейли выйти и разобраться по-мужски. Выходили ма и Шай – или, если ма тем вечером убиралась в какой-нибудь конторе, Кармела, Шай и я – и уламывали его отправиться домой. Чувствовалось, что вся улица слушает, перешептывается и наслаждается, но Дейли никогда не открывали окно, никогда не включали свет. Сложнее всего было не уронить па на повороте лестницы.

– Как войдем, – сказал я Кевину, когда мы прорвались через дождь и брат постучал в дверь дома три, – говорить будешь ты.

Он оторопел:

– Я? Почему я?

– Сделай мне приятное. Расскажешь им, откуда взялась эта штука, а дальше уж я сам.

В восторг он не пришел, но наш Кев всегда отличался покладистостью, и, не успел он придумать, как помягче сказать мне, что свою грязную работу мне придется делать самому, как дверь открылась и в проем высунулась миссис Дейли.

– Здравствуй, Ке… – начала было она и осеклась, узнав меня. Глаза у нее изумленно округлились, из груди вырвался какой-то икающий всхлип.

– Миссис Дейли, простите за беспокойство, – невозмутимо сказал я. – Пустите нас на минутку?

Она приложила ладонь к груди. Насчет ногтей Кев правду сказал.

– Я не…

Каждый коп умеет пройти в дверь мимо человека, которого одолевают сомнения.

– Не промочить бы под дождем, – сказал я, пропихивая чемодан в прихожую. – Кажется, вам с мистером Дейли стоит на это взглянуть.

Кевин конфузливо проследовал за мной.

– Мэтт!.. – визгливо позвала миссис Дейли, не сводя с нас глаз.

– Мам! – Из гостиной вышла Нора, совсем взрослая, ее платье это только подчеркивало. – Кто… Господи! Фрэнсис?

– Собственной персоной. Привет, Нора.

– Боже святый, – сказала Нора. Затем взгляд ее скользнул мне через плечо – в сторону лестницы.

Я помнил мистера Дейли эдаким Шварценеггером в вязаной кофте, но он оказался поджарым осанистым мужчиной небольшого роста с очень короткой стрижкой и упрямым подбородком. Подбородок стал еще упрямее, пока он неторопливо разглядывал меня.

– Нам нечего тебе сказать, – наконец объявил он.

Я покосился на Кевина.

– Мистер Дейли, – незамедлительно вмешался тот, – нам надо кое-что вам показать.

– Ты можешь показывать нам что угодно. А брат твой пускай выметается из моего дома.

– Конечно, понимаю, он ни за что бы не пришел, но у нас нет выбора, ей-богу. Это важно. Честное слово. Можно мы… Пожалуйста!

Кевин переминался с ноги на ногу, откидывал с глаз непослушную челку, весь из себя смущенный, неуклюжий и взволнованный; выставить его из дома было бы все равно что пнуть большого пушистого пса. Неудивительно, что малыш избрал своим поприщем торговлю.

– Мы бы не стали вас беспокоить, – робко добавил он для верности, – но у нас нет другого выхода. Всего пять минут!

После паузы мистер Дейли сухо, неохотно кивнул. Дорого бы я дал за надувную куклу в виде Кевина, чтобы возить ее с собой в машине и вытаскивать при необходимости.

Нас провели в гостиную, более светлую и аскетично обставленную, чем родительская: однотонный бежевый ковер, кремовая краска вместо обоев, в рамках на стене – фотография Иоанна Павла Второго и старый профсоюзный плакат; ни тебе кружевных салфеточек, ни гипсовых уток. Даже в детстве, когда мы свободно носились по домам друг друга, в этой комнате я ни разу не бывал и долгое время мучительно, жгуче мечтал, чтобы меня сюда пригласили, – всегда хочется того, чего ты, как тебе втолковывают, не заслуживаешь. Не думал, что попаду сюда вот так. В мечтах я видел, что обнимаю Рози, на пальце у нее кольцо, на плечах дорогущая шуба, под сердцем малыш, а во все лицо – широкая улыбка.

Нора усадила нас за журнальный столик и чуть не предложила чаю с печеньем, но вовремя спохватилась. Я положил чемодан на столик, со значительным видом натянул перчатки – мистер Дейли, пожалуй, единственный в округе, кто скорее пустит в гостиную копа, чем одного из Мэкки, – и развернул мусорный мешок.

– Кто-нибудь из вас раньше это видел? – спросил я.

Секундное молчание. Вдруг миссис Дейли то ли ахнула, то ли застонала и потянулась к чемодану. Я успел предостерегающе выставить руку:

– Попрошу не прикасаться.

– Где… – резко начал мистер Дейли и со свистом втянул в себя воздух. – Где ты его взял?

– Узнаёте? – спросил я.

– Это мой, – сказала миссис Дейли, прижав ко рту кулак. – Я его в свадебное путешествие брала.

– Где ты его взял? – повысил голос мистер Дейли. По его лицу разлился нездоровый румянец.

Я со значением взглянул на Кевина, приподняв бровь. В целом обстоятельства он изложил вполне доходчиво – и про строителей рассказал, и про свидетельство о рождении, и про телефонные звонки. Я в нужные моменты доставал некоторые предметы для наглядности, как стюардесса показывает спасательный жилет, и наблюдал за Дейли.

Когда я уехал, Норе было лет тринадцать-четырнадцать – сутулая нескладная девчонка с буйными кудряшками, рано развившаяся и, похоже, не особо радовавшаяся этому. В результате все у нее сложилось как надо: та же сногсшибательная фигура, что у Рози, сейчас чуть раздавшаяся, но все еще шикарная; в наши дни, когда девицы морят себя голодом, стремясь к нулевому размеру, вечно издерганные, такую фигуру редко встретишь. Нора была на пару дюймов пониже сестры и не такая яркая – темные волосы, серые глаза, – и все-таки они были очень похожи, особенно если не в упор разглядывать, а мельком, краем глаза. Что-то неуловимое: разворот плеч, изгиб шеи, то, как она слушала – совершенно неподвижно, обхватив ладонью локоть другой руки, глядя прямо на Кевина. Немногие умеют тихо сидеть и слушать. Рози в этом не знала равных.

Миссис Дейли тоже изменилась, но не в лучшую сторону. Я помню, как она, запальчивая, курила на крыльце и, упершись бедром в перила, выдавала двусмысленности, от которых мы, мальчишки, заливались краской и припускали прочь под ее грудной смех. То ли исчезновение Рози, то ли просто двадцать два года жизни и мистер Дейли ее так потрепали, но спина у нее сгорбилась, лицо осунулось – в общем, молочный коктейль с антидепрессантами ей бы не помешал. Внезапно меня резануло то, чего я не видел, когда мы были подростками, а она для нас – древней старухой: невзирая на синие тени для век, начес и легкое помешательство, она поразительно напоминала Рози. Разглядев это сходство, я уже не мог его не замечать, оно вспыхивало и пропадало на периферии моего зрения, словно голограмма. От мысли, что с годами Рози могла превратиться в свою мать, мне стало не по себе.

Зато чем дольше я смотрел на мистера Дейли, тем ярче в нем проглядывал свойственный ему свободный дух. Пара перешитых пуговиц на несуразной вязаной безрукавке, аккуратно выстриженные волосы в ушах, свежевыбритый подбородок – должно быть, накануне он брал бритву с собой к Норе и побрился, перед тем как она повезла родителей домой. Миссис Дейли вздрагивала, поскуливала и кусала ладонь, пока я перебирал содержимое чемодана, а Нора пару раз глубоко вздыхала и откидывала голову назад, часто моргая. Мистер Дейли не менялся в лице, разве что становился все бледнее да щека дернулась, когда я показал свидетельство о рождении, – и все.

Кевин закончил и вопросительно взглянул на меня, пытаясь понять, все ли рассказал правильно. Я снова убрал огурцовую блузку Рози в чемодан и закрыл крышку. На секунду воцарилась полная тишина.

Наконец миссис Дейли чуть слышно спросила:

– Но как чемодан оказался в шестнадцатом доме? Рози с ним в Англию уехала.

От убежденности в ее голосе у меня упало сердце.

– Откуда вы знаете? – спросил я.

Она недоуменно посмотрела на меня:

– Чемодан пропал вместе с Рози.

– Почему вы так уверены, что она уехала в Англию?

– Так она записку оставила. Прощальную. Ее мальчики Шонесси и один из ребят Салли Хирн на следующий день принесли. Сказали, в шестнадцатом нашли. Там прямо было написано, что Рози уезжает в Англию. Мы сначала подумали, что вы оба… – Когда мистер Дейли пошевелился, вернее, слегка дернулся от гнева, миссис Дейли быстро заморгала и замолчала.

Я притворился, что не заметил, и согласился:

– Да, пожалуй, все так подумали. А когда вы узнали, что мы не вместе?

Никто не ответил, и тут подала голос Нора:

– Давным-давно. Лет пятнадцать назад, еще до моего замужества. Я как-то встретила Джеки в магазине, и она сказала, что вы снова общаетесь и что ты здесь, в Дублине. Сказала, что Рози уехала без тебя. – Нора переводила взгляд с меня на чемодан и обратно, глаза ее все больше округлялись. – Думаешь, она… Где она, как ты думаешь?

– Я пока ничего не думаю, – сказал я самым официальным своим голосом, будто речь шла о пропавшей незнакомке. – Нам пока известно слишком мало. Она хоть как-то с вами связывалась с тех пор, как уехала? Звонила, писала, передавала весточку через кого-то, кто случайно с ней столкнулся?

Миссис Дейли будто прорвало:

– Да у нас же телефона тогда не было, как бы она позвонила? А как телефон установили, я записала номер и пошла к твоей маме, пошла к Джеки и Кармеле и говорю, мол, если ваш Фрэнсис объявится, дайте ему этот номер, пусть передаст Рози, чтобы позвонила нам хоть на минутку, на Рождество или… Но конечно, когда я услышала, что она не с тобой, я поняла, что она не позвонит, номера-то у нее так и нет. Написать она, понятно, могла, да ведь Рози всегда поступала по собственному разумению. Но в феврале мне стукнет шестьдесят пять, и уж на юбилей-то она открытку отправит…

Она говорила все быстрее и пронзительней, в голосе появился трескучий надлом. Мистер Дейли протянул руку и на миг стиснул руку жены. Миссис Дейли закусила губу. Кевин сидел с таким видом, словно пытался стечь в щель между диванными подушками и исчезнуть.

– Нет. Ни словечка. Сначала мы просто думали… – тихо сказала Нора и быстро взглянула на отца: по ее мнению, Рози была уверена, что после побега со мной семья от нее отреклась. – Даже когда мы услышали, что ты не с ней, все равно думали, что она в Англии.

Миссис Дейли запрокинула голову и смахнула слезу.

Ну вот и все, не выйдет покончить с этой историей на раз-два, сделать семье ручкой, стереть из памяти вчерашний вечер и вернуться к относительно нормальной жизни; не выйдет напоить Нору и выпросить у нее номер телефона Рози.

– Надо позвонить в полицию, – ни на кого не глядя, с трудом выговорил мистер Дейли.

Мне почти удалось не выдать сомнений:

– Ну да. Вы можете позвонить. У моих это тоже было первым побуждением, но я подумал, вы должны сами решить, стоит ли.

Он с подозрением уставился на меня:

– А почему нет?

Я вздохнул и провел рукой по волосам.

– Видите ли, я бы и рад пообещать вам, что копы уделят этому должное внимание, но не могу. В идеале чемодан должны для начала проверить на отпечатки пальцев и кровь (миссис Дейли жалобно пискнула, закрыв лицо ладонями), но для этого делу должны присвоить номер и передать детективу, а детектив должен затребовать анализы. Могу сразу сказать, ничего этого не будет. Никто не станет транжирить ресурсы на то, что может оказаться вовсе не преступлением. Общий отдел, отдел по розыску пропавших и отдел висяков несколько месяцев поперебрасывают друг другу это дело, а потом устанут, сдадутся и упрячут папку в подвал. Будьте к этому готовы.

– Ну а ты? – спросила Нора. – Ты-то можешь анализы затребовать?

Я с сожалением покачал головой:

– Нет. Официально – нет. К моей группе такое за уши не притянешь. Как только дело попадет в систему, я уже ничего не смогу.

– Ну а если… – Нора выпрямилась, собралась и пристально смотрела на меня. – Положим, им займется не система… положим, только ты. Ты мог бы… Есть ли какой-то способ…

– Без огласки попросить криминалистов об услуге? – Я приподнял брови, взвесил такую возможность. – Можно, наверное… Но вы должны точно решить, что вы этого хотите.

– Я хочу, – без колебаний сказала Нора. Она принимала решения быстро, как Рози. – Ты уж постарайся для нас, Фрэнсис, если получится. Пожалуйста!

Миссис Дейли кивнула, выудила из рукава бумажный носовой платок и высморкалась.

– А может, она все-таки в Англии? – умоляющим тоном спросила она, и у меня кольнуло в сердце.

Кевин отвел взгляд.

– Вполне возможно, – мягко сказал я. – Если вы мне доверяете, попробую это проверить.

– Господи… – пробормотала миссис Дейли. – Господи…

– Мистер Дейли?

Долгое молчание. Мистер Дейли сидел, зажав ладони между колен, неотрывно смотрел на чемодан и словно меня не слышал.

– Не нравишься ты мне, – наконец сказал он. – И семья твоя тоже. Ни к чему притворяться.

– Да, я успел заметить, – сказал я. – Но тут я не как один из Мэкки, а как полицейский, который попытается помочь вам найти дочь.

– Без огласки, из-под полы, через черный ход. Люди не меняются.

– Видимо, нет, – вежливо улыбнулся я. – Но меняются обстоятельства. На этот раз мы заодно.

– Неужели?

– Вам остается на это надеяться, – сказал я, – потому что, кроме меня, у вас никого нет. Либо так, либо никак.

Он долго оценивающе смотрел мне в глаза. Я сидел прямо, стараясь сохранять авторитетный вид, который выработал для родительских собраний. В конце концов он резко кивнул и без намека на любезность сказал:

– Сделай. Все, что сможешь. Пожалуйста.

– Ладно. – Я достал блокнот: – Расскажите мне, как уехала Рози. Начните со дня накануне. И как можно подробнее, пожалуйста.

Они хранили в памяти все, как любая семья, потерявшая ребенка, – как-то раз одна мать показывала мне, из какого стакана пил ее сын утром того дня, когда умер от передозировки. Было воскресное утро, рождественский пост, мороз, серо-белое небо, пар от дыхания туманом повисал в воздухе. Накануне вечером Рози вернулась домой пораньше, поэтому утром отправилась на девятичасовую мессу с семьей, вместо того чтобы отоспаться и пойти на полуденную, как поступала, если в субботу задерживалась допоздна. Вернувшись домой, они позавтракали яичницей – в те времена поевшим перед причастием приходилось отмаливать грех. Рози гладила, ее мать стирала, и они сообща решали, когда купить окорок к рождественскому столу; у меня на секунду перехватило дыхание при мысли о том, что Рози преспокойно обсуждала угощение, которое не собиралась есть, мечтая провести Рождество со мной вдвоем. Незадолго до полудня девочки прогулялись до Нью-стрит, чтобы привести бабушку Дейли на воскресный обед, а потом все вместе смотрели телевизор, и это тоже ставило Дейли на ступеньку выше нас, простонародья, – у них был собственный телевизор. Обратный снобизм – забавная штука; я заново открывал для себя тонкие нюансы, о которых почти позабыл.

Остаток дня тоже был небогат на события. Девочки проводили бабушку домой, Нора ушла гулять с двумя подругами, Рози удалилась в спальню почитать, а может, собрать вещи, написать ту самую записку или посидеть на краю кровати и глубоко подышать. Ужин, снова домашние хлопоты, снова телевизор, помощь Норе с математикой – за весь день ни намека, что Рози что-то затевает.

– Ангел, – мрачно сказал мистер Дейли. – Всю неделю она вела себя как ангел. Как только я не догадался…

Нора пошла спать около половины одиннадцатого, остальные – чуть позже одиннадцати: назавтра Рози с папой рано вставать на работу. Девочки спали в одной спальне, родители – в другой; никаких раскладных диванов для Дейли, избавьте. Нора помнила, как Рози шуршала, переодеваясь в пижаму, как шепнула “спокойной ночи”, забираясь в постель, а больше ничего. Она не слышала ни как Рози снова встала, ни как она оделась, ни как выскользнула из комнаты и из квартиры.

– Я тогда спала как убитая, – сказала она в свою защиту, будто отбиваясь от града упреков. – Сам знаешь, все подростки одинаковые…

Утром, когда миссис Дейли пришла будить девочек, Рози не было.

Сначала они волновались не больше, чем моя семья в доме напротив, – насколько я понял, мистер Дейли немного проехался насчет обнаглевшей современной молодежи, но этим все и ограничилось. В Дублине восьмидесятых было спокойно, как дома, и все решили, что Рози улизнула с утра пораньше, чтобы встретиться с подругами или еще по каким загадочным девичьим делам. А потом, когда Рози не явилась и к завтраку, ребята Шонесси и Барри Хирн принесли записку.

Неизвестно, что забыла эта троица в доме шестнадцать спозаранку в понедельник, но, сдается мне, без травки или порнухи не обошлось, в то время по рукам ходила парочка заветных журналов, которые годом раньше привез из Англии чей-то кузен. Как бы то ни было, тут-то и поднялась свистопляска. Дейли расписывали дальнейшие события не в таких ярких красках, как Кевин, – пока они рассказывали, брат пару раз украдкой покосился на меня, – но в общих чертах картина совпадала.

Я кивнул на чемодан:

– Где он лежал?

– У девочек в спальне, – сказала миссис Дейли в кулак. – Рози хранила в нем одежду, старые игрушки и прочее, у нас тогда встроенных шкафов не было, да их ни у кого не было…

– Кто-нибудь из вас помнит, когда видел его последний раз?

Никто не помнил.

– Может, что и за несколько месяцев, – сказала Нора. – Она его под кроватью держала, я его видела, только когда она оттуда что-нибудь вытаскивала.

– А когда она последний раз пользовалась чем-то из того, что там хранила? Кассеты слушала, надевала что-нибудь из одежды?

Молчание.

Вдруг Нора резко выпрямилась и, чуть повысив голос, сказала:

– Плеер. Я его видела в четверг, за три дня до того, как она убежала. Я обычно доставала его из ее прикроватной тумбочки, когда возвращалась из школы, и слушала ее кассеты, пока она с работы не придет. Если бы Рози меня поймала, мне бы досталось по первое число, но оно того стоило, у нее всегда были лучшие записи…

– Почему ты так уверена, что видела плеер именно в четверг?

– Я его по четвергам брала. Рози с Имельдой Тирни – помнишь Имельду? – на швейной фабрике работали и по четвергам и пятницам вместе туда ходили, так что Рози плеер дома оставляла. А в остальные дни Имельда работала в другую смену, Рози шла одна, а по дороге слушала плеер.

– Значит, ты могла видеть его и в пятницу.

Нора покачала головой:

– По пятницам мы с девчонками после школы в кино ходили. И в ту пятницу пошли, я помню, потому что… – Она вспыхнула, осеклась и покосилась на отца.

– Нора помнит, потому что после побега Рози я еще не скоро пустил ее шляться где ни попадя, – без обиняков сказал мистер Дейли. – Одну дочь мы потеряли, потому что распустили, второй я рисковать не собирался.

– Справедливо, – кивнул я, будто ничего разумнее в жизни не слышал. – То есть после вечера четверга этих вещей никто из вас не видел?

Все покачали головами. Если Рози не собрала вещи до четверга, ей было непросто выкроить минутку и спрятать чемодан самой, учитывая звериное чутье папаши Дейли. Становилось все более вероятным, что чемодан спрятал кто-то другой.

– Не замечали, может, кто вокруг нее крутился, приставал к ней? Кто-то подозрительный? – спросил я.

В глазах мистера Дейли читалось: “Кто-то, кроме тебя?” – но он сдержался и спокойно сказал:

– Заметь я, что к ней кто-то пристает, я бы с ним быстро разобрался.

– А могла она с кем-то поссориться?

– Если и так, нам она ничего не говорила. Ты наверняка лучше нас знаешь. Много ли девчонки в таком возрасте родителям рассказывают?

– И последнее. – Я порылся в куртке, достал пачку конвертов, в каждом по фотографии, и раздал всем троим Дейли: – Кто-то из вас узнаёт эту женщину?

Как они ни напрягали память, никого не осенило, и ничего странного, потому что Дактилоскопическая Фифи – учительница алгебры из Небраски, чьи снимки я скачал из интернета. Фифи везде со мной. Вокруг ее фоток превосходная широкая белая рамка, так что их не приходится бережно держать за край, а поскольку Фифи – возможно, самое непримечательное существо на планете, приходится хорошенько приглядеться, держа снимок большими и указательными пальцами, прежде чем с уверенностью сказать, что ее не знаешь. Я обязан моей Фифи многими негласными опознаниями. Сегодня она должна была помочь мне выяснить, не осталось ли на чемодане отпечатков кого-то из Дейли.

Что заставило мои антенны завибрировать и потянуться в сторону их семейки, так это сводящий с ума, хоть и мизерный шанс, что Рози все-таки собиралась со мной встретиться. Если бы она придерживалась нашего плана и не хотела меня бросить, то пошла бы тем же путем, что и я: за дверь, вниз по лестнице, прямо на Фейтфул-Плейс. Но каждый дюйм улицы находился у меня перед глазами всю ночь напролет, и дверь Дейли ни разу не открывалась.

Они в ту пору жили в среднем этаже дома три. Верхний этаж занимали сестры Харрисон – три экзальтированные старые девы, угощавшие нас хлебом с сахаром, когда мы помогали им по мелочам, а в цоколе обреталась жалкая больная Вероника Кротти, утверждавшая, что муж у нее коммивояжер, с жалким больным малышом. Другими словами, если кто-то и помешал Рози явиться на наше рандеву, этот кто-то сейчас сидел за журнальным столиком напротив меня и Кевина.

Все трое Дейли выглядели искренне потрясенными и огорченными, но это могло значить что угодно. Нора тогда была крупной девчонкой в трудном возрасте, миссис Дейли балансировала на грани помешательства, мистер Дейли обладал мускулами и перворазрядной вспыльчивостью – и видел во мне перворазрядную проблему. Рози была далеко не худышкой, а папа ее, может, и не железный Арни, но больше ни у кого в доме недостало бы сил избавиться от ее тела.

– А кто это? – спросила миссис Дейли, тревожно вглядываясь в фотографию. – Никогда ее тут не видела. Думаешь, она могла напасть на нашу Рози? Уж больно щуплая с виду… Рози была сильной девочкой, она бы никогда…

– Скорее всего, эта женщина здесь ни при чем, – честно сказал я, забирая у них конверты со снимками и аккуратно пряча их назад в карман. – Я просто прорабатываю все возможности.

– Но, по-твоему, на Рози кто-то напал, – утвердительно сказала Нора.

– Не станем спешить с выводами, – сказал я. – Сделаю несколько запросов и буду держать вас в курсе. Пожалуй, для начала информации хватит. Спасибо, что уделили время.

Кевин вскочил с кресла, будто пружиной подброшенный.

Я снял перчатки и пожал всем троим руки на прощанье, но номера телефонов просить не стал – не стоило злоупотреблять гостеприимством – и не спросил, сохранили ли они записку. У меня челюсти сводило при одной мысли о том, что могу увидеть ее снова.

Мистер Дейли проводил нас до двери, а на пороге вдруг сказал:

– Она ни разу так и не написала, и мы думали, это ты ей запрещаешь.

Возможно, это было своего рода извинение, а может, он просто съязвил напоследок.

– Рози никто был не указ, – сказал я. – Я свяжусь с вами, как только получу хоть какую-то информацию.

Послышался женский плач, и мистер Дейли закрыл за нами дверь.

4

Дождь перешел в легкую влажную дымку, но облака сделались плотнее и темнее – ожидалось продолжение. Ма вжимала лицо в окно гостиной, испуская лучи любопытства, чуть не спалившие мне брови. Поймав мой взгляд, она схватила тряпку и принялась ожесточенно тереть стекло.

– Отличная работа, – сказал я Кевину. – Ценю.

Тот быстро покосился на меня:

– Странно все было.

Еще бы – собственный старший брат, когда-то тыривший для него чипсы в магазине, теперь в режиме копа.

– Да ладно, – подбодрил я, – ты сработал как профи. У тебя явный талант.

Он пожал плечами:

– А теперь что?

– Положу это в машину, пока Мэтт Дейли не передумал, – держа в одной руке чемодан, я помахал маме и широко улыбнулся, – потом перекинусь парой слов со старыми знакомыми. А ты пока с родителями вместо меня попрепирайся.

У Кевина глаза от ужаса расширились.

– Господи, нет! Ни за что. Она еще после завтрака не угомонилась.

– Да ладно, Кев. Надень ракушку и сдюжь ради команды.[11]

– Команда, срань! Сам ее взбесил, а меня на убой посылаешь? – Волосы у него встали дыбом от возмущения.

– Бинго, – сказал я. – Нельзя, чтобы она донимала Дейли и разносила сплетни по всей округе, по крайней мере пока. Мне нужен всего час, прежде чем она пойдет вразнос. Сможешь его мне обеспечить?

– И что мне делать, если она не захочет сидеть дома? Силовой захват?

– Какой у тебя номер? – Я нашел мобильник – тот, на который звонят мои агенты и осведомители, и отправил Кевину эсэмэску с текстом: “Привет”. – Вот. Если ма сбежит, просто ответь на сообщение. Я приду и сам ее подсеку. По рукам?

– Вот же сраные небеса, – буркнул Кев, не отрывая взгляда от окна.

– Молоток, – я похлопал его по спине, – настоящий боец. Встретимся здесь через час, а вечером поставлю тебе пару кружек, идет?

– Парой не отвертишься, – угрюмо сказал Кев, расправил плечи и направился навстречу расстрельной команде.

Я бережно уложил чемодан в багажник, чтобы отвезти милой даме из техотдела, чей домашний адрес мне по чистой случайности известен. У стены отирались безбровые, лысые десятилетки с проволочными вешалками наготове – примерялись к машинам. Не хватало мне только вернуться и обнаружить, что чемодан умыкнули. Я уперся задом в багажник, надписал конверты с Дактилоскопической Фифи, покурил, буравя взглядом будущее нашей страны, пока оно не уяснило ситуацию и не отправилось вскрывать машины менее воинственных автовладельцев.

Квартира Дейли была зеркальным отражением нашей – надолго там тело было не спрятать. Если Рози погибла дома, у Дейли было два варианта. Если у мистера Дейли хватило духу, чего я отнюдь не исключал, он мог закатать ее во что-нибудь, вынести через переднюю дверь и сбросить в реку, закопать на пустыре или скормить свиньям в соответствии с милым предположением Шая. Однако в Либертис слишком велика вероятность, что это кто-нибудь увидит, запомнит и разболтает. Любви к риску я за мистером Дейли не заметил.

Человек, не склонный к авантюрам, наверняка выбрал бы задний дворик. Это сейчас половина таких двориков засажена нарядными кустами и утыкана всевозможными коваными оградками, а в те времена они прозябали захудалые и заброшенные: чахлая трава, грязь, доски, сломанная мебель да изредка покореженный велик. Ходили туда разве что по нужде и летом – стирку развестить, вся жизнь протекала перед домом, на улице. Было холодно, но не настолько, чтобы земля промерзла, вполне можно было одной ночью начать копать могилу, на следующую ночь закончить, а на третью – засыпать. Никто бы не увидел: задние дворы не освещались, и в темные ночи без фонарика и до сортира было не дойти. Никто бы не услышал: сестры Харрисон были глухи как чушки, задние окна в подвале Вероники Кротти заколочены, чтобы не выпускать тепло, окна других соседей накрепко закрыты от декабрьских холодов. Днем, закончив, кинуть поверх могилы лист гофрированного железа, старый стол или что под руку попадется – никто второй раз не взглянет.

Без ордера дорога в этот дворик мне была заказана, а ордер на ровном месте не получишь. Я отбросил окурок и пошел обратно на Фейтфул-Плейс, поговорить с Мэнди Брофи.

* * *

Мэнди оказалась первой, кто был явно и безоговорочно рад меня видеть. От ее визга чуть стены не рухнули – я не сомневался, что ма уже снова спешит к окну.

– Фрэнсис Мэкки! Иисус, Мария и святой Иосиф! – Мэнди обрушилась на меня и обняла так, что синяки наверняка остались. – У меня чуть сердце не остановилось! Вот уж не думала, что снова увижу тебя в наших краях. Какими судьбами?

Формы и прическа позволяли безошибочно узнать в ней степенную мать семейства, но ямочки на щеках остались прежними.

– Да так, – улыбнулся я. – Решил вот, что пора вас проведать.

– Да уж еще как пора, скажу я тебе! Чего стоишь, заходи.

На полу гостиной растянулись две глазастые темноволосые девчонки.

– Ну-ка, брысь наверх, поиграйте в своей комнате. Дайте спокойно с приятелем поговорить. Вперед! – Мэнди замахала на девочек руками.

– Копии твои, – сказал я, кивнув им вслед.

– Бесята мелкие, вот они кто. Всю кровь выпили, серьезно. Ма говорит, это мне наказание за все те случаи, когда я ее малявкой доводила. – Она смахнула с дивана полураздетых кукол, конфетные фантики и сломанные мелки. – Садись сюда. Слышала, ты теперь в полиции, важная птица. Уважаю!

Мэнди улыбалась мне, держа охапку игрушек в руках, но черные глаза смотрели остро и внимательно, испытующе.

– Ну вот еще, – сказал я, одарив ее хулиганской ухмылкой. – Я просто вырос. Как и ты.

Она пожала плечами:

– Я-то не изменилась. Вокруг посмотри.

– Да и со мной та же история. Можно покинуть Фейтфул-Плейс…

– Но Фейтфул-Плейс тебя не покинет. – Еще секунду глаза ее выдавали настороженность, потом она коротко кивнула и указала ногой куклы на диван: – Садись уже. Чаю выпьешь?

И оборона пала. Нет пароля надежнее, чем твое прошлое.

– Нет, спасибо, я только что позавтракал.

Мэнди бросила игрушки в розовую пластиковую коробку и захлопнула крышку.

– Точно? Ты не против, если я белье буду складывать, пока мы разговариваем? А то эти две мелкие мадамы вернутся и опять бедлам устроят. – Она плюхнулась на диван рядом со мной и подтянула поближе бельевую корзину. – Ты слышал, что я за Джера Брофи вышла? Он теперь шеф-повар. Ну, поесть-то он всегда был не дурак.

– Второй Гордон Рамзи, да? – Я ехидно улыбнулся. – Наверняка с поварешкой не расстается на случай, если ты берега попутаешь?

Мэнди взвизгнула и шлепнула меня по запястью:

– Ах ты поганец, все такой же! Никакой он не Гордон Рамзи, в одной из новых гостиниц у аэропорта кулинарит. Говорит, там в основном семьи, опоздавшие на самолет, и бизнесмены, которые боятся, что их с любовницей застукают, а еда там всем до лампочки. Ей-богу, как-то утром он от скуки яичницу с бананами пожарил – хотел на реакцию их посмотреть. Так никто и слова не сказал.

– Наверное, решили, что это французская “новая кухня”. Джер молодец.

– Не знаю, что они там решили, но слопали все за милую душу – и яйца, и сосиски, и бананы.

– Джер отличный парень, – сказал я. – Вы оба молодцы.

Она с хлопком встряхнула розовую кофточку.

– Конечно, Джер молодец. С ним не соскучишься. К этому давно шло. Когда мы признались маме, что обручились, она сказала, что предвидела это еще с наших пеленок. Прямо как… – Мэнди быстро взглянула на меня, – как и большинство местных свадеб.

В былые времена Мэнди к этому моменту уже услышала бы все о чемодане плюс подробные мрачные домыслы, но сарафанное радио теперь работало с помехами, а Кевин так блестяще обработал маму, что Мэнди не напрягалась и не осторожничала – только тактично щадила мои чувства. Я расслабленно откинулся на спинку дивана и наслаждался, пока можно. Люблю беспорядок в доме, весь этот женско-детский бытовой хаос: липкие отпечатки пальцев, безделушки и горы пастельных резинок для волос на каминной полке, запах цветов и глажки.

Мы немного поболтали о том о сем: ее родители, мои родители, кто из соседей женился, кто завел детей, переехал за город или занемог какой-нибудь любопытной хворью. Имельда по-прежнему живет неподалеку, в двух минутах ходьбы, на Хэллоус-лейн, но по опущенным уголкам рта Мэнди я понял, что они уже не так часто видятся, и расспрашивать не стал. Вместо этого принялся ее смешить – заставь женщину смеяться, и ты ее почти разговорил. Смеялась Мэнди по-прежнему бархатно, весело и заразительно.

Минут через десять она как бы невзначай спросила:

– Ну а про Рози ты что-нибудь слышал?

– Ни черта, – так же непринужденно ответил я. – А ты?

– Ничего. Я думала… – снова тот же мимолетный взгляд, – думала, может, вы общаетесь.

– Ты знала? – спросил я.

Мэнди, не поднимая глаз, сворачивала носки, но ее ресницы дрогнули.

– Ты о чем?

– Вы с Рози были накоротке. Вдруг она тебе рассказала…

– Что вы с ней лыжи навострили? Или что она…

– И то и другое.

Она пожала плечами.

– Господи, Мэнди! – сказал я, пытаясь обратить все в шутку. – Двадцать с лишним лет прошло. Обещаю не биться в истерике из-за ваших девичьих откровений. Мне просто интересно.

– Я понятия не имела, что она собирается тебя бросить. Господь свидетель, ни сном ни духом. Честное слово, Фрэнсис, я как узнала, что вы не вместе, ушам не поверила. Я-то была уверена, что вы поженились и полдюжины детей вас усмирили.

– Значит, ты знала, что мы собирались уехать вместе?

– Так вы в одну ночь сбежали, нетрудно было догадаться.

Я усмехнулся и покачал головой:

– Ты сказала “бросить”. Ты знала, что мы продолжаем встречаться, хотя мы почти два года от всех скрывали. По крайней мере, я скрывал.

Мэнди скорчила гримаску и бросила носки в корзину для белья:

– Умник. Наизнанку она перед нами не выворачивалась, слова не сказала до тех пор, пока… Помнишь, примерно за неделю до того, как сбежать, вы с Рози в пабе встречались? В городе где-то.

Мы встретились в “О’Нилс” на Пирс-стрит, и все студенты головы посворачивали, когда Рози возвращалась к нашему столику, неся по кружке в каждой руке. Рози единственная из моих знакомых девчонок пила разливное и всегда платила в свой черед.

– Ага, – сказал я. – Было дело.

– Ну она и сказала отцу, что пойдет гулять со мной и Имельдой, а нас не предупредила, чтобы мы ее прикрыли, понял? Так вот, про тебя она помалкивала, мы и понятия не имели. Но в тот вечер мы с Имельдой вернулись домой рано, и мистер Дейли увидел в окно, что мы без Рози. Она допоздна пропадала… – На щеках Мэнди снова заиграли ямочки. – Вам, наверное, было о чем поговорить?

– Ага, – сказал я. Поцелуй на ночь, обжимания у стены Тринити-колледжа, мои руки на ее бедрах, я притягиваю ее к себе…

– В общем, мистер Дейли поджидал ее, не ложился. На следующий день, в субботу, Рози ко мне заскочила, сказала, он от злости чуть не лопнул.

Итак, мы снова вернулись к злому и страшному мистеру Дейли.

– Представляю, – сказал я.

– Мы с Имельдой ей целый допрос учинили, но она так и не призналась, где была, сказала только, что отец в ярости. Мы и решили, что она, скорее всего, с тобой встречалась.

– Хотел бы я знать, с какой радости Мэтт Дейли на меня ополчился.

Мэнди моргнула.

– Господи, мне-то откуда знать? Они с твоим папой не в ладах, может, из-за этого. Да какая разница? Ты здесь больше не бываешь, его не видишь…

– Мэнди, Рози меня бросила, отшвырнула, как мусор, за здорово живешь, а я так и не знаю почему. Если есть объяснение, какое угодно, хотелось бы его услышать. Просто хочу знать, мог ли я это как-то предотвратить.

Я предстал в образе мужественного страдальца, и лицо Мэнди сочувственно вытянулось.

– Ах, Фрэнсис… Рози всегда было до лампочки, что ее отец о тебе думает, ты же знаешь.

– Может, и так. Но если ее что-то беспокоило, если она что-то от меня скрывала, боялась кого-то… Как далеко заходила его ярость?

Мэнди то ли растерялась, то ли насторожилась – я не понял.

– В каком смысле?

– У мистера Дейли горячий нрав, – сказал я. – Когда он впервые узнал, что Рози со мной встречается, ор поднял на всю улицу. Всегда было интересно, закончилось на этом или… ну, или он ее бил?

Мэнди прикрыла рот ладонью:

– Господи, Фрэнсис! Она что-нибудь говорила?

– Мне – нет, она и не сказала бы, а то я бы ее папаше все ребра пересчитал. Может, она вам с Имельдой что рассказывала?

– Ой, господи, нет. Никогда она ничего такого не говорила. Наверное, сказала бы, но… Наверняка-то никогда не знаешь, да? – Мэнди задумалась, разглаживая на коленях синюю школьную блузку. – По-моему, он ни разу ее пальцем не тронул, – наконец сказала она. – Понимаешь, до мистера Дейли никак не доходило, что Рози выросла, вот и вся беда. В ту субботу, когда она ко мне зашла после того, как он ее подловил, мы втроем собирались вечером в “Апартаменты”, и Рози не могла пойти, потому что – вот без шуток! – отец у нее ключи отобрал. Как будто она ребенок, а не взрослая женщина, которая каждую неделю зарплату приносит. Сказал, дверь запрет ровно в одиннадцать, и если ее не будет дома, то пусть на улице ночует, а ты сам знаешь, в одиннадцать в “Апартаментах” все только начиналось. Видишь теперь, о чем я? Он, когда злился, не шлепал Рози, а в угол ставил, я так своих наказываю за баловство.

Мистер Дейли разом лишился моего безраздельного внимания, ордер на обыск в его саду отошел на второй план, а счастливое семейное гнездышко Мэнди утратило немалую часть своего очарования. То, что Рози не вышла из парадной двери дома, не означало, что она пыталась ускользнуть от меня или что папаша поймал ее на горячем и разыграл мелодраму с использованием тупого предмета. Возможно, он просто не оставил ей выбора. Парадная дверь на ночь запиралась, на задней стояла изнутри щеколда, чтобы ходить в нужник без ключа, не рискуя остаться снаружи за захлопнувшейся дверью. Неважно, бежала Рози от меня или ко мне в объятия, без ключей ей оставалось только выбраться через заднюю дверь и удирать дворами, перелезая через ограды.

Версии расползались прочь от дома три, шансы получить отпечатки с чемодана падали. Если Рози знала, что придется карабкаться через стены, то припрятала его заранее, чтобы захватить по дороге из города. А тот, кто на нее напал, возможно, и не подозревал о существовании чемодана.

Мэнди с некоторым беспокойством вглядывалась в мое лицо, пытаясь понять, достаточно ли ясно выразилась.

– Звучит убедительно, – сказал я. – Правда, Рози так просто в угол не поставишь. Она ничего не затевала? Может, стащить у папаши ключи?

– Совсем ничего. Потому-то мы и почуяли неладное. Мы с Имельдой ей сказали: “Да наплюй ты, пошли с нами! Запрет дверь, тут переночуешь”, но она отказалась, хотела его умаслить. Мы говорим: “С какого перепугу тебе выслуживаться?” – как ты подметил, это не в ее стиле. А Рози такая: “Ничего, это ненадолго”. Ну, тут мы вскинулись, все бросили и вдвоем на нее насели, мол, ну-ка, колись, но она молчок. Якобы просто надеялась, что папаша скоро вернет ключи, но мы-то видели, что она недоговаривает. В чем дело, мы не знали, но что-то у нее явно было на уме.

– А подробности вы не спрашивали? Что она затевает, когда, связано ли это со мной?

– А то. Битый час ее мурыжили – я за руку щипала, Имельда подушкой лупила, чтобы призналась, но она ноль внимания, так что мы сдались и пошли собираться. Она была… Господи… – Мэнди негромко, удивленно рассмеялась; руки, проворно разбиравшие белье, замерли. – Мы сидели вон там, в гостиной, где раньше моя комната была. Только у меня одной была собственная комната, там мы всегда и встречались. Мы с Имельдой начесы сооружали – то еще было зрелище! А бирюзовые тени помнишь? Воображали себя “Бэнглз”, Синди Лопер и “Бананарамой” в одном флаконе.

– Вы были красавицы, – от чистого сердца сказал я. – Все три. В жизни таких красоток не встречал.

– Не подхалимничай. – Мэнди наморщила носик, но взгляд ее был где-то далеко. – Мы издевались над Рози, спрашивали, не подалась ли она в монашки от любви к отцу Макгрэту, прикалывались, мол, ей пойдет монашеский наряд… Рози лежала на моей кровати, смотрела в потолок и грызла ноготь – ну ты помнишь? Всегда один и тот же ноготь.

На правом указательном пальце; она грызла его, когда крепко о чем-то задумывалась. В последние пару месяцев, пока мы строили планы, она пару раз догрызла до крови.

– Помню, – сказал я.

– Я наблюдала за ней в зеркало на туалетном столике. Это была Рози, я знала ее с младенчества, но вдруг она показалась совсем другой, как будто стала старше нас, как будто уже одной ногой где-то в другом месте. Мне даже показалось, что надо бы ей что-то подарить – прощальную открытку или, может, медальон святого Христофора для удачного путешествия.

– Ты кому-нибудь об этом рассказывала? – спросил я.

– Еще чего! – отрезала Мэнди. – Я бы на нее ни в жизнь не настучала, сам знаешь.

Она выпрямилась, преисполненная негодования.

– Знаю, крошка, – сказал я, улыбнувшись ей. – Просто перепроверяю по привычке. Не обращай внимания.

– С Имельдой-то я все обсудила. Мы обе решили, что вы хотите сбежать вдвоем. Думали, это ужасно романтично – подростки, сам понимаешь… Но, кроме нее, я ни одной живой душе не говорила, даже потом. Мы были на вашей стороне, Фрэнсис, желали вам счастья.

На долю секунды мне показалось, что стоит лишь обернуться, и я увижу в соседней комнате их – трех бедовых девчонок, искрящихся энергией, предвкушением будущего и бирюзовыми тенями.

– Спасибо, милая, – сказал я. – Я тебе очень благодарен.

– Ума не приложу, почему она передумала. Я бы тебе сказала. Вы были созданы друг для друга, я и не сомневалась… – Она умолкла.

– Да, – сказал я. – Я тоже.

– Господи, Фрэнсис… – полушепотом сказала Мэнди, по-прежнему держа в неподвижных руках все ту же маленькую школьную блузку. В голосе ее слышалась глубочайшая грусть. – Господи, как же давно это было!

Улица затихла, только сверху доносилось монотонное бормотание – одна из девочек объясняла что-то другой. Мощный порыв ветра обдал окна мелким дождем.

– Давно, – согласился я. – Незаметно время пролетело.

Я ничего не рассказал Мэнди – пусть уж ма насладится на полную катушку. В дверях мы обнялись на прощанье, я поцеловал ее в щеку и пообещал скоро навестить снова. От Мэнди пахло мирным сладким запахом детства – мылом “Пэрс”, ванильным печеньем и дешевыми духами.

5

Кевин привалился к перилам нашего крыльца, нахохлившись, как в детстве, когда мы его, шпингалета, с собой не брали, только теперь он обзавелся мобильником и что-то вовсю на нем строчил.

– Подружка? – кивнул я на телефон.

Он пожал плечами:

– Вроде того. Не совсем. Я еще не нагулялся.

– Так у тебя целый гарем? Ох, Кевин, развратник!

Он ухмыльнулся:

– И что? Они все в курсе. Они и сами еще не нагулялись, мы просто развлекаемся. Ничего дурного тут нет.

– Ровным счетом ничего, – согласился я. – Только я-то думал, что ты ради меня рубишься с ма, а не играешь шаловливыми пальчиками с очередной пассией. Что случилось?

– Я рублюсь отсюда. Ма мне уже весь мозг вынесла. Если бы она пошла через дорогу к Дейли, я бы ее изловил.

– Не хочу, чтобы она всему свету растрезвонила.

– Не станет она никому трезвонить, пока не заглянет к миссис Дейли и не разведает все сочные детали. Сейчас она посуду моет и ворчит. Я пытался помочь, так она психанула, что я положил вилку в сушилку не той стороной вверх, кто-нибудь упадет и глаз себе выколет… Вот я и свалил. Сам-то ты где был? С Мэнди Брофи?

– Допустим, ты хочешь попасть из дома три в верхний конец улицы, – сказал я, – но через парадную дверь выйти не можешь. Что будешь делать?

– Задняя дверь, – не задумываясь ответил Кевин и снова уткнулся в телефон. – Через ограды по садам. Тысячу раз так делал.

– Я тоже. – Я провел пальцем через ряд домов, от третьего до пятнадцатого в верхнем конце: – Шесть садов.

Семь, считая сад Дейли. И Рози, возможно, до сих пор ждала меня в одном из них.

– Погоди, – Кевин поднял взгляд от мобильника, – ты имеешь в виду сейчас или тогда?

– Какая разница?

– Гребаный пес Хэлли, вот какая. Помнишь Рэмбо? Мелкий засранец мне как-то чуть задницу не откусил.

– Господи, я и забыл про гаденыша! – воскликнул я. – Я ему однажды пинка дал.

Рэмбо, дворняга с примесью терьерской крови, весил от силы фунтов пять. Кличка развила у него наполеоновский комплекс и непомерные территориальные амбиции.

– Сейчас, когда эти идиоты выкрасили пятый под телепузиков, я бы по твоему пути пошел, – Кевин показал пальцем вдоль того же ряда домов, – а тогда, зная, что Рэмбо только и ждет, чтобы порвать меня как грелку, ни за что. Я пошел бы так.

Он повернулся, и я проследил за его пальцем: мимо дома один, вдоль высокой ограды в нижнем конце Фейтфул-Плейс, обратно по садам четной стороны – и через стену шестнадцатого к фонарному столбу.

– А почему просто не перелезть через ограду в нижнем конце и не пойти улицей? – спросил я. – На черта сигать по дворам на нашей стороне?

Кевин ухмыльнулся:

– Ты с луны свалился, что такой фигни не знаешь? Никогда не бросал камешки Рози в окно?

– Там мистер Дейли в соседней комнате сидел. Мне мои яйца дороги.

– Лет в шестнадцать мы с Линдой Дуайер гуляли – помнишь Дуайеров из первого дома? Встречались по вечерам под окнами их дома, чтобы я ее за грудь не хватал. Эта стена… – он показал в нижний конец улицы, – с той стороны гладкая – не ухватиться. Перелезть можно только на углах, если за край второй стены подтянуться. А потом уже дворами.

– Ты просто кладезь знаний, – сказал я. – Удалось-таки Линде в лифчик залезть?

Кевин закатил глаза и принялся объяснять Линдины сложные взаимоотношения с Легионом Марии, но я думал о своем. Сомнительно, чтобы случайный псих-убийца или сексуальный маньяк шатался по задним дворам воскресной ночью в отчая[12] нной надежде, что мимо пройдет жертва. Напасть на Рози мог только знакомый – он знал, что она придет, и у него был хотя бы смутный план.

За задней стеной проходила Коппер-лейн, похожая на Фейтфул-Плейс, только пошире и оживленнее. Захоти я устроить на пути, указанном Кевином, тайную встречу, засаду или еще чего, особенно в формате, подразумевающем потасовку и избавление от трупа, я бы выбрал для этого дом шестнадцать.

Вспомнились звуки, что я слышал, переминаясь с ноги на ногу от холода под тем фонарем: мужское пыхтение, приглушенные девичьи вскрики, шум возни. Влюбленный шкет – это ходячие яйца в розовых очках, любовь чудилась мне повсюду. Кажется, в ту ночь я воображал, что наша с Рози любовная горячка разносится по воздуху, словно мерцающий дурман, и клубится по Либертис, кружа голову каждому, кто ее вдохнет: измотанные заводские работяги тянулись друг к другу во сне, подростки на углу вдруг жадно впивались друг другу в губы, старики и старухи, выплюнув вставные челюсти, срывали друг с друга фланелевые ночнушки. Вот я и решил, что слышу, как развлекается какая-нибудь парочка. Не исключено, что я ошибался.

Ценой невероятных усилий я представил, что Рози все-таки шла ко мне. Если так, записка означала, что она добралась до шестнадцатого дома тем маршрутом, который указал Кевин. Чемодан означал, что она оттуда так и не вышла.

– Пошли, – перебил я продолжавшего трепаться Кевина (“…я бы плюнул, но у нее были самые большие буфера в…”). – Поиграем там, где мамочка запрещает.

* * *

Дом шестнадцать оказался в еще большем запустении, чем я думал: по ступеням крыльца спускались глубокие борозды – рабочие вытаскивали камины; кованые перила по сторонам лестницы кто-то умыкнул, а может, Король недвижимости их тоже продал. Громадный щит, гласивший: “Подрядчик: П. Дж. Лавери”, валялся в приямке под подвальными окнами, никто не позаботился его поднять.

– Что мы тут делаем? – спросил Кевин.

– Пока неясно, – ответил я, не покривив душой. Я знал только, что мы идем по следу Рози, пытаясь выяснить, куда он нас приведет. – Там видно будет, ладно?

Кевин толкнул дверь и, пригнувшись, опасливо заглянул внутрь:

– Главное – в больницу не загреметь.

Прихожую пересекали причудливые тени, наслаивающиеся там, где тусклый свет сочился со всех сторон: из неплотно закрытых дверей пустых комнат, через грязное окно лестничной площадки, из высокого лестничного колодца – вместе с холодным сквозняком. Я достал фонарик. Хоть официально я больше в оперативной деятельности и не участвую, предпочитаю быть готовым к неожиданностям. Потому-то я и ношу кожаную куртку не снимая – в карманах умещается все необходимое: фото Дактилоскопической Фифи, три пластиковых пакетика для улик, блокнот и ручка, складной нож, наручники, перчатки и тонкий мощный фонарик. Табельный “кольт” в специальной кобуре прячется на пояснице, за поясом джинсов, подальше от посторонних глаз.

– Серьезно, – сказал Кевин, с подозрением глядя на темную лестницу, – мне это не нравится. Разок чихнешь – и все нам на головы обрушится.

– Мне в отделе GPS-маячок имплантировали в шею. Нас откопают.

– Правда?

– Нет. Будь мужиком, Кев, ничего с нами не случится. – Я включил фонарик и вошел в дом.

Копившаяся десятилетиями пыль поднялась в воздух и холодными вихрями закружилась вокруг нас. Ступени скрипели и зловеще прогибались под нашим весом, но выдержали. Я начал с комнаты наверху, где когда-то нашел записку Рози и где, по словам родителей, поляки обнаружили ее чемодан. На месте выломанного камина зияла гигантская зазубренная дыра, стены вокруг нее усеивали выцветшие граффити, разъяснявшие, у кого с кем любовь, кто гей и кому куда пойти. Где-то на камине, отправленном в чей-нибудь болсбриджский особняк, остались на[13] ши с Рози инициалы.

Пол был завален привычным мусором – пивные банки, окурки и фантики, густой слой пыли лежал не на всех, теперь у молодежи есть места получше, да и денег побольше; отрадно, что к мусору добавились использованные презервативы. В мое время презервативы были вне закона, и если повезло попасть в ситуацию, когда они бы не помешали, приходилось искушать судьбу и трястись от страха следующие несколько недель. Все углы под потолком затянула паутина, сквозь щели в оконных рамах тонко свистел холодный ветер. Окна, уготованные какому-нибудь мерзкому деляге, жене которого захотелось немного очаровательной старины, доживали последние деньки. Невольно понизив голос, я сказал:

– В этой комнате я невинности лишился.

Я почувствовал на себе вопросительный взгляд Кевина, но брат сдержался и заметил только:

– Для перепихона полно мест поудобнее.

– У нас был плед. И вообще удобство – не главное. Я бы не променял этот притон на пятизвездочный пентхаус.

Кевин поежился:

– Господи, унылое местечко.

– Считай, что это атмосфера. Путешествие по закоулкам памяти.

– В задницу такие путешествия. А от закоулков памяти я стараюсь держаться подальше. Слышал, как Дейли в восьмидесятые воскресные вечера коротали? Тоска смертная: месса, а потом поганый воскресный ужин – наверняка вареный окорок, запеченная картошка и капуста!

– Сладкое не забудь. – Я провел лучом фонарика по половицам: несколько небольших дыр, несколько расщепленных досок, никаких следов ремонта – да тут любое новье торчало бы, как шпала в огороде. – Всегдашний порошковый мусс “Ангельская благодать”. На вкус как мел с клубникой, но посмей только не съесть – “В Африке дети голодают!”.

– Ага. А потом целый день нечем заняться, мерзнешь зазря на углу или в кино завалишься, а иначе сиди с предками. По телику ничего, кроме очередной проповеди отца Пустосвята о том, что от контрацепции слепнут, да и то приходилось часами проклятую антенну крутить, пока сигнал поймаешь… Клянусь, иногда к вечеру воскресенья я так изнывал от скуки, что школа раем казалась.

На месте камина пустота, в дымоходе птичье гнездо сверху и многолетние подтеки белого помета. В узкий дымоход и чемодан-то насилу влезал – втиснуть туда тело взрослой женщины невозможно было даже на время.

– Зря ты, братишка, брезговал этим местом, – сказал я. – Тут вся движуха кипела – секс, наркотики, рок-н-ролл.

– Пока я дорос до движухи, здесь уже никто не собирался, одни крысы шныряли.

– Куда же без них! Они добавляли атмосферы. Пошли. – Я направился в следующую комнату, Кевин – за мной.

– Микробов они добавляли! Ты уже слинял, а тут кто-то ядом полы посыпал – Псих Джонни, видать, у него пунктик был насчет крыс из-за окопного прошлого или еще почему… В общем, несколько крыс забрались в стены и подохли – ей-богу, вонь стояла хуже, чем в свинарнике. Мы бы от тифа загнулись.

– По мне, так нормально пахнет. – Я снова обвел фонариком все вокруг, начиная подозревать, что гоняюсь за химерами. Одна ночь с родственничками – и привет, первые симптомы фамильного безумия.

– Ну да, выветрилась помаленьку. Но к тому времени мы все на угол Коппер-лейн перекочевали – пустырь там помнишь? Отстой, конечно, кругом колючая проволока, зимой яйца отмораживаешь, летом крапива по шею, зато ребята с Коппер-лейн и Смитс-роуд тоже там зависали, так что и выпивка перепадала, и потискаться, и все что хочешь. Короче, сюда мы уже не вернулись.

– Много потеряли.

– Ага. – Кевин с сомнением огляделся, держа руки в карманах, прижав локти к бокам, чтобы ненароком ничего не коснуться. – Я переживу. С души воротит от этой ностальгии по восьмидесятым, когда ребятки со скуки помирали, с колючей проволокой играли, в поганых крысиных норах трахались… Чего хорошего?

Я взглянул на брата. Кевин, с его рубашкой “Ральф Лоран”, пафосными часами и стильной стрижкой, исходивший праведным негодованием, смотрелся вопиюще неуместно. Мне вспомнилось, как он – щуплый вихрастый пацан в моих штопаных обносках – носился по этому дому и о лучшем не мечтал.

– Дело не только в этом, – сказал я.

– А в чем? Что за радость потерять невинность в гадюшнике?

– Я не говорю, что, будь моя воля, вернул бы восьмидесятые, но не выплескивай с водой ребенка. Не знаю, как ты, а я никогда не скучал. Никогда. Вот тебе информация к размышлению.

Кевин пожал плечами, пробормотал:

– Без понятия, о чем ты.

– А ты подумай и поймешь. – Я двинулся в задние комнаты, не дожидаясь Кевина: провалится сквозь гнилую половицу в потемках – его проблемы. Чуть погодя брат, надувшись, присоединился ко мне.

Ничего интересного в задних комнатах, ничего интересного в комнатах первого этажа, кроме батареи бутылок из-под водки – видать, кто-то постеснялся их в свою мусорку выбрасывать. На верхней ступеньке подвальной лестницы Кевин заартачился:

– Ни за что. Вниз я не пойду. Фрэнк, я не шучу.

– Каждый раз, как ты говоришь “нет” старшему брату, Бог убивает котенка. Пошли.

– Шай как-то запер нас внизу, – сказал Кевин. – Тебя и меня, я совсем малявкой был, помнишь?

– Не-а. Поэтому тебя здесь колбасит?

– Ни хрена меня не колбасит. Просто не понимаю, на черта себя заживо хоронить.

– Тогда подожди меня снаружи, – ответил я.

Кевин, секунду поколебавшись, покачал головой. Он пошел за мной по той же причине, по которой я взял его с собой: старые привычки не умирают.

Я спускался в этот подвал раза три. Местная городская легенда гласила, что некто по кличке Мясник Хиггинс перерезал горло своему глухонемому брату и зарыл его в подвале и с тех пор Увечный Хиггинс гоняет тех, кто вторгается в его владения, размахивая гниющими руками и страшно мыча. Братьев Хиггинс, скорее всего, выдумали обеспокоенные родители, и никто из нас в них не верил, но от подвала мы на всякий случай держались подальше. Иногда там зависали Шай и его приятели – показать, какие они крутые, – или парочка, которой приспичило перепихнуться, когда остальные комнаты были заняты, но самое интересное происходило наверху: пачки “Мальборо” по десять сигарет, дешевые двухлитровые бутылки сидра, тонюсенькие самокрутки с травкой и покер на раздевание, ни разу не доходивший до конца… Когда нам с Живчиком Хирном было лет по девять, мы на спор дотронулись до задней стены подвала, а еще смутно помню, что несколько лет спустя я привел туда Мишель Ньюджент в надежде, что она с перепугу схватится за меня, а то и поцелует. Не тут-то было – даже в том возрасте я западал на девчонок, которых так просто не напугаешь.

А однажды Шай запер нас с Кевином внутри, наверное, на час, но казалось – на несколько дней. Кевину было года два или три, и он так перепугался, что даже кричать не мог, а просто надул в штанишки. Я утешал его, пытался вышибить дверь, оторвать доски, которыми были заколочены окна, и клялся себе, что когда-нибудь все дерьмо из Шая выбью.

Я медленно обвел подвал лучом фонаря. Со времен моей юности он почти не изменился, только теперь мне стало ясно, почему родители не хотели, чтобы мы тут ошивались. Сквозь щели в кое-как заколоченных окнах падали узкие полоски блеклого света, потолок угрожающе просел, и там, где осыпались здоровенные куски штукатурки, виднелись прогнувшиеся, потрескавшиеся балки. Перегородки раскрошились и обрушились, так что подвал, по сути, превратился в одну необъятную комнату, пол местами провалился в землю – возможно, грунт осел, а на краю террасы дом ничто не подпирало. Давным-давно, прежде чем на дом окончательно махнули рукой, кто-то предпринял вялую попытку на авось залатать несколько крупных дыр бетонными плитами. Запах остался прежним – моча, плесень и грязь, – только усилился.

– Трындец… – жалостно пробурчал Кевин, мешкая на нижней ступеньке. – Трындец…

Его голос эхом отражался от дальних углов, зигзагами отскакивал от стен – казалось, кто-то бормочет в темноте. Кевин вздрогнул и заткнулся.

Две плиты величиной с человека неизвестный умелец вдобавок щедро обмазал по краям цементом. Третью, кривобокую глыбу размером примерно четыре фута на три, сляпали совсем уж через задницу – и хрен с ним, с цементом.

– Доволен? – внезапно громко спросил за спиной Кевин. – Подвал на месте, дыра дырой. Может, пойдем уже, а?

Я осторожно вышел в центр и надавил на край плиты носком ботинка. Многолетняя грязь удерживала ее на месте, но, когда я навалился всем весом, плита едва ощутимо качнулась. Будь у меня какой-нибудь рычаг, найди я в кучах мусора по углам железный лом или кусок металла, я бы ее поднял.

– Кев, – сказал я, – напряги-ка для меня память: крысы в стенах не той зимой, когда я уехал, подохли?

У Кевина медленно расширились глаза. В тускло-сером полосатом свете он казался прозрачным, как зыбкая проекция на экране.

– О господи, Фрэнк. Только не это.

– Я задал тебе простой вопрос. Крысы в стенах сразу после моего отъезда появились? Да или нет?

– Фрэнк…

– Да или нет.

– Фрэнк, это были просто крысы. Они тут кишмя кишели. Мы их миллион раз своими глазами видели.

Конечно, а как потеплело, от источника вони уже ничего не осталось и для жалоб домохозяину или коммунальщикам не было причин.

– И запах чувствовали? Тухлятину?

– Да, – не сразу ответил Кевин.

– Пошли отсюда. – Я взял его под руку – слишком крепко, но пальцы сжимались сами собой – и подтолкнул вверх по лестнице вперед себя. Половицы гнулись и лопались у нас под ногами. Не успев выйти на крыльцо, под порывы холодного сырого ветра и мороси, я выхватил телефон и набрал номер знакомого криминалиста.

* * *

Эксперт, до которого я дозвонился, не выказал радости ни по поводу работы в выходной, ни от того, что я вытаскиваю его из нагретого гнездышка. Я сказал, что, по моей информации, в подвале дома шестнадцать по Фейтфул-Плейс под бетонной плитой спрятано тело (в пустячные подробности вроде дат я вдаваться не стал), что мне нужна бригада криминалистов и пара полицейских и что к тому времени, как они доберутся, я могу быть на месте, а могу не быть. Эксперт заблеял что-то насчет ордера на обыск, но я сообщил ему, что преступник нарушил границы частной собственности, а значит, не обладает правом на неприкосновенность частной жизни; когда он продолжил скулить, я добавил, что дом в любом случае находился в общем пользовании не менее тридцати лет, следовательно, считается де-факто общественным местом по праву сейзины и ордер не нужен. Я сомневался, что мои аргументы будут благосклонно приняты[14] в суде, но об этом можно было поволноваться и позже, главное – криминалист заткнулся. В своей мысленной базе данных я поставил против его имени отметку “Никчемный придурок” – на будущее.

Мы с Кевином ждали эксперта и его команду на ступенях студенческого общежития, расположившегося в доме одиннадцать, – достаточно близко, чтобы ничего не проглядеть, и достаточно далеко, чтобы, если повезет, никто не связал меня с назревающей заварухой. Я примерно представлял себе дальнейший расклад и хотел, чтобы Фейтфул-Плейс видела во мне вернувшегося кореша, а не копа.

Я закурил и протянул пачку Кевину. Тот покачал головой.

– Что мы тут делаем? – спросил он.

– Держимся в сторонке.

– А тебе разве туда не надо?

– Эксперты – большие мальчики, – сказал я. – И девочки. Они знают свое дело, и мне необязательно держать их за руки.

Кевина все еще грызли сомнения:

– А нам не надо… В смысле, может, посмотреть надо было, что там, прежде чем полицию вызывать?

Как ни странно, именно этот образ действий уже приходил мне на ум. Мне стоило предельного усилия воли не оттащить эту плиту. Я с трудом удержался и не откусил брату голову.

– Улики, – сказал я. – У криминалистов есть оборудование для их сбора, а у нас нет. Не хватало только все излапать. Если, конечно, там вообще что-то лежит.

Кевин привстал с мокрой ступеньки, ощупал брюки своего солидного костюма, в котором накануне приехал с работы, и сказал:

– По телефону ты разговаривал довольно уверенно.

– Хотел, чтобы они приехали. Сегодня, а не как-нибудь на следующей неделе, когда у них появится настроение прокатиться.

Я краем глаза поймал на себе растерянный, недоверчивый взгляд Кевина. Брат погрузился в молчание и, опустив голову, взялся отряхивать с брюк пыль и паутину; меня это вполне устраивало. В моей работе без терпения никуда, и я даже славлюсь своей выдержкой, но прождав, по ощущениям, с неделю, я начал подумывать, не отправиться ли в техотдел лично, чтобы оторвать эксперта от “Варкрафта” за недоразвитые яйца.

Из дома, ковыряя в зубах, вышел Шай и с ленцой двинулся к нам.

– Разнюхали чего-нибудь?

Кевин открыл было рот, но я его опередил:

– Не особо.

– Видел, ты к Калленам заходил.

– Ну.

Шай обвел взглядом улицу; я заметил, что его внимание привлекла приоткрытая, покачивающаяся на ветру дверь дома номер шестнадцать.

– Ждете чего-то?

– Присоединяйся, – я с улыбкой похлопал по ступеньке рядом с собой, – может, и узнаешь.

Шай фыркнул, но после минутного размышления поднялся по лестнице и сел наверху, вытянув ноги мне под нос.

– Тебя ма ищет, – сказал он Кевину.

Кев застонал, Шай рассмеялся и поднял воротник, защищаясь от холода.

Тут за углом раздался шорох шин по брусчатке. Я закурил очередную сигарету и развалился на ступеньках, изображая глуповатого, морально неустойчивого зеваку, – присутствие Шая очень помогло. Как выяснилось, в этом не было необходимости. В патрульной машине приехали двое копов, а из фургончика уже выпрыгивали три эксперта, никого из них я не знал.

– Господи, – тихо и беспокойно сказал Кевин. – Целый отряд. Это что, всегда…

– Это минимум. Потом, если понадобится, могут и подкрепление вызвать.

Шай протяжно, с деланым восхищением присвистнул.

Давненько я не смотрел на место преступления с внешней стороны заградительной ленты, будто агент под прикрытием или гражданский. Я уж и забыл, как выглядит наша бутафория во всей красе. Парни из техотдела, облаченные в белое с ног до головы, надели маски и, размахивая тяжелыми чемоданчиками со зловещими инструментами, поднялись по лестнице и исчезли в доме шестнадцать; волосы у меня на загривке встали дыбом, как у охотничьего пса.

Шай вполголоса пропел:

– Трижды постучали в дверь – горе, горе да беда два полисмена и сыскарь, да у речки, да у Сайи…[15]

Полицейские еще только развернули ленту и не успели даже привязать ее к перилам, а люди уже почуяли в воздухе кровь и поспешили на дармовое зрелище. Старухи в платках поверх бигудей материализовались из дверных проемов и скучковались для обмена комментариями и пикантными домыслами:

– Какая-то девица малыша родила и бросила.

– Господь с тобой, вот ужас! Слушайте, Фиону Моллой поперек себя шире разнесло, так, может…

Мужчинам вдруг загорелось покурить на крыльце и поглядеть на погоду, прыщавые юнцы и разбитные малолетки с напускным равнодушием сидели на мостовой у тупиковой стены. Пацаны с ирокезами носились взад и вперед на скейтбордах и таращились на дом шестнадцать, разинув рты. Один врезался в Салли Хирн, и та шлепнула его пониже спины. Семья Дейли вышла на крыльцо; мистер Дейли одной рукой обхватил плечи жены, удерживая ее рядом. Все это столпотворение действовало мне на нервы. Не люблю, когда невозможно сосчитать, сколько вокруг людей.

Жители Либертис бросаются на сплетни, что твои пираньи. Вот если в Далки какие-нибудь оголтелые криминалисты отважатся показаться без соответствующих бумажек, местные скорее умрут, чем дадут волю такой вульгарности, как любопытство, разве что какой-нибудь безрассудной любительнице острых ощущений позарез приспичит обстричь розы в палисаднике перед домом, а после передать все, что слышала, подругам за чашкой травяного чая, но в целом об инциденте там узнают следующим утром из газет. На Фейтфул-Плейс, напротив, впиваются информации прямо в горло. Старая миссис Нолан решительно ухватила одного из копов за рукав и, похоже, требовала исчерпывающих объяснений. Судя по физиономии полицейского, на курсах его к такому не готовили.

– Фрэнсис, – сказал Кевин, – там наверняка и нет ничего.

– Может, и нет.

– Серьезно. Наверняка я все только вообразил. Может, еще не поздно…

– Вообразил что? – спросил Шай.

– Ничего, – ответил я.

– Кев.

– Говорю же, ничего. Скорее всего, я вообразил…

– Что они ищут?

– Мои яйца, – сказал я.

– Надеюсь, они прихватили микроскоп.

– Ну нахрен, – с несчастным видом сказал Кев, потирая бровь и уставившись на полицейских. – Ребят, я больше не играю. Зря я вообще…

– Атас, – вдруг сказал Шай. – Ма.

Мы втроем быстро и слаженно соскользнули вниз по ступенькам, опустив головы ниже уровня толпы. Я мельком увидел маму из-за спин, она стояла на нашем крыльце, крепко сложив руки под грудью, буравя улицу пронзительным взглядом, словно твердо знала, что во всей этой свистопляске виноват я и уж она-то со мной поквитается так, что мало не покажется. Па стоял позади нее, вытаскивая из пачки сигарету и с безучастным видом озирая светопреставление.

В доме послышался шум. Один из экспертов вышел на крыльцо, показывая большим пальцем через плечо, и отмочил какую-то остроту. Полицейские заржали. Эксперт отпер фургон, порылся внутри и взбежал по лестнице с ломиком наперевес.

– Если он поковыряет там этой штукой, вся развалюха ему на уши рухнет, – сказал Шай.

Кевин продолжал ерзать, словно ступенька обжигала ему зад:

– А что будет, если они ничего не найдут?

– Тогда наш Фрэнсис попадет в немилость, – сказал Шай. – За то, что оторвал всех от работы. Вот будет досада.

– Спасибо за заботу, – сказал я. – Как-нибудь переживу.

– Ага, переживешь. Как всегда. Что они ищут?

– Может, у них спросишь?

Из дома одиннадцать, потирая голову и еле передвигая ноги, вышел косматый студент в футболке с Limp Bizkit – явно с внушительного перепоя:

– Че случилось?

– Иди в дом, – сказал я.

– Это наше крыльцо.

Я показал ему удостоверение.

– Хрена себе, – сказал он и, согнувшись под тяжестью вселенской несправедливости, потащился назад в общежитие.

– Правильно. Запугивай его ксивой, – сказал Шай, но уже по инерции. Щурясь от закатного солнца, он смотрел на дом шестнадцать.

Глубокий низкий грохот пушечным залпом прокатился по улице, отражаясь от домов и разносясь по Либертис, – упала бетонная плита. Нора вздрогнула и тихонько вскрикнула. Салли Хирн поплотнее запахнула кардиган и перекрестилась.

Тут я почувствовал, как задрожал воздух. Будто выплеснулся наружу электрический разряд, рожденный глубоко в чреве дома шестнадцать. Голоса экспертов поднялись и стихли, полицейские оглянулись на дверь, толпа качнулась вперед, над крышами сошлись тучи.

Кевин за моей спиной что-то сказал. Я разобрал свое имя. Оказалось, мы уже на ногах и он положил ладонь мне на руку.

– Отвали, – сказал я.

– Фрэнк…

В доме кто-то коротко пролаял приказ. Мне стало наплевать, узнают ли люди, что я коп.

– Оставайся тут, – сказал я.

Ограждение сторожил пухлый полицейский с чопорным, как у чьей-нибудь тетушки, лицом.

– Проходи, сынок, – сказал он мне; судя по акценту, родом он был из болотной глуши. – Тут смотреть не на что.

Я показал ему удостоверение, он прочитал, шевеля губами. На лестнице внутри дома раздались шаги, в подвальном окне промелькнуло чье-то лицо. Где-то мистер Дейли что-то кричал, но его голос звучал издалека и замедленно, словно доносился через длинную металлическую трубу.

– Вот тут вот, – сказал полицейский, возвращая мне удостоверение, – написано “спецоперации”. Мне не сообщили, что на месте будет кто-то из Спецопераций.

– Я сообщаю вам сейчас.

– Придется вам поговорить со следователем. Или с моим сержантом, или с кем-то из отдела убийств, в зависимости от того…

– С дороги, – сказал я.

Он поджал губы:

– Не надо со мной таким тоном разговаривать. Можете подождать там, где стояли, пока вам не разрешат…

– С дороги, или я тебе зубы в глотку вобью, – сказал я.

Коп выпучил глаза, но, сообразив, что я не шучу, посторонился. Он еще перечислял, в каких нарушениях обвинит меня в своем рапорте, когда я, прыгая через три ступеньки, ворвался в дверь, задев плечом его ошарашенного сослуживца.

Самое смешное, в глубине души я ни секунды не думал, что они что-нибудь найдут. Я, прожженный циник, с высоты опыта наставлявший новичков, что мир всегда на два шага беспощаднее, чем ожидаешь, не мог поверить, что со мной это случится, – ни когда я открыл чемодан, ни когда качнул ногой бетонную плиту в сумрачном подвале, ни когда воздух заискрил от напряжения. В самой-самой глубине, вопреки всему, что я знал раньше и узнал потом, я все еще верил Рози. Я верил ей, пока спускался по ветхой лестнице в подвал; верил, когда увидел круг поворачивающихся ко мне лиц в масках в слепяще-белом свете фонарей и выкорчеванную бетонную плиту, вздыбившуюся под неестественным углом среди тросов и ломов; верил, когда вдохнул густую подземную вонь чего-то ужасно неправильного. Я верил до того момента, как протиснулся между экспертами и увидел, над чем они склонились: неровная яма, темный ком спутанных волос, лохмотья джинсовой ткани и гладкие коричневые кости со следами крошечных зубов. Увидев изящный изгиб руки скелета, я понял: когда под пластами земли, дохлых насекомых и гнили разложения найдут ногти, ноготь правого указательного пальца будет обкусан под корень.

Челюсти сжались так крепко, что, казалось, вот-вот раскрошатся зубы. Мне было все равно, даже хотелось услышать их хруст. Нечто в яме свернулось клубком, как спящий малыш, спрятав лицо, заслонив руками. Наверное, это спасло меня от безумия. Я услышал, как голос Рози произносит мне на ухо “Фрэнсис”, отчетливо и потрясенно, как в наш первый раз.

Кто-то буркнул что-то насчет порчи улик, чья-то рука сунула мне в лицо маску. Я попятился и с силой провел запястьем по губам. Трещины в потолке скользили, искривлялись, как на экране сломанного телевизора. Кажется, я услышал свой приглушенный голос:

– А, черт.

– Вы в порядке? – спросил один из экспертов.

Он стоял рядом, слишком близко ко мне, и, похоже, спрашивал уже не первый раз.

– Да, – сказал я.

– Пробирает поперву, да? – самодовольно спросил кто-то из его команды. – Мы куда хуже видали.

– Это вы сообщили о трупе? – спросил меня эксперт.

– Я. Детектив Фрэнк Мэкки.

– Убойный?

Я не сразу сообразил, о чем он. Мозг застопорился до полной остановки.

– Нет, – сказал я.

Малахольный недомерок-эксперт – должно быть, тот самый никчемный придурок – вдвое уступал мне в возрасте и габаритах.

– Мы вызывали убойный, – странно посмотрев на меня, сказал он. – И судмедэксперта.

– Верняк, – радостно сказал его приятель. В руке у него был пакетик для улик. – Сама бы она сюда не полезла.

Если бы кто-то из криминалистов при мне дотронулся до Рози, я избил бы его до полусмерти.

– Молодцы, – сказал я. – Не сомневаюсь, что тяжелая кавалерия появится с минуты на минуту. Пойду помогу патрульным.

Поднимаясь по лестнице, я услышал, как придурок сболтнул что-то насчет дерганых туземцев и его команда дружно заржала, будто кучка подростков. На долю секунду мне показалось, что это Шай с приятелями курят в подвале косяк и смеются над черными шуточками, что за дверью прихожей ждет та жизнь, для которой я появился на свет, и ничего этого не происходило.

* * *

Толпа на улице стала больше и плотнее, теперь зеваки вытягивали шеи всего в нескольких шагах от моего приятеля – сторожевого пса. Его напарник спустился с крыльца и встал рядом с ним у перил. Тучи нависли над самыми крышами, изменившийся свет отливал угрожающей синюшной белизной.

По толпе прошла рябь: мистер Дейли пробирался к крыльцу, отодвигая любопытных соседей с дороги и не сводя с меня взгляда.

– Мэкки… – Он попытался меня окрикнуть, но голос сорвался на глухой хрип. – Что там?

– Я отвечаю за место происшествия, – отрезал болотный монстр. – Отойдите.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы кто-то из них попробовал меня ударить, – неважно кто.

– Да ты за свои кишечные отправления не отвечаешь, – сказал я полицейскому, приблизившись почти впритык к его большому рыхлому лицу. Когда он отвел глаза, я отпихнул его в сторону и пошел навстречу мистеру Дейли.

Как только я вышел за ограждение, он схватил меня за грудки и резко притянул к себе – подбородок к подбородку. Меня облило жаром чего-то похожего на радость: то ли у мистера Дейли яйца были покрепче, чем у копа, то ли он не желал пасовать перед Мэкки, меня устраивало и то и другое.

– Что там? Что вы нашли?

Какая-то старуха восторженно взвизгнула, шпана заухала по-обезьяньи. Я сказал громко, чтобы достаточно свидетелей услышали, что я его предупреждал:

– Убери руки, приятель.

– Не смей, мелкий говнюк, не смей мне указывать… Там моя Рози? Да?

– Моя Рози, приятель. Моя девушка. Моя. Еще раз повторяю: руки убери.

– Это ты виноват, гопник паскудный. Если она там, то из-за тебя.

Он таранил меня лбом с такой силой, что воротник врезался мне в шею. Вокруг начали скандировать:

– Махач! Махач! Махач!

Я крепко сжал его запястье, намереваясь сломать, но вдруг ощутил его запах, пот, дыхание – хорошо знакомый мне горячий, острый запах животного страха. Дейли почти потерял рассудок от ужаса. В этот миг я увидел Холли.

Вся краснота мигом схлынула, словно что-то сломалось под ребрами.

– Мистер Дейли, – как мог мягко сказал я, – как только что-то прояснится, к вам придут и расскажут. А пока что лучше идите домой.

Полицейские пытались нас разнять, болотное отродье подняло шум, но нам обоим было плевать. Вокруг глаз мистера Дейли проступили бледные круги.

– Это моя Рози?

Я положил большой палец ему на запястье и нажал. Он охнул и выпустил мой воротник, но за секунду до того, как второй полицейский его оттащил, мистер Дейли тесно, как любовник, прижался челюстью к моей щеке и прошипел мне в ухо:

– Ты виноват.

Откуда-то появилась миссис Дейли и, некрасиво подвывая, напустилась на мужа и второго копа. Мистер Дейли обмяк, и его повели прочь сквозь бурлящую толпу.

Болотный придурок зачем-то вцепился мне в куртку со спины. Я хорошенько приложил его локтем, откинулся на перила, оправил рубашку и помассировал себе шею. Дыхание быстро восстанавливалось.

– Это тебе, сынок, так просто не сойдет, – угрожающе сообщил мне болотный, налившийся нездоровым багрянцем. – Рапорт-то я подам, так и знай.

– Фрэнк Мэкки, – сказал я. – С двумя “к”. Скажи, пусть сверху стопки положат.

Полицейский негодующе фыркнул, будто старая дева, гневно отошел, чтобы отыграться на толпе, и принялся криками отгонять зевак, размахивая руками. Я мельком заметил Мэнди. Одну дочку она посадила на бедро, а вторую держала за руку – три пары круглых, потрясенных глаз. Супруги Дейли, держась друг за друга, на неверных ногах поднялись на крыльцо дома три и исчезли за дверью. Нора прислонилась к стене, прижав ладонь ко рту.

Я вернулся к дому одиннадцать – место не хуже других. Шай закуривал очередную сигарету. На Кевине лица не было.

– Они что-то нашли, – сказал он. – Нашли ведь?

Судмедэксперт и труповозка ожидались с минуты на минуту.

– Да, – сказал я. – Нашли.

– Это?.. – Кевин надолго замолчал. – Что там?

Я достал сигареты. Шай, возможно выражая таким образом сочувствие, протянул свою зажигалку.

– Ты в порядке? – после паузы спросил Кевин.

– Лучше некуда, – сказал я.

Мы долго молчали. Кевин взял у меня сигарету; зеваки постепенно угомонились и принялись обмениваться историями о произволе полицейских и обсуждать, подаст ли мистер Дейли заявление. Некоторые говорили вполголоса и косились на меня через плечо. Каждый такой взгляд я встречал не мигая, пока их не стало слишком много.

– Ну, держись, – негромко сказал Шай хмурому небу. – Старина Мэкки снова в городе.

6

Судмедэксперт Купер, желчный гаденыш с комплексом бога, приехал первым. Прикатив на большом черном “мерседесе”, он сурово взирал поверх толпы, пока воды не расступились перед ним, после чего величественно прошагал в дом, натягивая перчатки и оставляя за спиной нарастающий ропот. Пара безусых гопников в капюшонах подобрались к машине, но болотный придурок что-то неразборчиво им рявкнул, и они, не меняясь в лице, скользнули прочь. Кипучая, наэлектризованная Фейтфул-Плейс возбужденно гудела, словно перед взрывом.

Следующими приехали ребята из морга. Они вылезли из грязного белого фургона и, небрежно подхватив синие брезентовые носилки, направились в дом. Настрой толпы изменился как по щелчку. Коллективное озарение подсказало зевакам, что перед ними представление получше любого постановочного реалити-шоу: все происходило всерьез, и рано или поздно на этих носилках кого-то вынесут. Ноги перестали шаркать, негромкий шепоток пронесся по улице легким бризом и затих. В этот момент – как всегда, своевременно – появились парни из Убийств.

Одно из множества различий между отделом убийств и отделом спецопераций – в нашем отношении к неприметности. Мы, спецагенты, придаем этому немалое значение и, когда нам охота поржать, обожаем смотреть, с каким шиком появляются ребята из убойного. Эти двое вылетели из-за угла на серебристом “БМВ” без опознавательных знаков (которых и не требовалось), резко затормозили, бросили машину под эффектным углом, синхронно хлопнули дверцами – наверняка репетировали – и пижонской походкой направились к дому шестнадцать под музыку из “Гавайев 5.0”, грохочущую в их воображении.

Тот, что помладше, юный блондин с мордочкой хорька, все еще отрабатывал походку и старался изо всех сил. Второй, мой ровесник, помахивал блестящим кожаным портфелем и вышагивал с самодовольным видом под стать модному костюму. Кавалерия прибыла – Снайпер Кеннеди собственной персоной.

Я знаю Снайпера еще по полицейскому колледжу. Во время учебы он был моим самым близким приятелем, что отнюдь не означает, что мы прониклись друг к другу особой симпатией. Большинство наших однокурсников были родом из таких мест, о которых я не слышал и слышать не хотел, в плане карьеры их амбиции не простирались дальше полицейской формы без сапог и возможности встречаться с девушками – помимо своих кузин. Мы со Снайпером были коренными дублинцами, и форма в наши долгосрочные планы не входила вообще. Мы заприметили друг друга в первый же день и следующие три года пытались утереть друг другу нос во всем – от зачетов по физподготовке до снукера.

Настоящее имя Снайпера – Мик. Прозвищем его наградил я, и, как по мне, он еще легко отделался. Он обожал побеждать, наш Мик; я и сам обожаю, но умею быть деликатным. У Кеннеди была гнусная привычка: одержав любую победу, он вскидывал кулак и восклицал “Гол!” – как бы себе под нос, но вполне отчетливо. Несколько недель я терпел, а потом начал издеваться: “Ты постель заправил, Микки? ”Гол”? Очко засчитано? Снайперский удар, мяч в воротах? Ты вырвался вперед в дополнительное время?” Я ладил с парнями из глубинки лучше, чем он, вскоре уже все звали его Снайпер, и не всегда по-доброму. Он злился, однако держался невозмутимо. Как я говорил, я мог и что похуже изобрести, и он это знал. Сначала я подумывал назвать его “Мишель”.

Мы не слишком старались поддерживать отношения, вернувшись в большой и страшный мир, но, столкнувшись случайно, шли куда-нибудь выпить – главным образом, чтобы помериться достижениями. Он стал детективом на пять месяцев раньше меня, я обогнал его в переходе из резерва в отдел на полтора года; он первым женился, но и развелся тоже первым. В целом счет был примерно равный. А юный блондин меня не удивил. Большинство детективов убойного отдела работают с напарниками, но Снайпер, ясное дело, предпочел подпевалу.

Снайпер ростом почти шесть футов, примерно на дюйм выше меня, но держится как недомерок: грудь вперед, плечи расправлены, подбородок вздернут. Худощавый брюнет с впечатляюще квадратной челюстью, он магнитом привлекает женщин, которые мечтают стать трофеем, но из-за того, что ноги у них растут не от ушей, звезды регби им не светят. Без слов понятно, что его родители называют друг друга “супругами” и скорее останутся без еды, чем без тюлевых занавесок. Выговор у Снайпера – тщательная подделка под верхушку среднего класса, вот только манера носить костюм выдает его с потрохами.

На крыльце дома шестнадцать он повернулся и оглядел улицу, оценивая накал того, с чем предстоит иметь дело. Меня он, конечно, заметил, но взгляд скользнул мимо, будто Снайпер никогда прежде меня не видел. Одна из многих радостей службы в отделе спецопераций – сотрудники других отделов никогда не знают, при исполнении ты или, скажем, погулять с приятелями вышел, а потому на всякий случай оставляют тебя в покое. Бедняге, ненароком засветившему агента под прикрытием, вздрючка от начальства покажется сахаром в сравнении с издевками, которыми встретят его в пабе дружки по службе.

Когда Снайпер и его миленок исчезли в темном дверном проеме, я сказал:

– Сидите тут.

– Я похож на твою сучку? – возмутился Шай.

– Только губками. Я скоро.

– Брось, – сказал Кевин Шаю, не поднимая глаз. – Он работает.

– Строит из себя сраного копа…

– Да неужели! – Терпение Кевина, целый день исполнявшего братский долг, наконец лопнуло. – Тонко подмечено. Ну нахер все! – Он вскочил и, протиснувшись сквозь кучку Хирнов, быстрым шагом направился вверх по улице и скрылся из виду.

Шай пожал плечами. Я предоставил его самому себе и отправился за чемоданом.

Кевин куда-то запропастился, моя машина осталась невредимой, а когда я вернулся, Шай тоже смылся одному ему ведомо куда. Ма стояла на цыпочках у нас на крыльце и махала мне рукой, крича что-то явно срочное, – впрочем, ма всегда так делает. Я притворился, что ее не замечаю.

Снайпер стоял на крыльце шестнадцатого и – судя по всему, без всякого удовольствия – беседовал с моим любимым болотным придурком. Я зажал чемодан под мышкой и вклинился между ними.

– Снайпер! – Я хлопнул его по спине. – Рад тебя видеть.

– Фрэнк! – Он затряс мою ладонь обеими руками, в стиле мачо. – Так-так-так. Сколько лет, сколько зим. Говорят, ты здесь раньше меня успел побывать?

– Виноват, – сказал я, широко улыбнувшись полицейскому. – Я только краешком глаза взглянуть. Возможно, мне кое-что известно насчет этого дела.

– Господи, не дразни. Это же допотопный висяк. Если можешь дать нам хоть какую-то зацепку, я твой должник.

– Вот это мне по душе, – сказал я, оттесняя его подальше от болотного, который с раскрытым ртом ловил каждое слово. – Кажется, у меня есть для тебя наводка. По моим сведениям, это девушка по имени Роуз Дейли из дома три, пропавшая некоторое время назад.

Снайпер присвистнул, подняв брови:

– Класс. Описание есть?

– Девятнадцать лет, пять футов семь дюймов, фигуристая – стоунов десять, – длинные кудрявые рыжие волосы, зеленые глаза. Точно не скажу, но, когда она исчезла, на ней, скорее всего, была джинсовая куртка и высокие бордовые ботинки “док мартенс”. Совпадает с тем, что вы нашли?

– Не исключено, – уклончиво сказал Снайпер.

– Да ладно тебе, не темни.

Снайпер вздохнул, провел рукой по волосам и снова их пригладил:

– По мнению Купера, труп принадлежит молодой женщине и пролежал здесь от пяти до пятидесяти лет. До экспертизы больше ничего сказать нельзя. Криминалисты нашли горы неидентифицируемого мусора, пуговицу от джинсов и горсть металлических колец – возможно, от ботинок. Волосы могли быть и рыжими, трудно сказать.

Темная масса, пропитанная бог знает чем.

– Есть версии о причине смерти? – спросил я.

– Куда там. Купер, зараза… Знаешь его?.. Та еще сволочь, если ты ему не нравишься, а меня он почему-то всегда недолюбливал. Пока он отказывается утверждать что-либо, кроме того, что – браво, Шерлок! – она мертва. По-моему, похоже, что ее несколько раз огрели по затылку кирпичом – череп проломлен, – но откуда мне знать, я всего лишь детектив. Купер гундел насчет посмертных повреждений и переломов сдавливания… – Внезапно Снайпер перестал разглядывать улицу и пристально уставился на меня: – А откуда такой интерес? Эта девица – информатор, которая вляпалась из-за тебя в дерьмо?

Меня всегда поражало, что Снайпера так редко бьют.

– Мои информаторы не получают по голове кирпичом, Снайпер, – сказал я. – Никогда. Они живут долго и счастливо и умирают от старости.

– Эй, полегче, – Снайпер примирительно поднял руки. – Прости, что под ногами путаюсь. Если она не из твоих, какая тебе разница, что с ней случилось? И хоть дареному коню в зубы не смотрят, но как ты вообще в это впутался?

Я рассказал ему все, что он так и так выяснил бы из других источников: первая любовь, полночное рандеву, брошенный герой стремглав уносится в холодный жестокий мир, чемодан, цепочка блестящих умозаключений. Когда я закончил, он смотрел на меня во все глаза с ужасом, к которому примешивалось нечто похожее на жалость, что мне совсем не понравилось.

– Охренеть, – сказал он, исчерпывающе описав ситуацию.

– Выдохни, Снайпер. Двадцать два года прошло. Факел давным-давно прогорел. Я здесь только потому, что моя любимая сестрица чуть до инфаркта себя не накрутила, что обломало бы мне все выходные.

– Да уж. Врагу не пожелаешь.

– Я позвоню, если захочется поплакаться в жилетку.

Он пожал плечами:

– Да я так, к слову. Не знаю, какие у вас порядки, но не хотел бы я объяснять такое своему начальнику.

– Мой начальник отзывчивый парень. Будь со мной поласковей, Снайпер. Я приготовил тебе рождественские подарочки.

Я передал ему чемодан и конверты с Дактилоскопической Фифи – Снайпер сработает быстрее, чем я, и без лишней мороки, тем более что мистер Дейли больше не представлял для меня задачу номер один. Снайпер осмотрел их брезгливо, будто боялся заразиться.

– И что ты собирался с этим делать? – поинтересовался он. – Если, конечно, не секрет.

– Показать кое-каким полезным друзьям. Просто чтобы понять, с чем мы имеем дело.

Снайпер поднял бровь, но промолчал. Повертел в руках конверты, прочитал надписи: Мэтью Дейли, Тереза Дейли, Нора Дейли.

– Думаешь, семья?

Я пожал плечами:

– Дражайшие родственнички. Надо же с кого-то начинать.

Снайпер поднял взгляд к по-вечернему темному небу. Решительно застучали первые крупные капли дождя. Толпа начала рассасываться, люди один за другим возвращались к своим делам, и только самые стойкие зеваки – подростки да старухи в платочках – еще держались.

– Я тут кое-что закончу, перекинусь парой слов с семьей девушки, а потом сходим пропустить по пивку, а? – предложил Снайпер. – Поболтаем, новостями обменяемся. Малыш пока тут сам за всем присмотрит, ему полезно попрактиковаться.

За спиной Снайпера, глубоко в недрах дома, раздался долгий гнетущий скрежет, какое-то уханье, по половицам гулко застучали ботинки. В путанице теней заметались смутные белые силуэты, из подвала поднимались всполохи адского огня.

