Валерий Дудаков

Воспоминания

© Дудаков В.А., 2020

© «ПРОБЕЛ-2000», 2020

Предисловие

Я давно хотел написать это, много раз откладывал, надолго забывал. И, скорее всего, так бы и не начал, если бы в журнале не наткнулся на одну страничку. Сонным взглядом просматривая «Новый мир», я за сеткой безликих строк увидел курсивный заголовок «Ранние письма А. А. Ахматовой». И в первом письме всплыла строка-признание, строка-поэма: «Я всегда думаю о прошлом, оно такое большое и яркое». Это произнесла молодая Ахматова. Ей было тогда 17 лет, год стоял 1906-й. Сейчас мне уже за семьдесят, за окном октябрь 2019-го, но я думаю о прошлом, моем и чужом, с болью и нежностью.

Впервые о возможности написать воспоминания я задумался в 1989 году, когда был на самом подъеме творческих сил и возможностей. Все удавалось, каждый день был в радость. Но что-то стало исчезать из памяти, безнадежно забываться. Еще за четыре года до этого я стал писать дневник, сначала с пропусками, нерегулярно, потом постоянно, и вот уже около сорока лет записываю в него не только важное, но и мелочь и опять вспоминаю Ахматову с ее умением «из какого сора» создавать нетленное. Не претендую на это. Высокопарно говоря, эти рассказы – «память сердца», а проще – события моей жизни. Судить о них читателю.

Предполагаемая неполная семейная анкета Дудаковых-Сергеевых

Из самого старшего поколения со стороны матери осталась фотография моей прабабушки с моей матерью на коленях. Маме там четыре-пять месяцев. Как звали прабабку, я не знаю. Ульяна? Судя по тому, что дед Андрей, погибший в 1941 году в декабре месяце, похоронен на Преображенском кладбище и происходил из семьи, жившей в тогдашней деревне Черкизово, его предки были старообрядцы.

В устной традиции, переданной мне теткой Надей (Кыкой), ее деды были мастеровые, один сапожник, другой ямщик, оба выпивали «по-черному», оттого и скончались. Имен их я не запомнил.

По линии матери ее отец, мой дед Сергеев Андрей Сергеевич 1892 года рождения в предвоенные годы работал переплетчиком в прокуратуре. Погиб в 1941 году в декабре. Его жена Сергеева Любовь Федоровна 1895 года рождения работала сортировщицей на фабрике «Красный восток».

По линии отца мой дед Дудаков Пантелей Маркович 1890 года рождения, русский, родился в станице Фащевка, из казаков, работал последние годы кузнецом на шахте № 19 Чистяковского района. Его жена Дудакова Ольга Николаевна 1893 года рождения тоже в Фащевке в казачьей семье, украинка.

В семье отца родилось восьмеро, трое умерло в младенчестве, пятеро выжило, работали в основном шахтерами. В семье матери, кроме бабушек Любы и Мани, было двое – моя мама Алефтина Андреевна и ее младшая сестра Надежда Андреевна.

Более глубокие изыскания своей родословной я не предпринимал.

Я не знаю, с кем бы был в годы Гражданской войны – с красными или белыми. Наше поколение, видимо, последнее, задававшее себе этот вопрос. Для последующих он абсурден. В нас жива атавистическая память «гражданской», может, из-за Отечественной. Дилемма «враг – друг» оставалась для послевоенного поколения еще кровоточащей, а все связанное с несправедливостью режима – болезненным. Как выходец из казаков я мог быть на любой стороне, которая убедила бы в справедливости борьбы за общее дело. Для меня и до сих пор справедливость является главным критерием общественного поступка.

Наш двор

Наш двор состоял из четырех домов и многочисленных сараев. В домах жили люди, в сараях – всякая живность: козы, свиньи, куры, кролики. Каждая семья имела сарай и как склад для дров на зиму, и для хранения ненужного барахла. По обеим сторонам от въезда во двор стояли сложной конфигурации двухэтажные деревянные дома на каменном фундаменте. На вторых этажах этих строений были узорчатые мезонины – террасы с еще просматривающимися резными столбиками, поддерживающими кровлю. Террасы были и внизу, но уже переделанные и испохабленные в предвоенные годы. Видимо, когда-то эти дома были большими дачами, перестроенными под коммуналки на нужды пролетариата. В одном из них жила семья Раевских, «из бывших». Они держались замкнуто, и у них была машина «Победа». Я сомневаюсь, что они принадлежали к дворянству или кастовой интеллигенции, выбитой в первые годы революции из насиженных мест и добитой сталинскими чистками. Вся необычность поведения этой семьи мне запомнилась лишь в слове «маман», которым внук называл бабушку.