Ребята из морга выносили свою добычу.

Старушки ахнули и перекрестились, упиваясь каждой секундой. Парни с носилками проследовали мимо нас со Снайпером, опустив головы под усиливающимся дождем, один уже брюзжал через плечо насчет дорожных пробок. Они прошли так близко, что я мог бы дотянуться до патологоанатомического мешка, бесформенной складкой лежащего на носилках. Мешок был почти плоский, будто пустой, и такой легкий, что они не чувствовали его веса.

Наконец санитары задвинули носилки в задние двери фургона.

– Я на пару минут, – сказал Снайпер, проводив их взглядом. – Подожди меня.

* * *

Мы прошли несколько кварталов до паба “Черная птаха” – достаточно далеко, публика сплошь мужики, так что туда новости еще не дошли. В этом кабаке меня когда-то впервые обслужили – мне было пятнадцать, и я отработал свой первый день, таская кирпичи на стройке. По мнению бармена Джо, раз ты делаешь мужскую работу, то и на добрую пинту право заслужил. Сейчас за стойкой стоял какой-то тип с накладкой на лысине, а муть сигаретного дыма сменилась настолько спертым духом перегара и пота, что хоть топор вешай. В остальном почти все осталось по-прежнему – те же потрескавшиеся черно-белые фотографии неизвестных спортивных команд на стенах, те же засиженные мухами зеркала за стойкой, те же стулья из кожзама с торчащими клоками набивки, горстка пожилых завсегдатаев на персональных барных табуретах и толпа парней в рабочих башмаках, добрая половина – поляки, а некоторые явно несовершеннолетние.

Род занятий написан у Снайпера на лбу, поэтому я посадил его за неприметный угловой столик, а сам отправился к стойке. Когда я вернулся с кружками, Снайпер уже достал записную книжку и строчил что-то крутой дизайнерской ручкой – очевидно, ребята из Убийств не опускались до дешевых шариковых.

– Так, – сказал он, одной рукой захлопывая блокнот, а другой принимая кружку. – Вот, значит, какова твоя малая родина. Кто бы мог подумать?

Я слегка предостерегающе ухмыльнулся:

– А ты думал, я в особняке в Фоксроке вырос?[16]

Снайпер рассмеялся:

– Скорее наоборот. Ты же всегда давал понять, что ты, хм, соль земли, так сказать. Но ты так жилился на подробности, что я думал, ты родом из какой-нибудь паршивой многоэтажки. Я и не представлял ничего настолько… как бы это сказать… колоритного.

– Иначе не скажешь.

– По словам Мэтью и Терезы Дейли, тебя не видели в районе с тех пор, как вы с Роуз упорхнули.

Я пожал плечами:

– Наскучил местный колорит.

Снайпер нарисовал на пивной пене улыбающуюся рожицу.

– Ну так что, приятно вернуться домой? Хоть ты и не так себе это представлял?

– Если у случившегося и есть положительная сторона, в чем я сильно сомневаюсь, то не в этом.

Он страдальчески глянул на меня, будто я пукнул в церкви.

– Тебе нужно научиться, – объяснил он, – видеть во всем позитив.

Я уставился на него.

– Серьезно. Возьми негатив и переверни в позитив. – Он поднял подставку под кружку и перевернул ее, иллюстрируя концепцию переворачивания.

В обычных обстоятельствах я бы живо довел до его сведения, что думаю по поводу его идиотских советов, но мне было от него кое-что нужно, так что я держал себя в узде.

– Просвети меня, – попросил я.

Снайпер разделался с улыбающейся рожицей одним большим глотком и погрозил мне пальцем.

– Восприятие, – сказал он, переведя дыхание, – это все. Если веришь, что ситуация может сыграть тебе на руку, так и будет. Улавливаешь?

– Не совсем, – сказал я.

От избытка адреналина Снайпер становится глубокомысленным, как некоторых от джина пробивает на слезу. Я пожалел, что упустил случай хлопнуть рюмашку.

– Это вопрос веры. Весь успех нашей страны строится на вере. По-твоему, недвижимость в Дублине и вправду стоит косарь за квадратный фут? Ни хрена! Но за столько она продается, потому что люди в это верят. Мы с тобой, Фрэнк, были на голову выше других. В восьмидесятые вся страна сидела в жопе, тьма стояла беспросветная, но мы верили в себя – мы с тобой. Вот почему мы сейчас там, где мы есть.

– Я оказался там, где есть, – сказал я, – потому что хорошо делаю свою работу. И от всего сердца надеюсь, что ты тоже, дружище. Потому что мне очень хочется, чтобы это дело было раскрыто.

Снайпер пробуравил меня взглядом, от которого было недалеко до рукопашной.

– Я охренительно хорошо делаю свою работу, – сказал он. – Просто зашибись как хорошо. Ты знаешь средний процент раскрываемости в отделе убийств? Семьдесят два. А мой личный процент знаешь?

Он дал мне время отрицательно покачать головой.

– Восемьдесят шесть процентов, сынок. Восемьдесят – читай и рыдай – шесть. Тебе повезло, что я сегодня здесь.

Я одарил его полной невольного восхищения улыбкой и кивнул, уступая ему победу:

– Да, пожалуй, так и есть.

– Вот именно, ядрена мать. – Выиграв поединок, Снайпер расслабленно откинулся на спинку диванчика, поморщился и с раздражением оглянулся на торчащую пружину.

– Возможно, – сказал я, подняв кружку и задумчиво рассматривая ее на свет, – возможно, нам обоим сегодня повезло.

– Это как? – с подозрением спросил Снайпер. Он знал меня достаточно, чтобы подозревать подвох в каждом моем слове.

– Сам подумай, – сказал я. – Когда берешься за расследование, чего хочется больше всего?

– Чистосердечного признания, подкрепленного показаниями свидетелей и заключением криминалистов.

– Нет-нет-нет. Соберись, Снайпер. Ты мыслишь узко. Мне нужно, чтобы ты мыслил шире. Одним словом – что полезнее всего тебе как детективу? Что ты обожаешь больше всего на белом свете?

– Тупость. Дай мне пять минут с тупицей…

– Информацию. В любом виде, в любом качестве, в любом количестве – всякая сойдет. Информация – это оружие, Снайпер. Информация – топливо. Без тупости мы еще можем как-то извернуться, без информации нам никуда.

Снайпер пораскинул мозгами.

– Ну? – с опаской спросил он.

Я развел руками и ухмыльнулся:

– Ответ на твои молитвы, парень.

– Кайли в стрингах?

– На твои профессиональные молитвы. Любая информация, какую захочешь, какую сам никогда не добудешь, поскольку никто из местных ни в жизнь с тобой говорить не станет, и все задарма благодаря твоему самому любимому дрессированному наблюдателю – мне.

– Фрэнк, сделай одолжение и опустись на секундочку до моего уровня, – сказал Снайпер. – Давай конкретно. Чего ты хочешь?

Я покачал головой:

– Дело не во мне. Ситуация беспроигрышная. Перевернуть ее в позитив нам проще всего будет вместе.

– Хочешь участвовать в расследовании.

– Забудь, чего хочу я. Подумай о том, что хорошо для нас обоих, не говоря уже о деле. Мы оба хотим раскрыть дело, так? Разве не это самое главное?

С минуту Снайпер изображал раздумья, после чего медленно и удрученно покачал головой:

– Не выйдет. Прости, братан.

“Братан”? Черт, кто вообще так выражается? Я с вызовом улыбнулся:

– Боишься? Ты останешься главным детективом. В отчетах будет стоять твое имя. Мы в Спецоперациях раскрываемость не подсчитываем.

– Рад за вас, – спокойно сказал Снайпер, не заглотив наживку. С годами он научился лучше держать свое эго в узде. – Понимаешь, Фрэнк, я бы с удовольствием тебя подключил, но мой начальник ни за что на это не пойдет.

Начальник убойного отдела и правда не самый горячий мой поклонник, но я сомневался, что Снайперу это известно. Я вскинул бровь, изображая веселое удивление:

– Начальник не доверяет тебе самостоятельно подбирать команду?

– Нет, если я не могу обосновать свой выбор. Фрэнк, дай мне что-то стоящее, чтобы предъявить ему. Поделись своей хваленой информацией. У Роуз Дейли были враги?

Я уже дал ему больше чем достаточно, но мы оба знали, что в моем положении не до споров.

– Насколько я знаю, нет. В том числе из-за этого мне никогда и в голову не приходило, что она умерла.

На лице у него отразилось сомнение:

– Она что, дурой была?

– Куда умнее тебя, – шутливым тоном сказал я, предоставив ему самому решать, насколько я серьезен.

– Занудой?

– Отнюдь.

– Страхолюдиной?

– Первой красоткой в округе. По-твоему, у меня нет вкуса?

– Тогда готов поспорить, что у нее были враги. Зануда или уродина еще может никому не досаждать, но если у девушки есть мозги, внешность и характер, кто-то против нее обязательно ополчится. – Снайпер с любопытством взглянул на меня поверх кружки. – Розовые очки не в твоем стиле, Фрэнк. Ты, видать, здорово сходил по ней с ума?

Скользкая тема.

– Первая любовь, – сказал я, пожав плечами. – Давным-давно. Скорее всего, я ее идеализировал, но она действительно была отличной девушкой. Не представляю, кому она могла насолить.

– Никаких озлобленных бывших? И с подружками не ссорилась?

– Снайпер, мы ведь с Рози встречались несколько лет. С тех пор как нам шестнадцать стукнуло. Кажется, у нее была пара ухажеров до меня, но это же все детские игрушки – подержаться за руки в кино, написать имена на партах, а через три недели расстаться, потому что отношения стали слишком серьезными.

– Фамилии? – Снайпер вскинул свою блестящую детективную ручку. Кое-каких бедняг ждал неприятный визит.

– Мартин Хирн, тогда его звали Живчиком, хотя сейчас он вряд ли на такое откликнется. Жил в доме семь, очень недолго величал себя парнем Рози, когда нам было по пятнадцать. До этого был какой-то пацан по имени Колм, который учился в нашей школе, пока его родители не переехали назад в свои болота, а когда нам было лет по восемь, она поцеловала Ларри Суини со Смитс-роуд – на слабо. Сильно сомневаюсь, что кто-то из них до сих пор по ней сохнет.

– Как насчет ревнивых соперниц?

– А к чему ревновать? Рози не изображала фам фаталь, не заигрывала с чужими парнями. Может, я и завидный жених, но даже если кто-то и знал, что мы встречаемся, – а этого никто не знал – вряд ли какая-нибудь девица прикончила бы Рози, лишь бы заполучить мое горячее тело.

Снайпер фыркнул:

– Тут я с тобой согласен. Но, ради бога, Фрэнк, поднапрягись. Все, что ты мне сообщил, я узнал бы от первой попавшейся старой сплетницы. Если хочешь, чтоб я протащил твою кандидатуру через начальника, мне нужно что-то покруче. Дай мне пару мотивов, или грязные тайны жертвы, или… А, кстати! – Он щелкнул пальцами и ткнул в меня: – Расскажи про ту ночь, когда ты должен был с ней встретиться. Свидетельские показания. Тогда посмотрим, что можно сделать.

Другими словами, где ты находился вечером пятнадцатого, сынок. Было неясно, неужели он искренне считал, что я по своей глупости этого не уловлю.

– Справедливо, – сказал я. – В ночь с воскресенья на понедельник, с пятнадцатого на шестнадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, я покинул свой дом по адресу Фейтфул-Плейс, номер восемь, приблизительно в пол-одиннадцатого и проследовал в верхний конец улицы, где у меня была назначена встреча с Роуз Дейли – примерно в полночь, если наши родные лягут спать и мы найдем возможность уйти незамеченными. Я оставался там где-то до пяти, до шести утра – под присягой за точное время не поручусь. Отошел только однажды, минут на пять, в третьем часу, когда зашел в дом шестнадцать проверить – вдруг мы недопоняли друг друга насчет места встречи и Роуз ждет меня там.

– Почему дом шестнадцать мог быть альтернативным местом встречи? – Снайпер делал заметки какой-то скорописью собственного изобретения.

– Мы думали насчет него, прежде чем решили встретиться в конце улицы. Это было обычное место сборищ, ребята вечно там встречались. Если хотелось выпить, или покурить, или пообжиматься, или что еще родители запрещали, а никуда больше по малолетству ходу не было, ты шел в дом шестнадцать.

Снайпер кивнул:

– Значит, поэтому ты искал Роуз там. В какие комнаты заходил?

– Я обошел все комнаты на первом этаже – поднимать шум было нельзя, так что позвать ее я не мог. Там никого не было, чемодан я не видел, да и вообще не видел и не слышал ничего необычного. Потом поднялся на верхний этаж и нашел на полу в самой правой комнате записку, подписанную Роуз Дейли. Из записки следовало, что она решила отправиться в Англию одна. Я оставил записку там.

– Да, я видел. Она никому не адресована. Почему ты решил, что она для тебя?

Я представил, как он пускает слюни над запиской и бережно кладет ее в пакетик для улик, и мне снова захотелось начистить ему рожу, а ведь мы еще не добрались до куда более толстого намека на то, что Рози сомневалась на мой счет. Мне стало интересно, что ему нарассказали обо мне Дейли.

– Мне это показалось логичным, – сказал я. – Ведь она со мной собиралась встретиться. Раз она оставила записку, то вроде как мне.

– Она никогда не намекала, что передумала?

– Ни разу. – Я широко улыбнулся ему. – И у нас нет оснований для таких предположений, правда?

– Может, и нет, – сказал Снайпер, нацарапал что-то в блокноте и прищурился на написанное. – Значит, в подвал ты не спускался?

– Нет. Туда никто не ходил: темнота, все там держится на честном слове, крысы, вонища несусветная – мы туда не совались. У меня не было причин искать там Рози.

Снайпер постучал ручкой по зубам и перечитал записи. Я залпом выдул треть кружки и представил, стараясь не задерживаться на этой мысли, что Рози и правда была в подвале, пока я предавался любовным мукам наверху, в нескольких ярдах от нее.

– Итак, – сказал Снайпер, – несмотря на то, что ты принял записку Роуз за прощальное письмо, ты вернулся в конец улицы и продолжал ждать. Почему?

Его голос звучал мягко и спокойно, но в глазах я уловил упоение властью. Засранец наслаждался по полной.

– Надежда умирает последней, – я пожал плечами, – а женщины непостоянны. Я решил дать ей возможность передумать еще раз.

Снайпер этак по-мужски хмыкнул.

– Ох уж эти женщины! Значит, ты дал ей три или четыре часа, а потом поставил точку. Куда пошел?

Я вкратце рассказал про притон вонючих рокеров и щедрую сестру, забыв фамилии – на случай, если ему захочется кому-то докучать. Снайпер все записывал, а когда я закончил, спросил:

– Почему ты просто не вернулся домой?

– По инерции. Из гордости. Я по-любому хотел съехать, решение Рози ничего не изменило. Ехать в Англию одному мне не улыбалось, но и ползти домой, поджав хвост как болван, тоже. Я уже настроился свалить и не стал давать задний ход.

– Ммм… – промычал Снайпер. – Давай вернемся к шести часам – вот это, я понимаю, любовь, особенно в декабре, – к шести часам, что ты прождал в конце улицы. Помнишь, кто проходил мимо, входил или выходил из домов – что-нибудь в этом духе?

– Кое-что запало в память, – сказал я. – Где-то около полуночи, точнее не скажу, я услышал шум, тогда я подумал, это развлекается какая-нибудь парочка. Но теперь, задним числом, я понимаю, что шум мог означать как перепихон, так и борьбу. А потом, примерно между четвертью и половиной второго, кто-то пробирался по задним дворам на четной стороне улицы. Не знаю, насколько тебе это полезно, ведь столько времени прошло, но чем богаты.

– Пригодиться может все, – нейтрально сказал Снайпер, продолжая строчить. – Сам знаешь, как бывает. И что, больше ни души? За всю ночь, в таком-то районе? У вас тут, прямо скажем, не тайга.

Он начал действовать мне на нервы, к чему, вероятно, и стремился, так что я расслабил плечи и неторопливо отхлебнул из кружки.

– Была воскресная ночь. Когда я добрался до места, все было закрыто и почти все легли спать, иначе я бы пришел позже. На Фейтфул-Плейс было тихо; кое-где еще не спали, разговаривали, но никто не ходил по улице, не входил и не выходил из домов. Я слышал прохожих за углом, на Нью-стрит, и пару раз кто-то проходил так близко, что я отодвигался от фонаря, чтобы меня не засекли, но сам никого не увидел.

Снайпер задумчиво повертел ручку, наблюдая, как играет на ней свет.

– Чтобы никто тебя не засек, – повторил он. – Потому что никто не знал, что вы встречаетесь. Я правильно понял?

– Так точно.

– Прямо плащ и кинжал. Были какие-то основания для предосторожностей?

– Отец Рози меня невзлюбил. Он до потолка взвился, когда впервые узнал, что мы встречаемся, поэтому с тех пор мы скрывали наши отношения. Расскажи мы ему, что я хочу умыкнуть его дочурку в Лондон, разразилась бы священная война. Я решил, что проще будет получить прощение, чем разрешение.

– Кое-что не меняется никогда, – довольно кисло сказал Снайпер. – Почему он тебя невзлюбил?

– За отсутствием вкуса, – ухмыльнулся я. – Как можно не любить такого красавчика?

Он не ответил на улыбку.

– А если серьезно?

– Лучше у него спроси. Со мной он ходом мыслей не делился.

– Спрошу. Кто-то еще знал, что вы двое затеваете?

– Я никому не говорил. Насколько я знаю, Рози тоже.

Мэнди принадлежала только мне. Снайпер мог сам с ней поговорить – удачи ему; хотел бы я на это посмотреть.

Снайпер не торопясь просмотрел свои записи, потягивая из кружки.

– Так, – наконец сказал он, щелчком закрыв свою навороченную ручку. – Пока, пожалуй, хватит.

– Посмотрим, что решит твой начальник, – сказал я. Ни с каким начальником Снайпер говорить не собирался, но, слезь я с него слишком легко, он бы забеспокоился, что за план “Б” я приготовил. – Может, все это расположит его к сотрудничеству.

Снайпер встретился со мной взглядом и не моргал лишние полсекунды. До него дошло то, что я сообразил, стоило мне услышать про чемодан: очевидный подозреваемый – местный парень с мотивом, возможностью и без намека на алиби, парень, ждавший Рози Дейли, парень, которого она, вероятно, собиралась бросить той ночью, парень, утверждающий: “Богом клянусь, командир, она так и не пришла!”

Выкладывать эту мысль ни один из нас не собирался.

– Сделаю что смогу, – сказал Снайпер и убрал записную книжку в карман пиджака. На меня он не смотрел. – Спасибо, Фрэнк. Возможно, в будущем мне понадобится еще раз пройтись с тобой по этой истории.

– Без проблем, – сказал я. – Ты знаешь, где меня искать.

Он одним длинным глотком прикончил свое пиво.

– И помни, что я тебе говорил. Думай позитивно. Переворачивай.

– Снайпер, бесформенная масса, которую только что увезли твои приятели, когда-то была моей девушкой. А я думал, она живет себе за морем на полную катушку. Прости, если я затрудняюсь увидеть в этом позитив.

Снайпер вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Справедливо. Хочешь, я обрисую тебе ситуацию?

– Ничто не сделает меня более счастливым.

– У тебя хорошая репутация на работе, Фрэнк, просто отличная, за исключением одной мелочи: ходят слухи, что ты предпочитаешь работать в одиночку. И – как бы поточнее выразиться? – уважаешь правила чуть меньше, чем следует. Этот чемодан – показательный пример. А шишки в погонах любят командных игроков гораздо больше, чем асов-одиночек. Не стоит косить под Мэверика, ты не Мел Гибсон. Если правильно себя покажешь в таком расследовании, где тебе, само собой, очень нелегко, если докажешь всем, что ради блага команды можешь посидеть на скамейке запасных, – вот тогда твои акции взлетят. Думай на перспективу. Улавливаешь?[17]

Я улыбнулся ему до ушей – чтобы не врезать.

– Это здоровый горшок каши из штампов, Снайпер. Дай мне время переварить.

Он воззрился на меня, но, не сумев ничего прочесть по моему лицу, пожал плечами:

– Как знаешь. Имеющий уши да услышит… – Снайпер встал и поправил лацканы пиджака. – Буду на связи, – с легчайшим оттенком предостережения добавил он, подхватил свой выпендрежный портфель и зашагал прочь.

Сам я никуда двигать не торопился. Я уже понял, что остаток выходных пошел прахом. Первой причиной был Снайпер: следующие пару дней он и его убойные приятели будут рыскать по Фейтфул-Плейс, как свора терьеров на спидах, разнюхивая по углам, тычась носом в интимные места и доводя всех до ручки. Следовало наглядно показать всей улице, что я не имею к ним никакого отношения.

Второй причиной тоже был Снайпер, но под другим углом. Казалось, он чуток насторожился на мой счет, и в ближайшие двадцать четыре часа я не собирался путаться у него под ногами, чтобы он, в свою очередь, не лез ко мне. Когда смотришь на человека, которого знал в молодости, всегда видишь его тем же, что и когда вы познакомились, и Снайпер по-прежнему видел вспыльчивого паренька, который делал все быстро или не делал вовсе. У него и в мыслях не было, что, пока он учился обуздывать эго, я учился терпению. Хочешь охотиться, как шустрый песик, который рвется по следу, как только его спустят с поводка, – работай в Убийствах. Хочешь служить в Спецоперациях – как всегда предпочитал я – учись охотиться у больших кошек: лежать в засаде, прижиматься к земле и подкрадываться дюйм за дюймом.

Третья причина, несомненно, дымилась в Далки от ярости на меня. Очень скоро мне предстояло иметь дело и с ней, и – да поможет нам всем Господь – с Оливией, но я-то не железный. Я не люблю надираться, но после такого дня считал себя вправе проверить, сколько могу принять на лоб, пока не рухну.

Я поймал взгляд бармена:

– Еще одну.

Паб уже опустел – возможно, из-за Снайпера. Бармен медленно протирал стаканы и разглядывал меня через стойку. Через некоторое время он кивнул на дверь:

– Ваш приятель?

– Да не сказал бы.

– Раньше вас здесь не видел.

– Надо полагать.

– Вы часом не из Мэкки, что с Фейтфул-Плейс? – Испытующий взгляд.

– Долгая история, – сказал я.

– А, – сказал бармен, будто понял все, что следовало обо мне знать. – Куда ж без этого. – И он эффектным жестом подставил кружку под краник.

* * *

Последний раз я прикасался к Рози Дейли в пятницу, за девять дней до дня икс. Свежим морозным вечером в городе было не протолкнуться. Всюду сияли рождественские огни, по улицам спешили покупатели, лоточники продавали оберточную бумагу по пять листов за фунт. Вообще-то я был не самым большим поклонником Рождества – впечатляющий ежегодный пик маминого безумия неизменно приходился на рождественский ужин, как и пик папашиного пьянства; в итоге что-то обязательно ломали и минимум один член семьи разражался слезами, – но в том году все казалось нереальным и хрупким, то ли волшебным, то ли зловещим: девочки из частной школы с блестящими волосами, поющие “Радость миру”, собирая пожертвования, выглядели слишком уж чистенькими и благостными; дети, глазеющие на сценки из сказок в витрине кондитерской “Свитзерс” – слишком ошалевшими от праздничных красок и суеты. Пробираясь сквозь толпу, я держал руку в кармане армейской куртки – меньше всего мне улыбалось, чтобы меня обчистили именно в этот день.

Мы с Рози всегда встречались в пабе “О’Нилс” на Пирс-стрит – там тусовались студенты из Тринити, а значит, количество слюнтяев зашкаливало, зато мы не отсвечивали и не было шансов напороться на знакомых. Родители Рози думали, что она гуляет с подругами; моей семье было плевать, где я. Просторный зал быстро наполнялся, дыбясь волнами тепла, дыма и смеха, но я тут же различил вспышку медных волос: облокотившись на стойку, Рози что-то говорила бармену, а тот ухмылялся в ответ. Пока она платила за наше пиво, я нашел нам столик в укромном закутке.

– Дрочила поганый. – Рози поставила кружки на стол и кивнула на кучку гогочущих студентов у бара. – Пытался мне в вырез заглянуть, когда я наклонилась.

– Который? – Я уже начал вставать, но Рози пригвоздила меня взглядом и подтолкнула ко мне кружку.

– Не дергайся и пей. Я с ним сама разберусь. – Она протиснулась на скамью и села со мной бедро к бедру. – Вон тот парень, гляди.

Молодчик без шеи в футболке регбийной команды отворачивался от стойки, с трудом удерживая по нескольку кружек в каждой руке. Рози помахала ему, привлекая внимание, потом похлопала ресницами, нагнулась и покрутила кончиком языка в пене своей кружки. Глаза у регбиста полезли на лоб, челюсть отвисла, лодыжки заплелись в ножках табурета, и половина пива из кружек окатила кому-то спину.

– Ну, – Рози показала парню средний палец и забыла о его существовании, – принес?

Я сунул руку в карман куртки, лежащей на виду, на подлокотнике скамьи, и достал конверт.

– Вот, это наше, – сказал я, развернул веером два билета и положил их на побитую деревянную столешницу. “Дан-Лири – Холихед, отправление 06:30, 16 декабря, понедельник. Просьба прибыть не менее чем за 30 мин. до отправления”.

При виде билетов у меня снова подскочил адреналин. Рози потрясенно задохнулась негромким смешком.

– Я подумал, утренний паром лучше всего. Можно было и ночной взять, но вечером было бы сложнее слинять с вещами. А так можем при первой возможности двинуть в порт и подождать там, лады?

– Господи! – чуть погодя выдохнула она. – Господи боже мой. Кажется, надо бы… – Она загородила билеты рукой, защищая их от посетителей за соседними столами. – Понимаешь?

Я сплел пальцы с пальцами Рози:

– Нам здесь не о чем беспокоиться. Мы здесь ни разу знакомых не встречали.

– Все равно это Дублин. Я не успокоюсь, пока паром не отчалит из Дан-Лири. Убери их, ладно?

– Может, лучше ты за ними присмотришь? Ма роется в наших вещах.

– Немудрено, – усмехнулась Рози. – Не удивлюсь, если па в моих тоже роется, но в ящик с трусиками он не полезет. Давай сюда. – Она подхватила билеты, словно они были из тонких кружев, бережно положила в конверт и сунула в нагрудный карман джинсовой куртки. На миг ее пальцы задержались на груди. – Нифига себе. Девять дней, а потом…

– А потом, – сказал я, поднимая кружку, – за тебя, за меня и за нашу новую жизнь!

Мы чокнулись, выпили, и я ее поцеловал. Пиво было первый сорт, тепло паба согревало замерзшие после прогулки по городу ноги, с рам висевших на стенах картин ниспадали гирлянды, горстка студентов за соседним столом разразилась громким нетрезвым смехом. Быть бы мне главным счастливчиком во всем пабе, да мешала смутная тревога: казалось, моргнуть не успеешь, как вечер из ослепительно сладкого сна обернется кошмаром. Я отпустил Рози – боялся, что зацелую до боли.

– Встретиться придется поздно, – сказала она, закинув ногу мне на колено. – В полночь или позже. Па раньше одиннадцати не ложится, и надо еще подождать, пока он заснет.

– Мои по воскресеньям в пол-одиннадцатого вырубаются. Шай иногда шляется допоздна, но если я с ним не столкнусь, то и пусть. А если и столкнусь, он нас не остановит – только порадуется, что от меня избавился.

Рози вскинула бровь и отхлебнула пива.

– Я к двенадцати уже свалю, – продолжал я. – Если что, подожду, ничего страшного.

Она кивнула.

– Тоже ненамного позже буду. Только последний автобус уже уйдет. До Дан-Лири пешком прошвырнемся?

– С вещичками-то? Пока дойдем до парома, ноги отвалятся. Придется взять такси.

Она с почти непритворной оторопью уставилась на меня:

– Вот так так!

Я усмехнулся и накрутил на палец завиток ее волос:

– У меня на неделе еще пара подработок, за наличностью дело не станет. Для моей девочки только лучшее. Я бы лимузин заказал, но придется повременить. Может, на твой день рождения, а?

Рози ответила отсутствующей улыбкой; шутить ей не хотелось.

– Встречаемся в шестнадцатом?

Я покачал головой:

– Там последнее время Шонесси зависают. Не хочу с ними столкнуться. – Братья Шонесси были ребята безобидные, но шумные, тупые и, как правило, упоротые; было бы нелегко вдолбить им, почему они должны заткнуться и забыть, что нас видели. – В верхнем конце улицы?

– Нас увидят.

– За полночь в воскресенье? Кто высунет нос из дому, кроме нас и придурочных Шонесси?

– Хватит и одного человека. И вообще, вдруг дождь?

Рози сидела как на иголках, хотя была не из слабонервных.

– Необязательно решать сейчас, – сказал я. – Посмотрим, какая будет погода на следующей неделе.

Она покачала головой:

– Не стоит нам встречаться до отъезда. Не хочу, чтобы па что-то заподозрил.

– Если он не заподозрил до сих пор…

– Знаю, знаю. Я просто… Господи, Фрэнсис, эти билеты… – Ее рука снова легла на карман. – Теперь все всерьез. Не хочу, чтобы мы расслаблялись даже на секунду – вдруг что-то пойдет не так.

– Например?

– Не знаю я. Кто-нибудь нас остановит.

– Да не остановит нас никто.

– Ага. – Рози закусила ноготь и на секунду отвела глаза. – Знаю. Все будет как надо.

– В чем дело? – спросил я.

– Ни в чем. Встретимся, как ты сказал, в верхнем конце улицы, если дождь не польет. А если польет – в шестнадцатом; в паршивую погоду парни гулять не пойдут. Ладно?

– Ладно, – сказал я. – Рози. Посмотри на меня. Ты чувствуешь себя виноватой?

Она скривила уголок рта.

– Хрена с два. Мы же не ради шутки это делаем; если бы па дурью не маялся, нам бы такое и в голову не пришло. А что? Сам-то как?

– Вот еще. Заскучают по мне только Кевин и Джеки; пришлю им игрушки с первой зарплаты, они будут в восторге. А ты чего, по семье будешь скучать? Или по девчонкам?

Рози задумалась.

– По девчонкам – да, буду. И по семье чуть-чуть. Но вообще-то… Я давно решила, что скоро съеду. Мы с Имельдой, еще когда в школе учились, думали в Лондон поехать, а потом… – Она подарила мне мимолетную косую усмешку. – Потом мы с тобой придумали план получше. Что бы ни случилось, я все равно бы рано или поздно уехала. А ты нет?

У нее хватило ума не спрашивать, буду ли я скучать по семье.

– Ага, я тоже. – Сам-то я был не уверен, правда ли это, но именно такой ответ нам обоим хотелось услышать. – Я бы в любом случае свалил, хотя наш с тобой вариант мне нравится больше всего.

Снова проблеск улыбки, такой же мимолетный.

– И мне.

– Что тогда не так? – спросил я. – У тебя весь вечер будто штопор в заднице.

Это ее зацепило.

– Кто бы говорил! Можно подумать, ты сегодня больно веселый. Все равно что с долбаным Оскаром Ворчуном гу[18] лять…

– Я на взводе, потому что ты на взводе. Думал, ты на седьмом небе будешь, как билеты увидишь, а ты…

– Хрень. Ты такой уже пришел. Этому дебилу башку хотел свернуть…

– А сама-то. Ты сомневаешься, что ли? В этом все дело?

– Если хочешь со мной порвать, Фрэнсис Мэкки, будь мужиком и порви. Не пытайся свалить на меня грязную работу.

С минуту мы злобно таращились друг на друга, балансируя на грани лютого скандала. Потом Рози выдохнула, откинулась на спинку скамьи и запустила пальцы в волосы.

– Я скажу тебе, в чем дело, Фрэнсис. Мы оба на нервах, потому что губы раскатали.

– За себя говори, – огрызнулся я.

– Я и говорю. В Лондон намылились, работать в музыкальном бизнесе, не меньше. Больше никаких фабрик, это нам не по вкусу, будем работать на рок-группы. Узнай твоя мамочка, что бы она тебе сказала?

– Спросила бы, кем это, нахрен, я себя возомнил. Потом дала бы оплеуху, назвала бы проклятым недоумком и велела опомниться. Ору было бы!

– Ну вот поэтому, – сказала Рози, подняв кружку, – поэтому мы и на взводе, Фрэнсис. Почти все наши знакомые сказали бы одно и то же: мол, вы много о себе вообразили. Если мы на это поведемся, в конце концов начнем срываться и доводить друг друга. Нам надо резко повзрослеть. Так?

Я до сих пор втайне горжусь тем, как мы с Рози друг друга любили. Учиться нам было не у кого – ни из ее, ни из моих родителей блестящих образцов успешных отношений не вышло, – и мы учились друг у друга. Ради любимой можно научиться сдерживать свой взрывной нрав, справляться с неясными страхами, которые пугают до потери пульса, вести себя по-взрослому, а не как подросток-кроманьонец, – и станет по плечу такое, что и не снилось.

– Иди ко мне. – Я скользнул ладонями вверх по рукам Рози, накрыл ее щеки; она наклонилась, прислонилась лбом к моему лбу – и весь остальной мир скрылся за яркой тяжелой пеленой ее спутанных волос. – Ты права на все сто. Прости, что вел себя как говнюк.

– Может, мы и облажаемся, но постараться надо.

– Ты мудрая женщина, – объявил я.

Рози пристально смотрела на меня. Ее лицо было так близко, что я видел золотистые искорки в ее зеленых глазах, собравшиеся в их уголках крохотные улыбчивые морщинки.

– Для моего парня – только лучшее, – сказала она.

На этот раз я поцеловал ее по-настоящему. Я чувствовал, как билеты, зажатые между бешено стучащими сердцами, шуршат и похрустывают, в любую секунду готовые взорваться снопом золотых искр до потолка. Все разом встало на свои места, вечер перестал пахнуть угрозой, внутри меня, пробирая до дрожи, нарастала отбойная волна. С этого мгновения оставалось только отдаться потоку и верить, что он вынесет нас куда надо, переправит через коварные течения и злые омуты к надежным берегам.

Чуть позже, когда мы выпустили друг друга из объятий, Рози сказала:

– Не ты один занимался делами. Я сегодня заглянула в книжный и просмотрела все объявления в английских газетах.

– Работа есть?

– Кое-что. В основном то, что мы не умеем: водители автопогрузчиков и учителя на замену, но есть пара мест для официанток и барменов – можем сказать, что у нас есть опыт, там никто не проверяет. Осветителей и гастрольных менеджеров никто не ищет, но мы это и раньше знали; на месте что-нибудь сообразим. И полным-полно квартир, Фрэнсис. Сотни.

– А мы сможем позволить себе квартиру?

– Да, сможем. Даже если не найдем работу сразу, на депозит наших сбережений хватит, а сраный угол можно и на пособие снимать. Будет правда дерьмово – одна комнатка, общая ванная, – но по крайней мере не придется тратиться на хостел.

– Да я и толчок готов делить, и кухню, и все что хочешь, наплевать, – сказал я. – Лишь бы из хостела съехать поскорее. Тупо жить в разных комнатах, когда…

Рози смотрела на меня и улыбалась, и от блеска ее глаз у меня чуть не остановилось сердце.

– Когда можно завести собственное гнездышко.

– Да, – сказал я. – Мое и твое.

Только это и было мне нужно – кровать, где мы с Рози будем спать и просыпаться в обнимку. За это я бы отдал все что угодно, все на свете. Остальное в мире – просто приятный бонус. Когда я слышу, чего хотят от любви нынешние молодые, у меня крышу сносит. Я хожу в паб с парнями из отдела и слушаю, как они скрупулезно расписывают, какой фигурой женщина должна обладать, какие места брить, как их обслуживать на таком-то по счету свидании, что она всегда должна и чего никогда не должна делать, говорить и хотеть; я краем уха слышу, как женщины в кофейнях выкатывают списки профессий, допустимых для мужчины, а также утвержденных печатью одобрения машин, брендов, цветов, ресторанов и драгоценностей, и мне хочется завопить: “Люди, вы совсем остатки разума потеряли?!” Я ни разу не купил Рози цветы – как бы она их объяснила дома? – и ни разу не задумывался, выглядят ли ее лодыжки в точности как положено. Я хотел ее всю, без остатка, – и я верил, что она хочет меня. До самого рождения Холли в моей жизни не было ничего проще.

– Некоторые хозяева не захотят сдавать ирландцам, – сказала Рози.

– Ну и хрен с ними, – сказал я.

Волна внутри меня нарастала, набирала силу; я знал, что первая квартира, которую мы посмотрим, будет идеальной, что этот магнит притянет нас прямо к нашему дому.

– Скажем, что мы из Внешней Монголии. Как у тебя с монгольским акцентом?

Она улыбнулась:

– Да кому он сдался? Будем говорить по-ирландски и скажем, что это внешнемонгольский. Думаешь, они отличат?

Я отвесил изысканный поклон:

– Пог мо хон! – Этим “поцелуй меня в зад” я израсходовал девяносто процентов своего ирландского словарного запаса. – Древнемонгольское приветствие.

– Давай серьезно, – сказала Рози. – Я говорю это только потому, что знаю цену твоему терпению. Если не снимем квартиру в первый же день, это ведь не конец света, правда? У нас уйма времени.

– Знаю, – сказал я. – Некоторые не захотят с нами связываться, решив, что мы алкаши или террористы. А некоторые… – Я снял ее ладони с кружки и пробежал большими пальцами по ее пальцам – сильным, мозолистым от шитья, в дешевых серебряных колечках с кельтскими спиралями и кошачьими головами. – Некоторые нас не захотят, потому что мы будем жить во грехе.

Рози пожала плечами:

– И их тоже в задницу.

– А хочешь, – предложил я, – можем притвориться. Купим кольца под золото, будем зваться мистером и миссис. Только до тех пор, пока…

Она тут же решительно покачала головой:

– Нет. Ни за что.

– Только ненадолго, пока мы с тобой не накопим на настоящую свадьбу. Это намного облегчит нам жизнь.

– Неважно. Замужней я прикидываться не собираюсь. Ты или замужем, или нет; дело не в том, что думают другие.

– Рози, – сказал я и покрепче сжал ее ладони. – Ты ведь знаешь, что мы поженимся, правда? Сама знаешь, я хочу на тебе жениться. Хочу больше всего.

Тут она чуть заметно улыбнулась.

– Еще бы. Когда мы с тобой начали гулять, я была хорошей девочкой, как монашки учили, а теперь вот готова твоей любовницей стать…

– Я серьезно. Послушай, куча народу сказала бы, что ты свихнулась. Дескать, Мэкки – шайка подонков, и я добьюсь от тебя чего хочу, а потом брошу на мели с младенцем на руках, слив в выгребную яму твою жизнь.

– Не выйдет. У них в Англии унитазы.

– Просто хочу, чтоб ты знала: ты ни о чем не пожалеешь. Уж я постараюсь. Богом клянусь.

– Я знаю, Фрэнсис, – мягко сказала Рози.

– Я не такой, как мой па.

– Думай я иначе, меня бы тут не было. А сейчас сгоняй-ка нам за чипсами. Есть хочу – умираю.

Мы сидели в пабе весь вечер, пока студенты не разошлись и бармен не начал пылесосить нам ноги. Мы растягивали каждую кружку как могли, болтали о безопасных повседневных пустяках, смешили друг друга. Перед тем как идти домой, – шли врозь, чтоб никто не застукал, но я с безопасного расстояния приглядывал за Рози – мы долго целовались на прощанье, прислонившись к задней стене Тринити. Потом стояли в обнимку, замерев и крепко прижавшись друг к другу. Воздух от холода тонко звенел где-то высоко над нами, будто бьющийся хрусталь; ее хриплое дыхание грело мне горло, ее волосы пахли лимонными леденцами, ее сердце надрывно колотилось о мои ребра. Потом я выпустил Рози из объятий и долго смотрел ей вслед – последний раз.

Конечно, я ее искал. Впервые оставшись без лишних глаз у полицейского компьютера, я пробил по базе ее имя и дату рождения: ее никогда не арестовывали в Ирландии. Ничего удивительного – я ведь и не ждал, что она превратится в Мамашу Бейкер, – но остаток того дня я провел на крутом нервном подъеме, сделав первый крошечный шажок по ее следу. Налаживая контакты, я расширял и поиски: ее не арестовывали в Северной[19] Ирландии, не арестовывали в Англии, Шотландии, Уэльсе и США, она нигде не подавала ни на пособие, ни на паспорт, не умирала, не выходила замуж. Все эти поиски я повторял каждую пару лет, обращаясь к ребятам, которые были мне обязаны. Вопросов они не задавали.

После рождения Холли я как-то размяк и в последние годы надеялся только, что Рози отыщется где-нибудь ниже радаров, что она живет простой и гармоничной жизнью вне поля зрения системы и время от времени с легким уколом вспоминает меня – того, с кем могло сложиться. Иногда я представлял, как она меня находит: телефонный звонок среди ночи, стук в дверь офиса. Я представлял, как мы сидим бок о бок на скамейке в зеленом парке, наблюдая в горько-сладком молчании, как Холли взбирается по лазалке с двумя рыжеволосыми мальчишками. Я представлял бесконечный вечер в полутемном пабе: наши головы клонятся друг к другу под разговоры и смех, спускается ночь, наши пальцы придвигаются по щербатому дереву стола. Я в подробностях представлял, как она, должно быть, выглядит теперь: гусиные лапки от улыбок, которых я не видел, мягкий живот от не моих детей; всю ее жизнь, которую я пропустил, написанную на ее теле шрифтом Брайля, чтобы я прочел ее руками. Я представлял, как она дает мне ответы, которые никогда не приходили мне на ум и которые все объяснят, сгладят все острые углы. Я представлял – хотите верьте, хотите нет, – что у нас будет второй шанс.

В другие ночи, даже после стольких лет, я все еще хотел того же, чего хотел в двадцать: увидеть ее имя среди регулярных жертв домашнего насилия, в списке ВИЧ-инфицированных проституток, в списке трупов с передозом в морге неблагополучного лондонского района. Я годами читал описания сотен “неизвестных”.

Все мои вехи разнесло ослепляющим, ошеломляющим взрывом: мои вторые шансы, мою месть, мою жирную антисемейную линию Мажино. Рози Дейли, пнувшая меня под жалкий зад, была моим межевым знаком, огромным и надежным, как скала. Теперь скала замерцала, словно мираж, а пейзаж вокруг беспрерывно менялся, выворачиваясь наизнанку и задом наперед; ничто больше не казалось знакомым.

Я заказал еще кружку, а заодно и двойной “Джемисон” – другой возможности дотянуть до утра я не видел. Больше ничто не могло стереть из моей памяти кошмарный образ склизких коричневых костей, набитых в яму, куда со стуком, похожим на топот крохотных ножек, осыпается земля.

7

Прежде чем явиться по мою душу, меня на пару часов оставили в покое – такой деликатности я от родни не ожидал. Первым пожаловал Кевин: сунул голову в дверь паба, как пацаненок, играющий в прятки, по-быстрому отправил фривольную эсэмэску, пока бармен подавал ему пиво, и, шаркая, потоптался у моего столика. Наконец я положил конец его страданиям и взмахом руки пригласил сесть. Мы помолчали. Минуты через три к нам присоединились сестрички, стряхивая капли дождя с курток, хихикая и исподтишка оглядывая паб.

– Божечки, – сказала Джеки, воображая, что говорит шепотом, и стянула с себя шарф. – Помню, мы до смерти хотели сюда попасть только из-за того, что девочек не пускали. Видать, хорошо, что не пускали?

Кармела с подозрением взглянула на сиденье и, прежде чем сесть, быстро обмахнула его салфеткой.

– Слава богу, мамочка все-таки не пошла. Ее бы тут перекосило с перепугу.

– Господи, – вскинулся Кевин. – Ма собиралась прийти?

– Она переживает за Фрэнсиса.

– Скорее мечтает у него в мозгах поковыряться. Надеюсь, она по следу вашему не явится?

– С нее станется, – сказала Джеки. – Ма у нас секретный агент.

– Да не придет она. Я ей сказала, что ты домой уехал. – Кармела то ли виновато, то ли проказливо коснулась губ кончиками пальцев. – Прости господи.

– Ты гений! – с чувством провозгласил Кевин и опять сполз по спинке сиденья.

– И впрямь. Она бы из нас все кишки вымотала. – Джеки вытянула шею, пытаясь поймать взгляд бармена. – Меня сегодня обслужат или как?

– Я схожу, – сказал Кевин. – Вам что взять?

– Джин с тоником.

Кармела подтянула стул поближе к столу:

– Как думаешь, у них грушевый сидр есть?

– Господи, Кармела!

– Я не пью крепкое, ты же знаешь.

– Не буду я заказывать твой детский “Бэбишам”. Из меня все дерьмо вышибут.

– Все будет нормально, – сказал я. – Тут у них до сих пор восьмидесятые, под стойкой наверняка целый ящик сидра.

– И бейсбольная бита для парня, который его спросит.

– Я сам схожу.

– О, вот и Шай! – Джеки привстала и помахала рукой. – Пускай он сходит, все равно пока не сел.

– Его-то кто позвал? – спросил Кевин.

– Я позвала, – сказала Кармела. – А вам двоим пора повзрослеть, будьте хоть раз друг с другом повежливее. Мы тут из-за Фрэнсиса, а не из-за вас.

– Выпьем за это, – сказал я, чувствуя, что приятное опьянение переходит в стадию, когда все становится насыщенным и плавным, и ничто, даже появление Шая, не действует мне на нервы. Обычно при первом намеке на теплый туман я сразу переключаюсь на кофе. Тем вечером я был намерен оторваться по полной.

Шай вразвалку подошел к нашему уголку, смахнул рукой капли с волос.

– Вот уж не думал, что ты снизойдешь до столь скромного кабачка, – сказал он мне. – Своего дружка-копа тоже сюда приводил?

– Его встретили как родного. Любо-дорого было смотреть.

– Жаль, я не видел. Что пьешь?

– Ты платишь?

– Почему нет.

– Мило, – сказал я. – Нам с Кевином по “Гиннессу”, для Джеки джин с тоником, а Кармеле “Бэбишам”.

– Просто глянуть хотим, как ты его закажешь, – сказала Джеки.

– Запросто. Смотрите и учитесь. – Шай направился к бару, привлек внимание бармена с легкостью завсегдатая и торжествующе помахал нам бутылкой “Бэбишама”.

– Чертов выпендрежник, – сказала Джеки.

Шай вернулся, неся все напитки разом, – без долгой практики такой сноровки не наберешься.

– Ну, – начал он, ставя выпивку на стол, – колись, Фрэнсис, весь этот сыр-бор из-за твоей подружки? – Все застыли, а Шай невозмутимо продолжил: – Да ладно вам, сами небось тем же вопросом давитесь. Ну как, Фрэнсис?

– Оставь Фрэнсиса в покое, – сказала Кармела назидательным материнским тоном. – Кевину сказала и тебе повторю: ведите себя сегодня прилично.

Шай рассмеялся и подтянул к себе стул.

Последней пары часов мне хватило, чтобы на сравнительно трезвую голову прикинуть, чем я готов поделиться с обитателями Фейтфул-Плейс или с собственной родней, что по большому счету одно и то же.

– Все в порядке, Мелли, – сказал я. – Точно пока ничего не известно, но, похоже, это Рози.

Джеки резко втянула в себя воздух, и наступила тишина.

Шай негромко, с оттяжкой присвистнул.

– Земля ей пухом, – вполголоса произнесла Кармела. Они с Джеки перекрестились.

– Твой полицейский так Дейли и сказал, – проговорила Джеки. – Ну, мужик, с которым ты разговаривал. Только, конечно, никто не знал, верить ему или нет… Копы, сам понимаешь. Мало ли что наплетут – ну, типа, не ты, остальные. Может, он просто хотел, чтобы мы думали, что это она.

– А как они узнали? – спросил слегка побледневший Кевин.

– Еще не узнали, – сказал я. – Надо анализы провести.

– ДНК и все такое?

– Откуда мне знать, Кев. Это не моя область.

– Твоя область… – сказал Шай, крутя в пальцах стакан. – А я-то все гадаю: чем именно ты занимаешься?

– Всем понемногу, – сказал я. По понятным причинам мы в Спецоперациях обычно болтаем гражданским о работе в сфере прав на интеллектуальную собственность или еще о какой унылой фигне, чтобы пресечь беседу на корню. Джеки считает, что я занимаюсь внедрением стратегических решений по использованию персонала.

– А они могут сказать… ну, короче, что с ней случилось? – спросил Кевин.

Я открыл рот, снова закрыл и сделал большой глоток из кружки.

– Кеннеди об этом с Дейли не говорил?

– Ни словечка, – поджав губы, сказала Кармела. – Уж они умоляли рассказать, что с Рози случилось, а он ни слова. Ушел и оставил их гадать.

От возмущения Джеки вытянулась, как струна, даже ее прическа словно стала выше.

– Их родная дочь, а он говорит, мол, не их дело, убили ее или нет. Пускай он тебе приятель, Фрэнсис, но это просто свинство.

Я и не ожидал, что Снайпер произведет настолько сильное первое впечатление.

– Кеннеди мне не приятель, – возразил я. – Так, павлин, с которым я иногда по работе пересекаюсь.

– Но тебе-то он наверняка, как корешу, сказал, что случилось с Рози, – настаивал Шай.

Я оглядел паб. Градус разговоров чуть взвинтился – они стали не то чтобы громче, но быстрее и сосредоточеннее: новость наконец добралась и сюда. На нас никто не смотрел, отчасти из уважения к Шаю, отчасти потому, что в этом пабе почти каждому своих проблем хватало. Здесь ценили личное пространство. Я облокотился на стол, наклонился вперед и сказал, понизив голос:

– Ладно. Это может стоить мне работы, но Дейли имеют право знать все, что знаем мы. Только обещайте не спалить меня перед Кеннеди.

Шай включил скептический взгляд мощностью в киловатт, но остальные послушно закивали, раздувшись от гордости: мол, столько лет, прошло, а наш Фрэнсис прежде всего – парень из Либертис и только потом – коп, вот, мол, какая мы дружная семья. “Фрэнсис на нашей стороне” – такой приправой девочки сдобрят мои крупицы вкусной информации, угощая ими весь район.

– Очень похоже, что ее убили, – сказал я.

Кармела ахнула и снова перекрестилась.

– Господи, спаси нас и сохрани! – ужаснулась Джеки.

Кевин сделался еще бледнее.

– Как? – спросил он.

– Пока не ясно.

– Но они ведь выяснят?

– Вероятно. После стольких лет будет непросто, но криминалисты свою работу знают.

– Как в “CSI: Место преступления”? – округлила глаза Кармела.

– Ага, точь-в-точь как там, – сказал я, приведя в восторг сестер. Впрочем, услышь меня никчемный эксперт, его бы удар хватил – в бюро этот сериал ненавидят до умопомрачения.

– Только они не волшебники, – сухо сказал Шай своей кружке.

– А вот это ты зря. От этих ребят ничто не укроется – засохшие брызги крови, частицы ДНК, сотни разных видов телесных повреждений, да что угодно. А пока они выясняют, что с ней случилось, Кеннеди со своей группой выяснит, кто это сделал. Копы переговорят с каждым, кто тогда тут жил, поспрашивают, с кем Рози дружила, с кем ссорилась; кому она нравилась, а кому нет и почему; что она делала – посекундно – в последние несколько дней жизни; заметил ли кто что-нибудь необычное в ночь ее исчезновения; заметил ли кто чье-то странное поведение тогда или чуть позже… Они будут чертовски дотошны, и времени у них полно – столько, сколько потребуется. Что угодно, любая мелочь может оказаться важной.

– Матерь Божья, – выдохнула Кармела. – Прямо как по телику, правда? С ума сойти.

И в пабах, и на кухнях, и в гостиных по всей округе уже пошли толки: люди напрягали память, ворошили старые воспоминания, сравнивали их и противопоставляли, складывали в миллион теорий. В моем районе сплетни – это спорт, поднятый до олимпийских высот. Я никогда не осуждал сплетни и почитаю их всей душой. Как я говорил Снайперу, информация – это оружие, и среди пустышек обязательно попадется немало боевых снарядов. Я хотел, чтобы полезные сплетники принялись извлекать на свет божий боеприпасы, хотел позаботиться, чтобы сплетни так или иначе вернулись ко мне, – в то время как Снайперу, обидевшему Дейли, пришлось бы попотеть, чтобы выудить сведения хоть из кого-то в радиусе полумили. А еще я хотел убедиться, что тот, у кого есть причины для беспокойства, забеспокоился на полную катушку.

– Если услышу еще что-нибудь, что должны знать Дейли, я позабочусь, чтобы они не остались в неведении, – пообещал я.

Джеки коснулась моего запястья:

– Фрэнсис, мне так жаль. Я все надеялась, что там какая-то ошибка, путаница, что угодно…

– Бедная девочка, – тихо проговорила Кармела. – Сколько ей было? Восемнадцать?

– Девятнадцать с хвостиком, – сказал я.

– Господи… Чуть старше моего Даррена. И столько лет оставалась одна в этом ужасном доме! Родители с ума сходили, гадая, где она, а все это время…

– Вот уж не думала, что это скажу, но спасибо этому подрядчику П. Дж. Лавери, – заметила Джеки.

– Будем надеяться, – сказал Кевин и осушил свою кружку. – Выпьем еще?

– Можно, – сказала Джеки. – Что значит – будем надеяться?

Кевин пожал плечами:

– Я просто говорю, будем надеяться, что все хорошо кончится.

– Господь с тобой, Кевин, как может хорошо кончиться? Бедняжка умерла! Прости, Фрэнсис.

– Он хочет сказать, будем надеяться, что копы не раскопают ничего такого, – встрял Шай. – А то мы все не ровен час пожалеем, что парни Лавери не выкинули чемодан в мусор и разбудили лихо.

– А что они могут раскопать? – требовательно спросила Джеки. – Кев?

Кевин отодвинулся на стуле и неожиданно веско сказал:

– Я этими разговорами сыт по горло, и Фрэнк наверняка тоже. Пойду выпить закажу, и если, когда вернусь, вы еще будете обсуждать эту дрянь, оставлю вам напитки и двину домой.

– Глядите-ка, – Шай усмехнулся уголком рта, – мышонок зарычал. Молодец, Кев, ты прав на все сто. Обсудим шоу “Последний герой”. А сейчас сгоняй нам за пивом.

Мы выпили еще, потом еще. В окна стучал проливной дождь, но бармен врубил отопление на полную, и погода напоминала о себе только холодным сквозняком, когда открывали дверь. Кармела набралась смелости подойти к стойке и заказать полдюжины горячих сэндвичей, а я сообразил, что ел только утром – мамину яичницу, и меня вдруг одолел зверский голод, когда готов пронзить добычу копьем и съесть тепленькой. Мы с Шаем принялись наперебой травить шутки, от смеха Джеки давилась джин-тоником, а Кармела взвизгивала и шлепала нас по запястьям, когда до нее доходила соль анекдота; Кевин спародировал маму за рождественским ужином с такой безжалостной точностью, что мы все зашлись в надсадном, безудержном хохоте.

– Хватит! – выдавила Джеки, отчаянно ловя ртом воздух и маша на Кевина рукой. – Иначе, клянусь богом, у меня мочевой пузырь не выдержит и я описаюсь.

– Она может, – подтвердил я, пытаясь отдышаться. – А тебе придется хватать тряпку и подтирать.

– Не пойму, чего ты ржешь-то, – просипел Шай. – Этим Рождеством будешь страдать там же, где и мы все.

– Хрень. Буду спокойно дома попивать односолодовый виски и смеяться, вспоминая вас, жалких неудачников.

– Ты погоди, приятель. Рождество на носу, ма снова вонзила в тебя коготки, и ты думаешь, она теперь отцепится и упустит шанс попортить кровь всем нам разом? Ну-ну.

– Спорим?

Шай протянул руку:

– Пятьдесят фунтов. Будешь сидеть напротив меня за рождественским столом.

– Заметано.

Мы пожали руки. Его ладонь была сухая, сильная и мозолистая, между нашими руками точно электрический разряд проскочил. Ни один из нас не подал виду.

– Знаешь, Фрэнсис, мы договорились тебя не спрашивать, но я не могу удержаться… – начала Кармела. – Джеки, прекрати, кончай меня щипать!

Джеки обуздала свой мочевой пузырь и сверлила Кармелу сердитым взглядом, не предвещающим ничего хорошего.

– Если он не хочет это обсуждать, пусть так мне и скажет, – с достоинством продолжила Кармела. – Фрэнсис, почему ты раньше не возвращался?

– Боялся, что ма возьмет деревянную ложку и отдубасит меня до полусмерти. Ты меня осуждаешь?

Шай хрюкнул.

– Серьезно, Фрэнсис, почему? – повторила Кармела.

Она, Кевин и даже Джеки (которая сто раз задавала мне этот вопрос и никогда не получала ответа) воззрились на меня – поддатые, озадаченные и даже чуть обиженные. Шай соскабливал какое-то пятнышко с кружки.

– У меня к вам такой вопрос: за что вы готовы умереть? – спросил я.

– Блин, да ты юморист, – сказал Кевин.

– Отстань ты от него, – проворчала Джеки. – Это сегодня день такой.

– Па как-то сказал мне, что готов умереть за Ирландию. А вы?

Кевин закатил глаза:

– Па застрял в семидесятых. Так больше никто не рассуждает.

– А ты попробуй на секунду. Шутки ради. Умрешь за родину?

Кевин растерянно уставился на меня:

– С чего бы?

– Допустим, англичане опять нас захватят.

– Да они подавятся.

– Допустим, Кев. Давай, соберись.

– Не знаю я. Никогда не задумывался.

– Вот-вот, – Шай без особой агрессии нацелился в Кевина кружкой, – именно это и похерило нашу страну.

– Я, что ли? Я-то что сделал?

– И ты, и другие такие же. Все ваше гребаное поколение. Что для вас важно, кроме “ролексов” и “Хьюго Босса”? О чем еще вы вообще думаете? Фрэнсис прав, впервые в жизни. Должно быть что-то, за что ты готов умереть, приятель.

– Да ну нахер, – сказал Кевин. – Сам-то ты за что умрешь? За “Гиннесс”? За бодрый перепих?

Шай пожал плечами:

– За семью.

– Дичь-то не пори! – вскинулась Джеки. – Ты маму с папой на дух не переносишь.

Мы расхохотались; Кармеле пришлось запрокинуть голову и вытереть слезы кулаками.

– Ну да, – подтвердил Шай. – Но суть-то не в этом.

– А ты типа за Ирландию умрешь? – спросил меня Кевин, еще не оправившись от обиды.

– Как же, хера лысого, – сказал я, и все снова загоготали. – Я какое-то время в Мейо служил. Вы хоть раз бывали в Мейо? Селяне, овцы и пейзажи. За это я умирать не собираюсь.[20]

– А за что тогда?

– Как говорит дружище Шай, – сказал я Кевину, махнув в сторону Шая кружкой, – не в этом суть. Суть в том, чтобы я сам знал.

– Я бы за детей умерла, – сказала Кармела. – Не приведи Господи.

– А я бы, наверное, умерла за Гэва, – сказала Джеки. – Ну, если вправду прижмет. Мрачноватая тема, а, Фрэнсис? Может, о чем другом поговорим?

– В свое время я бы умер за Рози Дейли, – ответил я. – Вот что я пытаюсь вам втолковать.

Наступило молчание. Потом Шай поднял кружку:

– За все, ради чего мы готовы умереть. Будем!

Мы чокнулись, сделали по хорошему глотку и уселись поудобнее. Возможно, из-за того, что я на девять десятых упился, но меня чертовски радовало, что они пришли – даже Шай. Больше того, я был им благодарен. Да, дури им не занимать, и кто знает, что они ко мне чувствовали, но сегодня все четверо бросили свои дела, мигом поставили жизнь на паузу и пришли сюда, чтобы помочь мне пережить этот вечер. Мы подходили друг другу, как кусочки мозаики, и меня словно окутало теплым золотым сиянием; как будто я блуждал в потемках и случайно забрел по адресу. С трудом, но мне хватило трезвости, чтобы не произнести это вслух.

Кармела наклонилась ко мне и почти застенчиво сказала:

– Когда Донна была маленькой, у нее с почками беда приключилась; думали, потребуется пересадка. Я сразу сказала – без вопросов, хоть обе моих забирайте. И думать не пришлось. Потом-то она, конечно, поправилась, да и почка могла понадобиться только одна, но я этого никогда не забуду. Понимаешь, о чем я?

– Ага, – я улыбнулся Кармеле, – понимаю.

– Ой, Донна прелесть, – подхватила Джеки. – Симпатяжка, смеется все время. Фрэнсис, ты просто обязан с ней познакомиться.

– А Даррен – вылитый ты, представляешь? – сказала Кармела. – Еще малышом на тебя был похож.

– Спаси его, Господи, – хором сказали мы с Джеки.

– Вы чего, я в хорошем смысле. Он в колледж собирается. И он этого не от нас с Тревором набрался – мы бы рады были, если бы он водопроводчиком стал, как папа. Нет, Даррен сам додумался, нам ни слова не сказал, просто набрал учебных бумажек, выбрал факультет по душе и работал как проклятый, чтобы в класс с нужными выпускными предметами попасть. Упертый, все сам да сам. Прямо как ты. Я всегда жалела, что так не могу.[21]

Мне показалось, что по ее лицу пробежало облачко грусти.

– Помню, ты вполне справлялась, когда чего-то хотела, – сказал я. – Взять хоть Тревора.

Грусть рассеялась, и я услыхал короткий смешок, снова сделавший Кармелу похожей на девчонку.

– И точно! Я его на танцах первый раз увидела. Только глянула и говорю Луизе Лейси: “Этот – мой”. На нем клеши были – последний писк…

Джеки засмеялась.

– Ничего смешного, – одернула ее Кармела. – Твой-то Гэвин из потертых старых джинсов не вылезал, а мне нравится, когда парни за собой следят. У Тревора такая улетная попка была в этих клешах, загляденье! И пахло от него прекрасно. Чего заливаетесь?

– Бесстыжая ты деваха, – сказал я.

Кармела чопорно пригубила “Бэбишам”.

– Вовсе нет. Тогда порядки другие были. Если втюрилась в парня, лучше умереть, чем ему признаться. Надо было, чтобы он сам тебя добивался.

– Господи! – фыркнула Джеки. – Прямо гордость и долбаное предубеждение. Я Гэвина сама на свидание позвала.

– Говорю вам, это срабатывало, и получше, чем нынешнее похабство, когда девицы без трусов по клубам шарахаются. Я-то своего муженька заполучила, а? Обручились, когда мне двадцать один стукнуло. Ты тут еще был, Фрэнсис?

– Ага, я через три недели уехал.

Мне вспомнилась вечеринка в честь помолвки: оба семейства набились в нашу гостиную, мамочки сверлили друг друга взглядами, как два перекормленных питбуля, Шай в образе старшего брата засыпал Тревора непристойностями (Тревор был весь – сплошной кадык и выпученные с перепугу глаза), Кармела – раскрасневшаяся, торжествующая и втиснутая в розовый плиссированный ужас – походила на вывернутого наизнанку лосося. Я, тогда еще более заносчивый урод, сидел на подоконнике рядом со свиноподобным младшим братом Тревора, не обращал на него никакого внимания и от души поздравлял себя с тем, что скоро свалю и гвоздем моей помолвки точно не будут сэндвичи с яйцом. Берегись своих желаний! Глядя на свою семейку за столом, я ощущал, что прохлопал что-то тем вечером; что вечеринка в честь помолвки – по крайней мере, в отдаленной перспективе – кое-чего стоила.

– Я вся в розовом была, – с довольным видом сказала Кармела. – Все говорили, что я выгляжу сногсшибательно.

– А то! – Я подмигнул ей. – Не будь ты моей сестрой, я бы сам в тебя втрескался.

– Фу, заткнись! – завопили Кармела и Джеки, но я их уже не слушал. На другом конце стола Шай и Кевин говорили о своем, и засквозившая в голосе Кевина ершистая нотка привлекла мое внимание.

– Работа такая. Что тут плохого?

– Работа, где жилы рвешь, вылизывая задницы яппи, – “да, сэр, нет, сэр, любой каприз, сэр!” – и все ради наживы жирной корпорации, которая вышвырнет тебя на съедение волкам в первую же трудную минуту. Ты им приносишь тысячи в неделю, а сам что с этого имеешь?

– Мне платят. Следующим летом поеду в Австралию, буду плавать с трубкой вокруг Большого Барьерного рифа, есть бургеры с кенгурятиной и напиваться вдрызг на барбекю на Бонди-Бич с шикарными австралийками – и все благодаря этой работе. Чего мне ее не любить?

Шай хохотнул – как ногтем по стеклу.

– Лучше деньги копи.

Кевин пожал плечами:

– Да сейчас денег поднять не проблема.

– Ага, разбежался. Вот они и хотят, чтобы ты так считал.

– Кто? Ты о чем вообще? Думаешь, почему Лавери…

– Сраная деревенщина, – сказали мы хором, только Кармела – она же теперь мамочка – сказала “драная деревенщина”.

– Думаешь, зачем он потрошит эти дома?

– Какая разница? – начал терять терпение Кевин.

– Да большая, черт подери. Лавери – тот еще прохвост, чует, куда ветер дует. В прошлом году купил три дома втридорога, разослал миленькие брошюрки про роскошные винтажные квартиры, а теперь ни с того ни с сего бросает всю затею и разбирает их по кирпичику?

– И что? Может, он разводится или с налогами головняк, мало ли. Я-то здесь при чем?

Шай набычился и, уперев локти в стол, еще с минуту мерился с Кевином взглядом, потом снова рассмеялся и покачал головой.

– Не врубаешься, да? – сказал он, потянувшись за кружкой. – Нихрена не сечешь – глотаешь все, что пихают тебе в глотку, и веришь, что вечно будешь как сыр в масле кататься. Погляжу я на твою физиономию…

– Совсем упился, – сказала Джеки.

Кевин и Шай никогда толком не ладили, но подтекста я явно не улавливал. Словно слушал радио с сильными помехами: общий тон различал, а разобраться, что творится, не мог и не понимал, что эти помехи вызывает – двадцать два года или восемь кружек. Я держал рот на замке, а ухо востро.

Шай с негромким стуком поставил кружку.

– Я тебе скажу, почему Лавери не спускает денежки на модные квартиры. Когда он их достроит, покупать их будет некому. Наша страна вот-вот вылетит в трубу. Она на краю обрыва и вот-вот ухнет вниз со страшной скоростью.

– Ну не будет квартир, подумаешь. – Кевин пожал плечами. – Ма о понаехавших яппи побрюзжать не сможет.

– Яппи – твой хлеб с маслом, приятель. Вымрут они – и тебе конец. Кто будет покупать навороченные телики, если все окажутся на пособии? Как жить мальчику по вызову, если все папики обнищают?

Джеки шлепнула Шая по руке:

– Ну-ка, прекрати! Пакость какая!

Кармела заслонила ладонью лицо и без всякой надобности одними губами пояснила мне, словно извиняясь: “Пьянь”, хотя сама выдула три “Бэбишама” и прикрыла рот не с той стороны. Шай проигнорировал обеих.

– Эта страна держится на дерьме и рекламе. Один пинок – и она рухнет, и пинок этот близок.

– Не понимаю, что тебя так радует, – угрюмо сказал Кевин. Он тоже выпил лишнего, но вместо того, чтобы стать агрессивнее, замкнулся в себе и горбился над столом, уныло уставившись в кружку. – Если будет обвал, ты рухнешь вместе со всеми нами.

Шай с улыбкой покачал головой:

– Нет уж, приятель, не надейтесь. У меня есть план.

– Планы у тебя всегда есть. И куда они тебя привели?

Джеки шумно вздохнула.

– Стоит славная погодка… – напела она мне.[22]

– В этот раз все иначе, – сказал Шай.

– Ага, конечно.

– Поглядишь. Вот поглядишь.

– Звучит чудесно, – твердо сказала Кармела, как хозяйка, направляющая званый ужин в нужное русло. Она придвинула стул ближе к столу, выпрямила спину и держала стакан, изящно оттопырив мизинец. – Почему бы тебе не рассказать о своем плане поподробнее?

Через мгновение Шай перевел взгляд на нее, развалился на стуле и засмеялся.

– Ох, Мелли, – сказал он, – ты одна всегда умела меня приструнить. Представьте себе, когда я был тупым подростком, наша Кармела так меня отлупила, что я из дома едва не сбежал, а все потому, что я обозвал Трейси Лонг шлюхой.

– И поделом, – чинно сказала Кармела. – О девочках так не говорят.

– Да уж, я заслужил. Мелли, эти балбесы тебя не ценят. Держись меня, девочка. Со мной далеко пойдешь.

– Куда? – спросил Кевин. – За пособием по безработице?

Шай не без труда сфокусировал взгляд на Кевине.

– Вот чего тебе не говорят. Во времена бума все большие возможности достаются большим шишкам. Рабочий человек может заработать на хлеб, но богатеют только богачи.

– А рабочий человек может спокойно выпить и дружески поболтать со своими братьями и сестрами? – спросила Джеки.

– Когда все рушится, любой, у кого есть мозги и план, может разжиться обломками. А у меня есть и то и другое.

Когда-то Шай, наклонившись поближе к зеркалу, чтобы гладко зачесать волосы назад, говорил: “Я вечером на свиданку”, но никогда не рассказывал с кем; или: “Еще пару шекелей заработал, Мелли, купи мороженого себе и Джеки”, а откуда деньги, мы никогда не узнавали.

– Старая песня, – сказал я. – Так и будешь весь вечер нас намеками дразнить, а?

Шай уставился на меня; я ответил широкой невинной улыбкой.

– Фрэнсис, – сказал он. – Наш человек в системе. Какое тебе дело, чем промышляет бунтарь вроде меня?

– Как насчет братской любви?

– Думаешь, я вам мозги канифолю. Хочешь кайфануть от того, что в очередной раз меня уделал. Я велосипедный магазин покупаю. Что, съел? – И Шай даже слегка покраснел от гордости.

Кевин фыркнул. Вздернутые брови Джеки задрались еще выше.

– Молодчина, – сказала она. – Наш Шай – предприниматель, вот это да!

– Ну-ну, – сказал я. – Когда станешь Дональдом Трампом от мира велосипедов, буду брать горные велики только у тебя.

– Конахи в следующем году на пенсию выходит, а сынку его этот бизнес нахрен не сдался, он понтовыми тачками торгует, велосипеды ему не по чину. Так что Конахи дал мне право преимущественной покупки.

Кевин вынырнул из уныния, поднял взгляд от кружки.

– И где ты собираешься взять бабки? – спросил он.

Глаза Шая блеснули огнем, и стало понятно, что находили в нем девчонки.

– Половина у меня уже есть, я на это давно коплю. Банк даст остальное. Они сейчас жестят с кредитами – знают, что впереди черные времена, как и Лавери, – но я успел подсуетиться. Ровно через год, ребятки, я буду рантье.

– Молодец, – сказала Кармела, но в ее голосе слышалась какая-то уклончивость. – Просто здорово. Так держать.

Шай отхлебнул пива и напустил на себя равнодушный вид, но уголки рта подрагивали в улыбке.

– Вот я и говорю Кевину: нечего всю жизнь горбатиться на дядю. Чего-то добиться можно, только если сам себе начальник. Отвечаю за базар.

– И что? – спросил Кевин. – Если ты действительно прав и страна вылетит в трубу или еще куда, ты же вылетишь вместе с ней.

– Вот тут ты ошибаешься, приятель. Когда нынешние буржуи докумекают, что они в заднице, тогда-то я и получу свой шанс. В восьмидесятые ни у кого из наших знакомых не было денег на машину. Как мы обходились? На великах. Как только пузырь лопнет, папочка больше не сможет покупать своим маленьким сокровищам “БМВ”, чтобы проехать полмили до школы. Тут-то они и постучат в мою дверь. Жду не дождусь – охота посмотреть на рожи этих мелких ублюдков.

– Как скажешь, – буркнул Кевин. – Нет, это замечательно, правда. – Он снова уставился в кружку.

– А жить, получается, над магазином надо? – спросила Кармела.

Шай взглянул на нее, и что-то неуловимое пробежало между ними.

– Придется.

– И работать весь день. Никакого тебе больше гибкого графика.

– Мелли, – сказал Шай уже намного мягче. – Все будет в порядке. Конахи уходит только через несколько месяцев. К тому времени…

Кармела коротко вдохнула и кивнула, словно собираясь с духом.

– Конечно, – сказала она почти беззвучно и поднесла стакан к губам.

– Точно тебе говорю. Не беспокойся.

– Да нет, ты прав. Бог свидетель, ты заслужил свой шанс. Последнее время по тебе, конечно, видно было, что ты что-то затеваешь, просто я не… Очень рада за тебя. Поздравляю.

– Кармела, – сказал Шай, – посмотри на меня. Разве я могу с тобой так поступить?

– Эй, – сказала Джеки. – Что за дела?

Шай потянулся к стакану Кармелы и пальцем опустил его, чтобы видеть ее лицо. Я впервые видел, чтобы он нежничал, и меня такое зрелище успокоило еще меньше, чем Кармелу.

– Послушай. Все доктора сказали – несколько месяцев, максимум полгода. Когда я куплю, он будет в приюте или в кресле, в общем, слишком слаб, чтоб натворить делов.

– Прости нас, Господи, – тихо сказала Кармела. – Будем надеяться…

– Что происходит? – спросил я.

На меня без выражения уставились два пары одинаковых голубых глаз. Я впервые увидел, как похожи Шай с Кармелой.

– Стало быть, па до сих пор бьет маму?

Резкая судорога электрическим разрядом прокатилась по столу, все четверо еле слышно втянули в себя воздух.

– Занимайся своими делами, – сказал Шай, – а мы займемся своими.

– А кто тебя в долбаные спикеры выбрал?

– Просто лучше, чтобы кто-то был рядом, – сказала Кармела. – На случай, если па упадет.

– Джеки говорила, что все прекратилось, – сказал я. – Много лет назад.

– Сколько тебе повторять, Джеки понятия не имеет, – сказал Шай. – Вы все вообще никогда ничего не знали. Так что отвали.

– Знаешь что? Мне малость поднадоела твоя манера делать вид, что ты единственный, кому доставалось от папаши.

Все затаили дыхание. Шай тихо и неприятно рассмеялся.

– По-твоему, тебе от него доставалось? – спросил он.

– Могу шрамы показать. Мы с тобой в одном доме жили, приятель, забыл? Разница между нами только в том, что я теперь большой мальчик и не скулю о своих обидах каждые пять минут.

– Тебе, дружок, ни хрена не доставалось. Ни хрена. И в одном доме мы не жили ни единого дня. Ты в роскоши купался – ты, Джеки и Кевин – по сравнению с тем, что было у нас с Кармелой.

– Только не говори, что я легко отделался, – сказал я.

Кармела метала в Шая убийственные взгляды, но тот не замечал, уставившись на меня.

– Зажравшиеся баловни – вот вы кто, все трое. Думаете, вам тяжко пришлось? Это мы еще постарались, чтобы вы никогда не узнали, что такое настоящая беда.

– Хочешь, попроси у бармена рулетку, – сказал я. – Померяемся шрамами, или членами, или из-за чего тебя, блин, так скрутило. А можем провести вечер поприятней, если ты придержишь свой комплекс мученика и не будешь втирать мне, какая у меня была жизнь.

– Здорово завернул. Ты же всегда считал себя умнее нас всех?

– Только умнее тебя, солнышко. Я привык полагаться на факты.

– И с чего же ты умнее нас? Только потому, что мы с Кармелой бросили школу, как только нам шестнадцать стукнуло? Думаешь, нам мозгов не хватило на учебу? – Шай подался вперед, вцепившись в край стола, его скулы пошли горячечно-красными пятнами. – Кому-то надо было деньги в дом носить, раз папаша не чесался. Вам на еду. Вам троим на учебники, на форму, на школу…

– Господи, – пробубнил Кевин своей кружке. – Понеслось.

– Без меня не стать бы тебе копом. Ни хрена бы из тебя не вышло. Думал, я для красного словца сказал, что умру за семью? Я, считай, за вас чуть не умер. Образованием пожертвовал, отказался от всех надежд…

Я приподнял бровь:

– А то бы преподом в колледже заделался? Не смеши. Ни хрена ты не потерял.

– Я никогда не узнаю, что потерял. А ты сам от чего отказался? Что получила от тебя эта семья? Назови хоть что-нибудь. Одно.

– Эта проклятая семья отняла у меня Рози Дейли, – сказал я.

Повисла глубокая, ледяная тишина. Все уставились на меня; Джеки поднесла стакан к губам, да так и застыла с приоткрытым ртом. До меня постепенно дошло, что я стою, чуть покачиваясь, что мой голос звучит на грани рева.

– Бросить школу – это ничто, пара тумаков – ничто. Я бы согласился на все это, умолял бы, только бы не потерять Рози. А ее нет.

– Думаешь, она бросила тебя из-за нас? – бесцветным от потрясения голосом спросила Кармела.

Я понимал, что сказал что-то не так, что-то переврал, но не мог сообразить, что именно. Как только я поднялся, спиртное ударило меня прямо под коленки.

– А у тебя есть другие версии, Кармела? – завопил я. – Сегодня мы без ума друг от друга, любовь навеки, аминь. Пожениться собирались, билеты купили. Богом клянусь, Мелли, мы были готовы на все что угодно, все на свете, лишь бы быть вместе. А назавтра, на следующий же чертов день, она меня бросила.

Завсегдатаи уже поглядывали на нас, разговоры смолкли, а я все не мог заставить себя говорить тише – я, всегда самый хладнокровный в любой драке и самый трезвый в любом пабе. Вечер сошел с рельсов, и спасать его было поздно.

– Что же произошло накануне? Папаша загулял и попытался вломиться к Дейли в два часа ночи, а потом вся ваша утонченная кодла закатила дебош с мордобоем посреди улицы. Ты же помнишь ту ночь, Мелли. Вся Фейтфул-Плейс помнит ту ночь. Так почему бы Рози не сдать на попятный после такого? Кому нужна такая родня? Кому нужна такая кровь в жилах детей?

– Поэтому ты никогда не приезжал домой? – очень тихо и по-прежнему без всякого выражения спросила Кармела. – Ты все время так думал?

– Если бы только папаша вел себя поприличней! – сказал я. – Если бы он не пил или хотя бы постарался не позориться по пьяни. Если бы ма не была ма. Если бы Шай не нарывался на неприятности каждый божий день. Если бы мы были другими.

– Но если Рози никуда не уезжала… – растерянно пробормотал Кевин.

Я не мог сообразить, к чему он ведет. Весь этот день вдруг навалился на меня, и я почувствовал такое изнеможение, словно ноги подо мной таяли, растекаясь по потертому ковролину.

– Рози бросила меня, потому что моя семья – сборище уродов. И ее можно понять, – сказал я.

– Фрэнсис, так нельзя. Ты к нам несправедлив, – с болью в голосе сказала Джеки.

– Со мной у Рози Дейли не было проблем, приятель, уж ты мне поверь, – сказал Шай.

Он взял себя в руки, развалился на стуле, краснота сошла с его лица. Дело было в том, как он это сказал: в глазах блеснула наглая искра, уголки рта изогнулись в ленивой ухмылочке…

– Это ты о чем? – спросил я.

– Рози была девчонка что надо: дружелюбная, отвязная – так это, кажется, называют?

С меня враз слетела усталость.

– Если собираешься за глаза поливать грязью девушку, которая не может тебе ответить, хотя бы будь мужиком и говори прямо. А если кишка тонка, так заткни пасть.

Бармен грохнул стаканом о стойку:

– Эй, вы там! Хорош! Уймитесь сейчас же, или всех выкину.

– Я только похвалил твой вкус, – сказал Шай. – Классные сиськи, классная задница, взгляды свободные. Маленькая давалка, да? В два счета с нуля до сотни разгонялась.

Громкий голос где-то на задворках мозга велел мне уходить, но не мог пробиться сквозь алкогольный угар.

– Рози бы к тебе и длинной палкой не прикоснулась, – сказал я.

– Ошибаешься, приятель. Касалась, и еще как! Ты, когда ее раздевал, ни разу мой запах не чувствовал?

Я сдернул его со стула, занес кулак для удара, но остальные мигом ринулись действовать с отработанной упругой слаженностью, свойственной только детям пьяницы. Кармела вклинилась между нами, Кевин схватил меня за занесенную руку, а Джеки отодвинула от греха подальше посуду. Шай оторвал другую мою руку от своей рубашки – что-то затрещало, – и нас обоих качнуло назад. Кармела взяла Шая за плечи, усадила его на место и держала, загораживая меня и бормоча какую-то умиротворяющую ерунду ему в лицо. Кевин и Джеки подхватили меня под мышки, развернули и наполовину доволокли до двери, прежде чем я вернул себе равновесие и сообразил, что происходит.

– Отвалите! Пустите меня! – потребовал я, но они не останавливались.

Я попытался стряхнуть их, но Джеки вцепилась так крепко, что невозможно было избавиться от нее, не ударив, а до такого я еще не допился. Шай орал какую-то похабщину через плечо Кармелы, та шикала с удвоенной громкостью, а потом Кевин и Джеки технично пролавировали вместе со мной между столов, стульев и непроницаемых физиономий завсегдатаев – и мы оказались под порывами холодного колючего ветра на углу улицы. Дверь за нами захлопнулась.

– Какого хрена? – спросил я.

Джеки успокаивающе, как ребенку, сказала:

– Ох, Фрэнсис. Ты же знаешь, вам нельзя там драться.

– Этот урод нарывался на плюху в рожу, Джеки. Просто умолял. Ты ведь слышала. Только не говори, что он не заслужил всего, чем я могу его уважить.

– Заслужил, конечно, но вы того и гляди разнесли бы весь паб. Прогуляемся?

– Тогда чего вы меня-то утащили? Это же Шай…

Они взяли меня под руки и повели.

– Подыши свежим воздухом – живо полегчает, – заверила меня Джеки.

– Нет. Нет. Я сидел себе тихо с пивом, никого не трогал, пока этот хер не приперся и не начал делать мне мозги. Слышала, что он сказал?

– Он нарезался и повел себя как полный утырок, – сказал Кевин. – Тебя это удивляет?

– Тогда какого хрена за ухо вытащили меня?

Я понимал, что мои жалобы похожи на детское нытье в духе “Он первый начал”, но остановиться уже не мог.

– Шай в этом пабе свой, – сказал Кевин. – Он тут через вечер сидит.

– Не коноводит же он всей долбаной округой! У меня такие же права, как у него… – Я попытался высвободиться и вернуться в паб, но усилие меня почти доконало. Холодный воздух ничуть не отрезвлял, только сбивал с толку, лупцуя меня со всех сторон до звона в ушах.

– Такие же, конечно, – сказала Джеки, твердо нацеливая меня в нужном направлении. – Но если бы ты остался, он только донимал бы тебя. Тебе оно надо? Давай лучше пойдем куда-нибудь еще.

И тут туман “Гиннесса” прошила холодная игла разума. Остановившись как вкопанный, я помотал головой, пока звон малость не унялся.

– Нет, – сказал я. – Нет, Джеки, не давай.

Джеки оглянулась и обеспокоенно воззрилась мне в лицо.

– Тебе нехорошо? Тебя тошнит?

– Нет, ни хера меня не тошнит. Чтоб еще хоть раз я бросился куда-то на твой свист…

– Ох, Фрэнсис, не будь…

– Помнишь, с чего все началось, Джеки? Помнишь? – спросил я. – Ты вызвонила меня и убедила, что мне позарез надо тащить задницу на эту богом забытую помойку. Ей-богу, я, наверное, прихлопнул себя по башке дверцей машины, а то объяснил бы тебе, куда засунуть эту гениальную идею. Глянь, как все обернулось, Джеки. Ты собой довольна, а? Тебя греет сознание хорошо выполненной работы? Ты счастлива?

Меня шатало. Кевин попытался подпереть меня плечом, но я стряхнул обоих, всем весом привалился к стене и закрыл лицо руками. Под веками плавали миллионы искр.

– А знал ведь, что к чему. Знал, черт возьми.

Какое-то время никто ничего не говорил. Я печенкой чувствовал, что Кевин и Джеки переглядываются, пытаются выработать стратегию, семафоря бровями.

– Не знаю, как вы двое, а я уже сиськи отморозила, – наконец сказала Джеки. – Пойду пальто заберу, подождете?

– Мое тоже возьми, – сказал Кевин.

– Хорошо. Только не уходите никуда. Ладно, Фрэнсис?

Она робко пожала мне локоть. Я не отреагировал. Чуть погодя я услышал ее вздох и бойкий цокот каблучков, удаляющийся в направлении паба.

– Гнусный сраный день, – выговорил я.

Кевин прислонился к стене рядом со мной. Я слышал, как он дышит, посапывая от холода.

– Вроде как Джеки не совсем виновата, – сказал он.

– Ты прав, Кев. Еще как прав. Только, ты уж извини, но прямо сейчас мне глубоко насрать.

Переулок вонял жиром и мочой. Где-то в паре улиц от нас два парня заорали друг на друга без слов – хриплым, бессмысленным криком. Кевин поудобней уперся спиной в стену.

– А все-таки я рад, что ты вернулся, – сказал он. – Приятно вместе позависать. То есть я, конечно, не про историю с Рози и… ну ты понял. Но я очень рад, что мы снова увиделись.

– Как я сказал, все это прекрасно, но мне что-то не до радости.

– В смысле, для меня семья кое-что значит. И всегда значила. Я же не говорил, что не умру за семью. Просто не люблю, когда Шай указывает мне, что думать.

– А кто любит? – Я убрал руки от лица и на пару дюймов отстранил голову от стены – проверить, не стал ли мир стабильнее. Особой качки не чувствовалось.

– Раньше было проще, – сказал Кевин. – Ну, в детстве.

– Что-то не припомню.

– Господи, да я не в смысле – просто, но… понимаешь? Мы хотя бы знали, что нам положено делать, хоть иногда и обрыдло было. Кажется, я по ясности той скучаю. Понимаешь?

– Кевин, дружище, честно тебе скажу – вообще не понимаю.

Кевин повернул голову и посмотрел на меня. Холод и выпивка превратили его в розовощекого мечтателя; чуть дрожащий, с модной, но уже взлохматившейся стрижкой, он был похож на мальчика со старинной рождественской открытки.

– Ага, – сказал он со вздохом. – Конечно. Ладно. Неважно.

Я осторожно отделился от стены, на всякий случай опираясь на нее рукой, – колени держали.

– Ни к чему Джеки бродить одной, – сказал я. – Найди ее.

Он заморгал.

– А ты не… То есть ты же нас подождешь, да? Я мигом.

– Нет.

– А… – Он нерешительно замялся. – Что насчет, к примеру, завтра?

– А что завтра?

– Ты здесь будешь?

– Сомневаюсь.

– А тогда… Ну, когда-нибудь?

Он выглядел таким юным и потерянным, умереть просто.

– Иди найди Джеки. – Я поймал равновесие и побрел прочь.

Через несколько секунд я услышал, как Кевин медленно зашагал в другую сторону.

8

Несколько часов я покемарил в машине – я слишком нарезался, чтобы меня подобрал хоть один таксист, но не настолько, чтобы постучать в дверь к маме. Проснулся я с ощущением, будто во рту что-то сдохло мучительной смертью. Холодным непогожим утром сырость пробирала до костей. Минут двадцать у меня ушло на разминку затекшей шеи.

Пустые улицы блестели мокрым блеском, колокола звонили к утренней мессе, и никому не было до меня дела. Я нашел унылое кафе, полное унылых работяг из Восточной Европы, и взял сытный завтрак: непропеченные оладьи, горсть нурофена и ведро кофе. Прикинув, что уровень алкоголя у меня в крови, скорее всего, снизился до пределов нормы, я сел в машину и поехал домой, там швырнул одежду, которую не снимал с самого утра пятницы, в стиральную машину, а самого себя – под очень горячий душ и задумался, что делать дальше.

Я развязался с этим делом окончательно и бесповоротно. Пусть с ним возится Снайпер – мне не жалко. Он всегда был занудным говнюком, но в кои-то веки его одержимость победами мне на руку: рано или поздно он добьется правосудия для Рози, если это вообще возможно, и даже будет держать меня в курсе главных подвижек в расследовании – необязательно из альтруистических соображений, но мне было плевать. Меньше чем за полтора дня я нахлебался от своей семейки еще на двадцать два года вперед. Этим утром, стоя под душем, я мог побиться об заклад хоть с самим сатаной, что ничему на свете не затащить меня назад на Фейтфул-Плейс.

Прежде чем забросить эту мутотень назад в тот круг ада, откуда она явилась, мне оставалось только подчистить пару хвостов. По-моему, “закрытие гештальта” – это дымящаяся куча навоза, выдуманная, чтобы буржуи оплачивали “ягуары” мозгоправов. Все равно надо было убедиться, что в подвале нашли именно Рози, узнать, как она умерла, не отыскали ли Снайпер и его ребята хоть малейшую зацепку – куда Рози направлялась в ту ночь, когда кто-то ее остановил. Всю мою взрослую жизнь определил шрам в форме отсутствия Рози Дейли. Вероятность, что этот огромный рубец может затянуться, оглушила меня и выбила из колеи настолько, что в результате я дошел до несусветной дичи – пьянки с братьями и сестрами. При одной мысли об этом еще двумя днями раньше я бы с криком умчался куда подальше и без оглядки. Неплохо было бы собраться с мыслями, пока я не натворил таких глупостей, что дело закончится ампутацией.

Я оделся в чистое, вышел на балкон, закурил и позвонил Снайперу.

– Фрэнк! Чем могу помочь? – отозвался тот с тщательно отмеренной вежливостью, давая мне понять, что он не слишком счастлив меня слышать.

Я напустил в голос робости.

– Снайпер, я знаю, как ты занят, но будь добр, не откажи мне в услуге…

– Я бы рад, старина, но я тут немного…

Старина?

– Тогда я сразу к делу, – сказал я. – Мой дражайший сотрудник Йейтс – знаешь его?..

– Встречались.

– Миляга, правда? Мы с ним вчера промочили горло, я рассказал ему эту историю, так он теперь язвит, что, мол, подружка меня кинула. Короче говоря – и оставляя в стороне глубокую рану от того, что мой родной коллега усомнился в моем сексуальном магнетизме, – я поставил сотню на то, что Рози таки не собиралась меня динамить. Если у тебя есть что-то в мою пользу, можем поделить выигрыш пополам.

Проверять Снайпер не станет: Йейтс выглядит так, будто питается котятами, да и вообще не из общительных.

– Вся информация, связанная с расследованием, является конфиденциальной, – напыщенно сказал Снайпер.

– Я и не собирался продавать ее в “Дейли стар”. Йейтс, помнится, такой же коп, как мы с тобой, только побольше и пострашнее.

– Коп не из моей группы. Как и ты.

– Да ладно, Снайпер. Скажи хотя бы, была ли это Рози в подвале. Если это какой-то викторианский склад трупов, заплачу Йейтсу его денежки и как-нибудь переживу.

– Фрэнк-Фрэнк-Фрэнк… – протянул Снайпер с напускным сочувствием. – Понимаю, приятель, тебе нелегко. Но помнишь, о чем мы говорили?

– А как же. Суть в том, что ты хотел от меня избавиться. Так что я предлагаю одноразовую сделку, Снайпер. Ответь на малюсенький вопросик – и можешь забыть обо мне, пока я не накрою тебе поляну в честь успешного раскрытия дела.

Снайпер медлил.