В глубине двора стоял одноэтажный, достойного вида домик на три семьи с отдельными входами и прилегающим с одной стороны вишнево-яблоневым садом. Владельцев этого дома в лицо и за глаза звали буржуями, хотя жили они скромно. Наш двухэтажный деревянный барак на каменных столбах с парадной и черной лестницами и коридорной системой был самым убогим. На этажах жили по 12–15 семей с общей кухней, на которой были незатихающие стычки, особенно когда в начале пятидесятых годов в дом провели газ и каждая хозяйка «блюла» свою конфорку по очереди. До этого все пользовались печным отоплением. Печки, как правило, отапливали две соседние комнаты, и топили их по договоренности по очереди.

Наша семья – трое, а затем четверо нас с братом, отцом и матерью, а также две бабушки, Люба и Маня, и сестра матери Надежда – занимала две соседние комнаты по коридору справа от «парадной» входной лестницы на втором этаже. Наша комната была девятиметровая, а бабушкина на три метра больше. До войны дед, две бабушки, моя мать и ее сестра жили в нашей девятиметровой по адресу: Москва, Сокольники, 5-й Лучевой просек, дом 4, квартира 50. В 1941 году в декабре, когда еще не сняли затемнение и только готовилось подмосковное наступление, мой дед Андрей ехал на подножке трамвая. Он развозил почту, по возрасту не был призван на войну. Проходящий мимо грузовик с «ежами» – противотанковыми штуковинами – пробил ему сердце торчащей в стороны проволокой. Дети остались сиротами, на содержании бабушки моей. Моя мать, старшая из детей, пошла работать в сберкассу, не доучившись. В 1944 году она вышла замуж за моего отца, лейтенанта, заместителя командира части по химической защите войск ПВО, 564-го истребительного полка 318-й истребительной авиационной дивизии 1-й Воздушной армии, базировавшейся на аэродроме деревни Суково под Москвой, теперь ставшей частью Москвы. Так мать и отец поселились на 5-м Лучевом просеке, бабушке дали площадь «за выбытием»: кто-то не вернулся с войны.

Общий коридор нашего барака был вечно заставлен какими-то тумбочками, ведрами, завален дровами, под потолком висели корыта и велосипеды, что часто провоцировало ссоры. Туалет – деревянное чудовищное сооружение на шесть человек разом – был за двести метров, почти у запретной зоны с колючей проволокой. Вода бралась из колонки на самом просеке, таскать ее было далеко. Зимой ее возили на санях в больших баках каждый себе, летом приспосабливали и детские коляски.

Наше житие скрашивал маленький садик со столом и навесом, там весной и летом собирались гости, ставили двухведерный самовар, блестевший золотом на солнце. В садике росла малина, смородина, кое-какая зелень, а по забору сорняком прорастал хрен. Фруктовые деревья было посадить негде. Иногда к осени, если не было ранних заморозков, вызревали бурые помидоры, которые закатывали в старые носки и чулки, пока не покраснеют к какому-нибудь празднику.

Праздники справляли дружно – все советские, Масленицу, Пасху. Если погода не позволяла накрыть в саду, то в нашей девятиметровке собирался стол – трофейный, из дубовой фанеровки. Народу собиралось человек двадцать – все свои. На горячее было мясо с картошкой, из закусок помню тертую редьку в масле или уксусе, морковь в томате, сало, квашеную капусту, в которой томились моченые яблоки и клюква, селедку с крупно порезанным репчатым луком, пышные яблочные пироги «плетенкой» и кекс из «чуда», готовившиеся на печке. Пили мало: отец не любил пьянствовать, да и деды не пили, в основном в ход шла наливочка и перцовая настойка, много кваса. Пели песни: «Бродяга» в двух вариантах, «Стенька Разин», «Ехал на ярмарку ухарь-купец», «Хас-Булат удалой», редко современные. Мать танцевала «кабардинку», лихо сотрясая пол и посуду на столе, мы, малышня, забивались под стол, наблюдая, как мелькали ноги танцующих танго «Нинон», «Брызги шампанского», «Утомленное солнце».