– Фрэнк, – наконец сказал он, решив, что я в полной мере осознал степень его неодобрения. – Мы не на рынке. Я не собираюсь заключать с тобой сделки и судить пари в твоем отделе. Это дело об убийстве, и мы с моей группой должны работать без помех. Не думал, что так сложно будет втолковать это тебе. По правде говоря, я несколько разочарован.

У меня перед глазами вдруг встала картина одного вечера в Темплморе, когда Снайпер напился вдрызг и по пути домой предложил пари – кто выше на стенку нассыт. Интересно, когда он превратился в надутого придурка среднего возраста? Или он всегда в душе был таким, а подростковый всплеск тестостерона временно маскировал его натуру?

– Ты прав, – сказал я, исполнившись раскаяния. – Просто мне не по нутру, что этот баран Йейтс решит, что утер мне нос, понимаешь?

– Ммм… – промычал Снайпер. – Знаешь, Фрэнк, воля к победе – ценное качество ровно до тех пор, пока не ведет к поражению.

Насколько я мог судить, это звучало как полный бред, однако Снайпер говорил тоном глубокого мыслителя.

– Слишком мудрено для меня, приятель, – сказал я. – Но я непременно об этом поразмыслю. Увидимся!

Я выключил мобильник и снова закурил, наблюдая, как на набережной толкутся отряды воскресных покупателей. Обожаю иммигрантов: за последние двадцать лет ассортимент заморских красоток в Ирландии изрядно пополнился, и, пока ирландки старательно превращают себя в жуткие оранжевые леденцы на палочке, милые дамы из других частей света это компенсируют. Пару раз мне попадались такие куколки, что хотелось жениться не сходя с места и подарить Холли дюжину братиков и сестричек – моя мать назвала бы их полукровками.

На эксперта из бюро надеяться не приходилось: он мне не дал бы свою мочу понюхать после того, как я испортил ему чудесный денек в компании интернет-порнухи. Зато Купер меня любит, работает по выходным и, если у него не накопилась уйма дел, уже закончил экспертизу. Вполне возможно, кости рассказали ему хоть что-то из того, что мне нужно было узнать.

Рассудив, что лишний час к ярости Холли и Оливии ничего не добавит, я отбросил окурок и двинул в морг.

* * *

Купер ненавидит большинство людей, и большинство людей считает, что он ненавидит их без оснований. До них не доходит следующее: Купер не любит скучать, и у него низкий порог чувствительности. Стоит раз нагнать на него скуку – а Снайперу, само собой, в какой-то момент это удалось, – и ты забракован навсегда. Заинтересуй его – и Купер весь твой. Меня называли по-разному, но только не занудой.

Городской морг находится в нескольких минутах ходьбы по набережной от моей квартиры; великолепному зданию красного кирпича больше ста лет. Мне нечасто представляется случай туда заглянуть, но вспоминаю его я всегда с удовольствием, так же, как радуюсь тому, что отдел убийств размещается в Дублинском замке: наша работа проходит сквозь сердце города, как река, мы заслуживаем лучших образцов его истории и архитектуры. Сегодня, однако, все было иначе. Где-то внутри этого здания Купер скрупулезно взвешивал, измерял и исследовал останки девушки – возможно, Рози.

Когда я попросил вызвать Купера, тот подошел к регистратуре, но, как и большинство людей в эти выходные, не воспарил от счастья при виде меня.

– Детектив Кеннеди, – сообщил он, с расстановкой выговорив фамилию, словно она была неприятной на вкус, – особо проинформировал меня, что вы не входите в его следственную группу и не нуждаетесь в какой-либо информации по делу.

А я-то его пивом угощал. Неблагодарный гаденыш.

– Детектив Кеннеди многовато о себе возомнил, – сказал я. – Не только членам его ненаглядной группы интересно это дело. Оно представляет интерес само по себе. И… я бы предпочел об этом не распространяться, но, если наши предположения относительно личности жертвы верны, я с ней вырос.

Глазки-бусинки Купера блеснули – в точном соответствии с моим расчетом.

– В самом деле?

Я опустил взгляд и изобразил нерешительность, чтобы раздразнить его любопытство.

– По правде говоря, – сказал я, внимательно рассматривая ноготь, – в юности мы с ней какое-то время встречались.

Купер заглотил наживку: брови взлетели до линии волос, глаза заблестели ярче. Хорошо, что он, бесспорно, нашел свое призвание, а то я бы забеспокоился – чем этот парень занимается на досуге.

– Так что, сами понимаете, мне бы очень хотелось разобраться, что с ней случилось, – если вы не слишком заняты. Кеннеди о нашей беседе знать необязательно.

Купер приподнял уголки рта в подобии улыбки.

– Идемте, – сказал он.

Длинные коридоры, изящные лестничные колодцы, недурные старые акварели на стенах – кто-то развесил между картинами гирлянды из искусственных еловых веток, чтобы соблюсти тонкий баланс между праздничным весельем и печалью. Даже сам морг – длинная комната с лепниной на потолке и высокими окнами – был бы красив, если бы не мелочи: спертый холодный воздух, запах, строгая плитка на полу, ряды стальных ячеек для трупов вдоль стены. Между ячеек – табличка с аккуратной гравировкой: “Ноги вперед. Бирка с фамилией на голове”.

Купер задумчиво поджал губы и провел пальцем вдоль рядов, прищурив глаз.

– Наша новенькая незнакомка… Ах да! – Он шагнул вперед и с размаху выдвинул ячейку.

В отделе спецопераций очень быстро учишься пользоваться специальным выключателем. Со временем это становится все легче, возможно, слишком легко: один щелчок где-то в уголке мозга, и все происходящее отодвигается на миленький цветной экранчик, а ты бдительно, сосредоточенно наблюдаешь, выстраиваешь стратегии и периодически подгоняешь персонажей, сохраняя безопасную дистанцию, как настоящий генерал. Те, кто не находит выключателя, скоро оказываются в другом отделе или в могиле. Я щелкнул выключателем и стал смотреть.

Кости были разложены на стальной плите аккуратно, почти творчески, будто эффектная мозаика. Купер и его группа каким-то образом их очистили, но они по-прежнему были коричневатыми и склизкими – исключая два ровных ряда белых, как в рекламе “Колгейт”, зубов. Хрупкое создание выглядело в миллион раз меньше Рози. На долю секунды во мне даже затеплилась надежда.

Где-то снаружи, на улице, покатывалась со смеху стайка девчонок; их звонкие повизгивания были еле слышны за толстыми стеклами. Свет в комнате горел слишком ярко; Купер стоял слишком близко и наблюдал за мной слишком пристально.

– Останки принадлежат молодой белой женщине, рост от пяти футов шести дюймов до пяти футов девяти дюймов, телосложение среднее или крепкое. Судя по развитию зубов мудрости и неполному закрытию эпифизов, возраст от восемнадцати до двадцати двух.

Он прервался и выжидательно молчал, пока мне не пришлось задать вопрос:

– Вы можете сказать с уверенностью, что это Роуз Дейли?

– Зубные снимки отсутствуют, но, согласно зубной карте, у Роуз Дейли была одна пломба, в правом нижнем третьем моляре. У покойной тоже одна пломба, в том же зубе.

Купер ухватил челюстную кость большим и указательным пальцами, опустил ее и показал мне.

– Как и у многих, – сказал я.

Купер пожал плечами:

– Маловероятные совпадения, как известно, случаются. К счастью, при идентификации мы не полагаемся исключительно на пломбы. – Он пролистал аккуратную стопку папок на длинном столе, вытащил два снимка и, вставив их в негатоскоп один поверх другого, включил лампу. – Вот.

На фоне красной кирпичной стены и серого неба вспыхнула подсвеченная, смеющаяся Рози с задранным подбородком и развевающимися на ветру волосами. Сперва я видел только ее. Потом заметил крошечные белые крестики, испещрившие ее лицо, потом – глядящий сквозь него пустой череп.

– Как видно по отмеченным мною точкам, – сказал Купер, – анатомические ориентиры найденного черепа – размер, форма и расположение глазниц, носа, зубов, челюсти и так далее – в точности совпадают с чертами Роуз Дейли. Хотя безошибочной идентификации это не гарантирует, но дает достаточную степень определенности, особенно в сочетании с пломбами и обстоятельствами. Я сообщил детективу Кеннеди, что он может известить семью: я без колебаний заявлю под присягой, что, по моему мнению, это Роуз Дейли.

– Как она умерла? – спросил я.

– То, что вы видите, детектив Мэкки, это все, что у меня есть, – сказал Купер, обведя кости взмахом руки. – Исследование скелетированных останков редко позволяет с уверенностью установить причину смерти. На нее, без сомнения, напали, но нельзя категорически исключить, например, возможность смертельного сердечного приступа во время нападения.

– Детектив Кеннеди говорил что-то о переломах черепа, – сказал я.

Купер сверкнул на меня презрительным взглядом бронебойной силы.

– Если я не заблуждаюсь, – сказал он, – детектив Кеннеди не дипломированный патологоанатом.

Я через силу улыбнулся.

– Он и зануда не дипломированный, но свое дело знает.

Уголок рта Купера дрогнул.

– Действительно, детектив Кеннеди, хоть и по чистой случайности, прав: череп проломлен, – сказал он, вытянул палец и перекатил череп Рози набок. – Вот.

В тонкой белой перчатке его рука казалась влажной и мертвой, с отслаивающейся кожей. Затылок Рози выглядел как ветровое стекло, пробитое в нескольких местах клюшкой для гольфа: его густо покрывала причудливая паутина трещинок, пересекающихся и разбегающихся в разных направлениях. Почти все волосы отстали от черепа и лежали рядом свалявшимся колтуном, но несколько тонких вьющихся прядей еще держались на разбитой кости.

– Если присмотреться, заметно, что края трещин оскольчатые, а не гладкие. – Купер бережно провел по трещинам кончиком пальца. – Отсюда следует, что в момент нанесения повреждений кость была гибкой и влажной, а не сухой и ломкой. Иными словами, трещины не являются посмертным артефактом, а появились приблизительно в момент смерти. Они вызваны несколькими сильными ударами – я бы предположил, минимум тремя – о плоскую поверхность шириной четыре или более дюймов, без острых выступов или углов.

Я сдержался, чтобы не сглотнуть, – Купер бы заметил.

– Ну, я тоже не патологоанатом, – сказал я, – но, сдается мне, от такого можно умереть.

– Ага, – довольно улыбнулся Купер. – Можно, но в данном случае нельзя с уверенностью утверждать, что произошло именно это. Взгляните. – Он пошарил у горла Рози, выудил два хрупких черенка кости и аккуратно сложил их в подкову. – Это подъязычная кость. Она залегает в верхней части горла, прямо под челюстью, поддерживая язык и защищая дыхательные пути. Как видите, один из больших рогов полностью сломан. Перелом подъязычной кости свидетельствует – настолько однозначно, что может служить диагностическим признаком – либо об автоаварии, либо об удавлении руками.

– Значит, Рози не сбила невидимая машина, каким-то образом заехавшая в подвал. Ее задушили.

– Это во многих отношениях самый интересный аспект дела, – сообщил Купер, махнув подъязычной костью Рози в мою сторону. – Как мы отметили ранее, жертве, судя по всему, было девятнадцать. У подростков редко встречается перелом подъязычной кости вследствие ее гибкости – и все же данный перелом, как и остальные, бесспорно, прижизненный. Единственное возможное объяснение – душитель обладал значительной физической силой.

– Мужчина, – сказал я.

– Мужчина – наиболее вероятно, но и сильную женщину в состоянии аффекта определенно нельзя исключать. Со всей совокупностью повреждений в наибольшей степени согласуется единственная теория: нападавший схватил жертву за горло и многократно ударил головой о стену. Две противонаправленные силы – удар о стену и инерция движения нападавшего – привели к перелому подъязычной кости и сдавливанию дыхательных путей.

– И она задохнулась.

– Асфиксия, – сказал Купер, со значением взглянув на меня. – Таково мое мнение. Детектив Кеннеди, в сущности, прав, что травмы головы привели бы к смерти в любом случае – из-за внутричерепного кровоизлияния и повреждения мозга, – но процесс мог занять до нескольких часов. До этого жертва почти наверняка умерла от гипоксии, вызванной или самим удавлением, или обструкцией дыхательных путей из-за перелома подъязычной кости.

Я изо всех сил жал на мысленный выключатель. Перед глазами мелькнула ложбинка на горле смеющейся Рози.

Чтобы вконец закрутить мне мозг, Купер добавил:

– На скелете отсутствуют какие-либо еще прижизненные повреждения, однако степень разложения не позволяет определить, имелись ли повреждения мягких тканей. Например, подверглась ли жертва сексуальному насилию.

– Кажется, детектив Кеннеди говорил, что она была одета. Если это что-то значит.

Купер поджал губы.

– Ткани сохранилось очень мало. Эксперты бюро действительно обнаружили ряд артефактов, относящихся к одежде, на скелете или рядом с ним – застежку-молнию, металлические пуговицы, крючки, аналогичные застежкам на бюстгальтерах, и так далее, – откуда вытекает, что она была погребена с полным или почти полным комплектом одежды. Тем не менее из этого не следует, что жертва была одета в момент захоронения. Из-за естественного разложения и активности грызунов фурнитура сдвинулась настолько, что невозможно сказать, была ли при погребении одежда на жертве или просто рядом с ней.

– Молния была расстегнута или застегнута? – спросил я.

– Застегнута. Как и крючки бюстгальтера. Это еще ничего не доказывает – жертва могла заново одеться после нападения, – но, полагаю, в некоторой степени это показатель.

– Ногти, – сказал я. – Ногти были сломаны?

Рози бы сопротивлялась – отчаянно сопротивлялась.

Купер вздохнул – я начал надоедать ему этими стандартными вопросами, которые уже задавал Снайпер; надо было заинтересовать его или убираться.

– Ногти разлагаются. – Он пренебрежительно кивнул на несколько коричневатых обрезков рядом с кистевыми костями Рози. – В данном случае они, как и волосы, частично сохранились благодаря щелочной среде, но подверглись существенному распаду. И, не будучи волшебником, я не могу угадать, в каком состоянии они находились изначально.

– Если найдете минутку, еще пара вопросов – и я вас больше не отвлекаю. Не знаете, эксперты нашли при ней что-то помимо остатков одежды? Например, ключи?

– По всей вероятности, в бюро об этом знают больше меня, – строго сказал Купер и положил руку на ячейку, собираясь задвинуть ее на место.

Если у Рози были ключи – может, отец вернул, может, стащила, – значит, в ту ночь у нее была возможность выйти через парадную дверь, но она ею не воспользовалась. Причина могла быть только одна: Рози меня все-таки бросила.

– Разумеется, доктор, это не ваша забота, но половина сотрудников бюро немногим умнее дрессированных мартышек; вряд ли они сообразят даже, о каком деле я толкую, и нужных сведений от них точно не дождешься. Сами понимаете, в этом деле мне не хотелось бы полагаться на удачу.

Купер иронически приподнял бровь – он раскусил мой прием, но не возражал.

– В предварительном отчете указаны два серебряных кольца и три серебряные серьги-гвоздика, опознанные семьей Дейли как соответствующие украшениям, принадлежавшим их дочери. Кроме того, один ключик, соответствующий низкокачественным замкам массового производства, который, насколько я понимаю, подходит к замкам чемодана, найденного на месте преступления ранее. Больше ни о каких ключах, аксессуарах или иных предметах в отчете не упоминается.

Итак, я снова оказался там же, откуда начал, впервые взглянув на этот чемодан, – в темной невесомости, без единой зацепки, без точки опоры. Впервые до меня дошло, что, может быть, я так ничего и не узнаю; что такое действительно возможно.

– Все? – спросил Купер.

Где-то в тишине морга гудел терморегулятор. Сожаления, как и пьянки, не по моей части, но эти выходные были из ряда вон. Я смотрел на голые коричневые кости, разложенные под куперовскими лампами дневного света, и от всего сердца жалел, что полез и не оставил спящую девочку в покое. Не ради себя; ради нее. Теперь она принадлежала всем: Купер, Снайпер, вся Фейтфул-Плейс могли разбирать ее по косточкам, лапать и использовать в каких угодно целях. Фейтфул-Плейс уже наверняка начала неторопливо, с удовольствием переваривать ее в очередную местную страшилку – помесь сказки о привидении и поучительной басни, городского мифа и правды жизни. Она сожрет Рози целиком так же, как земля сожрала ее тело. Лучше бы ей оставаться в подвале. Тогда, по крайней мере, ее памяти касались бы только те, кто ее любил.

– Да, – сказал я. – Это все.

Купер задвинул ящик, поддон с протяжным стальным скрежетом скользнул по направляющим, и кости исчезли, заняв свое место в тесных сотах среди остальных его неопознанных мертвецов. Последним, что я увидел перед выходом из морга, было ясное и прозрачное лицо Рози, все еще горящее на световой панели, – яркие глаза и непобедимая улыбка, тонким слоем покрывающие гниющие кости.

Купер проводил меня. Я рассыпался в униженных благодарностях, пообещал ему бутылку его любимого вина на Рождество, он сделал мне ручкой в дверях и вернулся к неведомым жутким занятиям, которым посвящал одинокие часы в морге. Потом я свернул за угол и шарахнул в стену кулаком. Костяшки превратились в котлету, но на несколько секунд, пока я, согнувшись пополам, баюкал руку, ослепительная боль выжгла мой разум добела.

9

Я вернулся к машине, пропитанной ароматом потного пьяницы, спавшего одетым, и направился в Далки. Позвонив в дверь Оливии, я услышал приглушенные голоса, скрип резко отодвигаемого стула, тяжелые шаги вверх по лестнице – в дурном настроении Холли весит фунтов двести, – и наконец дверь захлопнулась с грохотом ядерного взрыва.

Оливия с непроницаемым лицом открыла дверь.

– Искренне надеюсь, что у тебя есть хорошее объяснение. Она расстроена, рассержена и разочарована и, по-моему, имеет на все это полное право. Да и я не слишком рада испорченным выходным – если, конечно, тебя это волнует.

Бывают дни, когда даже мне хватает мозгов не вваливаться в дом и не совершать налет на холодильник Оливии. Я продолжал стоять столбом, пока капли срывались с мокрого после дождя карниза мне на волосы.

– Прости, – сказал я. – Лив, честное слово, я не нарочно. Непредвиденные обстоятельства.

Легкое, циничное движение бровей.

– Да что ты? Ну и кто же умер?

– Человек, которого я знал давным-давно. До того, как ушел из дома.

Такого она не ожидала, но быстро справилась с удивлением.

– Другими словами, тот, до кого тебе не было дела двадцать с лишним лет, вдруг стал для тебя важнее дочери? Мне вообще стоит заново договариваться с Дермотом или есть вероятность, что с кем-то из твоих знакомцев произойдет что-нибудь еще?

– Вряд ли. Мы с этой девушкой были близки. Ее убили в ночь, когда я ушел из дома. Тело нашли на выходных.

Мой ответ произвел на Оливию некоторое впечатление.

– Эта девушка… – сказала она, пристально вглядевшись мне в лицо. – То есть вы с ней встречались? Первая любовь?

– Да. Вроде того.

Лив задумалась. В ее лице ничего не изменилось, но по глазам видно было, что она взвешивает в уме мои слова.

– Мои соболезнования, – произнесла она. – Наверное, тебе следует объяснить это Холли, хотя бы в общих чертах. Она у себя в комнате.

Когда я постучал в дверь дочери, она завопила:

– Уходи!

Спальня Холли – единственное место в доме, где еще остались свидетельства моего существования: в антураже розовых рюшек попадаются купленные мной мягкие игрушки, нарисованные мной уродливые картинки, присланные мной без повода забавные открытки. Холли лежала ничком на кровати, натянув на голову подушку.

– Привет, малышка, – сказал я.

Дочь свирепо поерзала и прижала подушку к ушам.

– Я должен принести тебе извинения, – сказал я.

После секундного молчания приглушенный голос изрек:

– Три извинения.

– Как это?

– Ты вернул меня маме; сказал, что заберешь меня попозже, но не забрал; сказал, что заедешь за мной вчера, но не заехал.

Техничный удар.

– Ты, конечно, права, – сказал я. – Если выглянешь сюда, ко мне, я трижды принесу извинения, глядя тебе в глаза. Перед подушкой извиняться не буду.

Чувствовалось, что она прикидывает, не продлить ли мне наказание. Впрочем, долго дуться Холли не умеет, пять минут для нее – максимум.

– Еще я должен тебе объяснения, – добавил я для верности.

Любопытство победило: через мгновение подушка соскользнула на несколько дюймов вниз и из-под нее высунулось настороженное личико.

– Прошу прощения – раз. Прошу прощения – два. Прошу прощения – три, от всей души, и вишенка сверху.

Холли вздохнула и, сев, смахнула волосы с лица. На меня она по-прежнему не смотрела.

– Что случилось?

– Помнишь, я говорил, что у твоей тети Джеки проблемы?

– Ага.

– Умер один человек. Которого мы знали давным-давно.

– Кто?

– Девушка по имени Рози.

– Почему она умерла?

– Мы не знаем. Она умерла за много лет до твоего рождения, но мы узнали об этом только в пятницу вечером. Все очень расстроились. Понимаешь, почему мне надо было повидать тетю Джеки?

Холли коротко повела плечом.

– Наверное.

– Значит, можем весело провести остаток выходных?

– Я собиралась в гости к Саре. Вместо… – сказала Холли.

– Цыпленок, я прошу тебя об одолжении. Мне было бы очень приятно, если бы мы могли начать эти выходные заново. Давай начнем оттуда, где закончили в пятницу вечером, и повеселимся на полную катушку, пока не придет время везти тебя домой. Притворимся, что в промежутке ничего не было.

Холли, дрогнув ресницами, мельком покосилась на меня, но ничего не сказала.

– Я понимаю, что слишком много прошу, и понимаю, что, наверное, не заслужил, но люди должны иногда делать друг другу поблажки. Иначе мы бы и дня не протянули. Прощаешь меня?

Она задумалась.

– А ты опять уедешь, если что-нибудь еще случится?

– Нет, милая. Обо всем позаботятся другие детективы. Что бы ни произошло, вызовут именно их. Это больше не моя проблема. Ну так что?

Через мгновение Холли, словно котенок, быстро потерлась о мою руку.

– Папа, – сказала она, – очень жалко, что твоя подруга умерла.

Я погладил ее по волосам.

– Спасибо, малышка. Врать не буду, выходные выдались паршивые. Впрочем, дела идут на лад.

Внизу зазвенел дверной звонок.

– Ждете кого-то? – спросил я.

Холли пожала плечами, и я уже начал корчить свирепую рожу для Дерьми, но тут в прихожей раздался женский голос – Джеки.

– Привет, Оливия! На улице закоченеть можно!

Торопливый ответ Лив на пониженных тонах; пауза, тихий звук закрывающейся кухонной двери, приглушенное шушуканье – женщины обменивались новостями.

– Тетя Джеки! Можно она поедет с нами?

– Конечно, – сказал я и собрался поднять Холли с кровати, но она поднырнула под мой локоть и зарылась в шкаф, откапывая в ворохе пастельных нарядов подходящий кардиган.

Джеки и Холли разом нашли общий язык. К моему удивлению – и некоторому беспокойству, – Джеки и Лив тоже. Какому мужчине захочется, чтобы женщины в его жизни сошлись накоротке: чего доброго, начнут о тебе откровенничать. Я долго не знакомил Лив с Джеки; уж не знаю, стыдился я кого из них или боялся, только мне – так я тогда считал – было бы гораздо спокойнее, если бы Джеки невзлюбила моих новоявленных буржуазных родственников и снова исчезла из моей жизни. Джеки я обожаю чуть ли не больше всех на свете, но я вечно нахожу ахиллесову пяту – как у других, так и у самого себя.

Восемь лет после ухода из дома я жил припеваючи: держался подальше от радиоактивной зоны, вспоминал о семье от силы раз в год, когда встречал на улице пожилых теток, похожих на ма, – и бросался в укрытие. В городишке вроде нашего долго так продолжаться не могло. Воссоединением с Джеки я обязан одному непутевому эксгибиционисту, неудачно выбравшему жертву. Когда этот Вилли Винки выскочил из переулка, вытащил свой писюн и начал свое шоу, Джеки нанесла удар по обоим его эго: прыснула со смеху и врезала ему по яйцам. Ей было семнадцать, и она только что съехала от родителей; я в то время прокладывал себе путь к Спецоперациям через отдел сексуальных преступлений. В районе произошла пара изнасилований, и начальник хотел, чтобы кто-нибудь взял у Джеки показания.

Я подвернулся случайно; по-хорошему, мне вообще не следовало этим заниматься: нельзя брать дела, по которым проходят члены семьи, а я все понял, как только увидел на бланке заявления имя “Джасинта Мэкки”. Чуть ли не половина Дублина носит имя Джеки или фамилию Мэкки, но сомневаюсь, что кому-то, кроме моих родителей, хватило фантазии соединить их и назвать дочку Джеки Мэкки. Можно было сказать начальнику, чтобы кто-то другой записал ее описание комплекса неполноценности маломерка, – и остаток жизни мне и думать не пришлось бы ни о своей семье, ни о Фейтфул-Плейс, ни о “Таинственном деле таинственного чемодана”. Но мне стало любопытно. Джеки было девять, когда я ушел из дома; милая девочка ни в чем не провинилась. Хотелось посмотреть, что из нее выросло, вот я и рассудил, что особого вреда не будет. Тут-то я и ошибся.

– Пошли! – Я бросил Холли ее вторую туфлю. – Сводим тетю Джеки погулять, а потом купим пиццу, которую я обещал тебе в пятницу вечером.

* * *

Один из многих плюсов развода состоит в том, что больше не приходится по воскресеньям прогуливаться по Далки, обмениваясь вежливыми кивками с занудными парами, уверенными, что мой акцент снижает цены на недвижимость. Холли любит качели в Герберт-парке – насколько я понимаю из бурных монологов, которые дочь бубнит, набирая амплитуду, они считаются за лошадок и каким-то боком связаны с Робин Гудом, – так что мы отвели ее туда. День выдался холодный и солнечный, с приятным морозцем, и мысль погулять в парке посетила уйму разведенных папаш. Некоторые прихватили с собой трофейных подружек, так что рядом с Джеки в ее куртке “под леопарда” я не выделялся.

Холли умчалась к качелям, а мы с Джеки нашли скамейку, с которой могли за ней наблюдать. Не знаю лучшей терапии, чем глядеть, как Холли летает на качелях. Она на удивление сильная для такой крохи и может качаться без устали часами; а я могу смотреть и радоваться, завороженный ритмом. Только почувствовав, как расслабляются плечи, я понял, до чего был напряжен. Я задышал поглубже и задумался: как держать давление в норме, когда Холли станет слишкком взрослой для детских площадок?

– Господи, она на фут вымахала с нашей последней встречи! Еще чуть-чуть, и меня перерастет, – сказала Джеки.

– Еще чуть-чуть, и я запру ее в комнате до восемнадцатилетия. Жду только, чтоб она впервые произнесла имя мальчика без рвотных позывов.

Я вытянул ноги, сцепил руки за головой, подставил лицо слабенькому солнцу и задумался, не провести ли так остаток дня. Мои плечи расслабились еще немного.

– Крепись. Они сейчас ужасно рано начинают.

– Только не Холли. Я ей сказал, что мальчики приучаются к горшку только после двадцати.

Джеки рассмеялась.

– Тогда она возьмется за парней постарше.

– Взрослые быстро сообразят, что у папочки есть револьвер.

– Скажи-ка, Фрэнсис… Ты как вообще? – спросила Джеки.

– Вот похмелье пройдет – и все будет тип-топ. Есть аспирин?

Она порылась в сумке:

– Нету. Ничего, пусть голова поболит, тебе это на пользу, в следующий раз пить будешь меньше. А вообще, я не про то. Я про… ну ты понял. Как ты после вчерашнего? После вчерашнего вечера?

– Я прохлаждаюсь в парке с двумя очаровательными дамами. Это ли не счастье?

– Ты был прав, Шай вел себя как придурок. Нельзя было так о Рози.

– Ей теперь от этого ни холодно ни жарко.

– Он к ней и близко не подходил! Просто позлить тебя хотел.

– Браво, Шерлок! Горбатого могила исправит.

– Он обычно не такой. То есть святым-то он не стал, но в последние годы здорово угомонился. Он просто… не знает, как отнестись к твоему возвращению, понимаешь?

– Не бери в голову, сестренка. Серьезно. Сделай милость, плюнь, радуйся солнышку и смотри, какая классная у меня дочка. Идет?

– Отлично, – рассмеялась Джеки. – Давай так.

Холли выглядела на все сто, лучшего я и пожелать не мог: пряди волос выбились из ее хвостиков и пылали под солнцем, она радостно напевала что-то себе под нос. Изящный изгиб ее позвоночника, непринужденные взмахи ног постепенно расслабляли мне мышцы лучше первоклассного косяка.

– Уроки она сделала, – сказал я чуть погодя. – Хочешь, в кино сходим, как поедим?

– Меня дома ждут.

Эти четверо по-прежнему подвергают себя еженедельному кошмару: воскресный вечер с мамочкой и папочкой, ростбиф и трехцветное мороженое – семейная идиллия, пока у кого-нибудь не поедет крыша.

– Так опоздай, – сказал я. – Взбунтуйся.

– Я обещала встретиться с Гэвом на пару пива, перед тем как он пойдет к ребятам. Если совсем не проводить с ним время, он решит, что я молоденького любовника ищу. Я просто заехала тебя проведать.

– Позови его с нами.

– На мультики?

– Как раз его уровень.

– Ну-ка, заткнись, – миролюбиво сказала Джеки. – Не любишь ты Гэвина.

– Во всяком случае, не так, как ты. Впрочем, сомневаюсь, что ему нужна моя пылкая страсть.

– Поганец ты, вот ты кто. Все спросить хотела, что у тебя с рукой?

– Спасал рыдающую девственницу от банды нацистов-сатанистов на мотоциклах.

– Я серьезно. Ты тогда не упал? Ну, когда от нас ушел? Ты был немного… то есть не на бровях, конечно, но…

Тут у меня зазвонил мобильник – тот, которым пользуются мои мальчики и девочки под прикрытием.

– Пригляди за Холли, – сказал я и выудил из кармана телефон: имени нет, и номер незнакомый. – Я должен ответить. Алло?

Я уже встал было со скамейки, когда смущенный голос Кевина произнес:

– Э… Фрэнк?

– Извини, Кев. Ты не вовремя. – Я нажал на отбой, спрятал телефон и снова сел.

– Это Кевин звонил?

– Ага.

– Ты не настроен с ним говорить?

– Да. Не настроен.

Джеки с состраданием посмотрела на меня:

– Все будет хорошо, Фрэнсис. Правда.

Я промолчал.

– Знаешь что! – сказала она в порыве воодушевления. – Поехали со мной к маме с папой, как отвезешь Холли. Шай как раз протрезвеет, захочет перед тобой извиниться, а Кармела приведет детишек…

– Вряд ли, – сказал я.

– Ну, Фрэнсис, почему нет?

– Папа-папа-папа! – Разрумянившаяся, запыхавшаяся Холли, как всегда вовремя, спрыгнула с качелей и поскакала к нам, высоко поднимая колени, словно лошадка. – Я просто вспомнила, а то вдруг опять забуду: можно мне белые сапожки? Такие с меховой опушкой, и двумя молниями, и мягкие, и вот досюда?

– У тебя есть обувь. Когда я считал в прошлый раз, у тебя было три тысячи двенадцать пар обуви.

– Таких у меня нету! Эти особенные.

– Посмотрим, – сказал я. – Чем они особенные? – Если Холли хочется чего-то, кроме необходимого, и не на большой праздник, я заставляю ее объяснить причину – хочу, чтобы она научилась различать необходимость, желания и капризы. И мне нравится, что, несмотря на это, она обращается ко мне чаще, чем к Лив.

– У Селии Бейли есть такие.

– Напомни, кто такая Селия? Ты с ней танцами занимаешься?

Холли посмотрела на меня как на тупого.

– Селия Бейли. Она знаменитая.

– Рад за нее. Чем?

Взгляд стал еще безнадежней.

– Она звезда.

– Не сомневаюсь. Актриса?

– Нет.

– Певица?

– Нет!

Я определенно тупел на глазах. Джеки наблюдала за нами с прячущейся в уголках рта улыбкой.

– Астронавтка? Прыгунья с шестом? Героиня французского Сопротивления?

– Папа, хватит! Она из телика!

– Так же, как и астронавтки, певицы и те, кто умеет пукать подмышками. А эта дама чем известна?

Холли подбоченилась и запыхтела от раздражения.

– Селия Бейли – модель, – объяснила мне Джеки, решив избавить нас обоих от мучений. – Ты ее наверняка знаешь. Блондинка, пару лет назад встречалась с владельцем ночных клубов, потом он ей изменил, а она нашла его переписку с любовницей и продала в “Стар”. Теперь она знаменитость.

– Ах, эта… – сказал я.

Джеки была права, я действительно ее знал: местная сосалка, чьи главные жизненные достижения – шашни с заряженным маменькиным сынком и регулярные выступления в дневных телешоу, где она с душещипательной искренностью и зрачками с булавочную головку рассказывала, как победила в битве с кокаином. Вот что сегодня в Ирландии сходит за суперзвезду.

– Холли, зайка, это не звезда, это ломтик пустого места в лилипутском платье. Что она вообще сделала стоящего?

Дочь пожала плечами.

– Что она умеет?

Дочь еще раз пожала плечами – с демонстративным раздражением.

– Тогда на черта она нужна? Почему ты хочешь быть на нее похожа?

Холли закатила глаза.

– Она симпатичная.

– Господи Иисусе! – в искреннем ужасе воскликнул я. – Да у этой девицы не осталось ничего натурального цвета – о размерах я вообще молчу! Она и на человека-то не похожа!

У Холли чуть дым из ушей не повалил от бессилия и замешательства.

– Она модель! Тетя Джеки сказала же!

– Она даже не модель – снялась разок в дурацкой рекламе питьевого йогурта. Это не одно и то же.

– Она звезда!

– Никакая она не звезда. Кэтрин Хепберн – звезда. Брюс Спрингстин – звезда. А эта Селия – нуль без палочки. Долдонила, что она звезда, пока кучка баранов из маленького городишки ей не поверила. Это еще не значит, что ты должна быть одной из стада.

Холли покраснела, воинственно выставила вперед подбородок, но пока сдерживалась.

– Да мне все равно. Я просто хочу белые сапожки. Можно?

Я понимал, что завожусь сильнее, чем требует ситуация, но уже не мог сбавить обороты.

– Нет. Вот начнешь восхищаться знаменитостью, которая действительно сделала что-то стоящее, и куплю тебе весь ее гардероб. Но я не собираюсь спускать время и деньги, чтобы превратить тебя в клон безмозглой посредственности, которая считает вершиной достижений продажу своих свадебных снимков желтому журнальчику.

– Я тебя ненавижу! – закричала Холли. – Ты тупой и ничего не понимаешь, и я тебя ненавижу!

Она со всех сил пнула скамейку рядом со мной и, от ярости не замечая боль в ноге, как угорелая бросилась назад к своим качелям. Качели уже занял какой-то мальчишка. Холли уселась по-турецки на землю, кипя от злости.

– Господи, Фрэнсис, – чуть помолчав, сказала Джеки. – Не мне учить тебя воспитывать ребенка – Господь свидетель, я сама в этом ни в зуб ногой, – но нельзя было поспокойней?

– Нет, нельзя. Думаешь, я для прикола испортил ребенку вечер?

– Она только хотела пару сапожек. Какая разница, где она их увидела? Да, Селия Бейли чуть дурковатая, спаси ее Господи, но ведь безвредная же!

– Какой там! Селия Бейли – живое воплощение всего, что не так с этим миром. Она такая же безвредная, как сэндвич с цианидом.

– Ох, да ладно, чего ты взъерепенился? Через месяц Холли напрочь про нее забудет и начнет тащиться от какой-нибудь девчачьей группы…

– Джеки, это не пустяки. Я хочу, чтобы Холли понимала, что есть разница между правдой и бессмысленным ссаньем в уши. Ей со всех сторон твердят, что реальность на сто процентов субъективна: если действительно веришь, что ты звезда, то заслуживаешь контракта с продюсерами, даже если не умеешь петь; если веришь в оружие массового уничтожения, то неважно, существует ли оно на самом деле; и что слава – начало и конец всего, потому что ты не существуешь, пока толпы народу тебя не заметят. Я хочу, чтобы моя дочь понимала: не все на свете определяется тем, насколько часто она об этом слышит; или насколько ей хочется, чтобы это было правдой; или сколько еще людей пялят на это глаза. Где-то в глубине за всем, что считается реальным, должна стоять какая-то настоящая долбаная реальность. Бог свидетель, нигде больше Холли этому не научится. Поэтому придется учить ее самому. И если иной раз она будет ершиться, так тому и быть.

Джеки задрала брови и чопорно поджала губы.

– Не сомневаюсь, что ты прав, – сказала она. – Мне лучше помалкивать?

Мы оба надолго умолкли. Холли захватила другие качели и методично вертелась, закручивая цепи в жгут.

– Шай прав в одном, – сказал я. – Страна, где молятся на Селию Бейли, вот-вот вылетит в трубу.

– Не каркай, – цокнула на меня Джеки.

– А я и не каркаю. Как по мне, крах может пойти Ирландии на пользу.

– Господи, Фрэнсис!

– Джеки, я пытаюсь воспитывать ребенка. От одного этого любой нормальный человек будет вне себя от ужаса. Вдобавок я пытаюсь воспитать ее в мире, где ей постоянно твердят: думай только о моде, славе и жировых отложениях, не замечай, что тебя дергают за ниточки, – лучше купи себе что-нибудь симпатичное… Да я беспрерывно трясусь от ужаса. Пока Холли была маленькая, я еще кое-как справлялся, но с каждым днем она взрослеет, и мне все страшнее. Считай меня психом, но я хочу, чтобы она росла в стране, где людям иногда приходится думать о чем-то понасущней, чем пафосные тачки и Пэрис Хилтон.

Джеки усмехнулась одним уголком губ:

– Клянусь, ты заговорил точь-в-точь как Шай.

– Боже упаси! Я бы скорее мозги себе вышиб.

– Я знаю, что с тобой не так. – Сестра кротко смотрела на меня. – Ты вчера хватил лишнего, и сейчас у тебя кишки узлом. Это всегда тоску нагоняет. Я права?

У меня снова зазвонил телефон – Кевин.

– Да чтоб тебя разорвало! – с непроизвольной злостью рявкнул я. Зря я дал ему свой номер: моей семейке дай палец, они руку по локоть откусят. Отключить мобильник я не мог – вдруг понадоблюсь моим ребятам. – Если Кев всегда так плохо понимает намеки, неудивительно, что у него нет подружки.

Джеки успокаивающе похлопала меня по руке:

– Не обращай внимания, пусть звонит. Я вечером спрошу, что у него за срочность.

– Спасибо, не надо.

– Наверное, просто хочет узнать, когда вы с ним снова встретитесь.

– Джеки, сколько можно повторять: мне абсолютно до фонаря, чего хочет Кевин. А если он и впрямь хочет узнать, когда мы встретимся, передай ему, с любовью и поцелуями: никогда. Лады?

– Фрэнсис, перестань. Ты же не всерьез.

– Еще как всерьез, Джеки, уж поверь.

– Ведь он твой брат.

– И, насколько я могу судить, отличный парень, в котором, несомненно, души не чают многочисленные друзья и знакомые. Вот только я не из их числа. Единственное, что нас связывает, – ошибка природы, забросившей нас на несколько лет в один дом. Благо мы там больше не живем, с Кевином у меня столько же общего, сколько с парнем на соседней скамейке. То же касается Кармелы, Шая и однозначно – мамы с папой. Мы не знаем друг друга, у нас ни черта общего, и я не вижу никаких причин собираться на чай с печеньками.

– Сам подумай, – сказала Джеки. – Ты же понимаешь, что все не так просто.

Мобильник снова зазвонил.

– Проще некуда, – сказал я.

Она поворошила носком сапога палую листву и дождалась, пока телефон перестанет надрываться.

– Вчера ты обвинил нас в том, что Рози тебя бросила.

Я глубоко вздохнул и как можно мягче ответил:

– Тебя, цыпленок, я уж точно не виню. Ты тогда еще из пеленок не вылезла.

– Так ты поэтому не против со мной общаться?

– Не думал, что ты вообще помнишь ту ночь.

– Вчера, после того как… В общем, я попросила Кармелу рассказать. Сама-то я только обрывки помню. Все перемешалось, сам понимаешь.

– Не для меня. Я все прекрасно помню.

Ближе к трем ночи мой приятель Вигги закончил подхалтуривать в ночном клубе и явился на стоянку отдать мне деньжата и досидеть остаток смены. Я шел домой сквозь буйные, окосевшие остатки субботней ночи, негромко насвистывал себе под нос, и мечтал о завтрашнем дне, и жалел любого, кто не был мной. Поворачивая на Фейтфул-Плейс, я парил как на крыльях.

И тут же печенкой почуял – что-то случилось. Половина окон, включая наши, ярко светилась. Еще с конца улицы слышалось, как за ними жужжат возбужденные голоса.

Дверь нашей квартиры бороздили свежие выбоины и царапины. В гостиной у стены валялся перевернутый кухонный стул с перекошенными и расщепленными ножками. Кармела, в пальто поверх линялой ночнушки в цветочек, стояла на коленях на полу и щеткой собирала в совок осколки фарфора; руки у нее так тряслись, что черепки постоянно выпадали. Ма сидела в углу дивана, натужно дыша и промокая разбитую губу влажной салфеткой; в другом углу, посасывая большой палец, свернулась завернутая в одеяло Джеки. Кевин сидел в кресле, грыз ногти и смотрел в никуда. Шай прислонился к стене и переминался с ноги на ногу, засунув руки глубоко в карманы; вокруг глаз проступили белые круги, как у загнанного зверя, ноздри широко раздувались, под глазом наливался здоровый фингал. Из кухни доносился громкий отрывистый хрип – папаша блевал в мойку.

– Что случилось? – спросил я.

Все так и подпрыгнули. Пять пар огромных глаз уставились на меня не моргая, без всякого выражения. Лицо Кармелы опухло от рыданий.

– Ты, как всегда, вовремя, – сказал Шай.

Остальные как воды в рот набрали. Наконец я забрал у Кармелы щетку и совок, аккуратно усадил ее на диван между мамой и Джеки и начал подметать. Спустя целую вечность рвотные звуки сменились храпом. Шай тихо зашел в кухню и вернулся с ножами. Спать той ночью никто не ложился.

В ту неделю папе подкинули шабашку – четыре дня штукарных работ, и в соцстрах сообщать не надо. Папаша отнес приработок в паб и угощался джином, пока из ушей не полилось. От джина па начинает жалеть себя, а от жалости к себе стервенеет. Он доплелся до Фейтфул-Плейс и устроил концерт у порога Дейли, с ревом вызывая Мэтта Дейли на разборку, только на сей раз развоевался больше обычного и начал ломиться в дверь; когда дверь не поддалась, он мешком рухнул на ступеньки, после чего стянул с ноги ботинок и начал швыряться им в окно Дейли. Тут прибежали ма и Шай и попытались утащить его домой.

Обычно па относительно спокойно встречал известие о том, что гулянка окончена, но в ту ночь у него в баке было еще вдоволь горючего. Вся улица, включая Кевина и Джеки, любовалась из окон, как он обзывал маму высохшей старой дыркой, Шая – никчемным мелким педрилой, подоспевшую на подмогу Кармелу – грязной шлюхой. Ма обзывала его транжирой и скотиной, желала ему сдохнуть в мучениях и гореть в аду. Па велел всем троим убрать от него лапы, а то, пускай только заснут, он перережет им глотки. За время перепалки он успел всыпать им по первое число.

Ничего нового в этом не было. Разница состояла только в том, что до тех пор папаша бузил исключительно дома, а тут перешел все границы, словно отказали тормоза на скорости восемьдесят миль в час.

– Совсем до ручки дошел, – тихим бесцветным голосом подытожила Кармела.

Никто на нее не взглянул.

Кевин и Джеки из окна умоляли папочку перестать, Шай орал, чтобы они убирались в комнату, ма орала, что это все из-за них, что это они довели отца до пьянства, папаша орал, что сейчас до них доберется. Наконец кто-то – а обладательницами единственного на всю улицу телефона были сестры Харрисон – позвонил в полицию. Это был недопустимый проступок – примерно как давать героин малышам или материться при священнике. Моя семейка заставила сестер Харрисон преступить табу.

Ма и Кармела умоляли полицейских не забирать папу – такой позор! – и те любезно согласились. Для копов в те времена домашнее насилие было чем-то вроде порчи собственного имущества: полный дебилизм, но пожалуй что не преступление. Они затащили папашу вверх по лестнице, свалили в кухне на полу и ушли.

– Да, жуть, конечно… – сказала Джеки.

– По-моему, это и решило все для Рози, – сказал я. – Всю жизнь папочка предупреждал ее, чтоб держалась подальше от Мэкки – стада грязных дикарей. Она не слушала, влюбилась в меня, говорила себе, что я не такой. И тут, прямо за несколько часов до того, как она вручит мне свою жизнь, когда каждое крошечное зернышко сомнения в ее душе выросло в тысячу раз, Мэкки воочию доказывают папочкину правоту: закатывают безобразную сцену на всю округу, вопят, дерутся, кусаются и бросаются дерьмом, как стая накуренных бабуинов. Неудивительно, что Рози задумалась, каков я за закрытыми дверями и когда все это из меня полезет, если глубоко внутри я один из этих дикарей.

– И ты ушел. Хоть и без нее.

– Я решил, что сполна заплатил за свободу.

– А я все понять не могла: почему ты просто не вернулся домой?

– Будь у меня деньги, я бы прыгнул на самолет до Австралии. Чем дальше, тем лучше.

– Ты по-прежнему их винишь? – спросила Джеки. – Или вчера это просто по пьяной лавочке?

– Ага, – сказал я. – По-прежнему. Всех. Может, это несправедливо, но жизнь вообще подлая штука.

Мой телефон запищал – пришло новое сообщение: “привет фрэнк, это кэв, знаю ты занят и не хочу доставать но как сможешь звякни нам ок? Надо поговорить, спс”.

Я стер сообщение.

– Ну а если она тебя все-таки не бросала? Что тогда? – спросила Джеки.

У меня не было ответа – до меня даже не совсем дошел вопрос, – да и искать этот ответ было два десятка лет как поздно. В конце концов Джеки пожала плечами и принялась подкрашивать губы. Я смотрел, как Холли наворачивает безумные круги на раскручивающихся цепях качелей, и очень старался не думать ни о чем, кроме простых вещей: не надеть ли Холли шарф, как скоро она перестанет дуться и проголодается и какую пиццу заказать.

10

Мы поели пиццы, Джеки отправилась ублажать Гэвина, а меня Холли упросила отвезти ее на рождественский каток в Боллсбридж. Холли на льду вылитая фея, а я – горилла с неврологическим расстройством, что дочери, конечно, только в радость: она покатывается со смеху, когда я врезаюсь в бортики. К тому времени, когда я привез ее к Оливии, мы оба умирали от счастливого изнеможения, немного обалдели от луженых рождественских песнопений и настроение у обоих существенно поднялось. При виде нас, потных, встрепанных и довольных, Лив не удержалась от улыбки.

Я отправился в город, выпил по паре кружек с ребятами, пошел домой – Твин Пикс никогда не выглядел так мило – и, усевшись за “Икс Бокс”, выжег несколько гнезд зомби; и лег спать, любовно предвкушая прекрасный обычный рабочий день – настолько, что готов был облобызать дверь своего офиса.

Не зря я наслаждался нормальным миром, пока мог. Должно быть, даже грозя кулаком небесам и клянясь никогда больше не ступать на брусчатку этой чертовой дыры, в глубине души я знал, что Фейтфул-Плейс примет вызов. Я улизнул в самоволку, и улица собиралась меня вернуть.

В понедельник ближе к обеду, как раз когда я представлял новенькую любимую бабулю моему мальчугану, насторожившему дилеров, зазвонил служебный телефон.

– Мэкки, – ответил я.

– Вам личный звонок, – сказал Брайан, наш администратор. – Примете? Я не стал бы беспокоить, но, похоже, это… срочно. Мягко говоря.

Снова Кевин, больше некому. После стольких лет – все тот же липучий маленький засранец: один день потаскался за мной и решил, что он мой закадычный кореш, или младший напарник, или бог знает что. Чем раньше это пресечь, тем будет лучше.

– Черт возьми, – сказал я, потирая место между бровями, где внезапно запульсировала жилка. – Давай его сюда.

– Ее, – сказал Брайан. – И голос у нее не слишком веселый. Подумал, лучше вас предупредить.

Джеки взахлеб рыдала в трубку.

– Фрэнсис, слава богу, пожалуйста, ты должен приехать – я не понимаю, я не знаю, что произошло, пожалуйста…

Сестра зашлась воем – высоким, нутряным, неудержимым. По спине у меня пробежал холодок.

– Джеки! – рявкнул я. – Говори, что происходит?

Ответ я почти не разобрал: бормотанье про Хирнов, полицию и сад.

– Джеки, понимаю, ты расстроена, но соберись ради меня хоть на секунду. Сделай глубокий вдох и расскажи, что произошло.

Она судорожно вздохнула.

– Кевин. Фрэнсис… Фрэнсис… Боже… Кевин.

Снова ледяной спазм, уже сильнее.

– Ранен? – спросил я.

– Он… Фрэнсис, о господи… Он умер. Он…

– Где ты?

– У мамы. Рядом с домом.

– Кевин там?

– Да! Нет! Не здесь, на заднем дворе, он… он… – Голос сестры снова сорвался, она рыдала и задыхалась одновременно.

– Джеки, слушай меня, – сказал я, просовывая руки в рукава куртки. – Сядь, выпей что-нибудь и пусть за тобой кто-нибудь присмотрит. Сейчас буду.

В Спецоперациях никто не спрашивает, где ты пропадал утром.

Я бросил трубку на рычаг и выбежал из кабинета.

* * *

И вот я снова на Фейтфул-Плейс, словно никогда и не уезжал. В первый раз, когда я вырвался, она отпустила меня на двадцать два года, прежде чем дернуть за поводок. Второй раз она дала мне тридцать шесть часов.

Улица обезлюдела, как и в субботний вечер, однако теперь все было по-другому. Дети в школе, взрослые на работе; по домам, кутаясь от пронизывающего холода, сидели одни старики, мамочки-домозяйки и захребетники на пособии; никто не шатался без дела в свое удовольствие. На крылечках и в окнах маячили непроницаемые, настороженные лица, но сама улица была пуста – только маршировал туда-сюда с видом ватиканского гвардейца мой старый приятель болотный придурок. На сей раз полицейские оказались на шаг впереди, разогнав толпу до начала опасного зуда. Где-то голосил младенец, но в остальном мертвую тишину нарушали разве что отдаленный гул машин, стук каблуков болотного придурка и неспешное падение капель с полных после утреннего дождя водосточных желобов.

На сей раз не было ни фургона экспертов, ни Купера, но между полицейской машиной и фургоном из морга затесался симпатичный серебристый “БМВ” Снайпера. Дом шестнадцать снова огораживала полицейская лента, за которой приглядывал здоровяк в штатском – судя по костюму, один из ребят Снайпера. Что бы ни случилось с Кевином, это явно был не сердечный приступ.

Болотный придурок меня проигнорировал – и правильно сделал. На ступенях дома восемь стояли Джеки, ма и па. Ма и Джеки ухватились друг за друга; казалось, если одна из них шевельнется, обе рухнут. Па яростно затягивался сигаретой.

Когда я подошел, их взгляды медленно сфокусировались на мне – ни проблеска узнавания, словно они никогда раньше меня не видели.

– Джеки, что случилось? – спросил я.

– Ты вернулся, – сказал па. – Вот что случилось.

Джеки стальной хваткой вцепилась в отвороты моей куртки и с силой уткнулась лицом мне в плечо. Я поборол желание отпихнуть ее.

– Джеки, лапушка, – мягко сказал я. – Продержись еще немного ради меня. Расскажи.

Ее затрясло.

– Ох, Фрэнсис, – произнесла она тихим, потрясенным голосом. – Ох, Фрэнсис… Как?..

– Я понимаю, лапушка. Где он?

– За шестнадцатым домом, – мрачно сказала ма. – В саду. Все утро под дождем.

Ма тяжело опиралась на перила, и ее голос звучал хрипло и сдавленно, словно она прорыдала несколько часов, но острые глаза были сухи.

– Мы хоть примерно представляем, что произошло?

Никто не ответил. Ма жевала губы.

– Ладно, – сказал я. – Но мы на сто процентов уверены, что это Кевин?

– Да, мы уверены, херов ты тупица! – выпалила ма, с трудом сдерживаясь, чтобы не треснуть мне по физиономии. – Думаешь, я родного ребенка не узнаю? Ты что, совсем умом рехнулся?

Мне захотелось столкнуть ее с крыльца.

– Ясно. Понятно. Кармела едет?

– Кармела едет, – ответила Джеки. – И Шай едет. Он должен только… должен… должен… – Она не смогла договорить.

– Он ждет, чтобы босс пришел последить за магазином, – сказал па, бросил окурок через перила и глядел, как он тлеет у подвального окна.

– Хорошо, – сказал я. Ни за что не оставил бы Джеки с этими двумя, но они с Кармелой могли присмотреть друг за другом. – Незачем вам дожидаться на холоде. Идите в дом, выпейте чего-нибудь горячего, а я попробую что-нибудь узнать.

Никто не двинулся с места. Я как можно бережней отцепил пальцы Джеки от своей куртки и, оставив всех троих стоять на крыльце, двинулся к дому шестнадцать. Меня провожали десятки немигающих глаз.

– Детектив Кеннеди на заднем дворе. Прямо вниз по лестнице и наружу, – сказал здоровяк, едва взглянув на мое удостоверение. Его предупредили, что я появлюсь.

Подпертая задняя дверь пропускала в подвал и на лестницу косой луч мрачного серого света. Четыре человека в саду напоминали гротескную живую картину или наркотический трип. Крепкие парни из морга в белоснежных одеждах терпеливо ждали, опершись на носилки, среди высоких сорняков, разбитых бутылок и толстых, как канаты, стеблей крапивы; Снайпер, поразительно четкий в хлопающем на ветру черном плаще на фоне обшарпанной кирпичной стены, присел на корточки, склонив голову с прилизанной шевелюрой и вытянув руку в перчатке; а Кевин… Он лежал на спине головой к дому, неестественно вывернув ноги. Одна рука покоилась на груди, другая, скрученная, оказалась зажата под телом. Голова была неестественно запрокинута, лицо отвернуто от меня; вокруг в грязи темнели большие пятна неправильной формы. Белые пальцы Снайпера аккуратно копались в карманах джинсов Кевина. Ветер пронзительно, бешено свистел над стеной ограды.

Снайпер сначала услышал меня, а может, и почуял: он поднял взгляд, отдернул руку от Кевина и выпрямился.

– Фрэнк, мои соболезнования, – сказал он, подходя ко мне, и начал стягивать перчатку, чтобы пожать мне руку.

– Я хочу на него посмотреть.

Снайпер кивнул и отошел в сторону. Я опустился на колени, в грязь и траву, рядом с телом Кевина.

Смерть изменила его лицо – щеки и рот ввалились; он выглядел на сорок лет старше своего возраста. Щека, обращенная к небу, была абсолютно белой, на другой, соприкасавшейся с землей, уже темнели трупные пятна. Из носа тянулась нитка засохшей крови, между приоткрытыми губами виднелись выбитые передние зубы, волосы свалялись и потемнели от дождя. Одно веко чуть нависло над затуманенным глазом – получилось плутоватое, глупое подмигивание.

Меня словно толкнули под огромный низвергающийся водопад; мощь водной массы вышибала дух.

– Купер. Нужен Купер, – сказал я.

– Он уже был.

– И что?

Короткое молчание. Парни из морга переглянулись.

– По его словам, твой брат либо умер от перелома черепа, либо сломал шею, – наконец сказал Снайпер.

– Как?

– Фрэнк, ребятам пора его забирать, – мягко сказал Снайпер. – Пойдем в дом, там поговорим. О нем позаботятся.

Снайпер потянулся было к моему локтю, но вовремя поостерегся. Я последний раз взглянул на лицо Кевина – на пусто подмигивающий глаз, на черную струйку крови, на слегка изогнутую бровь, которую каждое утро первым делом видел рядом на подушке, когда мне было шесть лет.

– Ладно, – помедлив, сказал я и повернулся, чтобы уйти.

Вслед мне донесся тяжелый рвущийся звук: ребята расстегнули мешок для трупа.

Не помню ни как я вернулся в дом, ни как Снайпер вел меня вверх по ступеням, чтобы я не мешался парням из морга. Детские закидоны вроде бокса со стеной тут не годились; от ярости я на минуту словно ослеп. Когда зрение прояснилось, мы были на верхнем этаже, в одной из задних комнат, которые мы с Кевином обходили в субботу. В комнате было светлее и холоднее, чем я помнил: кто-то поднял нижнюю половину грязного окна, впустив поток ледяного света.

– Ты в порядке? – спросил Снайпер.

Мне отчаянно требовалось, чтобы он поговорил со мной как с копом, чтобы припечатал этот невообразимый кошмар скупым канцеляритом предварительного отчета.

– Что у нас есть? – надтреснуто спросил я. Голос прозвучал сухо и странно.

Несмотря на все свои возможные недостатки, Снайпер один из нас. Он понял, кивнул, прислонился к стене и приготовился рассказывать.

– Твоего брата последний раз видели сегодня ночью примерно в одиннадцать двадцать. Он, твоя сестра Джасинта, твой брат Шеймус, твоя сестра Кармела с семьей, как обычно, поужинали у твоих родителей, – останови меня, если я говорю то, что тебе уже известно.

Я покачал головой:

– Продолжай.

– Около восьми часов Кармела и ее муж повезли детей домой. Остальные еще какое-то время посидели – смотрели телевизор и разговаривали. Все, кроме твоей матери, выпили за вечер по нескольку банок пива; все сходятся на том, что мужчины были в подпитии, но точно не пьяны; Джасинта выпила только две. Кевин, Шеймус и Джасинта ушли от твоих родителей вместе сразу после одиннадцати. Шеймус поднялся к себе в квартиру, а Кевин проводил Джасинту по Смитс-роуд до угла с Нью-стрит, где у нее была припаркована машина. Она предложила подвезти его, но он сказал, что хочет проветрить голову. Джасинта предполагает, что он собирался вернуться той же дорогой, то есть по Смитс-роуд мимо поворота на Фейтфул-Плейс, потом срезать через Либертис и дойти вдоль канала до своей квартиры в Портобелло, но подтвердить это она, разумеется, не может. Он подождал, пока она сядет в машину, они помахали друг другу, и она уехала. Последний раз она видела Кевина, когда он пошел назад по Смитс-роуд. Это наше последнее подтвержденное свидетельство.

К семи Кевин сдался и перестал мне названивать. Я так последовательно его игнорировал, что он решил больше не пробовать и попытался разобраться с какой-то проблемой своей собственной безмозглой персоной.

– Вот только домой он не пошел, – резюмировал я.

– Похоже на то. Строители сегодня работают по соседству, так что сюда никто не заходил до позднего утра, когда два мальчика – Джейсон и Логан Хирны – пришли поглазеть на подвал, выглянули в окно между пролетами и нарвались. Им тринадцать и двенадцать лет, и почему они не пошли в школу…

– Лично я рад, что не пошли, – сказал я.

Четырнадцатый и двенадцатый дома пустуют, никто не заметил бы Кевина из окна задней комнаты. Он мог пролежать там несколько недель. Я видел трупы, пролежавшие так много времени.

Снайпер виновато покосился на меня, чувствуя, что его занесло.

– Да, действительно, – сказал он. – В общем, они сделали ноги и позвали мать, а та вызвала нас и, похоже, половину соседей. Также миз Хирн узнала в покойном твоего брата и известила твою мать, которая его официально опознала. К сожалению, ей пришлось увидеть тело.

– У мамы закаленный характер, – сказал я.

За моей спиной, где-то внизу, послышался глухой звук удара, кряхтение и скрежет – ребята из морга протискивали носилки по узким проходам. Я не обернулся.

– По мнению Купера, ориентировочное время смерти – около полуночи, плюс-минус два часа. Учитывая показания твоих родственников и тот факт, что твоего брата нашли в той же одежде, в которой он, по описаниям, был вчера вечером, думаю, можно предполагать, что, проводив Джасинту до машины, он отправился прямо на Фейтфул-Плейс.

– И что было потом? Как, мать твою, кончилось сломанной шеей?

Снайпер вздохнул.

– По какой-то причине твой брат пришел сюда, поднялся в эту комнату и каким-то образом выпал из окна. Если тебя это утешит, Купер утверждает, что смерть, скорее всего, наступила почти мгновенно.

Искры вспыхнули перед глазами, словно меня шарахнули по голове. Я взлохматил волосы.

– Нет. Какая-то бессмыслица. Он мог упасть со стены сада – с одной из стен… – На секунду я смешался и увидел, как шестнадцатилетний Кевин зайцем скачет через ограды в погоне за наливными грудками Линды Дуайер. – Упасть отсюда – бессмыслица.

Снайпер покачал головой:

– Высота стен с обеих сторон – шесть, максимум семь футов. Купер утверждает, что, судя по травмам, высота падения составила около двадцати. Траектория – вертикально вниз. Он выпал из этого окна.

– Нет. Кевину здесь не нравилось. В субботу его пришлось чуть ли не за шкирку сюда тащить, а он всю дорогу канючил про крыс, обваливающиеся потолки и прочие ужасы – и это еще при свете дня, когда мы были вдвоем. Какого черта ему было делать здесь одному посреди ночи?

– Вот и у нас возник тот же вопрос. Может, он захотел отлить по пути домой и зашел сюда, где никто не мог его увидеть? Но зачем тащился на верхний этаж? Если он собирался полить сад, можно было из окна первого этажа шлангом прицелиться. Не знаю, как ты, но лично я, когда подшофе, без веских причин по лестницам не карабкаюсь.

Только теперь я осознал, что пятна на окне не грязь, а порошок для снятия отпечатков, и понял, почему при виде Снайпера у меня засосало под ложечкой.

– Что вы здесь делаете? – спросил я.

Веки Снайпера дрогнули.

– Сначала мы считали это несчастным случаем, – сказал он, подбирая слова. – Твой брат по каким-то причинам поднялся сюда, а затем что-то заставило его высунуть голову из окна – может, услышал шум на заднем дворе, может, выпивка попросилась наружу и он решил, что его сейчас стошнит. Он высунулся из окна, потерял равновесие, не успел удержаться и…

К горлу подкатил холодный комок. Я стиснул зубы.

– Но на всякий случай я провел небольшой эксперимент. Хэмилл – тот, внизу, у заградительной ленты – почти такого же роста и сложения, что и твой брат. Я все утро заставлял его высовываться из окна. Не получается, Фрэнк.

– Ты о чем?

– Хэмиллу окно доходит вот досюда, – Снайпер приложил ладонь к ребрам. – Чтобы просунуть голову под рамой, ему нужно встать на колени, тогда зад опускается и центр тяжести остается в комнате. Мы как только ни пробовали, десятки раз, – результат один. Человеку габаритов Кевина почти невозможно случайно выпасть из этого окна.

Во рту у меня появился металлический привкус.

– Кто-то его вытолкнул, – сказал я.

Снайпер сунул руки в карманы брюк, задрав полы пиджака.

– Фрэнк, мы не обнаружили следов борьбы, – осторожно сказал он.

– К чему ты ведешь?

– Если бы его вытолкнули из окна, мы бы обнаружили следы борьбы на полу, рама бы раскололась при падении; он сломал бы ногти, хватаясь за нападающего или раму; возможно, получил бы порезы, синяки от ударов. Ничего этого мы не нашли.

– Ты хочешь сказать, что Кевин покончил с собой.

Снайпер отвел глаза.

– Я хочу сказать, что это не несчастный случай и ничто не указывает на то, что его вытолкнули. По словам Купера, все травмы вызваны падением. Кевин был крупный парень и, насколько мне известно, ночью был пьян, но не в стельку. Он должен был оказать сопротивление.

Я перевел дыхание.

– Верно. Справедливо. Ты прав, – сказал я. – Однако подойди сюда на секунду. Хочу тебе кое-что показать.

Я подвел Снайпера к окну. Он недоверчиво воззрился на меня.

– Что там?

– Присмотрись к саду под этим углом. Глянь туда, где стена примыкает к дому, – поймешь, о чем я.

Он оперся на подоконник и вытянул шею под оконной рамой.

– Где?

Я толкнул его сильнее, чем собирался. На долю секунды мне показалось, что я не сумею втащить его обратно. И глубоко в душе я чертовски обрадовался.

– Господи Иисусе! – Снайпер отскочил от окна и вытаращился на меня во все глаза. – Совсем охренел?

– Никаких следов борьбы, Снайпер. Ни расколотой рамы, ни сломанных ногтей, ни порезов, ни синяков. Ты крупный парень, трезв как стекло – и шлепнулся бы, даже не пикнув. Пока-пока, спасибо за представление, Снайпер покинул здание.

– Чтоб тебя… – Он одернул пиджак и сильными хлопками отряхнул с него пыль. – Не смешно, Фрэнк. Ты напугал меня до усрачки.

– Вот и славно. У Кевина и мысли не было о самоубийстве, уж ты мне поверь. Он ни за что не покончил бы с собой.

– Ладно. Тогда скажи мне, кто хотел его убить?

– Я таких не знаю, но это еще ничего не значит. Может, за ним вся сицилийская мафия охотилась.

Снайпер красноречиво промолчал.

– Да, мы не были закадычными приятелями, – сказал я. – Однако необязательно дружить взасос, когда и без того понятно, что он здоровый молодой парень, без психических заболеваний, без любовных проблем, без проблем с деньгами, довольный жизнью и беззаботный. И вдруг однажды ночью, ни с того ни с сего, он забредает в заброшенный дом и ныряет из окна?

– Всякое бывает.

– Покажи мне хоть одно доказательство, что так и было. Одно-единственное.

Снайпер пригладил волосы и вздохнул.

– Ладно, Фрэнк, – сказал он. – Поделюсь с тобой как с коллегой-копом, а не как с родственником жертвы. Ни слова об этом за пределами этой комнаты. Согласен?

– Буду нем как рыба, – сказал я. Мне уже стало понятно, что дело дрянь.

Снайпер нагнулся к своему пижонскому портфелю и, порывшись в его недрах, достал прозрачный пакетик для улик.

– Не открывай, – сказал он.

Внутри лежал маленький листок линованной бумаги, пожелтевший и поделенный на четыре части глубокими складками – его не разворачивали много лет. Сначала он показался мне чистым, но, перевернув его, я увидел выцветшие рукописные строки; а потом, не успел мозг разобраться, что происходит, почерк обрушился на меня изо всех темных углов и раздавил, как скорый поезд.

Дорогие мама, папа и Нора!

Когда вы прочтете это, мы с Фрэнсисом будем уже на пути в Англию. Мы собираемся пожениться, найти хорошую работу – не на заводе – и прожить вместе прекрасную жизнь. Я жалею только о том, что пришлось вам врать. Каждый день мне хотелось посмотреть вам в глаза и сказать: “Я выйду за него замуж!” Но, пап, я не знала, как мне быть. Я знала, что ты психанешь, но Фрэнк не бездельник и никогда меня не обидит. Я с ним счастлива. Это самый счастливый день в моей жизни.

– Ребята в отделе проведут кое-какие анализы, – сказал Снайпер, – но сдается мне, что вторую половину этой записки мы оба уже видели.

Небо за окном стало серо-белым и смерзалось в стужу. Порыв холодного ветра ворвался в окно; крошечный пылевой вихрь взметнулся с пола, блеснул на мгновение в тусклом свете, улегся и исчез. Где-то раздались шипение и дробный стук осыпающейся штукатурки. Снайпер пристально смотрел на меня, и я надеялся, для его же здоровья, что в его взгляде не было сочувствия.

– Где ты это взял? – спросил я.

– Во внутреннем кармане куртки твоего брата.

Достойное завершение серии ударов сегодняшнего утра.

Набрав в легкие воздуха, я сказал:

– Неизвестно, где это взял он. Неизвестно даже, он ли положил это себе в карман.

– Да, – слишком легко согласился Снайпер. – Неизвестно.

Наступило молчание. Он, тактично помедлив, протянул руку за пакетом с уликой.

– По-твоему, это значит, что Кевин убил Рози, – сказал я.

– Я ничего не утверждаю. На данном этапе я просто собираю улики.

Он потянулся к пакету; я отдернул руку.

– Вот и собирай. Слышишь меня?

– Отдай, пожалуйста, пакет.

– Презумпция невиновности, Кеннеди. Не забывай, это еще далеко не доказательство.

– Мм… – неопределенно промычал Снайпер. – Не путайся у меня под ногами, Фрэнк. Я серьезно.

– Какое совпадение. Я тоже.

– И раньше-то было хреново. Но сейчас… Ты эмоционально вовлечен по самое не балуй. Я понимаю, ты расстроен, но любое вмешательство с твоей стороны поставит под угрозу все мое расследование, а этого я не допущу.

– Кевин никого не убивал, – сказал я. – Ни себя, ни Рози – никого. Просто продолжай собирать улики.

Снайпер быстро отвел глаза. Через мгновение я отдал драгоценный пакетик и пошел прочь.

Я уже переступал порог, когда Снайпер окликнул меня:

– Эй, Фрэнк! По крайней мере, теперь мы точно знаем, что она не собиралась тебя бросать.

Я не обернулся. Я еще чувствовал жар ее письма. Пробившись сквозь снайперовский аккуратный ярлычок, он окутал мне руку и обжег до костей.

Это самый счастливый день в моей жизни.

Она шла ко мне – и почти пришла. Между нами и нашим дивным новым миром оставалось каких-то десять ярдов. Я словно летел в свободном падении, меня словно вытолкнули из самолета: земля мчится навстречу, а парашют не раскрыть.

11

Я приоткрыл переднюю дверь и шумно хлопнул ей специально ради Снайпера; затем спустился по задней лестнице, вышел во двор и перелез через ограду. Общаться с семьей было некогда. При нашей работе слухи разносятся быстро, особенно такие пикантные. Я отключил мобильники и поспешил в отдел – сказать начальнику, что беру отгул, прежде чем он сам этого потребует от меня.

Джордж – здоровяк предпенсионного возраста с обрюзгшим измученным лицом, похожим на морду игрушечного бассет-хаунда. Мы любим начальника; подозреваемые часто заблуждаются, считая, что тоже смогут его полюбить.

– А, Фрэнк! – сказал он, завидя меня на пороге, и с усилием выбрался из кресла. – Мои соболезнования.

Он протянул мне руку через стол.

– Мы не были близки, – сказал я, обменявшись с ним крепким рукопожатием, – но это и впрямь удар.

– Говорят, что, похоже, он сам… – Опускаясь назад в кресло, Джордж кинул на меня острый оценивающий взгляд.

– Ага, – согласился я. – Говорят. Просто голова кругом. Босс, у меня уйма отгулов скопилась. Если вы не против, я бы хотел получить их прямо сейчас.

Джордж провел рукой по проплешине и уныло оглядел ладонь, делая вид, что размышляет.

– А работа позволяет?

– Без проблем, – сказал я, подтвердив то, что было ему прекрасно известно: чтение вверх ногами – один из самых полезных жизненных навыков, и в папке, лежащей перед боссом на столе, было одно из моих дел. – Ничего на решающей стадии. Достаточно только присмотреть. За час-два приведу в порядок бумажки и буду готов передать дела.

– Ладно, – вздохнул Джордж. – Почему нет. Отдашь все Йейтсу. Ему как раз придется временно притормозить операцию с южным кокаином; время у него есть.

Йейтс башковитый парень; дураков в Спецоперациях не держат.

– Я введу его в курс дел. Спасибо, босс.

– Возьми пару недель. Проветри голову. Чем займешься? С семьей побудешь?

Иными словами, не собираешься ли ты соваться в расследование, задавая неудобные вопросы.

– Подумываю свалить из города, – сказал я. – Может, в Уэксфорд. Говорят, на побережье славно в это время года.

Джордж помассировал складки на лбу, словно они заболели.

– Какой-то болван из Убийств насел на меня с утра пораньше и начал на тебя стучать. Кеннеди, Кенни или как его… Говорит, вмешиваешься в его расследование.

Мелкий тупомордый поросячий кляузник!

– Это у него ПМС, – сказал я. – Подарю ему цветочки, и он угомонится.

– Дари что хочешь, только не давай повода снова звонить мне. Не люблю, когда болваны достают меня до завтрака, вредно для пищеварения.

– Босс, я же в Уэксфорде буду, помните? Я не смогу прогневить убойную малышку, даже если б захотел. Вот только причешу пару дел, – я показал большим пальцем в сторону своего кабинета, – и уеду, чтобы не путаться под ногами.

Джордж осмотрел меня из-под тяжелых век. Наконец он махнул большой усталой ладонью и сказал:

– Причесывай не спеша.

– Пока, босс! Увидимся через пару недель.

За это мы и любим Джорджа. Одно из качеств отличного начальника – знать, когда лучше ничего не знать.

Я был уже одной ногой за дверью, когда он окликнул меня:

– Фрэнк!

– Да, босс?

– Отдел хочет сделать пожертвование в память о твоем брате, куда направить? Благотворительность? Спортклуб?

И меня снова как обухом по голове ударило. Несколько секунд я не мог выдавить ни звука. Я не знал даже, ходил ли Кевин в спортклуб, – вряд ли, конечно. Мне пришло в голову, что стоит создать благотворительный фонд специально для таких заковыристых ситуаций, как эта, – посылать парней плавать с маской вокруг Большого Барьерного рифа и летать на парапланах над Большим каньоном, вдруг другого шанса им не представится.

– В фонд помощи семьям жертв убийств, – сказал я. – Спасибо, босс. Я очень благодарен. И ребятам спасибо передайте.

* * *

В глубине души любой из Спецопераций считает большинство коллег из Убийств кучкой педиков. Исключения, конечно, имеются, но, по сути, ребята из Убийств – наш аналог профессиональных боксеров: они дерутся во всю силу, но, если разобраться, у них есть перчатки, капы и рефери, который бьет в гонг, когда нужно отдышаться и утереть кровь. Мы в Спецоперациях деремся в темных переулках, голыми кулаками и до нокаута. Если Снайперу нужно попасть в дом подозреваемого, он заполняет тонну бумажек, ждет, пока их проштампуют, и собирает подходящую группу захвата, чтобы никто не пострадал; а я, изобразив детскую наивность, сочиняю какую-нибудь чушь и по-хозяйски вваливаюсь внутрь, а если подозреваемый захочет прописать мне звездюлей, я сам за себя.

И такой расклад был мне только на руку. Снайпер привык бороться по правилам и воображал, что я, не считая единичных мальчишеских шалостей, поступаю так же. Пройдет немало времени, пока он сообразит, что его правила не имеют ни черта общего с моими.

Я завалил стол бумагами на случай, если кто надумает заскочить и полюбоваться, как я готовлюсь сдавать дела. Потом позвонил приятелю из отдела кадров и попросил прислать мне на почту личные дела всех, кто работает по убийству Роуз Дейли. Он немного побрюзжал насчет конфиденциальности, но пару лет назад его дочь избежала наказания за хранение наркотиков, потому что кое-кто по небрежности подшил три пакетика кокаина и протокол ее показаний не к тому делу, так что, по моим прикидкам, за ним не меньше двух больших или четырех маленьких одолжений. Несмотря на брюзжание, он видел вещи в том же свете. Судя по голосу, его язва росла с каждой секундой, однако, не успели мы закончить разговор, как документы пришли на мой ящик.

Снайпер вытребовал себе группу в пять человек – многовато для глухого висяка; похоже, Кеннеди и его восемьдесят с гаком процентов действительно уважали в убойном. Четвертый в списке оказался тем, кого я искал: Стивен Моран, двадцать шесть лет, домашний адрес в Норт-Уолле, хорошие выпускные оценки, со школьной скамьи прямиком в Темплмор, череда хвалебных ат[23] тестаций, всего три месяца как из патрульных. На фото – взъерошенный рыжий заморыш с живыми серыми глазами. Этот дублинский мальчик из рабочей семьи, смышленый, целеустремленный и амбициозный, был, хвала небесам за чайников, слишком зелен да ретив, чтобы сомневаться в словах детектива. Мы с юным Стивеном отлично поладим.

Я сунул данные Стивена в карман, удалил письмо и пару часов приводил в порядок дела для Йейтса; меньше всего мне хотелось, чтобы он начал не вовремя названивать за разъяснениями. Передача дел прошла быстро и гладко – у Йейтса хватило мозгов не выказывать мне сочувствия; он ограничился хлопком по плечу и обещанием, что обо всем позаботится. Потом я собрал вещи, запер дверь кабинета и направился в Дублинский замок, где размещается отдел убийств, завоевывать Стивена Морана.

Если бы расследование вел кто-то другой, найти Стивена было бы непросто – он мог закончить работу и в шесть, и в семь, и в восемь и, если был на выезде, отправиться домой, даже не заглянув в офис, чтобы написать отчет. Но я знаю Снайпера. Сверхурочные вызывают у начальства дрожь в сердце, а отчеты доводят до оргазма, так что мальчики и девочки Снайпера закругляются в пять, успев заполнить все свои бумаги. Я сел в засаду на скамейке в саду замка, предоставлявшей хороший обзор двери и славное антиснайперское заграждение в виде кустов, и закурил. Даже погода стояла сухая. Это был мой день.

Больше всего меня зацепило, что при Кевине не было фонарика. Иначе Снайпер упомянул бы – для подкрепления своей суицидальной версии. Кевин никогда не лез на рожон без очень веских причин; принцип “где наша не пропадала” он оставлял мне и Шаю. Во всем Дублине не хватило бы баночного “Гиннесса”, чтобы мой младший братишка стал для прикола разгуливать по шестнадцатому дому в одиночку и в кромешной тьме. Либо он что-то увидел или услышал на обратном пути и решил, что надо пойти и разобраться, – что-то слишком срочное, чтобы бежать за поддержкой, но настолько незаметное, что никто из прохожих не обратил внимания. Либо его туда кто-то позвал – кто-то, чудесным образом прознавший, что Кевин в это время будет проходить верхний конец Фейтфул-Плейс. Либо он соврал Джеки и с самого начала собирался в этот дом, встретиться с кем-то, кто пришел подготовленный.

Уже стемнело, а я успел сложить у своих ног ровную горку окурков, прежде чем – аккурат в пять часов – Снайпер и его подручный вышли из двери и направилилсь к парковке. Снайпер пружинисто шагал с высоко поднятой головой, помахивал портфелем и рассказывал какую-то историю, вызывавшую у малого с мордочкой хорька почтительный смех. Они уже почти ушли, когда, с трудом жонглируя мобильником, рюкзаком, велосипедным шлемом и длинным шарфом, появился мой малыш Стивен. Ростом он оказался выше, чем я ожидал, говорил с низкой подростковой хрипотцой и облачен был в очень качественное серое пальто с иголочки, на которое наверняка профукал все свои сбережения, чтобы уж точно прийтись ко двору в Убийствах.

К счастью, я обладал полной свободой для маневра. Стивен, вернее всего, поостерегся бы трепаться с братом жертвы, но я готов был поспорить, что прямого предупреждения держаться от меня подальше он не получал; Куперу еще куда ни шло, но ничтожному желторотику Снайпер вовек не признался бы, что побаивается моей незначительной персоны. Как ни крути, а гипертрофированное чувство иерархии Снайпера пришлось кстати. В его мире патрульные – это шестерки, рядовые копы – дроиды, а уважения достойны только детективы отделов и вышестоящее начальство. Такой подход ничем хорошим не заканчивается – не только потому, что многое теряешь, но и из-за множества слабых мест, которые сам себе создаешь. А, как я уже говорил, у меня нюх на слабые места.

Стивен закончил разговор и спрятал мобильник в карман. Я отбросил сигарету и вышел из сада ему навстречу.

– Стивен?

– Да?

– Фрэнк Мэкки, – сказал я, протягивая руку. – Спецоперации.

Его глаза чуть расширились, то ли от благоговения, то ли от страха, то ли еще от чего. Долгие годы я сеял и взращивал множество интересных баек о себе – некоторые правдивые, некоторые не очень, – и все как одна приносили плоды, так что мне к такой реакции не привыкать. Стивен, по крайней мере, постарался не подавать вида, и мне это понравилось.

– Стивен Моран, общий отдел, – сказал он, слишком крепко пожимая мне руку и слишком долгим взглядом уставившись мне в глаза; малыш силился произвести впечатление. – Рад познакомиться, сэр.

– Зови меня Фрэнк. У нас в Спецоперациях “сэры” не приняты. Я давно к тебе присматриваюсь, Стивен. Мы много хорошего о тебе слышали.

Ему удалось сдержать и румянец, и любопытство.

– Очень приятно.

Малыш начинал мне нравиться.

– Пойдем прогуляемся, – сказал я и направился в сад: из здания могли выйти другие новобранцы и другие ребята из убойного. – Стивен, ты стал детективом три месяца назад, я прав?

Он шагал размашисто, как подросток, пружиня от переизбытка энергии.

– Именно так.

– Молодец. Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, ты не похож на человека, готового всю жизнь вкалывать в общем отделе, каждую неделю хватаясь за что попало по щелчку старшего детектива. У тебя для этого слишком большой потенциал. Рано или поздно тебе захочется вести собственные расследования. Я прав?

– План таков.

– И в какой отдел ты нацелился?

На сей раз легкий румянец все-таки проступил.

– В убойный или в Спецоперации.

– Губа не дура, – улыбнулся я. – Значит, расследование убийства – воплощенная мечта? Нравится?

– Я многому учусь, – осторожно сказал Стивен.

– Учишься, как же! – расхохотался я. – Иначе говоря, Снайпер Кеннеди помыкает тобой, как дрессированным шимпанзе. Что он тебе поручает, кофе варить? Забирать вещи из химчистки? Носки штопать?

Уголок рта Стивена непроизвольно дернулся.

– Печатать свидетельские показания.

– Мило. Сколько слов в минуту делаешь?

– Я не против. – Он доблестно тщился подыскать правильные слова. – То есть я же новенький, понимаете? Все остальные уже по нескольку лет отработали. А кто-то же должен…

– Стивен, не грузись, это не проверка. Ты впустую тратишь свои способности на секретарскую работу. Ты это знаешь, я это знаю, и, если бы Снайпер потрудился потратить десять минут на чтение твоего личного дела, он бы тоже это знал.

Я показал на скамейку – под фонарем, чтобы видеть лицо Стивена, и подальше от главных выходов:

– Присядем.

Стивен бросил рюкзак и шлем на землю и сел. Несмотря на мою лесть, его взгляд оставался настороженным – хороший знак.

– Мы оба занятые люди, так что перейду прямо к делу, – сказал я, садясь на скамейку рядом с ним. – Мне было бы интересно знать, как ты справляешься с этим расследованием. С твоей точки зрения, а не с точки зрения детектива Кеннеди – ведь мы оба понимаем, чего стоит его версия. Давай без обиняков – наш разговор строго конфиденциальный и останется между нами.

Я видел, что в голове у малыша завертелись шестеренки, но он настолько хорошо владел лицом, что разобраться, к чему он склоняется, было невозможно.

– Знать, как я справляюсь… – повторил он. – Что именно вы имеете в виду?

– Будем встречаться время от времени, я поставлю тебе кружку-другую, ты будешь рассказывать, над чем работал последние пару дней, что думаешь по этому поводу, как бы ты вел дело, будь ты начальником. Я составлю мнение о твоей работе. Согласен?

Стивен подобрал со скамейки опавший листок и принялся аккуратно складывать его вдоль прожилок.

– Можно говорить начистоту? Как будто мы не при исполнении. Как мужчина с мужчиной.

Я развел руками.

– Мы и есть не при исполнении, дружище Стивен. Ты не заметил?

– Я имел в виду…

– Я знаю, о чем ты. Расслабься, приятель, говори что в голову придет. Последствий не будет.

Он поднял взгляд от листа и спокойно посмотрел на меня умными серыми глазами.

– Говорят, у вас личный интерес в этом. Теперь даже двойной.

– Вряд ли это государственная тайна. И что?

– По-моему, вы хотите, чтобы я шпионил за ходом расследования и докладывал вам.

– Можешь смотреть на это и так, если угодно, – с готовностью согласился я.

– Я не в восторге от того, как это звучит.

– Интересно. – Я достал сигареты: – Куришь?

– Нет, спасибо.

Не такой уж он зеленый, как казалось по документам. Как бы ему ни хотелось быть у меня на хорошем счету, он не собирался становиться шестеркой. В других обстоятельствах я бы это одобрил, но в данную минуту мне было не до антимоний. Я закурил и начал пускать колечки в размытый желтый свет фонаря.

– Стивен, – сказал я, – подумай хорошенько. Полагаю, тебя беспокоят три аспекта: объем работы, этика и возможные последствия – необязательно в таком порядке. Я прав?

– Более или менее.

– Начнем с объема работы. Я не буду спрашивать досконального ежедневного отчета обо всем, что происходит в стенах отдела. Я буду задавать очень конкретные вопросы, на которые ты сможешь ответить, потратив минимум времени и сил. Речь идет о двух-трех встречах в неделю – не больше чем минут на пятнадцать, если у тебя есть занятия получше – плюс еще полчаса на подготовку перед каждой встречей. Сдюжишь такое – чисто гипотетически?

Через мгновение Стивен кивнул.

– Дело не в занятиях получше…

– Молодец. Дальше – возможные последствия. Да, детектив Кеннеди, скорее всего, закатит грандиозную истерику, если узнает, что мы разговаривали, но знать ему незачем. Тебе должно быть очевидно, что я весьма хорошо умею держать язык за зубами. А как насчет тебя?

– Я не стукач.

– Я и не думал. Другими словами, риск того, что детектив Кеннеди поймает тебя и поставит в угол, минимален. Кстати, Стивен, имей в виду, что это не единственное возможное последствие. Вариантов множество.

Я помолчал, и наконец он спросил:

– Например?

– Говоря, что у тебя есть потенциал, я тебе не просто по ушам ездил. Не забывай, расследование не будет длиться вечно, а как только оно завершится, тебя вернут в резерв. Ждешь с нетерпением?

Он пожал плечами:

– По-другому в отдел не попасть. Никуда не денешься.

– Заниматься угонами машин и разбитыми окнами и ждать, пока кто-то вроде Снайпера Кеннеди свистнет, чтобы ты пару недель ему сэндвичи подносил. Да, никуда не денешься, но некоторые занимаются этим год, а некоторые – двадцать. Будь у тебя выбор, когда ты лично хотел бы завязать с этим навсегда?

– Чем скорее, тем лучше, разумеется.

– Так я и думал. Гарантирую, что действительно буду оценивать качество твоей работы – в точности как и обещал. А всякий раз, как у меня в отделе появляется место, я вспоминаю о тех, кто хорошенько на меня поработал, чего не скажешь о моем приятеле Снайпере. Скажи по секрету, он хоть по имени тебя знает?

Стивен не ответил.

– То-то и оно, – сказал я. – С возможными последствиями мы разобрались, остается вопрос этики. Я прошу о том, что может повредить твоей работе над делом?

– Пока нет.

– Не прошу и не собираюсь. В любой момент, как почувствуешь, что наши отношения отвлекают тебя от официального задания, просто скажи – и я тебя больше не побеспокою. Даю слово. – Всегда надо оставлять человеку путь к отступлению, которым он никогда не сможет воспользоваться. – Справедливо?

– Ага, – без особой уверенности произнес он.

– Я прошу тебя нарушить чьи-то приказы?

– Это уже казуистика. Да, детектив Кеннеди не запрещал мне с вами разговаривать, но только потому, что ему такая возможность даже в голову не приходила.

– И что? Должна была прийти. А раз не пришла, это его проблемы, а не твои и не мои. Ты ему ничего не должен.

Стивен провел рукой по волосам.

– Вообще-то должен, – сказал он. – Именно он взял меня на это дело. В данный момент он мой босс. По правилам я подчиняюсь ему – и больше никому.

У меня челюсть отвисла.

– По правилам? Что за… Ты вроде говорил, что положил глаз на Спецоперации. Или ты мне просто хрен наглаживал? Я не люблю, когда меня ублажают парни, Стивен. Совсем не люблю.

Он так и подскочил.

– Нет!.. Конечно же, я… Да вы что… Я правда хочу в Спецоперации!

– Думаешь, мы целыми днями сидим и правила читаем? Думаешь, я протянул три года под глубоким прикрытием в наркосиндикате, потому что соблюдал правила? Скажи, что ты пошутил, малыш. Пожалуйста. Скажи, что я не слил время в унитаз, выбрав твое дело.

– А я вас не просил читать мое дело. Может, вы вообще его до этой недели в глаза не видели, пока вам не понадобился свой человек в расследовании.

Браво, малыш.

– Стивен, я предлагаю тебе возможность, за которую любой середнячок, любой, с кем ты проходил подготовку, любой, кого ты увидишь завтра утром на работе, продаст свою бабушку. И ты готов ее прохлопать, потому что я не могу доказать, что уделил тебе достаточно внимания?

Он зарделся до последней веснушки, но не сдался.

– Нет. Я пытаюсь поступить правильно.

Господи, да он совсем ребенок.

– Если тебе это еще неизвестно, приятель, запиши и выучи наизусть: правда не всегда совпадает с тем, что написано в твоих любимых правилах. По сути, я сейчас предлагаю тебе спецоперацию. Некоторая моральная неоднозначность – специфика профессии. Если тебе невмоготу, самое время себе в этом признаться.

– Тут другое. Это операция против своих.

– Солнышко, ты не представляешь, как часто такое случается. Повторюсь, если тебе это не по зубам, об этом должен знать не только ты, но и я. Возможно, нам обоим придется поменять взгляды на твои карьерные цели.

Уголки его рта напряглись.

– Если я откажусь, то могу забыть о службе в Спецоперациях.

– И не в отместку, малыш. Не валяй дурака. Парень может трахнуть разом обеих моих сестер и выложить это видео на “Ютьюб” – а я с удовольствием буду с ним работать, пока буду уверен, что он знает свое дело. Но если я пойму, что ты в принципе не подходишь для работы под прикрытием, тогда – нет, я не стану тебя рекомендовать. Считай меня психом.

– Могу я подумать пару часов?

– Не-а, – сказал я, отшвыривая сигарету. – Если не можешь решить сразу, то мне твое решение не нужно вообще. У меня есть куда пойти и с кем поговорить, у тебя наверняка тоже. Короче, Стивен, следующие несколько недель можешь работать машинисткой у Снайпера Кеннеди или детективом у меня. На что ты скорее подпишешься?

Стивен закусил губу и намотал конец шарфа на руку.

– На случай, если мы договоримся… Какого рода информация вас интересует? Просто для примера.

– Ну, для примера, когда вернутся результаты дактилоскопии, я бы с удовольствием послушал, нашлись ли пальчики на чемодане, на его содержимом, на двух половинках записки и на окне, из которого выпал Кевин, – и если да, то чьи. Меня также интересовало бы полное описание его травм, желательно с диаграммами и отчетом о вскрытии. Возможно, мне этого хватит надолго; кто знает, может даже оказаться, что больше ничего не понадобится. Подсуетишься в ближайшие пару дней, идет?

Через мгновение Стивен глубоко вздохнул – белое облако пара расплылось в холодном воздухе – и поднял голову.

– Без обид, – сказал он, – но, прежде чем сливать закрытую информацию по делу об убийстве совершенно незнакомому человеку, я бы хотел увидеть какое-нибудь удостоверение.