Самым большим удовольствием для детворы было гуляние в лесу, сбор в нем грибов и диких ягод, купание в прудах летом и лыжные прогулки зимой. Хотя и весной там было чем заняться, и мы в резиновых ботах, но все равно мокрые, пускали по тонким ручейкам, покрытым бурой пеной, кораблики, вырезанные из коры растущих старых сосен. Ранним летом было весело вырезать свистки из сучков молодых лип, распускавшихся вдоль просеки, ловить майских жуков. Да мало ли чем можно заняться в нашем диковатом месте.

Часто вспоминаю старинные игры: «бояре, а мы к вам пришли», «гори, гори ясно», казаки-разбойники. А была еще круговая лапта, штандер, козел, или отмерной, чижик, жошка, двенадцать палочек, ножички, землемер, колесико, а из азартных – расшибалка, пристенок, позже – чет-нечет. Впрочем, играли только свои, чужаков из других дворов не пускали, вместе играли только в футбол, и если кто-то забредал незваным – мутузили до первой крови. Не любили «пришлых» и наши мужики, кроме заезжавших за «старье берем» татар на телегах. С пришельцами всегда связана была опасность: безобразия, кражи, а то и убийства. Поэтому особенно настырные получали доской «по рогам», часто и без повода. Проявления жестокости были нередки. Мальчишки пуляли камнями в «чокнутого» бондаря, когда он возвращался с работы домой. Сосед, подвыпивши в праздник, гонялся с топором за тещей. Как-то в охотку рубили головы курам и гусям, со смехом наблюдая, как безголовый гусь, из шеи которого фонтаном хлестала кровь, еще некоторое время бегал по двору, натыкаясь на заборный штакетник. С удовольствием осенью резали трофейными немецкими штыками свиней, распинали их тела на дверях сараев и жгли щетину паяльной лампой, ловко наполняя внутренностями стоявшие на земле тазы с кровью и требухой.

Вся наша жилая сторона была отгорожена от леса и посадок колючей проволокой, и долго она стояла еще после войны, охраняемая редкими часовыми. Об эту проволоку не раз ранили свою грудь могучие лоси, прибегавшие во дворы с Лосиного острова. Такой потравленный зверь был очень опасен и свиреп, и загнать его назад в лес бралась только милиция. О проволоку, ржавую и колючую, я поранил голову и лицо, когда отец учил меня кататься на малом двухколесном велосипеде. Чтобы я удержался на нем, он подталкивал меня по дорожке вдоль канавы с одной стороны и колючей проволокой – с другой, пока при очередном толчке я не вылетел из седла и не пролетел под колючей проволокой до ближайшего крепящего ее столба, чудом не выколов глаз, но основательно пропоров кожу на затылке. Весь в кровавых листьях – дело было ранней осенью, – я с ревом возвращался домой, где мать еще больше наказала меня непонятно за что солдатским ремнем. Велосипед был заброшен на черную лестницу навсегда.

Дети нашего двора не без помощи взрослых организовали театр для жителей просека. Я играл, но только в одной пьесе, кажется С. Михалкова, где должен был изображать мальчика, нашкодившего и спрятавшегося под стол, когда приходит переодетая милиционером старшая сестра. Под стол я забился, но выходить из-под него категорически не хотел, смущался и был вытащен кем-то из сердобольных зрителей, окончательно разрушив драматургию пьесы. С тех пор я никогда не играл в самодеятельных спектаклях.

Как-то, когда мне было четыре-пять лет, во дворе летом организовали пионерский лагерь с мачтой, трибуной и линейками. Местная детвора была распределена по отрядам, по четыре-пять человек в каждом, дружно собирались на утреннюю линейку, совместные игры. Но до конца лета все затихло, к тому же нельзя было дошкольникам носить пионерские галстуки: за этим строго следили управдом, местный участковый и «общественники»-стукачи. Участковый был высшим начальством, его все боялись и даже татарку-дворничиху почитали за власть.