Я расхохотался.

– Стивен, ты мне действительно по душе, – сказал я, доставая удостоверение. – Мы с тобой друг другу еще пригодимся.

– Ага, – сухо сказал Стивен. – Надеюсь.

Его взлохмаченная рыжая голова склонилась над удостоверением, и на секунду сквозь оглушительную победную дробь – “Обломись, Снайпер, теперь это мой мальчик” – пробился слабенький пульс нежности к малышу. Приятно было, что кто-то на моей стороне.

12

Дальше оттягивать поездку домой возможности не было. Я попытался поднять себе дух обедом в “Бёрдокс” – только эта рыбная забегаловка и могла заманить меня назад в Либертис, – но даже самая отменная копченая треска с картошкой не всесильна. Как и большинство ребят в Спецоперациях, я не очень-то умею бояться. Мне случалось ходить на встречи с людьми, твердо намеренными порубить меня на мелкие кусочки и художественно закатать в бетон, – и меня даже пот не прошибал. Теперь, однако, я от ужаса прямо-таки гадил кирпичами. Я повторял себе то же самое, что говорил юному Стивену: считай это операцией под прикрытием – героической миссией Бесстрашного детектива Фрэнки в логове зла.

Квартиру было не узнать. Дверь в дом была не заперта, и не успел я войти в прихожую, как с лестницы на меня обрушилась волна тепла, голосов и запаха горячего виски и гвоздики, изливающаяся из нашей открытой двери. Отопление шпарило на полную мощность, в битком набитой гостиной люди плакали, обнимались, собирались в кучки, чтобы совместно насладиться всем этим ужасом, носили упаковки пива, младенцев и тарелки с сырными сэндвичами, накрытые пищевой пленкой. Даже Дейли пришли; мистер Дейли чертовски напрягался, а миссис Дейли словно наглоталась забористых транквилизаторов, но в смерти всякой вражде конец. Первым делом я автоматически принялся высматривать папашу, но они с Шаем и еще несколькими парнями застолбили мужской участок на кухне – с сигаретами, пивом и односложными разговорами. Пока что па выглядел неплохо. На столе под Пресвятым сердцем среди цветов, открыток с соболезнованиями и электрических свечей стояли фото Кевина: Кевин-младенец, толстый и красный, как сосиска; на миропомазании в нарядном белом костюмчике а-ля “Полиция Майами”; на пляже с бандой орущих, обгоревших на солнце парней, помахивающих коктейлями ядовитых цветов.

– Явился! – сквозь зубы процедила ма, отпихивая кого-то локтем с дороги. Она переоделась в феерический лавандовый прикид, который, по всей видимости, являлся ее самым парадным туалетом, и изрядно нарыдалась с вечера. – Не больно ты спешил.

– Я приехал, как только смог. Как ты себя чувствуешь?

Она вцепилась мне в мякоть руки до боли знакомой хваткой омара.

– Ну-ка, иди сюда. Этот парень с твоей работы, который с челюстью, говорит, что Кевин выпал из окна.

Очевидно, ма решила принять это как личное оскорбление. Никогда не знаешь, что подпадет под эту категорию в следующий раз.

– Похоже на то, – сказал я.

– Бред собачий! Твой дружок городит чепуху. Ты ему скажи, что наш Кевин никогда в жизни припадочным не был и из окон не падал.

А Снайпер-то воображал, будто делает одолжение приятелю, смягчив самоубийство до несчастного случая.

– Обязательно передам, – сказал я.

– Не желаю, чтобы люди думали, что я воспитала тупицу, который ноги переставлять не умеет. Позвони ему и скажи. Где твой телефон?

– Ма, время нерабочее. Если я сейчас его побеспокою, он только взбесится. Утром позвоню, ладно?

– Нет, не ладно. И нечего меня успокаивать. Я тебя знаю, Фрэнсис Мэкки: ты всегда врал и всегда думал, что самый умный. Так вот, говорю тебе, ты не умнее родной матери. Звони этому парню сейчас же, чтоб я видела.

Я попытался высвободить руку, но ма только сильнее вцепилась в меня.

– Боишься своего дружка, да? Давай телефон, и я сама ему скажу, если у тебя кишка тонка. Ну, давай сюда.

– И что ты скажешь? – Зря я спросил – градус безумия стремительно нарастал и без моих подначек. – Просто интересно. Если Кевин не выпал из окна, то какого хера с ним, по-твоему, случилось?

– Не смей выражаться при матери! – огрызнулась ма. – Разумеется, его сбила машина. Какой-то парень ехал пьяным домой с рождественской вечеринки и сбил нашего Кевина, а потом – ты меня слушаешь? – вместо того чтобы ответить по-мужски, оттащил нашего бедного мальчика во двор и решил, что никто его не найдет.

Шестьдесят секунд с матерью, и голова уже шла кругом. Хуже того, в общем и целом я с ней соглашался.

– Ма, не было этого. Травмы не соответствуют автомобильной аварии.

– Так подними задницу и выясни, что с ним случилось! Это ведь твоя работа – твоя и твоего дружка-балабола, а не моя. Мне-то откуда знать, что случилось? По-твоему, я на детектива похожа?

Заприметив Джеки, выходящую из кухни с подносом сэндвичей, я перехватил ее взгляд и послал суперсрочный SOS-сигнал гибнущего брата. Джеки всучила поднос ближайшему подростку и метнулась к нам. Ма еще разорялась (“Не соответствуют – только послушайте, ты кем вообще себя возомнил…”), но Джеки схватила меня под руку и затараторила нам вполголоса:

– Пошли, я обещала тете Консепте, что приведу Фрэнсиса, как только он появится; еще чуть-чуть, и она остервенеет. Лучше пойдем.

Это был грамотный ход: тетя Консепта, которая, строго говоря, приходится теткой не нам, а маме, – единственная, кто может побороть ее в психологической схватке. Ма фыркнула и выпустила мою руку из клешни, свирепым взглядом дав мне понять, что продолжение следует; мы с Джеки глубоко вздохнули и окунулись в толпу.

Вечер воистину оказался самым странным в моей жизни. Джеки водила меня по квартире, знакомила с племянником, и племянницами, и бывшими подружками Кевина – я получил фонтан слез и грудастое объятие от Линды Дуайер; с новыми семьями моих старых друзей; с четырьмя донельзя обескураженными студентами-китайцами, живущими в подвальной квартире, – они скучились у стены, вежливо держа непочатые банки “Гиннесса”, и пытались разглядеть в происходящем познавательный культурный опыт. Какой-то парень по кличке Красавчик добрых пять минут тряс мне ладонь, предаваясь теплым воспоминаниям, как их с Кевином поймали на воровстве комиксов. Муженек Джеки – Гэвин – неуклюже стукнул меня по руке и пробормотал что-то сочувственное. Дети Кармелы таращились на меня четырьмя парами голубых глаз, пока третья по старшинству – Донна, пользующаяся репутацией задорной хохотушки, – не разрыдалась до икоты.

Но это были еще цветочки. В комнате собрались почти все, с кем я когда-то был знаком: ребята, с которыми я дрался и с которыми ходил в школу; женщины, которые шлепали меня пониже спины за то, что натаскал грязи на чистый пол; мужчины, которые давали мне денег и гоняли в магазин, чтоб я купил им две сигареты; люди, которые, глядя на меня, видели юного Фрэнсиса Мэкки, бесчинствующего на улицах и отстраненного от уроков за непочтительность – “вот увидите, он кончит, как папаша”. Никого из них было не узнать. Над ними словно потрудился гример с претензией на “Оскар” – безобразные обвислые щеки, выпирающие животы и залысины наложились на знакомые мне настоящие лица. Джеки подводила меня к ним и шептала на ухо имена. Пусть думает, что я не помню.

Живчик Хирн хлопнул меня по спине и объявил, что я должен ему пятерку: он уложил-таки Мору Келли, хоть для этого ему и пришлось на ней жениться. Мамаша Линды Дуайер напичкала меня своими фирменными сэндвичами с яйцом. Изредка я ловил на себе неприветливые взгляды, но в целом Фейтфул-Плейс решила принять меня назад с распростертыми объятиями; я, как видно, правильно разыграл карты в эти выходные; бесспорно, сделала свое дело и изрядная порция тяжелой утраты, к тому же политой скандальной глазурью. Одна из сестер Харрисон – усохшая до размеров Холли, но чудом все еще живая – вцепилась в мой рукав, встала на цыпочки и, надсаживая хилые легкие, сообщила мне, что я вырос чрезвычайно красивым мужчиной.

К моменту, когда мне наконец удалось отделаться от всех, раздобыть банку холодного пива и забиться в неприметный уголок, я словно преодолел сюрреалистическую полосу препятствий, разработанную в рамках психологической войны специально, чтобы напрочь сбить меня с толку. Я прислонился к стене, прижал банку к шее и постарался не привлекать внимания.

Настроение в комнате взлетело, как бывает на поминках: люди уморились от боли и нуждались в передышке, чтобы потом продолжить. Громкость нарастала, в квартиру стекались все новые люди, кучка парней рядом со мной грянула хохотом:

– И тут, короче, автобус начинает отъезжать, а Кев высовывается из верхнего окна с дорожным конусом у рта и через него орет копам: “На колени перед Зодом!”[24]

Кто-то отодвинул кофейный столик, освободив место перед камином; еще кто-то выпихивал вперед Салли Хирн – запевать. Салли как положено поломалась, но, стоило кому-то налить ей капельку виски – смочить горло, затянула: “Жили в Киммидже три ладные подружки”. “Подружки…” – эхом отозвалось полкомнаты. Любая вечеринка в моем детстве начиналась с таких же песнопений, а мы с Рози, Мэнди и Джером прятались под столами, чтобы нас всем скопом не уложили в чьей-нибудь детской спальне. Теперь в лысину Джера можно было смотреться, как в зеркало для бритья.

Я оглядывал комнату и думал: “Кто-то из них”. Он бы такое ни за что не пропустил. Это бросилось бы в глаза, а мой приятель здорово владел собой и не высовывался. Сейчас этот кто-то пил наше бухло, предавался слезливым воспоминаниям и подпевал Салли.

Кореша Кевина продолжали гоготать; двое уже еле дышали.

– …Мы, наверно, минут десять уссывались, да? И только потом сообразили, что со страху прыгнули в первый попавшийся автобус и ни хрена не знаем, куда едем…

– И если где начнется заварушка, я без сомненья была круче всех…

Даже ма – заплаканная, то и дело промокающая нос платочком, надежно зажатая на диване между тетей Консептой и ее кошмарной подругой Ассумптой – и та подпевала, поднимая стакан и боевито выпятив все подбородки. На уровне колен носилась ватага принаряженных детей, вцепившихся в шоколадные печенья и бдительно выглядывающих, не решит ли кто, что для них уже слишком поздно. С минуты на минуту они попрячутся под стол.

– Ну, мы вылезли из автобуса – походу, где-то в Райтмайнсе, а вечеринка-то в Крамлине, – теперь фиг доберемся. А Кевин говорит: “Парни, вечер пятницы, кругом студенты, где-нибудь должна быть вечеринка…”

Комната нагревалась. Пахло богато, бесшабашно и знакомо: горячим виски, дымом, парфюмом для особых случаев и потом. Салли между куплетами подобрала юбку и отбила чечетку перед камином. Получалось у нее по-прежнему отпадно.

– Как выпьет пару кружек, заведется…

Парни добрались до самой соли:

– А под утро Кев отправился домой с самой симпотной девчонкой! – Они сложились пополам, взвизгивая от хохота и чокаясь банками за давнишнюю победу Кевина.

Любой коп под прикрытием знает, что нет ничего глупее, чем воображать себя своим среди чужих, но сегодняшняя вечеринка была зашита мне в подкорку задолго до этого урока. Я начал подпевать: “Заведется…” – а когда Салли взглянула в мою сторону, одобрительно подмигнул и приподнял банку.

Она моргнула. Потом отвела глаза и продолжала петь, чуть быстрее:

– Но зато мой милок краше солнца, и я его без памяти люблю…

Насколько мне было известно, я всегда отлично ладил со всеми Хирнами. Не успел я сообразить, в чем дело, как у моего плеча возникла Кармела:

– Слушай, это прекрасно. Когда умру, хочу, чтоб меня тоже так провожали. – Она держала в руке стакан вина со льдом или другой какой-то бурды, а на лице ее застыло выражение одновременно мечтательное и решительное, что появляется, если порядком выпить. – Все эти люди… – Кармела широко взмахнула стаканом, – все эти люди любили нашего Кева. И, по правде говоря, я их не виню. Он был лапочка, наш Кевин. Просто лапочка.

– Он всегда был славным мальчиком.

– Он и вырос прекрасным, Фрэнсис. Жаль, ты не успел узнать его как следует. Мой выводок без ума от него был.

Кармела стрельнула в меня быстрым взглядом, и на секунду мне показалось, что она собирается что-то добавить, но она сдержалась.

– Нисколько не удивлен, – сказал я.

– Даррен однажды сбежал – один-единственный раз, ему было четырнадцать, – так я даже не переживала; я сразу поняла, что он пошел к Кевину. Уж как он убивается, Даррен то есть. Говорит, Кевин единственный из всех нас нормальный был, а теперь вообще незачем в этой семье оставаться.

Даррен с тоской махрового эмо на лице обтирал стены комнаты, теребя рукава мешковатого черного джемпера. Похоже, от расстройства он даже забыл стыдиться своего присутствия здесь.

– Ему восемнадцать, от огорчения винтики поотлетали. Не принимай близко к сердцу.

– Да понятно, он просто расстроен, но… – Кармела вздохнула. – Знаешь, кажется, он в чем-то прав.

– И что? Сумасшествие – семейная традиция, сестренка. С возрастом он оценит ее по достоинству.

Я пытался вызвать у нее улыбку, но она потирала нос и не сводила обеспокоенного взгляда с Даррена.

– Фрэнсис, думаешь, я плохая?

Я рассмеялся.

– Ты? Господь с тобой, Мелли! Мы давненько не общались, но если ты не превратила свой милый домик в бордель, то, по-моему, ты в порядке. Я повидал злодеев на своем веку, и, поверь моему слову, ты к ним не относишься.

– Наверное, это ужасно… – Кармела с сомнением покосилась на стакан в своей руке, словно не понимая, откуда он взялся. – Наверное, не стоит этого говорить, точно не стоит. Но ты ведь мой брат, правда? А братья и сестры для того и нужны?

– Ну конечно. Что ты натворила? Мне придется тебя арестовать?

– Иди ты! Ничего я не натворила. Просто подумала. Только не смейся, ладно?

– И в мыслях не было. Ей-богу.

Кармела недоверчиво взглянула на меня, проверяя, не прикалываюсь ли я, но в конце концов вздохнула и осторожно отпила из стакана – коктейль пах персиковым ароматизатором.

– Я всегда ему завидовала. Кевину. Всегда.

Такого я не ожидал и помедлил с ответом.

– Я и Джеки тоже завидую. И даже тебе раньше завидовала.

– Мне показалось, что ты вполне счастлива, разве нет?

– Да нет, господи, счастлива, конечно. У меня прекрасная жизнь.

– Тогда чему завидовать?

– Не в том дело. Это… Фрэнсис, помнишь Ленни Уокера? Я с ним совсем девчонкой гуляла, еще до Тревора.

– Смутно. У которого морда рябая?

– Ой, перестань. У бедняжки были угри, потом все прошло. Да меня его кожа и не волновала; я так радовалась, что у меня появился парень, страсть как хотела привести его домой и похвалиться перед всеми вами, но, сам понимаешь…

– Понимаю, – сказал я. Никто из нас никого в дом не приводил, даже в тех редких случаях, когда папаше полагалось быть на работе. Мы понимали, что лучше не рисковать.

Кармела быстро огляделась, чтобы убедиться, что никто не слышит.

– Но потом, – сказала она, – мы с Ленни как-то обжимались на Смитс-роуд, и тут па наткнулся на нас по пути из паба. Его от злости аж перекосило! Наорал на Ленни, велел ему убираться, а потом схватил меня за руку и давай хлестать по щекам… А уж костерил меня на чем свет стоит – я таких слов даже повторять не буду… Так и дотащил меня до самого дома и сказал, что еще одна бесстыжая выходка, и он меня в приют отдаст. Видит бог, Фрэнсис, у нас с Ленни дальше поцелуев никогда не заходило. Я ведь еще ничего не знала. – Столько лет прошло, но от одного воспоминания лицо Кармелы пошло неровными красными пятнами. – На этом у нас с Ленни все и кончилось. Потом при встречах он на меня даже не смотрел, слишком стыдно было. Я, конечно, его не винила.

К нашим с Шаем подружкам па относился гораздо благосклонней, если не сказать поощрительно. Еще когда мы с Рози гуляли в открытую, до того как Мэтт Дейли прознал и задал Рози пороху, па со всей дури хлопнул меня по спине и оскалился в скотской ухмылке, от которой у меня сводило скулы: “Младшая Дейли, а? Молодец, сынок, девчонка – пальчики оближешь. Ну и буфера у нее, господи. Ты их, поди, уже потискал?”

– Это было гнусно, Мелли. По-настоящему гнусно.

Кармела глубоко вздохнула и похлопала ладонью по щекам; краснота начала отступать.

– Боже, на что я похожа! Подумают, что у меня приливы начались… Не то чтобы я так уж втрескалась в Ленни; я бы, наверное, все равно скоро с ним рассталась – он ужасно целовался. Только после этого я изменилась. Ты, наверное, не помнишь, но я раньше той еще мелкой нахалкой была, родителям дерзила за здорово живешь. А после – собственной тени стала бояться. Мы с Тревором целый год помолвку обсуждали, прежде чем решились. Он уже и денег накопил на кольцо и все такое, а я упиралась – знала, что придется вечеринку в честь помолвки устроить, обе семьи в одной комнате собрать, и до трясучки этого боялась.

– Я тебя понимаю, – сказал я и на секунду пожалел, что не вел себя поласковей со свиноподобным младшим братом Тревора.

– И у Шая то же самое. Нет, он-то не трусил, и па никогда не вмешивался в его дела с девчонками, но… – Кармела поглядела на Шая, который стоял с банкой в руке, опершись на кухонный косяк и наклонившись к самому лицу Линды Дуайер. – Помнишь, как он сознание потерял? Тебе тогда лет тринадцать было.

– Хотел бы забыть, – сказал я.

Веселенький был случай. Па размахнулся врезать маме, сейчас уже и не вспомню за что, а Шай вцепился ему в запястье. Па не любил, когда зарились на его авторитет, и донес эту мысль до Шая, схватив его за горло и шмякнув головой о стену. Шай отключился – наверное, на минуту, но казалось, что на час, – и окосел на остаток вечера. Ма не разрешала отвезти его в больницу – непонятно, кого она боялась: врачей, соседей или и тех и других, но от одной мысли об этом она впала в форменную истерику. Я всю ночь провел, глядя, как Шай спит, уверял Кевина, что Шай не умрет, и гадал, что делать, если все-таки умрет.

– После этого Шай изменился, жестче стал, – сказала Кармела.

– Он и до этого не был белым и пушистым.

– Вы двое никогда не ладили, но, честное слово, Шай был нормальным. Мы с ним иногда болтали по душам, и учился он отлично… А после того случая замкнулся.

Салли дошла до эффектной концовки: “А пока у моей мамы поживем!” Грянули одобрительные возгласы и аплодисменты. Мы с Кармелой машинально захлопали. Шай поднял голову и оглядел комнату. На миг он стал похож на пациента ракового корпуса: серый и изможденный, с глубоко запавшими глазами. Потом снова заулыбался какой-то истории Линды Дуайер.

– А при чем тут Кевин? – спросил я.

Кармела глубоко вздохнула и сделала еще один крошечный глоток фальшивых персиков. Судя по ее поникшим плечам, она вступала в меланхолическую стадию.

– При том, что потому я ему и завидовала. Кевин и Джеки… да, им тоже нелегко пришлось, но с ними не происходило ничего такого, что изменило бы их навсегда. Мы с Шаем об этом позаботились.

– И я.

– Да, и ты, – подумав, подтвердила Кармела. – Но мы и за тобой старались присматривать – правда старались, Фрэнсис. Я всегда считала, что с тобой все в порядке. У тебя хотя бы хватило духу уйти. Ну и Джеки рассказывала, что у тебя все отлично… Я думала, ты успел выбраться вовремя, пока с ума не свихнулся.

– Я был к этому близок, – сказал я. – Но не вышло.

– Я и не подозревала, пока ты в тот вечер, в пабе, не сказал. Мы старались для тебя изо всех сил, Фрэнсис.

Я улыбнулся ей. Лоб Кармелы покрывала сеть маленьких тревожных морщинок – от постоянного беспокойства за всех вокруг.

– Я знаю, милая. Никто бы не справился лучше тебя.

– Видишь теперь, почему я завидовала Кевину? Они с Джеки умеют быть счастливыми, а я такой только в детстве была. Зла я ему не желала, боже упаси. Я просто смотрела на него и хотела быть такой же.

– Мелли, это не делает тебя плохой, – мягко сказал я. – Ты же не срывалась на Кевине, никогда в жизни не делала ему гадостей, всегда о нем заботилась. Ты была ему хорошей сестрой.

– Все равно это грех, – сказала Кармела. Она удрученно оглядывала комнату, самую малость покачиваясь на парадных своих каблуках. – Зависть. Даже подумать о таком грешно, ты и сам знаешь. “Благословите меня, отец, ибо я согрешила мыслью, словом, делом и неисполнением долга…” Как мне теперь исповедоваться? Кевин-то умер. Я сгорю со стыда.

Я приобнял ее, слегка сжав плечо. На ощупь она была мягкой и уютной.

– Послушай, милая, я тебе точно гарантирую, что ты не попадешь в ад за зависть к брату. Скорее наоборот, Бог начислит тебе дополнительных очков за то, что ты так с ней борешься.

– Наверное… – машинально сказала Кармела (привыкла за годы потакать Тревору), но, судя по голосу, мои доводы ее не убедили. На секунду мне показалось, что я каким-то образом ее подвел. Потом она подхватилась и напрочь забыла обо мне:

– Господь милосердный, что это у Луизы – банка? Луиза! Ну-ка, иди ко мне!

Луиза выпучила глаза и с быстротой молнии исчезла в толпе. Кармела рванулась за ней.

Я отодвинулся поглубже в угол и остался стоять. Комната снова менялась. Святоша Томми Мерфи затянул “Былые времена” голосом, который некогда отдавал торфяным дымом и медом. Возраст добавил его пению хрипотцы, но Святошу по-прежнему заслушивались, обрывая разговоры на полуслове. Женщины подняли стаканы и закачались плечом к плечу, дети прижались к родительским ногам и слушали, засунув палец в рот; даже приятели Кевина приглушили свой обмен байками до полушепота. Святоша Томми закрыл глаза и запрокинул голову к потолку. “Взращен я был на песнях, на сказах о героях, на былях и легендах о Дублине былого…”

Нора слушала, прислонившись к оконной раме, и у меня чуть не остановилось сердце – так похожа она была на Рози, на ее темную, неподвижную, недостижимую тень с печальными глазами.

Я поскорее отвел взгляд и заметил у алтаря – Иисус и Кевин – миссис Каллен, маму Мэнди, она увлеченно беседовала с Вероникой Кротти, у которой, похоже, так и не прошел круглогодичный кашель. Когда я был подростком, мы с миссис Каллен ладили; она любила посмеяться, а я всегда умел ее рассмешить. Но на этот раз, когда я поймал ее взгляд и улыбнулся, она подпрыгнула как укушенная, схватила Веронику за локоть и с удвоенным напором зашептала ей на ухо, украдкой поглядывая в мою сторону. Каллены никогда не умели притворяться. Тут у меня и закрался вопрос, почему Джеки не подвела меня к ним поздороваться, когда я только приехал.

Я отправился на поиски Деса Нолана, брата Джули, с которым я когда-то дружил и которого мы с Джеки умудрились пропустить во время нашего мини-турне. При виде меня лицо Деса уморительно вытянулось, только мне было не до смеха. Он пробормотал что-то невпопад, показал на свою банку пива, которая не показалась мне пустой, и прошмыгнул в кухню.

Джеки я обнаружил загнанной в угол – на уши ей сел наш дядя Берти. Я изобразил на лице угрозу нервного срыва, вырвал Джеки из дядиных потных тисков, утащил ее в спальню и захлопнул за нами дверь. Комната теперь была персикового цвета, и все поверхности были заставлены фарфоровыми безделушками – довольно недальновидно с маминой стороны. Пахло сиропом от кашля и еще какой-то микстурой покрепче.

Джеки повалилась на кровать.

– Боже, – выдохнула она, обмахиваясь и отдуваясь. – Большущее спасибо. Господи, злословить, конечно, нехорошо, но неужели он не мылся с самого рождения?

– Джеки, что происходит?

– В каком смысле?

– Половина присутствующих со мной не разговаривают, даже в глаза не смотрят, зато им есть что сказать, когда они думают, что я не вижу. Что за дела?

Джеки состроила гримаску, одновременно невинную и хитрющую, как ребенок по уши в отмазках и шоколаде.

– Тебя ведь давно не было. Они тебя двадцать лет не видели, вот и дичатся.

– Хрень. Это потому что я копом стал?

– Ой, нет. Ну, может, чуточку, но… Да брось ты, Фрэнсис! Это ж чистой воды паранойя!

– Джеки, я должен знать, что происходит. Я серьезно. Не надо крутить мне мозги.

– Господи, да расслабься ты, я тебе не подозреваемая. – Джеки встряхнула банку. – Не знаешь, сидр еще остался?

Я сунул ей едва початую банку “Гиннесса”.

– Итак, – поторопил я сестру.

Джеки вздохнула, вертя банку в руках.

– Ты же знаешь Фейтфул-Плейс. Хоть намек на скандал…

– …и все налетят, как стервятники. Значит, сегодня я на десерт, так?

Она скованно пожала плечами.

– Рози убили в ночь, когда ты уехал. Кевин умер через две ночи после твоего возвращения. И ты отговаривал Дейли обращаться к копам. Некоторые… – Она осеклась.

– Скажи, что ты шутишь, Джеки. Скажи, что Фейтфул-Плейс не считает меня убийцей Рози и Кевина.

– Не вся Фейтфул-Плейс, только некоторые. По-моему, – Фрэнсис, послушай, – по-моему, они сами в это не верят, а болтают для красного словца: тебя не было, потом ты стал копом и все такое. Не обращай внимания, им просто острых ощущений не хватает.

Я вдруг заметил, что еще держу в руке пустую банку из-под сидра, хотя и смял ее в искореженный комок. Такого можно было ожидать от Снайпера, от остальных жеребцов из Убийств, даже от некоторых из Спецопераций, но чтоб родная улица…

Джеки с беспокойством смотрела на меня.

– Понимаешь, о чем я? И потом, иначе получается, что Рози убил кто-то из местных. Люди не хотят думать…

– Я сам местный.

Повисла тишина. Джеки робко потянулась к моей ладони; я отдернул руку. Темная комната казалась пугающей, по углам сгустились тени. За стеной, в гостиной, люди вразнобой подпевали Святоше Томми: “Я старше стал и жестче, в уме от пива туман, меняется и Дублин; всему удел один…”

– Люди бросались такими обвинениями тебе в лицо, и ты пустила их в этот дом?

– Не будь глупее, чем ты есть, – разозлилась Джеки. – Мне никто слова не сказал, у кого наглости хватит? Я бы их по стенке размазала. Только намеки. Миссис Нолан сказала Кармеле, что ты всегда в центре событий, Салли Хирн напомнила маме, что ты всегда заводился с пол-оборота, нос Живчику разбил…

– Черт, да он доставал Кевина, за что и огреб от меня. Нам от силы лет десять тогда было.

– Я знаю. Не обращай внимания, Фрэнсис. Не доставляй им такого удовольствия. Дураки, да и только. Вроде уже наелись скандалов досыта, так нет, всегда хочется еще. Фейтфул-Плейс!

– Ага, – сказал я. – Фейтфул-Плейс.

Пение за стеной становилось громче и громче, все больше народу подтягивали, кое-кто даже в лад: “Динь-динь колокольчик, спустилась темнота, я вспоминаю Дублин в былые времена…”

Я откинулся к стене и провел ладонями по лицу. Джеки искоса поглядывала на меня и тянула “Гиннесс”. Наконец она нерешительно спросила:

– Обратно-то пойдем или как?

– Ты не спросила Кевина, о чем он хотел со мной поговорить?

Лицо Джеки вытянулось.

– Ох, Фрэнсис, прости – я бы спросила, но ты ведь сказал…

– Я знаю, что сказал.

– Он до тебя так и не дозвонился?

– Нет, – сказал я. – Не дозвонился.

Мы снова помолчали.

– Фрэнсис, прости, пожалуйста, – повторила Джеки.

– Ты не виновата.

– Нас будут искать.

– Знаю. Дай мне еще минуту, и пойдем.

Джеки протянула мне банку.

– К черту, – сказал я. – Мне нужно что-нибудь посерьезней.

Когда-то мы с Шаем прятали от Кевина сигареты под отставшей половицей у окна; само собой, нычку нашел и папаша, приспособил для себя. Я вытащил полупустую чекушку водки, хорошенько отхлебнул и предложил Джеки.

– Божечки, – изумленно ахнула она. – Ну а чего бы и нет…

Она взяла у меня бутылку, благовоспитанно отпила глоточек и поправила пальцем помаду.

– Другое дело. – Я сделал последний хороший глоток и сунул бутылку обратно в тайник. – Вот теперь пойдем навстречу линчевателям.

В этот момент звуки за стеной изменились. Пение оборвалось; секундой позже стих гул разговоров. Низкий мужской голос рявкнул что-то злобное, о стену грохнул стул, и тут взвыла ма – нечто среднее между банши и автомобильной сигнализацией.

Па и Мэтт Дейли бодались подбородками в центре гостиной. Ма, в забрызганном сверху донизу лавандовом прикиде, продолжала разоряться:

– Так я и знала, скотина ты эдакая, так и знала! Всего один вечер, больше я ни о чем не просила…

Остальные отшатнулись к стенам, чтобы не попасть под раздачу. Я через всю комнату поймал взгляд Шая – словно притянулись два магнита, – и мы принялись продираться сквозь толпу зевак.

– Сядь, – сказал Мэтт Дейли.

– Па, – позвал я отца, тронув его за плечо.

Он меня даже не заметил.

– Не смей мне указывать в моем собственном доме!

– Па, – позвал с другого бока Шай.

– Сядь, – негромко и яростно повторил Мэтт Дейли. – Не устраивай сцен.

Па рванул вперед. По-настоящему полезные навыки не пропадают никогда: я бросился на него так же мгновенно, как Шай, пальцы привычно сомкнулись, спина напряглась в готовности, но тут па перестал сопротивляться и колени его подогнулись. Я покраснел до корней волос от жгучего стыда.

– Уберите его отсюда, – презрительно проговорила ма. Кучка женщин с кудахтаньем обступила ее, кто-то вытирал ей блузку салфеткой, но она от ярости ничего не замечала. – Вали, убирайся в свою канаву, тебе там самое место, зря я тебя из грязи вытащила – на поминках родного сына, ублюдок, никакого уважения…

– Сука! – взревел па через плечо, пока мы аккуратно выпроваживали его за дверь. – Паршивая сраная дырка!

– Во двор, – резко сказал Шай. – Пусть Дейли через парадную дверь выходят.

– Имел я Мэтта Дейли, – заявил нам па, пока мы спускались по лестнице. – И Тесси Дейли тоже. И вас обоих имел. Из вас троих только Кевин чего-то стоил.

Шай отрывисто рассмеялся неприятным хриплым смехом. Он выглядел до предела измотанным.

– Тут ты, пожалуй, прав.

– Лучший из всех. Мальчонка мой голубоглазенький!.. – Па заплакал.

– Ты хотел знать, как он? – спросил меня Шай. Мы встретились взглядами через папашину голову, и глаза брата пылали как газовые горелки. – Вот и гляди. Наслаждайся. – Он ловко подцепил заднюю дверь ногой, открыл ее, свалил папашу на нижнюю ступеньку и шагнул вверх по лестнице.

Па с наслаждением заходился рыданиями, изредка сетуя на несправедливость жизни и даже не пытаясь подняться. Я прислонился к стене и закурил. Тусклое оранжевое зарево, льющееся непонятно откуда, придавало саду колючести, в стиле фильмов Тима Бёртона. Сарай, раньше служивший сортиром, стоял на месте, только потерял пару досок и накренился под невозможным углом. За моей спиной хлопнула передняя дверь: Дейли отправились домой.

Через какое-то время па сбился с мысли, а может, задница замерзла. Он приглушил волынку, вытер нос рукавом и, скривившись, поудобнее устроился на ступеньке.

– Дай закурить.

– Скажи “пожалуйста”.

– Я сказал, дай отцу закурить.

– А, к черту! – Я протянул ему сигарету. – На доброе дело никогда не жалко. Получишь рак легких – чем не резон.

– Ты всегда был наглым маленьким засранцем, – сказал па, но сигарету взял. – Надо было спустить твою мамашу с лестницы, когда она сказала, что на сносях.

– Да ты наверняка и спустил.

– Брехня. Я никого из вас пальцем не трогал – только если напрашивались.

Его так трясло, что не удавалось прикурить. Я сел на крыльцо рядом с ним, взял зажигалку. От него несло застарелым никотином и застарелым пивом с пикантной ноткой джина. Все мои спинные нервы по-прежнему защемляло от одного его присутствия. Разговоры, доносящиеся из окна над нами, постепенно, с перебоями, набирали обороты.

– Что у тебя со спиной? – спросил я.

Па выпустил огромный клуб дыма.

– Не твое дело.

– Просто разговор поддерживаю.

– Ты никогда не болтал попусту. Я не тупой. Не надо со мной так.

– Я никогда тебя тупым и не считал, – искренне ответил я. Если бы па немного больше времени потратил на образование и немного меньше на пьянки, он бы кого хочешь обскакал. Когда мне было лет двенадцать, мы в школе проходили Вторую мировую. Учитель – злобный мелкий сученыш – считал, что дети бедняков слишком пустоголовы, чтобы понять такие сложные темы, и даже не пытался объяснить. Па, по случайному совпадению трезвый на той неделе, усадил меня в кухне, нарисовал на скатерти схемы карандашом, расставил оловянных солдатиков Кевина заместо армий и все мне растолковал – так ясно и живо, что я до сих пор помню все до мелочей, как будто кино посмотрел. Одна из многих бед отца в том, что ему хватает ума понять, как бесповоротно он просрал свою жизнь. Лучше бы был тупым как пробка.

– А тебе на кой сдалась моя спина?

– Любопытно. Если придется скидываться на дом престарелых, хотелось бы знать заранее.

– Я тебя ни о чем не просил. И ни в какой дом престарелых не поеду. Лучше застрелиться.

– Разумно. Не слишком затягивай.

– Не дождетесь.

Он снова глубоко затянулся и наблюдал за струйками дыма, клубившимися из его рта.

– Из-за чего там все, в доме? – спросил я.

– То да сё. Мужские дела.

– И что это значит? Мэтт Дейли угнал твоих овец?

– Не стоило ему приходить в мой дом. Тем более сегодня.

Ветер шнырял по дворам, терся о стены сарая. На мгновение перед моими глазами возник Кевин – еще прошлой ночью он лежал, лилово-белый, с разбитой головой, в темноте, в четырех дворах отсюда. Я не разозлился, только почувствовал неимоверную тяжесть – будто вешу двести стоунов, будто придется сидеть здесь всю ночь напролет, поскольку подняться с этого крыльца самому мне не светит.

– Помнишь ту грозу? – чуть погодя спросил па. – Тебе лет пять-шесть тогда было, и я тебя с твоим братом во двор вытащил. У вашей мамы чуть припадок не сделался.

– Ага, помню.

Был жаркий, как в духовке, летний вечер из тех, когда нечем дышать и безобразные ссоры начинаются на пустом месте. Когда грянул первый удар грома, па с раскатистым хохотом облегчения сгреб одной рукой Шая, другой – меня и двинул вниз по лестнице под яростный мамин визг у нас за спиной. Он поднял нас, чтобы мы поглядели на вспышки молнии над дымовыми трубами, и велел не бояться грома – это просто молния нагревает воздух быстро, как взрыв; и не бояться мамы, которая высунулась из окна и пронзительно верещала. Когда нас наконец накрыло пологом дождя, па запрокинул голову к пурпурно-серому небу и закружил нас по пустой улице. Мы с Шаем визжали от восторга, вылитые звереныши, огромные теплые капли дождя хлестали по лицам, гром сотрясал землю и перекатывался из папашиных костей в наши.

– Хорошая была гроза, – сказал па. – И ночь хорошая.

– Я помню запах. И вкус, – сказал я.

– Ага. – Он в последний раз затянулся и бросил окурок в лужу. – Знаешь, в ту ночь я хотел забрать вас двоих и свалить. Уйти в горы с концами. Палатку и ружье где-нибудь украли бы, питались бы добычей от охоты. И никакие бабы нас бы не пилили, не тыркали нас, какие мы плохие, никто не угнетал бы рабочего человека. Вы были отличные ребята, ты и Кевин; крепкие ребята, способные на все. Наверное, мы здорово бы жили.

– Той ночью были я и Шай, – сказал я.

– Ты и Кевин.

– Не. Я был такой мелюзгой, что ты мог меня поднять. Значит, Кевин был грудничком, а может, вообще еще не родился.

Па поразмыслил.

– Ну и хер с тобой. Знаешь, что ты сейчас сделал, мелкий говнюк? Отнял у меня лучшее воспоминание о покойном сыне. А на черта?

– У тебя нет настоящих воспоминаний о Кевине, потому что к тому времени, как он родился, твои мозги превратились в пюре. Если желаешь объяснить, каким боком это моя вина, я весь внимание.

Па набрал воздуху, собираясь обрушить на меня поток ругательств, но зашелся в таком приступе кашля, что чуть не рухнул с крыльца. Мне вдруг стало тошно от нас обоих. Последние десять минут я нарывался на удар в морду и только сейчас сообразил, что выбрал противника не по размерам. До меня дошло, что еще три минуты в этом доме, и я окончательно рехнусь.

– На! – Я протянул отцу еще одну сигарету. Говорить он не мог, но взял ее трясущейся рукой. – Наслаждайся, – добавил я и ушел.

В доме снова заливался Святоша Томми. Вечер дошел до стадии, когда люди переключаются с “Гиннесса” на спиртное и начинают воевать с Британией. “Не плачет волынка, молчит барабан боевой, но долина с зарей ожила; то над Лиффи-рекой, над туманной росой церковные звонят колокола…”

Шай исчез, испарилась и Линда Дуайер. Кармела, присев на подлокотник дивана, мурлыкала про себя, одной рукой обнимая полусонную Донну, а другую положив на мамино плечо.

– Па во дворе, – тихо сказал я на ухо Кармеле. – Вы бы проведали, как он там, ладно? Мне пора.

Кармела дернула головой от неожиданности, но я приложил палец к губам и кивнул на маму:

– Ш-ш-ш. Скоро увидимся. Обещаю.

Я ушел, пока мне не наговорили чего-нибудь еще. На темной улице горело только одно окно в доме Дейли и еще одно – в квартире косматых студентов; все остальные или спали, или сидели у нас. Голос Святоши Томми, приглушенный и помолодевший, доносился через освещенное окно нашей гостиной: “Назад через долину я скакал, и сердце рвала мне беда: бесстрашных орлов отчий край потерял, не вернутся они никогда…” Голос следовал за мной до самого конца Фейтфул-Плейс. Даже свернув на Смитс-роуд, я, казалось, слышал рвущее душу пение Святоши Томми сквозь шум проезжающих машин.

13

Я сел в машину и поехал в Далки. На темной и до жути тихой улице в этот поздний час все уже сладко спали под одеялами из гагачьего пуха. Я припарковался под изысканно подстриженным деревом и какое-то время посидел, глядя на окно спальни Холли и вспоминая ночи, когда поздно возвращался с работы в этот дом, по-хозяйски парковался на подъездной дорожке и бесшумно поворачивал ключ в замке. Оливия оставляла мне что-нибудь на барной стойке: изобретательные сэндвичи, записочки – и то, что нарисовала днем Холли. Я ел сэндвичи за стойкой, разглядывал рисунки при свете, падавшем в кухонное окно, и слушал звуки в доме, окутанном тишиной: гудение холодильника, ветер по карнизам, легкое дыхание моих девочек. Потом я писал что-нибудь для Холли – пусть упражняется в чтении (ПРИВЕТ, ХОЛЛИ! ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ ТИГР. НАРИСУЕШЬ МНЕ СЕГОДНЯ МЕДВЕДЯ? ОБОЖАЮ, ПАПА.) – и целовал ее на ночь по пути в спальню. Холли спит, распластавшись на спине, и занимает все возможное пространство. Лив, по крайней мере, тогда спала, свернувшись клубком и оставив место для меня. Когда я забирался в кровать, она бормотала что-то, прижималась ко мне спиной и пыталась нащупать мою ладонь, чтобы я ее обнял.

Сначала я позвонил на мобильник Оливии, чтобы не будить Холли. Когда три раза подряд включилась голосовая почта, я перезвонил на домашний.

Оливия схватила трубку с первого гудка.

– Ну что, Фрэнк?

– Мой брат умер, – сказал я.

Молчание.

– Мой брат Кевин. Его тело нашли сегодня утром.

Через мгновение загорелась лампа у ее кровати.

– Боже, Фрэнк. Мне так жаль. Но как же так… Как он…

– Я под окном, – сказал я. – Пустишь меня?

Снова молчание.

– Я не знаю, куда еще мне пойти, Лив.

– Подожди минутку, – на полувздохе сказала она и повесила трубку. За занавесками спальни задвигалась тень – вдела руки в рукава, пригладила волосы.

Она подошла к двери в потертом белом халате, из-под которого выглядывала синяя трикотажная ночнушка, – значит, я хотя бы не вырвал ее из жарких объятий Дерьми. Оливия приложила палец к губам и умудрилась затащить меня на кухню, даже не прикоснувшись.

– Что произошло?

– В конце нашей улицы есть заброшенный дом. Тот же, где мы нашли Рози.

Оливия подтянула к себе табурет и положила руки на стойку, приготовившись слушать, но я не мог сидеть. Я продолжал мерить кухню быстрыми шагами, не в силах остановиться.

– Кевина нашли сегодня утром на заднем дворе. Он выпал из окна верхнего этажа. Сломал шею.

Я заметил, как дрогнуло ее горло, когда она сглотнула. Уже четыре года я не видел ее волосы распущенными – она распускает их только перед сном, – и реальность снова с размаху шарахнула меня по костяшкам пальцев.

– Тридцать семь лет, Лив. Полдюжины подружек, все никак не мог остепениться. Большой Барьерный риф хотел повидать…

– Боже святый, Фрэнк. Это… Как?..

– Упал, выпрыгнул, кто-то вытолкнул – выбирай. Не знаю, какого черта он вообще забыл в том доме, а уж тем более – как выпал из окна. Я не знаю, что делать, Лив. Не знаю.

– А тебе надо что-то делать? Расследование разве не ведется?

Я рассмеялся.

– О да, еще как. Дело пошло в убойный отдел – не то чтобы что-то указывало на убийство, но из-за связи с делом Рози: то же место, временные рамки. Теперь все в руках Снайпера Кеннеди.

Лицо Оливии еще больше замкнулось. Она знает Снайпера и не слишком его жалует – а может, ей не слишком нравится, каким становлюсь в его обществе я.

– И он тебя устраивает? – вежливо спросила она.

– Нет. Не знаю. Сначала я подумал – ага, чудненько, могло быть куда хуже. Знаю, Лив, Снайпер – огромная заноза в заднице, но он не сдается, и сейчас это как раз то, что нужно. Вся история с Рози – беспросветный висяк; девять из десяти ребят из убойного похоронили бы дело в архиве, моргнуть не успеешь, и занялись бы делами, где есть хоть капля надежды найти убийцу. Снайпер бы так не поступил. Мне казалось, это хорошо.

– Но теперь?..

– Теперь… Лив, этот гребаный питбуль далеко не так умен, каким себя воображает, но если вцепится во что, то уж не отпустит, даже если вцепился совсем не туда. И теперь…

Я остановился. Прислонился к мойке, провел ладонями по лицу и через пальцы глубоко вдохнул открытым ртом. Экологичные лампы разгорелись, и кухня стала ярко-белой, жужжащей и опасной.

– Лив, они скажут, что Рози убил Кевин. У Снайпера это на лбу написано. Он так думает, только вслух пока не говорит. Они скажут, что Кев убил Рози и покончил с собой, когда решил, что к нему подбираются.

Оливия поднесла кончики пальцев ко рту.

– Боже. Почему? Они… С чего… Почему?

– Рози оставила записку – то есть половину записки. Вторую половину нашли у Кевина в кармане. Тот, кто вытолкнул его из окна, мог подложить ее Кеву в карман, но Снайпер считает иначе – он ухватился за очевидное объяснение. Удобная двойная разгадка: дело закрыто без всяких допросов, ордеров, судов и прочей свистопляски. Зачем усложнять жизнь?

Я наконец отлип от мойки и снова принялся вышагивать по кухне.

– Он из Убийств. А Убийства – сборище гребаных кретинов, которые видят только то, что разложено у них под носом; попроси их посмотреть хоть на дюйм в сторону – хоть раз в их чертовой жизни, – они растеряются. В Спецоперациях они бы и дня не протянули.

Оливия разгладила длинную прядь пепельно-золотистых волос и натянула ее между пальцами.

– Я полагаю, чаще всего самое простое объяснение – самое верное, – сказала она.

– Ага. Верно. Отлично. Согласен. Но, Лив, в этот раз все не так. В этот раз простое объяснение – чертова ересь.

Несколько секунд Оливия молчала, и я задумался, не догадалась ли она, на кого указывало простое объяснение, пока Кевин не нырнул из окна.

– Ты ведь давно с Кевином не виделся, – заговорила она, осторожно подбирая слова. – Ты точно уверен, что…

– Да, да, да! Совершенно уверен. Последние несколько дней я провел с ним. Он остался тем же парнем, которого я знал с детства. Стрижка помодней, раздался на пару дюймов во все стороны, но в остальном тот же парень, ошибиться невозможно. Я знаю все самое важное, что стоит о нем знать, и он не был ни убийцей, ни самоубийцей.

– Ты пытался объяснить это Снайперу?

– Конечно, пытался. Как об стенку горох. Он не хотел слышать, а значит, не слышал.

– А если поговорить с его начальником? Он послушает?

– Нет, конечно. Станет только хуже. Снайпер уже предупредил меня, чтобы я не путался под ногами, и будет следить, чтоб я не совался куда не надо. Если я полезу через его голову и попытаюсь вмешаться – чего доброго, во вред его драгоценному проценту раскрываемости, – он только упрется. Так что мне делать, Лив? Что? Что мне делать?

Оливия задумчиво смотрела на меня непостижимыми серыми глазами.

– Фрэнк, возможно, лучшее, что можно сделать, – это отступить, хотя бы ненадолго. Что бы ни говорили, Кевину это уже не повредит. А когда пыль осядет…

– Нет. Ни за что. Я не собираюсь стоять и смотреть, как его превращают в козла отпущения только потому, что он умер и не может дать сдачи. Я, черт подери, дам сдачи за него.

– Папа? – тихонько окликнула меня Холли.

Мы с Оливией подскочили. Холли, в великоватой ночнушке с Ханной Монтаной, стояла на пороге, держась за дверную ручку и поджимая пальцы ног на холодных плитках пола.[25]

– Иди спать, милая, – быстро сказала Оливия. – Маме с папой нужно поговорить.

– Ты сказал, кто-то умер. Кто умер?

О господи…

– Все в порядке, милая, – сказал я. – Просто человек, которого я знал.

Оливия подошла к ней:

– Ночь на дворе. Иди спать. Утром поговорим.

Она попыталась развернуть Холли к лестнице, но та вцепилась в дверную ручку и уперлась.

– Нет! Папа, кто умер?

– В постель. Сейчас же. Завтра мы…

– Нет! Я хочу знать!

Рано или поздно объяснять все равно бы пришлось. Слава богу, Холли уже знает про смерть: золотая рыбка, хомячок, дедушка Сары. Этот разговор меня бы окончательно добил.

– У нас с твоей тетей Джеки есть брат, – начал я, пусть будет по одному давно потерянному родственнику за раз. – Был. Он умер сегодня утром.

Холли уставилась на меня:

– Твой брат? – Ее голос чуть дрогнул. – То есть мой дядя?

– Да, детка. Твой дядя.

– Который?

– Не из тех, кого ты знаешь. Это мамины братья. А то был твой дядя Кевин. Ты его никогда не встречала, но думаю, что вы бы подружились.

На секунду синие глаза расширились; потом лицо Холли сморщилось, она запрокинула голову и завизжала диким криком, полным чистой боли.

– Не-е-е-ет! Нет, мама, мамочка, нет…

Крик перешел в бурные, надрывные рыдания, и Холли уткнулась лицом в живот Оливии. Лив опустилась на колени и обхватила дочку руками, бормоча что-то утешительное.

– Почему она плачет? – спросил я с искренним недоумением. Последние несколько дней затормозили мне мозги до черепашьей скорости. Только перехватив быстрый взгляд Оливии, украдчивый и виноватый, я сообразил, что дело нечисто.

– Лив, – сказал я. – Почему она плачет?

– Не сейчас. Ш-ш-ш, милая, все в порядке…

– Не-е-ет! Не в порядке!

Ребенок был прав.

– Нет, давай сейчас. Какого хрена она плачет?

Холли подняла мокрое, красное лицо от плеча Оливии.

– Дядя Кевин! – закричала она. – Он показал мне “Супербратьев Марио” и хотел повести нас с тетей Джеки на представление!

Она пыталась сказать что-то еще, но тут ее накрыла новая волна рыданий. Я тяжело опустился на табурет. Оливия прятала глаза и укачивала Холли, гладя по голове. Я бы тоже не отказался, чтобы меня так утешили, – желательно кто-нибудь с громадной грудью и густой пеленой волос.

Постепенно Холли выбилась из сил и перешла к стадии задыхающихся всхлипов; Лив аккуратно повела ее наверх, спать. Глаза Холли уже закрывались. Пока они были наверху, я нашел в винном шкафу бутылку приличного кьянти и откупорил ее – с моим уходом Оливия перестала держать в доме пиво. Потом я сел на табурет, закрыл глаза и прислонился головой к стене, слушая, как в детской успокаивающе воркует Оливия, и пытаясь вспомнить, доводилось ли мне когда-нибудь так злиться.

– Что ж… По-моему, мне полагается объяснение, тебе так не кажется? – любезно спросил я, когда Оливия вернулась.

Она успела облачиться в доспехи аппетитной мамочки – модные джинсы и кашемировый свитер карамельного оттенка – и напустила на себя уверенный вид.

Оливия взглянула на мой бокал, деликатно приподняв брови.

– Похоже, бокал вина тебе тоже полагается.

– И не один, а несколько. Я только начал.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я не позволю тебе ночевать здесь, если ты слишком напьешься, чтобы сесть за руль.

– Лив, – сказал я, – в других обстоятельствах я бы с радостью покружил с тобой вокруг до около, но сегодня предупреждаю: я не намерен отклоняться от сути. Откуда Холли знает Кевина?

Оливия начала собирать волосы в хвост, наматывая резинку ловкими быстрыми движениями, – видимо, решила вести себя невозмутимо, спокойно и собранно.

– Я разрешила Джеки их познакомить.

– Поверь мне, с Джеки я еще поговорю. Я еще могу понять, что тебе хватило наивности вообразить, будто это отличная идея, но Джеки нет оправданий. Она Холли только с Кевином познакомила или со всей чертовой семейкой Аддамс? Лив, скажи, что только с Кевином. Пожалуйста.

Оливия сложила руки на груди и прижалась спиной к стене, встав в знакомую мне боевую стойку.

– С дедушкой и бабушкой, с дядями, тетей и кузенами.

Шай. Моя мать. Мой отец. Я никогда не бил женщин и понял, что близок к этому, только заметив, что изо всех сил сжимаю мягкое сиденье табурета.

– Джеки вечерами водила ее к ним на чай после школы. Она встречалась со своей семьей, Фрэнк. Это не конец света.

– С моей семьей не встречаются, а открывают военные действия. В бронежилете и с огнеметом. И сколько же вечеров Холли провела с моей семьей?

– Я не считала. – Оливия пожала плечами. – Двенадцать, пятнадцать. Может, двадцать.

– И давно это продолжается?

Ее веки виновато дрогнули.

– Около года.

– Ты вынудила мою дочь лгать мне целый год, – сказал я.

– Мы сказали ей…

– Целый год я каждые выходные спрашивал Холли, чем она занималась на неделе, и она меня долбаными баснями кормила.

– Мы сказали ей, что это пока нужно хранить в тайне, потому что ты поругался с семьей. Вот и все. Мы собирались…

– Можешь называть это “хранить в тайне”, “врать”… Черт возьми, как угодно называй. Это в моей семье умеют лучше всего. Это природный талант, божий дар. Я собирался держать Холли как можно дальше от них, надеялся, что она как-то управится с генами и вырастет честным, здоровым, адекватным человеком. Это для тебя чересчур, Оливия? По-твоему, я просил слишком много?

– Фрэнк, ты ее снова разбудишь, если…

– Вместо этого ты бросила ее в самое пекло. И – вуаля! Сюрприз-сюрприз – она начинает вести себя в точности как гребаные Мэкки. Она врет как дышит, а ты поощряешь ее на каждом шагу. Это низко, Лив. Просто низко. Я не встречал ничего ниже, грязнее и подлее.

У Оливии хватило совести покраснеть.

– Мы собирались тебе сказать, Фрэнк. Думали, когда ты увидишь, как хорошо все сладилось…

Я расхохотался так, что Оливия вздрогнула.

– Господи Иисусе, Лив! Ты называешь это “сладилось”? Поправь меня, если я что-то упустил, но, насколько я понимаю, вся эта гнусная хрень далеко не сладилась.

– Ради бога, Фрэнк, мы же не знали, что Кевин…

– Вы знали, что я не хочу и близко подпускать к ней своих родственничков. Разве этого недостаточно? Какого хрена тебе еще надо было знать?

Оливия потупилась, но упрямо выдвинула подбородок – точь-в-точь как Холли. Я снова потянулся к бутылке; Оливия сверкнула глазами, но придержала язык, и я плеснул себе от души, заодно окатив вином изысканную грифельно-серую столешницу.

– Или ты специально – потому что знала, что я категорически против? Неужели ты настолько на меня зла? Ну же, Лив. Я переживу. Давай начистоту. Нравилось делать из меня дурака? Хорошо повеселилась? Неужели ты нарочно забросила Холли в свору буйных психов – просто мне наперекор?

Оливия резко выпрямила спину.

– Не смей! Я никогда не причинила бы вреда Холли, и тебе это известно. Никогда.

– Тогда почему, Лив? Почему? С какой радости тебе померещилось, что это хорошая идея?

Оливия шумно вдохнула и снова взяла себя в руки; практики ей было не занимать.

– Фрэнк, это и ее семья тоже. Она постоянно спрашивала: почему у нее не две бабушки, как у всех ее друзей, есть ли у вас с Джеки братья и сестры, почему она не может их увидеть…

– Брехня. Меня она спросила о моей родне, наверное, раз в жизни.

– Да, и твоя реакция показала ей, что больше спрашивать не надо. Зато она спрашивала меня, Фрэнк. Спрашивала Джеки. Она хотела знать.

– Да кого колышет, чего она хочет? Ей девять лет, она хочет львенка и диету из пиццы и шоколадных драже. Это ты ей тоже дашь? Лив, мы ее родители. Мы должны давать ей то, что для нее хорошо, а не все, что она пожелает.

– Тише, Фрэнк. Ну почему это непременно должно быть для нее плохо? О своей семье ты говорил только, что не хочешь с ними общаться. Ты же не утверждал, что они банда изуверов с топорами. Джеки – прелесть, она всегда была добра к Холли, так вот она сказала, что твои родственники – вполне нормальные люди…

– И ты поверила ей на слово? Джеки живет в собственном счастливом мирке, Лив. Она считает, что Джеффри Дамеру просто[26] не повезло встретить хорошую девушку. С каких пор Джеки решает, как нам воспитывать дочь?

Лив начала что-то отвечать, но я шпарил без остановки, пока она не сдалась и не заткнулась.

– Мне плохо, Лив, физически плохо. Я думал, что хоть в этом могу на тебя положиться, что тут-то ты меня поддержишь. Ты всегда считала, что моя семья тебе не ровня. Так какого дьявола ты решила, что они годятся для Холли?

Оливия наконец вышла из себя.

– Когда я такое говорила, Фрэнк? Когда?!

Я остолбенело глядел на нее. Она побледнела от гнева и, прижимая ладони к двери, тяжело дышала.

– Если ты сам не уважаешь свою семью, если ты их стыдишься, это твоя проблема, а не моя. Не сваливай на меня. Я никогда такого не говорила. Даже не думала так – никогда.

Она резко развернулась, рванула на себя дверь. Замок тихонько щелкнул – если бы не Холли, от грохота содрогнулся бы весь дом.

Я немного посидел, по-идиотски вылупившись на дверь с чувством, что мозговые клетки бухаются друг о друга, как машинки на аттракционе. Потом захватил бутылку с вином, взял второй бокал и пошел за Оливией.

Лив сидела на плетеном диване в зимнем саду, поджав ноги и спрятав руки глубоко в рукава. Она не подняла взгляд, но, когда я протянул ей бокал, выпростала руку и взяла. Я налил нам столько вина, что впору мышек топить, и сел рядом с ней.

По-прежнему шел дождь, непреклонные капли упорно барабанили по стеклу, холодный сквозняк пробивался в какую-то щелку и стелился по комнате, словно дым. Я поймал себя на том, что после стольких лет делаю узелок на память – найти и зашпаклевать щель. Оливия потягивала вино, я наблюдал за ее отражением в бокале. Потемневшие глаза вглядывались во что-то, что видела только она.

– Почему ты мне не рассказала? – спросил я чуть погодя.

Она не повернула головы.

– О чем?

– Обо всем. Для начала – почему ты никогда не говорила, что моя семья тебя не волнует.

Она пожала плечам:

– Ты никогда особо не стремился их обсуждать. Мне казалось, об этом и говорить излишне. Что я могу иметь против людей, которых никогда не встречала?

– Лив, – сказал я, – сделай одолжение, дурочку не включай. Я слишком устал. Мы с тобой сейчас в стране “Отчаянных домохозяек” – в зимнем саду, прости господи. Я далеко не в таких садах вырос. Моя семья больше похожа на героев “Праха Анджелы”. Пока твоя родня попивает кьянти в зимних садах, моя обретается в многоквартирной развалюхе и решает, на какую гончую спустить пособие по безработице.[27]

Ее губы чуть заметно дрогнули.

– Фрэнк, я поняла, что ты из рабочей семьи, стоило тебе открыть рот. Ты никогда не делал из этого тайны. И я все равно с тобой встречалась.

– Ага. Леди Чаттерли любит пожестче.

Горечь в моем голосе застала врасплох нас обоих. Оливия повернулась и посмотрела на меня; в тусклом свете, сочившемся из кухни, ее лицо было узким, печальным и прекрасным, как на иконе.

– Ты ведь никогда так не считал, – сказала она.

– Нет, – признал я, подумав. – Наверное, никогда.

– Я хотела быть с тобой. Только и всего.

– Только и всего – при условии, что моя семья не замаячит на горизонте. Может, я и был тебе нужен, но только не с довеском в виде моего дяди Берти, который обожает соревноваться, кто громче пернет; или моей двоюродной бабки Консепты, которая, сидя в автобусе позади компании иммигрантов, распиналась о том, до чего же они чернявые; или моей кузины Натали, которая отвела своего семилетку в солярий перед его причастием. Лично я, конечно, вряд ли доведу соседей до инфаркта – разве что до легкой аритмии, – но мы оба знаем, как посмотрели бы на мою семейку партнеры твоего папы по гольфу и приятельницы, с которыми обедает твоя мама. Просто классика “Ютюба”.

– Не буду делать вид, что это неправда или что мне никогда не приходило это в голову, – сказала Оливия и замолчала, вертя бокал в руках. – Сначала – да, я считала, что раз ты с ними не общаешься, так проще. Не потому что они недостаточно хороши, только… так проще. Но когда появилась Холли… Фрэнк, она заставила меня по-другому взглянуть на все. Я хотела, чтобы она познакомилась с твоими родственниками. Это ее семья. Это важнее любых соляриев.

Я откинулся на спинку дивана, выпил еще вина и попытался освободить в голове место для новой информации. Вообще-то изумляться было нечему – уж точно не до такой степени. Оливия всегда была для меня полной загадкой, в любой момент наших отношений, и особенно тогда, когда мне начинало казаться, что я отлично ее понимаю.

Когда мы познакомились, она работала юристом в прокуратуре и хотела посадить мелкого барыгу по кличке Кроха, которого замели в ходе облавы отдела по наркотикам; мне же хотелось, чтобы он еще порезвился на свободе, потому что я потратил шесть недель, чтобы стать лучшим дружочком Крохи, и мы не исчерпали всех открывшихся обширных возможностей. Я заглянул в кабинет Оливии, чтобы умаслить ее лично. Мы спорили целый час, я сидел на ее столе, тратил ее время и смешил, а когда стало смеркаться, пригласил ее поужинать, чтобы мы могли продолжить спор в комфортных условиях. Кроха получил несколько лишних месяцев свободы, а я – второе свидание.

Она была необыкновенная: элегантные костюмы и неброские тени для век, безупречные манеры и бритвенно-острый ум, длиннющие ноги, стальной характер и мощная аура неминуемого успеха. О замужестве и детях она думала меньше всего, что, с моей точки зрения, служило залогом хороших отношений. Я тогда выпутывался из очередного романа – седьмого или восьмого по счету, не помню, – который начался бурно, но скатился в болото и истерики примерно через год, когда отсутствие моих серьезных намерений стало очевидным для нас обоих. Если бы таблетки работали без сбоев, та же судьба постигла бы и нас с Лив. Вместо этого нас ждали венчание в церкви по всей форме, свадебный прием в загородном отеле, дом в Далки и Холли.

– Я ни секунды не жалел, – сказал я. – А ты?

Оливия на миг задумалась – то ли над вопросом, то ли над ответом.

– Нет, – наконец сказала она. – Я тоже никогда.

Я протянул руку и накрыл ее ладонь, лежащую на колене. Старенький кашемировый свитер был мягкий, а форму ее руки я помнил, как свою. Я сходил в гостиную, принес плед с дивана и накрыл им плечи Оливии.

– Холли так хотела о них знать, – сказала она, не глядя на меня. – Они ее семья, Фрэнк. Семья – это важно. Холли имеет право.

– А я имею право на свое мнение. Я пока еще ее отец.

– Знаю. Надо было сказать тебе, уважать твои желания. Но… – Оливия покачала головой, не отрываясь от спинки дивана; полутьма наложила под ее закрытые глаза синяки теней. – Я понимала, что, если подниму этот разговор, кончится грандиозной перепалкой. А у меня не было сил. Поэтому…

– Семья у меня отбитая наглухо, – сказал я. – Со всех сторон, как ни поверни. Я не хочу, чтобы Холли выросла такой же.

– Холли – счастливая, разумная, здоровая девочка. Ты это знаешь. Это ей никак не повредило; ей нравилось у них бывать. Просто… Такого никто не мог предвидеть.

Я вяло задумался, правда ли это. Лично я готов был поспорить на деньги, что хотя бы один из моих родственников плохо и невнятно кончит, хотя на Кевина бы не поставил.

– Из головы не идет, сколько раз я спрашивал, чем она занималась, а она рассказывала, как каталась на роликах с Сарой, как они на естествознании делали вулкан. Весело, как птичка, без зазрения совести. Я ни разу не заподозрил, что она что-то недоговаривает. Это меня убивает, Лив. Просто убивает.

Оливия повернулась ко мне:

– Фрэнк, все не так страшно, как кажется. Честно. Холли не воспринимала это как ложь тебе. Я сказала ей, что придется немного подождать, прежде чем рассказывать тебе, потому что ты серьезно поссорился с семьей, а она сказала: “Как в тот раз, когда я поругалась с Хлоей, – я всю неделю даже думать о ней не хотела, чтоб не плакать”. Холли понимает больше, чем ты думаешь.

– Я не хочу, чтобы она меня защищала. Никогда. Я хочу наоборот.

На лице Оливии промелькнуло что-то чуть насмешливое и печальное.

– Знаешь, она ведь взрослеет. Через несколько лет станет подростком. Время не стоит на месте.

– Знаю, – сказал я. – Знаю.

Я представил заплаканную Холли, разметавшуюся во сне, и вспомнил ночь, когда мы ее зачали: ликующий грудной смех Оливии, ее локоны, намотанные на мои пальцы, вкус чистого летнего пота с ее плеча.

Через несколько минут Оливия сказала:

– Утром надо будет с ней обо всем этом поговорить. Лучше, если мы оба будем дома. Если хочешь, оставайся в гостевой спальне…

– Спасибо, – сказал я. – Было бы здорово.

Она встала, встряхнула плед и сложила его на руку.

– Постель застелена.

Я покачал бокал:

– Сначала допью. Спасибо за бокал.

– Несколько бокалов. – В голосе Оливии сквозила тень печальной улыбки.

– За них тоже.

За спинкой дивана она остановилась и опустила кончики пальцев мне на плечо – так робко, что я едва ощутил прикосновение.

– Мне жаль, что так вышло с Кевином.

– Мой младший брат… – севшим голосом произнес я. – Неважно, как он выпал из окна, – я должен был его поймать…

Лив набрала воздуха, как будто хотела сказать что-то важное, но через мгновение просто вздохнула.

– Ох, Фрэнк… – очень тихо, почти про себя прошептала она.

Ее пальцы соскользнули с моего плеча, оставив маленькие холодные островки там, где только что было тепло. За ней с глухим щелчком захлопнулась дверь.

14

Когда Оливия легонько постучала в дверь гостевой спальни, я вынырнул из глубокого сна прямиком в депрессию, даже не успев толком вспомнить всех обстоятельств. Слишком много ночей я провел в гостевой, когда мы с Лив постепенно осознавали, что она больше не хочет быть моей женой. Сам запах этой комнаты – пустота с утонченным ароматом фальшивого жасмина – заставляет меня чувствовать себя разбитым, усталым и столетним, как будто все мои суставы стерлись в песок.

– Фрэнк, уже половина восьмого, – тихо сказала Лив через дверь. – Поговори с Холли, пока она не ушла в школу.

Я скинул ноги с кровати и потер ладонями лицо.

– Спасибо, Лив. Выйду через минуту.

Хотелось обратиться к ней за советом, но не успел я найти нужные слова, как ее каблучки застучали вниз по лестнице. Оливия все равно ни за что не зашла бы в гостевую спальню – а ну как я встречу ее в чем мать родила и попытаюсь развести на перепихон.

Мне всегда нравились сильные женщины – повезло, потому что лет после двадцати пяти других не встречаешь. Женщины – это отвал башки. День ото дня на их долю выпадает такое, что любой мужчина лег бы и загнулся, но женщина только ожесточается и идет дальше. Тот, кто утверждает, будто не любит сильных женщин, обманывает сам себя: он любит сильных женщин, которые умеют мило дуть губки и сюсюкать детским голоском и под конец упрячут его яйца в косметичку.

Я хочу, чтобы Холли была единственной и неповторимой. Чтобы выросла в женщину из тех, перед которыми я теряюсь, – мягкую, как одуванчик, и хрупкую, как стеклянная нить. Никто не ожесточит мою девочку. Когда она родилась, мне хотелось ради нее кого-нибудь убить – просто так, чтобы она на всю жизнь запомнила, что, если понадобится, я на это пойду. Вместо этого я подарил ей семью, которая за год знакомства научила ее лгать и разбила ей сердце.

Холли сидела по-турецки на полу спальни перед кукольным домиком, спиной ко мне.

– Привет, солнышко, – сказал я. – Как ты?

Она пожала плечами – в синем школьном блейзере они казались такими узенькими, что впору ладонью обхватить.

– Можно к тебе на минутку?

Холли снова пожала плечами.

Я закрыл за собой дверь и сел на пол рядом с ней. Ее кукольный домик – произведение искусства, точная копия викторианского особняка с крохотной затейливой мебелью, крохотными охотничьими гравюрами на стенах и крохотными социально угнетенными слугами. Это подарок родителей Оливии. Холли достала обеденный стол и яростно натирала его пожеванным обрывком бумажного полотенца.

– Солнышко, – сказал я, – ничего, что ты расстроилась из-за дяди Кевина. Я тоже расстроен.

Холли опустила голову еще ниже. Косички она заплела сама: из них тут и там торчали прядки светлых волос.

– Хочешь о чем-нибудь меня спросить?

Полировка едва уловимо замедлилась.

– Мама говорит, он выпал из окна. – Нос у Холли был еще заложен от рыданий.

– Да.

Я догадался, что в этот момент дочка представляет себе, как все произошло. Мне захотелось обхватить ее голову руками и заслонить от этой картины.

– Ему было больно?

– Нет, солнышко. Все случилось очень быстро. Он и понять ничего не успел.

– Почему он упал?

Оливия наверняка сказала, что это был несчастный случай, но Холли – ребенок на два дома и обожает перекрестную проверку. Большинству людей я лгу без раздумий, но для Холли у меня отдельная совесть.

– Пока никто точно не знает, милая.

Холли наконец подняла на меня красные, опухшие глаза. Взгляд разил, как удар.

– Но ты выяснишь, правда?

– Да, – сказал я. – Выясню.

Она задержала на мне взгляд еще на секунду, потом кивнула и снова склонилась над столиком.

– Он в раю?

– Да, – сказал я. Даже у моей особой совести, припасенной для Холли, есть пределы. Лично я считаю религию полным очковтирательством, но когда всхлипывающая пятилетняя девочка спрашивает, что случилось с ее хомячком, живо начинаешь верить во что угодно, лишь бы стереть немного горя с ее лица. – Определенно. Он сейчас там, сидит на пляже в миллион миль длиной, пьет “Гиннесс” из банки размером с ванну и увивается за красивой девушкой.

Дочь то ли фыркнула от смеха, то ли всхлипнула, то ли шмыгнула носом.

– Пап, я серьезно!

– Я тоже. Спорим, он прямо сейчас машет тебе сверху и просит не реветь.

Ее голос задрожал еще сильнее.

– Я не хочу, чтобы он умер.

– Знаю, малышка. И я не хочу.

– Раньше Конор Малви из школы все время отбирал у меня ножницы, а дядя Кевин велел в следующий раз сказать ему: “Ты их взял, потому что в меня втюрился”, и он весь покраснеет и перестанет меня доставать. Я так и сделала, и все получилось.

– Молодец твой дядя Кевин. Ты ему рассказала?

– Ага. Он смеялся. Папа, это нечестно… – Она снова приготовилась разразиться слезами.

– Ужасно нечестно, милая, – сказал я. – Хотелось бы как-то тебя утешить, но нечем. Бывает, что случается большая беда и никто не может ничего поделать.

– Мама говорит, что когда-нибудь я смогу вспоминать его и не грустить.

– Мама обычно права, – сказал я. – Будем надеяться, что она права и сейчас.

– Дядя Кевин один раз сказал, что я его любимая племянница, потому что ты был его любимым братом.

Господи…

Я протянул руку, чтобы обнять ее за плечи, но она отодвинулась и принялась натирать столик с новой силой, ногтем раздирая бумажное полотенце в крохотную стружку.

– Ты сердишься, что я ездила к бабушке с дедушкой?

– Нет, птичка. На тебя – нет.

– На маму?

– Только капельку. Мы разберемся.

Холли искоса бросила на меня быстрый взгляд.

– Снова будете орать друг на друга?

Меня вырастила мать – обладательница черного пояса по внушению чувства вины, но ее коронные приемы меркнут по сравнению с тем, на что способна Холли без всяких усилий.

– Орать не будем, – сказал я. – Главным образом меня расстроило то, что мне никто ничего не сказал.

Молчание.

– Помнишь, мы говорили насчет секретов?

– Ага.

– У вас с друзьями могут быть общие секреты, и это нормально, но если тебя что-то беспокоит, то это плохой секрет. О таких секретах надо рассказывать мне или маме.

– Это не плохой секрет. Это мои бабушка и дедушка.

– Знаю, милая. Я пытаюсь сказать, что бывают и другие секреты – такие, в которых может и не быть ничего плохого, но кто-то еще имеет право о них знать.

Холли не поднимала головы, но подбородок упрямо выдвинулся вперед.

– Представь, что мы с мамой решили переехать в Австралию. Мы должны тебя предупредить? Или просто посадить в самолет посреди ночи?

Она пожала плечами.

– Предупредить.

– Потому что тебя это тоже касается. Ты имеешь право знать.

– Ага.

– То, что ты познакомилась с моей семьей, касается и меня. И скрывать это от меня было неправильно.

Похоже, я ее не убедил.

– Если бы я тебе сказала, ты бы ужасно расстроился.

– Сейчас я расстроился гораздо больше, чем если бы мне сказали сразу. Холли, милая, всегда лучше рассказывать мне сразу. Всегда. Ладно? Даже о том, что мне не нравится. Будешь скрывать – сделаешь только хуже.

Холли осторожно вернула столик в игрушечную столовую, поправила его кончиком пальца.

– Я стараюсь говорить тебе правду, даже если от нее больно. Сама знаешь, – сказал я. – А ты говори правду мне. Справедливо?

Холли, обращаясь к кукольному домику, пробормотала слабым глухим голоском:

– Прости, пап.

– Ничего, милая. Все будет хорошо. Просто вспомни об этом в следующий раз, как будешь решать, хранить ли от меня секрет, хорошо?

Холли кивнула.

– Ну вот, – сказал я. – А теперь расскажи, как тебе понравилась наша семья. Бабушка делала тебе к чаю бисквит с заварным кремом?

– Ага. – Дочь тихонько вздохнула от облегчения. – Она говорит, у меня красивые волосы.

Черт подери: комплимент. Я-то уже приготовился опровергать критику всего и вся – от выговора Холли до ее замашек и цвета носков, но, очевидно, ма к старости стала терять хватку.

– Так и есть. А как твои кузены?

Холли пожала плечами и достала из кукольной гостиной крохотный рояль.

– Хорошо.

– Хорошо – это как?

– Даррен и Луиза со мной особенно не разговаривают – они уже большие, но мы с Донной передразнивали наших учителей. Один раз мы так смеялись, что бабушка сказала: “Ш-ш-ш, а то вас полиция заберет”.

Это уже больше похоже на ту ма, которую я знал и опасался.

– А тетя Кармела и дядя Шай?

– Нормально. Тетя Кармела скучная, но когда дядя Шай дома, он помогает мне с домашкой по математике, потому что я сказала, что миссис О’Доннелл орет, если сделаешь неправильно.

А я-то радовался, что Холли наконец разобралась с делением.

– Как мило с его стороны, – сказал я.

– А почему ты к ним не ездишь?

– Это долгая история, цыпленок. Одного утра не хватит.

– Можно я все равно буду ездить, хотя ты не ездишь?

– Посмотрим, – сказал я. На словах все казалось настоящей идиллией, но Холли по-прежнему на меня не смотрела. Что-то тревожило ее, помимо понятных проблем. Если она видела моего папашу в его излюбленном состоянии, нам предстояли священные войны и, возможно, новые слушания об опеке.

– Тебя что-то беспокоит? Кто-то из них тебя обидел?

Холли пробежалась ногтем по клавишам рояля.

– У бабушки с дедушкой нет машины, – не сразу сказала она.

Вот уж чего я точно не ждал.

– Нет.

– Почему?

– Она им не нужна.

Непонимающий взгляд. До меня вдруг дошло, что Холли никогда в жизни не встречала человека, у которого нет машины, даже если она не нужна.

– А как же они куда-нибудь добираются?

– Пешком или на автобусе. Большинство их друзей живут в двух минутах ходьбы, а все магазины прямо за углом. На что им машина?

Холли поразмыслила с минуту.

– А почему у них не целый дом?

– Они всегда так жили. Твоя бабушка родилась в этой квартире. Не завидую тому, кто станет убеждать ее оттуда съехать.

– А почему у них нет компьютера и даже посудомойки?

– Не у всех есть.

– Компьютер есть у всех.

Паршиво было признаваться даже самому себе, но в глубине души я постепенно начал догадываться, почему Оливия и Джеки хотели, чтобы Холли увидела, откуда я родом.

– Не-а, – сказал я. – У большинства людей в мире нет денег на такие вещи. Даже тут, в Дублине.

– Пап, бабушка с дедушкой бедные?

Щеки у дочери чуть порозовели, как будто она произнесла неприличное слово.

– Ну, это смотря кого спросить. Сами они сказали бы – нет. Сейчас они живут куда лучше, чем когда я был маленьким.

– Значит, они были бедными?

– Да, зайка. Мы не голодали, конечно, но были довольно бедны.

– Насколько?

– Ну, мы не ездили отдыхать, на билеты в кино приходилось копить, я донашивал старые вещи твоего дяди Шая, твой дядя Кевин донашивал мои, а новых не покупали. Бабушке с дедушкой приходилось спать в гостиной, потому что спален не хватало.

Холли широко распахнула глаза, словно ей рассказывали сказку.

– Честно?

– Ага. Многие так жили. И не думали, что это конец света.

– Но… – розовый румянец на щеках Холли запылал, – Хлоя говорит, что бедные – быдло.

Меня это нисколько не удивило. Хлоя – жеманное, злобное, нудное чадо анорексичной, злобной, нудной мамаши, которая говорит со мной медленно и громко, подбирая слова попроще, потому что ее родня выползла из сточной канавы на поколение раньше моей, а ее жирный, злобный, нудный муж ездит на гигантском “тахо”. Я всегда считал, что всей их подлой семейке надо отказать от дома; Лив возражала, что со временем Холли сама перерастет эту дружбу, – и вот настал чудный момент, разрешивший наш спор раз и навсегда.

– Так. И что же Хлоя имела в виду? – ровным голосом спросил я.

Холли неплохо меня знает, и ее взгляд тут же скользнул к моему лицу.

– Это не плохое слово.

– Но уж точно не хорошее. Что, по-твоему, оно значит?

Дочь неопределенно повела плечами.

– Сам знаешь.

– Птичка, если ты употребляешь слово, нужно хоть немного представлять, что оно значит.

– Ну типа “тупые”. Которые ходят в спортивных костюмах, и у них нет работы, потому что они бездельники, и даже говорить правильно они не умеют. Потому что бедные.

– А я? По-твоему, я тупой бездельник?

– Ты – нет!

– Моя семья была бедной как церковные мыши.

– Это другое! – смутилась Холли.

– Именно. И богатые, и бедные могут быть мерзавцами, а могут быть порядочными людьми. Деньги тут ни при чем. Приятно, когда их хватает, но деньги не делают тебя той, кто ты есть.

– А Хлоя говорит, что ее мама говорит, что надо сразу давать людям понять, что у тебя полно денег, а то никакого уважения не добьешься.

– От вульгарности семейки Хлои любое быдло покраснеет, – потеряв последнее терпение, заявил я.

– Что такое вульгарность?

Холли перестала возиться с крошечным роялем и растерянно смотрела на меня, сдвинув брови, ожидая, что я все растолкую и популярно объясню. Наверное, впервые за всю ее жизнь я понятия не имел, что ей сказать. Я знать не знал, как объяснить разницу между бедными рабочими и бедными гопниками ребенку, который уверен, что компьютеры есть у всех, как объяснить, что такое “вульгарность”, ребенку, который вырос на Бритни Спирс; как объяснить хоть кому-нибудь, каким образом мы загнали себя в такой тупик. Хотелось, чтобы Оливия научила меня, что делать, но это ее больше не касалось; теперь мои отношения с Холли – только моя проблема. В конце концов я забрал из дочкиной руки рояльчик, вернул его в кукольный дом и притянул Холли к себе на колени.

Она запрокинула лицо, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Хлоя тупая, да?

– Господи, ну конечно, – сказал я. – Возникни в мире нехватка тупиц, Хлоя и ее семья мигом бы ее восполнили.

Она кивнула и клубком прижалась к моей груди, я пристроил ее голову у себя под подбородком.

– Покажешь мне потом, где дядя Кевин упал из окна? – попросила она, помолчав.

– Если считаешь, что тебе нужно посмотреть, то, конечно, покажу.

– Но не сегодня, да?

– Да, – сказал я. – А сегодня давай мы с тобой до конца дня доживем.

Мы молча сидели на полу – я качал Холли, она задумчиво посасывала кончик косички, – пока не пришла Оливия и не сказала, что пора в школу.

* * *

В Далки я взял навынос громадный стакан кофе и органический, с виду, кекс – Оливия, похоже, считала, что если меня покормить, то я сочту это приглашением переехать обратно, – и позавтракал, сидя на парапете и наблюдая, как жирные “костюмы” на внедорожниках свирепеют от того, что машины не расступаются перед ними, как воды перед Моисеем. Потом я набрал номер своей голосовой почты.

– Алё, э-э… Фрэнк… Привет. Это Кев. Слушай, я знаю, ты говорил, что сейчас не время, но… Ну то есть не сейчас, но, когда освободишься, можешь нам звякнуть? Сегодня вечером или когда, даже если поздно, это не страшно. Э-э… Спасибо. Пока.

Второй звонок – Кевин повесил трубку, не оставив сообщения. То же самое в третий раз, когда мы с Холли и Джеки наворачивали пиццу. Четвертый звонок – незадолго до семи, предположительно, когда Кевин шел к родителям.

– Фрэнк, это опять я. Слушай… У меня вроде как разговор есть. Я знаю, ты, наверное, и думать не хочешь про всю эту хрень, но, ей-богу, я не по приколу, я только… Позвони мне, а? Ладно, э-э, наверное… пока.

Что-то изменилось между вечером субботы, когда я отослал его назад в паб, и полуднем воскресенья, когда началась телефонная бомбежка. Что-то могло произойти по дороге или в пабе – некоторые завсегдатаи “Черной птахи” лишь по чистой случайности до сих пор никого не убили, – но я в этом сомневался. Кевин запсиховал задолго до того, как мы пришли в паб. Все, что я знал о брате, – а я надеялся, что мои воспоминания кое-чего стоят, – говорило мне, что он спокойный парень, но он места себе не находил примерно с тех пор, как мы отправились в дом шестнадцать. Я списывал мандраж Кевина на то, что гражданских вообще слегка нервируют мысли о трупах; голова у меня была занята другим. В действительности все было далеко не так просто.

Что бы ни напрягало Кевина, случилось оно не в эти выходные. Все двадцать два года что-то таилось в глубине его души, а в субботу начало всплывать. Только к концу дня – наш Кевин никогда не отличался скоростью реакции – оно поднялось на поверхность, свербело сильнее и сильнее. Двадцать четыре часа он пытался забыть, разобраться или справиться с последствиями самостоятельно, а потом попросил помощи у старшего брата Фрэнсиса. Когда я его послал, он обратился к кому-то еще – и помощник оказался хуже не придумаешь.

По телефону голос Кевина звучал приятно. Слушать его было одно удовольствие – даже растерянного и обеспокоенного. Сразу слышно – хороший парень; с таким хотелось познакомиться.

Выбор дальнейших ходов был невелик. Идея мило поболтать с соседями потеряла изрядную долю очарования, когда выяснилось, что половина из них считает меня хладнокровным ниндзя-братоубийцей, да и светиться в поле зрения Снайпера не стоило – хотя бы ради Джорджа и его пищеварения. С другой стороны, плевать в потолок и поглядывать на мобильник, как распалившаяся девчонка, в ожидании, что на нем высветится номер Стивена, меня тоже не прельщало. Если уж я бездействую, то предпочитаю бездействовать с четкой целью.

Загривок пощипывало, будто кто-то выдергивал волоски один за другим. Я доверяю этому ощущению; не раз случалось, что не прислушайся я к нему – быть мне покойником. Что-то я упустил; что-то видел или слышал – и прохлопал.

Мы в Спецоперациях не снимаем на видео лучшие моменты, в отличие от парней из Убийств, поэтому у нас очень хорошая память. Я поудобнее устроился на парапете, закурил и перебрал в памяти каждую мелочь, которую узнал за последние несколько дней.

Всплыло одно: по-прежнему оставалось неясным, каким образом чемодан попал в дымоход. Если полагаться на рассказ Норы, он очутился там между днем четверга, когда она позаимствовала у Рози плеер, и вечером субботы. Однако, по словам Мэнди, в эти два дня у Рози не было ключей, что более-менее исключало возможность тайком вынести чемодан ночью – слишком много неудобных стен отделяло ее от дома шестнадцать, – а днем, под орлиным оком Мэтта Дейли, незаметно вытащить что-то объемное было весьма проблематично. А еще, опять же по словам Норы, по четвергам и пятницам Рози ходила на работу и с работы с Имельдой Тирни.

В пятницу вечером Нора с подружками отправилась в кино; спальня осталась в распоряжении Рози и Имельды: хочешь – пакуй чемодан, хочешь – планы строй. На Имельду никто не обращал внимания, она запросто могла вынести из квартиры все что пожелает.

Имельда теперь жила на Хэллоус-лейн – достаточно далеко от Фейтфул-Плейс, чтобы не попадать в периметр Снайпера. Что-то во взгляде Мэнди подсказало мне: Имельда вполне может оказаться дома в разгар рабочего дня и находится в достаточно сложных отношениях с соседями, чтобы радушно встретить блудного сына, застрявшего на перепутье. Я залпом допил остатки холодного кофе и направился к машине.

* * *

Приятель из электрокомпании нашел счет на имя Имельды Тирни с адресом Хэллоус-лейн, дом десять, квартира три. Здание смахивало на ночлежку: растерявшая шиферные плитки крыша, облупившаяся краска на двери, за грязными окнами – обвисшие занавески. Соседи наверняка молились, чтобы хозяин продал дом какому-нибудь респектабельному яппи или хотя бы спалил ради страховки.

Я оказался прав: Имельда была дома.

– Господи, Фрэнсис! – воскликнула она, открыв дверь квартиры. В голосе смешались изумление, радость и ужас.

Двадцать два года не пощадили Имельду. Красавицей она никогда не была, но высокий рост, отличные ножки и обалденная походка немалого стоят. Таких, какой она стала сейчас, ребята из отдела называют “спаскрик”: тело из “Спасателей Малибу”, лицо из “Криминальных хроник”. Фигуру она сохранила, но под глазами набрякли мешки, а морщины на лице напоминали шрамы от ножа. Имельда была одета в белый спортивный костюм с кофейным пятном на груди, а истощенные корни ее обесцвеченных волос отросли дюйма на три. При виде меня она торопливо взбила шевелюру, словно этого было довольно, чтобы мы снова превратились в беспечных подростков, упивающихся субботним вечером. От этого жеста у меня защемило сердце.

– Приветики, Мельда! – Я одарил ее своей лучшей улыбкой, напоминая о былой доброй дружбе.

Имельда мне всегда нравилась. Смышленая, неугомонная, взбалмошная и ершистая девчонка, она стала такой не от легкой жизни: одного постоянного отца ей заменила череда временных, кое-кто из которых был женат – и не на маме Имельды; в те времена это имело значение. Из-за матери Имельде крепко доставалось от других детей. Мало кто из нас мог похвастать благополучными родителями, но безработный алкоголик-отец считался куда как меньшим позором, чем гулящая мать.

– Я слышала про Кевина, земля ему пухом. Ужасно тебе сочувствую.

– Земля ему пухом, – согласился я. – Вот, подумал, раз уж я оказался в этих краях, навещу старых друзей.

Я выжидательно замер на пороге. Имельда бросила быстрый взгляд через плечо, но я не пошевелился, и деваться ей было некуда.

Через мгновение она сказала:

– У меня жуткий бардак…

– Думаешь, меня это волнует? Ты еще мою берлогу не видела. Как же я рад тебя видеть!

Закончив говорить, я уже проскользнул мимо нее в дверь. Загаженной, как свинарник, квартира не выглядела, но я понял, что имела в виду Имельда. Дома у Мэнди сразу становилось ясно: хозяйка – довольная женщина; может, жизнь и не осыпала ее невероятными благами, но в целом сложилась удачно. С Имельдой все было иначе. Гостиная казалась даже меньше, чем на самом деле, потому что везде громоздилось барахло: пол у дивана усеивали грязные кружки и картонки из-под китайской еды навынос, на батареях сохли женские шмотки разных размеров, по углам неустойчиво высились башни из пыльных коробок от пиратских дисков. Было жарко натоплено, а окна явно давно не открывались; в воздухе стоял густой запах пепельниц, еды и женщин. Всю обстановку, кроме телика-переростка, следовало тут заменить.

– Славная квартирка, – сказал я.

– Дерьмо, – отрезала Имельда.

– Я вырос в худшей.

– И что? – Она пожала плечами. – Все равно дерьмовая. Чай будешь?

– С удовольствием. Как поживаешь?

Имельда направилась в кухню.

– Сам погляди. Садись там.

Я нашел на диване участок почище и сел.

– Я слышал, у тебя дочки?

Имельда за приоткрытой дверью кухни застыла, положив ладонь на чайник.

– А я слышала, ты теперь в полиции.

Я уже начал привыкать к иррациональным вспышкам гнева, с которыми мне сообщали, что я превратился в легавого; они приходились даже кстати.

– Имельда! – воскликнул я после секунды потрясенного молчания, возмущенный и задетый до глубины души. – Ты серьезно? По-твоему, я здесь, чтобы разнюхать о твоих детях?

Она пожала плечами:

– Мало ли… И вообще, они ни в чем не виноваты.

– Да я их даже по именам не знаю! Черт, я же просто спросил. Мне вообще до фонаря, хоть целый клан Сопрано выращивай; я всего-то повидаться хотел по старой памяти. Если тебя так бомбит от того, чем я на жизнь зарабатываю, только скажи, и я свалю. Честно.

Через мгновение уголок рта Имельды неохотно дрогнул, она включила чайник.

– Фрэнсис, а ты все такой же, заводишься с пол-оборота. Да, у меня трое: Изабель, Шанья и Женевьева. Все три – кошмарные оторвы, подростки… А у тебя?

Ни слова про отца – или отцов.

– Девочка, – сказал я. – Девять лет.

– Так у тебя еще все впереди, спаси тебя Господь. Знаешь, как говорят: сыновья рушат дом, а дочки рушат голову? Чистая правда.

Имельда бросила чайные пакетики в кружки. Глядя, как она двигается, я почувствовал себя стариком.

– Ты все еще шьешь?

– Господи, да когда это было! – то ли хмыкнула, то ли фыркнула она. – Я ушла с фабрики двадцать лет назад. Сейчас перебиваюсь чем придется. Уборкой в основном.

Имельда воинственно покосилась на меня на случай, если я вздумал ее осуждать.

– Иммигрантки из Восточной Европы берут дешевле, но кое-где еще хотят слышать английскую речь. Работы хватает, грех жаловаться.

Чайник вскипел.

– Про Рози слышала? – спросил я.

– Да, слышала. Кошмар какой! Все это время… – Имельда разлила чай и тряхнула головой, словно пытаясь что-то отогнать. – Все это время я думала, что Рози в Англии. Когда услышала, поверить не могла. Никак. Клянусь, целый день потом как зомби ходила.

– Я тоже. В общем, неделька выдалась не из лучших.

Имельда достала пакет молока и пачку сахара, освободила для них место на кофейном столике.

– Кевин был отличным парнем, – сказала она. – Я страшно расстроилась, когда услышала. Как раз хотела зайти к вашим тем вечером, но… – Она пожала плечами и не договорила. Хлое с ее мамулей и за миллион лет было не разобраться в невидимой, но бездонной классовой пропасти, из-за которой Имельда считала – пожалуй, небезосновательно, – что в доме моей матери ей не обрадуются.

– А я-то надеялся тебя там увидеть. Зато уж теперь поболтаем как следует, да?

Она снова усмехнулась, уже с меньшей неохотой.

– Фрэнсис, ну ты как обычно! Всегда умел убалтывать.

– Зато прическа у меня теперь получше.

– Господи, это точно! Колючий ежик свой помнишь?

– Могло быть и хуже – гаврош, как у Живчика.

– Фу, прекрати. Причесон был – мама не горюй…

Имельда пошла в кухню за кружками. Даже будь у меня в запасе уйма времени, дальше чесать языком смысла не было: Имельда была куда смекалистей Мэнди и уже поняла, что у меня есть цель, хоть и не знала какая.

– Слушай, можно кое-что спросить? – начал я, когда она вернулась. – Я, конечно, лезу куда не надо, но, клянусь, у меня есть на то причины…

Имельда сунула мне в руку заляпанную кружку и села в кресло, но на спинку не откинулась и глядела по-прежнему настороженно.

– Говори.

– Когда ты отнесла чемодан Рози в дом шестнадцать, где именно ты его оставила?

Ее пустой, по-ослиному упрямый взгляд дал мне понять, что к чему. Ничто на свете не могло заставить Имельду забыть о том, что она – наперекор всем инстинктам – беседует с копом.

– Какой чемодан? – разумеется, спросила она.

– Да брось, Имельда, – непринужденно улыбнулся я – стоило взять неверный тон, и вся поездка насмарку. – Мы с Рози месяцами это планировали. Думаешь, она не рассказывала мне, что делает?

Бессмысленная мина постепенно сползла с лица Имельды – не до конца, но хотя бы отчасти.

– Мне лишний головняк не нужен. Если кто спросит, я никакого чемодана не видела.

– Не вопрос, солнце. Подставы не по моей части; ты сделала нам одолжение, и я это ценю. Я хочу знать только, трогал ли кто-то чемодан после того, как ты его принесла. Помнишь, где ты его оставила? И когда?

Имельда пристально посмотрела на меня из-под редких ресниц, пытаясь понять, к чему я веду. Наконец она достала из кармана пачку сигарет и сказала:

– Рози мне призналась за три дня перед тем, как вы собирались уехать, а до того ни словом не обмолвилась; мы с Мэнди догадывались, что она что-то задумала, но ничего определенного не знали. Ты Мэнди видел?

– Ага. Она в отличной форме.

– Надутая корова, – сказала Имельда, чиркая зажигалкой. – Куришь?

– Да, спасибо. Я думал, вы с Мэнди подруги.

Имельда насмешливо фыркнула и дала мне прикурить.

– Больше нет. Она от меня нос воротит. Да мы никогда особо и не дружили, просто обе зависали с Рози, а как она уехала…

– Ты для Рози всегда была ближе всех, – сказал я.

Имельда одарила меня красноречивым взглядом – мол, к ней мужики и половчее меня подмазывались, да не вышло.

– Будь мы и впрямь такими близкими подружками, она бы сразу мне призналась, что вы задумали, а так рассказала только потому, что за ней папаша следил и сама бы она манатки не вынесла. Мы вместе на фабрику ходили и обратно, болтали о своем, девчачьем, и все такое. А в тот день Рози попросила меня об одолжении…

– Как ты вынесла чемодан из их квартиры? – спросил я.

– Запросто. На следующий день, в пятницу, после работы я пришла к Рози, мы сказали ее маме с папой, что будем в комнате Рози слушать ее новый альбом “Юритмикс”, они велели не шуметь. А мы нарочно врубили погромче, чтоб не слышно было, как Рози пакуется. – Имельда чуть заметно усмехнулась уголком рта и подалась вперед, уперев локти в колени. Глядя сквозь табачный дым, как она улыбается самой себе, я на секунду увидел перед собой прежнюю заводную, языкастую девчонку. – Ты бы поглядел на нее, Фрэнсис. Она танцевала по комнате, пела в расческу, достала новые трусики, которые купила, чтоб ты ее в заношенных не видел, и махала ими над головой… И меня заставила с ней танцевать; мы, наверно, выглядели как пара идиоток, ржали как лошади – и пытались делать это тихо, чтоб ее мама не пришла посмотреть, что происходит. Рози так долго все скрывала, а тут поделилась секретом и была на седьмом небе от счастья.

Я поскорее захлопнул дверь перед этой картиной; как-нибудь в другой раз.

– Славно как… – сказал я. – А когда она закончила собираться…

Имельда ухмыльнулась во весь рот.

– Я просто взяла чемодан и пошла. Ей-богу! Накрыла его кофтой, но приглядись кто получше, сразу бы заметили. Я вышла из спальни, Рози попрощалась со мной в полный голос, я проорала “до свидания, мистер и миссис Дейли” – они в гостиной телик смотрели. Папа ее оглянулся, когда я мимо двери проходила, – проверял, что Рози со мной не намылилась, а чемодана не углядел. Я и ушла.

– Вы молодцы, обе! – улыбнулся я. – И ты сразу отнесла его в дом шестнадцать?

– Ага. Зима ведь, уже темно было, холодно, все по домам сидели. Никто меня не видел. – Имельда прищурилась от дыма и погрузилась в воспоминания. – Правду сказать, Фрэнсис, мне до смерти страшно было туда идти. Я в тот дом сроду в темноте не заходила, да еще в одиночку. Хуже всего было на лестнице; в комнатах хоть какой-то свет из окон, а на лестнице темнотища. Пришлось на ощупь подниматься. Кругом паутина, половина ступенек шатается, как будто сейчас весь дом рухнет, шорохи отовсюду… Богом клянусь, казалось, кто-то за мной следит – привидение, что ли… Вот ору бы было, если б меня кто схватил! Я рванула оттуда как ошпаренная…

– Ты помнишь, куда положила чемодан?

– А то. Мы с Рози заранее договорились, что я суну его за камин в большой комнате наверху, ну ты помнишь. Если бы он не влез, я бы положила его под кучу досок, железяк и прочего дерьма в углу подвала, но мне не улыбалось туда спускаться, если совсем уж не припрет. В итоге-то чемодан влез как миленький.

– Спасибо, Имельда, – сказал я. – Спасибо, что помогла. Надо было давным-давно тебя поблагодарить, но лучше поздно, чем никогда.

– А можно я тоже кое-что спрошу или вся игра в одни ворота?

– Как в гестапо – “фопросы сдесь садаю йа”? Нет, солнце, все по-честному: баш на баш. Спрашивай.

– Говорят, что Рози и Кевина убили. Обоих. Это просто ради скандала болтают или так и есть?

– Рози убили, да, – сказал я. – Насчет Кевина пока никто не уверен.

– Как ее убили?

Я покачал головой.

– Мне не говорят.

– Ну да, конечно.

– Имельда, можешь сколько угодно видеть во мне копа, но, поверь моему слову, в полиции сейчас никто так не считает. Я не расследую это дело; мне вообще нельзя в него соваться. Я рискую вылететь с работы уже из-за того, что сюда приехал. На этой неделе я не коп, а липкий зануда, который не отстает, потому что любил Рози Дейли.

Имельда с силой закусила губу.

– Я тоже ее любила. Любила до потери пульса.

– Знаю. Поэтому я и здесь. Понятия не имею, что с ней случилось, и не верю, что копы почешутся это выяснить. Мне нужна помощь, Мельда.

– Такую девчонку загубили, выродки… Рози в жизни никому зла не сделала, она только и хотела… – Имельда умолкла и следила за своими пальцами, ковыряющими дыру в потертой диванной обивке. Я не стал прерывать ее размышления. – Я-то думала, она вырвалась… – произнесла Имельда после долгого молчания.

Я вопросительно поднял бровь. Увядшие щеки Имельды покрылись легким румянцем, как будто она ляпнула глупость.

– Возьми хоть Мэнди – копия своей мамаши: выскочила замуж при первой возможности, бросила работу, посвятила себя семье, женушка и мамочка, живет в том же доме и, ей-богу, даже одевается, как мать. Все, с кем мы выросли, – вылитые родители, сколько бы ни твердили в юности, что будут другими. – Имельда раздавила сигарету в переполненной пепельнице. – На меня посмотри… До чего я докатилась? – Она кивнула подбородком на квартиру. – Трое детей от трех папаш – Мэнди небось уже доложила? Изабель я в двадцать родила. И села на пособие. С тех пор у меня ни разу приличной работы не было, замуж не вышла, ни один мужик дольше года не задержался – сейчас, видать, половина из них уже переженились. В юности у меня был миллион планов, и все накрылись медным тазом. Я и пикнуть не успела, как превратилась в родную мать. Проснулась однажды утром – и привет.

Я вытащил две сигареты из своей пачки, прикурил одну для Имельды.

– Спасибо. – Она повернула голову, выпустила дым в сторону. – Одна Рози в свою мамочку не превратилась. Мне нравилось о ней думать. Когда дела шли не очень, так приятно было знать, что Рози где-то в Лондоне, в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, занимается каким-то чумовым делом, которое мне и не снилось. Единственная, кто вырвался.

– Я не превратился в свою мамочку, – сказал я. – Или, если на то пошло, в папочку.

Имельда не рассмеялась и неопределенно взглянула на меня – возможно, по ее меркам, став копом, я недалеко ушел от папаши.

– Шанья беременна, а кто отец, не знает, – сказала она, помолчав.

Даже Снайпер не смог бы перевернуть такое в позитив.

– Ей-то, по крайней мере, мамочка поможет, – сказал я.

– Ага… – Плечи Имельды опустились еще ниже, словно она надеялась получить от меня волшебный совет, как все исправить. – Хоть что-то.

Кто-то из соседей врубил Фифти Сента, кто-то заорал, чтоб сделали потише. Имельда будто ничего не заметила.

– У меня один последний вопрос остался… – начал я.

Что-то в моем голосе насторожило Имельду, и ее взгляд снова остекленел.

– Кому ты говорила, что мы с Рози уезжаем?

– Никому! Я не стукачка какая-нибудь. – Она выпрямилась, готовая к бою.

– Я так и не думал. Но есть ведь уйма способов выудить из человека информацию. Тебе сколько было – восемнадцать, девятнадцать? Девчонку легко подпоить, пока язык не распустит, или еще как развести, хоть на намек.

– Я не тупая.

– Я тоже. Имельда, послушай, той ночью кто-то поджидал Рози в доме шестнадцать. Кто-то встретил ее там, убил и избавился от тела. Только три человека в мире знали, что Рози придет туда за чемоданом, – я, Рози и ты. От меня никто не узнал. Сама говоришь, Рози несколько месяцев держала рот на замке; ты была, наверное, лучшей ее подругой, но, будь у нее выбор, она даже тебе бы не призналась. Хочешь, чтобы я поверил, будто она взяла и проболталась кому-то еще, просто так? Брехня. Остаешься ты.

Не успел я договорить, как Имельда вскочила с кресла и выхватила кружку у меня из руки.

– Наглая скотина, обзывать меня брехлом в моем же доме! Тебя и на порог нельзя было пускать. А еще распинался – встретиться со старой подружкой! Подружкой, хрена лысого, ты хотел разведать, что я знаю… – Она кинулась в кухню и швырнула кружки в мойку.

Такой залп из всех орудий может вызвать только чувство вины. Я пошел за ней.

– Это ты тут распиналась про любовь к Рози и как ты хотела, чтобы она вырвалась. Или ты мне в уши свистела?

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Тебе легко: заявился после стольких лет, мистер Крутой, и свалишь как только заблагорассудится, а мне здесь жить. Моим детям здесь жить.

– По-твоему, я собрался сваливать? Я здесь, Имельда, нравится мне или нет. И никуда не собираюсь.

– А вот и собираешься! Вали из моего дома. Забирай свои вопросы и засунь себе в жопу. Вали!

– Скажи, кому ты говорила, и я уйду.

Я подошел слишком близко, и Имельда прижалась спиной к плите; ее глаза заметались по кухне в поисках путей к отступлению, а уперевшись в меня, вспыхнули безумным страхом.

– Имельда, – как можно мягче сказал я. – Я не собираюсь тебя бить. Я просто спрашиваю.

– Пошел вон, – сказала она, схватившись за что-то у себя за спиной.

Только тут до меня дошло, что ее страх не был рефлекторным, не остался на память от какого-то урода, который ее лупцевал. Имельда боялась именно меня.

– Черт, да что, по-твоему, я с тобой сделаю? – спросил я.

– Меня насчет тебя предупреждали, – тихо сказала она.

Не успев сообразить, что делаю, я шагнул вперед – и увидел занесенный над головой хлебный нож и открывшийся для крика рот… Я ушел. Я уже спустился по лестнице, когда она, собравшись с силами, перегнулась через перила и заорала мне вслед на потеху соседям:

– И не смей возвращаться, козлина!

Дверь ее квартиры захлопнулась.

15

Я углубился в Либертис, подальше от толкучки; центр города заполонили ошалевшие от рождественского шопинга лемминги, распихивающие друг друга в неистовом стремлении оплатить кредиткой что ни попадя, и чем дороже, тем лучше; рано или поздно кто-нибудь из них дал бы мне повод для драки. Один добрый человек по прозвищу Дэнни Спичка как-то предлагал мне помощь в организации поджога. Я вспомнил Фейтфул-Плейс, алчный взгляд миссис Каллен, неуверенность на лице Деса Нолана, страх в глазах Имельды и прикинул, не позвонить ли Дэнни.

Я шагал, пока желание вломить всякому, кто подойдет поближе, не поугасло. Проулки выглядели как гости на поминках Кевина – искаженные версии привычных предметов, несмешная шутка: бывшие многоквартирные дома для бедных, у обочин новенькие “БМВ”, несовершеннолетние мамаши, орущие на грудничков в дизайнерских колясках, пыльные лавочки на углу, превратившиеся в сверкающие сетевые магазины. Остановиться я смог только у собора Святого Патрика. Сев на скамейку в парке, я разглядывал то, что простояло на одном месте восемь столетий, и слушал, как закипают водители по мере того, как близится час пик и замедляется движение.

Так я и сидел, смоля как паровоз, – Холли бы не одобрила – когда пискнул мобильник: пришло сообщение от малыша Стивена. Я готов был поспорить, что текст он переписывал раз пять, пока не вышло как надо. Привет, детектив Мэкки, у меня есть нужная вам информация. Всего наилучшего, Стивен Моран (дет.).

Красавчик. Время близилось к пяти. Молодец. Встречаемся в “Космо” немедленно, – написал я в ответ.

“Космо” – помоечная забегаловка, притаившаяся в паутине улиц недалеко от Графтон-стрит. Никто из убойного в жизни туда не сунется – это первый большой плюс. Второй плюс – “Космо” остается одним из немногих заведений в городе, где еще нанимают ирландцев, а значит, никто лишний раз не удостоит тебя взглядом. Порой это бывает кстати. Иной раз я встречаюсь тут со своими информаторами.

Когда я добрался до “Космо”, Стивен уже сидел за столиком, потягивая кофе из кружки и рисуя пальцем узоры на рассыпанном сахаре. Парень даже не поднял взгляд, когда я плюхнулся напротив.

– Рад видеть, детектив, – сказал я. – Спасибо, что связался.

Стивен пожал плечами:

– Ага… Ну я ведь обещал.

– У нас проблемы?

– Не уверен, что нам следует так поступать…

– Утром я по-прежнему буду тебя уважать, обещаю.

– В Темплморе нас учили, что полиция теперь – наша семья, – сказал он. – Я это запомнил и принял всерьез, понимаете?

– И правильно, солнышко. Это твоя семья. В семьях себя так и ведут, не замечал?

– Нет.

– Повезло тебе, старик. Счастливое детство – это прекрасно, только вот везет не всем. Чем порадуешь?

Стивен закусил щеку. Я с интересом разглядывал его, предоставив договариваться с совестью самостоятельно; наконец, как и следовало ожидать, он не подхватил рюкзак и не свалил из “Космо”, а нагнулся и достал тонкую зеленую папку.

– Отчет о вскрытии. – Он протянул папку мне.

Я бегло пролистал страницы; в глаза бросились схемы травм Кевина: вес органов, ушибы мозга – не лучшее чтиво для кафешки.

– Отличная работа. Ценю, – сказал я. – Изложи вкратце – тридцать секунд, не более.

Стивен оторопел. Вероятно, ему уже доводилось извещать семьи – но не во всех технических подробностях. Я не сводил с него взгляд, и он заговорил:

– Э-э… Ладно. Он – то есть покойный, – э-э… ваш брат… упал из окна головой вниз. Следы сопротивления или борьбы отсутствуют, ничто не указывает на постороннее вмешательство. Падение произошло с высоты приблизительно двадцати футов, на твердую землю. Он ударился о землю одной стороной теменной части головы, примерно вот тут. Падение вызвало перелом черепа, повредивший мозг, и перелом шеи, парализовавший дыхание. То или другое его убило. Очень быстро.

Как раз о такой сводке я и просил, но все равно чуть не влюбился в расфуфыренную официантку за то, что она появилась аккурат в этот момент. Я заказал кофе и какой-то сэндвич. Она дважды записала все неправильно, чтобы показать, что она выше такой работы, закатила глаза от моей тупости и чуть не сшибла чашку Стивена ему на колени, выхватывая у меня меню, – зато, когда она, покачивая бедрами, удалилась, я хотя бы отчасти разжал стиснутые зубы.

– Тут без сенсаций, – сказал я. – Есть отчет по отпечаткам?

Стивен кивнул и достал еще одну папку, потолще. Снайпер, должно быть, всерьез надавил на экспертов, чтобы так быстро выбить результаты. Наверняка ему не терпелось распрощаться с этим делом.

– Расскажи самое главное, – сказал я.

– Снаружи на чемодане мешанина: после стольких лет в дымоходе почти все, что было, стерлось, потом постарались рабочие и семья, которая… ваша семья. – Стивен смущенно потупился. – Осталось несколько отпечатков, принадлежащих Роуз Дейли, один отпечаток ее сестры Норы плюс три отпечатка неизвестного – судя по положению, пальцы одной руки, оставленные единственным прикосновением. Внутри примерно то же самое: отпечатки Роуз на всем, что только можно, плеер весь в отпечатках Норы и пара отпечатков Терезы Дейли на самом чемодане изнутри, что естественно, ведь раньше чемодан принадлежал ей; и повсюду отпечатки всей семьи Мэкки, по большей части – Джозефины Мэкки. Это же… э-э… ваша мать?

– Ага, – сказал я. Понятное дело, чемодан разбирала ма. Я так и слышал, как она чихвостит папашу: “Джим Мэкки, убери свои грязные лапы подальше от вещей! Это же трусики, ты что, извращенец?”

– Неопознанные отпечатки есть?

– Внутри нет. Еще мы нашли, гм, несколько ваших отпечатков на конверте, где лежали билеты.

Оказывается, даже после событий последних дней у меня еще осталось место, куда можно больно ударить: мои отпечатки с того невинного вечера в “О’Нилс”, свеженькие, как вчерашние, после двадцати лет в темноте, на потребу экспертам.

– Конечно. Мне не пришло в голову надеть перчатки, когда я покупал билеты. Что-нибудь еще?

– С чемоданом все. А записку, похоже, тщательно протерли. На второй странице, которую нашли в восемьдесят пятом году, есть отпечатки Мэтью, Терезы и Норы Дейли, трех парней, которые нашли и принесли записку, и ваши. Ни единого отпечатка Роуз. На первой странице, из кармана Кевина, ничего. В смысле, вообще нет отпечатков. Чисто, как в больнице.

– А на окне, из которого он выпал?

– Тут наоборот: слишком много отпечатков. Эксперты почти уверены, что отпечатки Кевина остались на верхней и нижней рамах – там они и должны быть, если он открывал окно; на подоконнике – отпечаток его ладони, там, где он наклонился. Однако гарантии они не дают, слишком много слоев отпечатков внизу, детали пропадают.

– Что-нибудь еще?

Стивен покачал головой:

– Из ряда вон ничего. Нашли отпечатки Кевина на входной двери и двери комнаты, из которой он упал, – ничего неожиданного. По всему дому – отпечатки неизвестных; эксперты еще работают. Пока всплыли несколько мелких правонарушителей, все местные, так что могли просто отираться в доме. Вдобавок давным-давно.

– Отлично. – Я подровнял края папок и убрал их в портфель. – Я этого не забуду. А теперь я бы послушал теорию детектива Кеннеди о происшедшем в твоем кратком изложении.

Стивен следил за моими руками.

– Объясните еще раз, каким образом это нормально с этической точки зрения.

– Это нормально с этической точки зрения, потому что рыльце у тебя, малыш, уже в пушку. Рассказывай.

Помедлив, он поднял взгляд на меня и сказал:

– Я не знаю, как говорить с вами об этом деле.

Официантка бухнула на стол наши сэндвичи и мою чашку кофе и метнулась прочь, готовиться к крупным планам. Мы оба ее проигнорировали.

– Потому что я связан почти со всеми и со всем, что имеет отношение к делу?

– Да. Вам и так нелегко, не хочу усугублять.

Вот так предупредительность. Дайте мальчику пять лет – он будет нами командовать.

– Ценю твою заботу, Стивен, – сказал я. – Однако сейчас мне нужна от тебя не чуткость, а объективность. Представь, что дело не имеет никакого отношения ко мне. Я посторонний, которому надо доложить о ходе расследования. Сможешь?

– Ага, – кивнул он. – Договорились.

Я откинулся на стуле и придвинул к себе тарелку.

– Чудно. Валяй.

Стивен не спешил, и мне это нравилось; он залил свой сэндвич кетчупом и майонезом, погонял по тарелке картошку, привел в порядок мысли и наконец заговорил:

– Ладно. Теория детектива Кеннеди такова. Поздний вечер пятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года; у Фрэнсиса Мэкки и Роуз Дейли назначена встреча на Фейтфул-Плейс; они планируют вместе сбежать из дома. Брат Мэкки, Кевин, узнав об этом…

– Как?

Я слабо представлял себе Имельду изливающей душу пятнадцатилетнему пацану.

– Это неясно, но очевидно, что кто-то узнал, и Кевин подходит лучше остальных. Это один из краеугольных камней теории детектива Кеннеди. Все, с кем мы беседовали, утверждают, что Фрэнсис и Роуз хранили предстоящий побег в полной тайне, никто понятия не имел, что они затеяли. На особом положении был только Кевин – он делил с Фрэнсисом спальню и мог что-то увидеть.

Моя умничка Мэнди не проболталась.

– Исключено. В той комнате нечего было видеть.

– Я из Норт-Уолла, – Стивен пожал плечами, – в Либертис наверняка все так же или, по крайней мере, было в те времена: народ живет друг у друга на головах, все чешут языками, секретов не существует. Надо сказать, я бы сильно удивился, если бы никто не узнал о побеге.

– Резонно, – сказал я. – Оставим пока эту часть. Что дальше?

Сосредоточившись на отчете и ощутив себя на знакомой почве, Стивен немного расслабился.

– Кевин решает перехватить Роуз, прежде чем она встретится с Фрэнсисом. Может, он назначил ей встречу, может, знал, что ей надо забрать чемодан, но в любом случае они встречаются – скорее всего, в доме шестнадцать по Фейтфул-Плейс. Завязывается спор, Кевин выходит из себя, хватает Роуз за горло и ударяет головой о стену. По словам Купера, все произошло очень быстро – возможно, за несколько секунд. Когда Кевин остыл, было слишком поздно.

– Мотив? Зачем ему вообще ее перехватывать, не говоря уж о споре?

– Неизвестно. Все утверждают, что Кевин был очень привязан к Фрэнсису – возможно, не хотел, чтобы они с Роуз уезжали. Возможно, ревность заиграла – возраст такой, гормоны шалят. Все говорят, она была красавицей. Может, она отвергла Кевина, может, они тайком шашни крутили… – Стивен вдруг вспомнил, с кем разговаривает, вспыхнул, заткнулся и испуганно взглянул на меня.

“Я помню Рози, – говорил Кевин. – И волосы, и смех, и походку…”

– Разница в возрасте великовата – не забудь, пятнадцать и девятнадцать лет. Впрочем, он-то вполне мог к ней воспылать. Давай дальше.

– Так. Мотив необязательно должен быть значительным; то есть, насколько нам известно, он не планировал ее убивать. Похоже, это случайно получилось. Когда Кевин понимает, что она мертва, он оттаскивает тело в подвал – если они уже не находились там – и прячет под бетонной плитой. Он был крепким для своего возраста, а тем летом к тому же подрабатывал на стройке, подай-принеси. Сил бы хватило… – Стивен снова глянул на меня.

Выковыривая из зубов ветчину, я ответил малышу ласковым взглядом.

– В какой-то момент Кевин обнаруживает записку, которую Роуз собиралась оставить семье, и понимает, что ее можно использовать. Он забирает первую страницу, а вторую оставляет на месте. Идея такова: если Фрэнсис все равно уедет, все поверят в изначальный план – парочка сбежала вместе, и записка предназначена ее родителям. Если Фрэнсис в итоге вернется домой, не дождавшись Роуз, или свяжется с семьей позже, все подумают, что записка для него и Роуз сбежала одна.

– И двадцать два года все шло по плану, – сказал я.

– Ага. Потом тело Роуз находят, начинается расследование – и Кевин впадает в панику. Все, с кем мы беседовали, утверждают, что последние пару дней он был на взводе, и с каждым днем все хуже. Наконец он не выдерживает напряжения, достает первую страницу записки из тайника, проводит последний вечер с семьей, возвращается на место, где убил Роуз, и… Вот.

– Угу. Молится напоследок и ныряет головой вниз из окна верхнего этажа. Правосудие восторжествовало.

– Да, по-моему, вроде того… – Стивен украдкой глядел на меня из-за чашки кофе, проверяя, не перегнул ли палку.

– Отлично, детектив, – сказал я. – Четко, кратко и объективно.

Он коротко, с облегчением выдохнул, будто вышел с устного экзамена, и набросился на свой сэндвич.

– Как думаешь, сколько у нас времени до тех пор, как все это станет каноническим евангелием от Кеннеди и оба дела закроют?

Стивен покачал головой.

– Вероятно, несколько дней. Он пока не отправил дело наверх; мы продолжаем собирать улики. Детектив Кеннеди очень основателен. То есть у него имеется теория, но он не лепит ее на дело, лишь бы поскорей сбыть его с рук. Насколько я понял из его слов, мы – я и остальные стажеры – в любом случае останемся в убойном до конца недели.

Иначе говоря, у меня в запасе дня три. Никто не любит копаться в прошлом. Как только дело официально закроют, ничто, кроме нотариально заверенной видеозаписи, запечатлевшей, как оба убийства совершает кто-то еще, не поможет добиться его повторного открытия.

– То-то радости будет, – сказал я. – А что лично ты думаешь о теории детектива Кеннеди?

От неожиданности Стивен замер с набитым ртом.

– Я?

– Ты, солнышко. Я и так знаю, как работает Снайпер. Как я говорил, меня интересует, что можешь предложить ты – помимо навыков скоростной печати.

Он пожал плечами:

– Не мое дело…

– Нет, твое. Я спрашиваю тебя, значит, это твое дело. Тебя его теория цепляет?

Стивен откусил еще кусок сэндвича, давая себе время подумать, и уставился в тарелку, пряча взгляд.

– Да, Стиви, имей в виду: я могу оказаться предвзятым ослом, обезумевшим от горя бедолагой или просто психом – в общем, не лучшим поверенным твоих сокровенных мыслей. И все-таки тебе наверняка приходило в голову, что детектив Кеннеди, возможно, ошибается.

– Я думал об этом, – сказал он.

– Разумеется, думал, если ты не идиот. А еще кто-нибудь из команды об этом думал?

– Никто не говорил.

– И не скажут. Они все об этом думали, они ведь тоже не идиоты, но помалкивают, потому что боятся навлечь на себя гнев Снайпера. – Я наклонился к нему через стол, и ему волей-неволей пришлось поднять глаза. – Остаешься ты, детектив Моран. Ты и я. Возможно, убийца Роуз Дейли до сих пор на свободе и прекрасно себя чувствует – и ловить его, кроме нас двоих, никто не станет. Теперь понимаешь, почему наше небольшое отступление от правил этически приемлемо?

– Наверное… – не сразу ответил Стивен.

– Этически к нему не подкопаешься, потому что твоя главная ответственность – не перед детективом Кеннеди и, если на то пошло, не передо мной, а перед Роуз Дейли и Кевином Мэкки. Мы – все, что у них есть. Так что кончай ломаться, как девица, вцепившаяся в трусики, и рассказывай, что ты думаешь о теории детектива Кеннеди.

– Я не в восторге, – пробормотал Стивен.

– Почему?

– Ладно еще дыры: неизвестен мотив, непонятно, как Кевин узнал о побеге, и все такое. Дыры после стольких лет неизбежны. Меня беспокоят результаты по отпечаткам.

Я давно ждал – заметит Стивен или нет.

– А что с ними не так?

Он поднял палец, предварительно слизнув с него майонез.

– Прежде всего, неопознанные отпечатки на чемодане. Может, они ничего не значат, но, будь это мое расследование, я бы постарался идентифицировать их, прежде чем закрывать дело.

Я почти наверняка знал, кто оставил там пальчики, но предпочел оставить свои соображения при себе.

– Я бы тоже, – согласился я. – Что-то еще?

– Да. Еще… – Стивен поднял еще один палец, – почему нет отпечатков на первой странице записки? Протирать вторую страницу смысл есть: Кевин не хотел, чтобы копы нашли его отпечатки на прощальном письме, если кто-то что-то заподозрит и объявит о пропаже Роуз. Но первая страница? Допустим, Кевин достал ее из тайника, где она лежала все это время, собирался использовать ее как свою предсмертную записку и признание, – зачем тогда протирать ее начисто и класть в карман рукой в перчатке? Чтобы никто не связал его с запиской?

– А как это объясняет детектив Кеннеди?

– Говорит, это мелкая нестыковка, пустяк, такое бывает в каждом деле. Кевин вытирает обе страницы в ту первую ночь, прячет первую, а когда снова достает, не оставляет отпечатков – они ведь остаются не всегда. Так-то оно так, вот только… Мы говорим о человеке, который собирается покончить с собой. Он фактически признается в убийстве. И плевать, какой ты крутой, ты будешь потеть как су… как сумасшедший. А когда потеешь, оставляешь отпечатки. – Стивен покачал головой. – На странице должны были быть отпечатки, и точка, – подытожил он и снова принялся за сэндвич.

– Давай смеха ради на секундочку представим, что мой старый друг детектив Кеннеди в кои-то веки заблуждается и Кевин Мэкки не убивал Роуз Дейли. Что мы тогда имеем?

Стивен посмотрел на меня.

– Мы считаем, что Кевина тоже убили? – спросил он.

– Это ты мне скажи.

– Если он не вытирал записку и не клал ее в карман, это сделал за него кто-то еще. Значит, убийство.

Внезапно меня снова захлестнула волна предательской нежности к пареньку. Я едва удержался, чтобы не обнять мальчугана за шею и не взъерошить ему волосы.

– Логично, – сказал я. – И что нам известно об убийце?

– Мы считаем, что это был один и тот же человек?

– Искренне на это надеюсь. Соседи у меня, может, и с придурью, но два убийцы на одной улице – это уже перебор.

За последние секунд шестьдесят, минувшие с тех пор, как Стивен начал излагать собственные умозаключения, он стал бояться меня куда меньше. Паренек подался вперед, облокотившись на стол, и так увлекся, что напрочь забыл об остатках сэндвича. В его глазах вспыхнул новый, жесткий огонек – такой жесткости я не ждал от милого застенчивого новичка.

– Тогда, если верить Куперу, это, скорее всего, мужчина. Возраст, допустим, от тридцати пяти до пятидесяти; значит, ему было от пятнадцати до тридцати, когда умерла Роуз; в хорошей форме – и тогда, и сейчас. Определенно парень с мышцами.

– С Роуз – да, – сказал я. – С Кевином – необязательно. Если придумать, как заставить его высунуться из окна, – а Кев недоверчивостью не отличался – одного легкого толчка хватило бы. Мышцы не нужны.

– Значит, если нашему преступнику было от пятнадцати до пятидесяти, когда он добрался до Рози, то сейчас ему от тридцати пяти до семидесяти.

– Увы. Что еще поможет нам сузить круг поисков?

– Он вырос неподалеку от Фейтфул-Плейс. Он знает дом шестнадцать вдоль и поперек: когда он понял, что убил Роуз, то порядком обалдел, но все равно вспомнил про бетонные плиты в подвале. И, по общему утверждению, лучше всех шестнадцатый дом знают те, кто подростком жил на Фейтфул-Плейс или по соседству. Возможно, он там больше не живет – узнать, что тело Роуз обнаружили, можно было многими путями, – но когда-то жил.

Впервые за всю мою карьеру я начал понимать, почему ребята из Убийств так любят свою работу. Когда выходишь на охоту под прикрытием, хватаешь все, что попадется в западню; чуть ли не главное в нашем деле – понимать, что использовать как приманку, что отшвырнуть за ненадобностью, а что огреть по башке и уволочь домой. А тут все иначе. Эти парни – следопыты на хвосте у жестокого хищника; они сосредоточены на нем, как на любимой женщине. Они прочесывают взглядом тьму в поисках нужного силуэта, пренебрегая другой дичью, попадающей в прицел. Это особое чувство, личное и глубокое: вот я – а вот он, где-то там, и каждый из нас ждет, когда другой сделает неверный шаг. Тем вечером в унылой забегаловке я ощутил, что ни с кем не связан так крепко, как с убийцей.

– Главный вопрос не в том, как он узнал, что Рози нашли, – сказал я. – Сам говоришь, об этом раззвонили всем, кто когда-либо жил в Либертис. Главный вопрос – как он после стольких лет узнал, что Кевин для него опасен. Насколько я понимаю, навести убийцу на эту мысль мог только один человек – сам Кевин. Либо они поддерживали отношения, либо столкнулись в эти безумные выходные, либо Кевин сам постарался выйти с ним на связь. Как будет возможность, попробуй выяснить, кому Кевин звонил в последние сорок восемь часов – по мобильному, по домашнему, если у него был домашний, – кому посылал сообщения; кто звонил и писал ему. Надеюсь, я правильно понимаю, что детектив Кеннеди запросил детализацию?

– Запросил, только она еще не пришла.

– Если мы выясним, с кем Кевин разговаривал в эти выходные, мы найдем нашего парня.

Мне вспомнилось, как в субботу Кевин распсиховался и сбежал, а я понес Снайперу чемодан; в следующий раз мы увиделись уже в пабе. В промежутке он мог встретиться с кем угодно.

– И вот еще что, – сказал Стивен. – Я думаю, он уже был замечен в склонности к насилию. То есть понятно, что такая склонность у него есть, но проявлял он ее не только в этих двух случаях. Думаю, он с немалой вероятностью был судим или по крайней мере заслужил дурную славу.

– Интересная теория. Это почему же?

– Между убийствами есть разница, правильно? Второе – спланированное, пусть даже всего за несколько минут, но первое – почти наверняка непреднамеренное.

– И что? Сейчас он старше, сдержанней, думает наперед. В первый раз он просто сорвался.

– Да, но я о том и говорю: срываться он будет одинаково всегда, и возраст тут ничего не изменит.

Я поднял бровь – мне-то было понятно, о чем он, но хотелось послушать его аргументы. Стивен рассеянно теребил ухо, подбирая слова.

– У меня две сестры, – сказал он. – Одной восемнадцать, и, если ее разозлить, она орет так, что на другой стороне улицы слышно. Другая – ей двадцать, – когда сердится, швыряет в стену что попало, не бьющееся, а так – ручки и прочую дребедень. И так было с детства. Я сильно удивлюсь, если младшая швырнет что-нибудь о стену, или старшая начнет орать, или кто-то из них станет бросаться на людей. Каждый срывается по-своему.

Я выдавил одобрительную улыбку – мальчик заслужил, чтоб его погладили по головке, – и собрался спросить, как срывает крышу ему самому, но тут меня будто оглушило. Тошнотворный глухой стук головы Шая о стену, раскрытый рот, обмякшее тело, горло, стиснутое ручищами отца. Крик ма: “Смотри, что ты сделал, ублюдок, ты его убил!” Хриплый заплетающийся голос папаши: “Будет знать”. И Купер: “Нападавший схватил жертву за горло и многократно ударил головой о стену”.

Что-то в моем лице напугало Стивена – наверное, мой остановившийся взгляд.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – сказал я, накидывая куртку.

…Категорический вердикт Мэтта Дейли: Люди не меняются.

– Отлично справляешься, детектив. Серьезно. Свяжись со мной, как только получишь детализацию.

– Свяжусь. Но вы точно…

Я достал двадцатку и протянул Стивену через стол:

– На, заплатишь по счету. Дай мне знать, если эксперты идентифицируют пальчики на чемодане или если детектив Кеннеди сообщит, когда собирается закрыть расследование. И помни, детектив: все зависит от тебя и от меня. Мы – все, что у них есть.

Я ушел. Стивен провожал меня взглядом из-за мокрого окна закусочной, приоткрыв рот и держа в руке двадцатку.

16

Следующие несколько часов я снова шел не останавливаясь вдоль по Смитс-роуд, мимо поворота на Фейтфул-Плейс – так должен был пойти Кевин, проводив Джеки до машины в субботу вечером. Почти всю дорогу я видел задние окна верхнего этажа дома шестнадцать, откуда упал Кевин; нижние окна мельком показались из-за ограды; я миновал дом и верхний конец Фейтфул-Плейс, обернулся и увидел фасад целиком. Уличные фонари выдавали мое приближение любому, кто мог находиться внутри, и заливали окна мутной рыжиной; если бы в доме горел фонарик или что-то происходило, разглядеть этого не смог бы ни один прохожий. Если бы кто-то окликнул меня из окна, кричать пришлось бы так, что слышала бы вся улица. Кевин забрел в дом шестнадцать не потому, что заметил что-то блестящее. У него была назначена там встреча.

Добравшись до Портобелло, я сел на скамейку у канала и тщательно изучил отчет о вскрытии. Юный Стивен обладал талантом к составлению кратких сводок: никаких сюрпризов, не считая пары фоток, к которым, надо сказать, следовало быть готовым. Кевин обладал крепким здоровьем и, согласно Куперу, мог бы жить вечно, если бы держался подальше от высоких зданий. Род смерти значился как неустановленный. Если даже Купер проявляет тактичность, я и впрямь по уши в дерьме.

Я направился обратно в Либертис и пару раз прошелся по Коппер-лейн, выглядывая подходящую ограду. Как только пробило полдевятого и все сели ужинать, или смотреть телик, или укладывали детей спать, я перелез через стену и через задний двор Дуайеров попал во двор к Дейли.

Мне нужно было узнать, что именно произошло между моим отцом и Мэттом Дейли. Мысль стучаться во все соседские двери подряд меня не особо прельщала, а кроме того, если есть выбор, я обращаюсь к первоисточнику. Мне всегда казалось, что Нора питает ко мне слабость. Джеки говорила, что Нора теперь живет то ли в Бландчардстауне, то ли еще где, но нормальные семьи, в отличие от моей, сплачиваются перед лицом беды. После субботы Нора наверняка оставила мужа и ребенка присматривать друг за другом и на несколько дней вернулась под родной кров, к маме и папе Дейли.

Я спрыгнул на землю; гравий хрустнул под ногами, и я замер в тени ограды, но из дома никто не вышел.

Постепенно глаза привыкли к темноте. В этом дворе я никогда раньше не бывал – как я и говорил Кевину, было слишком страшно, что поймают. Все выглядело так, как и следовало ожидать от Мэтта Дейли: кругом садовые настилы, аккуратно подстриженные кусты, в готовых к весне клумбах – колышки с табличками, сортир приспособлен под крепкий садовый сарай. Я нашел в укромном уголке миленькую кованую скамейку, протер ее посуше и уселся ждать.

В окне первого этажа горел свет, на стене виднелся аккуратный ряд сосновых шкафчиков – значит, кухня. Мой расчет оправдался: примерно через полчаса вошла Нора в мешковатом черном свитере, волосы собраны в небрежный пучок. Даже издалека она выглядела усталой и бледной. Она налила себе стакан воды из-под крана, прислонилась к мойке и начала пить, без выражения глядя в окно и массируя шею. Вдруг она вскинула голову, крикнула что-то через плечо, быстро ополоснув стакан, сунула его на сушилку, достала что-то из подвесного шкафчика и ушла.

Я продолжал сидеть как дурак с вымытой шеей, дожидаясь, когда Нора Дейли решит, что пора спать. Даже покурить было нельзя – мало ли, кто заметит огонек: Мэтт Дейли был из тех самоотверженных граждан, что гоняются за подозрительными бродягами с бейсбольной битой наперевес. Впервые за долгое время – казалось, за многие месяцы – мне оставалось только протирать штаны.

Фейтфул-Плейс затихала, готовясь к ночи. Телик бросал дрожащие отблески на стену Дуайеров; откуда-то сочилась негромкая музыка; сладкий, мечтательный женский голос изнывал от тоски над садами. В окнах дома семь сверкали разноцветные рождественские фонарики и пухлые Санта-Клаусы; один из нынешнего выводка подростков Салли Хирн проорал: “Нет! Ненавижу!..” – и хлопнул дверью. В верхнем этаже дома пять анестезированные яппи укладывали ребенка: папуля принес из ванной отдраенного малыша в белом халатике, подкидывал его в воздух и фыркал ему в животик; мамуля, нагнувшись, встряхивала одеяльца. Через дорогу мои родители, вероятно, в ступоре уставились в телик, погрузившись каждый в свои непостижимые мысли и стараясь дотянуть до отхода ко сну, не перекинувшись ни словом.

В тот вечер мир источал смерть. Обычно я получаю удовольствие от опасности – ничто так не способствует концентрации внимания, – но теперь было иначе. Земля подо мной пульсировала и сокращалась, как огромная мышца, пытаясь нас сбросить и в очередной раз показывая мне, кто хозяин, а кто так и не усвоил условия игры. Коварная дрожь в воздухе напоминала: на кону все, во что ты веришь, любое незыблемое правило может измениться в мгновение ока и сдающий всегда в выигрыше. Я бы и бровью не повел, если б дом семь рухнул на головы Хирнов и на их Санта-Клаусов или дом пять вспыхнул пламенем и взорвался облаком радужной пыли. Я думал о Холли, которая сейчас пыталась разобраться, как мир может существовать без дяди Кевина, – еще недавно я был убежден, что укрыл ее в башне из слоновой кости; думал о милом малыше Стивене в новехоньком пальто, который пытался не верить тому, что я втолковывал ему про его работу; думал о своей матери, которая пошла с отцом к алтарю, носила его детей и верила, что это хорошо. Я думал о себе, о Мэнди, об Имельде, о Дейли – каждый тихо сидел в собственном уголке этой ночи, размышляя о том, как сложились их судьбы за двадцать два года без Рози.

Дело было поздним субботним вечером, весной: мы, восемнадцатилетние, зависали в клубе “Галлиганс”, когда Рози впервые заговорила со мной об Англии. У каждого из моего поколения найдется история про “Галлиганс”, а те, у кого нет своих, заимствуют чужие. Любой степенный дублинец средних лет с восторгом расскажет, как свинтил оттуда, когда в три утра началась облава; или как угощал выпивкой парней из U2 еще до того, как они прославились; или встретил там будущую жену; или потерял зуб, толкаясь перед сценой; или так накурился, что заснул в сортире и никто не нашел его до конца выходных. На облупившихся черных стенах этого клоповника без окон, не ведающего ни о каких правилах пожарной безопасности, красовались трафаретные изображения Боба Марли, Че Гевары и прочих кумиров тогдашнего персонала. Зато так называемый бар работал допоздна: лицензия на пиво отсутствовала, так что выбирать приходилось из двух сортов липкого немецкого вина, от любого из которых ты чувствовал себя слегка выпендрежным и безбожно ограбленным придурком; еще там была живая музыка – в некотором роде лотерея: заранее угадать, что услышишь, было невозможно. Сегодняшние детишки к такому месту на пушечный выстрел не подойдут. Мы же его обожали.

Мы с Рози пришли взглянуть на новую глэм-группу под названием “Помада на Марсе” – Рози слышала, что группа неплохая, – а заодно и на всех остальных, кто будет играть. Мы пили лучшее немецкое белое и танцевали до упаду – я любил смотреть, как Рози танцует, как качает бедрами, как встряхивает волосами, как изгибаются от смеха ее губы: она никогда не танцевала с отсутствующим лицом, как другие девчонки; она танцевала с выражением. Вечер обещал пройти на отлично. На “Лед Зеппелин” группа не тянула, но у них были неглупые тексты, классный ударник и безбашенный запал, который еще встречался у групп в те времена – когда нечего терять, когда наплевать, что нет ни малейших шансов выбиться в звезды, потому что, отдав группе всю душу, перестаешь быть очередным неудачником на пособии, киснущим в съемной комнатушке, и получаешь капельку магии.

Бас-гитарист порвал струну, доказывая, что его стоит принимать всерьез, и, пока он менял ее, мы с Рози подошли к бару – взять еще вина.

– Хреновое у вас вино, – сообщила Рози бармену, обмахиваясь топиком.

– Да знаю я. По мне, его из сиропа от кашля гонят: оставляешь пузырек в сушильном шкафу на пару недель – и готово.

Бармену мы нравились.

– Даже хреновей, чем обычно. Паленая партия попалась. Совсем ничего приличного нет, что ли?

– Улететь и с этого можно. А то сливай своего парня, погоди до закрытия, и я тебя куда получше отведу.

– Мне самому тебе вломить или пусть твоя чикса этим займется?

Подруга бармена щеголяла ирокезом и забитыми тату руками. С ней мы тоже ладили.

– Лучше ты. Она покруче тебя будет. – Бармен подмигнул нам и отправился за сдачей.

– У меня новости, – серьезным тоном сказала Рози.

Я мигом забыл про бармена и начал лихорадочно подсчитывать в уме даты.

– Да? И какие?

– В следующем месяце кто-то с конвейера в “Гиннессе” выходит на пенсию. Па говорит, он уже расхвалил меня там как мог, так что, если захочу, работа моя.

Я перевел дыхание.

– Четко! – За кого другого я бы, может, и не порадовался, особенно учитывая поручительство мистера Дейли, но Рози была моей девочкой. – Блестяще. Ты молодец.

– Я собираюсь отказаться.

Бармен кинул по стойке мою сдачу; я поймал.

– Что? Почему?

Она пожала плечами:

– Не хочу выезжать за счет папаши, хочу всего добиться сама. И вообще…

Группа снова грохнула барабанами, и остаток фразы я не разобрал. Рози рассмеялась и показала в глубину зала, где обычно можно было расслышать хотя бы собственные мысли. Я взял ее за руку и повел вперед, через кучку скачущих девчонок в перчатках без пальцев и с густо подведенными глазами. Вокруг девчонок терлись невнятные парни – в надежде, что, если держаться поближе, то и потискаться удастся.

– Давай сюда, – сказала Рози, усаживаясь на подоконник заложенного кирпичами окна. – Нормальная вроде группа.

– Крутые ребята…

Всю неделю я обходил город в поисках работы, и почти везде меня поднимали на смех. В самом грязном ресторане мира открылась вакансия посудомойщика, и я раскатал губу из соображений, что ни один нормальный человек за такое не возьмется, но управляющий завернул меня, едва глянул на мой домашний адрес, прозрачно намекнув, что опасается пропаж инвентаря. Вот уже несколько месяцев не проходило ни дня, чтобы Шай не подпустил шпильку, что, мол, мистер Аттестат со всем своим образованием не способен принести в дом зарплату. Бармен только что распотрошил мою последнюю десятку. Меня устраивала любая группа, лишь бы играла погромче и побыстрее – мозги прочистить.

– Ну не крутые, но нормальные, хотя наполовину из-за этого… – Рози показала бокалом на потолок. В “Галлигансе” имелось несколько осветительных прожекторов, большинство из которых крепилось к балкам чем-то вроде упаковочной проволоки. За них отвечал парень по имени Шейн. И если полезть к его пульту со стаканом в руке, он угрожал начистить тебе рожу.

– Чего? Из-за света?

Шейн выжал из прожекторов динамичные серебристые лучи, придававшие группе некий оригинальный, хоть и сомнительный полугламур. Как минимум одному из рокеров предстояло закончить ночь в теплой женской компании.

– Ага. Вот Шейн да, Шейн хорош. Это он их делает, создает атмосферу; убери свет и костюмы – останутся четыре парня, корчащие идиотов.

Я засмеялся.

– Как и любая другая группа.

– Ну да. Наверное. – Рози взглянула на меня искоса, почти застенчиво, поверх бокала. – Фрэнсис, знаешь что…

– Что?

Я обожал ее склад ума. Если бы можно было забраться Рози в голову, я бы с радостью остаток жизни просто бродил там и смотрел.

– Вот чем мне хотелось бы заниматься.

– Светом? Для групп?

– Ага. Сам знаешь, как я обожаю музыку. Я всегда мечтала работать в этом бизнесе, с самого детства.

Я знал об этом, вся Фейтфул-Плейс знала… Рози была единственной из нас, кто потратил все подаренные на конфирмацию деньги на альбомы, но вот про свет она никогда раньше не говорила.

– Петь я не умею ни хрена, и все эти творческие выкрутасы не для меня – песни писать, на гитаре играть и прочее. А вот такое мне нравится, – она кивнула подбородком на пересекающиеся лучи света.

– Почему?

– Да потому. Такие, как Шейн, делают группу лучше. Неважно, удачный у них вечер или нет, может, в зале всего полдюжины зрителей, может, никто и не заметит, чем он занят; что бы ни случилось, он придет и сделает их лучше. А если он настоящий мастер своего дела, он сделает их во много раз лучше – и так каждый раз. Мне это нравится.

Сияние ее глаз разом подняло мне настроение. Я пригладил ее растрепавшиеся от танцев волосы.

– И правда здорово.

– Еще мне нравится, что от его мастерства многое зависит. У меня такого никогда не было. Никого не колышет, хорошо ли я шью, главное – не напортачить. И в “Гиннессе” точно так же будет. Я хочу хорошо, по-настоящему классно что-нибудь уметь, и чтобы для кого-то это было важно.

– Придется провести тебя за кулисы в “Гэйети”, пощелкаешь переключателями, – сказал я, но Рози не засмеялась.[28]

– Нет, представляешь! Тут аппаратура – полный отстой, а представь, что можно сделать с настоящим оборудованием, как на больших площадках. Если наняться в приличную группу, которая ездит на гастроли, можно каждые пару дней работать на новой аппаратуре…

– Я не пущу тебя на гастроли с бандой рок-звезд. Неизвестно, на чем еще ты там будешь работать.

– Ты тоже можешь с техперсоналом поехать.

– Зашибись. Такие мышцы накачаю, что даже “Роллинги” к моей крошке не подкатят! – Я напряг бицепс.

– Ты бы согласился?

– А можно будет обкатывать фанаток?

– Скотина, – весело сказала Рози. – Нет, не можно. Только если я буду объезжать рок-звезд. Но серьезно: согласился бы? Техником или еще кем?

Она спрашивала всерьез и хотела знать ответ.

– А то. И глазом не моргнул бы. Звучит отпадно: путешествия, крутой музон, ни секунды скуки… Только мне такая маза не перепадет.

– Это почему?

– Да ладно тебе. Сколько групп в Дублине могут платить техникам? Думаешь, эти могут? – я кивнул в сторону “Помады на Марсе”. Они бы, похоже, и на автобус до дома не наскребли, не говоря о вспомогательном персонале. – Отвечаю, их техперсонал – чей-нибудь младший брат, который запихивает ударную установку в фургон чьего-нибудь папаши.

Рози кивнула:

– Со светом то же самое: мест мало, и берут только с опытом работы. Ни тебе обучающих курсов, ни стажировок, ничего подобного – я узнавала.

– Ничего удивительного.

– Но допустим, тебе во что бы то ни стало приспичило как-то зацепиться. Где бы ты начал?

Я пожал плечами:

– Точно не здесь. В Лондоне или, может, в Ливерпуле. В любом случае – в Англии. Нашел бы группу, которая хотя бы сможет меня кормить, научился бы, что к чему, а там, глядишь, и наверх бы пробился.

– Вот и я так думаю. – Рози отхлебнула вина и откинулась к стенке ниши, глядя на музыкантов, потом как будто невзначай сказала: – А давай поедем в Англию.

Сначала я решил, что ослышался, и уставился на Рози. Она сидела как ни в чем не бывало.

– Ты серьезно, что ли?

– Да, серьезно.

– Господи, на полном серьезе? Без дураков?

– Серьезнее не бывает. А что такого-то?

Чувство было такое, будто Рози подорвала целый склад фейерверков у меня внутри. Финальное соло ударника чудесной серией взрывов прогрохотало по моим костям, так что я чуть не окосел.

– Твой па с ума свихнется, – только и выдавил я.

– Ну и что? Он и так свихнется, когда узнает, что мы с тобой все еще вместе. Так по крайней мере мы к тому моменту будем отсюда далеко. Еще один довод за Англию: чем дальше, тем лучше.

– Конечно, – сказал я. – Правильно. Господи. Но как мы?.. У нас денег нет. Надо ведь на билеты, на квартиру, на… Боже мой.

Рози качала ногой и пристально смотрела на меня.

– Знаю, дурында, – улыбнулась она. – Мы же не сегодня уезжать собрались. Накопим.

– На это месяцы уйдут.

– А у тебя есть еще чем заняться?

Может, было виновато вино; зал раскололся, как орех, стены расцвели невиданными цветами, пол содрогался в такт моему сердцу. Группа закончила мощным аккордом, певец шарахнул себя микрофоном по лбу, и публика обезумела. Я машинально захлопал. Когда буйство улеглось и все, включая музыкантов, потянулись к бару, я спросил:

– Слушай, ты это взаправду?

– Ну а я тебе о чем.

– Рози… – Я поставил бокал и придвинулся к ней, лицом к лицу, встав между ее коленями. – Ты думала об этом? Продумала все вдоль и поперек?

Она снова отпила вина и кивнула:

– Конечно. Я уже несколько месяцев об этом думаю.

– Я не знал. Ты никогда не говорила…

– Не была уверена. А теперь уверена.

– Почему?

– Из-за работы на “Гиннессе”, – сказала Рози. – Волей-неволей пришлось определиться. Пока я здесь, па будет меня туда пристраивать, и рано или поздно я сдамся и соглашусь – потому что он ведь прав, Фрэнсис, это отличный шанс, люди убить готовы за такое место. Стоит мне туда попасть, и я уже не выберусь.

– А если мы уедем, то уже не вернемся, – сказал я. – Никто не возвращается.

– Знаю. В том-то и дело. Как еще нам быть вместе – по-настоящему? Не знаю, как ты, а я не хочу, чтобы мой па стоял у меня над душой и исходил дерьмом еще лет десять, пока не решит, что уж теперь-то мы счастливы. Я хочу, чтобы у нас с тобой все началось по-человечески: чтобы мы делали то, что хотим, и чтобы наши семьи не распоряжались всей нашей чертовой жизнью. Только мы вдвоем.

Свет изменился, все подернулось густой подводной дымкой – и у меня за спиной низким, грудным, сильным голосом запела девушка. Под медленно вращающимися зелеными и золотыми лучами прожекторов Рози стала похожа на русалку, на цветной мираж, сотканный из света; на мгновение мне захотелось схватить ее в охапку и крепко-накрепко прижать к себе, пока она не ускользнула из моих рук. У меня перехватило дыхание. Мы были еще в том возрасте, когда девчонки намного старше парней, а парни взрослеют, расшибаясь в лепешку ради девушек. Я с малых лет знал, что хочу чего-то большего, чем пророчили нам учителя – заводы и очереди за пособием, – но мне никогда не приходило в голову, что действительно можно вырваться и построить это нечто большее своими руками. Я давным-давно понял, что моя семья спятила и восстановлению не подлежит и что всякий раз, как я, стиснув зубы, вхожу в нашу квартиру, очередную частичку моего разума разносят в пух и прах; но как бы ни зашкаливал градус помешательства, до сих пор мне ни разу не приходило в голову, что я могу просто уйти. Я сообразил только тогда, когда Рози понадобилось, чтобы я дорос до ее уровня.

– Поехали, – сказал я.

– Господи, Фрэнсис, придержи коней! Я же не говорю, чтоб ты сегодня решал. Пока просто подумай.

– Я подумал.

– Но… – сказала Рози, помолчав, – твоя семья… Ты сможешь уехать?

Раньше мы никогда не говорили о моей семье. Что-то Рози себе представляла – вся улица что-то представляла, – но никогда о них даже не упоминала, и я был ей благодарен. Рози внимательно смотрела на меня.

Я выбрался из дома, обменяв у Шая тот вечер – с большой выгодой для него – на все следующие выходные. Когда я уходил, ма визжала на Джеки – мол, она выросла такой нахалкой, что довела отца до пьянства.

– Теперь моя семья – это ты, – сказал я.

Где-то в глубине глаз Рози появился намек на улыбку.

– И так будет где угодно, – сказала она. – Даже здесь, если не сможешь уехать.

– Нет. Ты все верно говоришь: это значит, что нам нужно уехать.

Тогда по лицу Рози медленно расплылась широкая, прекрасная улыбка.

– Какие у тебя планы на всю мою оставшуюся жизнь? – спросила она.

Я скользнул ладонями по ее бедрам к мягким ягодицам и притянул ее по подоконнику к себе. Она обвила ногами мою талию и поцеловала меня. Прижавшись к ней губами, я продолжал ощущать ее сладкую от вина, соленую после танцев улыбку; музыка залила нас, поцелуй стал горячее, и улыбка растаяла.

* * *

Одна Рози в свою мамочку не превратилась, – сказал в темноте у моего уха голос Имельды, хриплый от миллиона сигарет и бесконечной печали. – Единственная, кто выбрался. Мы оба с Имельдой лжецы, по рождению и воспитанию, но она не лгала о своей любви к Рози, а я не лгал, когда говорил, что она была ей ближе всех. Имельда, спаси ее Бог, поняла.

Малыш у яппи заснул в уютном свете ночника. Его мать медленно-медленно поднялась и выскользнула из комнаты. Один за другим огни на Фейтфул-Плейс гасли: Санта-Клаусы Салли Хирн, телик Дуайеров, неоновая реклама “Будвайзера”, криво висящая в квартире у косматых студентов. В девятом доме было темно; Мэнди и Джер улеглись пораньше, крепко приникнув друг к другу, – видимо, с рассветом ему надо было на работу, жарить бизнесменам яичницу с бананами. У меня начали замерзать ноги. Луна висела низко над крышами, застланная и перепачканная тучами.

Ровно в одиннадцать Мэтт Дейли сунул голову в кухню, хорошенько все оглядел, проверил, закрыт ли холодильник, и выключил свет. Через минуту свет зажегся в комнате наверху и показалась Нора; одной рукой она снимала с волос резинку, другой прикрыла зевок. Нора тряхнула распустившимися кудрями и потянулась задернуть шторы.

Пока она не начала переодеваться в ночнушку – почувствовав себя беззащитной, Нора вполне могла позвать папулю разобраться с незваным гостем, – я бросил камешек в ее окно. Раздался отчетливый щелчок, но ничего не произошло; Нора решила, что это птицы, ветер или осадка дома. Я бросил еще камушек, посильнее.

Лампа погасла. Штора опасливо приоткрылась, совсем чуть-чуть. Я включил фонарик, направил луч себе в лицо и помахал рукой. Дав Норе время меня узнать, я приложил палец к губам и жестом поманил ее.

Через мгновение ее лампа снова зажглась. Нора отодвинула штору и махнула рукой, но это могло значить что угодно, то ли “уходи”, то ли “подожди”. Я принялся еще настойчивее подзывать ее к себе и ободряюще улыбнулся, надеясь, что луч фонаря не превратит улыбку в оскал Джека Николсона. Нора досадливо откинула волосы с лица, потом – находчивая, как сестра – оперлась на подбородок, подышала на стекло и написала пальцем: “Жди”. Она, молодчина, даже написала задом наперед, чтобы мне было легче читать. Я показал ей большие пальцы, выключил фонарик и стал ждать.

Уж не знаю, в чем заключался у Дейли ритуал отхода ко сну, но была уже почти полночь, когда задняя дверь открылась и Нора полубегом, полукрадучись скользнула через двор. Поверх юбки и свитера она накинула длинное шерстяное пальто.

– Господи, ну и дверь! – Нора, запыхавшись, прижала ладонь к груди. – Пришлось тянуть изо всех сил, чтобы открыть, а потом она за мной как захлопнется – грохот, будто автокатастрофа, слышал? Я чуть в обморок не упала…

Я улыбнулся и подвинулся на скамейке.

– Ни звука не слышал. Ты прирожденная домушница. Садись.

Она осталась стоять, тяжело дыша и бросая на меня быстрые, настороженные взгляды.

– Я только на минутку, вышла посмотреть… Не знаю… Как ты вообще, в порядке?

– На тебя посмотрел – стало все путем. Зато у тебя видок, как будто чуть сердечный приступ не случился.

Нора неохотно улыбнулась.

– Ну почти. Думала, еще секунда – и спустится па… Чувствую себя так, будто мне шестнадцать и я по водосточной трубе слезла.

В иссиня-темном холодном дворе Нора, умытая на ночь и растрепанная, и впрямь выглядела на шестнадцать.

– Так вот как ты проводила бурную молодость, маленькая бунтарка?

– Я? Господи, нет, конечно, – с моим-то папой. Я была хорошей девочкой. Все это прошло мимо меня, я только от подружек слышала.

– В таком случае ты имеешь полное право наверстать все, что можно. Попробуй, раз уж на то пошло. – Я достал сигареты, щелчком открыл пачку и галантно предложил Норе: – Отравишься?

Нора посмотрела с сомнением.

– Не курю.

– Тогда и начинать не стоит. Впрочем, сегодня не считается. Сегодня ночью тебе шестнадцать и ты – дерзкая бунтарка. Жаль, я бутылку дешевого сидра не прихватил.

Уголок рта Норы снова медленно приподнялся.

– А что, давай! – сказала она, плюхнулась рядом со мной и взяла сигарету.

– Вот и умница. – Я наклонился к ней и дал прикурить, с улыбкой глядя в глаза.

Нора затянулась слишком глубоко и зашлась кашлем – я обмахивал ее, мы оба сдавленно хихикали, показывали в сторону дома, шикали друг на друга и от этого заливались еще сильнее.

– Господи… – выговорила Нора, отдышавшись, и вытерла глаза. – Я не создана для этого.

– Дыми по чуть-чуть, можно вообще не взатяг, – сказал я. – Помни, ты подросток, и никотин тебе не нужен, главное – выглядеть покруче. Смотри и учись.

Я ссутулился на скамейке, подражая Джеймсу Дину, сунул сигарету в угол рта, прикурил и выдвинул челюсть, пуская длинную струю дыма.

– Вот так, видала?

Она снова захихикала.

– Ты похож на гангстера.

– Так и задумано. Впрочем, если хочешь изобразить искушенную старлетку, тогда так. Сядь прямо… (Она выпрямилась.) Теперь опусти подбородок, поглядывай на меня искоса, надуй губки и…

Нора затянулась, вызывающе взмахнула кистью руки и пустила дым к небу.

– Прекрасно, – сказал я. – Теперь ты – официально крутейшая оторва на районе. Поздравляю.

Нора засмеялась и повторила на бис.

– Могу ведь, а?

– Ага. Схватываешь на лету. Я всегда знал, что внутри тебя прячется плохая девчонка.

– А вы с Рози тут встречались? – спросила она, помолчав.

– Не. Я слишком боялся вашего папашу.

Она кивнула, разглядывая тлеющий кончик сигареты.

– Я думала о тебе. Сегодня вечером.

– Неужто? Почему?

– Рози. И Кевин. Ты ведь поэтому и пришел?

– Ага, – осторожно сказал я. – Более-менее. Я подумал, если кто и знает, как проходили последние дни…

– Я скучаю по ней, Фрэнсис. Сильно скучаю.

– Знаю, милая. Знаю. Я тоже.

– Я даже не ожидала… Раньше я по ней скучала очень редко: когда родила, а она не пришла посмотреть на моего сына, когда ма или па выносили мне мозг и страшно хотелось позвонить Рози и пожаловаться. Все остальное время я о ней вроде бы и думать перестала. У меня было о чем подумать. А как выяснилось, что она умерла, я ревела без остановки.

– Я плакать не привык, но понимаю, о чем ты.

Нора стряхнула пепел – на гравий, чтобы отец с утра не заметил.

– А муж не понимает, – срывающимся от боли голосом сказала она. – Не понимает, почему я расстроена. Двадцать лет ее не видела, а все равно как ножом по сердцу… Он говорит, чтобы я взяла себя в руки, а то напугаю малыша. Ма глотает валиум, па считает, что я должна за ней приглядывать, ведь это у нее горе – ребенка потеряла… А я все о тебе думала. По-моему, ты единственный, кто не посчитает меня дурой.

– Я провел с Кевином несколько часов за последние двадцать два года, а боль ужасная. Я вовсе не считаю тебя дурой.

– Я будто другим человеком стала, понимаешь? Всю жизнь, когда меня спрашивали, есть ли у меня братья или сестры, я отвечала: “Да! Да, у меня есть старшая сестра”. А теперь буду говорить: “Нет, я одна”. Как будто я единственный ребенок.

– Ты все равно можешь про нее рассказывать.

Нора тряхнула головой так резко, что волосы хлестнули ее по лицу.

– Нет. Я не собираюсь про это врать. Хуже всего, что все эти годы я врала, хотя сама и не знала. Когда я говорила, что у меня есть сестра, я говорила неправду. Все это время я была единственным ребенком.

Я вспомнил, как Рози, тогда в “О’Нилс”, заартачилась от одной мысли, чтобы притвориться женатыми: “Я прикидываться не собираюсь; дело не в том, что думают другие…”

– Я не предлагаю врать, – мягко сказал я. – Я о том, что ей необязательно исчезать с концами. Всегда можно сказать: “У меня была старшая сестра. Ее звали Рози. Она умерла”.

Неожиданно Нора вздрогнула всем телом.

– Холодно? – спросил я.

Она покачала головой и затушила сигарету о камень.

– Все отлично. Спасибо.

– Давай сюда. – Я забрал у Норы окурок и спрятал назад в пачку. – Хорошая бунтарка не оставляет следов своих подростковых развлечений, чтобы папа не нашел.

– Неважно. Никак не пойму, с чего я вообще так трясусь. Под замок-то он меня не посадит. Я взрослая женщина, захочу – уеду.

Она больше на меня не смотрела. Я ее терял. Еще минута – и Нора вспомнит, что на самом деле она почтенная дама сильно за тридцать, с мужем, ребенком и изрядным запасом здравого смысла и что все это несовместимо с полуночным курением на заднем дворе в компании чужого человека.

– Это родительское вуду, – я криво усмехнулся, – две минуты с ними проведешь – и вернулся в детство. Моя ма до сих пор меня в страхе Божьем держит – хотя, учти, она и впрямь может мне треснуть деревянной ложкой, будь я хоть какой взрослый. Ей наплевать.

Нора пусть не сразу, но рассмеялась – неохотно, почти беззвучно.

– Я ничуть не удивлюсь, если па вдруг попытается меня дома запереть.

– И ты заорешь, чтобы он прекратил обращаться с тобой как с ребенком, как орала в шестнадцать. Я же говорю – родительское вуду.

В этот раз Нора засмеялась по-настоящему и свободно откинулась на спинку скамейки.

– А когда-нибудь мы сами будем так же обращаться с собственными детьми.

Мне не хотелось, чтобы она думала о своем ребенке.

– Кстати, насчет твоего отца, – сказал я. – Я хотел извиниться за поведение моего папаши в тот вечер.

Нора пожала плечами:

– Оба хороши.

– Ты видела, с чего началось? Я болтал с Джеки и пропустил самое интересное. Только что все было в ажуре, и вдруг они подорвались сцену боя из “Рокки” изображать.

Нора поправила пальто, поплотнее запахнула на горле теплый воротник.

– Я тоже не видела.

– Но ты хотя бы представляешь, что за подоплека?

– Велико ли дело – с пьяных глаз. Сам знаешь, дни у обоих были непростые, а повод всегда найдется.

– Нора, у меня полчаса ушло, чтобы папашу успокоить, – хриплым от боли голосом сказал я. – Рано или поздно, если так будет продолжаться, у него случится приступ. Не знаю, из-за меня ли их вражда, из-за того, что я гулял с Рози, а твой отец был против, но если дело в этом, хотелось бы знать точно, чтобы как-то все уладить, пока их стычки не свели папу в могилу.

– Господи, Фрэнсис, перестань! Ты тут ни при чем! – Нора, округлив глаза, уцепилась за мою руку: я мастерски совместил роли обвиняемого и обвинителя. – Ей-богу, ни при чем. Они никогда не ладили. Даже когда я была маленькой, задолго до того, как вы начали встречаться с Рози, па никогда… – Она отбросила фразу, как горящий уголь, и отпустила мою руку.

– Никогда доброго слова о Джимми Мэкки не говорил, – закончил я. – Ты это хотела сказать?

– Тем вечером ты был не виноват. Вот и все, что я пыталась сказать.

– Тогда кто же виноват, черт подери? Я запутался, Нора. Я в потемках, я тону – и никто пальцем не пошевелит, чтобы мне помочь. Рози нет. Кевина нет. Половина Фейтфул-Плейс считает меня убийцей. Я будто с ума схожу. Я пришел к тебе, думая, что ты единственная способна понять, каково мне. Умоляю тебя, Нора, скажи, что происходит?

Я многозадачный: хотя и давил намеренно на жалость, однако говорил при этом почти чистую правду. В полутьме Нора смотрела на меня огромными взволнованными глазами.

– Я не видела, с чего у них началось, Фрэнсис. Могу только предположить – возможно, из-за того, что твой па разговаривал с моей мамой.

Вот оно что… Мгновенно, как отлаженные шестеренки, множество мелочей из самого детства завертелись, зашумели и встали на свои места. Я выдумывал сотни возможных объяснений, одно затейливее и неправдоподобнее другого – то ли Мэтт Дейли настучал на одно из не самых законных папашиных занятий, то ли тут какая-то родовая вражда по поводу того, кто у кого спер последнюю картофелину в Великий голод, – но мне ни разу не приходила в голову причина, по которой начинается практически каждый мордобой между двумя мужиками… Женщина.

– Между ними что-то было, – сказал я.

Ресницы Норы дрогнули быстро и смущенно. В темноте было не разглядеть, но я готов был поспорить, что она покраснела.

– Кажется, да. Прямо мне никто никогда не говорил, но… Я почти уверена.

– Когда?

– Ой, давным-давно, еще до того, как оба поженились, не было никакой измены, ничего такого. Детское увлечение.

Как я знал не понаслышке, детские увлечения не проходят бесследно.

– А почему разбежались?

Я приготовился услышать о каких-то чудовищных выходках папаши – например, о попытках придушить будущую миссис Дейли, – но Нора только покачала головой:

– Я не знаю, Фрэнсис. Не знаю. Говорю же, мне про это и слова никто не сказал. Я сама догадалась, по крупицам.

Я нагнулся и раздавил окурок в гравии, потом убрал его в пачку.

– Вот тебе и на… – сказал я. – Такого я не ожидал. Можешь считать меня идиотом.

– А разве… Не думала, что тебя это волнует.

– В смысле, с какого перепугу я озаботился, что тут происходит, если я носу сюда не казал двадцать с лишним лет?

Нора смотрела неспокойно и растерянно. Вышла луна; в ее холодном полусвете двор казался девственным и ненастоящим, неким симметричным пригородным чистилищем.

– Нора, скажи честно… Ты думаешь, я убийца? – спросил я и сам испугался того, как мне хотелось услышать “нет”.

В этот момент я точно понял: пора вставать и уходить. Я узнал от Норы все, что она могла мне сказать, и каждой лишней секундой мог сделать только хуже.

– Нет. Я никогда так не думала, – просто и буднично ответила Нора.

Что-то внутри меня перевернулось.

– Однако многие считают именно так, – сказал я.

Она покачала головой.

– Как-то раз, когда я была еще совсем маленькой – лет пять-шесть, – я играла на улице с одним из котят Салли Хирн, а большие мальчишки отняли его у меня – подразнить. Они перекидывали котенка друг другу, а я верещала… Ты пришел и заставил их прекратить, отдал мне котенка и велел отнести обратно к Хирнам. Ты, наверное, уже не помнишь…

– Помню, – сказал я. В ее глазах читалась немая мольба: Нора хотела, чтобы мы разделили это общее воспоминание. Только эту мелочь я и мог ей подарить. – Конечно, помню.

– Человек, который так поступил, не может никому принести вред – нарочно. Может, я просто дура.

Во мне снова что-то перевернулось, на этот раз больнее.

– Никакая ты не дура, а просто милая девушка. Самая милая.

В бледном свете она походила на девчонку, на призрак, будто умопомрачительный черно-белый двойник Рози сошел на мимолетное мгновение с дрожащей старой кинопленки или из сна. Я знал – стоит коснуться ее, и она растает, в один миг снова превратится в Нору и исчезнет навсегда. От ее улыбки сердце рвалось из груди.

Я тронул ее волосы кончиками пальцев, ощутил тыльной стороной запястья ее быстрое теплое дыхание.

– Где ты была? – тихо спросил я у самых ее губ. – Где ты была все это время?

Мы прильнули друг к другу, как потерянные дети, страстно и безнадежно. Мои руки помнили мягкие горячие изгибы ее бедер наизусть, они будто всплыли мне навстречу из каких-то глубин памяти, казалось, утраченных навсегда. Не знаю, кого искала Нора; она целовала меня с такой силой, что я почувствовал вкус крови. Она пахла ванилью. Рози пахла лимонными леденцами, солнцем и растворителем, которым на фабрике выводили пятна с ткани. Я запустил пальцы в густые кудри Норы и почувствовал, как вздымается ее грудь, прижимаясь к моей, – на секунду мне показалось, что она плачет.

Она отодвинулась первой и, тяжело дыша, одернула свитер. Ее щеки пылали.

– Мне надо идти, – сказала она.

– Останься, – попросил я и снова обнял ее.

Клянусь, на секунду Нора засомневалась, но потом покачала головой и сняла мои руки со своей талии.

– Я рада, что ты пришел.

Рози осталась бы.

Я чуть не сказал это вслух; и сказал бы, если бы думал, что это хоть как-то мне поможет. Вместо этого я откинулся на спинку скамейки и глубоко вздохнул. Сердце потихоньку успокаивалось. Потом я перевернул руку Норы и поцеловал ладонь.

– И я рад. Спасибо, что вышла ко мне. Теперь иди в дом, пока не свела меня с ума. Сладких снов.

Ее волосы растрепались, мягкие губы припухли от поцелуев.

– Счастливого возвращения, Фрэнсис.

Нора поднялась и прошла по двору, кутаясь в пальто.

Она скользнула в дом и, ни разу не оглянувшись, закрыла за собой дверь. Я сидел на скамейке, глядя, как за шторами спальни движется ее подсвеченный силуэт, пока колени не перестали трястись. Тогда я перелез через пару оград и пошел домой.

17

На автоответчике ждало сообщение от Джеки с просьбой позвонить: “Ничего важного, так. Просто… ну, сам понимаешь. Пока”.

Обессиленный голос сестры казался старше, чем когда-либо. Я и сам так издергался, что отчасти даже боялся откладывать наш разговор до завтра, учитывая, что произошло, когда я не ответил на сообщения Кевина. С другой стороны, Джеки с Гэвином хватил бы удар от телефонного звонка в такую рань. Я отправился спать. Стягивая свитер, я ощутил на вороте запах волос Норы.

В среду утром я проснулся поздно, около десяти, чувствуя себя более разбитым, чем накануне ночью. Уже несколько лет я не испытывал острой боли – ни душевной, ни физической – и успел забыть, сколько она отнимает сил. С помощью холодной воды и черного кофе я содрал пару слоев трухи с мозгов и позвонил Джеки.

– А, привет, Фрэнсис.

Голос звучал так же тускло, если не хуже. Даже будь у меня время и силы наехать на нее по поводу Холли, у меня бы язык не повернулся.

– Привет, лапочка. Только что прослушал твое сообщение.

– Ох… да. Я потом подумала, может, не стоило… Ну, не хотела тебя пугать – вдруг решишь, что еще что-нибудь стряслось. Я просто хотела… не знаю, спросить, как дела.

– В понедельник вечером я рано ушел. Надо было еще подзадержаться.

– Ага, может быть. Чего теперь, дело прошлое. В любом случае дальше без скандалов обошлось: выпили, попели и разошлись по домам.

В трубке слышался густой шум: “Герлз Элауд” и фен.

– Ты на работе? – спросил я.

– Ну да. А что? Гэв не мог взять еще один отгул, а мне не хотелось торчать в квартире одной… И вообще, если вы с Шаем правы насчет положения страны, мне лучше не подводить постоянных клиенток, а?

Подразумевалась шутка, но на тон пободрее сестру не хватило.

– Не насилуй себя, милая. Если вымоталась, иди домой. Клиентки нипочем тебя не бросят.

– Мало ли… Да нет, все хорошо. Девчонки со мной носятся, чай мне готовят, на перекур отпускают когда пожелаю. Я уж лучше тут. А ты где? Не на работе?

– Взял отгул на пару дней.

– Это правильно, Фрэнсис. Ты слишком много работаешь. Побалуй себя, своди Холли куда-нибудь.

– Вообще-то, раз у меня свободное время, хотелось бы поболтать с ма. Наедине, пока папаши нет рядом. Можно как-то время подгадать? Ну, ходит ведь он в магазин или в паб?

– Обычно – да. Но… – Джеки усиленно пыталась сосредоточиться. – Его вчера страшно спина донимала. Сегодня тоже, кажется, еле с постели встал. А когда у него спину ломит, он обычно просто спит.

Что в переводе означало: доктор дал обезболивающее, па шлифанул таблетки водкой из-под половицы и отрубился на ближайшее будущее.

– Мамуля будет дома весь день, пока Шай не вернется, на случай, если папе что-то понадобится. Ты загляни к ней, она будет рада тебя видеть.

– Так и сделаю. А ты скажи своему Гэвину, пусть хорошенько о тебе заботится, поняла?

– Он просто сокровище! Не знаю, что бы я без него делала… Слушай, а хочешь к нам сегодня вечером? Может, поужинаешь с нами?

Рыба с картошкой под соусом “жалость”. Пальчики оближешь.

– У меня планы, милая. Но все равно спасибо за приглашение. Может, как-нибудь в другой раз. Беги работай, пока у кого-нибудь мелирование не позеленело.

Джеки вежливо засмеялась. Вышло не слишком убедительно.

– Ага, пойду. Береги себя, Фрэнсис. Маме привет, – сказала она и вернулась в мир жужжащего фена, болтовни и сладкого чая.

* * *

Джеки оказалась права: когда я позвонил, парадную дверь открыла ма. Она тоже выглядела обессиленной, да и похудела – как минимум одной складки на животе не хватало. Несколько мгновений мать разглядывала меня, выбирая образ действий, потом бросила:

– Па спит. Иди на кухню и не шуми.

Она повернулась и с трудом заковыляла обратно по лестнице. Ей не мешало бы причесаться.

Квартира провоняла пролитым бухлом, освежителем воздуха и средством для чистки серебра. При свете дня алтарь Кевина выглядел еще более угнетающе: цветы почти завяли, открытки с соболезнованиями попадали, а электрические свечи светили блекло и мигали. Из-за двери спальни доносился негромкий довольный храп.

Ма разложила на кухонном столе все домашнее серебро: столовые приборы, брошки, рамки для фотографий, загадочное псевдодекоративное барахло, несомненно долго переходившее из рук в руки на подарочной карусели, прежде чем осесть в маминой кухне. Я вспомнил, как Холли, опухшая от слез, яростно натирала кукольную мебель.

– Давай помогу, – сказал я, взяв тряпку.

– Ты только все испортишь, руки-крюки.

– Дай попробовать. Скажешь, если буду делать неправильно.

Ма бросила на меня недоверчивый взгляд, но таким предложением было грех не воспользоваться.

– Может, и будет от тебя какой прок. Выпьешь чаю.

Это был не вопрос. Я придвинул стул и принялся за столовые приборы, пока ма копошилась в шкафчиках для посуды. Необходимый мне разговор проще всего было бы завязать в ходе доверительной беседы мамы с дочкой; поскольку я не был должным образом экипирован, на нужный лад нас могла настроить совместная работа по дому. Если бы ма не взялась за серебро, пришлось бы чистить что-нибудь еще.

Ма дала первый залп.

– Ты как-то поспешно ушел в понедельник вечером.

– Дела нарисовались. Ну как вы тут вообще?

– А сам как думаешь? Хотел бы знать, был бы здесь.

– Даже представить не могу, каково вам, – выразился я фигурально, однако не то чтобы неискренне. – Могу я чем-нибудь помочь?

Ма бросила чайные пакетики в чайник.

– У нас все хорошо, большое спасибо. Соседи подсобили: принесли обедов на две недели вперед, а Мэри Дуайер разрешила держать все у нее в морозилке. До сих пор как-то жили без твоей помощи, проживем и дальше.

– Знаю, мам. Но если вспомнишь что, только скажи. Ладно? Что угодно.

Ма развернулась и ткнула в меня чайником:

– Ты вот что, поди к своему приятелю, как его там, с челюстью, и скажи, чтоб вернул твоего брата домой. Нельзя ни насчет панихиды договориться, ни к отцу Винсенту насчет службы пойти, ни людям сообщить, когда родного сына хороню, – а все потому, что какой-то сопляк с физиономией моряка Попая не говорит мне, когда соизволит “выдать тело”. Слов-то каких набрался, бесстыжая морда! Будто наш Кевин – его собственность.

– Да, знаю, – сказал я. – Обещаю сделать, что смогу. Понимаешь, он ведь не специально тебе жизнь усложняет, он просто выполняет свою работу, такие дела быстро не делаются…

– Его работа – это его проблема, не моя. Еще немного, и придется в закрытом гробу хоронить. Об этом ты подумал?

Я мог бы ответить, что без закрытого гроба, скорее всего, и так будет не обойтись, но развивать эту тему мне не улыбалось.

– Слышал, ты встречалась с Холли, – сказал я.

Женщина послабее хоть на миг да приняла бы виноватый вид, но только не моя мама.

– Давно пора! – Ма выставила все свои подбородки. – Девочка бы замуж вышла и правнуков мне подарила, а ты бы все равно не озаботился ее к нам привезти. Надеялся дождаться, пока я умру, лишь бы нас не знакомить, да?

Такая мысль меня посещала.

– Ты ей очень понравилась, – сказал я. – А она тебе как?

– Вылитая мамочка. Милые девчушки обе, ты таких не заслуживаешь.

– Ты встречалась с Оливией? – Я мысленно снял шляпу перед Лив. Этот нюанс она обошла весьма изящно.

– Два раза всего. Она привозила к нам Холли и Джеки. Девушки из Либертис для тебя были недостаточно хороши?

– Мам, ты же знаешь, я всегда был выскочкой.

– И гляди, куда тебя это привело. Вы двое в разводе или просто разъехались?

– Развелись пару лет назад.

– Хм… – Ма плотно поджала губы. – Я вот с твоим отцом не развелась.

Ответить на это было нечего – по многим причинам.

– Да уж… – только и сказал я.

– Теперь тебе причащаться нельзя.

Я понимал, что ввязываться себе дороже, но кто еще доконает человека так, как его семья?

– Ма, даже если бы я хотел причащаться – а я не хочу, – развод бы мне не помешал. Я могу хоть до потери пульса разводиться, церкви наплевать – лишь бы не засадил никому, кроме Оливии. Проблемой стали бы милые дамы, с которыми я трахался после развода.

– Давай без пошлостей, – отрезала ма. – Я не такая всезнайка, как ты, и в тонкостях не разбираюсь, но одно я тебе точно скажу: отец Винсент тебя к причастию не пустит. В той церкви, где тебя крестили. – Ма наставила на меня торжествующий палец. Должно быть, это считалось победой.

Я напомнил себе, что беседа мне нужнее последнего слова.

– Наверное, ты права, – кротко согласился я.

– Конечно, права.

– По крайней мере, Холли я язычницей не воспитываю. Она ходит к мессе.

Я думал, что упоминание о Холли снова угомонит маму, но на сей раз она только распалилась; с ней никогда не угадаешь.

– А хоть бы и язычницей, мне все едино. Я пропустила ее первое причастие! Первое причастие моей первой внучки!

– Мам, она твоя третья внучка. У Кармелы две девочки старше нее.

– Первая с нашей фамилией. И последняя, судя по всему. Не знаю, что себе думает Шай, – у него, может, десяток девиц сразу, а мы и не узнаем, он в жизни ни одну не привел познакомиться, ей-богу, я уж на него рукой махнуть готова. Мы с твоим отцом только и надеялись, что Кевин… – Она закусила губу и принялась с повышенной громкостью готовиться к чаепитию, грохая чашки на блюдца и швыряя печенье на тарелку.

– А теперь мы небось и Холли больше не увидим, – произнесла она чуть погодя.

– Вот, – сказал я, подняв вилку. – Так нормально?

Ма едва взглянула.

– Нет. Между зубцами три.

Она накрыла на стол к чаю, налила мне чашку, придвинула молоко и сахар.

– Я Холли подарки рождественские прикупила. Миленькое бархатное платьице взяла.

– До Рождества еще две недели, – сказал я. – Там видно будет.

Ма покосилась на меня каким-то непонятным взглядом, но промолчала. Она взяла другую тряпку, села напротив меня и подобрала что-то серебряное – возможно, затычку для бутылок.

– Пей свой чай.

Чай оказался таким крепким, что если б выплеснулся из чайника, мог дать по зубам. Все ушли на работу, и на улице стояла тишина, только мерно, слабо постукивал дождь и издалека доносился приглушенный шум дороги. Ма ожесточенно надраивала не поддающиеся опознанию серебряные безделушки; я расправился со столовыми приборами и взял рамку для фотографий – украшавшие ее вычурные цветочки я никогда бы не отчистил до маминых стандартов, но хотя бы знал, что это такое. Почувствовав, что атмосфера в комнате достаточно разрядилась, я спросил:

– Скажи мне, папа правда с Терезой Дейли шашни крутил до того, как с тобой сошелся?

Ма вскинула голову и уставилась на меня, не меняя выражения лица, однако в ее глазах чего только не пронеслось.

– Это где ж ты такое услышал? – строго спросила она.

– Значит, он с ней гулял.

– Твой па – чертов идиот. Это ты и без меня знал, или ты сам такой же тупица.

– Знал, да. Не знал только, что он и в этом был чертов идиот.

– От нее всегда были одни неприятности, от этой. Вечно выкаблучивалась, вертела хвостом по улице, выделывалась со своими подружками.

– И па клюнул.

– Все клевали! Парни – дурачье; они от таких выкрутасов с ума сходят. И твой па, и Мэтт Дейли, и половина парней из Либертис – все вились вокруг задницы Тэсси О’Бирн. Девка развлекалась от души: крутила с тремя-четырьмя одновременно, бросала их каждые две недели, если ей не хватало внимания. А они за добавкой приползали.

– Мы сами не понимаем своего счастья, – сказал я. – Особенно в молодости. Па ведь тогда совсем мальчишкой был?

Ма хмыкнула.

– Пора было соображение иметь. Я, хоть на три года моложе, и то могла сказать, что он наплачется.

– Ты тогда уже на него глаз положила?

– Господи, да еще как. Ты не представляешь… – Ее пальцы на очередной безделушке задвигались медленнее. – Сейчас и представить трудно, какой твой папа был красавец. Кудри копной, глаза голубые-голубые, а смех… смех такой, что не хочешь – улыбнешься.

Мы оба непроизвольно взглянули в дверной проем, в сторону спальни. Ма сказала, и по голосу было слышно, что когда-то имя отца было для нее слаще самого вкусного мороженого:

– Джимми Мэкки мог выбрать любую девушку в округе.

Я чуть улыбнулся ей.

– И на тебе он остановился не сразу?

– Я тогда совсем девчонкой была. Когда он начал подбивать клинья к Тэсси О’Бирн, мне всего пятнадцать было – фигурой похвастать не могла, не красилась, ни о чем понятия не имела, не то что нынешние пигалицы, которые в двенадцать выглядят на все двадцать… Я все старалась попасться ему на глаза, когда он утром на работу шел, но он на меня даже не глядел, все с ума сходил по Тэсси. И ей он нравился больше других.

Раньше я обо всем этом ни слова не слышал, и Джеки наверняка тоже, иначе давно бы разболтала. Ма не из тех, кто охотно изливает душу; спроси я об этом неделей раньше или неделей позже и ничего бы не добился. Смерть Кевина оставила глубокую кровоточащую рану. Приходится играть тем, что есть.

– Так почему они расстались? – спросил я.

Ма поджала губы.

– Если взялся чистить серебро, чисть как следует. В щелки залезай. Что толку, если мне за тобой все придется переделывать.

– Прости. – Я принялся выказывать еще большее усердие.

– Я не говорю, что твой па был святым праведником, – сказала ма, помолчав. – Тэсси О’Бирн – та еще бесстыдница, но тут они были одним миром мазаны.

Я ждал, рьяно натирая серебро. Ма поймала меня за запястье и потянула руку к себе, чтобы проверить блеск рамки; потом нехотя кивнула и отпустила руку.

– Так-то лучше. В те времена все было иначе. Мы хоть какие-то приличия соблюдали и не прыгали на все, что движется, только потому, что так в телике делают.

– Па оприходовал Тэсси О’Бирн в телике? – поинтересовался я и получил удар по руке.

– Нет! Ты вообще слушаешь, что я тебе рассказываю? Они оба и по отдельности были шальные, а вместе еще больше друг друга баламутили. Как-то летом твой па одолжил у друга машину и повез Тэсси в Пауэрскорт на все воскресенье, водопад посмотреть. Только на обратном пути машина сломалась.

Или такова была версия папы. Ма посмотрела на меня со значением.

– И?.. – спросил я.

– И они остались там! На всю ночь! Тогда ведь мобильных не было, позвонить и механика вызвать они не могли, не могли даже сообщить кому-нибудь, что случилось. Собрались было идти пешком, но поломка-то приключилась на проселке, где-то в Уиклоу, а уже темнело. Они заночевали в машине, а наутро мимо проезжал фермер, они прикурили машину от его аккумулятора. Пока они добрались домой, все уже решили, что они с концами укатили.

Ма повернула серебряную безделушку к свету – проверить, что очищено идеально, и потянуть время; она всегла отличалась пристрастием к театральным приемам.

– Так вот. Твой па всегда говорил мне, что спал на переднем сиденье, а Тэсси – на заднем. Сама я не знаю, но Фейтфул-Плейс думала иначе.

– Кто бы сомневался… – сказал я.

– В те времена девушки с парнями ночь не проводили. Только потаскухи. Я не знала ни одной девушки, которая блудила бы до замужества.

– Странно, что они после этого не поженились, чтобы спасти ее репутацию.

Ма приблизила ко мне лицо.

– Как по мне, твой па и женился бы, он прямо на ней помешался, чертов идиот, – презрительно сказала она. – Но О’Бирнам он не годился – они всегда много о себе воображали. Отец Тэсси и ее дядья чуть дух из Джима не вышибли; я на следующий день его еле узнала. Ему запретили и близко к ней подходить. Сказали, что он уже достаточно натворил.

– И он послушался, – сказал я.

Мне это очень нравилось. Звучало ободряюще. Меня Мэтт Дейли со своими дружками мог бы хоть до полусмерти избить, а я, едва выйдя из больницы, на всех парах захромал бы к Рози.