Когда я в три года зимой убежал из дома, обиженный какой-то материнской несправедливостью, то привел меня домой милиционер. Наверное, от испуга я назвал ему адрес, когда в Сокольническом парке он остановил меня. Правда, что было делать там пацану трех лет, среди пропахших одеколоном «Шипр» и пивом павильонов. Пацанов было много, они стайками обтекали игравших в шахматы бухгалтеров на пенсии, молодых мамаш с уродливыми колясочками, солдат, заигрывающих с проститутками. Иногда по дороге они обшаривали карманы валявшихся в траве алкашей, вытягивали из них мелочь, оранжевый «Дукат», помятые трешки и рубли. Но один мальчишка, да еще зареванный, злой и одинокий, не мог остаться незамеченным.

Милиционер долго стучал по двери, которая была открыта, и когда на стук собралось несколько женщин, прокричал резким и прокуренным голосом: «Чей мальчик, кто родители?!» Все соседи сбежались посмотреть на пацана, который отмахал три километра по заснеженным просекам, был пойман и с позором возвращен домой. Соседи сочувствовали не мне, а матери – ведь с нее требовали немыслимый штраф в сто рублей. При нашей семейной бедности – отец получал в Министерстве финансов тысячу рублей, бабушка на картонно-резиновой фабрике «Богатырь» шестьсот – этот штраф был разорительным. Кажется, соседи уломали слезами и просьбами милиционера, мать дала ему что-то спиртное и закуски. Взбучку я получил немыслимую, и моя сердобольная тетка-крестная вспоминала позднее, как бабушка Люба бегала вокруг нас с матерью, истошно причитая: «Алька, ты же убьешь его, Алька!»

Тетка и бабушка Люба выходили меня в первый год моего существования. Отец после моего рождения должен быть ехать продолжать службу на Дальнем Востоке. Мать, боясь потерять молодого мужа – старшего лейтенанта, – вскоре поехала вслед за ним, оставив меня трехмесячным на попечении бабушки, рассудившей, что родить нового ребенка Алька еще сумеет, а мужа может потерять в далеких краях навсегда. Так меня и нянчили бабушка с теткой, тетка нередко брала на занятия с собой в институт, где училась на биолога-охотоведа. Неизменная бутылка с соской и молоком лежала у нее в портфеле. Тетке было нелегко, от рождения она была калека со сросшимися на ногах и укороченными на руках пальцами. Ходила она с трудом, переваливаясь, но обладала твердым характером и ясным умом. Когда позже в охотоведческой командировке она упала с огромной сосны от нападения на нее большой птицы во время кольцевания птенцов – говорили, что это был орлан-белохвост, – тетка мужественно пережила и травму позвоночника, спала на досках, делала зарядку, обливалась холодной водой и никогда при мне не жаловалась на жизнь, не считала себя обиженной.

По приезде с Дальнего Востока – а мне было уже больше года – родители застали мелкого, болезненного, но уже упрямого мальчика, который долгое время не хотел их признавать родителями. Младенчество давало себя знать и позднее, до одиннадцати лет я болел всеми детскими болезнями, включая туберкулез легких, желтуху и скарлатину. Мать стойко боролась за мою жизнь, поила козьим молоком, лечила у гомеопатов, часто парила ноги в несносно горячей воде с горчицей из-за многочисленных простуд, закармливала ненавистным мне дешевым рыбьим жиром. Бабушка Маня молилась в церкви за мое здоровье – ведь я был крещеным втайне от начальства отца. Она иногда по праздникам брала меня в церковь то в село Богородское, то в большой собор в Сокольниках. Баба Люба была не очень верующая, хотя в комнате в красном углу стояли иконы и горела лампадка. Она как-то лечила мои болезни заговором, плевала в горящие угли. Мои зубы, первые молочные, когда они стали выпадать, привязывала веревкой к двери и так выдирала. Не любила ездить далеко от дома, даже в гости.