– У него не было особого выбора, – чопорно и удовлетворенно заявила ма. – Прежде отец Тэсси чего только ей не спускал – и гляди, к чему это привело, но после того случая запретил ей за дверь высовываться, разве что на работу, да и туда сам провожал. Трудно его винить, эта их выходка в притчу во языцех превратилась. Малолетняя шпана кричала оскорбления ей вслед, старики ждали, что у нее пузо набухнет, половине подруг не разрешали с ней даже разговаривать, чтобы она их тоже в шлюх не превратила. Отец Хэнрэтти прочитал проповедь о том, что из-за блудниц страна наша вырождается и что не за это умирали мужчины в шестнадцатом. Имен он, правда, не называл, но все поняли, о ком он. Так Тэсс хвост и прижали.

С расстояния почти в полвека я мысленно увидел это пиршество стервятников: бешеная истерия, двойной выброс адреналина – Фейтфул-Плейс почуяла запах крови и устремилась в атаку. Вполне вероятно, что именно эти недели заронили семена безумия в рассудок Тэсси Дейли.

– Еще бы… – сказал я.

– Так ей и надо! Пусть знает, что к чему. Как с парнями путаться – она первая, а профурсеткой, значит, ее величать не смей! – Ма выпрямилась и напустила на себя добродетельный вид. – С Мэттом Дейли она начала встречаться сразу после того – он ее годами глазами-то поедал, но она на него ноль внимания. А тут пригодился. Мэтт был приличным парнем, и отец Тэсс не возражал, чтобы она с ним гуляла. Только с ним ее и выпускали из дома.

– Так вот за что па взъелся на Мэтта Дейли? За то, что девушку увел?

– По большей части. Да они и с самого начала друг другу не нравились. – Ма положила какую-то серебряную штуковину в ряд с тремя такими же, смахнула с ее краешка пылинку, достала из приготовленной груды вычурную елочную игрушку. – Мэтт всегда завидовал твоему па. Твой па был в тыщу раз красивей Мэтта и гораздо популярнее – не только у девчонок, парни тоже считали его ого-го, такой он был весельчак… А Мэтт был мелким занудой, ни рыба ни мясо.

В ее голосе переплелись отзвуки давнишней победы, горечи и злорадства.

– Значит, когда Мэтт получил девчонку, это только растравило рану?

– Этого Мэтту показалось мало! Твой па пытался устроиться в “Гиннесс” водителем. Ему сказали, что работа, считай, его – вот только прежний водитель уволится. Но Мэтт Дейли там тогда уже несколько лет работал, а еще раньше – его отец; у него были связи. После всех этих дел с Тэсси Мэтт пошел к мастеру и сказал, что Джимми Мэкки не годится для “Гиннесса”, а за каждое место по двадцать парней боролись. Баламуты им на заводе были не нужны.

– И так па стал штукатуром?

– Это мой дядя Джо его в ученики пристроил. Мы обручились вскоре после всей этой свистопляски с Тэсси. А раз мы собирались завести семью, твоему па нужна была профессия.

– Ты времени не теряла.

– Появился шанс, и я им воспользовалась. К тому времени мне семнадцать стукнуло, мальчишки засматриваться стали. А твой па… – Ма сжала губы ниточкой, ввинтилась тряпкой во впадинки елочной игрушки и, помолчав, с вызовом добавила: – Я знала, что он еще сохнет по Тэсси…

На долю секунды я увидел девчонку с выпяченным подбородком, которая глядит на бедового Джимми Мэкки в это самое кухонное окно и думает: “Мой!”

– Но меня это не волновало. Я думала, что смогу все изменить, как только заполучу его. Желания у меня были скромные; я была не из тех, кто метит в звезды Голливуда, никогда о себе лишнего не воображала. Все, чего я хотела, это собственный домик, несколько детишек – и Джимми Мэкки.

– Ну, – сказал я, – детей ты получила, и своего мужчину тоже.

– Ага, получила в конце концов – объедки после Тэсси и Мэтта. Джим тогда уже к бутылке пристрастился.

– Но ты все равно его хотела, – мягко сказал я, не допуская в голос ни тени осуждения.

– Прикипела я к нему. Мама, царствие небесное, меня предупреждала: нипочем с пропойцей не связывайся. Но я же совсем без понятия была. Мой-то па – ты, Фрэнсис, его не помнишь, замечательный был мужчина – капли в рот не брал; я представления не имела, что такое пьяница. Я знала, что Джимми попивает, так ведь все парни пили. Я думала, он парой стаканчиков ограничивается, – да так и было, когда я впервые его заприметила. А потом Тэсси О’Бирн ему голову заморочила.

Я ей поверил. Мне ли не знать, что иная женщина в иной момент может сотворить с мужчиной, – впрочем, похоже, что Тэсси тоже не осталась безнаказанной. Некоторым людям лучше не встречаться. Последствия пускают слишком глубокие и долговечные корни.

– Все вокруг вечно твердили, что из Джимми Мэкки ничего путного не выйдет. Его родители, пара старых алкашей, в жизни не проработали ни дня; он еще мальцом по соседям ходил, просил разрешения остаться на ужин, потому что дома есть нечего, шатался по улицам посреди ночи… К тому времени, как мы с Джимом познакомились, все вконец убедились, что он закончит так же, как родители. – Ма отвела взгляд от серебра и посмотрела на струи дождя за окном. – Но я-то знала, что они не правы. Он, Джимми, был неплохой, просто бедовый. И тупым он не был, мог бы чего-то добиться. И без “Гиннесса” он обошелся бы, завел бы свое дело – чтобы не отчитываться каждый день перед начальником, это он ненавидел. Он любил баранку крутить; мог бы доставкой заниматься, собственный фургон купить… Если бы эта женщина его не охмурила.

А вот и мотив – нарядно завернутый, ленточкой перевязанный и идеально совпадающий с modus operandi преступника. Только что Джимми Мэкки гулял с классной девчонкой и рассчитывал на классную работу, готов был раскрасить будущее в свои цвета и показать средний палец всем козлам, что посмели в нем усомниться. А потом – один-единственный промах, и мелкий паинька Мэтт Дейли не моргнув глазом прикарманивает себе всю жизнь Джимми. К тому времени, как в голове у Джимми прояснилось, он был женат на девочке, которую никогда не хотел, хватался за случайные халтурки без перспектив и пил столько, что Питер О’Тул бы скопытился. Двадцать с лишним лет он наблюдал, как его украденная жизнь проходит в чужом доме, прямо через дорогу. А потом, за одни выходные, Мэтт Дейли унижает его перед всей улицей и чуть не подводит его под арест – а разжиженный алкоголем мозг всегда виноватых найдет, – и каким-то образом выясняется, что Рози Дейли вьет веревки из его сына и вот-вот уведет его из дома, как щенка на привязи.[29]

Но, возможно, все было не так просто – и куда хуже. Па ухмыляется мне, подмигивает, подначивает: “Младшая Дейли, а? Молодец, сынок, девчонка – пальчики оближешь. Ну и буфера у нее, господи…” Моя девочка Рози, точная копия его Тэсси О’Бирн.

Должно быть, он все-таки слышал, как я на цыпочках крадусь через гостиную, воображая себя неуязвимым. Я сотни раз видел, как па притворяется спящим. Может, он всего лишь хотел сказать Рози, чтобы не совалась к его семье; а может, хотел и чего-то большего. Но вот они встретились, и он с яростью осознал, как мало значат его желания: перед ним стояла дочь Тэсси О’Бирн, неотразимая и недоступная, дочь Мэтта Дейли, из каприза отнимающая все, что было у Джимми. Возможно, он был пьян – по крайней мере, пока не сообразил, что произошло. Сил у него в те времена хватало.

Той ночью не спали не только мы: в какой-то момент Кевин проснулся – может, хотел в сортир сходить – и увидел, что нас обоих нет. Тогда он и внимания не обратил: па регулярно пропадал где-то сутками напролет, у нас с Шаем тоже, бывало, находились дела по ночам. Но на этих выходных Кевин понял, что в ту ночь убили Рози, – и вспомнил.

Мне показалось, словно я знал эту историю в мельчайших подробностях, держал ее в какой-то глубокой расщелине мозга с той самой секунды, как услышал голос Джеки на автоответчике. Казалось, что ледяная черная вода заполняет мои легкие.

– Ему бы подождать, пока я вырасту… – сказала ма. – Тэсси, конечно, довольно смазливая была, но когда мне исполнилось шестнадцать, многие и меня считали симпатичной. Да, я совсем девчонкой была, но ведь росла и хорошела. Отведи он, дурак, от нее глаза, заметь меня хоть на минуту – и ничего бы этого не произошло.

Горечи в ее голосе было столько, что впору корабли топить. Тут я и понял: ма считает, будто Кевин напился до беспамятства, научившись у папаши, потому и выбросился из окна.

Не успел я собраться с духом и вывести ее из заблуждения, как ма провела пальцами по губам, взглянула на часы на подоконнике и завопила:

– Боже святый, только посмотри, уже час! Мне надо поесть, а то как бы не занемочь. – Она отшвырнула игрушку и отодвинулась от стола. – Съешь сэндвич.

– Может, папе отнести?

Ма на секунду оглянулась на дверь спальни, потом продолжила рыться в холодильнике.

– Не буди.

Треугольные сэндвичи из белого хлеба с маслом и консервированной ветчиной вернули меня в далекие времена, когда я, сидя за тем же столом, не доставал ногами до пола. Ма заварила еще чайник забористого чаю и принялась методично жевать свои треугольники. Судя по тому, как энергично двигались ее челюсти, она обзавелась новым зубным протезом. Когда мы были маленькими, ма говорила, что зубов у нее не хватает из-за нас – мол, каждые роды стоили ей зуба. Мамины глаза увлажнились. Она отставила кружку и вытащила из кармана вязаной кофты застиранный синий платок; подождав, пока слезы отступят, она высморкалась и снова взялась за свой сэндвич.

18

Отчасти мне хотелось сидеть с мамой до бесконечности, подогревать чайник каждый час и время от времени готовить новые порции сэндвичей. Ма – не такая уж плохая компания, когда держит рот на замке. Впервые ее кухня показалась мне убежищем – по крайней мере, в сравнении с тем, что ждало меня за дверью. Как только я выйду за порог, мне не останется ничего, кроме как искать веские доказательства. Само по себе это несложно – я прикинул, что на все про все уйдет около суток, не больше. Настоящий кошмар начнется после. Раздобыв доказательства, придется решать, что с ними делать.

Примерно в два часа из спальни послышалася шум: скрип пружин, бессловесный отхаркивающийся рык, бесконечный, сотрясающий все тело кашель с рвотными позывами. Я счел эти звуки сигналом к отступлению, чем тут же навлек на себя залп сложных маминых вопросов по поводу рождественского ужина:

– Если вы с Холли оба придете – я просто сказала “если”, – то она будет белое мясо или темное? Или вообще не будет, а то она говорит, что мама ей дает только индейку свободного выгула…

Я, опустив голову, прорывался к выходу. Вынырнув за дверь, я услышал:

– Рада была тебя видеть, возвращайся скорее!

В глубине квартиры мокротно захрипел па:

– Джози!

Я знал даже, как он выведал, где будет той ночью Рози. Эту информацию он мог получить только через Имельду, и я видел единственное объяснение тому, что мой па вообще оказался рядом с ней. Я всегда считал само собой разумеющимся, что если папаша исчез на денек-другой, то исключительно в связи с выпивкой. Даже после всех его фортелей мне ни разу и в голову не пришло, что он изменяет маме, – задумайся я над этим, решил бы, что па от алкоголя на такое элементарно не способен. Моя семья – просто кладезь сюрпризов.

Имельда могла тут же передать своей матери все, что ей рассказала Рози, – то ли для укрепления семейных связей, то ли чтобы привлечь мамино внимание, кто знает, – или могла бросить в присутствии моего папаши намек – малюсенький, только чтобы почувствовать себя умнее мужчины, который трахает ее мать. Как я говорил, мой па не идиот и легко сложил бы два и два.

На сей раз, когда я позвонил в дверь Имельды, мне не открыли. Я отступил назад и посмотрел в окно: за тюлевой занавеской что-то шевелилось. Я давил на звонок добрые три минуты, пока Имельда не схватила трубку домофона:

– Что?

– Привет, Имельда. Это Фрэнсис. Сюрприз!

– Отъебись.

– Да ладно, Мельда, не дури. Надо поговорить.

– Мне с тобой разговаривать не о чем.

– Ошибаешься. Других дел у меня нет, так что подожду через дорогу, в машине, столько, сколько понадобится. Серебристый “мерс” девяносто девятого года. Когда надоест в прятки играть, спустись ко мне, поболтаем по-быстрому, и я оставлю тебя в покое навсегда. Если мне надоест первому, начну расспрашивать о тебе соседей. Поняла?

– Отъебись!

Она отключилась. Имельда отличалась немалым запасом упрямства; я прикинул, что пройдет не меньше двух часов, а то и все три, прежде чем она сломается и спустится ко мне. Я вернулся в машину, включил Отиса Реддинга и открыл окно, чтобы поделиться с соседями. Шут его знает, за кого они меня примут – за копа, дилера или отморозка-коллектора, – но Имельде это еще припомнят.

В этот час на Хэллоус-лейн было тихо. Старикан на ходунках и старушка, полировавшая медяшки на двери, долго и с неодобрением обсуждали меня, две аппетитные мамочки искоса поглядывали в мою сторону, возвращаясь из магазина. Какой-то парень в засаленном спортивном костюме – и, похоже, с большими проблемами – не меньше сорока минут торчал под домом Имельды, качался из стороны в сторону и из последних мозговых клеток каждые десять секунд орал: “Деко!” – обращаясь к окну верхнего этажа. Однако у Деко были занятия получше, и в конце концов парень на неверных ногах поплелся прочь. Примерно в три часа девочка – несомненно, Шанья – вползла вверх по ступенькам дома десять и вошла в дверь, открыв своим ключом. Немногим позже пришла домой Изабель. Она оказалась точной копией Имельды из восьмидесятых, вплоть до своенравно вскинутого подбородка и дерзкой длинноногой походки; я никак не мог понять, расстроила она меня или обнадежила. Каждый раз, как подергивались грязные тюлевые занавески, я махал рукой.

Вскоре после четырех, когда уже стало смеркаться, Женевьева вернулась из школы, а я поставил диск Джеймса Брауна, в окно у пассажирского сиденья постучали.

Снайпер.

“Я не расследую это дело; мне вообще нельзя в него соваться, – сказал я Имельде. – Я рискую вылететь с работы уже из-за того, что сюда приехал”. Я не мог определиться, то ли презирать ее за стукачество, то ли восхищаться ее находчивостью. Я выключил музыку и опустил окно.

– Детектив Кеннеди. Чем могу помочь?

– Открой дверь, Фрэнк.

Я поднял брови, изображая удивление суровым тоном, но потянулся и разблокировал дверцу. Снайпер сел и с чувством ею хлопнул.

– Поехали, – сказал он.

– Ты в бегах? Можешь спрятаться в багажнике, если хочешь.

– Я не в настроении шутить. Я забираю тебя отсюда, пока ты вконец не запугал бедных девушек.

– Я просто человек в машине, Снайпер. Сижу и предаюсь ностальгии, глядя на родные места. Что тут пугающего?

– Поехали.

– Я поеду, только сделай одолжение – продышись. Если по моей вине у тебя случится удар, моя страховка этого не покроет. Ладно?

– Не нарывайся на арест.

Я расхохотался.

– Снайпер, ты просто сокровище! Вечно забываю, с чего я так тебя люблю. Почему бы нам не арестовать друг друга? – Я выехал на дорогу и влился в поток. – А теперь говори, кого это я запугиваю?

– Имельду Тирни и ее дочерей. Тебе это прекрасно известно. Миз Тирни сообщила, что вчера ты пытался вломиться к ней в квартиру и не уходил, пока она тебе ножом не пригрозила.

– Имельда? Это ее ты называешь девочкой? Ей за сорок, Снайпер. Прояви уважение. В наше время принято говорить “женщина”.

– А ее дочери – девочки. Младшей всего одиннадцать. Они говорят, ты сидел там весь день и показывал им непристойные жесты.

– Не имею удовольствия быть с ними знакомым. Они милые девочки? Или в мамочку пошли?

– Когда мы виделись последний раз, что я говорил? Что от тебя требовалось?

– Не путаться под ногами. Это я понял, четко и ясно. Не понял только, с каких пор ты стал моим начальником. Последний раз, когда я видел босса, он был куда габаритнее тебя и далеко не такой симпатичный.

– Мне не нужно быть твоим чертовым боссом, чтобы запретить тебе соваться в мое дело. Я веду расследование, Фрэнк; я отдаю приказы. А ты их проигнорировал.

– Так напиши на меня рапорт. Назвать номер моего удостоверения?

– Очень смешно, Фрэнк. Я знаю, что правила для тебя пустой звук, а сам ты считаешь себя неприкосновенным. Черт, может, ты и прав; не знаю, что там за порядки у вас в Спецоперациях… – Снайперу гнев не к лицу; челюсть раздулась вдвое против обычного, на лбу выступила опасная вена. – Но все-таки имей в виду, я прилагаю все усилия, чтобы сделать одолжение тебе. Я ради тебя расшибаюсь в лепешку. А сейчас вообще не припоминаю, чего я так стараюсь. Если ты не прекратишь вставлять мне палки в колеса на каждом шагу, я могу и передумать.

Я подавил желание ударить по тормозам, чтобы Снайпер разбил лоб о стекло.

– Одолжение? Объявить, что с Кевином произошел несчастный случай?

– Не только объявить. Это пойдет в свидетельство о смерти.

– А, ну тогда замечательно, конечно! Меня переполняет благодарность, Снайпер. Просто нет слов.

– Дело не только в тебе, Фрэнк. Может, тебе и плевать, несчастный случай это или самоубийство, но твоей семье наверняка не все равно.

– Ну нет, милый мой, нет, нет, нет. Этим ты меня не проймешь. У тебя, приятель, нет ни малейшего понятия, с чем ты столкнулся. Во-первых, ты, возможно, удивишься, но в их мирке ты не главный: они будут верить в то, во что хотят верить, что бы вы с Купером ни понаписали в свидетельстве; моя мама, например, просила сообщить тебе, что имело место дорожно-транспортное происшествие. Я не шучу. Во-вторых, если большинство моих родственничков загорится синим пламенем, я мочи пожалею, чтобы их потушить. Мне глубоко положить, что, по их мнению, случилось с Кевином.

– А хоронят теперь самоубийц в освященной земле? Что скажет священник на заупокойной мессе? Что скажут соседи? Как это аукнется твоим родственникам? Не обманывай себя, Фрэнк, тебе вовсе не наплевать.

Мое терпение порядком пообтрепалось. Я свернул в узкий тупичок между двумя многоквартирными домами – задним ходом, чтобы быстро срулить, если придется выкинуть Снайпера из машины – и выключил зажигание. Над нами нависали балконы, по прихоти архитектора выкрашенные в синий цвет и в ущерб средиземноморскому эффекту выходящие на кирпичную стену и нагромождение мусорных баков.

– Итак, – сказал я, – гибель Кевина ты спишешь на самоубийство, комар носа не подточит. Позволь спросить, а что с делом Рози?

– Убийство. Естественно.

– Естественно. А убийца кто – неизвестный или неизвестные?

Снайпер молчал.

– Или Кевин?

– Ну, тут все несколько сложнее.

– Что именно?

– Если наш подозреваемый тоже мертв, мы обладаем определенной свободой выбора. Здесь есть тонкость: с одной стороны, если арест не предвидится, начальство не придет в восторг от перспективы вбухивать ресурсы в это дело. С другой стороны…

– С другой стороны, существует всемогущий процент раскрываемости.

– Смейся-смейся. Это не пустяк. Думаешь, я смог бы привлечь столько людей для твоей подруги, если бы мой процент раскрываемости был ниже плинтуса? Замкнутый круг: чем больше я получу от этого дела, тем больше смогу вложить в следующее. Прости, Фрэнк, но я не собираюсь рисковать надеждами следующей жертвы на правосудие – и собственной репутацией, – только чтобы пощадить твои чувства.

– Переведи. Что именно ты намерен сделать по делу Рози?

– Я намерен сделать все правильно. Еще пару дней мы будем собирать и сопоставлять улики и свидетельские показания, а потом, если ничего неожиданного не всплывает… – Снайпер пожал плечами. – Мне уже доводилось заниматься похожими делами. Обычно мы стараемся уладить ситуацию как можно деликатней. Дело уходит в прокуратуру, но без шумихи; никакой огласки, особенно если речь не о рецидивисте. Мы предпочитаем не порочить имя человека, который не в состоянии защититься. Если прокуратура признает нашу версию обоснованной, мы проводим беседу с семьей жертвы, даем понять, что полной определенности нет, но некоторый катарсис и утешение они получат. И на этом все – родственники жертвы живут дальше, семья убийцы не лишается покоя, мы можем считать дело закрытым. Такова обычная процедура.

– Почему у меня складывается впечатление, что ты пытаешься мне угрожать? – спросил я.

– Брось, Фрэнк. Ты чересчур драматизируешь.

– А как бы ты это назвал?

– Я бы назвал это попыткой предупредить. Но ты не облегчаешь мне задачу.

– О чем конкретно предупредить?

Снайпер вздохнул.

– Если, чтобы установить причину смерти Кевина, потребуется развернуть полномасштабное расследование, я это сделаю. Можешь не сомневаться, репортеры слетятся как мухи на мед. И, что бы ты ни думал о версии суицида, мы оба знаем пару журналюг, которые придут в восторг от сюжета о бесчестном копе. Думаю, ты и без меня догадываешься, каким бесчестным ты будешь выглядеть, попади эта история в дурные руки.

– А вот это и впрямь звучит как угроза, – сказал я.

– Кажется, я понятно объяснил, что предпочел бы не идти по этому пути. Но если это единственный способ прекратить твои игры в юного детектива… Я просто пытаюсь до тебя достучаться, Фрэнк. Других способов у меня не осталось.

– Снайпер, вспомни, что говорил тебе я, когда мы виделись последний раз?

– Что твой брат – не убийца.

– Правильно. Ты обратил на это хоть какое-то внимание?

Снайпер опустил солнцезащитный козырек и принялся изучать в зеркале бритвенный порез у себя на лице. Он запрокинул голову и провел большим пальцем по подбородку.

– В каком-то смысле я должен быть тебе благодарен, – сказал он. – Надо признаться, я вряд ли нашел бы Имельду Тирни, если бы ты не нашел ее для меня. А она оказалась очень полезной.

Изворотливая сучка…

– Не сомневаюсь. Очень услужливая – ну ты сам понимаешь…

– Нет-нет, она не просто пытается меня порадовать. Если дело дойдет до суда, ее показания прозвучат очень убедительно.

Снайпер выдержал паузу. К чему сводился их с Имельдой разговор, было ясно по его самодовольной ухмылке, но я все равно продолжил расспросы.

– Ну давай, порази меня. Что она наговорила?

Снайпер поджал губы, изображая раздумья.

– Фрэнк, если придется, она выступит свидетельницей. Я не смогу рассказать тебе о ее показаниях, если ты будешь вынуждать ее их изменить. Думаю, мы оба понимаем, как плохо это может кончиться.

Я не торопился. Несколько долгих секунд я холодно разглядывал Снайпера; потом откинулся на подголовник и провел ладонями по лицу.

– Знаешь, Снайпер, это самая длинная неделя в моей жизни.

– Понимаю, старик. Однако для всех будет лучше, если ты направишь свою энергию в более продуктивное русло.

– Ты прав. Начать с того, что мне вообще не стоило искать Имельду, тут я хватил через край. Они ведь с Рози дружили, понимаешь? Вот я и подумал, если уж кто и знает что-то…

– Надо было назвать ее имя мне. Я бы поговорил с ней вместо тебя. Результат был бы тот же – и никакого головняка.

– Да, ты снова прав. Просто… Трудно выбросить из головы, когда нет никакой определенности, понимаешь? Я люблю быть в курсе того, что происходит.

– В прошлый раз ты вроде прекрасно знал, что происходит, – сухо сказал Снайпер.

– Думал, что знаю. Уверен был.

– А теперь?..

– Устал я, Снайпер. Мертвые бывшие, мертвые братья, ударная доза моих родителей – и все это за неделю. Сейчас я просто заморенный щенок. Может, в этом все дело. Теперь я уже ни в чем не уверен. Вообще ни в чем.

По напыщенному выражению лица Снайпера я понял, что он вот-вот начнет делиться мудростью и это непременно поднимет ему настроение.

– Рано или поздно наша уверенность получает хорошего пинка, – сказал он. – Такова жизнь, Фрэнк. Хитрость в том, чтобы обратить этот пинок в ступеньку к новому уровню уверенности. Улавливаешь?

На сей раз я, как пай-мальчик, проглотил причитающуюся мне порцию салата из накромсанных сентенций.

– Ага. И мне чертовски неприятно в этом признаваться, особенно тебе, но без посторонней помощи я на следующий уровень не поднимусь. Так что, приятель, положи конец моим мукам. Что говорит Имельда?

– Обещаешь ее не доставать?

– Поверь, я буду счастлив, если никогда больше не увижу Имельду Тирни.

– Дай мне слово, Фрэнк. Без уверток.

– Даю тебе слово, что и близко не подойду к Имельде – ни по поводу Кевина, ни по поводу Рози, ни вообще.

– Что бы ни случилось.

– Что бы ни случилось.

– Поверь, я не хочу усложнять тебе жизнь и не стану, если ты не будешь усложнять жизнь мне. Не вынуждай меня на крайние меры.

– Не буду.

Снайпер пригладил волосы и захлопнул солнцезащитный козырек.

– В каком-то смысле ты был прав, что насел на Имельду. Методы у тебя отстойные, приятель, но чутье хоть куда.

– Она что-то знала.

– Она знала предостаточно. У меня для тебя небольшой сюрприз, сынок. Знаю, ты считал, что вы с Роуз Дейли держите ваши отношения в большом секрете, но скажу по собственному опыту: когда женщина обещает, что не скажет ни единой живой душе, она лишь имеет в виду, что скажет только двум самым лучшим подругам. Имельда Тирни знала обо всем – и об отношениях, и о плане побега.

– Господи! – Я покачал головой и пристыженно хмыкнул. Снайпер раздулся от удовольствия. – То есть… она… Да уж, такого я не ожидал.

– Ты был мальчишкой и не знал правил игры.

– Все равно. Поверить не могу, что был настолько наивен.

– Ты упустил и еще кое-что: Имельда говорит, Кевин некогда был порядком неравнодушен к Роуз. Согласись, это совпадает с тем, что ты сам мне рассказывал: красотка района, в которую влюблялись все парни.

– Так-то оно так, ага… Но Кевин? Ему всего пятнадцать было.

– В этом возрасте гормоны так и прут; он даже ухитрялся пролезать в клубы, в которых ему было совсем не место. Как-то вечером Имельда сидела в “Брюсселе”, к ней подошел Кевин и предложил угостить ее. Они разговорились, и он просил Имельду – умолял – замолвить за него словечко перед Роуз. Имельда со смеха чуть не лопнула, но Кевин выглядел таким несчастным, что, отсмеявшись, она объяснила, что дело не в нем: просто у Роуз есть парень. Больше она ничего говорить не собиралась, но Кевин продолжал допытываться, что да кто, и покупать ей выпивку… – Снайпер, хоть и сохранял серьезное лицо, но наслаждался по полной. За его напускной строгостью скрывался пропитанный дезодорантом подросток, вскидывающий кулак и шипящий “Гол!”. – В конце концов она вывалила ему все и не видела в том вреда: Кевин был славным мальчиком, к тому же она рассудила, что он сразу отстанет, как только узнает, что речь о его брате, так? Нет, совсем не так. Кевин взбесился, начал орать, пинать стены, швыряться стаканами… Вышибалам пришлось выставить его вон.

Такое поведение Кевину было не свойственно – выйдя из себя, он мог разве что, надувшись, удалиться, – но все остальное укладывалось в картину как нельзя лучше. С каждой минутой я все больше изумлялся изобретательности Имельды, принципы бартера она освоила на отлично. Прежде чем звонить Снайперу, она сообразила: чтобы он убрал плохого дядю с ее улицы, придется взамен дать ему то, что он хочет, – и, видимо, обзвонила старых друзей, чтобы выяснить, что именно Снайперу нужно. Ребята из Убийств, обходя дома, наверняка ясно дали понять, что их интересуют любые связи между Кевином и Рози; Фейтфул-Плейс без труда домыслила остальное. Мне, пожалуй, повезло, что Имельде хватило ума навести справки, вместо того чтобы просто слететь с катушек и подвести меня под монастырь.

– Боже! – Я навалился на руль и сквозь ветровое стекло разглядывал машины, медленно проезжающие мимо выезда из проулка. – Боже ты мой… А я и знать не знал… Когда это было?

– За пару недель до смерти Роуз, – сказал Снайпер. – Имельда чувствует себя виноватой – теперь, когда понимает, к чему это привело. Поэтому и призналась. Как только мы с тобой тут закончим, она даст мне официальные показания.

“Да уж, она даст”, – подумал я и сказал вслух:

– Что ж, звучит и правда весомо.

– Извини, Фрэнк.

– Ничего. Спасибо тебе.

– Конечно, это не то, что ты надеялся услышать…

– Это точно.

– Но, как ты сам сказал, лучше иметь хоть какую-то определенность. Даже если прямо сейчас тебе так не кажется. По крайней мере, у тебя появилась некоторая завершенность. Когда будешь готов, сможешь включить все это в свою картину мира.

– Снайпер, позволь спросить: ты к психоаналитику ходишь?

Он взглянул на меня смущенно, самоуверенно и воинственно одновременно.

– Да. А что? Хочешь, порекомендую?

– Нет, спасибо. Я просто интересуюсь.

– Отличный специалист. Открыл мне много интересного: как привести внешний мир в соответствие со своим внутренним миром и прочее.

– Звучит очень духоподъемно.

– Так и есть. По-моему, он бы тебе здорово помог.

– Я парень старомодный и все еще считаю, что это внутренний мир должен приходить в соответствие с внешним. Впрочем, я подумаю над твоим предложением.

– Ага. Подумай… – Снайпер по-отечески похлопал по приборной доске, как по крупу лошади, выучившей урок. – Приятно было поговорить, Фрэнк. Мне пора возвращаться к работе, но ты звони в любое время, если захочешь поболтать, идет?

– Обязательно. А сейчас мне, наверное, стоит какое-то время побыть в одиночестве, все обдумать. Мне ведь многое нужно осознать.

Снайпер исполнил глубокомысленный номер: покивал, приподнял брови – видимо, набрался у психоаналитика.

– Подбросить до отдела? – спросил я.

– Нет, спасибо. Я пройдусь – для талии полезно. – Он погладил себя по животу. – Береги себя, Фрэнк. Еще поговорим.

В узком тупичке больше чем дюймов на шесть дверцу было не открыть, и Снайперу пришлось ужом выбираться из машины, так что выход лишился должного шика. Впрочем, блеск вернулся, как только Снайпер зашагал своей “убойной” размашистой походкой, пробираясь сквозь толпу усталых торопливых пешеходов, – человек с портфелем и с целью. Я вспомнил, как несколько лет назад мы случайно пересеклись и выяснили, что оба присоединились к клубу разведенных. Пьянка продолжалась четырнадцать часов и финишировала в Брее, в каком-то отделанном под летающую тарелку кабаке; там мы со Снайпером пытались убедить двух безмозглых красоток, что мы русские олигархи и приехали покупать Дублинский замок, только все время сбивались и беспомощно хихикали в кружки, как два пацана. До меня дошло, что Снайпер Кеннеди по-своему даже нравился мне последние двадцать лет и что я буду по нему скучать.

* * *

Меня вечно недооценивают, и мне это только на руку, однако Имельда меня слегка удивила, упустив из виду менее невинные стороны человеческой натуры. На ее месте я бы на пару дней пригласил какого-нибудь вооруженного громилу-приятеля, но утром в четверг распорядок семейства Тирни, судя по всему, пошел обычным чередом. Женевьева потащилась в школу, посасывая “Кит-Кат”, Имельда сходила на Нью-стрит и вернулась с двумя пластиковыми пакетами, Изабель гордо пошагала куда-то, где требовались собранные назад волосы и строгая белая блузка; ни намека на телохранителя, хоть вооруженного, хоть безоружного. На этот раз никто меня не заметил.

Около полудня парочка девчонок-подростков с парочкой младенцев позвонили в домофон, Шанья спустилась к ним, и вся компания отправилась глазеть на витрины, или воровать с прилавков, или куда там еще. Убедившись, что Шанья не вернется за сигаретами, я вскрыл замок на входной двери и поднялся в квартиру Имельды.

По телевизору на полной громкости шло какое-то ток-шоу, участники вопили друг на друга, а зрители требовали крови. Дверь изобиловала замками, но, заглянув в щель, я увидел, что заперт только один. Я вскрыл его за десять секунд, и телик заглушил скрип открывшейся двери.

Имельда сидела на диване, заворачивая рождественские подарки, – трогательную сцену несколько портило ток-шоу и то, что большинство презентов представляли собой палёные шмотки от “Берберри”. Я закрыл дверь и приблизился к ней со спины, когда что-то – то ли моя тень, то ли скрипнувшая половица – заставило Имельду обернуться. Она набрала воздуха, чтобы закричать, но я закрыл ей рот ладонью, другой рукой прижал ей запястья к коленям, удобно устроился на диванном подлокотнике и сказал ей на ухо:

– Имельда, Имельда… А ведь ты клялась мне, что не стукачка. Ты меня разочаровала.

Она нацелилась локтем мне в живот, а когда я усилил хватку, попыталась укусить меня за руку. Я притиснул ее крепче и оттянул ей голову назад; шея Имельды изогнулась, зубы прижались к губам.

– Я уберу руку, а ты подумай о двух вещах. Во-первых, сейчас я гораздо ближе к тебе, чем кто-либо еще. Во-вторых, что подумает Деко с верхнего этажа, если узнает, что тут живет доносчица, – а ему будет очень легко это выяснить. Как думаешь, он рассчитается лично с тобой или решит, что Изабель полакомей? Или, может, Женевьева? Скажи мне, Имельда, я ведь не знаю его вкусов.

Ее глаза полыхнули чистой яростью загнанного зверя. Если бы она могла, то вгрызлась бы мне в глотку.

– Итак, каков план? – спросил я. – Будешь орать?

Через мгновение мышцы Имельды медленно расслабились и она покачала головой. Я отпустил ее, смахнул кучу поддельного тряпья от “Берберри” с кресла на пол и уселся.

– Вот, – сказал я. – Разве не уютно?

Имельда осторожно потерла челюсть.

– Ублюдок, – сквозь зубы пробормотала она.

– Милая, ты сама не оставила мне выбора. Я дважды давал тебе возможность поговорить как цивилизованные люди, но нет, ты захотела так.

– Мой приятель придет с минуты на минуту. Он в охране работает, тебе с ним лучше не связываться.

– Забавно, потому что вчера он дома не ночевал и ничто в этой комнате не указывает, что он вообще существует. – Я отодвинул “Берберри” в сторону и вытянул ноги. – Зачем выдумывать, Имельда? Только не говори, что ты меня боишься.

Она сидела в углу дивана, нахохлившись и плотно скрестив руки и ноги, но тут вскинулась от злости.

– И не мечтай, Фрэнсис Мэкки. Я дерьмо выбивала из мужиков покруче тебя.

– Не сомневаюсь. А если не можешь сама выбить из кого-то дерьмо, то бежишь и жалуешься тому, кто может. Ты настучала на меня Снайперу Кеннеди – нет, заткни свою чертову пасть и не пытайся изворачиваться, – я очень недоволен. Но это легко исправить. Просто расскажи, кому ты растрепала про нас с Рози, и я мигом все прощу.

Имельда пожала плечами.

Телебабуины продолжали дубасить друг друга студийными стульями; я перегнулся через подлокотник, не сводя глаз с Имельды – на всякий случай, и выдернул вилку из розетки.

– Не слышу, – сказал я.

Имельда снова пожала плечами.

– По-моему, я был более чем терпелив. Но сейчас, милая, ты видишь последние крупицы моего терпения. Присмотрись хорошенько. Это все цветочки по сравнению с тем, что будет дальше.

– И что?

– Тебя вроде бы предупреждали обо мне.

В ее глазах мелькнул страх.

– Я знаю, что тут говорят. И кого, по-твоему, я убил, Имельда? Рози или Кевина? А может, обоих?

– Я никогда не говорила…

– Знаешь, я бы поставил на Кевина. Угадал? Я решил, что это он убил Рози, и вышвырнул его из окна. Так ты рассудила?

Имельде хватило мозгов не отвечать. Мой голос становился все громче, но мне было плевать, даже если Деко и его приятели-наркоманы услышат каждое слово. Я целую неделю ждал возможности вот так выйти из себя.

– Скажи мне, какой безголовой надо быть, какой невероятно тупой, чтобы играть с человеком, который сотворил подобное с собственным братом? Я не в настроении, чтобы меня дурачили, Имельда, а ты вчера весь день меня дурачила. По-твоему, это разумно?

– Я просто хотела…

– Опять ты за свое. Ты нарочно пытаешься еще больше меня довести? Хочешь, чтобы я сорвался, да?

– Нет…

Я вскочил с кресла, вцепился в спинку дивана по обе стороны головы Имельды и так придвинулся к ее лицу, что почувствовал запах чипсов с сыром и луком в ее дыхании.

– Имельда, позволь тебе кое-что объяснить – простыми словами, чтобы вбить это в твою тупую башку. В ближайшие десять минут, богом клянусь, ты ответишь на мой вопрос. Ты, конечно, предпочла бы скормить мне ту же историю, которую рассказала Кеннеди, но такого варианта у тебя нет. Так что решай, отвечать после тумаков или вместо них.

Она попыталась отвернуть голову, но я обхватил ладонью ее подбородок и поднял ее лицо к себе.

– А прежде чем решить, подумай вот о чем: трудно ли мне будет войти в раж и свернуть тебе шею, как цыпленку? Все вокруг и так держат меня за Ганнибала Лектера, так что терять мне нечего.

Не исключено, что Имельда уже готова была заговорить, но я не дал ей возможности.

– Твой приятель детектив Кеннеди, может, и не самый большой мой поклонник, но он коп, такой же, как и я. Если из тебя сделают отбивную или, боже упаси, найдут твой труп, думаешь, он не прикроет одного из своих? Неужели ты всерьез возомнила, что его волнует убогая скудоумная шалава, за чью жизнь никто в мире и пятерки не даст? Он мигом сбросит тебя со счетов, Имельда, как кусок дерьма.

Я узнал выражение ее лица, отвисшую челюсть, невидящие черные глаза, распахнутые так, что не моргнуть. Я сотни раз видел такое выражение на лице матери в миг, когда она понимала, что ее сейчас ударят. Мне было наплевать. Представив, как тыльная сторона моей ладони крошит зубы Имельды, я чуть не задохнулся – так мне этого захотелось.

– Ты охотно разевала свое страхолюдное хайло для любого, кто попросит. А теперь, клянусь богом, ты разинешь его для меня. Кому ты рассказала про нас с Рози? Кому, Имельда? Кто это был? Твоя мать-подстилка? Кому ты, сука…

Я уже почитай что слышал, как она выплюнет мне, будто склизкие сгустки яда: “Твоему папаше-алкашу, твоему грязному блудливому кобелю-папаше”; я подобрался, чтобы принять удар, но тут она разинула свой красный рот и почти провыла мне в лицо:

– Я сказала твоему брату!

– Брешешь, лживая сука. Это дерьмо ты скормила Снайперу Кеннеди, и он проглотил. Неужели похоже, что я такой же кретин? А?

– Не Кевину, тупая ты мразь, на что мне сдался Кевин? Шаю. Я сказала Шаю.

В комнате настала тишина – полная, абсолютная тишина, как во время снегопада, как будто в мире никогда не существовало звуков. Через некоторое, возможно немалое, время я заметил, что снова сижу в кресле и окоченел с ног до головы, словно кровь застыла в жилах. Еще через какое-то время я заметил, что у кого-то наверху работает стиральная машина. Имельда вжалась в подушки дивана. Ужас на ее лице подсказал мне, на кого я, должно быть, похож.

– Что ты ему сказала?

– Фрэнсис… Прости. Я не думала…

– Что ты ему сказала, Имельда?

– Только… Про тебя и Рози. Что вы собрались уехать.

– Когда ты ему сказала?

– В субботу вечером, в пабе. Накануне вашего отъезда. Я подумала, что никакого вреда не будет, что никто не успеет вас остановить…

Три девчонки стоят, облокотившись на перила, и взмахивают волосами, ладные и нетерпеливые – дикие кобылки, нетерпеливо ждущие начала вечера, когда возможно все. И, как выясняется, возможно было действительно все.

– Еще одно долбаное оправдание – и я пробью ногой этот краденый телик.

Имельда заткнулась.

– Ты сказала ему, когда мы уезжаем?

Быстрый, короткий кивок.

– И где оставила чемодан?

– Да. Ну, не в какой комнате, а только… что в шестнадцатом доме.

Грязно-белый зимний свет сквозь тюлевые занавески не красил Имельду. Тяжело осевшая в углу дивана, в этой перетопленной комнате, воняющей жиром, сигаретами и помойкой, она походила на полупустой мешок из серой кожи, набитый костями. Я не мог представить, чего эта женщина может хотеть, но явно нечто более ценное, чем то, что она профукала в своей жизни.

– Почему, Имельда? Почему, мать твою?!

Она пожала плечами. До меня стало медленно доходить, только когда на ее щеках появились бледные пятна румянца.

– Да ты прикалываешься… Ты была влюблена в Шая?

Она снова пожала плечами, на этот раз резко и вызывающе.

Яркие девчонки визжат и в шутку переругиваются: “Мэнди говорит, чтоб я спросила, хочет ли твой брат сходить в кино…”

– Я думал, это Мэнди на него запала.

– И она тоже. Мы все – не Рози, но многие. Он мог выбирать.

– А ты, значит, сдала Рози, чтобы привлечь его внимание. Ты это имела в виду, когда говорила о своей любви к Рози?

– Так нечестно, черт подери. Я никогда бы…

Я швырнул пепельницу в телик. Тяжелая пепельница, пущенная с размаху, с эффектным грохотом пробила экран, по комнате разлетелись тучи пепла, окурки и осколки. Имельда отрывисто пискнула и отшатнулась от меня, одной рукой заслоняя лицо. Крупицы пепла взвились в воздух и, кружась, опустились на ковер, на кофейный столик, на штаны от ее спортивного костюма.

– О чем я тебя предупреждал?

Имельда затрясла головой, дико глядя на меня, и прижала ладонь ко рту: кто-то явно научил ее не кричать.

Я стряхнул блестящие осколки стекла и взял сигареты Имельды с кофейного столика, из-под клубка зеленой ленты.

– Расскажи мне все, что сказала ему, слово в слово, как можно точнее. Без недомолвок. Если что-то не помнишь точно, так и скажи. Ничего не выдумывай, ясно?

Имельда энергично кивнула, не убирая ладонь от лица. Я закурил и откинулся на спинку кресла.

– Хорошо. Приступай.

Эту историю я и сам мог бы рассказать не хуже.

Паб находился где-то неподалеку от Вексфорд-стрит, название Имельда не помнила.

– Мы собирались на танцы, я, Мэнди и Джули, а Рози надо было пораньше домой: папа ее вышел на тропу войны, к тому же она не хотела тратиться на дискотеку. Так что мы решили сначала пойти выпить по пинте…

Имельда стояла у барной стойки – была ее очередь заказывать на всех – и углядела моего брата. Они поболтали – я будто своими глазами видел, как она откидывает волосы, выставляет вперед бедро, игриво поддразнивая Шая. Он машинально ответил на флирт, но ему нравились девочки посимпатичнее, помягче, не такие языкастые. Когда появились кружки, он взял их в охапку и развернулся к своим приятелям за столиком в углу.

Она просто пыталась его удержать.

Что такое, Шай? Значит, Фрэнсис не врет и ты больше по мальчикам?

Кто бы говорил! Когда у этого мелкого засранца последний раз была подружка? – сказал он и двинулся прочь.

Много же ты знаешь! – крикнула ему в спину Имельда.

Это его остановило.

Ну?

Парни ждут пива. Ты иди, иди…

Я вернусь. Подождешь тут?

Может быть. А может, и нет…

Конечно, она его дождалась. Рози посмеялась, когда Имельда торопливо принесла девчонкам выпивку, Мэнди изобразила возмущенное сопение (Моего парня воруешь), но Имельда показала им средний палец, кинулась обратно к бару – и к возвращению Шая вальяжно сидела за стойкой, расстегнув верхнюю пуговку и потягивая лагер. Ее сердце бешено колотилось. Раньше он никогда на нее даже не глядел.

Шай наклонился к Имельде, одарил пронзительным взглядом голубых глаз, который никогда его не подводил, уселся на табурет, просунув колено между ее колен, купил ей еще пива и, передавая кружку, пробежал пальцем по костяшкам ее руки. Она растягивала историю как могла, чтобы Шай оставался рядом, но в конце концов весь план развернулся на стойке между ними: чемодан, место встречи, паром, комнатушка в Лондоне, работа в музыкальном бизнесе, скромная свадьба; все подробности тайны, которую мы с Рози выстраивали месяцами, по кусочкам, и бережно хранили под сердцем. Имельду тошнило от того, что она делала; она даже не могла посмотреть в сторону Рози, которая вместе с Мэнди и Джули хохотала над чем-то до упаду. Прошло двадцать два года – и, рассказывая об этом, она до сих пор заливалась краской. Однако стыд ее не остановил.

Простая чепуховая история, пустячок, девчонки-подростки ссорятся из-за таких каждый день и забывают. Нас простая история довела до этого дня – и до этой комнаты.

– Скажи мне, – спросил я, – он в итоге хоть отодрал тебя по-быстрому?

Имельда прятала глаза, но неровный румянец на щеках сгустился.

– Ну слава богу. Жаль было бы, если бы ты так старалась продать нас с Рози с потрохами – и все впустую. В результате, правда, двое погибли и многие жизни разбились вдребезги, но что с того – зато ты хоть поимела кого хотела.

– В смысле… – тонким напряженным голосом начала после паузы Имельда. – Я рассказала Шаю и это убило Рози?

– Да ты схватываешь на лету.

– Фрэнсис. Неужели… – Имельда содрогнулась всем телом, как испуганная лошадь. – Неужели Шай?..

– Разве я такое говорил?

Она покачала головой.

– Вот именно. Учти, Имельда, если ты разнесешь эту дрянь дальше, если скажешь хоть одному человеку, то будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. Ты постаралась опорочить имя одного моего брата; я не дам тебе чернить имя другого.

– Я никому ничего не скажу. Клянусь, Фрэнсис.

– То же касается твоих дочерей. А то вдруг стукачество передается по наследству.

Имельду передернуло.

– Ты никогда не говорила с Шаем, и меня здесь не было, поняла?

– Да. Фрэнсис… Прости, прости меня ради бога! Я и подумать не могла…

– Что ты натворила… – только и смог сказать я. – Господи, Имельда, что же ты натворила!

И я ушел, оставив ее среди пепла, разбитого стекла и пустоты.

19

Та ночь тянулась долго. Я чуть не позвонил моей прекрасной леди из техотдела, но заключил, что для веселого перепихона нет ничего хуже, чем партнерша, которая слишком много знает о том, как умерла твоя бывшая. Подумывал пойти в паб, но это бессмысленно, если не планируешь нарезаться в хлам, что представлялось мне весьма хреновой идеей. Я даже всерьез подумывал позвонить Оливии и попросить разрешения приехать, но решил, что и без того слишком испытывал удачу на этой неделе. В итоге меня занесло в “Нед Келли” на О’Коннелл-стрит, где я напропалую резался в бильярд с тремя русскими парнями, которые были не сильны в английском, зато сумели распознать интернациональные приметы горя. Когда “Нед” закрылся, я двинул домой и сидел на балконе, куря одну за другой, пока не отморозил задницу; тогда я вернулся внутрь и стал смотреть, как малоадекватные белые пацаны обмениваются рэперскими распальцовками в каком-то реалити-шоу, – наконец рассвело и настало время завтрака. Каждые пять минут я изо всех сил жал на переключатель в мозгу, пытаясь прогнать из памяти лица Рози, Кевина и Шая.

Ко мне являлся не взрослый Кев; только чумазый ребенок, который спал со мной на одном матрасе так долго, что я все еще чувствовал, как он засовывает ступни под мои лодыжки, чтобы согреться зимой. Он был в сто раз симпатичнее всех нас – пухлый белокурый ангелочек из рекламы хлопьев; Кармела и ее подруги таскали его за собой, как тряпичную куклу, меняли ему наряды, пихали сласти в рот и практиковали навыки будущего материнства. Он послушно лежал в их кукольных колясках с широкой счастливой улыбкой на лице, купаясь во внимании. Уже в том возрасте наш Кев любил женщин. Оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь сообщил его многочисленным подружкам – и поделикатней, – почему его больше не стоит ждать.

Перед глазами у меня вставала не Рози, сияющая от первой любви и грандиозных планов; я видел Рози разъяренной, семнадцатилетней. Как-то осенним вечером Кармела, Шай и я курили на крыльце – Кармела тогда курила и угощала меня сигаретами во время учебного года, когда я сидел без работы и не мог купить свои. Воздух пах торфяным дымом, влагой и “Гиннессом”; Шай тихонько насвистывал сквозь зубы “Возьми меня в Монто”. И тут поднялся крик.

Бушевал мистер Дейли, злой как черт. Подробности не сохранились, но суть сводилась к тому, что он не потерпит обмана в собственном доме и что кое-кто получит по первое число, если не остережется. У меня внутри все заледенело.

– Ставлю фунт, что он застукал свою женушку в койке с молодым пареньком, – сказал Шай.

– Не пошличай! – цыкнула на него Кармела.

– По рукам, – с напускным спокойствием сказал я.

Мы с Рози встречались чуть больше года. Наши друзья знали, но мы делали вид, что у нас все понарошку, чтобы не расползались слухи: просто для смеха, просто валяем дурака, ничего серьезного. С каждой неделей мне это казалось все большей хренью, но Рози утверждала, что ее папа рассердится, – и говорила она убежденно. Весь год я безотчетно ждал, что однажды придет этот вечер и нам тогда не спастись.

– У тебя и фунта-то нет.

– А мне и не понадобится.

Кругом уже открывались окна: Дейли цапались реже всех на Фейтфул-Плейс, так что скандал был хоть куда.

Рози закричала:

– Да ты не понимаешь ни хрена!..

Я последний раз затянулся сигаретой до самого фильтра.

– Фунт, – сказал я Шаю.

– Отдам с получки.

Рози выскочила из дома три, шарахнула дверью с такой силой, что любопытные курицы забились по гнездам – пестовать свое возмущение в безопасности собственных квартир, – и направилась к нам. Серым осенним днем ее волосы пылали так, будто вот-вот воспламенят воздух и взорвут всю Фейтфул-Плейс.

– Привет, Рози, – сказал Шай. – Выглядишь, как всегда, потрясно.

– А ты, как всегда, похож на мешок гаечных ключей. Фрэнсис, можно тебя на пару слов?

Шай присвистнул, Кармела разинула рот.

– Да, конечно, – сказал я и поднялся. – Прогуляемся?

Последним, что я услышал, когда мы сворачивали за угол на Смитс-роуд, был похабный смех Шая.

Рози засунула руки глубоко в карманы джинсовой куртки и шла так быстро, что я за ней едва поспевал.

– Па узнал, – отрывисто сказала она.

Я ожидал это услышать, но желудок все равно ухнул вниз.

– Вот блин!.. Ну, я так и подумал. Каким образом?

– Помнишь, мы были в “Нири”? Надо было мне сообразить, что там небезопасно: там выпивает моя кузина Ширли с подругами, а у нее рот шире церковных врат. Эта малолетняя корова нас видела, сказала своей маме, ее мама сказала моей маме, а моя мама, ясен пень, сказала моему папе.

– И он озверел.

– Скотина, чертова скотина!.. – взорвалась Рози. – Увижу Ширли – мокрого места не оставлю! Он ни слова слушать не стал, как об стенку…

– Рози, полегче…

– Сказал, чтобы я не бежала к нему плакаться, когда забеременею и останусь брошенной и в синяках. Господи, Фрэнсис, я его убить готова, ей-богу…

– А здесь-то ты тогда что делаешь? Он знает?..

– Да, знает, – сказала Рози. – Он послал меня порвать с тобой.

Я даже не заметил, что застыл посреди тротуара, пока она не обернулась посмотреть, куда я пропал.

– Да не бросаю я тебя, балда! Ты правда думаешь, что я могу с тобой расстаться только потому, что папа велел? Ты сбрендил?

– Господи, – выдохнул я. Сердце медленно возвращалось на место. – Хочешь до удара меня довести? Я подумал… Господи!

– Фрэнсис… – Рози подошла ко мне и крепко, до боли, сплела свои пальцы с моими. – Не хочу. Ясно? Я просто не знаю, что делать.

Я бы продал почку за то, чтобы придумать чудодейственный ответ, и в лучших драконоубийственных традициях предложил:

– Давай я пойду и поговорю с твоим папой? По-мужски. Объясню ему, что никогда тебя не обижу.

– Это я ему сто раз уже говорила. Он уверен, что ты мне голову морочишь, хочешь залезть в трусы, а я и уши распустила. Думаешь, меня он не слушает, а тебя послушает?

– Я ему докажу. Когда он увидит, как я к тебе отношусь…

– У нас нет времени! Он велел порвать с тобой сегодня, иначе он выкинет меня из дому – а он за словом не постоит. Это разобьет маме сердце, но ему плевать. Он ей даже видеться со мной запретит, и она, спаси ее Господи, послушается.

Семнадцать лет в моей семье научили меня готовому решению на все случаи жизни: рот на замок.

– Так скажи ему, что послушалась и бросила меня. Людям необязательно знать, что мы еще вместе.

Рози замерла, ее мозг заработал на всех оборотах.

– И надолго? – спросила она чуть погодя.

– Пока не придумаем план получше, пока твой папа не остынет, да не знаю… Надо только потерпеть, что-нибудь обязательно изменится.

– Возможно. – Рози все еще напряженно размышляла, склонив голову над нашими сцепленными ладонями. – Думаешь, получится? Сам знаешь, как у нас языками чешут…

– Я не говорю, что будет легко. Придется всем сказать, что мы расстались, да поубедительнее. На выпускной вместе пойти не сможем. Ты будешь вечно беспокоиться, что твой папа узнает и выгонит тебя.

– Мне наплевать. А ты сам-то как? Тебе ведь скрываться ни к чему; твой па не пытается сделать из тебя монашку. Зачем тебе?

– Да ты о чем вообще? – ответил я. – Я тебя люблю.

Меня словно оглушило: я никогда не произносил этих слов раньше и знал, что больше никогда не скажу этого всерьез; такой шанс дается только раз в жизни. Мой выпал мне ни с того ни с сего сырым осенним вечером, под уличным фонарем, рассекшим мокрый тротуар желтыми полосами, когда Рози переплела свои сильные гибкие пальцы с моими.

Ее губы приоткрылись.

– Ох… – только и сказала она.

Это прозвучало как чудесный, беспомощный, чуть слышный смех.

– Вот так-то, – сказал я.

– Ладно тогда… – все с таким же смешливым выдохом сказала Рози. – Значит, все хорошо, да?

– Хорошо?

– Ага. Я тоже тебя люблю. Значит, мы что-нибудь придумаем. Правда?

Я не находил слов, не знал, что делать, – только крепко притянул Рози к себе. Старик, выгуливающий собаку, обошел нас и пробормотал что-то про возмутительное бесстыдство, но я не мог пошевелиться, даже если бы захотел. Рози плотно уткнулась лицом в мою шею; ее ресницы щекотали мне кожу, а потом шее стало мокро.

– Мы придумаем, – сказал я в теплые волосы Рози; я точно знал, что говорю правду, потому что на руках у нас был козырь – джокер, бьющий все остальные карты в колоде. – Мы что-нибудь придумаем.

Нагулявшись и наговорившись до изнеможения, мы отправились домой – начинать тщательный, жизненно необходимый процесс убеждения Фейтфул-Плейс в том, что между нами все кончено. Той же ночью, вопреки своему хитроумному плану выждать время, мы встретились в шестнадцатом доме. На опасность нам было наплевать. Мы лежали, обнявшись, на скрипучих половицах, и Рози завернула нас – грудь к груди – в мягкий синий плед, который всегда приносила с собой; и той ночью она не говорила мне “остановись”.

Память о том вечере была одной из причин, по которым мне никогда и в голову не приходило, что Рози могла умереть. От злости она так полыхала, что хоть спички зажигай, затмевала сиянием все рождественские елки и наверняка была видна из космоса. Чтобы такая девушка исчезла без следа, пропала насовсем, представлялось немыслимым.

Дэнни Спичка спалил бы велосипедный магазин и ловко подстроил так, чтобы все улики указывали прямиком на Шая, – стоило мне только вежливо попросить. С другой стороны, я знал несколько парней, рядом с которыми Дэнни – нежный профитроль; они бы прекрасно справились с задачей, обеспечив любой уровень боли, который я закажу, и позаботившись, чтобы ни кусочка Шая больше никто не увидел.

Проблема состояла в том, что я не хотел вызывать ни Дэнни Спичку, ни бригаду мясников, ни кого-либо еще. Снайпер тоже отпадал: хочет он выставить Кевина злодеем – пожалуйста. Оливия была права, никакие слова повредить Кевину уже не могли, а правосудие скатилось в самый конец моего списка рождественских пожеланий. Мне нужен был только Шай. Всякий раз, глядя через Лиффи, я видел Шая у его окна, где-то в путанице огней, – он курил, глядел на меня через реку и ждал, что я приду за ним. Никогда, ни одной девушки – даже Рози – я не желал так, как желал его.

* * *

В пятницу днем я отправил сообщение Стивену: “В то же время на том же месте”. Шел дождь – густой, слякотный, проникающий под кожу и леденящий до костей; в “Космо” было битком; усталые, промокшие посетители пересчитывали пакеты с покупками и надеялись, что, просидев подольше, смогут согреться. На этот раз я заказал только кофе. Я знал, что много времени не потребуется.

Стивен, судя по всему, слегка недоумевал, что мы тут делаем, но из вежливости ни о чем не спрашивал.

– Детализация разговоров Кевина еще не пришла, – сказал он.

– Да я и не ждал. Ты в курсе, когда завершается расследование?

– Нам сказали, что, скорее всего, во вторник. Детектив Кеннеди говорит… ну, он полагает, что у нас достаточно улик, чтобы закрыть дело. Теперь мы только приводим в порядок бумаги.

– Похоже, ты уже слышал о милой Имельде Тирни.

– Ну да… Слышал.

– Детектив Кеннеди считает, что ее рассказ – последний кусочек мозаики, встает как влитой, и теперь можно завернуть все в красивую упаковку, обвязать ленточками и преподнести прокурору. Я прав?

– В общем и целом да.

– А ты что думаешь?

Стивен почесал в затылке, взъерошив хохолки волос.

– Я думаю… – произнес он. – Исходя из того, что говорит детектив Кеннеди, – поправьте меня, если я ошибаюсь, – вы чем-то сильно насолили Имельде Тирни.

– Да уж, сейчас я не хожу у нее в любимчиках.

– Вы ее знаете, хоть и не общались давным-давно. Как по-вашему, может она выдумать подобное, если ее как следует разозлить?

– Выдумает – и глазом не моргнет. Считай меня предвзятым.

Стивен покачал головой:

– Может, и посчитал бы, только меня по-прежнему беспокоит проблема с отпечатками. Пока Имельда Тирни не объяснит протертую записку, отпечатки перевешивают ее рассказ – на мой взгляд. Люди лгут, улики – нет.

Этот мальчик стоил десяти таких, как Снайпер, да и таких, как я, пожалуй, тоже.

– Мне нравится ход твоих мыслей, детектив. К сожалению, Снайпер Кеннеди вряд ли разделит твою точку зрения в обозримом будущем.

– А если мы предложим ему убедительную альтернативную версию, которую он не сможет проигнорировать? – Стивен все еще застенчиво спотыкался на слове “мы”, как подросток при упоминании о своей первой подружке. Работа со мной много для него значила. – На этом я и сосредоточился. Я долго обдумывал это дело, искал, что мы могли упустить, – и вчера вечером меня осенило.

– Да ну?

– Значит, расклад такой… – Стивен глубоко вдохнул: он отрепетировал свой выход и готовился произвести на меня впечатление. – До сих пор никто из нас не обращал внимания на то, что тело Роуз Дейли спрятали. Мы пытались разобраться в том, почему его спрятали в шестнадцатом доме, но не в том, почему его спрятали вообще. Но, по-моему, это о чем-то говорит. Все согласны, что это выглядит как незапланированное преступление, так? Мол, убийца просто вышел из себя…

– Видимо, так.

– Значит, у него голова должна была кругом пойти, когда он увидел, что наделал. Я бы рванул из этого дома на полных парах. А наш убийца собрал волю в кулак, нашел подходящее место, спрятал тяжелое тело под тяжелой бетонной плитой… Это потребовало времени и усилий, и немалых. Ему было необходимо спрятать тело. Во что бы то ни стало. Почему? Почему нельзя было оставить его на месте, чтобы кто-нибудь наткнулся утром?

Малыш проявлял задатки психолога-криминалиста.

– Ну и почему? – спросил я.

Стивен подался вперед над столом, глядя мне в глаза, захваченный своей версией.

– Потому что он знал, что кто-то может связать его либо с Рози, либо с самим домом. Иначе не объяснить. Если бы тело нашли на следующий день, кто-то сказал бы: “Погодите, вчера вечером я видел, как такой-то шел в дом шестнадцать” или “Кажется, такой-то собирался встретиться с Роуз Дейли”. Убийца не мог допустить, чтобы тело нашли.

– Похоже на то.

– Значит, все, что нам нужно, – это найти эту связь. Историю Имельды мы отметаем, но у кого-то есть другая история – очень похожая, только правдивая. Возможно, они и думать про это забыли, потому что никогда не придавали значения, но если подстегнуть их память… Для начала я бы опросил самых близких Роуз – сестру, лучших подруг – и тех, кто жил тогда на четной стороне Фейтфул-Плейс. В ваших показаниях сказано, что вы слышали, как кто-то проходил по тем дворам; этого человека могли увидеть в заднее окно.

Еще несколько дней работы в этом направлении – и он что-нибудь раскопает. Стивен лучился такой надеждой, что чертовски не хотелось осаживать беднягу – это как пнуть щенка ретривера, который принес тебе свою любимую резиновую игрушку, – но другого выхода не было.

– Отличный ход мыслей, детектив. Все здорово увязывается. На этом и закончим.

Стивен ошеломленно взглянул на меня:

– Что?.. В смысле… Как это?

– Стивен, зачем, по-твоему, я тебе сегодня написал? Я ведь был в курсе, что детализации вызовов у тебя нет, я уже знал про Имельду Тирни, я прекрасно понимал, что в случае важных подвижек ты со мной свяжешься. Так зачем, по-твоему, я хотел встретиться?

– Я просто думал… Новости.

– Можно и так назвать. Вот тебе новость: с настоящего момента мы оставляем это дело в покое. Я снова в отпуске, ты снова машинистка. Наслаждайся.

Чашка Стивена опустилась с глухим стуком.

– Что? Почему?

– Тебе мама никогда не говорила: “Потому что я так сказала”?

– Вы мне не мама. Какого черта… – В озарении он осекся на полуслове. – Вы что-то выяснили, да? В прошлый раз вы так поспешно ушли – что-то поняли. Расследовали пару дней, и теперь…

Я покачал головой:

– Еще одна остроумная версия, но неверная. Хорошо бы, если бы дело разрешилось само собой в порыве вдохновения, но вынужден тебя разочаровать: такое случается нечасто.

– …и теперь вы что-то нашли и решили придержать при себе. Бай-бай, Стивен, славно поиграли, а теперь марш в свою коробку. Я должен быть польщен тем, что вы потрудились меня натаскать, так?

Я вздохнул, откинулся на спинку стула и размял мышцы шеи.

– Малыш, если ты не против выслушать небольшой совет от человека, который делает эту работу гораздо дольше тебя, позволь поделиться с тобой секретом: почти всегда самое простое объяснение – самое верное. Нет никакой круговой поруки, нет большого заговора, правительство не вживляло тебе за ухо чип. За последние пару дней я выяснил только одно: нам с тобой пора бросать это дело.

Стивен таращился на меня так, будто я вторую голову отрастил.

– Минуточку. А как же наша ответственность перед жертвами? Как же “Ты и я – все, что у них есть”?

– Это потеряло смысл, малыш. Снайпер Кеннеди прав: у него не дело, а мечта. На месте прокурора я бы мигом дал ему зеленый свет. Черта с два он плюнет на свою версию и начнет с нуля, даже если архангел Гавриил спустится с небес и объявит, что Снайпер не прав. И уж тем более его не переубедят странности в телефонных звонках Кевина и наше с тобой недоверие к рассказу Имельды. Неважно, что случится до вторника: дело окончено.

– И вас это устраивает?

– Нет, солнышко, не устраивает. Ничуть не устраивает. Но я взрослый человек. Бросаться на амбразуру я буду, только если есть шанс, что это что-то изменит, а безнадежными случаями, хоть какими романтичными, я не занимаюсь, потому что это напрасная трата времени. Так и ты растратишь себя понапрасну, если тебя разжалуют и отправят до конца жизни в глухомань бумажки перебирать, когда поймают на том, что ты сливал мне бесполезную информацию.

Как и все рыжие, малыш обладал огненным темпераментом: рука на столе сжалась в кулак, и Стивен, похоже, едва сдерживался, чтобы не засадить мне по физиономии.

– Это мое решение. Я большой мальчик и могу сам о себе позаботиться.

Я рассмеялся.

– Не обманывай себя, я не пытаюсь тебя защитить. Я бы с радостью позволил тебе рисковать карьерой до конца года, а не то что до вторника, если бы хоть на мгновение поверил, что это что-нибудь даст. Но все бесполезно.

– Вы сами втянули меня в это дело, почти что волоком затащили, и теперь я втянулся – и не отступлюсь. Вы не можете передумывать каждые пару дней: принеси палку, Стивен, брось палку, Стивен, принеси палку, Стивен… Я не ваша шавка – не больше, чем детектива Кеннеди.

– Вообще-то как раз моя. Я глаз с тебя не спущу, дружище Стиви; если мне только покажется, что ты продолжаешь совать свой нос куда не надо, я отнесу отчет о вскрытии и результаты дактилоскопической экспертизы детективу Кеннеди и расскажу, откуда они у меня. Ты попадешь в его черный список, в мой черный список – и, более чем вероятно, за канцелярский стол в жопе мира. Так что повторяю еще раз: отвали. Понял?

По молодости и от потрясения Стивен не владел лицом и прожигал меня взглядом, полным неприкрытой ярости, изумления и отвращения. Того-то я и добивался: чем больше он станет меня презирать, тем дальше окажется от предстоящих разнообразных неприятностей, – однако мне было от этого ничуть не легче.

– Не понимаю я вас, – сказал Стивен, качая головой. – Совсем не понимаю.

– Это ты верно подметил, – сказал я и полез за бумажником.

– И не надо покупать мне кофе. Я в состоянии за себя заплатить.

Если бы я слишком больно задел его самолюбие, он мог остаться в деле из принципа – доказать себе, что он настоящий мужик.

– Как хочешь. Да, кстати, Стивен… – начал я.

Он сидел, опустив голову, роясь в карманах.

– Детектив, посмотри на меня.

Я подождал, и наконец он неохотно поднял на меня глаза.

– Ты отлично поработал. Я знаю, мы оба не хотели, чтобы все так закончилось, но могу сказать только, что я этого не забуду. Если подвернется случай тебе подсобить – а он подвернется, – я сделаю все возможное.

– Как я сказал, я способен сам за себя заплатить.

– Знаю, что способен, но я тоже привык платить по своим счетам, а перед тобой я в долгу. Приятно было с тобой поработать, детектив. Уверен, это не в последний раз.

Я даже не пытался пожать ему руку. Стивен бросил на меня мрачный непроницаемый взгляд, пришлепнул на стол десятку – широкий жест для человека с зарплатой новичка – и влез в рукава пальто. Я остался за столиком, предоставив ему возможность уйти первым.

* * *

И вот я снова оказался там же, где был всего неделю назад, – на подъездной дорожке дома Лив, приехал забрать Холли на выходные. Словно прошли годы.

На Оливии был сдержанный бежевый костюм вместо сдержанного черного платья на прошлой неделе, но смысл был тот же: псевдопедофил Дерьми уже в пути и ему светит удача. Впрочем, на сей раз Оливия не преградила мне дорогу, а широко распахнула дверь и быстро затащила меня в кухню. Прежде, когда мы были женаты, меня повергали в ужас эти сигналы “нам надо поговорить”, но сейчас я им даже порадовался. Гораздо лучше, чем “мне с тобой говорить не о чем”.

– Холли еще не готова? – спросил я.

– Она в ванной. У Сары в студии хип-хопа был день открытых дверей; Холли только что вернулась, вся в поту. Будет готова через несколько минут.

– Как она?

Оливия вздохнула и легко провела рукой по безукоризненной прическе.

– По-моему, нормально – насколько можно ожидать. Ночью ей приснился кошмар, и она очень тихая, но не похоже… Не знаю. Хип-хоп ей понравился.

– Она ест? – спросил я. Когда я съехал, Холли на какое-то время объявила голодовку.

– Ест. Впрочем, ей уже не пять лет и чувства у нее не нараспашку. Однако это не значит, что их нет. Может, ты с ней поговоришь? Вдруг ты лучше поймешь, как она справляется.

– Значит, она держит все в себе… – чуть ядовито сказал я. – Интересно, где она этого набралась?

Оливия чуть заметно поджала губы.

– Я совершила ошибку. Серьезную. Я признала это, попросила прощения и как могу стараюсь все исправить. Поверь, мне и без твоих слов очень плохо от того, что я причинила Холли боль.

Я выдвинул барный табурет и тяжело осел на него – на сей раз не для того, чтобы побесить Оливию, просто был так разбит, что хоть две минуты посидеть в комнате, где пахнет тостами и клубничным джемом, казалось настоящей наградой.

– Люди причиняют друг другу боль, такова жизнь. Ты, по крайней мере, пыталась сделать что-то хорошее, а это не каждый может о себе сказать.

Плечи Лив напряженно застыли.

– Людям необязательно причинять друг другу боль, – сказала она.

– Обязательно, Лив. Родителям, возлюбленным, братьям, сестрам, можешь сама продолжить. Чем ближе человек, тем глубже он ранит.

– Нет, иногда, конечно, такое бывает. Но ты представляешь все так, будто это непреложный закон природы… Это отговорка, Фрэнк, и ты сам это прекрасно знаешь.

– Позволь предложить тебе щедрую порцию освежающей реальности. Большинство людей с огромной радостью покалечат друг другу душу. А тех немногих, кто изо всех силенок старается этого избежать, мир прижмет – и все равно заставит.

– Иногда мне очень жаль, – холодно сказала Оливия, – что ты не слышишь себя со стороны. Ты хоть понимаешь, что рассуждаешь как подросток? Обыкновенный подросток, который наслушался Моррисси и упивается жалостью к себе.

С этой финальной репликой Лив взялась за ручку двери, а я вовсе не хотел, чтобы она ушла. Я хотел, чтобы она осталась в теплой кухне и продолжила препираться со мной.

– Я лишь говорю по собственному опыту, – сказал я. – Может быть, где-то есть люди, которые никогда не делали друг другу ничего вреднее чашки какао с маршмеллоу, но лично я таких не встречал. Если ты встречала, непременно меня просвети. Я открыт к твоим доводам. Приведи хоть один пример отношений, которые никому не причинили боли.

Может, я и не могу заставить Оливию хотя бы иногда поступать по-моему, но я всегда отлично умел втянуть ее в спор. Лив отпустила ручку двери, прислонилась к стене и скрестила руки на груди.

– Ладно, – сказала она. – Хорошо. Эта девушка, Роуз, когда-нибудь причиняла тебе боль? Не ее убийца, а она сама?

Другая сторона наших с Лив отношений – то, что я вечно откусываю больше, чем могу прожевать.

– Пожалуй, мне на этой неделе уже хватит разговоров о Роуз Дейли, если ты не против.

– Она не бросала тебя, Фрэнк. Не бросала. Рано или поздно тебе придется с этим смириться.

– Дай угадаю, Джеки растрепала? Вот уж язык без костей!

– Я и без Джеки понимаю, что какая-то женщина обидела тебя или, по крайней мере, что ты так считаешь. Я знала это чуть ли не с первой нашей встречи.

– Лив, как ни жаль тебя расстраивать, но твои навыки телепатии сегодня не на высоте. Удачи в следующий раз.

– И телепатия мне тоже ни к чему. Спроси любую, с кем у тебя были отношения, – гарантирую, она знала, что она на втором месте, на замену, пока не вернется та, кого ты на самом деле хочешь.

Оливия хотела было добавить что-то еще, но сдержалась. Ее глаза смотрели испуганно, почти ошеломленно, как будто она только что поняла, на какую скользкую почву ступила.

– Ну давай, облегчи душу, – сказал я. – Договаривай, раз начала.

Через мгновение Лив едва заметно пожала плечами:

– Ладно. В том числе по этой причине я и попросила тебя съехать.

Я громко рассмеялся.

– Ах вот оно что. Ну тогда ясно. Значит, все эти бесконечные ссоры насчет моей работы и отлучек – это что, отвлекающий маневр? Просто чтобы я мучился догадками?

– Не нужно извращать мои слова. Тебе прекрасно известно, что у меня хватало причин дойти до точки – я никогда не знала, означает ли твое “увидимся в восемь” сегодня или следующий вторник, я спрашивала, чем ты сегодня занимался, – и слышала в ответ “работал”, и…

– Я знаю одно: при разводе надо было вписать в мировое соглашение, что этот разговор больше не повторится. И при чем тут Роуз Дейли…

Оливия старалась не повышать голос, но говорила с таким жаром, что меня чуть не смело с табурета.

– Еще как при чем. Я всегда знала: у нас все связано с тем, что я – не та самая женщина. Позвони она в три часа ночи узнать, почему ты не дома, ты бы взял чертову трубку. Или, скорее, ты уже был бы дома без всяких звонков.

– Если бы Рози позвонила мне в три часа ночи, я бы срубил миллионы на горячей линии с загробным миром и свалил на Барбадос.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты никогда и ни за что не обращался бы с ней так, как обращался со мной. Фрэнк, иногда мне казалось, что ты специально отгораживаешься от меня в наказание за то, что она сделала, или просто за то, что я – не она. Ты нарочно вынуждал меня с тобой расстаться, чтобы она, вернувшись, не застала другую на своем месте. Вот что я чувствовала.

– Еще раз повторяю: ты бросила меня, потому что сама так захотела. Не скажу, что это стало оглушительным сюрпризом или даже что я этого не заслужил. Скажу одно: Роуз Дейли, особенно учитывая то, что ты понятия не имела о ее существовании, не имела к этому ни малейшего отношения.

– Имела, Фрэнк. Имела. Ты женился на мне, нимало не сомневаясь, что наш брак долго не продлится. Я поняла это гораздо позже. Но когда я разобралась, в браке больше не осталось смысла.

Она выглядела такой красивой – и такой усталой. Ее кожа уже начинала тускнеть и увядать, и блеклый свет на кухне подчеркивал гусиные лапки в уголках глаз. Я подумал о Рози, круглой и налитой, сочной, как спелый персик, – она уже никого не заворожит красотой несовершенства. Я от души понадеялся, что Дермот понимает, как прекрасны морщинки Оливии.

Мне только и нужна была от нее уютная маленькая перебранка. Где-то на горизонте собиралась гроза, способная испепелить все наши прежние взаимные обиды в легкий прах. Весь, до последней крупинки, гнев, на который я был способен, всасывала в себя эта огромная воронка; я и помыслить не мог о полномасштабной и значительной разборке с Лив.

– Слушай, давай я схожу наверх за Холли, – предложил я. – Если мы оба останемся тут, я только продолжу быть злобным уродом, пока не дойдет до грандиозного скандала и я не испорчу тебе настроение и свидание. Я уже сделал это на прошлой неделе; не хочу становиться предсказуемым.

Оливия коротко, удивленно рассмеялась.

– Сюрприз! Я все-таки не конченый ублюдок.

– Знаю. Я никогда тебя таким и не считала.

Я скептически поднял бровь и начал сползать с табурета, но Оливия меня остановила.

– Я сама схожу. Холли не понравится, если ты к ней постучишь, пока она в ванной.

– Что? С каких это пор?

Губы Оливии тронула легкая, чуть печальная улыбка.

– Она растет, Фрэнк. Она даже меня в ванную не пускает, пока не оденется; пару недель назад я хотела что-то оттуда взять, открыла дверь – а Холли заверещала, как банши, а потом прочитала мне гневную лекцию о соблюдении личных границ. Если сунешься к ней, она тебе точно выговор объявит.

– Господи, – пробормотал я. Я помнил, как двухлетняя Холли в чем мать родила прыгала на меня прямиком из ванны, разбрызгивала кругом воду и хихикала как сумасшедшая, когда я щекотал ее нежные ребра. – Тогда беги наверх и веди ее скорее, пока она не отрастила волосы под мышками или еще что.

Лив снова чуть не рассмеялась. Раньше я смешил ее постоянно; по нынешним временам два смешка за вечер были своего рода рекордом.

– Я мигом.

– Не торопись. Мне все равно больше нечем заняться.

– Кофеварка включена, если хочешь, – почти неохотно предложила она, уходя. – У тебя усталый вид.

Оливия закрыла за собой дверь с негромким решительным щелчком, предписывающим мне не сходить с места – а то вдруг приедет Дерьми, а я вздумаю встретить его у парадной двери в одних трусах. Я отлепился от табурета и приготовил себе двойной эспрессо. Нельзя было не признать, что доводы Лив представляют интерес; над некоторыми из них стоило поразмыслить, а парочка таила в себе глубокую иронию. Как бы там ни было, все они могли подождать, пока я не решу, что, черт возьми, делать с Шаем, – и сделаю.

Сверху, из ванной, доносился шум сливаемой воды и щебет Холли, изредка прерываемый комментариями Оливии. Мне вдруг до умопомрачения захотелось взбежать наверх и обнять их обеих, повалиться всем втроем на нашу с Лив двуспальную кровать, как когда-то по воскресным вечерам, и валяться, тиская друг друга и хохоча, пока Дерьми не дотрезвонится у двери до припадка и “ауди” не укатит в закат; а потом заказать на дом горы еды и не вставать с постели все выходные – и половину следующей недели. На секунду я словно рехнулся и чуть не бросился выполнять желание.

* * *

Холли не сразу завела разговор о последних событиях. За ужином она рассказывала про занятие в студии хип-хопа, демонстрируя все движения и сопровождая их одышливыми пояснениями; потом взялась за домашнюю работу – и жаловалась гораздо меньше обычного; а потом свернулась на диване, крепко прижавшись ко мне, и мы стали смотреть “Ханну Монтану”. Холли посасывала прядь волос, чего уже давно не делала, и я чувствовал, что она размышляет.

Я не торопил.

Только когда я уложил дочку в кровать, подоткнул одеяло, обнял ее – горячее молоко допито, сказка на ночь прочитана, – она наконец сказала:

– Папа…

– Что, милая?

– Ты собираешься жениться?

Что за черт?

– Нет, лапонька. Ни за что. Я был женат на твоей маме – и мне этого больше чем достаточно. С чего ты взяла?

– А у тебя есть девушка?

Наверняка это ма постаралась – что-нибудь насчет развода и запрета на повторное венчание.

– Не. Я же говорил тебе на прошлой неделе, помнишь?

Холли задумалась.

– А та девушка, Рози… Ну, которая умерла? Которую ты знал до того, как я родилась?

– А что с ней?

– Вы с ней встречались?

– Ага. Мы с твоей мамой тогда еще не познакомились.

– Ты собирался на ней жениться?

– Да, собирался…

Холли моргнула, сдвинула тонкие, будто нарисованные, бровки и продолжала напряженно размышлять.

– А почему не женился?

– Рози умерла, прежде чем до этого дошло.

– Но ты говорил, что до сих пор даже не знал, что она умерла.

– Верно. Я думал, она меня бросила.

– А почему ты не знал?

– Однажды Рози просто исчезла – оставила записку, где написала, что уезжает в Англию; я нашел записку и решил, что она меня бросила. А оказалось, я ошибся.

– Папа…

– Да?

– Ее кто-то убил?

На Холли была бело-розовая пижама в цветочек, которую я погладил к ее приезду, – дочь любит свежевыглаженные вещи. Она усадила Клару на поднятые вверх коленки и в мягком золотом сиянии прикроватного светильника выглядела идеальной, как акварельная картинка в детской книжке. Холли меня пугала. Я бы руку дал отрубить, чтобы узнать, что говорю все правильно или хотя бы не совершаю чудовищных ошибок.

– Похоже, что могло случиться и так, – произнес я. – Это было давным-давно, и сейчас сложно сказать что-то наверняка.

Холли задумалась над моими словами, глядя в глаза Кларе. Прядка волос вернулась в рот.

– Если бы я пропала, ты бы подумал, что я убежала?

Оливия говорила что-то о кошмаре.

– Неважно, что я подумал бы, – сказал я. – Даже если бы я подумал, что ты улетела на космическом корабле на другую планету, я бы полетел за тобой и искал бы тебя, пока не найду.

Холли глубоко вздохнула, и я почувствовал, как ее плечо чуть придвинулось ко мне. На секунду мне показалось, что я нечаянно что-то исправил, а потом она спросила:

– Если бы ты женился на этой Рози, я бы не родилась?

Я вытащил прядь волос изо рта Холли и вернул ее на место. Ее волосы пахли детским шампунем.

– Я не знаю, как это все происходит, цыпленок. Это очень загадочно. Я знаю только, что ты – это ты, и лично мне кажется, что ты сумела бы стать собой, что бы я ни делал.

Холли сползла вниз по кровати и, готовясь встретить отпор, сказала:

– В воскресенье вечером я хочу поехать к бабушке.

Замечательно, а я мило поболтаю с Шаем.

– Ну, – осторожно сказал я, – мы подумаем и посмотрим, как это вписывается в остальные наши планы. А что, какой-то особенный повод?

– Донна всегда ездит к бабушке с дедушкой по воскресеньям, когда ее папа возвращается после гольфа. Она говорит, бабушка готовит вкусный ужин с яблочным пирогом и мороженым на десерт, и тетя Джеки иногда делает девочкам прически, а иногда все смотрят видео – Донна, Даррен, Эшли и Луиза выбирают по очереди, – но тетя Кармела сказала, что если я когда-нибудь приеду, то буду выбирать первая. Я никогда не ездила, потому что ты не знал, что я езжу к бабушке, но теперь ты знаешь, и я хочу поехать.

То ли ма и па заключили какой-то договор по поводу воскресных вечеров, то ли ма просто догадалась крошить папе в обед пару волшебных таблеток, а потом запирать его в спальне в компании нычки под половицей.

– Посмотрим, как получится.

– Один раз дядя Шай взял их всех в магазин и разрешил покататься на великах. А иногда дядя Кевин приносит свою приставку, и у него есть дополнительные пульты, и бабушка ворчит, потому что они так много прыгают, и она говорит, что они обрушат дом.

Я склонил голову и внимательно посмотрел на Холли. Она обнимала Клару как-то слишком крепко, но по ее лицу ничего невозможно было прочесть.

– Милая, ты ведь понимаешь, что дяди Кевина не будет в это воскресенье, правда?

Холли уткнулась лицом в Клару.

– Да. Потому что он умер.

– Правильно, моя хорошая.

Дочка бросила на меня быстрый взгляд.

– Иногда я забываю. Например, сегодня Сара мне рассказала анекдот, а я хотела рассказать ему и только потом вспомнила.

– Понимаю. У меня тоже так бывает. Голова должна привыкнуть. Потом это пройдет.

Холли кивнула, расчесывая пальцами гриву Клары.

– Ты ведь знаешь, что у бабушки все будут грустные в эти выходные? Такого веселья, как она рассказывала, не будет.

– Я знаю. Я хочу поехать просто потому, что хочу там быть.

– Ладно, цыпленок. Посмотрим, что получится.

Молчание. Холли заплела часть Клариной гривы в косичку и внимательно ее изучала.

– Папа… – заговорила она чуть погодя.

– Что?

– Когда я думаю про дядю Кевина, иногда я не плачу.

– Это нормально, милая. И я тоже.

– Но если я его любила, разве я не должна плакать?

– По-моему, не существует никаких особых правил поведения на случай, когда умирает близкий человек. По-моему, каждый справляется по-своему. Иногда хочется плакать, иногда не хочется, иногда ты ненавидишь человека за то, что он от тебя ушел. Просто помни, что все это нормально. Как и все остальное, что может прийти тебе в голову.

– В “Американском идоле” всегда плачут, когда говорят о тех, кто умер.

– Конечно, милая, но не стоит принимать это за чистую монету. Это телевидение.

Холли мотнула головой, хлестнув волосами по щекам.

– Нет, папа, это же не кино, это настоящие люди. Они рассказывают свои истории, например, какая хорошая у них была бабушка, как она в них верила, а потом умерла, – и всегда плачут. И Пола иногда тоже плачет.

– Не сомневаюсь. Но это еще не значит, что и ты должна плакать. Все люди разные. И скажу тебе по секрету: в этом шоу люди частенько притворяются, чтобы получить побольше голосов.

Холли по-прежнему сомневалась. Я вспомнил, как сам впервые столкнулся со смертью: мне было семь, какого-то шестиюродного брата с Нью-стрит хватил удар, и ма притащила нас всех на поминки. Все происходило почти так же, как на поминках Кевина: слезы, смех, истории, горы сэндвичей, выпивка, пение и танцы ночь до утра – кто-то принес аккордеон, кто-то знал наизусть весь репертуар Марио Ланцы. В качестве руководства для начинающих “Как пережить утрату” это было куда здоровее, чем что угодно с участием Полы Абдул. Возможно, стоило привезти Холли на поминки Кевина, несмотря даже на папашин вклад в веселье.[30]

Мысль о том, что я буду находиться в одной комнате с Шаем и не смогу превратить его в окровавленный кусок мяса, сводила меня с ума. Я вспомнил, каким был подростком – скорее обезьяной, чем человеком, и как взрослел головокружительными скачками, потому что это нужно было Рози; вспомнил, как па говорил мне: “Мужчина должен знать, за что готов умереть”. Ты делаешь то, что нужно твоей женщине и твоим детям, даже если это гораздо тяжелее, чем умереть.

– Послушай, в воскресенье днем мы заедем к бабушке, хотя бы ненадолго. Там будут много говорить про дядю Кевина, но каждый будет переживать по-своему, это я тебе обещаю. Никто не будет все время плакать, никто не осудит тебя, если ты и слезинки не прольешь. Может, это тебя немножно успокоит?

Холли оживилась, оторвала взгляд от Клары и даже посмотрела на меня.

– Ага. Наверное.

– Ну что ж, – сказал я. По спине пробежал холодок, но я приготовился вытерпеть это как большой мальчик. – Значит, договорились.

– Правда? Серьезно?

– Да. Я позвоню тете Джеки прямо сейчас, пусть скажет бабушке, что мы приедем.

– Хорошо. – Холли глубоко вздохнула, и я почувствовал, как опустились ее плечи.

– А пока пора спать. На свежую голову все покажется тебе гораздо лучше.

Холли легла на спину и сунула Клару себе под подбородок.

– Подоткни мне одеяло.

Я плотно подоткнул одеяло вокруг нее.

– И никаких кошмаров сегодня, ладно, цыпленок? Разрешаются только сладкие сны. Это приказ.

– Ладно. – Глаза у Холли уже закрывались, запущенные в Кларину гриву пальцы начинали расслабляться. – Спокойной ночи, папочка.

– Спокойной ночи, милая.

Я должен был заметить это давным-давно – но не заметил. Почти пятнадцать лет я и сам оставался в живых и берег своих мальчиков и девочек, потому что никогда не пропускал признаков опасности: острого запаха горелой бумаги в комнате, животного напряжения в голосе во время обычного телефонного разговора. Непростительно, что я каким-то образом пропустил эти признаки у Кевина; и я ни при каких условиях не должен был пропустить их у Холли. Я должен был увидеть, как они зарницами вспыхивают вокруг мягких игрушек, как заполняют уютную спаленку, словно отравляющий газ: опасность.

Вместо этого я осторожно поднялся с кровати, выключил светильник и переложил сумку Холли, чтобы не загораживала ночник. Дочь подняла ко мне лицо и что-то пробормотала; я наклонился, поцеловал ее в лоб, и она с удовлетворенным вздохом глубже зарылась в одеяло. Я долго смотрел на ее светлые кудри, разметавшиеся по подушке, на острые тени ресниц на щеках, потом тихо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

20

Каждый коп, работавший под прикрытием, знает: ничто не сравнится с днем накануне начала операции. Пожалуй, те же чувства знакомы астронавтам во время обратного отсчета и десантникам-парашютистам, выстроившимся перед прыжком. Свет становится слепящим и твердым, как алмаз; каждое лицо прекрасно до умопомрачения; разум кристально чист, каждая секунда растягивается перед глазами в огромную гладкую панораму; то, что месяцами ставило в тупик, вдруг становится предельно ясным. Можно пить весь день и оставаться трезвым как стекло; заумные кроссворды разгадываются, как детские головоломки. Такой день длится сотню лет.

Я давно уже не работал под прикрытием, но узнал это чувство, едва открыл глаза в субботу утром. Оно проглядывало в игре теней на потолке спальни, на дне кофейной чашки. Медленно и верно – пока мы с Холли запускали воздушного змея в Феникс-парке, пока я помогал ей с домашней работой по английскому, пока мы готовили себе гору макарон с горой сыра – все в голове вставало на свои места. К воскресному полудню, когда мы вдвоем сели в машину и отправились за реку, я уже знал, что мне делать.

Фейтфул-Плейс, залитая ясным лимонным светом над щербатой брусчаткой, выглядела чистой и невинной, как во сне. Холли покрепче сжала мою руку.

– Что случилось, цыпленок? Передумала?

Она покачала головой.

– Я ведь не заставляю, не хочешь – не пойдем. Только скажи, и раздобудем кино на видео с кучей сказочных принцесс и ведро попкорна больше твоей головы.

Она не рассмеялась, даже не взглянула на меня. Куда там – вскинула рюкзак повыше на плечи и потянула меня за руку. Мы шагнули с тротуара в этот странный бледно-золотой свет.

Ма не пожалела сил, пытаясь устроить вечер как следует. Она довела себя до кулинарного исступления – на каждой свободной поверхности громоздились имбирные пряники и тарталетки с джемом, – собрала войска ни свет ни заря и отправила Шая, Тревора и Гэвина покупать елку, которая едва втиснулась в гостиную. Когда пришли мы с Холли, по радио пел Бинг Кросби, дети Кармелы живописно расположились вокруг елки, развешивая украшения, все пили дымящееся какао и даже па, водворенный на диван с пледом на коленях, выглядел почтенно и впечатляюще трезво. Мы словно попали на рекламный плакат пятидесятых годов. Разумеется, весь этот фарс был обречен – все выглядели подавленными, а остановившийся взгляд Даррена ясно говорил, что он вот-вот взорвется, – но я понял, какого эффекта добивалась ма. Я чуть не растрогался, но тут она не удержалась, ненадолго вышла из образа и сообщила мне, что у меня вокруг глаз ужасные морщины и скоро я вовсе в печеное яблоко превращусь.

Тем временем я не мог оторвать взгляд от Шая. Его словно лихорадило: взвинченный и раскрасневшийся, с запавшими щеками и опасным блеском в глазах, он развалился в кресле, подергивая ногой, и завел с Тревором обстоятельную беседу о гольфе. Люди меняются, однако, насколько мне известно, Шай презирал гольф немногим меньше, чем Тревора. Единственной причиной, по которой он связался сразу с обоими, могло быть отчаяние. Шай – и я посчитал это полезной информацией – был явно не в форме.

Мы уныло развешивали мамины запасы елочных игрушек: когда ма велит наряжать елку, с ней лучше не спорить. Я тихонько спросил Холли под аккомпанемент “Малыша Санты”:

– Ты как, нормально?

– Все классно, – отважно сказала она и нырнула обратно в кучку кузенов, прежде чем я успел продолжить расспросы. Дети быстро подхватывают туземные обычаи. Я начал мысленно готовить программу психологической реабилитации.

Когда ма решила, что безвкусица достигла оранжевого уровня, Гэвин и Тревор повели детей в Смитфилд, смотреть на Рождественский городок.

– Растрясем пряники, – объяснил Гэвин, похлопывая себя по животу.

– А что пряники? – рявкнула ма. – Если ты растолстел, Гэвин Кио, то нечего сваливать на мою стряпню.

Гэвин что-то пробормотал и бросил страдальческий взгляд на Джеки. В своей неуклюжей манере он тактично пытался дать нам немного времени для семейного единения в тяжелый момент. Кармела упаковала детей в пальто, шарфы и шерстяные шапки; Холли вписалась в шеренгу между Донной и Эшли, словно родная дочь Кармелы, и они удалились. Я наблюдал в окно гостиной, как стайка семенит по улице; Холли – они с Донной шли под ручку, будто сиамские близнецы, – даже не оглянулась, чтобы помахать.

Семейное единение проходило не так, как задумывал Гэв: мы все плюхнулись перед теликом и сидели молча, пока ма не оклемалась после украшательского блицкрига и не потащила Кармелу в кухню возиться с выпечкой и пищевой пленкой. Я тихо сказал Джеки, пока ее тоже не сцапали:

– Пошли покурим.

Она опасливо глянула на меня, как девочка, которая понимает, что получит заслуженный нагоняй, как только останется с мамой один на один.

– Прими это как взрослая, детка. Чем раньше покончишь с этим…

На улице было холодно, ясно и тихо, бело-голубое небо над крышами едва начинало сиреневеть. Джеки процокала к своему месту на нижней ступеньке, выставила вперед длинные ноги в пурпурных лаковых сапожках и протянула руку:

– Дай сигарету, пока не начал бушевать. Наши Гэв унес.

Я прикурил сигарету для Джеки и взял одну себе.

– Скажи мне, о чем вы с Оливией, черт возьми, думали? – любезно поинтересовался я.

Подбородок Джеки изготовился к спору, и на одну жуткую секунду она превратилась в точную копию Холли.

– Я подумала, для Холли было бы здорово со всеми познакомиться. Кажется, Оливия тоже так подумала. А что, разве мы были не правы? Видел ее с Донной?

– Ага, видел. Очень мило. А еще я видел ее совершенно безутешной из-за Кевина. Она рыдала так, что чуть не задохнулась. И это было совсем не мило.

Джеки глядела, как завитки дыма от ее сигареты поднимаются над крыльцом.

– Мы тоже все в растрепанных чувствах, – сказала она. – Даже Эшли, а ей всего шесть. Такова жизнь. Ты сам беспокоился, что Холли видит мало реальности. Вот тебе реальность без прикрас.

Возможно, Джеки была права, но какая разница, кто прав, если речь о благополучии Холли.

– Детка, когда моей дочери требуется дополнительная доза реальности, я предпочитаю устраивать все сам. Или, по крайней мере, хочу, чтобы меня предупредили, прежде чем этим займется кто-то другой. Тебе это кажется неразумным?

– Надо было тебе сказать, – признала Джеки. – Мне нет оправдания…

– Так почему не сказала?

– Я собиралась, ей-богу, но… Сначала посчитала, что незачем тебя беспокоить – мало ли, как бы все сложилось. Я подумала, что свожу Холли разок, а тогда уж мы тебе расскажем…

– И я пойму, как славно вы придумали, и примчусь домой с огромной охапкой цветов для мамочки в одной руке и охапкой для тебя в другой, и мы закатим пир на весь мир и будем жить долго и счастливо. Так, что ли?

Джеки пожала плечами, подняв их чуть ли не до ушей.

– Господь свидетель, все равно было бы гнусно, но гораздо лучше, чем так. Почему ты передумала? Почему молчала – дай подберу отвисшую челюсть – целый год?

Джеки, все еще пряча глаза, заерзала по ступеньке, как уж на сковородке.

– Только ты не смейся.

– Уж поверь, Джеки, мне сейчас не до смеха.

– Я боялась, понятно? Поэтому и молчала.

Я не сразу поверил, что она не дурит мне мозги.

– Ой, да перестань. Какого хрена – что, по-твоему, я бы с тобой сделал? Избил до полусмерти?

– Я не говорю…

– А что тогда? Думаешь, можно такое сказать, а потом ветошью прикинуться? Хоть раз в жизни я дал тебе повод меня бояться?

– Да ты посмотри на себя! На лицо свое, и как ты говоришь – будто ненавидишь меня до глубины души! Я не люблю, когда ругаются, кричат и выходят из себя, ты же знаешь.

– Ты меня сравниваешь с папой?! – не сдержался я.

– Ох, нет, Фрэнсис, я не то имела в виду…

– Даже не пытайся, предупреждаю, Джеки.

– Не буду. Вот только… У меня духу не хватило тебе сказать. И это моя вина, а не твоя. Я жутко виновата, пожалуйста, прости…

Над нами со стуком распахнулось окно, и ма высунула голову.

– Джасинта Мэкки! Так и собираешься сидеть там, будто царица Савская, пока мы с твоей сестрой не принесем тебе ужин на золотом блюде?

– Это я виноват, ма, что вытащил Джеки поболтать. Мы за это посуду помоем, ладно?

– Хм. Вернулся как к себе домой, командует направо и налево – серебро он почистит, посуду помоет! Ишь, смиренник выискался… – Впрочем, ма не решилась устроить мне полноценный разнос – вдруг я заберу Холли и уеду – и втянула голову обратно, хотя монотонное ворчание слышалось, пока не захлопнулось окно.

Фейтфул-Плейс загоралась вечерними огнями. Не мы одни основательно вдарили по рождественским украшениям, дом Хирнов выглядел так, словно кто-то бахнул в него из базуки весь арсенал подарков Санты: с кровли свисала мишура, северные олени и электрогирлянды, стену залепили бесноватые эльфы и ангелы с умильными взглядами, на окне красовалась выведенная снежным спреем надпись “Счастливого Рождества!”. Даже яппи выставили изящную стилизованную елку из светлого дерева с тремя украшениями в шведском духе.

Я представил, каково это: возвращаться сюда каждый воскресный вечер, наблюдать за знакомыми ритмами Фейтфул-Плейс круглый год. Весна – и дети после первого причастия бегают от дома к дому, хвастаясь нарядами и сравнивая добычу; летний ветерок – звенят фургоны с мороженым, а девушки выставляют напоказ декольте; через год – восхищаться новыми северными оленями Хирнов, еще через год – опять. От этой мысли у меня слегка закружилась голова, как будто я подвыпил или тяжелый грипп подхватил. Надо полагать, ма каждую неделю находила бы новый повод для недовольства.

– Фрэнсис, – несмело позвала меня Джеки. – Ты сердишься?

Я уже заготовил первоклассную гневную тираду, но от мысли о возвращении сюда весь мой пыл угас. Сначала Оливия, теперь это: к старости я становлюсь мягкотелым.

– Нет, – сказал я. – Но когда у тебя будут дети, я подарю каждому по ударной установке и щенку сенбернара.

Джеки стрельнула в меня недоверчивым взглядом – она не надеялась отделаться так легко, но решила не нарываться.

– Давай-давай. Когда выкину их из дома, дам им твой адрес.

За нашими спинами открылась парадная дверь: вышли Шай и Кармела. А я-то уже делал мысленные ставки, сколько Шай выдержит без разговора, не говоря уже о никотине.

– О чем болтали? – поинтересовался он, плюхнувшись на свое место на верхней ступени.

– О Холли, – сказала Джеки.

– Я давал Джеки втык за то, что привозила сюда Холли, не спросив меня.

Кармела шлепнулась на ступеньку надо мной.

– Уф! Силы небесные, они все жестче; хорошо, что я пухленькая, а то бы всю попу отбила… Фрэнсис, ты уж не ругайся на Джеки. Она собиралась привезти Холли всего раз, только повидаться с нами, но мы все в нее влюбились и заставили Джеки привезти ее снова. Девочка просто прелесть! Ты должен ей гордиться.

Я развернулся спиной к перилам, чтобы видеть всех сразу, и вытянул ноги вдоль ступеньки.

– Ну да.

– И наша компания даже не превратила ее в скотину, – сказал Шай, нащупывая в кармане сигареты. – С ума сойти, правда?

– Уверен, это не от недостатка стараний, – отозвался я.

– Донна ужасно боится, что никогда больше не увидится с Холли. – Кармела метнула в меня робкий полувопросительный взгляд.

– А с чего бы им не видеться? – спросил я.

– Фрэнсис! Ты серьезно?

– Конечно. Я же не психопат, чтобы разлучать девятилетних девочек.

– Вот здорово! Они так сдружились; Донна бы страшно переживала. Значит, получается… – Кармела неуклюже потерла нос жестом, знакомым мне с самого детства. – Ты тоже будешь приезжать? Или только разрешишь Джеки привозить Холли?

– Я ведь здесь, верно?

– Ну да. Я очень рада тебя видеть. Но ты же… То есть – ты сейчас дома?

– И я очень рад тебя видеть, Мелли, – улыбнулся я. – Да, я буду к вам заглядывать.

– Иисус, Мария и Иосиф! Свершилось! – Джеки закатила глаза. – А ты не мог решить это пятнадцать лет назад? Кучу нервов бы мне сэкономил!

– Обалденно, – выговорила Кармела. – Просто обалденно, Фрэнсис. Я думала… – Она снова смущенно потерла нос. – Я, наверное, истеричка. Я думала, как только тут все утрясется, ты снова уедешь. Ну, в смысле насовсем.

– Да я и собирался, только, по правде говоря, это оказалось непросто. Наверное, ты права: дома хорошо.

Цепкие голубые глаза Шая без выражения уставились на меня. Я ответил таким же взглядом и широко улыбнулся: пусть понервничает, не бешено, а так, чтобы и без того напряженный вечер подернулся пеленой смутной тревоги. Я хотел лишь посеять в его мозгу крошечное семечко осознания: все только начинается.

Стивен от меня отстал, скоро отвяжется и Снайпер. Когда они займутся следующим делом в своем списке, останемся только мы с Шаем – навсегда. Я мог хоть целый год играть с ним, как с йо-йо, прежде чем он убедится, что мне все известно, и еще год намекать на всевозможные интересные варианты, что имеются в моем распоряжении. Времени у меня было завались, чего нельзя было сказать о Шае.

Необязательно любить свою семью, необязательно даже проводить с ней время, чтобы знать их всех как облупленных. Шай родился нервным, провел всю жизнь в таком окружении, где далай-лама превратился бы в бессвязно бормочущую развалину, и совершал поступки, достойные кошмаров на много лет вперед. Без всякого сомнения, он был на волосок от срыва. Многие говорили мне – и некоторые даже в качестве комплимента, – что у меня прирожденный талант трахать людям мозги; а с чужими не сотворишь и ничтожной доли того, что можно сделать с родственником. Я был почти уверен, что, уделив достаточно времени и сил, заставлю Шая сунуть голову в петлю, привязать конец веревки к лестничным перилам дома шестнадцать и нырнуть в пролет.

Шай запрокинул голову и, прищурившись, смотрел, как Хирны расхаживают по мастерской Санты.

– Похоже, ты уже вовсю осваиваешься, – заметил он.

– Правда?

– Слышал, ты на днях к Имельде Тирни заходил.

– У меня друзья в верхах. Да и у тебя, оказывается, тоже.

– И чего тебе нужно было от Имельды? Поболтать или перепихнуться?

– Ну что ты, Шай, за кого ты меня держишь? У некоторых вкус получше, понимаешь, о чем я? – Я подмигнул Шаю; глаза брата остро блеснули – он уже начал подозревать.

– А ну-ка, прекрати, – одернула меня Джеки. – Нечего язвить, ты и сам не Брэд Питт, если ты вдруг не в курсе.

– Ты давно видела Имельду? Она и в старые времена красоткой не была, но боже, во что она превратилась!

– Один мой приятель как-то ее поимел, – сказал Шай. – Пару лет назад. Ей-богу, говорит, стянул с нее трусы, а там “Зи Зи Топ” в полном составе.

Я захохотал, и Джеки взвизгнула от смеха, но Кармела к нам не присоединилась. По-моему, она вообще не слышала половины нашего разговора. Она собирала юбку в складки и рассматривала их, словно в трансе.

– Мелли, ты в порядке? – спросил я.

Она, вздрогнув, подняла глаза:

– А, ну да… Вроде бы. Я просто… Да сами знаете. Какое-то бредовое чувство. Нет?

– Да, это точно, – подтвердил я.

– Мне все кажется, вот погляжу, а он там… Кевин. Вон там, пониже Шая. Когда я его не вижу, всякий раз хочется спросить, где он. У вас не так?

Я потянулся и пожал ее ладонь.

– Тупой недоделок, – с неожиданной яростью процедил Шай.

– Что ты такое, черт возьми, несешь? – спросила Джеки.

Шай покачал головой и затянулся сигаретой.

– Мне тоже любопытно, – сказал я.

– Он ничего не имел в виду, – вмешалась Кармела. – Правда, Шай?

– Думайте что хотите.

– А ты притворись, что мы тоже тупые, и разложи нам все по полочкам.

– Мне и притворяться не надо.

Кармела заплакала.

Шай сказал – беззлобно, но словно уже в сотый раз за неделю:

– Да брось, Мелли. Перестань.

– Я не могу. Ну почему нельзя хоть разок быть друг к другу подобрее? После всего, что случилось? Наш бедный малыш Кевин умер, его уже не вернуть. Зачем же мы сидим тут и лаемся?

– Ну, Кармела, милая, – сказала Джеки, – мы же не всерьез, так, задираемся.

– За себя говори, – буркнул Шай.

– Мы семья, детка, – сказал я. – В семьях так и бывает.

– Дурень прав, – сказал Шай. – В кои-то веки.

Кармела разрыдалась пуще прежнего.

– Как подумаю, что в прошлую пятницу мы сидели вот здесь вот, все пятеро… Я была на седьмом небе от счастья. Кто ж мог подумать, что это в последний раз? Я думала, это только начало.

– Я знаю, – сказал Шай. – А теперь соберись, ладно? Для меня.

Кармела утерла щеку кулаком, но слезы не иссякали.

– Господи прости, я знала, что с Рози, наверное, что-то случилось, мы все знали… Только я старалась об этом не думать. Думаете, это возмездие?

– Да ты что, Кармела! – хором ахнули мы.

Она попыталась сказать что-то еще, но не то захлебнулась всхлипом, не то судорожно шмыгнула носом.

Подбородок Джеки тоже начал подрагивать – того и гляди мог разразиться целый фестиваль рыданий.

– А меня знаете, что больше всего добивает? – спросил я. – Что меня тут в прошлое воскресенье вечером не было. В ту ночь, когда он… – Я осекся и тряхнул головой, упираясь затылком в перила. – Это был наш последний шанс, – продолжил я, обращаясь к темнеющему небу. – Я должен был приехать.

Шай, судя по циничному взгляду, на стенания не повелся, зато девочки вытаращали глаза, закусили губы и преисполнились сочувствия. Кармела достала платок и отложила невыплаканные слезы на потом: во внимании нуждался мужчина.

– Ох, Фрэнсис… – Джеки похлопала меня по колену. – Ну откуда тебе было знать?

– Да не в этом суть. Суть в том, что сначала я пропустил двадцать два года его жизни, а потом и его последние часы. Если бы только… – Я покачал головой, нащупал новую сигарету и с трудом ее зажег. – А, неважно! – сказал я, овладев голосом, через несколько глубоких затяжек. – Лучше расскажите мне про тот вечер. Что я пропустил?

Шай фыркнул, и девочки сердито взглянули на него.

– Погоди, дай подумать, – сказала Джеки. – Обычный был вечер, понимаешь? Ничего особенного. Правда, Кармела?

Они уставились друг на друга, напряженно вспоминая.

Кармела высморкалась.

– Мне показалось, Кевин был немного не в духе, – сказала она. – Вы не заметили?

Шай с отвращением покачал головой и повернулся к ним боком, отгораживаясь от всего происходящего.

– А по-моему, все нормально было, – сказала Джеки. – Они с Гэвом на улице играли с детьми в футбол.

– Но после ужина он курил. А Кевин курит, только если на взводе.

Ну конечно. Уединиться для разговора тет-а-тет непросто, пока рядом ма (“Кевин Мэкки, о чем это вы там вдвоем шепчетесь, раз это так интересно, мы все хотим послушать…”). Если Кевин хотел перекинуться парой слов с Шаем – а бедный “тупой недоделок” именно этого и хотел, я-то его отшил, – то не нашел ничего умнее, чем пойти с ним курить на крыльцо.

Кевин наверняка тормозил – возился с сигаретой, терялся и заикался, пытаясь вытащить зазубренные осколки и обрывки, засевшие в мозгу, – а, пока он тянул, Шай пришел в себя и расхохотался: “Боже милостивый, ты что, парень, всерьез убедил себя, что я убил Рози Дейли? Да ты все напутал! Если хочешь знать, что на самом деле случилось… – Быстрый взгляд вверх, на окно, окурок гасится о крыльцо. – Впрочем, не сейчас, времени нет. Давай позже встретимся, ладно? Как уйдешь, возвращайся назад, только ко мне домой не ходи, а то ма захочет узнать, чем мы заняты. Пабы уже закроются, но я встречусь с тобой в шестнадцатом доме. Это ненадолго”.

Я бы на месте Шая так и поступил, и все прошло бы почти так же легко, как мне представлялось. Вряд ли Кевина радовала идея вернуться в дом шестнадцать, особенно в темноте, но Шай был куда умнее него; к тому же Шаем двигало отчаяние, а продавить Кевина всегда было проще простого. Ему бы и в голову не пришло бояться родного брата – по крайней мере, бояться физически. Кевин, хоть и вырос в нашей семейке, сохранил такую наивность, что у меня сводило челюсть.

– Ей-богу, Фрэнсис, ничего особенного. День был как сегодня. Они поиграли в футбол, потом мы поужинали, телик посмотрели… С Кевином все нормально было, не кори себя понапрасну.

– Он кому-нибудь звонил? – спросил я. – Ему кто-нибудь звонил?

Шай сузил глаза и бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, но промолчал.

– Он переписывался с какой-то девушкой – с Эшлинг, кажется? Я ему говорила, чтобы не морочил ей голову, а он сказал, что я понятия не имею, как теперь дела делаются… Ужасно на меня огрызался, да. Поэтому я и говорю – не в духе. В последний раз виделись, и… – Слабый голос Кармелы задрожал от обиды, и она снова чуть не расплакалась.

– Больше ни с кем?

Девочки покачали головами.

– Хм-м… – протянул я.

– А что, Фрэнсис? – спросила Джеки. – Что это меняет?

– Тео Коджак идет по следу, – сказал Шай сиреневому небу. – “Кто любит тебя, детка?”[31]

– Скажем так, я слышал кучу разных объяснений того, что случилось с Рози, и того, что случилось с Кевином, – пояснил я. – И ни одно из них мне не нравится.

– Так и никому не нравится, – сказала Джеки.

– Бывают несчастные случаи, – сказала Кармела, ковыряя ногтем пузыри краски на перилах. – Иногда случаются страшные трагедии, и в этом нет ни логики, ни смысла. Понимаешь?

– Нет, Мелли, не понимаю. Как по мне, это такое же объяснение, что и остальные, которые пытаются мне скормить: огромная вонючая куча дерьма, недостойная ни Рози, ни Кевина. И глотать эту кучу я не настроен.

– Ничего не поделаешь, Фрэнсис, – веско, с чувством собственной правоты сказала Кармела. – Мы все убиты горем, и никакие объяснения на свете этого не исправят. Перестань в этом копаться, а?

– Я бы и рад, да только многие не перестанут, а в одной из популярных версий я фигурирую в качестве безжалостного злодея. Думаешь, не стоит обращать внимания? Ты же сама твердила, как хочешь, чтобы я сюда приезжал. Значит, я должен проводить каждое воскресенье в доме, где все соседи считают меня убийцей?

Джеки заерзала на ступеньке.

– Говорю же, это пустая болтовня, – сказал она. – Поговорят и забудут.

– А если я не злодей и Кевин не злодей, то объясните мне, что произошло?

Все надолго замолчали. В верхнем конце улицы, где-то в слепящем сиянии вечерних фонарей, послышалось торопливое приглушенное бормотание, сплетение детских голосов, и наконец из сияния перекрестьем черных теней выступили они – мужчины ростом с фонарные столбы, размытые, мелькающие дети. Голос Холли позвал: “Папа!” – и я помахал в ответ, хоть и не разобрал, где в этом подсвеченном мареве она. Длинные силуэты прыгали по дороге перед ними, причудливые тени приближались к нам.

– Все, – тихонько сказала Кармела, перевела дыхание и провела пальцами под глазами, чтобы не осталось никаких следов слез. – Все.

– Потом при случае дорасскажете, что случилось в прошлое воскресенье, – сказал я.

– А потом наступил поздний вечер, родители и я пошли спать, а Кевин и Джеки пошли по домам, – сказал Шай, швырнул окурок через перила и поднялся. – Конец.

* * *

Стоило нам вернуться в дом, как ма взвинтила обороты, чтобы наказать нас за то, что бросили ее в ужасном одиночестве. Свирепо кромсая овощи, она выстреливала приказами, точно пулеметными очередями:

– Эй, Кармела… Джеки… Кармела, быстро обе на кухню, займитесь уже картошкой! Шай, поставь сюда, да не сюда, дуралей, туда! Эшли, милая, помоги бабушке протереть стол! Фрэнсис, иди поговори с папой, он опять прилег, и ему нужна компания. Вперед! – Ма хлестнула меня кухонным полотенцем по затылку – для ускорения.

Холли, которая, припав головой к моему плечу, показывала мне расписные керамические поделки, купленные в Рождественском городке для Оливии, и подробно описывала свою встречу с эльфами Санты, тут же ловко растворилась среди кузин – я посчитал это вполне разумным. Я подумывал последовать ее примеру, но мамин талант без устали брюзжать граничит с суперспособностью, да и полотенце снова нацелилось в мою сторону. Я убрался из-под прицела.

В спальне было очень тихо и холоднее, чем в остальной квартире. Па сидел в кровати, откинувшись на подушки, и, судя по всему, не был занят ничем – разве что прислушивался к голосам из других комнат. В этой вычурной и мягкой обстановке – персиковый интерьер, бахрома повсюду, приглушенный свет торшера – он выглядел до странности неуместным и почему-то особенно сильным и свирепым. Немудрено было, что девушки за него сражались: квадратная челюсть, надменно выступающие скулы, мятежный огонь в глазах. На мгновение, при неверном свете, он стал похож на прежнего бедового Джимми Мэкки.

Папу выдавали только безобразные руки: распухшие и скрюченные пальцы с грубыми белыми, словно отмирающими, ногтями непрестанно двигались по кровати, беспокойно выдергивая из одеяла торчащие нитки. Комната провоняла болезнью, лекарствами и потными ногами.

– Ма говорит, что ты хочешь поболтать.

– Дай сигарету.

Па все еще выглядел трезвым; с другой стороны, он всю жизнь вырабатывал устойчивость к спиртному, так что может залиться по самые глаза, а с виду будет как огурчик. Я придвинул стул от маминого туалетного столика к кровати – впрочем, не слишком близко.

– Я думал, ма не разрешает тебе здесь курить.

– Пускай идет в жопу, сука.

– Приятно, что романтика еще жива.

– Ты тоже иди в жопу. Дай сигарету.

– Даже не мечтай. Доводи маму сколько хочешь; я останусь у нее на хорошем счету.

Па нехорошо ухмыльнулся.

– Ну, удачи тебе, – сказал он, но вдруг как будто проснулся и испытующе вгляделся мне в лицо. – Почему?

– А почему нет?

– Да тебе в жизни дела не было, довольна она или нет.

Я пожал плечами.

– Моя дочь обожает бабушку. Если это значит, что мне придется один вечер в неделю, стиснув зубы, подлизываться к маме, чтобы Холли не видела, как мы рвем друг друга на части, я готов. Попросишь по-хорошему, я даже к тебе буду подлизываться – по крайней мере, в присутствии Холли.

Па развеселился и, откинувшись на подушки, зашелся смехом, пока хохот не превратился в приступ нутряного мокрого кашля. Он, задыхаясь, махнул мне рукой и показал на коробку салфеток на комоде. Я подал ему коробку. Па откашлялся, сплюнул в салфетку, бросил ее в ведро и промахнулся; я не стал поднимать.

– Хрень, – произнес он, когда к нему вернулась способность говорить.

– А поподробнее?

– Тебе не понравится.

– Переживу. Когда мне последний раз нравилось то, что исходило из твоих уст?

Па с трудом потянулся к прикроватному столику за стаканом воды – или чего еще – и стал не спеша пить.

– Все эти разговоры про твою мелкую, – сказал он, вытирая рот, – сраная хрень. У нее все в ажуре. Плевать она хотела, ладишь ты с Джози или нет, и тебе это известно. У тебя свои причины задабривать мать.

– Иногда люди стараются беречь друг друга без всякой причины. Понимаю, пап, тебе трудно такое представить, но, поверь мне, так бывает.

Па покачал головой. Неприятная ухмылка снова появилась на его губах.

– Только не ты, – сказал он.

– Как знать. Кстати, имей в виду, что ты ни черта обо мне не знаешь.

– А мне и не надо. Я знаю твоего брата и знаю, что вы два сапога пара.

Похоже, речь шла не о Кевине.

– Не вижу сходства, – сказал я.

– Как две капли. Ни один из вас ничего в жизни не сделал без охренительно важной причины, и ни один никогда не рассказывал, что это за причина, пока не припрет. А я все равно не мог ни в чем вам двоим отказать.

Он наслаждался собой. Я понимал, что спорить себе дороже, но не сдержался.

– У меня нет ничего общего ни с кем в этой семье. Вообще ничего. Я ушел из дома, чтобы не стать таким, как вы. И жизнь свою строил соответственно.

Па саркастически вскинул брови.

– Да вы только послушайте. Мы для тебя теперь недостаточно хороши, а? Двадцать лет под нашей крышей жил и не жаловался.

– Что тут скажешь? Я не любитель дармового садизма.

Па снова зашелся хриплым лающим смехом.

– Да что ты? Я-то знаю, что я скотина. А ты, думаешь, нет? Давай погляди мне в глаза и скажи, что ты не рад видеть меня в таком состоянии.

– Ты – особый случай. С хорошим человеком такого не случилось бы.

– Вот видишь! Я – развалина, и тебя это радует. Это в тебе, сынок, кровь говорит.

– Я никогда в жизни не бил женщину, никогда не поднял руку на ребенка. И моя дочь никогда не видела меня пьяным. Да, гордиться таким станет только больной на голову подонок, но я не могу удержаться: все это доказывает, что у нас с тобой ни хрена общего нет.

Па воззрился на меня.

– По-твоему, из тебя отец лучше, чем из меня?

– Не сказал бы, что это великое достижение. У бездомных псов отцовский инстинкт развит сильнее, чем у тебя.

– Ты мне вот что тогда объясни: раз ты весь из себя святой, а мы – кучка засранцев, чего ж ты прикрываешься дочерью, чтобы сюда приезжать?

Я направился к двери.

– Сядь! – приказал он своим прежним голосом, звучным, сильным и молодым.

Этот голос схватил меня пятилетнего за горло и швырнул обратно на стул, прежде чем я осознал, что происходит. Не оставалось ничего, кроме как сделать вид, что я вернулся по собственной воле.

– Кажется, мы уже закончили, – сказал я.

Окрик лишил отца последних сил: он согнулся пополам и тяжело дышал, вцепившись в одеяло.

– Закончим, когда я скажу, – прохрипел он, хватая ртом воздух.

– Так говори. Только не слишком затягивай.

Отец подложил подушки повыше под спину – без моей помощи: от одной мысли, что наши лица окажутся вплотную, у меня мурашки по коже побежали – и медленно отдышался. Над его головой по-прежнему тянулась трещина, похожая на гоночную машину, – когда-то по утрам я смотрел на нее, лежа в постели, мечтая о своем, о детском, и слушая, как Кевин с Шаем дышат, ворочаются и бормочут во сне. Золотой свет угас; за окном небо над задними дворами окрашивалось в холодный темно-синий цвет.

– Послушай сюда, мне уже недолго осталось.

– Оставь это для мамы. У нее лучше получается. – Ма стояла на пороге смерти сколько себя помню, в основном из-за загадочных недугов, связанных с ее утробой.

– Она нас всех переживет, просто назло. А я вряд ли до следующего Рождества дотяну.

Па упивался ролью страдальца, лежа на спине и прижав ладонь к груди, но что-то в его голосе подсказывало, что в свои слова он верит – хотя бы отчасти.

– От чего планируешь умереть? – поинтересовался я.

– Тебе-то что? Перед тобой хоть до смерти сгори, ты на меня даже поссать не соизволишь.

– Твоя правда, и все-таки любопытно: разве от сволочизма умирают?

– Спина все хуже. Ног половину времени вообще не чую. На днях вон два раза упал, пока трусы натягивал утром, ноги не держали. Врач говорит, к лету буду в инвалидном кресле.

– Рискну предположить, что врач также рекомендовал завязать с выпивкой, и спине станет лучше или хотя бы не будет хуже.

Па с отвращением поморщился.

– Этот мелкий педрила меня угробит! Нет бы оторваться от маминой сиськи и попробовать настоящего бухла. Пара кружек никакому мужику не повредит.

– Ага, несколько кружек пива, а не водки. Если выпивка тебе на пользу, от чего ты умираешь?

– Нормальный мужик не станет жизнь калекой доживать. Не хочу, чтобы меня заперли в доме престарелых, чтобы кто-нибудь подтирал мне задницу, грузил в ванну и вытаскивал оттудова, у меня нет времени на эту херню. Если вы меня туда запихнете, я сдохну.

Сквозь жалость к себе снова пробивались серьезные нотки. Скорее всего, па просто переживал, что в доме престарелых не будет мини-бара, но в целом я был с ним согласен: лучше смерть, чем подгузники.

– Каким именно образом? – спросил я.

– Есть кой-какие мыслишки.

– Что-то не пойму: от меня ты чего хочешь? Если сочувствия – мои запасы иссякли. А если помощи – наверняка уже очередь выстроилась.

– Я у тебя ничего не прошу, засранец тупой. Я тебе важные вещи говорю, заткнись на секунду и послушай. Или тебя звук своего голоса заворожил?

Как ни стыдно это признавать, в самой глубине души я цеплялся за надежду, что па скажет что-нибудь стоящее. Он оставался моим отцом. В детстве, прежде чем сообразить, что па – конченый отморозок, я считал его умнейшим человеком на свете; он знал все обо всем, мог отдубасить Халка одной левой, а правой при этом качать бицепс с роялем вместо гантели; его улыбка превращала день в праздник. И никогда еще я не нуждался в перлах отцовской мудрости сильнее, чем этим вечером.

– Слушаю, – сказал я.

Па с трудом сел в кровати.

– Настоящий мужчина понимает, когда надо оставить все как есть, – заявил он.

Я ждал продолжения, но он, в свою очередь, сосредоточенно уставился на меня, будто ожидая какой-то реакции. Судя по всему, на дальнейшие мудрости рассчитывать не приходилось. Я готов был врезать себе по зубам за то, что надеялся на что-то большее.

– Здорово, – сказал я. – Огромное спасибо. Буду иметь в виду.

Я начал было вставать, но па молниеносно вскинул уродливую руку и с неожиданной силой схватил меня за запястье. От его прикосновения у меня волосы встали дыбом.

– Ну-ка, сядь и слушай, что я тебе скажу: я в жизни натерпелся всякого дерьма и никогда не думал руки на себя наложить. Я не слабак, но, как только на меня первый раз напялят подгузник, мне хана, потому что тогда не останется смысла бороться. Нужно понимать, с чем бороться, а что оставить как есть. Сечешь?

– Мне вот что интересно, – сказал я. – С каких пор тебе не накласть на мое мнение?

Я ждал, что уж тут-то папаша мне задаст, но вместо этого он отпустил мое запястье и принялся разминать костяшки пальцев, разглядывая руку, будто чужую.

– Делай что хочешь, заставить я тебя не могу. Но если я о чем и жалею, так это что меня давным-давно не научили оставлять все как есть. Глядишь, я и себе бы меньше навредил, и своим близким.

На этот раз расхохотался уже я.

– Вот так чудеса! Мне послышалось или ты взял на себя ответственность? Видать, и правда умираешь.

– Кончай ерничать. Вы уже взрослые, сами похерили свою жизнь, и нечего на меня сваливать.

– Тогда какого черта ты тут распинаешься?

– Просто говорю. Как пошло все кувырком пятьдесят лет назад, так до сих пор и несется по накатанной. Пора положить конец. Если бы много лет назад у меня хватило ума оставить все как есть, многое изменилось бы. К лучшему.

– Ты про Тэсси О’Бирн? – спросил я.

– Никакая она тебе не Тэсси, и история та – не твоего ума дело. Я говорю, нечего заново разбивать матери сердце на пустом месте, понял?

В его глазах, горящих тревожным голубым огнем, таились бесчисленные секреты, которых мне было не постигнуть. Впервые на моей памяти его заботило, что кто-то может пострадать. Эта новая мягкость в папашином взгляде предупреждала о чем-то огромном и опасном, сгущавшемся в воздухе спальни.

– Не очень, – помедлив, сказал я.

– Тогда погоди, пока поймешь, а то натворишь глупостей. Я знаю своих сыновей, всегда знал. Я прекрасно знаю, что ты приехал сюда по своим причинам. Держи их подальше от этого дома, пока не будешь уверен, что не зря ввязался.

За стеной ма что-то рявкнула, послышался успокаивающий голос Джеки.

– Хотел бы я заглянуть тебе в голову, – буркнул я.

– Я умираю и пытаюсь хоть что-то исправить перед смертью. Говорю тебе: оставь. Нам только от тебя неприятностей не хватало. Занимайся тем, чем занимался, и оставь нас в покое.

– Па… – умоляюще начал я и придержал язык.

Он вдруг устало поник, лицо приобрело цвет мокрого картона.

– Смотреть на тебя противно, – сказал он. – Проваливай и скажи матери, пусть чаю несет – да на этот раз покрепче, а не ту мочу, которой утром поила.

Спорить не было ни малейшего желания. Хотелось одного: схватить Холли и убраться подобру-поздорову. Я не сомневался, что ма остервенеет, если мы пропустим ужин, но Шая я уже взвинтил достаточно для одной недели, да и свой порог терпимости к семье я изрядно переоценил. Я уже начал прикидывать, где лучше остановиться по пути к дому Лив, чтобы покормить Холли и поглядеть на ее прекрасное личико, пока пульс не вернется в норму.

– Увидимся через неделю, – сказал я в дверях.

– Говорю тебе, езжай к себе домой. И не возвращайся.

Па даже не повернул головы мне вслед. Когда я ушел, он лежал, откинувшись на подушки, буравил взглядом темное окно и судорожно выдергивал скрюченными пальцами нитки, торчащие из одеяла.

Ма в кухне яростно тыкала ножом в огромный кусок недожаренного мяса и давала Даррену нахлобучку – через Кармелу (“…и на работу его никто не возьмет, пока он расхаживает повсюду, одетый как драный извращенец, и не говори потом, что я не предупреждала, возьми его, шлепни хорошенько по заднице и купи нормальные штаны…”). Джеки, Гэвин и остальное семейство Кармелы сидели с разинутыми ртами перед теликом, глядя, как парень без рубашки поедает что-то извивающееся со множеством усиков. Холли не было. Шая тоже.

21

– Где Холли? – спросил я, не заботясь, нормально ли звучит мой голос.

От телевизора никто не оторвался.

– Она дядю Шая наверх потащила, помочь ей с математикой! – крикнула ма из кухни. – Фрэнсис! Если пойдешь к ним, передай, что ужин через полчаса, никто их ждать не будет… Кармела О’Райли, ну-ка, вернись сюда и послушай! Его на экзамен не пустят, если он заявится, похожий на Дракулу…

Я летел вверх по ступенькам, словно ничего не весил. Лестница тянулась миллион лет. Высоко надо мной слышался голос Холли – она щебетала о чем-то, милая, веселая и ни о чем не подозревающая. Я не дышал, пока не очутился на верхней площадке, перед квартирой Шая, и уже взял разгон, чтобы выбить дверь плечом, когда Холли спросила:

– А Рози была красивая?

Я затормозил так резко, что чуть не расплющил физиономию о дверь.

– Красивая, – подтвердил Шай.

– Красивее моей мамы?

– Я с твоей мамой не знаком, забыла? Но, если судить по тебе, то Рози была почти такая же красивая. Не совсем такая же, но почти.

Я будто воочию видел, как Холли слегка улыбнулась. Эти двое разговаривали с удовольствием, свободно, как дядя и любимая племянница. Шай, наглый подонок, говорил вполне мирно.

– Па собирался на ней жениться.

– Возможно.

– Нет, правда.

– Но не женился ведь. Давай-ка еще раз попробуем: если у Тары сто восемьдесят пять золотых рыбок, а в один аквариум можно сажать по семь, сколько понадобится аквариумов?

– Он не женился, потому что Рози умерла. Она написала своим родителям записку, что уезжает в Англию с моим папой, а потом ее кто-то убил.

– Это было давным-давно. Ну-ка, не меняй тему. Рыбки сами в аквариумы не запрыгнут.

Смешок, потом долгая пауза – Холли сосредоточилась на делении – и изредка подбадривающее бормотание Шая. Я прислонился к стене рядом с дверью, отдышался и кое-как собрался с мыслями.

Каждым своим мускулом я рвался вломиться в квартиру и схватить дочь в охапку, но Шай все-таки не окончательно спятил – пока, – и опасность Холли не грозила. Больше того, малышка пыталась раскрутить его на разговор о Рози. Я на собственной шкуре убедился, что Холли кого хочешь переупрямит. Все, что она могла вытянуть из Шая, я готовился превратить в оружие.

– Двадцать семь! – торжествующе воскликнула Холли. – И в последнем будут только три рыбки.

– Правильно. Молодец!

– Кто-то убил Рози, чтобы она не вышла замуж за моего папу?

Секунда молчания.

– Это он так говорит?

Мразь вонючая. Я до боли вцепился в перила.

– Я не спрашивала, – равнодушно ответила Холли.

– Никто не знает, почему Рози Дейли убили, и выяснять уже поздно. Что было, то прошло.

Холли сказала с трогательной, непреложной уверенностью девятилетнего ребенка:

– Папа выяснит.

– Да ну? – спросил Шай.

– Ага. Он так сказал.

– Хорошо… – К чести Шая, яду в голос он почти не подпустил. – Твой папа полицейский. Это его работа – так думать. А теперь погляди сюда: если у Дезмонда триста сорок две конфеты и он поровну разделит их между собой и еще восемью друзьями, сколько получит каждый?

– Когда в учебнике написано “конфеты”, мы должны писать “кусочки фруктов”. Потому что конфеты вредные. По-моему, это глупо, конфеты же воображаемые!

– Глупо не глупо, но сумма от этого не меняется. Ладно, сколько кусочков фруктов?

Мерный скрип карандаша – я уже мог различить самые тихие звуки изнутри квартиры, даже моргание.

– А дядя Кевин?.. – спросила Холли.

Снова секундная пауза.

– А что Кевин? – переспросил Шай.

– Его кто-то убил?

– Кевин… – В голосе Шая сплелись странные нотки. – Нет, Кевина никто не убивал.

– Точно?

– А что твой папа говорит?

– Говорю же, я не спрашивала, – тем же небрежным тоном повторила Холли. – И вообще, он не любит говорить про дядю Кевина. Вот я и решила спросить тебя.

– Кевин… Господи… – Шай засмеялся хриплым, растерянным смехом. – Может, ты уже достаточно взрослая, чтобы понять, не знаю. А не поймешь, так запомни на потом. Кевин так и не вырос, остался ребенком. В свои тридцать семь лет он продолжал думать, что все на свете будет происходить так, как, по его мнению, должно происходить; до него так и не дошло, что мир живет по своим правилам, нравится ему это или нет. Кевин отправился бродить по заброшенному дому в темноте, потому что считал себя неуязвимым. И в результате выпал из окна. Вот и все.

Деревянные перила затрещали и прогнулись под моей рукой. По категоричности в голосе Шая я понял, что этой версии он будет придерживаться остаток дней. Возможно, он даже в нее верил, хотя я в этом сомневался. Возможно, оставь я его в покое, ему однажды удалось бы себя в ней убедить.

– А почему дом забросили?

– Он весь разваливается, там опасно.

Холли задумалась.

– Все равно он не должен был умирать, – сказала она.

– Ты права, – сказал Шай, но всей его горячности как не бывало; теперь его голос вдруг зазвучал устало. – Не должен был. Никто этого не хотел.

– Но кто-то хотел, чтобы умерла Рози, так?

– Нет, этого тоже никто не хотел. Просто так вышло.

– Если бы папа на ней женился, он бы не женился на моей маме и я бы никогда не родилась, – с вызовом сказала Холли. – Я рада, что она умерла.

Со звуком выстрела сработал таймер выключения лампы на лестнице – я даже не помнил, как включал свет, поднимаясь, – и я остался в пустой черноте. Сердце бешено колотилось. В этот самый момент я осознал, что никогда не говорил Холли, кому была адресована записка Рози.

Холли видела записку своими глазами.

Еще через секунду я сообразил, зачем, после всего умилительного лепета о том, как она мечтает общаться с кузенами, Холли взяла с собой домашнюю работу по математике: ей нужен был повод остаться с Шаем наедине.

Холли спланировала каждый шаг. Она вошла в этот дом, прямиком устремилась к полагающимся ей по праву рождения губительным тайнам и хитроумным смертельным замыслам, возложила на них руку и прововозгласила своей собственностью.

Кровь говорит… – равнодушно прохрипел мне на ухо папашин голос; и тотчас следом, с колкой насмешкой: – По-твоему, из тебя отец лучше?

А я-то в самодовольном исступлении попрекал за ошибки Оливию и Джеки; но что бы они ни делали, ничто на свете не спасло бы нас от этого момента. Виноват был я один. Я готов был завыть на луну, как оборотень, и перегрызть себе запястья, чтобы выпустить дурную кровь.

– Не говори так, – сказал Шай. – Ее больше нет, забудь о ней. Пусть покоится с миром, а ты занимайся математикой.

Тихое шуршание карандаша по бумаге.

– Сорок два?

– Нет. Давай сначала; ты не сосредоточилась.

– Дядя Шай!

– М-м?

– Как-то раз я была тут, и у тебя телефон зазвонил, и ты ушел в спальню…

Я понял, что Холли подбирается к чему-то важному. Понял это и Шай: в его голос прокрались нотки настороженности.

– Ну?

– Я сломала карандаш, а точилки у меня не было, потому что у меня ее Хлоя взяла на рисовании. Я ждала-ждала, а ты все говорил по телефону.

– И что ты сделала? – очень мягко спросил Шай.

– Я решила поискать другой карандаш. В том комоде.

Долгая тишина – только истерично тараторила женщина в телевизоре внизу; ее приглушенный бубнеж пробивался через толстые стены, через тяжелые ковры, через высокие потолки.

– И ты что-то нашла, – сказал Шай.

– Извини, – чуть слышно пискнула Холли.

Я чуть не влетел в квартиру прямо сквозь дверь, не задерживаясь, чтобы ее открыть. Меня остановили два обстоятельства. Во-первых, Холли было девять лет. Она верила в фей и лишь чуть сомневалась насчет Санты; несколькими месяцами ранее она рассказала мне, что, когда была маленькой, летающая лошадка уносила ее из окна спальни кататься. Чтобы показания Холли однажды стали полновесным оружием – чтобы однажды моей девочке поверил кто-то, кроме меня, – я должен был подкрепить их своими. Я должен был услышать признание из уст самого Шая.

Во-вторых, не было никакого смысла вламываться в квартиру и палить из всех стволов, чтобы спасти мою малышку от кровожадного злодея. Уставившись на щель яркого света вокруг двери, я слушал – как будто находился за миллион миль от дочери или опоздал на миллион лет. Я прекрасно знал, что подумала бы по этому поводу Оливия, что подумал бы любой разумный человек; и все-таки я стоял как истукан, предоставив Холли делать грязную работу за меня. Я совершил много неблаговидных поступков в своей жизни, и совесть не тревожит мой сон, но этот случай – особый. Если ад существует, то попаду я туда именно за эти минуты на темной лестничной площадке.

– Ты кому-нибудь говорила? – сдавленно спросил Шай.

– Нет. Я даже не знала, что это такое, только пару дней назад поняла.

– Холли, милая, послушай… Ты умеешь хранить секреты?

– Я это сто лет назад видела, – с чувством, до ужаса похожим на гордость, сказала Холли. – И много-много месяцев никому ничего не говорила.

– Верно, не говорила. Молодец.

– Вот так-то!

– А ты можешь и дальше держать это в секрете?

Молчание.

– Холли… – сказал Шай. – Что, по-твоему, случится, если ты кому-нибудь расскажешь?

– У тебя будут неприятности.

– Возможно. Я ничего плохого не делал, но мне не поверят. Меня могут посадить в тюрьму. Ты хочешь этого?

– Нет… – упавшим голосом прошептала Холли.

– Я так и думал. Даже если меня не посадят, что будет? Что, по-твоему, скажет твой папа?

Дочка неуверенно вздохнула:

– Он разозлится?

– Разозлится не то слово! И на тебя, и на меня – за то, что не сказали ему раньше. Он больше никогда тебя сюда не пустит, запретит тебе видеться с нами: и с бабушкой, и со мной, и с Донной. И будет следить, чтобы твоя мама и тетя Джеки больше его не провели. – Шай помолчал, давая Холли хорошенько обдумать услышанное. – Что еще, по-твоему, случится?

– Бабушка расстроится.

– Бабушка, и тети, и все твои кузены и кузины – все огорчатся и не будут знать, что думать. Некоторые тебе даже не поверят, и разразится священная война. – Еще одна эффектная пауза. – Холли, лапуля, ты ведь этого не хочешь?

– Нет…

– Конечно, нет. Ты хочешь возвращаться сюда каждое воскресенье и весело проводить вечера с нами, правда? Ты хочешь, чтобы бабушка испекла биквитный торт на твой день рождения, такой же, как делала для Луизы, и чтобы Даррен учил тебя играть на гитаре, когда у тебя руки подрастут… – Слова змеились вокруг Холли, мягкие и соблазнительные, обволакивали ее и манили. – Ты хочешь, чтобы мы все вместе гуляли, готовили ужин, смеялись. Правда же?

– Да. Как настоящая семья.

– Правильно. А в настоящих семьях заботятся друг о друге. Семья для того и нужна.

Холли поступила, как настоящая маленькая Мэкки, и еле слышно, но с какой-то новой уверенностью, пришедшей изнутри, сказала:

– Я никому не скажу.

– Даже папе?

– Да. Даже ему.

– Умничка, – сказал Шай так мягко и успокаивающе, что темнота у меня перед глазами налилась красным. – Молодец, ты моя самая лучшая племянница!

– Ага.

– Это будет наш особый секрет. Обещаешь?

Я подумал о разнообразных способах убить человека, не оставляя следов, и, прежде чем Холли успела дать обещание, перевел дух и толкнул дверь.

Взгляду предстала картина маслом. Квартира у Шая была чистая, скудно обставленная, вылизанная, как казарма: потертые половицы, выцветшие зеленые занавески, разрозненные, безликие предметы мебели, на белых стенах – ничего. От Джеки я знал, что он живет здесь уже шестнадцать лет, с тех пор как старая безумная миссис Филд умерла и квартира освободилась, но жилище по-прежнему выглядело временным. Шай мог собраться и уехать за пару часов, мог исчезнуть совершенно бесследно.

Шай и Холли сидели за деревянным столиком, заваленным дочкиными учебниками: старинный портрет какого угодно столетия – отец и дочь в мансарде, поглощенные загадочной историей. В унылой комнате, в кругу света от торшера они сияли, как самоцветы: золотая макушка и рубиново-красная кофта Холли, темно-зеленый свитер Шая и иссиня-черный блеск его волос. Он поставил под стол скамеечку, чтобы у Холли не болтались ноги. Похоже, эта скамеечка была самым новым предметом в комнате.

Прелестная картинка исчезла в одно мгновение: оба виновато подскочили, как подростки, застуканные за раскуриванием косяка; они походили друг на друга как две капли воды. Две одинаковые пары голубых глаз вспыхнули тревогой.

– Мы математику делаем! Дядя Шай мне помогает, – выпалила Холли, густо покраснев и выдав себя с головой.

Это меня малость успокоило: я уже начал подозревать, что она превращается в хладнокровную супершпионку.

– Ага, ты говорила, – сказал я. – Ну и как дела?

– Нормально. – Холли мельком глянула на Шая, но тот неотрывно смотрел на меня безо всякого выражения.

– Вот и славно. – Я обошел стол и рассеянно взглянул через их плечи. – Да, похоже, все правильно. Ты сказала дяде спасибо?

– Ага. Много раз.

Я посмотрел на Шая, вопросительно подняв бровь.

– Сказала-сказала, – подтвердил он.

– Приятно слышать. Хорошие манеры – это все.

От смятения Холли чуть не подпрыгивала на стуле.

– Папа…

– Холли, милая, ступай вниз. Доделаешь математику у бабушки. Если она спросит, где дядя Шай и я, передай, что мы немножко поболтаем и спустимся. Хорошо?

– Хорошо. – Холли начала медленно убирать вещи в рюкзак. – И больше ничего не говорить? – обращаясь то ли ко мне, то ли к Шаю, спросила она.

– Больше ничего, милая, – ответил я. – Мы с тобой потом поговорим. А теперь беги.

Дособирав учебники, Холли в последний раз взглянула на нас обоих, пытаясь понять больше, чем под силу любому взрослому. На ее лице читалась такая путаница растрепанных чувств, что за одно это мне захотелось прострелить Шаю колени. А потом дочка ушла. Проходя мимо меня, она на секунду прижалась ко мне плечом; мне хотелось обнять ее так, чтобы кости затрещали, но вместо этого я провел ладонью по ее мягким волосам и слегка ущипнул за загривок. Легко, словно фея по толстому ковру, она сбежала вниз по лестнице, и из родительской квартиры послышался гул приветственных голосов.

Я захлопнул за ней дверь и сказал:

– А я-то удивлялся, с чего это она так наловчилась делить в столбик. Забавно, правда?

– Она не дура, – сказал Шай. – Ей только нужно было помочь.

– Да, я в курсе. Но помог именно ты, и я хочу, чтобы ты знал, насколько я тебе благодарен. – Я уселся на стул, отодвинув его подальше от яркого круга света и от Шая. – Симпатичная квартирка.

– Спасибо.

– Помню, у миссис Филд все стены были завешаны портретами падре Пио и воняло гвоздичными леденцами. Надо признать, превзойти ее в дизайнерских способностях дело нехитрое.

Шай медленно откинулся на спинку стула – с виду расслабленно, но мышцы его плеч бугрились, как у тигра, готового к прыжку.

– Где же мои манеры? Выпьем по стаканчику. Виски будешь?

– Не откажусь. Для аппетита перед ужином в самый раз.

Он наклонился вместе со стулом, дотянулся до буфета и достал бутылку и два стакана.

– Лед?

– Давай. Сделаем как положено.

Судя по настороженному блеску глаз, оставлять меня одного Шаю не хотелось, но выбора не было. Он отнес стаканы в кухню: открылась дверь морозилки, посыпались кубики льда. Виски оказался что надо – односолодовый “Тирконнелл”.

– У тебя губа не дура, – сказал я.

– А ты не знал? – Шай вернулся, встряхивая лед в стаканах, чтобы охладить выпивку. – Только не проси разбавлять.

– Обижаешь.

– Правильно. Тот, кто разбавляет, не заслуживает виски. – Он налил нам на три пальца и толкнул стакан по столу ко мне. – Твое здоровье! – сказал он по-ирландски, подняв свой стакан.

– За нас, – сказал я.

Стаканы звякнули. Виски опалил горло золотым ячменно-медовым огнем. Весь мой гнев улетучился; я был спокоен и собран как никогда. Во всем мире не осталось никого, кроме нас двоих. Мы смотрели друг на друга через колченогий стол; резкие тени от лампы покрывали лицо Шая боевой раскраской, громоздились по углам. Все казалось таким знакомым, почти умиротворяющим, словно мы готовились к этому мгновению всю жизнь.

– Ну, – спросил Шай, – как возвращение домой?

– Отпадно. Ни за что бы не пропустил.

– Скажи-ка, ты и впрямь теперь будешь приезжать? Или наплел, чтобы порадовать Кармелу?

– Как можно? – улыбнулся я. – Нет, я всерьез. Ты счастлив?

Шай дернул уголком рта.

– Кармела и Джеки считают, что ты соскучился по семье. Похоже, им не избежать большого разочарования.

– Обидно. По-твоему, мне плевать на семью? На тебя – пожалуй, но на остальных…

Шай рассмеялся в свой стакан.

– Ну-ну. И никаких планов у тебя здесь нет.

– Я тебя удивлю: планы есть у всех. Впрочем, не забивай свою прелестную головку. Планы планами, а бывать тут я буду часто – на радость Кармеле и Джеки.

– Хорошо. Напомни, чтоб я показал тебе, как сажать папашу на толчок и потом снимать.

– Ну да, ты же в следующем году тут нечасто будешь, – сказал я. – Магазин великов и все такое.

Что-то промелькнуло в глубине глаз Шая.

– Ага. Точно.

Я поднял стакан.

– Ты молодец. Ждешь не дождешься?

– Я это заслужил.

– Конечно. Только вот какая штука: я буду появляться наездами, но переезжать-то сюда не собираюсь. – Я обвел квартиру насмешливым взглядом. – Кое у кого из нас есть своя жизнь, понимаешь?

Взгляд брата снова вспыхнул.

– Я не просил тебя никуда переезжать, – ровным голосом сказал он.

Я пожал плечами:

– Ну кто-то ведь должен быть рядом. Может, ты не в курсе, но па… не горит желанием очутиться в доме престарелых.

– И твоего мнения я тоже не спрашивал.

– Конечно. Я так только, советую… Мне он сказал, что у него заготовлен план на этот случай. Я бы на твоем месте пересчитывал его таблетки.

Огонь в глазах Шая разгорался.

– Секундочку… Ты мне будешь рассказывать о моем долге перед папашей? Ты?

– Что ты, я только предупреждаю. Не хочется, чтобы тебе пришлось жить с чувством вины, если что-то случится.

– Да какой, мать твою, нахер, вины? Сам считай его таблетки, если тебе надо. Я всю жизнь обо всех вас заботился. С меня хватит.

– Знаешь что? – сказал я. – Рано или поздно тебе придется бросить эту идею, что ты всю жизнь был для всех рыцарем в сияющих доспехах. Пойми меня правильно, это забавно наблюдать, но есть тонкая грань между безобидными иллюзиями и самообманом, и ты эту грань переступаешь.

– Ты понятия не имеешь… – Шай покачал головой. – Ни малейшего понятия.

– Неужели? Мы с Кевином на днях вспоминали, как ты проявлял свою заботу. И знаешь, что пришло на память – Кевину, не мне? Как ты запер нас обоих в подвале шестнадцатого дома. Кевину было года два, что ли, может, три? Тридцать лет прошло, а он по-прежнему не любил туда ходить. Да уж, той ночью он ощутил твою заботу по полной.

Шай откинулся назад, так что стул опасно накренился, и захохотал. Свет торшера превратил его глаза и рот в бесформенные темные провалы.

– Той ночью… – повторил он. – Помню, как же… Хочешь знать, что случилось той ночью?

– Кевин описался. Он почти впал в ступор. Я ободрал руки в лохмотья, пытаясь сорвать доски с окон, чтобы мы могли выбраться. Вот что случилось.

– В тот день папу уволили, – сказал Шай.

Когда мы были детьми, папашу увольняли регулярно, а потом почти вовсе перестали нанимать. Эти дни никому не нравились, тем более что вместо уведомления об увольнении ему обычно доставалась недельная получка.

– Уже смеркалось, а его все нет и нет, – продолжал Шай. – Так что ма уложила нас всех в постель – мы тогда вчетвером спали на матрасах в задней спальне; это потом появилась Джеки и девчонок переселили в другую комнату. Ма вся на дерьмо изошла, мол, на сей раз она отца на порог не пустит, пускай хоть в канаве спит – ему там самое место, – пускай его измордуют, переедут машиной и бросят в тюрьму одновременно. Кевин хнычет, что хочет к папе, хрен его знает зачем, а она ему, мол, заткнись и спи, а то папочка вообще больше не вернется. Я спросил, что мы тогда будем делать, а она мне: “Тогда ты будешь мужиком в доме, придется тебе о нас заботиться. У тебя всяко лучше получится, чем у этого неудачника”. Если Кеву было два, то мне, значит, сколько? Восемь?

– Почему я не удивлен, что ты окажешься главным мучеником во всей истории?

– Короче, ма уходит, дескать, сладких снов, детишки. Посреди ночи является па и выламывает дверь. Мы с Кармелой бегом в гостиную – а па швыряет в стену свадебный сервиз, предмет за предметом. У мамы все лицо в крови, она вопит, чтобы он прекратил, и поносит его на чем свет стоит. Кармела цепляется за папашу, а тот ей как врежет – она через всю комнату отлетела – и давай орать, что это мы, гребаные дети, загубили ему жизнь, что нас всех надо утопить как котят, перерезать глотки – и снова стать свободным человеком. Уж поверь, говорил он на полном серьезе. – Шай налил себе еще на дюйм виски и махнул бутылкой мне. Я покачал головой. – Ну как хочешь. Он прется в спальню, прирезать всех нас разом, ма прыгает на него, орет, чтобы я увел малышей. Я ведь теперь мужик в доме? Так что я вытаскиваю твою задницу из постели, говорю, что надо уходить. Ты скулишь и ноешь: зачем да почему, не хочу никуда, ты мне не указ. Ясно, что надолго ма папашу не задержит, так что я даю тебе затрещину, хватаю Кева под мышку, а тебя волоку за ворот футболки. И куда мне было вас вести? В ближайший участок полиции?

– Вообще-то у нас соседи были. Дохрена соседей…

Шая передернуло от отвращения.

– Ага. Надо было вывалить наше грязное белье перед всей Фейтфул-Плейс, подарить им такой смачный скандал, чтоб до конца жизни вспоминали. Ты бы так поступил? – Шай залпом хлебнул из стакана и, морщась, дернул головой. – Да уж, с тебя станется. А я бы всю жизнь стыдился. Мне даже в восемь лет гордость не позволила.

– В восемь лет и мне тоже. Но сейчас-то я взрослый человек, и мне гораздо сложнее понять, почему запереть младших братьев в западне без возможности выбраться – повод для гордости.

– Это лучшее, что я мог для вас сделать. Думаешь, у вас с Кевином выдалась паршивая ночь? Вам только и надо было отсидеться, пока папаша не вырубится и я за вами не приду. Я бы что угодно отдал, чтобы остаться в уютном подвальчике вместе с вами, но мне пришлось вернуться сюда.

– Так перешли мне счет от твоего психотерапевта, – сказал я.

– Мне твоя сраная жалость не нужна! Просто не жди, что меня совесть замучит из-за того, что вам черт-те когда пришлось несколько минут посидеть в темноте.

– Только не говори, что оправдываешься таким образом за два убийства.

Наступило очень долгое молчание.

– Долго под дверью подслушивал? – наконец спросил Шай.

– Я и без того все знаю, – сказал я.

– Холли тебе что-то сказала, – произнес он, помедлив.

Я не ответил.

– И ты ей поверил.

– Вообще-то она моя дочь. Можешь считать меня слюнтяем.

Он покачал головой:

– Да я не об этом. Просто она – ребенок.

– От этого она не становится дурой. Или лгуньей.

– Нет. Но у детей сильно развито воображение.

Люди могут хаять что угодно – от моего причиндала до гениталий моей матери, – я и бровью не поведу, но от одного только предположения, что я поверю на слово Шаю, а не родной дочери, у меня начало подниматься давление.

– Давай начистоту: мне не нужно, чтобы Холли мне что-то рассказывала, – торопливо произнес я, пока он не заметил, что меня задел. – Мне точно известно, что ты сделал – и с Рози, и с Кевином. Я узнал это гораздо раньше, чем ты думаешь.

Чуть погодя Шай снова откинулся вместе со стулом и достал из буфета пачку сигарет и пепельницу; как и я, при Холли он не курил. Он не спеша снял с пачки целлофан, постучал кончиком сигареты и щелкнул зажигалкой, по-новому раскладывая в уме факты и отстраненно оценивая получившиеся взаимосвязи.

– У тебя три расклада, – сказал он наконец. – То, что тебе известно; то, что тебе, по твоему мнению, известно; то, что ты можешь использовать.

– Да неужели, Шерлок! И что дальше?

Я видел, как он принял решение, видел, как поднялись и напряглись его плечи.

– Ладно, давай начистоту: я шел в тот дом не для того, чтобы обидеть твою девушку. Мне такое и в голову не приходило, пока все не случилось. Я знаю, что ты хочешь выставить меня коварным злодеем; знаю, что это отлично совпадает со всем, во что ты всегда верил. Но все было не так. Далеко не так просто.

– Ну просвети меня, раз на то пошло. За каким же хреном ты туда пошел?

Шай положил локти на стол и стряхнул пепел с сигареты, глядя, как вспыхнул и потускнел оранжевый огонек.

– Как только я устроился в магазин великов, я начал откладывать каждый лишний пенни с зарплаты. Конверт с деньгами приклеил за постер Фэрры Фосетт, помнишь его? Чтобы ни папаша, ни вы с Кевином не стащили.

– Я свои прятал в рюкзаке, за подкладкой.

– Ага. Откладывать получалось не ахти – то маме на хозяйство дашь, то на пиво раскошелишься, – но только сбережения и помогали мне не свихнуться в этом дурдоме: пересчитывая деньги, я всякий раз говорил себе, что к тому времени, как я накоплю себе на съемный угол, ты подрастешь и сможешь присматривать за младшими. Кармела тебе помогла бы – на нее всегда можно было положиться. Вы вдвоем прекрасно управились бы, а там уж и Кевин с Джеки встали бы на ноги. Я просто хотел тишины и покоя, своего жилья, куда можно позвать приятелей, привести девушку – в конце концов, выспаться по-человечески, не прислушиваясь вполуха, как там папаша.

В иных обстоятельствах старая, изношенная мечта в голосе Шая вызвала бы у меня сочувствие.

– У меня почти получилось, – продолжал он. – Почти… В новом году я уже собирался первым делом подыскать себе жилье… А потом Кармела обручилась. Я знал, что она хочет сыграть свадьбу как можно скорее, как только они кредит получат, и я ее не винил: она, как и я, заслужила право выбраться. Бог свидетель, мы оба заслужили. Оставался ты.

Шай мрачно, устало глянул на меня поверх стакана не то что без братской любви, а будто даже не узнавая – как на огромное препятствие, вырастающее поперек дороги, о которое спотыкаешься в самые неподходящие моменты.

– Только вот ты об этом даже не задумывался, – сказал Шай. – Я и ахнуть не успел, как выяснилось, что ты тоже собрался линять, да не куда-нибудь, а в Лондон… А мне бы и Ренелы хватило. К чертям семью, да? К чертям твою очередь брать ответственность, к чертям мой шанс выбраться. Нашего Фрэнсиса заботит только одно: присунуть своей девке.

– Я хотел, чтобы мы с Рози были счастливы. Вполне возможно, что мы стали бы двумя самыми счастливыми людьми в мире, но ты просто не мог оставить нас в покое.

Шай хохотнул, выпустив дым через нос.

– Хочешь верь, хочешь нет, я почти оставил, – сказал он. – Я, конечно, собирался навалять тебе перед отъездом, отправить на паром в синяках, чтобы британцы на том берегу хорошенько тебя помариновали за подозрительный вид. Но вообще я решил тебя отпустить. Кевину до восемнадцати оставалось года три, он позаботился бы о маме и Джеки; я прикинул, что покамест потерплю. Но потом…

Шай скользнул взглядом к темным крышам и мещанскому раздолью Хирнов за окном.

– Это все па, – сказал он. – В ту самую ночь, когда я узнал про тебя и Рози, он взбесился на улице под домом Дейли, полицию вызывали и прочее… Три года я бы еще выдержал, оставайся все по-прежнему. Но он становился хуже. Тебя там не было, ты не видел. А я и так нахлебался сполна. Той ночью мое терпение лопнуло.

Я тогда возвращался домой, подхалтурив за Вигги, не чуя ног от счастья; по всей улице горели окна и слышались приглушенные голоса, Кармела подметала осколки фарфора, Шай прятал кухонные ножи. Все это время я знал, что та ночь стала переломной, однако двадцать два года я думал, что сломалась Рози. Мне и в голову не приходило, что кто-то другой находился гораздо ближе к краю бездны.

– И ты решил запугать Рози, чтобы она меня бросила.

– Да, решил. Только не запугать, а попросить, чтоб сбавила обороты. Я имел на это право.

– Вместо того чтобы поговорить со мной? Нормальные мужики решают свои проблемы без наездов на девушек.

Шай покачал головой:

– Я бы с тобой потолковал, если бы верил, что это хоть как-то поможет, – думаешь, мне очень хотелось трепаться о наших семейных делах с какой-то девчонкой только потому, что она тебя за яйца ухватила? Но я тебя знал – сам ты никогда бы до Лондона не додумался. Ты был еще дитем неразумным, большим ребенком – ни мозгов, ни смелости на такое замахнуться у тебя бы не хватило. Я знал, что Лондон – всяко идея Рози, знал, что могу хоть до посинения тебя отговаривать, а ты все равно поедешь туда, куда она прикажет. А еще я знал, что без нее ты дальше Графтон-стрит не уйдешь. Вот я и пошел искать Рози.

– И нашел.

– Легко! Я знал, что той ночью вы собираетесь уехать, знал, что ей придется зайти в шестнадцатый дом. Я дождался твоего ухода, вышел через черный ход и добрался дворами. – Шай затянулся и, окутанный облаком дыма, задумчиво сузил глаза. – Я не боялся с ней разминуться, потому что видел тебя из верхних окон. Ждет себе под фонарем, рюкзачок и все дела, из дома сбегает. Умиляха.

Жгучее желание вбить его зубы ему в глотку снова нарастало где-то в дальних закоулках мозга. Та ночь принадлежала только нам, мне и Рози; она была нашим тайным воздушным шаром, который мы строили месяцами, чтобы улететь на нем прочь. Шай замарал его весь своими грязными лапами, будто подглядывал, как мы целуемся.

– Она пришла тем же путем, что и я, – дворами, – продолжал Шай. – Я отступил в угол, а потом пошел за ней в верхнюю комнату, думал, перепугаю ее, но она едва вздрогнула. В чем в чем, а в смелости ей было не отказать.

– Да, – подтвердил я.

– Я ей не угрожал, просто объяснил, что у тебя есть долг перед семьей, даже если ты сам этого не понимаешь; что через пару лет, как только Кевин подрастет, вы сможете отправиться куда захотите, хоть в Лондон, хоть в Австралию – я вам слова поперек не скажу. Но до тех пор твое место здесь. “Иди домой, – сказал я ей. – Если тебе не улыбается ждать несколько лет, найди себе другого парня; если хочешь в Англию, езжай. Только оставь нашего Фрэнсиса в покое”.

– Вряд ли Рози благосклонно выслушала твои приказы.

Шай коротко фыркнул и раздавил в пепельнице сигарету.

– Это уж точно. Тебе, как я посмотрю, языкастые бабы по вкусу? Сначала она подняла меня на смех, сказала, чтобы я сам шел домой баиньки, а то дамочки больше любить не будут. Но как до нее дошло, что я всерьез, она прямо-таки рассвирепела. Слава богу, не орала благим матом, но взбесилась не на шутку.

Она не кричала еще и потому, что знала: я жду всего в нескольких ярдах, сразу за стеной. Крикни она меня, я бы успел все предотвратить. Но Рози и в голову не пришло позвать на помощь – она вполне могла сама разобраться с этим бараном.

– Так и вижу, как она стоит там и костерит меня, мол, занимайся своими делами, а ко мне не лезь; нас не касается, если у тебя своей жизни нет; твой брат стоит дюжины таких, как ты; тупой придурок, такой-растакой… Я тебе одолжение сделал, что уберег от подобного на всю жизнь.

– Обязательно пришлю тебе открытку с благодарностью. Скажи мне, что стало последней каплей?

Шай не стал изображать непонимание: с этими играми мы уже покончили.

– Я пытался с ней поговорить, – сказал он с намеком на застарелый беспомощный гнев в голосе. – Вот до чего я докатился: пытался объяснить ей, на что похож па, что он вытворяет, каково это – каждый день возвращаться к нам домой… Я просто хотел, чтобы она послушала хоть минутку, понимаешь? Хотел, чтобы она меня выслушала…

– А она не стала, вот ведь нахалка!

– Она попыталась уйти. Я стоял в дверях, она сказала, чтоб я убрался с дороги, я ее схватил. Ну, просто чтобы она осталась. И тогда… – Шай покачал головой, скользя взглядом по потолку. – Я никогда с девчонками не дрался. Но эта стерва все никак не затыкалась, не останавливалась, брыкалась изо всех сил… Я потом ходил весь в царапинах и синяках. Сучка чуть коленом мне по яйцам не засадила и все такое.

А я, слушая те ритмичные толчки и стоны, улыбался ночному небу и думал о Рози.

– Я всего лишь хотел, чтобы она успокоилась и послушала. Я схватил ее, прижал к стене. Только что она била меня по голеням, пыталась выцарапать мне глаза, и вдруг… – Шай помолчал и добавил, обращаясь к собирающимся в углу теням: – Я не хотел, чтобы так все закончилось.

– Все вышло само собой.

– Ага. Просто так вышло. Когда я осознал… – Он снова тряхнул головой, снова помолчал. – Потом, когда я взял себя в руки… Я не мог оставить ее там.

Потом был подвал. Шай был силен, но и Рози не была пушинкой; я помимо воли воображал, как он со стуком волок ее вниз по лестнице, как ее тело ударялось о ступени. Свет фонаря, ломик, бетонная плита, надсадное дыхание Шая, копошение любопытных востроглазых крыс по углам, безжизненно разжавшиеся кулаки Рози на грязном сыром полу.

– Записка… Ты рылся у нее в карманах?

Его руки на бездыханном теле Рози… Я готов был перегрызть Шаю глотку. И он, возможно, это понимал.

– Ты за кого меня, нахер, держишь? – Шай скривил губы от отвращения. – Я не трогал ее, только перетащил. Записка лежала на полу в комнате наверху, она сама ее там положила – как раз когда я вошел. Я прочитал и прикинул: вторая половина пускай так и валяется на случай, если кто захочет узнать, куда делась Рози. Это было как судьба… – Он коротко выдохнул, будто хмыкнул. – Как знак.

– Зачем ты сохранил первую половину?

– А что еще было с ней делать? – Шай пожал плечами. – Я положил ее в карман, хотел уничтожить, а потом решил – мало ли, вдруг пригодится.

– И пригодилась. Господи, еще как пригодилась! По-твоему, это тоже был знак?

– Ты все стоял в верхнем конце улицы, – продолжал Шай, не обращая на меня внимания. – Я решил, что ты еще пару часов подождешь, и пошел домой.

Мне вспоминалась череда шорохов по задним дворам, пока я ждал и начинал бояться.

Какими были ее последние слова? Успела ли она понять, что происходит? Было ли ей страшно или больно? Пыталась ли она позвать меня в последний миг? Я готов был отдать годы жизни за ответы на эти вопросы, но, даже будь у меня малейшая надежда, что Шай ответит, я не заставил бы себя спросить.

– Ты, наверное, дико обломался, когда я так и не вернулся, – сказал я вместо этого. – Я все-таки забрался дальше Графтон-стрит. Не в Лондон, но далековато. Ты меня недооценил.

– Скорее, переоценил. – Шай скривил рот. – Я думал, ты перебесишься и смекнешь, что нужен семье. – Он подался вперед через стол, выпятил подбородок, голос зазвенел от напряжения. – Ты был перед нами в долгу – передо мной, перед мамой, перед Кармелой. Мы всю твою жизнь кормили тебя, одевали, защищали, стояли между тобой и папашей. Мы с Кармелой пожертвовали своим образованием, чтобы выучить тебя. У нас были на тебя все права. А Рози Дейли не имела никакого права вмешиваться.

– И это дало тебе право убить ее, – сказал я.

Шай закусил губу и снова потянулся за сигаретами.

– Называй как хочешь, – сухо сказал он. – Я знаю, что произошло.

– Прекрасно. А с Кевином что произошло? Как ты это назовешь? Это тоже не было убийством?

Лицо Шая резко замкнулось – будто захлопнулись железные ворота.

– Я ничего не делал Кевину, – сказал он. – Никогда. Я не причинил бы вреда родному брату.

– Конечно, – расхохотался я. – Как же тогда он выпал из окна?

– Упал. Было темно, он был пьян, место небезопасное.

– Вот именно, небезопасное. И Кевин это знал. Так что он там забыл?

Шай пожал плечами, вперив в меня пустой взгляд голубых глаз, щелкнул зажигалкой.

– Откуда мне знать? Говорят, у него совесть была нечиста. Многие считают, что он с тобой встречался. А по-моему, он узнал что-то, забеспокоился и попытался разобраться.

Шай был слишком умен, чтобы упомянуть, что злополучную записку обнаружили у Кевина в кармане, и в то же время ловко подводил меня к мысли, что записку нашел и положил туда сам Кев. Желание двинуть братцу по зубам нарастало.

– Это твоя версия, и ты от нее не откажешься, – утвердительно сказал я.

– Он упал, – сказал Шай непреклонно, будто дверью хлопнул. – Вот что произошло.

– Позволь рассказать тебе мою версию. – Я вытащил сигарету из его пачки, плеснул себе еще его виски и откинулся в тень. – Давным-давно жили-были три брата, прямо как в сказке. И вот как-то ночью младший проснулся и обнаружил, что остался в спальне один. Оба его брата ушли. Казалось бы, ничего особенного, но наутро младший вспомнил это, когда домой вернулся только один брат. Другой пропал навсегда – ну, по крайней мере, на двадцать два года.

Выражение лица Шая не изменилось; не дрогнул ни один мускул.

– Когда пропавший брат наконец вернулся, то он стал искать погибшую девушку – и нашел, – продолжал я. – Тогда младший задумался и понял, что помнит ночь, когда она погибла. Той ночью обоих его братьев не было дома: один ушел из любви к девушке, другой – чтобы ее убить.

– Говорю же тебе, я ее вообще трогать не собирался. И, по-твоему, Кевину хватило ума все это связать? Ты, наверное, шутишь, – резко, с горечью выпалил Шай.

Приятно было осознавать, что не я один сдерживался из последних сил.

– Для этого необязательно быть гением. И бедняга чуть не рехнулся с горя, когда сообразил, что к чему. Он не хотел, не мог поверить, что его родной брат убил девушку. Вероятно, весь последний день своей земной жизни он сходил с ума, пытаясь найти другое объяснение. Он раз десять мне звонил, надеясь, что я что-то придумаю или хотя бы сниму с его плеч тяжкий груз.

– Так вот в чем дело? Ты винишь себя, что не ответил на звонки младшего брата, и пытаешься свалить все на меня?

– Я выслушал твою версию, так что дай мне закончить мою. К вечеру воскресенья у Кева совсем расплавились мозги, а он, как ты верно отметил, никогда звезд с неба не хватал. Так что он, спаси его Господи, ничего лучше не придумал, кроме как честно и откровенно, по-мужски поговорить с тобой, послушать, что ты скажешь. Ты велел ему ждать тебя в доме шестнадцать, и бедный дурачок поплелся, куда велено. Вот объясни мне, как по-твоему, он приемный? Или просто какая-то мутация?

– Его всю жизнь оберегали, вот в чем дело.

– Только не в прошлое воскресенье. В прошлое воскресенье он был беззащитен как младенец, но воображал себя в полной безопасности. Ты выдал ему тот же лицемерный бред, что и мне: об ответственности за семью, о собственном жилье… Но для Кевина все это было пустым звуком. Он уяснил себе простой и ясный факт: ты убил Рози Дейли. Этого он вынести не мог. Чем он тебя настолько разозлил? Тем, что собирался при первой возможности все рассказать мне? Или ты даже не почесался выяснить, а просто убил и его?

Шай заерзал на стуле, будто загнанный зверь, но тут же усилием воли заставил себя сесть ровно.

– Да ты понятия не имеешь! Никто из вас никогда не имел.

– Так просвети меня, разъясни. Для начала, как ты заставил его высунуть голову из окна? Классный трюк; с удовольствием послушаю, как ты его провернул.

– А кто сказал, что это я?

– Расскажи, Шай. Я просто сгораю от любопытства. Когда ты услышал, как раскололся его череп, ты еще поторчал наверху или сразу спустился во двор, чтобы сунуть записку ему в карман? Он еще шевелился, когда ты пришел? Стонал? Узнал тебя? Умолял о помощи? Ты стоял во дворе и смотрел, как он умирает?

Шай сгорбился над столом, подняв плечи и опустив голову, словно противостоял сильному ветру.

– После того как ты свалил, я двадцать два года ждал своего шанса… – тихо сказал он. – Двадцать два проклятых года. Ты хоть представляешь, каково это? Вы четверо жили своей жизнью, женились, заводили детей, как нормальные люди, довольные, как свиньи в навозе. А я – здесь, в этой поганой психушке… – Шай, стиснув зубы, тыкал пальцем в стол. – У меня тоже все это могло быть. Я мог бы… – Он овладел собой, шумно перевел дыхание и глубоко затянулся. Его руки дрожали. – Теперь у меня снова появился шанс. Еще не поздно. Я еще молод, раскручу магазин великов, куплю квартиру, заведу семью – женщины меня еще любят. На сей раз никто не отнимет у меня этот шанс. Никто.

– А Кевин мог отнять, – сказал я.

Снова вздох, будто звериное шипение.

– Каждый раз, черт возьми, как я оказываюсь в шаге от свободы, один из моих родных братьев меня тормозит. Я пытался объяснить ему – он не понял. Ебаный тупица, избалованный ребенок, привыкший, что все само падает ему в руки, он понятия не имел… – Шай оборвал фразу, покачал головой и яростно раздавил сигарету.

– Значит, все случайно вышло. Опять. Сплошная непруха, да?

– Бывает.

– Наверное. Может, я бы даже на это купился, если бы не записка. Хочешь, чтобы я поверил, будто Кевин выпал из окна, а тебя вдруг осенило: “Бог ты мой, вот сейчас-то мне и пригодится тот клочок бумаги, который я хранил двадцать два года!”? Ты не потащился домой за запиской, рискуя, что кто-то заметит, как ты выходишь или входишь. Ты заранее прихватил ее с собой. Ты все спланировал.

Шай поднял взгляд на меня, и его голубые глаза полыхнули такой жгучей ненавистью, что меня чуть не опрокинуло вместе со стулом.

– А ты, мелкий говнюк, совсем охамел! Да как у тебя наглости хватает передо мной святошу корчить?

Тени в углах постепенно сгущались в плотные темные глыбы.

– Думаешь, я запросто обо всем забуду, раз тебе так удобно?

– Не понимаю, о чем ты, – сказал я.

– Все ты понимаешь. Не смей называть меня убийцей…

– Вот тебе маленький совет: не нравится, чтобы тебя называли убийцей, не убивай.

– …когда мы оба знаем: ты ничем не лучше. Большой человек, вернулся со своим жетоном, с полицейской болтовней, с полицейскими приятелями… Можешь голову дурить кому угодно, хоть себе, но меня не одурачишь. Ты такой же, как я. Точно такой же.

– Нет, не такой. Разница в том, что я никого не убивал. Это для тебя слишком сложно?

– Потому что ты такой хороший, такой святой, да? Что за херня, блевать тянет… Дело не в морали, дело не в святости. Ты никогда не убивал только потому, что тебе хрен мозги перевесил. Если бы ты не был подкаблучником, то стал бы убийцей.

В повисшей тишине тени дрожали и вздымались по углам; внизу бессмысленно тараторил телевизор. Ужасная полуулыбка судорогой прорезала лицо Шая. Впервые в жизни мне нечего было возразить.

* * *

Мне было восемнадцать, ему – девятнадцать. Стоял вечер пятницы, и я спускал свое пособие в “Черной птахе”. Чего мне хотелось, так это скакать на дискотеке с Рози, но к тому времени Мэтт Дейли уже запретил своей дочери приближаться к сыну Джимми Мэкки. Я любил Рози тайно, чувствуя, что с каждой неделей все сложнее держать это в секрете, и бился головой о стену, как загнанный зверь, пытаясь найти способ хоть что-то изменить. По вечерам, когда терпеть становилось невмоготу, я надирался до бровей и нарывался на драки с парнями крупнее меня.

Все шло по плану, я как раз подобрался к барной стойке за шестой или седьмой кружкой и подтягивал к себе табурет, чтоб посидеть, пока бармен на другом конце не закончит серьезный спор о гонках, когда чья-то рука отодвинула табуретку от меня.

– Ступай отсюда, – сказал Шай, закинув на нее ногу. – Иди домой.

– Отвали. Я вчера там был.

– И что? Иди снова. Я два раза ходил в прошлые выходные.

– Твоя очередь.

– Он будет дома с минуты на минуту. Иди.

– А ты меня заставь.

Драка кончилась бы тем, что выкинули бы нас обоих. Шай еще с минуту мерил меня взглядом, прикидывая, насколько я серьезен, потом глянул на меня с отвращением, соскользнул с табурета и залпом отпил из своей кружки.

– Если бы у нас двоих хватило духу, мы не стали бы мириться с этим дерьмом, – зло пробормотал он себе под нос, ни к кому не обращаясь.

– Надо от него избавиться, – сказал я.

Шай замер, поднимая воротник, и уставился на меня.

– Типа, выгнать?

– Нет. Ма примет его обратно. Святость брака и все такое.

– А как тогда?

– Говорю же – избавиться.

– Ты шутишь… – не сразу произнес Шай.

Я и сам этого еще не сознавал, пока не увидел выражение его лица.

– Нет. Не шучу.

Вокруг нас гудел паб, доверху полный звуками, теплыми запахами и мужским смехом. Тесное пространство между нами двоими словно заледенело. Я был трезв как стекло.

– Ты об этом уже думал?

– А ты как будто нет.

Шай подтянул к себе табурет и снова сел, не спуская с меня глаз.

– Как?

Я и глазом не моргнул: стоило дрогнуть, и Шай мог отмахнуться от моих слов, как от детского лепета, уйти и забрать с собой наш шанс.

– Он приходит домой весь в сосиску – сколько раз в неделю? Ступени проваливаются, ковер драный… Рано или поздно он споткнется и пролетит четыре пролета головой вперед. – У меня горло перехватило от того, что я сказал это вслух.

Шай надолго приложился к кружке, задумавшись, и вытер рот кулаком.

– Одного падения может не хватить, чтобы наверняка.

– Как знать. Зато убедительное объяснение, почему у него размозжен череп.

Во взгляде Шая смешались недоверие и – впервые в нашей жизни – уважение.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Так ведь дело для двоих.

– То есть сам не решишься.

– Вдруг он начнет отбиваться? Вдруг его придется перетащить? Кто-то может проснуться, нам может понадобиться алиби… Если браться в одиночку, что-то наверняка пойдет наперекосяк. Если вдвоем…

Шай зацепил лодыжкой ножку другого табурета и подтянул его к нам.

– Сядь. Дома десять минут подождут.

Я взял свою кружку, мы облокотились на стойку и пили, не глядя друг на друга.

– Я годами пытался придумать какой-то выход, – наконец сказал Шай.

– Знаю. Я тоже.

– Иногда мне кажется, если я ничего не придумаю, то рехнусь.

Впервые мы заговорили доверительно, по-братски, и я поразился, как это приятно.

– Я уже с ума схожу, – сказал я. – Нутром чувствую.

– Ага, – без удивления кивнул Шай. – И Кармела тоже.

– И Джеки после его загулов нехорошо выглядит, ходит как обалделая.

– С Кевином все в порядке.

– Пока. Насколько нам известно.

– Это лучшее, что мы можем сделать. Не только для себя, но и для них, – сказал Шай.

– Если я ничего не упускаю, это единственное. Не просто лучшее. Единственное.

Мы наконец встретились взглядами. В пабе стало шумнее; чей-то голос добрался до концовки анекдота, и угол взорвался непотребным, грязным смехом. Мы оба и бровью не повели.

– Я об этом тоже думал. Пару раз, – сказал Шай.

– Я годами об этом думал. Думать легко. А вот сделать…

– Ага. Это совсем другое. Это… – Шай покачал головой. Вокруг его глаз появились белые круги, ноздри раздувались с каждым вздохом.

– А сможем? – спросил я.

– Не знаю. Не знаю…

Мы надолго замолчали, проигрывая в памяти свои любимые моменты с отцом.

– Да, – сказали мы одновременно.

Шай протянул мне руку. Его лицо пошло красно-белыми пятнами.

– Ладно, – выдохнул он. – Я “за”. А ты?

– И я тоже. – Я хлопнул его по ладони. – Заметано.

Мы до боли стиснули друг другу руки. Мгновение вспучилось, разрослось, прокатилось рябью по углам. Меня охватило головокружительное, тошнотворно сладкое чувство, словно ширяешься дурью, от которой станешь калекой, но кайф таков, что только и думаешь, как пустить ее глубже по вене.

Той весной мы с Шаем впервые в жизни сблизились по собственной воле. Каждые несколько дней мы, отыскав укромный уголок в “Черной птахе”, обсуждали наш план, рассматривали его со всех сторон, восполняли упущения, отбрасывали все, что могло не сработать, и начинали заново. Мы по-прежнему ненавидели друг друга до глубины души, но это больше не имело значения.

Шай вечер за вечером обхаживал Нуалу Мэнган с Коппер-лейн, мерзавку и идиотку, – зато такого обдолбанного взгляда, как у ее мамаши, было во всей округе не сыскать; через несколько недель Нуала пригласила Шая домой на чай, и он стащил из шкафчика в ванной пригоршню валиума. Я часами штудировал медицинские справочники в библиотеке торгового центра “Айлак”, пытаясь разобраться, сколько валиума нужно скормить взрослой женщине или семилетнему ребенку, чтобы они спали беспробудным сном и все-таки проснулись, когда надо. Шай пешком отправился в Баллифермот, где его никто не знал и копы не стали бы о нем расспрашивать, чтобы купить отбеливатель – затирать следы. Я во внезапном приступе услужливости каждый вечер помогал маме готовить десерт – па отпускал злобные шпильки по поводу моего превращения в педика, но каждый день приближал нас к развязке, и не замечать насмешки становилось все легче. Шай стибрил на работе ломик и спрятал его под половицей рядом с нашими сигаретами. Мы оба обнаружили в себе недюжинный талант, стали отличной командой.

Считайте меня извращенцем, но я блаженствовал весь месяц, пока мы строили планы. Да, иной раз я страдал от бессонницы, но в целом пребывал в прекрасном настроении и чувствовал себя то ли архитектором, то ли режиссером – человеком дальновидным и целеустремленным. Впервые в жизни я трудился над громадным и сложным замыслом, который не мог не окупиться, стоило только постараться как следует.

А потом папаше вдруг предложили работу на две недели; следовательно, в последний вечер он должен был вернуться домой в два часа ночи с достаточным уровнем алкоголя в крови, чтобы развеять любые подозрения копов. Предлогов медлить не оставалось. Мы начали обратный отсчет: две недели.

Мы затвердили наше алиби так, что от зубов отскакивало: семейный ужин, на десерт – лакомые бисквитные пирожные, смоченные хересом (плод моих новых кулинарных наклонностей: херес не только растворяет валиум лучше, чем вода, но и маскирует вкус, а отдельные пирожные означают индивидуальную дозу); поход на дискотеку в “Гроув”, что на северной стороне города, с целью порыбачить в свежей заводи на красоток; запоминающийся дебош в полночь с последующим выдворением за вызывающее поведение и распитие тайком пронесенного бухла; возвращение домой с остановкой на берегу канала, чтобы прикончить контрабандное баночное пиво. Домой являемся часа в три, когда действие валиума начинает ослабевать, и видим ужасающую картину: любимый отец лежит у подножия лестницы в луже крови. Запоздалое искусственное дыхание рот в рот, отчаянный стук в дверь сестер Харрисон, ошалелый звонок в скорую помощь. И все это, кроме освежающего привала на берегу, должно было стать правдой.

Скорее всего, нас бы поймали. Несмотря на врожденные способности, мы были всего лишь дилетантами; мы слишком многое упустили, слишком многое могло пойти не так. Даже тогда я наполовину это сознавал, но мне было плевать: нам выпал шанс.

Мы были готовы. В мыслях я уже проживал каждый день как отцеубийца. А потом мы с Рози Дейли пошли в “Галлиганс” и она сказала: “Англия”.

Я не поделился с Шаем, почему даю задний ход. Сначала он решил, что я надумал тупо подшутить над ним. Постепенно, когда до него стало доходить, что я всерьез, он начал истерить: пытался запугивать меня, угрожать, даже умолять. Когда все это не сработало, он схватил меня за шкирку, выволок из “Черной птахи” и отметелил по первое число – я целую неделю не мог ходить прямо. Я почти не защищался – в глубине души я понимал, что он в своем праве. Когда он наконец выдохся и рухнул рядом со мной в проулке, мне показалось – хотя я едва видел его сквозь пелену крови, – что он плачет.

* * *

– Сейчас речь о другом, – сказал я.

– Сначала я решил, что ты просто струхнул, – сказал Шай, словно не слыша меня. – Хвост поджал, как до дела дошло. Так я считал месяцами, пока не поговорил с Имельдой Тирни. Тут-то я и понял: трусость ни при чем. Всю жизнь тебя заботило только то, чего хочешь ты. Стоило тебе найти легкий способ получить желаемое, и на остальное стало наплевать: на семью, на меня, на свои обязательства, на все наши обещания…

– Постой-ка, дай уточнить, что я правильно понял. Ты упрекаешь меня в том, что я никого не убил?

Шай презрительно вздернул губу; эту гримасу он с детства корчил всякий раз, когда я пытался держаться с ним на равных.

– Не умничай. Я упрекаю тебя в том, что ты ставишь себя выше меня. Послушай хорошенько: может, твои приятели-копы и верят, что ты хороший, может, ты и сам себе это повторяешь, но я знаю лучше. Я знаю, кто ты.

– Приятель, могу тебя заверить, ты понятия не имеешь, кто я.

– Да ну? Я знаю, почему ты копом заделался – из-за того, что мы почти совершили той весной. Из-за того, что ты тогда почувствовал.

– То есть на меня напало желание искупить грехи прошлого? Сентиментальность тебе к лицу, но, как ни жаль тебя разочаровывать, ты попал пальцем в небо.

Шай расхохотался, свирепо оскалив зубы, и снова стал похож на отчаянного бедового подростка.

– Искупление грехов? Нет, это не для нашего Фрэнсиса. Зато, стоит прикрыться жетоном, что угодно с рук сойдет. Колись, детектив: что тебе уже удалось провернуть? Умираю от любопытства.

– Вбей в свою тупую башку: все твои “если”, “но” и “почти” ни хрена не значат. Я чист. Я могу прийти в любой полицейский участок в стране, признаться во всем, что мы планировали той весной; если я и наживу неприятности, то только за то, что отнимаю у полиции время. Это не церковь, за дурные мысли в ад не попадают.

– Правда? Тогда скажи мне, что месяц, когда мы строили планы, тебя не изменил. Скажи, что ты остался прежним. Давай.

Па любил повторять – за несколько секунд до первого удара, – что Шай не умеет вовремя остановиться.

– Надеюсь, во имя милостивого Иисуса-младенца на небесах, ты не пытаешься обвинить меня в том, что сделал с Рози? – спросил я. Для его же блага ему стоило внять предупреждению в моем голосе.

Снова подергивание губы – то ли тик, то ли оскал.

– Я говорю только, что не собираюсь терпеть твой самодовольный взгляд в моем собственном доме. Ты ничем не лучше меня.

– Ошибаешься, приятель. Может, мы с тобой и вели интересные беседы, но если обратиться к реальным фактам, то я и пальцем не тронул папу, а ты убил двоих. Считай меня психом, но я вижу различия.

Шай снова стиснул зубы.

– Я ничего не сделал Кевину. Ничего.

Другими словами, время откровений закончилось.

– Может, я свихнулся, но складывается впечатление, будто ты ждешь, что я просто кивну, улыбнусь и уйду, – сказал я, помолчав. – Сделай одолжение, скажи, что я заблуждаюсь.

Во взгляде Шая опять полыхнул огонь ненависти, чистый и бездумный, как зарница.

– Оглянись вокруг, детектив. Еще не заметил? Ты вернулся туда, откуда начинал. Ты снова нужен своей семье, ты снова нам должен, и на сей раз ты заплатишь. Тебе повезло: сейчас, если тебе неохота остаться и взять на себя свое бремя, достаточно просто уйти.

– Если ты хоть на секунду решил, что я тебе это спущу, ты еще больший псих, чем я думал.

Движущиеся тени превратили лицо Шая в маску дикого зверя.

– Да что ты? Попробуй что-то докажи, легавый. Кевин не подтвердит, что меня не было дома той ночью. Холли, в отличие от тебя, на семью стучать не будет; даже если ты ее заставишь, далеко не все разделят твою неколебимую веру в детское слово. Уматывай обратно в свой участок, и пусть твои дружки тебя ублажают, пока тебе не полегчает. У тебя ничего нет.

– Не знаю, с чего ты взял, что я собираюсь что-то доказывать, – сказал я и резко толкнул стол в живот Шаю.

Стаканы, пепельница и бутылка виски разлетелись в стороны, брат с утробным звуком рухнул навзничь, придавленный столом. Я пинком отшвырнул свой стул и прыгнул на Шая. В этот момент я осознал, что вошел в эту квартиру, чтобы убивать.

Секундой позже, когда он подобрал бутылку и нацелил ее мне в голову, я осознал, что и он в свою очередь пытается меня убить. Я увернулся и ощутил, как мне рассекло висок, но, сморгнув звезды перед глазами, ухватил Шая за волосы и бил его головой о пол, пока он не отпихнул меня столешницей. Я тяжело упал на спину; брат прыгнул на меня, и мы покатились по полу, изо всех сил колотя друг друга по уязвимым местам. Он не уступал мне ни в силе, ни в ярости, и ни один из нас не отпускал хватки. Мы сплелись крепко, как пара любовников, прижавшись щекой к щеке. Теснота, риск, что нас услышат на первом этаже, и девятнадцать лет тренировки научили нас драться почти бесшумно: слышалось только тяжелое натужное дыхание и мягкие звуки, когда удары попадали в цель. Я чувствовал запах мыла “Палмолив” – прямо из нашего детства – и горячий запах звериной ярости.

Шай врезал коленом мне в пах и отполз, пытаясь подняться, но удар не попал в цель, а я оказался быстрее. Я зажал его руку бедрами, опрокинул его на спину и провел апперкот в челюсть. Когда он обрел способность ясно видеть, я уже упер колено ему в грудь, вынул пистолет и прижал ствол к его лбу, аккурат между глаз.

Брат оцепенел.

– Подозреваемый был проинформирован, что находится под арестом по подозрению в убийстве, ему были зачитаны права. Он ответил, цитирую: “Отвали”, конец цитаты. Я объяснил, что процедура пройдет спокойнее, если он окажет содействие, и предложил подставить запястья для наручников. Подозреваемый пришел в ярость и напал на меня, ударив в нос, – фотография прилагается. Я попытался отступить, но подозреваемый преградил мне путь к выходу. Я достал оружие и предупредил его, чтобы отошел с дороги. Подозреваемый отказался.

– Родного брата… – тихо проговорил Шай. В драке он прикусил язык; на губах пузырилась кровь. – Подлый маленький сученыш…

– Кто бы говорил! – Прилив ярости буквально подбросил меня. Я понял, что чуть не спустил курок, только потому, что увидел ужас в глазах Шая. Его страх подействовал на меня, как глоток шампанского. – Подозреваемый продолжал оскорблять меня и многократно повторил, цитирую: “Я тебя прикончу”, конец цитаты, а также, цитирую: “Я не пойду в чертову тюрьму, лучше помереть”, конец цитаты. Я попытался успокоить его, уверяя, что ситуацию можно разрешить мирным путем, и снова потребовал пройти со мной в участок, чтобы обсудить все в подобающей обстановке. Подозреваемый находился в крайне возбужденном состоянии и, насколько я мог судить, не воспринимал мои слова. У меня возникли опасения, что подозреваемый находится под воздействием наркотиков, вероятно кокаина, или страдает психическим расстройством, поскольку его поведение было иррационально и он пребывал в крайне неустойчивом состоянии…

Шай сжал челюсти.

– Ты меня вдобавок психом выставить собрался? Хочешь, чтобы меня запомнили таким?

– Если потребуется. Я пытался взять ситуацию под контроль, настоятельно убеждал подозреваемого сесть, но мои слова не возымели действия. Возбуждение подозреваемого нарастало. Он стал ходить взад-вперед, бормоча про себя, и бил по стенам и по своей голове кулаком. В конце концов подозреваемый схватил… Давай придумаем тебе что-нибудь посерьезнее бутылки; ты же не хочешь выглядеть ссыклом. Что у тебя тут есть?

Я внимательно оглядел комнату: ящик с инструментами, разумеется, был аккуратно задвинут под комод.

– Гаечный ключ-то у тебя наверняка имеется? Подозреваемый схватил длинный железный гаечный ключ из открытого ящика с инструментами – фотографии прилагаются – и повторил свою угрозу убить меня. Я приказал ему бросить оружие и попытался отойти на безопасное расстояние. Он продолжал идти на меня и направил удар мне в голову. Я уклонился от удара, сделал предупредительный выстрел над плечом подозреваемого – не волнуйся, приличную мебель не задену – и объявил, что в случае повторного нападения у меня не останется выбора, кроме как стрелять на поражение…

– Ты блефуешь. Хочешь сообщить своей Холли, что убил ее дядю Шая?

– Я ни хрена не собираюсь ей рассказывать. Холли нужно знать только одно: я больше на пушечный выстрел не подпущу ее к этой никчемной блядской семье. Когда она вырастет и почти забудет, кто ты такой, я объясню, что ты оказался поганым убийцей и получил по заслугам.

Кровь из раны на моем виске стекала на Шая, крупные капли пропитывали его свитер, шлепались на лицо. Нам обоим было наплевать.

– Подозреваемый снова попытался ударить меня гаечным ключом, на этот раз успешно, – медицинское заключение и фотографии раны на голове прилагаются, – уж поверь мне, солнышко, рана на голове будет нехилая. От удара я непроизвольно нажал на спусковой крючок пистолета. Я уверен, что если бы не был частично оглушен ударом, то смог бы произвести несмертельный упреждающий выстрел. Однако я также уверен, что в данных обстоятельствах применение оружия было единственной возможностью и, если бы я промедлил хотя бы несколько секунд, моя жизнь подверглась бы серьезной опасности. Подпись: сержант уголовной полиции Фрэнсис Мэкки. И, раз некому будет опровергнуть мою гладкую версию, во что они поверят, как думаешь?

В глазах Шая не осталось ни благоразумия, ни осторожности.

– С души воротит… Лживая свинья. – Он харкнул кровью мне в лицо.

Перед глазами сверкнуло, будто солнце хлынуло сквозь разбитое стекло и ослепило меня. Я понял, что нажал на спусковой крючок. Огромная тишина ширилась и ширилась, пока не накрыла весь мир – не осталось ни единого звука, кроме ритмичного шума моего дыхания. Ничто в моей жизни не могло сравниться с этим мгновением бескрайней головокружительной свободы, похожей на полет, с этими дикими чистыми высотами, готовыми разорвать грудь.

Потом свет начал тускнеть, а холодная тишина дрогнула и треснула, наполнившись гулом очертаний и звуков. Лицо Шая проявилось из белизны, как на поляроидном снимке: разбитое, потрясенное, залитое кровью, но на месте.

Шай издал ужасающий звук, отдаленно похожий на смех.

– А я говорил… говорил тебе…

Когда его рука снова заскребла по полу в поисках бутылки, я развернул пистолет и ударил Шая рукояткой по голове. Раздался неприятный рвотный звук, и брат обмяк. Я туго защелкнул наручники на его запястьях, убедился, что он дышит, и прислонил его к краю дивана, чтобы он не захлебнулся кровью. Потом убрал пистолет и достал мобильник. Набрать номер оказалось непросто: пальцы размазали кровь по кнопкам, а с виска капало на экран; пришлось вытереть телефон о рубашку. Я прислушался, ожидая, что вверх по лестнице вот-вот застучат торопливые шаги, но слышалось только слабое бестолковое бормотание телевизора; оно заглушило все удары и хрипы, которые могли просочиться за дверь. После пары попыток мне удалось вызвонить Стивена.

Он приветствовал меня со вполне понятной долей настороженности:

– Детектив Мэкки?

– Сюрприз, Стивен. Я взял нашего парня. Красавец схвачен, наряжен в браслеты и ни хрена этому не рад.

Молчание. Я нарезал круги по комнате, одним глазом следя за Шаем, другим выискивая по углам несуществующих сообщников; я не мог устоять на месте.

– Учитывая обстоятельства, было бы лучше – во всех отношениях, – чтобы задержание проводил не я. По-моему, ты заслужил право произвести свой первый арест. Если хочешь, конечно.

Стивен заинтересовался.

– Хочу.

– Только учти, малыш, это не вожделенный подарок, который Санта оставляет в твоем чулке на Рождество. Снайпер Кеннеди осатанеет до умопомрачения. Твои главные свидетели – я, девятилетняя девочка и озлобленная лахудра, которая из принципа будет все отрицать. Шансов добиться признания почти ноль. С твоей стороны разумнее всего будет вежливо поблагодарить меня, посоветовать связаться с убойным отделом и вернуться к своим обычным воскресным занятиям. Но если осторожность не твой конек, приезжай сюда, осуществляй свой первый арест по делу об убийстве и постарайся закрыть дело. Потому что этот парень – тот, кто нам нужен.

– Где вы? – быстро спросил Стивен.

– Фейтфул-Плейс, восемь. Позвони в верхнюю квартиру, я открою. Нужно действовать очень деликатно: без подкрепления, без шума. Если приедешь на машине, паркуйся подальше, чтоб никто ее не заметил. И поторопись.

– Буду минут через пятнадцать. Спасибо, детектив. Спасибо.

Малыш был неподалеку и шел по следу. Снайпер, разумеется, не разрешил бы сверхурочную работу по этому делу: Стивен продолжал расследование на свой страх и риск.

– Будем ждать. Кстати, детектив Моран, ты молодчина! – Я нажал на отбой, прежде чем он обрел дар речи и нашелся с ответом.

Пока я висел на телефоне, Шай открыл глаза.

– Твоя новая шавка, да? – превозмогая боль, спросил он.

– Восходящая звезда нашей полиции. Для тебя – только самое лучшее.

Шай попытался сесть прямо, поморщился и снова привалился к дивану.

– Мне следовало догадаться, что ты найдешь нового жополиза. Кевина-то больше нет.

– Тебе станет легче, если мы перегрыземся? А я-то наивно полагал, что мы миновали этап, когда это еще имело значение.

Шай вытер рот скованными окровавленными руками и уставился на них с каким-то странным отрешенным интересом, будто на чужие.

– Ты действительно это сделаешь? – спросил он.

Внизу открылась дверь, выпустив гул накладывающихся друг на друга голосов, и ма закричала:

– Шеймус! Фрэнсис! Ужин почти готов. Спускайтесь и помойте руки!

Я высунулся на площадку, зорко наблюдая за Шаем и держась на безопасном расстоянии от лестничного колодца и маминого взгляда.

– Одну минуту, ма. Мы здесь болтаем.

– Поболтать можете и тут! Или, по-вашему, все должны сидеть за столом и ждать, пока вы соизволите спуститься?

Я чуть понизил голос и подпустил жалобных ноток.

– Мы просто… Нам обоим очень надо поговорить. Про всякое, понимаешь… Можно мы потолкуем еще пару минут, мамуль? Ладно?

Пауза.

– Ладно, – нехотя согласилась она. – Еще десять минут подожду. Но если вас не будет…

– Спасибо, мам. Серьезно. Ты чудо.

– Конечно, как только что-то нужно, я чудо, а в остальное время… – Она удалилась в квартиру, не переставая ворчать.

Я захлопнул дверь, на всякий случай запер ее на задвижку, достал телефон и сделал несколько снимков наших физиономий в живописных ракурсах.

– Гордишься своей работой? – спросил Шай.

– Глаз не оторвать. Должен сказать, ты тоже постарался на славу. Впрочем, это не для личного альбома, а на случай, если ты потом надумаешь скулить про полицейский произвол и попытаешься смешать с дерьмом сотрудника, произведшего арест. Улыбочку…

Шай бросил на меня взгляд, который освежевал бы носорога с десяти шагов.

Зафиксировав основное, я отправился в кухню – маленькую, пустую, чистую и унылую – и намочил тряпку, чтобы обтереть нас обоих.

– Убери свои лапы! – Шай резко отдернул голову. – Пускай твои приятели полюбуются на твою работу, раз ты так ею гордишься.

– Честно говоря, мой дорогой, плевать мне на приятелей. Я при них и не такое творил. Но через несколько минут тебя поведут вниз по лестнице и по улице, и, по-моему, всей округе необязательно знать, что здесь происходит. Я просто пытаюсь свести скандал к минимуму. Если тебе это не по нраву, только скажи – с удовольствием врежу тебе еще пару раз для полноты картины.

Шай не ответил, но заткнул пасть и терпел, пока я стирал кровь с его лица. Тишину в квартире нарушали лишь обрывки незнакомой музыки, доносившейся откуда-то издалека, и неугомонный ветер, блуждавший в карнизах над нами. Кажется, никогда прежде я не смотрел на Шая в упор, замечая мельчайшие черточки, на которые обычно обращают внимание только родители или влюбленные: резкие, жесткие линии скул, отросшая за день щетина, замысловатый узор морщинок под глазами, густые ресницы. Подсохшая кровь темной коркой покрывала подбородок и кожу вокруг рта. На мгновение я даже поймал себя на том, что бережней орудую тряпкой.

С фингалами и шишкой на челюсти я ничего не смог поделать, но благодаря моим усилиям вид у Шая стал значительно презентабельнее. Я сложил тряпку по-новому и занялся своим лицом.

– Ну как?

Шай едва взглянул на меня.

– Обалденно.

– Как скажешь. Повторюсь, меня не колышет, что увидит Фейтфул-Плейс.

Он присмотрелся внимательнее и почти неохотно ткнул пальцем в угол рта:

– Вот здесь.

Я снова провел тряпкой по щеке и вопросительно поднял бровь. Шай кивнул.

– Хорошо, – сказал я. По тряпке расплывались багряные разводы, разведенная водой кровь просачивалась сквозь складки мне на руки. – Так. Погоди секунду.

– Можно подумать, у меня есть выбор.

Я несколько раз сполоснул тряпку в кухонной мойке, бросил ее в мусорку, где группа криминалистов могла ее найти, и тщательно отмыл руки. Потом вернулся в гостиную. Пепельница валялась под стулом в кучке серого пепла, мои сигареты нашлись в углу, а Шай полусидел там, где я его оставил. Я сел на пол напротив него – ни дать ни взять подростки на вечеринке – и поставил между нами пепельницу. Потом прикурил две сигареты и сунул одну между губ Шая.

Брат закрыл глаза, глубоко затянулся и снова откинул голову на диван. Я оперся спиной о стену.

– Почему ты меня не пристрелил? – спросил он чуть погодя.

– Ты недоволен?

– Не строй из себя идиота. Я просто спрашиваю.

Мышцы начинали деревенеть. Я с трудом отлепился от стены и дотянулся до пепельницы.

– Пожалуй, ты прав, – сказал я. – Наверное, по существу я и в самом деле коп.

Шай кивнул, не открывая глаз. Мы молча слушали ритм дыхания друг друга и долетающую откуда-то тихую, неуловимую музыку, изредка наклоняясь, чтобы стряхнуть пепел. Никогда еще мы с братом не сидели так мирно. Визгливый звонок домофона показался нам почти вторжением.

Я быстро открыл дверь, пока никто не заметил ждущего снаружи Стивена. Он взбежал по лестнице с той же легкостью, с какой сбегает по ступеням Холли; поток голосов из маминой квартиры не замирал.

– Шай, познакомься с детективом Стивеном Мораном, – сказал я. – Детектив, это мой брат Шеймус Мэкки.

Судя по лицу малыша, расклад был ему уже понятен. Шай опухшими глазами смотрел на Стивена без всякого выражения, без любопытства, лишь с огромной усталостью, от которой мне самому хотелось рухнуть без сил.

– Как видите, – сказал я, – у нас произошла небольшая размолвка. Неплохо бы осмотреть его на предмет сотрясения. Я зафиксировал все на будущее, если вам понадобятся фотографии.

Стивен внимательно оглядел Шая с головы до ног, не пропустив ни дюйма.

– Возможно, понадобятся. Спасибо. Вам сразу отдать? Я могу надеть на него свои… – Он показал на наручники.

– Сегодня вечером я не планирую больше никого арестовывать. Вернете как-нибудь в другой раз. Он весь ваш, детектив. Я еще не зачитал ему права, предоставляю это вам. Кстати, не отступайте от формальностей. Он хитрее, чем кажется.

– А как нам… – Стивен замялся, пытаясь поделикатнее сформулировать вопрос. – То есть… ну, вы поняли. Разумные основания для ареста без ордера.

– Полагаю, у этой истории будет более счастливый конец, если я не вывалю перед подозреваемым все наши доказательства. Но поверьте, детектив, это не просто семейные дрязги. Я позвоню вам примерно через час с полным отчетом. А пока вот вам для затравки: полчаса назад он полностью сознался в обоих убийствах, вывалив исчерпывающие мотивы и подробности обстоятельств смерти, которые могли быть известны только убийце. Он будет отрицать все до второго пришествия, но, к счастью, я для вас приберег еще множество вкусных кусочков, это вам только на закуску. Как думаете, хватит пока?

На лице Стивена читались сомнения в том, что Шай в чем-либо мне признался, но малышу хватило здравого смысла оставить их при себе.

– Вполне. Спасибо, детектив.

– Шеймус! Фрэнсис! – закричала снизу ма. – Если ужин сгорит, клянусь, я всыплю вам обоим!

– Мне пора идти, – сказал я. – Сделайте одолжение, побудьте здесь еще немного. Внизу моя дочка; не хотелось бы, чтобы она это видела. Дайте мне время увести ее, прежде чем пойдете. Ладно?

Я обращался к обоим. Шай, не глядя ни на кого, кивнул.

– Без проблем, – сказал Стивен. – Устроимся поудобнее, а? – Он качнул головой на диван и протянул руку, чтобы помочь Шаю подняться. Помедлив секунду, Шай принял руку.

– Удачи. – Я застегнул куртку, спрятав кровь на рубашке, прикрыл рану на голове позаимствованной с вешалки черной бейсболкой с надписью “Велосипеды М. Конахи” и вышел.

Шай провожал меня взглядом из-за плеча Стивена. Никто прежде не смотрел на меня так – ни Лив, ни Рози: будто он без всякого усилия видел меня насквозь. Не оставалось ни потаенных уголков, ни вопросов без ответа.

Шай не сказал ни слова.

22

Ма оторвала всех от телика и вновь слепила рождественскую идиллию: женщины толпились в кухне, полной пара и голосов, парней гоняли туда-сюда с прихватками и тарелками, воздух был напоен шипением мяса и запахом печеной картошки. У меня голова пошла кругом, словно я отсутствовал много лет.

Холли, Донна и Эшли накрывали на стол; они даже раскладывали бумажные салфетки с задорными ангелочками и пели “Динь-динь-дон, Бэтмен – охламон!”. С четверть секунды полюбовавшись ими, просто чтобы приберечь в памяти образ, я положил ладонь на плечо Холли и сказал ей на ухо:

– Милая, нам пора.

– Пора? Но… – Холли возмущенно раскрыла рот и от изумления не сразу смогла набрать обороты для спора. Я взглядом послал ей родительский сигнал тревоги пятой степени, и она сдулась.

– Собирай вещи. Быстрее.

Холли грохнула приборы на стол и потащилась в прихожую, норовя идти как можно медленнее. Донна и Эшли уставились на меня так, словно я откусил голову кролику. Эшли попятилась.

Ма высунулась из кухни, размахивая громадной сервировочной вилкой, как электропогонялкой для скота.

– Фрэнсис! Явился наконец. Шеймус с тобой?

– Нет. Ма…

– Не “ма”, а “мамочка”. Иди за братом и оба помогите отцу выйти к ужину, пока все в угли не превратилось от вашей медлительности. Ступай!

– Ма. Нам с Холли надо идти.

Ма разинула рот и на секунду буквально лишилась дара речи, а потом взвыла, как сирена воздушной тревоги.

– Фрэнсис Джозеф Мэкки! Ты что, шутишь? Сейчас же скажи, что пошутил!

– Прости, ма. Я заболтался с Шаем, потерял счет времени, знаешь, как бывает. А теперь мы опаздываем. Нам нужно бежать.

Подбородок, грудь и живот изготовились к бою.

– Мне наплевать, который час; твой ужин готов, и ты не выйдешь из комнаты, пока его не съешь. Сядь за стол. Это приказ.

– Никак невозможно. Еще раз прости нас за беспокойство. Холли!

Дочка стояла на пороге, наполовину продев руку в рукав пальто, и глядела на нас во все глаза.

– Бери рюкзак! Быстро.

Ма больно треснула меня вилкой по руке – синяка было не избежать.

– Не смей притворяться, что меня тут нет! Хочешь меня до приступа довести? Ты вернулся, чтобы посмотреть, как родная мать замертво свалится?

Опасливо, по одному, остальные возникли в дверях кухни, наблюдая за происходящим из-за маминой спины. Эшли, обогнув ма, спряталась в юбке Кармелы.

– Это не входило в мои планы, но, если хочешь таким образом закончить вечер, дело твое. Холли, я сказал – быстро.

– Раз ты только об этом и мечтаешь, то ступай себе, надеюсь, ты будешь доволен, когда я умру. Давай, выметайся. Твой бедный брат разбил мне сердце, мне все равно незачем больше жить…

– Джози! Что там у вас, черт возьми, творится? – раздался из спальни яростный рев, окончившийся неизбежным припадком кашля.

Мы по горло окунулись во все, от чего я пытался оградить Холли, и продолжали стремительно идти ко дну.

– …а я, несмотря ни на что, гроблю здоровье, лишь бы устроить вам всем прекрасное Рождество, день и ночь у плиты…

– Джози! Хватит орать, мать твою растак!

– Па! Тут дети! – вскрикнула Кармела и закрыла руками уши Эшли. Очевидно, больше всего моей сестре хотелось свернуться клубком и умереть.

Ма визжала громче с каждой секундой.

– …а ты, стервец неблагодарный, не соизволишь усадить свою задницу на стул и поужинать с нами…

– Да уж, ма, звучит соблазнительно, но я, пожалуй, откажусь. Холли, очнись! Бери рюкзак. Пошли.

Дочь выглядела потрясенной до глубины души. Даже в худшие минуты мы с Оливией ни за что не допускали, чтобы ушей Холли касались грубые слова.

– Господи прости, стыд какой, только послушай, как я при детях выражаюсь, – видишь, до чего ты меня довел?

Новый удар сервировочной вилкой.

Я поймал взгляд Кармелы над маминым плечом, постучал по часам и озабоченно прошептал:

– Соглашение об опеке.

Я был почти уверен, что сестра насмотрелась фильмов, где бездушные бывшие мужья мучают отважных бывших жен, не соблюдая условия опекунских соглашений. Глаза Кармелы расширились. Я предоставил ей возможность объяснить все маме, схватил Холли, рюкзак и поскорей потащил ее прочь. Пока мы торопливо спускались по лестнице (“Вот и убирайся! Если бы ты не вернулся сюда всем на беду, твой брат сейчас был бы жив…”), я уловил сверху размеренный голос Стивена, который спокойно и неспешно вел с Шаем цивилизованную беседу.

Мы вышли из восьмого дома под свет фонарей, в ночь и тишину. Входная дверь захлопнулась у нас за спиной.

Я набрал полной грудью холодный и сырой вечерний воздух и сказал:

– Боже святый.

Я готов был убить за сигарету.

Холли высвободила плечо и вырвала рюкзак из моей руки.

– Прости, что так вышло. Пожалуйста. Жаль, что тебе пришлось все это выслушивать.

Холли не удостоила меня ответом, даже не взглянула и зашагала по улице, поджав губы и своенравно выпятив подбородок. Стало понятно, что, как только мы окажемся вдали от посторонних глаз, меня ждут большие неприятности. На Смитс-роуд я заметил в трех машинах от моей прокачанную “тойоту” Стивена – он явно позаимствовал ее из гаража детективов, чтобы не выделяться из окружения. Выбор был что надо: если бы не нарочито заурядный парень, который сполз вниз по пассажирскому сиденью, старательно избегая на меня смотреть, я бы никогда машину не вычислил. Стивен, как настоящий бойскаут, приехал, готовый ко всему.

Холли плюхнулась в детское кресло и хлопнула дверью, чуть не сорвав ее с петель.

– Почему обязательно было уходить?

Она действительно не понимала: передав ситуацию с Шаем в надежные папины руки, Холли воображала, будто с проблемой покончено раз и навсегда. Больше всего мне хотелось, чтобы дочери не пришлось узнать – хотя бы еще несколько лет, – что все не так просто.

– Милая, послушай, – начал я. Двигатель я не заводил: не был уверен, что смогу вести машину.

– Ужин готов! Мы поставили тарелки тебе и мне!

– Я знаю. Мне тоже хотелось бы остаться.

– Тогда почему…

– Помнишь ваш разговор с дядей Шаем? Перед тем как я вошел?

Холли замерла; руки были по-прежнему сердито сложены на груди, на лице ничего не отражалось, но голова лихорадочно работала, пытаясь сообразить, что происходит.

– Ну да…

– Как по-твоему, ты сможешь кому-нибудь пересказать этот разговор?

– Тебе?

– Нет, не мне. Одному парню, которого я знаю по работе, Стивену. Он всего на пару лет старше Даррена и большой симпатяга. – Стивен что-то говорил о сестрах, я надеялся, что он умеет с ними ладить. – Ему действительно важно знать, о чем вы с дядей говорили.

Ресницы Холли дрогнули.

– Я не помню.

– Милая, я знаю, что ты обещала никому не рассказывать. Я слышал.

Быстрый настороженный взгляд голубых глаз.

– Что слышал?

– Готов поспорить, почти все.

– Ну, если слышал, сам расскажи своему Стивену.

– Так не пойдет, лапуля. Он должен услышать все от тебя.

Кулачки стиснули края кофты.

– Обойдется. Я ему ничего сказать не могу.

– Холли, посмотри на меня, пожалуйста.

Через мгновение ее голова неохотно повернулась на пару дюймов в мою сторону.

– Помнишь, мы говорили, что иногда надо рассказать секрет, если кто-то другой имеет право знать?

– И что? – пожала плечами Холли.

– Это как раз такой секрет. Стивен пытается выяснить, что случилось с Рози… – О Кевине я упоминать не стал: мы и без того на несколько световых лет проскочили предел эмоциональных возможностей ребенка. – Это его работа. Чтобы ее выполнить, ему необходимо услышать твой рассказ.

Холли снова выразительно пожала плечами:

– Мне все равно.

Ее упрямо вздернутый подбородок на секунду напомнил мне ма. Я боролся со всеми ее инстинктами, со всем, что влил в кровь Холли из собственных вен.

– Зря ты так, милая. Хранить секреты важно, но бывает так, что добраться до правды еще важнее. Особенно если кого-то убили…

– Отлично. Вот и пускай этот твой Стивен пристает к кому-нибудь другому, а от меня отстанет, потому что я уверена, что дядя Шай не сделал ничего плохого.

Я посмотрел на нее – напряженную, колючую и сыплющую искрами, как загнанный в угол пугливый котенок. Всего несколько месяцев назад она, не рассуждая, сделала бы то, о чем я прошу, нисколько не поступившись верой в любимого дядюшку Шая. Я словно балансировал на туго натянутом канате; с каждой нашей встречей канат истончался, пропасть под ногами углублялась, и рано или поздно мне неизбежно предстояло потерять равновесие, увлекая дочь за собой в бездну.

– Ладно, малышка. – Я старательно не повышал голос. – Тогда позволь тебя спросить: ты ведь очень тщательно спланировала сегодняшний день, правда?

Снова настороженная голубая вспышка.

– Нет.

– Не отпирайся, цыпленок. Со мной этот номер не пройдет. Разрабатывать стратегии – моя работа, и я прекрасно вижу, когда это делают другие. Еще когда мы с тобой первый раз говорили про Рози, ты вспомнила записку, которую видела. Ты невзначай расспросила меня о Рози и, узнав, что мы с ней встречались, поняла, что записку написала она. Тогда ты и задумалась, зачем дядя Шай хранит в комоде записку от мертвой девушки. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Ноль реакции. Этот допрос с пристрастием так утомил меня, что хотелось соскользнуть с сиденья и уснуть на полу машины.

– Ты обрабатывала меня, пока не уговорила привезти тебя сегодня к бабушке. Ты все выходные тянула с математикой, чтобы взять домашнюю работу с собой и остаться с дядей Шаем наедине. А потом донимала его, пока он не заговорил о записке.

Холли крепко закусила губу.

– Я тебя не ругаю, ты здорово все устроила. Я только проясняю факты.

Она пожала плечами:

– И что?

– У меня вот какой вопрос. Если ты была уверена, что дядя Шай не сделал ничего плохого, тогда к чему вся эта суета? Почему нельзя было просто рассказать мне, что ты нашла? Я бы сам с ним поговорил.

– Это тебя не касалось, – прошептала Холли на грани слышимости, обращаясь к коленям.

– Касалось, лапонька, и ты это знала. Ты знала, что Рози мне небезразлична, знала, что я детектив, и знала, что я пытаюсь выяснить, что с ней произошло. Так что записка меня очень даже касалась. И вообще, тебя никто не просил держать рот на замке. Так почему ты мне не рассказала? Или ты понимала, что дело нечисто?

Холли аккуратно вытащила красную нитку из рукава кофты, натянула ее между пальцев и принялась внимательно изучать. На секунду мне показалось, что она вот-вот ответит, но вместо этого Холли спросила:

– А какая была Рози?

– Смелая. Упрямая. Веселая. – Я не совсем понимал, к чему этот вопрос, но Холли искоса следила за мной внимательным взглядом. В тусклом желтом свете фонарей ее глаза стали темнее и загадочнее, в них стало сложно что-либо прочесть. – Рози любила музыку, и приключения, и украшения, и своих друзей. Она строила великие планы и никогда не сдавалась. Тебе бы она понравилась.

– Нет, не понравилась бы.

– Хочешь верь, хочешь не верь, цыпленок, но понравилась бы. А ты бы понравилась ей.

– Ты любил ее больше, чем маму?

Ах вот оно что.

– Нет. – Мой ответ прозвучал так просто и уверенно, что я сам почти в него поверил. – Я любил ее по-другому. Не больше, просто по-другому.

Холли глядела в окно, наматывая нитку на пальцы, и сосредоточенно думала. Я не мешал. На углу ребята немногим старше Холли сталкивали друг друга с парапета, скалясь и галдя, как мартышки. Я заметил огонек сигареты и отблески банок.

В конце концов Холли напряженно, сдавленно спросила:

– Дядя Шай убил Рози?

– Не знаю. Не мне это решать, и не тебе. Это решат судья и присяжные.

Я пытался подбодрить ее, но Холли сжала кулаки и замолотила себя по коленям.

– Нет, папа, мне неважно, кто чего решит! На самом деле – он?

– Да. Я совершенно уверен, что он.

На этот раз дочь молчала еще дольше. Мартышки на парапете с одобрительным уханьем втирали чипсы друг другу в лицо.

– А если я расскажу Стивену, о чем мы с дядей Шаем говорили… что тогда будет? – наконец спросила Холли все тем же еле слышным голоском.

– Не знаю. Поживем – увидим.

– Его посадят в тюрьму?

– Возможно. От многого зависит.

– И от меня?

– Частично. Частично – еще от многих других людей.

Голос Холли чуть дрогнул.

– Но он никогда не делал мне ничего плохого! Он помогает мне с домашкой, а еще он научил нас с Донной, как руками показывать тени. Он разрешает отпивать у него кофе.

– Я знаю, зайка. Он был тебе хорошим дядей, и это важно. Но он еще много чего сделал.

– Я не хочу, чтобы его из-за меня посадили в тюрьму.

– Милая, послушай… – Я попытался поймать ее взгляд. – Что бы ни случилось, ты не виновата. Все, что сделал Шай, он сделал сам. А не ты.

– Но он все равно разозлится. И бабушка, и Донна, и тетя Джеки. Если я расскажу, они будут меня ненавидеть.

Голос дочери задрожал еще сильнее.

– Они огорчатся, это да. Может быть, даже немного рассердятся на тебя поначалу. Но даже если так, все пройдет. Я понимаю, что ты не виновата, – и они тоже поймут.

– Откуда ты знаешь? Вдруг они будут ненавидеть меня всегда? Ты не можешь ничего обещать!

Холли смотрела затравленно, кожа вокруг глаз побелела. Я пожалел, что не вмазал Шаю покрепче.

– Ты права, – сказал я. – Обещать не могу.

Дочка обеими ногами лягнула спинку пассажирского сиденья.

– Не хочу! Хочу, чтобы все отвязались и оставили меня в покое. Лучше бы я никогда не видела эту дурацкую записку!

Сиденье качнулось вперед от нового удара. Я бы позволил Холли разнести машину в хлам, лишь бы ей стало полегче, но она лягалась так сильно, что могла ушибиться. Я быстро повернулся и сунул ладонь между спинкой сиденья и ногами Холли. Она беспомощно пискнула и яростно извернулась, пытаясь пнуть сиденье, не задев меня, но я удержал ее за лодыжки.

– Я знаю, лапонька, знаю. Я тоже ничего этого не хочу, но так уж вышло. Поверь, мне очень хотелось бы пообещать, что все будет хорошо, стоит тебе сказать правду, но я не могу. Я даже не могу пообещать, что тебе будет легче; возможно, будет, но запросто может стать и хуже. Могу сказать только, что ты в любом случае должна это сделать. Жизнь не всегда оставляет нам выбор.

Холли откинулась на детском сиденье, глубоко вздохнула и попыталась что-то ответить, но вместо этого зажала ладонью рот и заплакала.

Я полез было на заднее сиденье, чтобы крепко ее обнять, но вовремя сообразил: ревет не маленький ребенок, который верит, что папа сейчас возьмет на ручки и все исправит. Это осталось позади, где-то на Фейтфул-Плейс. Я потянулся и взял Холли за руку. Она вцепилась в меня, как утопающая. Мы еще долго так сидели – Холли прижалась лбом к окну и содрогалась от беззвучных рыданий. Позади нас мужские голоса обменялись парой резких реплик, затем хлопнули дверцы машины – и Стивен уехал.

* * *

Есть нам не хотелось. Для собственного спокойствия я все-таки заставил Холли съесть радиоактивного вида круассан с сыром, который мы купили по пути, а потом отвез ее назад к Оливии.

Я припарковался перед домом и обернулся, чтобы взглянуть на Холли. Она посасывала прядь волос и смотрела в окно широко распахнутыми глазами – спокойно и задумчиво, будто усталость и перенапряжение ввели ее в транс. По дороге она успела вытащить из рюкзака Клару.

– Ты не доделала математику, – сказал я. – Миссис О’Доннелл будет за это ругаться?

Холли, казалось, не сразу вспомнила, кто такая миссис О’Доннелл.

– А, мне все равно. Она тупая.

– Наверняка. Тем более незачем тебе вдобавок ко всему выслушивать ее тупости по этому поводу. Где твоя тетрадка?

Холли, как заторможенная, достала тетрадь и протянула мне. Я пролистал до первой чистой страницы и написал: “Уважаемая миссис О’Доннелл! Пожалуйста, извините Холли за то, что она не доделала домашнюю работу по математике. Она плохо себя чувствовала в эти выходные. Если возникнут вопросы, прошу обращаться ко мне. Заранее спасибо, Фрэнк Мэкки”. На предыдущей странице круглым старательным почерком Холли было написано: “Если у Дезмонда 342 кусочка фруктов…”

– Держи, – сказал я, возвращая тетрадку. – Если начнет цепляться, дай ей мой номер телефона и скажи, чтобы отстала. Ладно?

– Ага. Спасибо, пап.

– Твоя мама должна обо всем этом знать. Давай я сам ей объясню.

Холли кивнула, убрала тетрадь, но осталась сидеть, щелкая пряжкой ремня на сиденье.

– Что тебя беспокоит, цыпленок? – спросил я.

– Вы с бабушкой ругались.

– Да. Ругались.

– Почему?

– Как ни печально, но время от времени мы действуем друг другу на нервы. Никто в мире так не доканывает, как семья.

Холли запихнула Клару в сумку и, опустив на лошадку взгляд, гладила ее потертый нос.

– Если бы я сделала что-то плохое, ты бы соврал полиции, чтобы мне не попало?

– Да, соврал бы. И полиции, и папе римскому, и президенту земного шара – ради тебя врал бы до посинения. Это неправильно, но я бы все равно так поступил.

Холли ошеломила меня до глубины души, наклонившись между сиденьями, обхватив меня руками за шею и прижавшись щекой к моей щеке. Я обнял ее так крепко, что чувствовал, как бьется ее сердце – быстро, легко, как у лесного зверька. Мне нужно было сказать ей миллион вещей – и все крайне важные, – но я не мог произнести ни слова.

Наконец Холли с тяжелым судорожным вздохом высвободилась, вылезла из машины и взвалила на спину рюкзак.

– Если я должна поговорить с этим Стивеном, то можно в среду? Я хочу пойти к Эмили поиграть.

– Конечно, милая. В любой день, когда тебе удобно. А теперь иди. Я тебя догоню; мне только нужно позвонить.

Дочка кивнула. Подходя к дому, она слегка тряхнула головой и собралась, расправив устало поникшие плечи. Когда Лив открыла дверь и распахнула объятия, узкая спина Холли стала прямой и твердой как сталь.

Я закурил и первой затяжкой уничтожил полсигареты. Чуть успокоившись, я позвонил Стивену.

Связь была дерьмовая – очевидно, он находился где-то в застенках убойного отдела, в недрах Дублинского замка.

– Это я. Как дела?

– Неплохо. Как вы и говорили, он все отрицает – если вообще снисходит до ответа; а так больше молчит, только спрашивает, какова на вкус ваша задница.

– Очаровашка. Это семейное. Не обращай внимания.

– Господи, да мне-то что! – рассмеялся Стивен. – Пусть говорит что хочет; я-то, как закончим, пойду… Поделитесь, что у вас на него есть? Глядишь, у него язык развяжется. – В голосе Стивена звучали новообретенная уверенность, радостное возбуждение и готовность довести дело до победного конца. Из вежливости малыш старался сдерживать ликование, но был доволен как никогда.

Я рассказал ему все, что знал, и как я это раскопал, во всех омерзительных, тошнотворных подробностях: информация – это оружие, и Стивену не нужны были бреши в арсенале. Напоследок я добавил:

– Он привязан к нашим сестрам, особенно к Кармеле, и к моей дочери Холли – насколько я могу судить. Меня он ненавидит до одури, он ненавидел Кевина, хоть и не желает этого признавать, и ненавидит собственную жизнь. Тем, кто доволен своей жизнью, он страшно завидует – наверняка и тебе тоже. И, как ты, вероятно, уже убедился, у него взрывной характер.

– Ясно, – отрешенно пробормотал Стивен; его мозгли работали на полных оборотах. – Ага, ладно. Это можно использовать.

Малыш превращался в мужа и становился мне все больше по душе.

– А как же. Кстати, Стивен, до сегодняшнего вечера он полагал, что почти вырвался: собирался купить магазин великов, где сейчас работает, сбагрить папу в дом престарелых, переехать и зажить полной жизнью. Несколько часов назад он считал, что перед ним открыты все двери.

Молчание. На секунду у меня закралось опасение, что Стивен вообразил, будто я призываю его к сочувствию. Наконец он произнес:

– Ну, если этим я его не разговорю, то значит мне вообще грош цена.

– Вот и я того же мнения. Дерзай, малыш. И держи меня в курсе.

– Вы помните… – начал Стивен, и тут связь забарахлила так, что из трубки долетал только прерывистый треск помех. Успел услышать: “…все, что у них есть…” – и сигнал оборвался, остались лишь бессмысленные гудки.

Я опустил окно и закурил новую сигарету. Рождественские украшения добрались и сюда: на дверях красовались венки, в соседнем дворе торчал покосившийся плакат с надписью “Санта, заходи к нам!”. К ночи подморозило, и в трескучем воздухе чувствовалось дыхание зимы. Я выбросил окурок, собрался с духом, подошел к двери Оливии и позвонил.

Лив вышла в тапочках, уже умытая перед сном.

– Я обещал Холли, что зайду пожелать ей спокойной ночи.

– Холли спит, Фрэнк. Она давным-давно в постели.

– А… Ладно. – Я тряхнул головой, прочищая мозги. – Сколько же я в машине просидел?

– Долго – странно, что миссис Фицхью не вызвала полицию. В последнее время ей везде злоумышленники мерещатся.

Впрочем, Оливия улыбалась, и от того, что она не раздражалась на мое присутствие, мне стало до нелепости тепло.

– Эта дамочка всегда была с прибабахом. Помнишь, когда мы… – Я заметил отчужденность во взгляде Лив и вовремя оборвал себя на полуслове. – Слушай, можно я все-таки зайду на пару минут? Кофе глотну, приведу мысли в порядок, прежде чем ехать домой. Поболтали бы про Холли. Обещаю не засиживаться…

Очевидно, видок у меня был немногим лучше, чем настроение, потому что давление на жалость сработало. Помедлив мгновение, Лив кивнула и распахнула дверь.

Она отвела меня в уютный, теплый зимний сад – по углах оконных стекол собирался иней, но отопление работало – и ушла в кухню готовить кофе. Свет был приглушенный; я снял бейсболку Шая и сунул в карман куртки. Бейсболка пропахла кровью.

Лив принесла на подносе кофе в нарядных чашках и даже молочник со сливками.

– Похоже, у тебя выдались непростые выходные, – заметила она, усаживаясь в кресло.

– Семья, – не удержался я. – А как ты? Как Дерьми?

Повисло молчание. Какое-то время Оливия помешивала кофе и раздумывала, что ответить. Наконец она тихо, украдкой, вздохнула.

– Я сказала ему, что вряд ли нам стоит встречаться.

Густую мглу, окутавшую мою душу, внезапно прорезал мимолетный лучик счастья.

– А что случилось?

Оливия изящно пожала плечами.

– По-моему, мы не подходим друг другу.

– И Дерьми с тобой согласен?

– Согласился бы – еще через несколько свиданий. Я просто поняла это немного быстрее.

– Как обычно, – без иронии заметил я, и Лив слегка улыбнулась своей чашке. – Жаль, что у вас не сложилось.

– Не беда. Все, что ни делается… Ну а ты как? С кем-нибудь встречаешься?

– В последнее время нет. Ничего серьезного.

Разрыв Оливии с Дермотом стал лучшим подарком, который преподнесла мне жизнь за долгое время, – маленьким, но крайне приятным. Тут бы мне и закатать губу: я понимал, что не стоит искушать удачу, иначе рискую разбить ее дар вдребезги, однако удержаться было невозможно.

– Может, как-нибудь, если будешь свободна и найдется няня, сходим поужинать? Не уверен, что потяну “Котери”, но постараюсь подыскать что-нибудь получше “Бургер Кинга”.

Лив подняла брови и повернулась лицом ко мне.

– Ты имеешь в виду… В каком смысле? Ты что, приглашаешь меня на свидание?

– Ну… Да, пожалуй. Именно на свидание.

Лив долго молчала. В ее глазах отражалось движение мысли.

– Знаешь, я запомнил то, что ты говорила в ту ночь – о том, как люди мучают друг друга. Я до сих пор сомневаюсь, что согласен с тобой, но стараюсь вести себя так, как будто ты права. Чертовски стараюсь, Оливия.

Лив запрокинула голову и глядела на плывущую за окнами луну.

– Когда ты первый раз забрал Холли на выходные, я очень боялась. Я глаз не сомкнула все то время, пока ее не было. Ты, конечно, думал, что я воевала с тобой из-за выходных только от упрямства, но это совсем не так. Я была уверена, что ты возьмешь Холли, сядешь на самолет – и я никогда больше вас обоих не увижу.

– Такая мысль меня посещала.

– Знаю. – Плечи Оливии дрогнули, но голос оставался ровным. – Однако ты этого не сделал. Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто ты остался ради меня; нет – отчасти потому, что, уехав, ты лишился бы своей работы, но главным образом потому, что это причинило бы боль Холли, а такого ты ни за что бы не допустил.

– Ну, я стараюсь как могу, – подтвердил я.

В отличие от Лив, я не стал бы с уверенностью утверждать, что мое решение остаться обернулось благом для Холли. Будь все иначе, я бы сейчас держал пляжный бар где-нибудь на Корфу на подхвате с загорелой, избалованной местным населением дочкой, и никакая новоявленная родня не дурила бы ей мозги.

– Вот об этом я тогда и говорила. Людям необязательно мучить друг друга только потому, что они друг друга любят. Мы с тобой портили друг другу жизнь по собственной воле, а не по прихоти какой-то неотвратимой судьбы.

– Лив… – начал я. – Мне надо кое-что тебе сказать.

Пока мы с Холли ехали в машине, я почти всю дорогу пытался придумать, как обойтись без драм. Оказалось – никак. Кое о чем я умолчал, что-то сгладил, но к концу моего рассказа Оливия смотрела на меня огромными глазами, прижимая дрожащие пальцы ко рту.

– Боже всемогущий, – прошептала она. – Боже всемогущий… Холли…

– С ней все будет в порядке, – как мог убедительно заверил я.

– Одна с… Господи, Фрэнк, надо… Что нам теперь…

Уже давным-давно Лив не показывалась мне на глаза иначе как во всеоружии, собранной и элегантной. Теперь, ранимая и дрожащая, она думала только о том, как защитить ребенка, и надрывала мне душу. Я не рискнул ее обнять, но потянулся к ней и сплел ее пальцы со своими.

– Ш-ш-ш. Тише, милая. Все будет хорошо.

– Он угрожал ей? Напугал ее?

– Нет, милая. Он встревожил ее, смутил, но в опасности она точно себя не чувствовала. Я уверен, что ей действительно ничего не угрожало: по-своему, по-уродски, он и правда к ней привязан.

Мысли Лив уже унеслись вперед.

– Насколько веские против него улики? Ей придется давать показания?

– Не знаю… – Мы оба понимали, что существует много разных “если”: если прокурор предъявит обвинение, если Шай не признает вину, если судья решит, что Холли способна достоверно изложить события… – Впрочем, вернее всего, придется.

– Боже правый, – повторила Оливия.

– Это будет еще не скоро.

– Не в этом дело. Просто я знаю, что хороший адвокат может сделать со свидетелем. Я сама так делала. И не хочу, чтобы через такое прошла Холли.

– Сама понимаешь, тут никуда не денешься, – мягко сказал я. – Остается только верить, что с ней все будет хорошо. Она сильная девочка.

На миг мне с уколом в сердце вспомнились весенние вечера, когда я сидел здесь и наблюдал, как что-то крохотное яростно толкается в животе Оливии, спеша покорить мир.

– Сильная, да, она сильная. Но это неважно. Ни у какого ребенка на свете не хватит сил для такого.

– У Холли хватит, потому что выбора у нее нет. И еще, Лив… Ты и без меня это знаешь, но тебе нельзя обсуждать с ней дело.

Оливия вырвала ладони из моих рук и вскинула голову, готовая защищать свое дитя.

– Ей необходимо выговориться, Фрэнк. Мне даже представить трудно, каково ей, и я не допущу, чтобы она держала все в себе…

– Правильно, но ей нельзя говорить ни с тобой, ни со мной. С точки зрения присяжных, ты прежде всего прокурор – и необъективна. Один только намек, что ты ее натаскивала, – и все дело насмарку.

– Плевать мне на дело. С кем еще ей разговаривать? Тебе отлично известно, что психологу она не скажет ни слова. Когда мы с тобой разъехались, Холли с этой женщиной даже говорить не стала. Я не позволю, чтобы у нее остался след на всю жизнь. Не позволю.

Ее оптимизм, вера в то, что ничего непоправимого еще не случилось, проникли мне в грудь и сдавили сердце.

– Конечно, – сказал я. – Знаю, что не позволишь. Послушай, пусть Холли говорит с тобой сколько захочет, только смотри, чтобы об этом не узнал никто, включая меня. Ладно?

Оливия поджала губы, но не ответила.

– Понимаю, это не решение всех проблем… – добавил я.

– Ты же был против того, чтобы она хранила секреты.

– Да, но уже поздновато считать это главной задачей.

– Полагаю, это переводится как “я же предупреждал”, – сказала Лив с ноткой горькой усталости в голосе.

– Вовсе нет, – искренне ответил я. Лив резко вскинула на меня удивленный взгляд. – Это означает, что мы оба облажались, и сейчас важнее всего постараться уменьшить ущерб. И я верю, что ты прекрасно с этим справишься.

Лив смотрела все так же настороженно и устало, ожидая подвоха.

– На сей раз никаких скрытых смыслов. Честно. В настоящий момент я просто рад, что у ребенка такая мать.

Этого Лив не ожидала; она отвела взгляд и беспокойно заерзала в кресле.

– Почему ты сразу мне не рассказал? Позволил уложить ее в постель как ни в чем не бывало…

– Я просто подумал, что сегодня вечером ей не помешает капелька нормальности.

Лив нервно шевельнулась.

– Мне надо ее проведать.

– Если проснется, она позовет нас. Или спустится.

– А вдруг нет? Я мигом…

Лив торопливо, по-кошачьи тихо поднялась по лестнице. В этой знакомой сцене было что-то до странности успокаивающее. Сразу после рождения Холли она повторялась по десять раз за ночь: стоило монитору пискнуть, и Оливия непременно проверяла, как спит дочь, сколько бы я ни уверял ее, что ребенок с такими мощными легкими вполне способен показать, что ему нужны родители. Лив никогда не боялась синдрома внезапной смерти, не боялась, что Холли выпадет из кроватки и ударится головой, не боялась прочих стандартных родительских страшилок. Ее волновало только, что Холли может проснуться среди ночи и вообразить, будто осталась одна.

Оливия вернулась и сообщила:

– Крепко спит.

– Хорошо.

– И такая безмятежная. Поговорю с ней утром. – Оливия тяжело опустилась в кресло и откинула волосы с лица. – Фрэнк, ты сам-то в порядке? Я даже не подумала тебя спросить, а ведь ты сегодня вечером тоже натерпелся…

– Все нормально, – ответил я. – Вообще-то мне уже пора. Спасибо за кофе. Очень кстати.

Лив удержалась от дальнейших расспросов о случившемся.

– А не уснешь за рулем? – спросила она.

– Доеду как-нибудь. Увидимся в пятницу.

– Позвони завтра Холли. Даже если считаешь, что тебе нельзя говорить с ней обо всем этом… Все равно позвони.

– Конечно. Я и сам собирался. – Я залпом допил остатки и поднялся. – Правильно ли я понял, что о свидании больше и речи быть не может?

Оливия долго глядела мне в лицо.

– Только давай не будем понапрасну обнадеживать Холли.

– Как скажешь.

– Я сильно сомневаюсь, что получится снова сойтись после… Господи, после всего.

– Понимаю. Мне все равно хотелось бы попробовать.

Оливия шевельнулась в кресле. Лунный свет скользнул по ее лицу, глаза пропали в тени, и я различал только гордый, изящный изгиб губ.

– Чтобы убедиться, что предпринял все возможное? – спросила она. – Что ж, полагаю, лучше поздно, чем никогда.

– Нет, – возразил я. – Просто мне очень хочется пойти с тобой на свидание.

Я чувствовал на себе взгляд ее укрытых тенью глаз.

– Мне тоже, – сказала она наконец. – Спасибо за приглашение.

На миг в голове у меня помутилось, и я чуть не бросился к ней, чтобы сделать сам не знаю что: схватить, прижать к себе, рухнуть на мраморные плиты пола и зарыться лицом в ее мягкие колени. Я сдержал себя, стиснув зубы так, что чуть не сломал челюсть. Вновь обретя способность двигаться, я взял со стола поднос и отнес на кухню.

Оливия не пошевелилась. Я вышел из дома сам; возможно, я пожелал ей спокойной ночи, не помню. Пока я шел к машине, я чувствовал Лив позади, чувствовал ее тепло, словно яркий белый свет, ровно горящий в темной комнате. Этот свет берег меня по пути домой.

23

Я не трогал свою семью, пока Стивен готовил дело и предъявлял Шаю обвинение в двух убийствах, а Высокий суд отказывал Шаю в выходе под залог. Джордж, добрая душа, позволил мне вернуться к службе без единого слова; более того, подкинул мне новую и безумно сложную операцию, в которой фигурировали Литва, автоматы Калашникова и несколько занятных парней по фамилии Витаутас. При желании этой работе можно было посвящать хоть по сто часов в неделю – а желание у меня было. В отделе поговаривали, что Снайпер накатал гневную жалобу на мое вопиющее самоуправство, вследствие чего Джордж ненадолго вынырнул из своей обычной полукомы и завалил его бюрократической писаниной на несколько лет вперед, затребовав подробные разъяснения в трех экземплярах.

Когда я счел, что эмоциональный накал в моей семье немного снизился, я выбрал вечерок и вернулся домой пораньше, часов в десять вечера. Я сделал сэндвич, запихнув между двумя кусками хлеба все, что нашлось в холодильнике, поел, прихватил на балкон сигареты и стакан “Джемисона” – и позвонил Джеки.

– Господи! – ахнула она. Фоном работал телевизор. В голосе сестры звучало изумление; что еще таилось в глубине, я не разобрал. – Это Фрэнсис, – пояснила она Гэвину. Тот что-то невнятно пробормотал, и шум телевизора стих – Джеки отошла в сторону. – Господи! Я и не думала… Ну как у тебя дела?

– Потихоньку. А ты как?

– Так себе. Сам знаешь.

– Как мама?

Тяжелый вздох.

– Фрэнсис, она не ахти.

– В каком смысле?

– Да осунулась как-то вся и страшно притихла – сам знаешь, на нее это не похоже. Уж лучше бы брюзжала направо и налево.

– А я уж боялся, ее удар хватит, – как бы в шутку сказал я. – Надо было догадаться, что она не доставит нам такого удовольствия.

Джеки не засмеялась.

– Кармела рассказала, что заезжала к ним вчера вечером с Дарреном, а он разбил эту фарфоровую фиговину – помнишь, на полке в гостиной, мальчик с цветами? Разбил вдребезги. Даррен перепугался насмерть, а ма ни слова не сказала, молча подмела осколки и в ведро выкинула.

– Со временем она оклемается. Ма крепкая, ее так просто не сломать.

– Крепкая, но все-таки…

– Да уж.

Послышался хлопок двери, и в трубке зашелестел ветер – Джеки вышла для секретного разговора.

– Па тоже плох. Он не вставал с постели с тех пор, как…

– Черт с ним. Пусть там и сгниет.

– Да, я понимаю, но речь не о том. Ма одна не справляется, когда он такой. Я не знаю, что делать. Я стараюсь почаще приезжать, Кармела тоже, но у нее дети и Тревор, а у меня работа. Даже когда мы там, нам не хватает сил его поднять, чтоб ему не было больно; вдобавок он не хочет, чтобы мы, девочки, помогали ему вылезти из ванны и все такое. Раньше Шай… – Джеки осеклась.

– Всем этим занимался Шай.

– Да.

– Мне приехать, помочь?

– Тебе? – От удивления сестра не сразу нашлась с ответом. – Ох, нет, Фрэнсис, не стоит.

– Притащусь хоть завтра, если надо. Я к ним не совался, думал, что от меня будет больше вреда, чем пользы, но если я не прав…

– Да нет, ты все правильно думал. Я не в плохом смысле, просто…

– Все нормально, я так и понял.

– Я передам, что ты о них спрашивал.

– Передай. И если что-то изменится, дай мне знать, ладно?

– Хорошо. Спасибо за предложение.

– А что насчет Холли?

– Ты о чем?

– Ей будут рады в мамином доме?

– А ты хочешь, чтобы она… Я-то была уверена…

– Не знаю, Джеки. Так далеко я не загадывал. Скорее всего, нет. Просто хотел узнать, как ее там встретят.

– Еще неизвестно. – Сестра тихонько вздохнула. – Пока не… Сам понимаешь. Пока все не утрясется.

Пока не состоится суд, пока Шая не оправдают или не осудят на два пожизненных – а это в немалой степени зависело от показаний Холли.

– Джеки, я так долго ждать не могу. Мне сейчас не до околичностей. Речь идет о моем ребенке.

Снова вздох.

– Честно говоря, Фрэнсис, на твоем месте я бы ее придержала. Для ее же блага. Все в раздрае, все на взводе, рано или поздно кто-нибудь ляпнет ей что-то обидное – не нарочно, но… Подожди пока. Как думаешь, это ничего? Она не очень расстроится?

– С этим я как-нибудь справлюсь. Но беда в том, что Холли вбила себе в голову, будто она виновата в том, что случилось с Шаем, – а даже если нет, вся семья ее винит. Если держать Холли подальше от ма – это меня как раз таки нисколько не удручает, – девочка только сильнее в это поверит. Мне, прямо скажем, по барабану, пусть это чистая правда и пусть вся родня считает ее прокаженной, но мне нужно, чтобы Холли знала: ты – исключение. Девочка расстроена, она уже потеряла столько людей, что на всю жизнь хватит. Мне нужно, чтобы она знала: ты по-прежнему в ее жизни, ты не собираешься отказываться от нее и нисколько не винишь ее за ту наковальню, которая свалилась нам на голову. Или это слишком сложно?

Джеки разразилась сочувственными охами.

– Господи, да как же мне ее винить, бедную лапулечку, – ее и на свете-то не было, когда все началось! Крепко обними ее от меня и скажи, что я навещу ее, как только смогу.

– Хорошо. Я так и думал. Впрочем, неважно, что скажу я: ей нужно услышать это от тебя. Можешь позвонить ей, договориться о встрече? Успокой ребенка, ладно?

– Конечно, позвоню. Все, давай прямо сейчас, как подумаю, что она сидит вся на нервах и в расстройстве…

– Джеки, – сказал я. – Погоди секунду.

– Что?

Я готов был дать себе подзатыльник, но все равно спросил:

– Скажи мне, раз уж зашла речь… А мне ты будешь еще звонить? Или только Холли? – Пауза длилась всего долю секунды, но мне и этого хватило. – Если не будешь, ничего страшного, крошка. Я понимаю, что тебя беспокоит. Просто хочется знать, чтобы даром не тратить время и нервы. Разве так не лучше?

– Да, лучше. Господи, Фрэнсис… – Быстрый вздох, почти спазм, словно ее ударили в живот. – Конечно же, я с тобой свяжусь. Конечно. Просто… возможно, не сразу. Может, через несколько недель или… Не буду тебе врать: у меня голова кругом, не знаю, что и делать. Наверное, должно пройти время…

– Разумно, – сказал я. – Поверь, мне знакомо это чувство.

– Прости, Фрэнсис, – тонким, обреченным голосом сказала она.

Даже у такого гада, как я, хватило совести ее не попрекать.

– Всякое бывает, крошка. Ты не виновата – не больше, чем Холли.

– Я виновата. Если бы я не привела ее к ма…

– Если бы я не привез ее в тот самый день. А еще лучше – если бы Шай… Ладно, чего уж там… – Остаток фразы повис в пространстве между нами. – Ты старалась как лучше; большего не сумел бы никто. Соберись с мыслями, крошка. Не спеши и позвони, как будешь готова.

– Позвоню. Ей-богу, позвоню. И, Фрэнсис… Береги себя. Серьезно.

– Ладно. Ты тоже, милая. Когда-нибудь свидимся.

Перед тем как Джеки отключилась, я снова услышал быстрый, судорожный вздох. Хотелось надеяться, что она вернется в дом, в объятия Гэвина, а не останется плакать в темноте.

* * *

Через несколько дней я отправился в “Джервис-центр” и купил циклопических размеров телик, созданный для тех, в чьем мире невозможно накопить на что-то более существенное. Я подозревал, что электроники, даже самой впечатляющей, недостаточно, чтобы Имельда удержалась и не врезала мне по яйцам, а потому припарковался в начале Хэллоус-лейн и стал ждать, пока Изабель вернется домой оттуда, где пропадала целый день.

Стоял холодный серый день, небо набухло то ли дождем, то ли снегом, выбоины подернулись тонкой ледяной коркой. Изабель стремительной походкой появилась со стороны Смитс-роуд, склонив голову и плотно кутаясь в легкое псевдодизайнерское пальто от пронизывающего ветра. Меня она не замечала, пока я не вышел из машины и не заступил ей дорогу.

– Изабель? – уточнил я.

Она с подозрением уставилась на меня.

– А кто спрашивает?

– Тот самый урод, который расколотил твой телик. Приятно познакомиться.

– Отвали, а то закричу.

Малышка с характером, вся в мать. Прямо на сердце потеплело.

– Сбавь обороты, мисс Шумахер. В этот раз обещаю не буянить.

– Тогда что тебе надо?

– Я привез вам новый телик. С Рождеством!

Взгляд стал еще подозрительнее.

– Почему?

– Слышала когда-нибудь про муки совести?

Изабель сложила руки на груди и презрительно оглядела меня. Вблизи сходство с Имельдой оказалось не столь разительным, а подбородок был круглый, как у Хирнов.

– Не нужен нам твой ящик, – заявила она. – Хотя спасибо, конечно.

– Тебе не нужен, а твоей маме и сестрам, возможно, пригодится. Может, хоть спросишь у них для начала?

– Ага, сейчас. Откуда нам знать, вдруг этот ящик сперли позавчера? Мы возьмем, а ты вечером придешь нас арестовывать?

– Ты переоцениваешь мои умственные способности.

Изабель подняла бровь.

– Или ты недооцениваешь мои. Потому что я не настолько тупая – брать что-то у копа, который ненавидит мою маму.

– Что ты, какая ненависть! Мы немного разошлись во мнениях, все разрешилось, с моей стороны ей нечего опасаться.

– Надеюсь. Моя мама тебя не боится.

– Хорошо. Хочешь верь, хочешь не верь, я ее обожаю. Мы выросли вместе.

Изабель задумалась.

– Тогда зачем ты разбил наш телик? – строго спросила она.

– А что мама говорит?

– Ничего.

– Тогда и я промолчу. Джентльмену не пристало раскрывать тайны дамы.

Изабель бросила на меня уничтожающий взгляд, чтобы показать, что мое фразерство не произвело на нее впечатления; впрочем, она находилась в том возрасте, когда любые мои попытки ее впечатлить были заведомо обречены на провал. Я попробовал представить, каково это – видеть свою дочь с грудью, подведенными глазами и законным правом сесть на самолет и улететь куда захочется.

– Эта фигня, чтобы она на суде говорила как надо? Так она уже дала показания тому молодому парню – как его там, – ну, рыжему хлюпику.

Я почти не сомневался, что Имельда Тирни еще десять раз изменит эти показания до начала суда; однако, если бы мне вздумалось ее подмазать, вовсе необязательно было спускать месячный бюджет, хватило бы пары блоков сигарет “Джон Плеер Блю”. Впрочем, я предпочел не делиться этими соображениями с Изабель.

– Меня это не касается, – сказал я. – Давай проясним: я не имею отношения ни к этому делу, ни к этому парню, и мне ничего не нужно от твоей мамы. Понятно?

– Значит, ты такой первый. А раз тебе ничего не надо, я пойду, ладно?

Хэллоус-лейн словно вымерла – ни старушек, начищающих медь, ни занятых агрессивным шопингом аппетитных мамочек, двери плотно закрыты от холода, – но я ощущал на себе любопытные взгляды из-за занавесок.

– Можно спросить?

– Валяй.

– Где ты работаешь?

– Тебе-то что?

– Люблю везде совать нос. Это секрет?

Изабель закатила глаза.

– Я хожу на курсы юридических секретарей. Достаточно?

– Здорово! Молодец.

– Спасибо. С какой стати ты решил, что меня колышет твое мнение?

– Как я говорил, когда-то мне очень нравилась твоя мама. Приятно узнать, что у нее есть заботливая дочь, которой можно гордиться. А теперь будь умницей и отнеси ей этот чертов телик.

Я распахнул багажник. Изабель шагнула поближе, держась на расстоянии – вдруг я затолкаю ее внутрь и продам в рабство? – и взглянула.

– Нехило, – сказала она.

– Последнее слово современных технологий. Хочешь, я донесу, или позовешь приятеля, чтобы помог?

– Не нужен нам твой телик. Что тебе тут непонятно?

– Послушай, этот ящик стоил мне больших денег. Он не ворованный, не посыпан сибирской язвой, и правительство не сможет следить за тобой через экран. В чем проблема? Неужели так боишься копов?

Изабель взглянула так, словно сомневалась, что я в состоянии собственные трусы надеть не задом наперед.

– Ты родного брата сдал, – сказала она.

Приехали. Только такой безнадежный болван, как я, мог воображать, будто никто ничего не узнает. Если Шай держал рот на замке, обитатели Фейтфул-Плейс всегда могли положиться на собственную непостижимую шпионскую сеть; а если все не вскрылось само собой, ничто не мешало Снайперу бросить маленький намек при повторном опросе населения. Тирни не погнушались бы краденым теликом; вероятно, даже приняли бы такой подарок от дружелюбного соседа-барыги Деко, если бы тот решил, что чем-то им обязан. Однако они не испытывали никакого желания иметь дело с таким, как я. Даже если бы я посчитал нужным оправдываться, ни для Изабель Тирни, ни для завороженных зрителей и ни для кого в Либертис это ничего бы не изменило. Отправь я Шая в реанимацию – да хоть на Гласневинское кладбище, – все потом целый месяц одобрительно кивали бы мне и хлопали по плечу; но, что бы он ни натворил, это не оправдывало доноса на родного брата.

Изабель глянула по сторонам и, убедившись, что рядом есть кому прийти на подмогу, сказала – да погромче, чтобы прохожие услышали:

– Возьми свой телик и засунь себе в жопу.

Она отпрыгнула, быстро и проворно, как кошка, на случай, если я на нее брошусь, и показала мне средний палец, чтобы все уж точно уразумели, что к чему. Потом круто развернулась на шпильках, гордо процокала по Хэллоус-лейн, достала ключи, скрылась в улье старого кирпича, тюлевых занавесок и жадных глаз – и захлопнула дверь.

* * *

Вечером пошел снег. Оставив телик в начале Хэллоус-лейн – пусть сопрет очередной клиент Деко, – я отогнал машину домой и отправился бродить. Возле Килменхэмской тюрьмы на меня, кружась, бесшумно посыпались первые громадные снежинки. Начавшись, снег уже не переставал, хотя таял, едва коснувшись земли. Впрочем, в Дублине и такого годами не увидишь. Перед больницей Святого Иакова резвилась толпа студентов: красноносые и хохочущие, они устроили битву снежками, горстями соскребая снег с остановившихся на светофоре машин и прячась за случайными прохожими, и не обращали ни малейшего внимания на возмущенное сопение возвращающихся с работы офисных служащих. Романтичные парочки грели ладони друг у дружки в карманах и, откинув головы, смотрели на падающие снежинки. Пьяницы тащились домой из пабов с утроенной сверхосторожностью.

Глубокой ночью я очутился на Фейтфул-Плейс. Огни не горели, только Вифлеемская звезда поблескивала в окне Салли Хирн. Я стоял в тени – там, где когда-то дожидался Рози, – спрятав руки в карманы и глядя, как ветер волнами гонит снежинки через желтый круг фонаря. Улица казалась уютной и мирной, как на рождественской открытке, укутанной на зиму, видящей сны о бубенцах и горячем какао. Не слышалось ни звука, кроме шуршащих порывов снега о стены и далеких церковных колоколов, отбивающих четверть часа.

В гостиной дома три забрезжил свет, отодвинулась занавеска, возник темный силуэт, подсвеченный тусклой настольной лампой: Мэтт Дейли в пижаме. Он уперся ладонями в подоконник и долго смотрел, как снежинки падают на булыжную мостовую. Потом его плечи поднялись и опустились от глубокого вздоха, и он задернул занавески. Через мгновение свет погас.

Даже не боясь попасться на глаза мистеру Дейли, я не мог заставить себя пройти по улице. Я перелез через стену во двор шестнадцатого дома.

Под ногами хрустел гравий и замерзшие сорняки, цепко укоренившиеся в земле в том месте, где умер Кевин. В доме восемь окна Шая были темны и пусты. Никто не потрудился закрыть занавески.

Распахнутая в черноту задняя дверь дома шестнадцать болталась и беспокойно скрипела под ветром. Я стоял на пороге и глядел на залитую слабым снежно-голубым светом лестницу и на пар своего дыхания в морозном воздухе. Если бы я верил в привидения, этот дом разочаровал бы меня раз и навсегда: призракам полагалось кишеть здесь сонмищами, просачиваться сквозь стены, порхать в воздухе и со стенаниями тесниться в углах под потолком, однако я нигде еще не видел подобной пустоты – пустоты, которая душила желание жить. Чего бы я ни искал – Снайпер со своей неизменной предсказуемостью наверняка предположил бы, что примирения с утратой или еще какого дерьма в том же роде, – здесь этого не было. Несколько снежинок влетели в дом через мое плечо, полежали секунду на половицах и растаяли.

Я подумывал унести что-нибудь с собой или, наоборот, оставить что-то от себя – просто так, но оставлять было нечего, а брать ничего не хотелось. Я нашел в сорняках пустую пачку из-под чипсов, сложил ее и подсунул в дверь, чтобы не открывалась. Затем снова перелез через ограду и пошел дальше.

В той комнате наверху я, шестнадцатилетний, впервые прикоснулся к Рози Дейли. Наша компания собралась там летним пятничным вечером, захватив пару больших бутылок дешевого сидра, полную пачку сигарет “Супер Кинг Лайт” и пакетик клубничных леденцов, – мы еще не распрощались с детством. В каникулы мы подрабатывали на стройках – я, Живчик Хирн, Дес Нолан и Джер Брофи, – так что были как на подбор загорелые, мускулистые и при деньгах. Мы смеялись громко и раскатисто и, распираемые новообретенной мужественностью, травили байки с работы, безбожно привирая, чтобы поразить девчонок. Девчонки – это Мэнди Каллен, Имельда Тирни, сестра Деса Джули и Рози.

Месяц за месяцем Рози постепенно превращалась в мой тайный магнитный полюс. Ночами я лежал в постели и чувствовал, как она, за кирпичными стенами и булыжной мостовой, влечет меня к себе сквозь пучину своих снов. Ее близость волновала так, что я едва дышал, – мы все сидели, прислонившись к стенам, и мои ноги лежали совсем рядом с ногами Рози; стоило мне шевельнуться, моя голень прижалась бы к ее голени. Даже не глядя на Рози, я кожей чувствовал каждое ее движение, знал, когда она заправляла прядь волос за ухо или чуть сдвигалась вдоль стены, подставляя лицо солнцу. Когда я все-таки решался на нее взглянуть, у меня начисто отшибало мозги.

Джер растянулся на полу и развлекал девчонок основанной на подлинных событиях историей о том, как самолично поймал стальную балку, которая грозила рухнуть с третьего этажа кому-то на голову. Нас всех слегка вело – от сидра, никотина и компании. Мы знали друг друга с пеленок, но тем летом все менялось с ошеломительной быстротой. На пухлых щеках Джули розовели пятна румян, на шее Рози поблескивал под солнцем новый серебряный кулон, у Живчика наконец перестал ломаться голос; и все мы пользовались дезодорантом.

– …И этот мужик говорит мне: “Сынок, если бы не ты, я бы не ушел сегодня домой на своих двоих…”

– Знаете, чем пахнет? – спросила Имельда, ни к кому в особенности не обращаясь. – Хреном. Первосортная свеженькая хрень.

– Ну, хрен ты всегда узнаешь, – заметил Живчик, ухмыляясь.

– Размечтался. Если твой узнаю, покончу с собой.

– Это не хрень, – возразил я. – Я рядом стоял, все видел. Точно говорю, девчонки, этот парень – настоящий герой.

– Герой, как же! – Джули подтолкнула Мэнди локтем. – Да вы гляньте на него. Он и мячик-то не поймает, какая там балка.

Джер напряг бицепс.

– На, пощупай – и повтори.

– Неплохо… – Имельда вскинула бровь и стряхнула пепел в пустую банку. – А теперь пекторальные покажи.

Мэнди взвизгнула.

– Пошлячка!..

– Сама ты пошлячка, – сказала Рози. – Пекторальные – это грудные мышцы. А ты что подумала?

– Где вы таких слов набрались? – спросил Дес. – Я сроду ни про какие пекторальные не слышал.

– У монашек, – ответила Рози. – Они даже картинки нам показывали. На биологии, сечешь?

Несколько мгновений Дес только и мог, что шлепать губами; потом до него дошло, и он запустил в Рози леденцом. Она ловко поймала конфету, бросила ее в рот и рассмеялась. Мне страшно захотелось врезать Десу, но достойного предлога не нашлось.

Имельда по-кошачьи улыбнулась Джеру:

– Так мы их увидим или нет?

– Это вызов?

– Ага. Давай.

Джер подмигнул нам. Потом встал, поиграл бровями, глядя на девчонок, и начал с зазывной неспешностью поднимать футболку на животе. Мы все восторженно завопили; девчонки начали прихлопывать. Джер стянул футболку, крутанул ее над головой, бросил в девчонок и изобразил культуриста.

Девчонки хохотали так, что уже не могли хлопать. Они повалились в угол, положив головы друг другу на плечо, и держались за животы.

– Ну ты зверь… – Имельда утерла слезы.

– Господи, у меня пупок развяжется… – выдавила Рози.

– Это не пекторальные! – задыхалась Мэнди. – Это сиськи!

– Врешь ты все, – обиделся Джер, выйдя из образа и разглядывая грудь. – Никакие не сиськи. Парни, это разве сиськи?

– Шикардос, – ответил я. – Иди, я померяю, купим отпадный лифчик.

– Иди в жопу!

– Будь у меня такие, я бы из дома не выходил.

– Отвали и сдохни. Что тебе не нравится?

– А они должны быть такими мягкими? – поинтересовалась Джули.

– Давай сюда. – Джер махнул рукой Мэнди, чтоб вернула футболку. – Раз не цените, убираю.

Мэнди покачала футболку на пальце и взглянула из-под ресниц на Джера.

– Может, возьму на память.

– Божечки, ну и запах, – сказала Имельда, отпихивая футболку от лица. – Поосторожней, такое потрогаешь – мигом забеременеешь.

Мэнди взвизгнула и швырнула футболку в Джули, та поймала и взвизгнула еще громче. Джер бросился за футболкой, но Джули поднырнула под его рукой и одним прыжком оказалась на ногах:

– Мельда, лови!

Имельда на лету поймала футболку, увернулась от Живчика, который пытался обхватить ее за талию, и шмыгнула за дверь, размахивая футболкой, как знаменем. Мелькнули длинные ноги и длинные волосы. Джер с топотом кинулся за Имельдой; Дес вскочил и протянул руку, чтобы помочь мне подняться, но Рози сидела, прислонившись к стене, и смеялась – и ничто не сдвинуло бы меня с места, пока она рядом. Джули на бегу одергивала узкую юбку. Мэнди бросила на Рози озорной взгляд через плечо и крикнула:

– Эй вы, подождите меня!

Внезапно в комнате стало тихо; мы с Рози остались одни и улыбались друг другу сквозь пелену табачного дыма, над рассыпавшимися леденцами и полупустыми бутылками сидра. Мое сердце колотилось, как после бега. Я не мог припомнить, когда мне последний раз удавалось побыть с ней наедине.

– Пойдем за ними? – по-идиотски брякнул я, давая понять, что не собираюсь к ней подкатывать.

– Мне и тут хорошо, – ответила Рози. – Хотя, если ты хочешь…

– Вот уже нет, обойдусь и без футболки Джера Брофи.

– Они ее точно на клочки порвут.

– Ничего, переживет. Похвастает пекторальными мышцами по дороге домой.

Я поболтал бутылку с сидром; там оставалось на несколько глотков.

– Хочешь еще?

Она протянула руку. Я отдал ей бутылку – наши пальцы почти соприкоснулись – и взял другую.

– Будем здоровы!

День тянулся по-летнему долго: в семь вечера небо оставалось прозрачным, нежно-голубым, через открытые окна в комнату струился бледно-золотой свет. Вокруг нас Фейтфул-Плейс жужжала, как улей, переливаясь сотнями расцветающих историй.

По соседству Псих Джонни Мэлоун весело распевал надтреснутым баритоном: “Там, где река целует земляничные поляны, целуй и ты меня – и прочь гони тоску…”

Внизу Мэнди взвизгнула от восторга, раздался жуткий грохот, а потом взрыв смеха; еще ниже, в подвале, кто-то взвыл от боли, и Шай с приятелями злобно заржали.

На улице два сына Салли Хирн учились ездить на краденом велике и подначивали друг друга: “Нет, тупица, езжай быстро, а то упадешь; ну и пофиг, что врежешься”, а кто-то насвистывал по пути с работы, выводя замысловатые радостные трели. В окна врывался запах рыбы с картошкой, нахальный щебет дрозда на крыше и голоса женщин, которые, снимая с веревок постиранное белье, обменивались дневными сплетнями.

Мне был знаком каждый голос и каждый хлопок двери; я узнавал даже ритмичное поскребывание – Мэри Хэлли оттирала ступени крыльца. Прислушавшись хорошенько, я мог хоть с закрытыми глазами узнать каждого, чьи жизни вплелись в этот теплый вечерний воздух, и рассказать их истории.

– Ну а теперь выкладывай, что на самом деле случилось с Джером и балкой, – потребовала Рози.

– Я нем как рыба, – засмеялся я.

– Все равно Джер не передо мной пыжился, а перед Джули с Мэнди. Я его не заложу.

– Клянешься?

Рози улыбнулась и перекрестилась одним пальцем, касаясь мягкой белой кожи над вырезом кофточки:

– Клянусь.

– Он и впрямь поймал падающую балку. А иначе она упала бы на Пэдди Фирона – и Пэдди не ушел бы сегодня со стройки.

– Да ладно?!

– Балка свалилась со штабеля на земле, и Джер успел поймать ее, прежде чем она расшибла ногу Пэдди.

Рози расхохоталась.

– Вот трепло! Совершенно в его репертуаре. В детстве – нам лет по восемь-девять было – Джер убедил нас всех, что у него диабет и, если не отдавать ему печенья из наших школьных обедов, он умрет. Ни капли не изменился, да?

Внизу Джули завопила: “Поставь меня на место!” – но без особого убеждения.

– Только теперь ему нужно не печенье, – заметил я.

Рози подняла бутылку:

– Ну и флаг ему в руки.

– А почему он не пытается тебя обаять, как других?

Рози пожала плечами. Ее щеки чуть заметно порозовели.

– Может, просто понимает, что я не поведусь.

– Серьезно? Я думал, Джер всем девчонкам нравится.

Она снова вздернула плечи:

– Он не в моем вкусе. Я не западаю на блондинистых здоровяков.

Сердце у меня забилось еще сильнее. Я попытался отправить экстренное мысленное послание Джеру, который, надо сказать, был передо мной в долгу, чтобы не ставил Джули на место и не пускал никого обратно наверх хотя бы час-два, а лучше – никогда.

– Классный у тебя кулончик, – сказал я, помолчав.

– Совсем новый, – ответила Рози. – Это птичка, смотри.

Она поставила бутылку, подобрала под себя ноги и, встав на колени, протянула мне кулон. Я передвинулся по залитым солнцем половицам и встал на колени перед Рози. Никогда мы не были друг к другу так близко.

Крохотные перышки переливались перламутром на распростертых крыльях серебряной птички. Когда я склонил голову над кулоном, меня уже трясло. Раньше я запросто клеил девчонок, весь из себя дерзкий и остроумный, а в ту секунду готов был душу продать, лишь бы сказать что-нибудь поумнее.

– Симпатичная, – выпалил я как дурак, протянул руку к кулону и коснулся пальцев Рози.

Мы оба застыли. Я оказался настолько близко, что видел, как мягкая белая кожа у основания ее шеи подрагивает с каждым быстрым стуком сердца, и мне хотелось ткнуться туда лицом, укусить – я сам не понимал, чего хочу, но знал, что все жилы у меня лопнут, если я этого не сделаю. От лимонной свежести ее волос кружилась голова.

Сердце Рози так колотилось, что у меня хватило смелости поднять на нее взгляд. Ее зрачки расширились – черноту окаймлял лишь тонкий зеленый ободок, – губы раскрылись, словно от испуга. Кулон выскользнул из пальцев Рози. Мы оба не могли пошевелиться – и не дышали.

Где-то звенели велосипедные звонки, хохотали девчонки, Псих Джонни продолжал петь: “Сегодня крепко я люблю, а завтра влюблюсь еще крепче…”

Все звуки растаяли и слились в желтом летнем воздухе долгим, сладким звоном колоколов.

– Рози… – сказал я. – Рози.

Я протянул к ней руки, она приложила свои теплые ладони к моим, наши пальцы переплелись, и я притянул ее к себе, не в силах поверить своему счастью.

* * *

Ночь напролет, покинув дом шестнадцать с пустыми руками, я бродил по местам города, сохранившим историю, – по улицам, получившим названия в Средние века: Коппер-Элли, Фишэмбл-стрит, Блэкпиттс, где хоронили жертв чумы. Я выискивал стертую брусчатку и изъеденные ржавчиной железные ограды, проводил рукой по холодным каменным стенам Тринити, миновал место, где девять столетий назад горожане черпали воду из колодца Патрика; об этом по-прежнему рассказывает уличная табличка – по-ирландски, так что никто никогда не читает. Я не обращал внимания на убогие новые многоэтажки и неоновые вывески – плоды больного воображения, готовые превратиться в бурую жижу, словно гнилые фрукты. Они – ничто, они ненастоящие. Через сотню лет они исчезнут, их заменят и забудут. Такова правда разбомбленных развалин: встряхни город как следует, и дешевый внешний лоск осыплется, не успеешь глазом моргнуть; останется только нерушимое, вечное. Я, запрокинув голову, рассматривал изящные затейливые колонны и балюстрады над сетевыми бутиками и забегаловками на Графтон-стрит; опершись на перила моста Хапенни, где люди когда-то платили полпенни, чтобы перейти Лиффи, я глядел на здание таможни, изменчивые потоки света и ровное течение темной реки под снегопадом.

И я молил Бога, чтобы так или иначе все мы нашли дорогу домой, пока не стало слишком поздно.

Благодарности

Я хотела бы сказать огромное спасибо обычным подозреваемым, равно как и новым соучастникам: чудесному Дарли Андерсону и его команде, особенно Зоуи, Мэдди, Касии, Розанне и Кэролайн, за то, что сделали для меня в миллион раз больше, чем автор вправе ожидать от литературного агентства; Кире Консидайн из Hachette Books Ireland, Сью Флетчер из Hodder & Stoughton и Кендре Харпстер из Viking – трем редакторам, которые регулярно поражают меня любовью к своему делу, профессионализмом и замечательной здравостью суждений; Бреде Пердью, Рут Шерн, Кире Дорли, Питеру Макналти и всем в Hachette Books Ireland; Суоти Гембл, Кэти Дэвисон и всем в Hodder & Stoughton; Клэр Ферраро, Бену Петроуну, Кейт Ллойд и всем в Viking; Рейчел Берд – за неизменно тщательную дополнительную редактуру; Питу Сент-Джону – за его прекрасные оды Дублину и за щедрое разрешение их процитировать; Эдриенн Мерфи – за то, что вспомнила “Макгонаглс” даже сквозь туман времени; доктору Фергасу О’Коклэну – за помощь в медицинских вопросах; Дэвиду Уолшу – за то, что познакомил с тонкостями полицейского делопроизводства и работы детектива; Луиз Лоу – за то, что много лет назад придумала такое великолепное название для пьесы и нашла таких великолепных исполнителей; Энн-Мари Хардиман, Унаг Монтегю, Кэтрин Фаррелл, Ди Ройкрофт, Винченцо Латронико, Мэри Келли, Хелене Берлинг, Стюарту Рошу, Шерил Стекел и Фиделму Кио – за бесценное тепло, любовь и поддержку; моему брату Алексу Френчу, невестке Сьюзан Коллинз и родителям Елене Хвостофф-Ломбарди и Дэвиду Френчу по стольким причинам, что и не перечислить; и, как всегда, в последнюю по порядку, но далеко не по значению, очередь – моему мужу Энтони Бренаху.

Примечание автора

Когда-то улица Фейтфул-Плейс в самом деле существовала, вот только находилась на другом берегу Лиффи – к северу, в лабиринте улочек, образовывавших квартал красных фонарей Монто, а не к югу, в квартале Либертис, – и исчезла задолго до событий этой книги. Каждый уголок Либертис дышит многовековой историей, и мне не хотелось проявлять неуважение к жителям какой-либо из его улиц и их реальному прошлому, оттесняя их в сторону, чтобы освободить место для моего вымышленного сюжета и персонажей. Поэтому я беспардонно перекроила дублинскую географию: воскресила Фейтфул-Плейс, перенесла ее через реку и поместила действие книги в эпоху, когда моему роману не пришлось бы соперничать с истинной историей этой улицы.

Как всегда, любые неточности, вольные и невольные, на моей совести.

Примечания

1

Богатый прибрежный пригород Дублина. – Здесь и далее примеч. перев. и ред.

2

Джимми Хофф – американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший в 1975 г. при невыясненных обстоятельствах.

3

Имеется в виду альбом Тома Уэйтса Nighthawks at the Diner (1975, “Полуночники в закусочной”), на обложке которого типичная американская закусочная середины двадцатого века, отсылающая к знаменитой картине Эдварда Хоппера “Полуночники” (1942).

4

Героиня фильма “Энни Холл” Вуди Аллена (1977), которую сыграла Дайан Китон, весь фильм ходит в мужских жилетках, галстуках и пиджаках.

5

“Пакман” – аркадная видеоигра, популярная в 1980-х.

6

“Уолтоны” – долгоиграющий американский сериал (1972–1981) о семействе Уолтонов, начавшийся с телефильма “Возвращение: рождественская история”; действие происходит в горном шахтерском районе.

7

В кляре (фр.).

8

Персонаж пьесы Теннесси Уильямса “Трамвай «Желание»”.

9

Песня американского музыканта Эда Кобба (1965). Получила вторую жизнь в начале 1980-х в исполнении группы Soft Cell и стала большим хитом.

10

В фильме “Большой побег” (1963) режиссера Джона Стёрджесса герой Стива Маккуина бежит из лагеря для военнопленных на мотоцикле Triumph TR6 Trophy, это одна из самых легендарных “мотоциклетных” сцен в истории кино.

11

В профессиональном регби игроки надевают специальные ракушки, защищающие пах.

12

Католическое движение, основанное в Дублине в 1921 г., поначалу цель его состояла в том, чтобы молитвами усмирять сексуальную распущенность.

13

Болсбридж – фешенебельный район Дублина, где сосредоточены иностранные посольства, дорогие бутики и роскошные особняки.

14

Сейзина – право на землю, сохранившееся в законодательстве некоторых европейских стран еще со Средних веков; согласно ему, земля или строение передавались тому, кто ими постоянно пользовался, по истечении 30 лет (поначалу было 10 лет).

15

Народная ирландская баллада об истории страшного детоубийства, которую на веселый манер распевают детские голоса. Ее корни уходят к традиции баллад об убийствах, в частности к известной балладе “Жестокая мать”, в которой рассказывается история, как мать заколола ножом своего младенца и тут же за ней явились три человека. В 1960-е годы песню записала популярная фольклорная группа “Братья Клэнси”, взяв в качестве названия припев Weela Weela Walya, а затем она стала очень популярной в исполнении знаменитой группы “Дублинцы”. Припев происходит от староанглийского wellaway (примерно “горе-беда”).

16

Один из самых дорогих пригородов Дублина.

17

В фильме “Мэверик” (1994, реж. Р. Доннер) Мел Гибсон играет обаятельного мошенника, промышляющего игрой в покер и предпочитающего действовать в одиночку.

18

Брюзгливый персонаж детской передачи “Улица Сезам”.

19

Ma Baker (“Мамаша Бейкер”, англ.) – песня группы Boney M., посвященная известной преступнице Мамаше Баркер, имя было изменено намеренно.

20

Графство на западе Ирландии, наиболее традиционное в стране, одна из немногих областей, где используется ирландский, а не английский язык.

21

В Ирландии старшеклассники в течение трех последних лет обучения, помимо основных предметов, углубленно изучают несколько дополнительных дисциплин, после чего сдают выпускной экзамен, который позволяет им продолжить учебу.

22

Песня Луи Армстронга.

23

Небольшой город на юго-востоке Ирландии, где находится Ирландский полицейский колледж.

24

Генерал Зод – суперзлодей из комиксов про Супермена.

25

“Ханна Монтана” – детский телесериал (2006–2011) про девочку, которая днем обычная школьница, а ночью преображается в певицу-звезду.

26

Американский серийный убийца, жертвами которого стали 17 юношей и мужчин в период между 1978 и 1991 годом.

27

Мемуары американского писателя Фрэнка Маккорта, описывающие его бедное детство в Ирландии.

28

Один из старейших театров Дублина.

29

Питер О’Тул (1932–2013) – знаменитый ирландский актер, который в молодости не скрывал своего пристрастия к спиртному и буйным выходкам, но в начале 1970-х, после того как ему удалили часть кишечника, пить бросил.

30

Пола Абдул (р. 1962) – американская танцовщица, певица и телеведущая. В 2007 году вышло реалити-шоу “Эй, Пола!” о ее личной жизни, шоу оказалось таким скандальным, что его быстро закрыли.

31

Тео Коджак – лейтенант полиции, главный герой американского детективного сериала “Коджак”; “Кто любит тебя, детка?” – фраза, с которой Коджак обращался к своим любимым леденцам.

Content

Тана Френч
Фейтфул-Плейс

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Благодарности

Примечание автора

Примечания