Как-то летом местная детвора, человек девять, возглавляемая двумя старшими по возрасту девочками лет семи, отправилась на экскурсию в сторону Ярославского шоссе, за реку Мазутку. У самого шоссе, напротив фабрики музыкальных инструментов, мы зашли в красивую церковь на пригорке. Когда удивленный священник встретил нас, чумазых, у закрытой церкви и спросил, кто мы и откуда, кто-то соврал, что мы из Ленинграда. Священник не поверил, но впустил нас в полуосвещенную дневным светом предалтарную часть, где я увидел почему-то лежащий у креста череп. Он так меня напугал, что я выбежал стремглав, а за мной и остальные. Позднее я переселился с родителями на проспект Мира в дом, построенный по проекту архитектора Лангмана, с большими бесполезными башнями в три этажа по углам шестнадцатиэтажного дома, коридорами, в которых мы катались на велосипедах, и отсеками на три квартиры у лестницы, где ставился стол для настольного тенниса. Церковь оказалась рядом, и я заходил в нее, напугавшую меня в детстве, но никакого черепа уже не видел.

Страшноватыми воспоминаниями остались и наши сараи с большими пауками-крестовиками, крысами и бездомными кошками. Особенно пугался я, когда при игре в казаки-разбойники по каким-то старым правилам надо было выведать у противника пароль, а чтобы он был посговорчивее, его запирали в какой-то пустующий сарай. Приходил вечер, все темнело, по углам сверкала паутина, шуршали крысы, и я отчаянно орал, пока меня не выпускали, все же допрашивая пароль. Но выдать его я не мог, потому что от страха забывал.

Находясь все время вблизи природы, жили мы по сезону, и зимнее существование резко отличалось от летнего. Особенно трудно было вставать зимой в пять утра и ехать на санях с мамой в магазин в Поперечном просеке, реже – на Ширяевской, отовариваться мукой, сахаром и керосином. Выстоявшим длинную очередь, все это выдавалось нам за скудостью по номеркам, которые писались химическим карандашом на руке. Не важно, ребенок был или взрослый, продукт выдавался «на душу». Эти утренние поездки при едва светящихся на просеке фонарях, многие из которых были побиты хулиганами, вызывали глубокую тоску. Нищету, зависимость и унижение я невзлюбил на всю жизнь и позднее не мог понять, как родители примирялись с этим, как терпели. Конечно, мать моя была мученицей этого быта, но так жили многие.

Брат бабушки дядя Федя жил в сыром подвале, был инвалидом без обеих ног и болел туберкулезом. Его жена, на много лет моложе, не сетовала и благодарила судьбу, что вернулся домой живым, что не схватила милиция, вылавливавшая одно время инвалидов, чтобы не портили вид города. Второй бабушкин брат Павел не вынес этой тяготы и повесился. Но большинство выдерживало: еще жива была память о страшной войне.

Позднее эти люди и составляли то инертное, но страшноватое молчаливое большинство, пугливое, консервативное, но по-своему отзывчивое и доброе.

Мама любила включать радио к моменту начала передач, ровно в шесть утра. Ни на какие призывы к жалости она не реагировала. Редко было включено постоянно, телевизор, кажется, КВН, с круглой глицериновой линзой, появился незадолго до переезда на Ярославку. Благодаря этому чертову садистскому радио я невольно выучивал все пионерские песни, тем более были специальные передачи по их разучиванию. Многие помню до сих пор и иногда развлекаю ими внуков – вот это диковина несусветная!

Для меня понятие «советский человек» выражалось в моих родителях, моих соседях детства на Лучевом. Среди этих ремесленников, мастеровых, служащих, многие из которых не брали книжку в руки, довольствовались газетами, радио с шести утра, патефоном «для души» и только в пятидесятые годы узнали о телевидении, не существовало враждебности к «инородцам». Татары, армяне, евреи, украинцы, русские – все они были сплочены единой жизнью двора, выживали как могли, помогали соседям. Сколько вокруг было калек, юродивых, бездомных, но всех одаривали понемногу жители нашего 5-го Лучевого.

Помню приходившую к нам по праздникам древнюю, как мне тогда казалось, бабу Катю, служившую у кого-то приживалкой. Наша семья одаривала ее гостинцами, и ее и мифического ее внучка Игоречка, о существовании которого мы только слышали. Соседи-армяне угощали меня диковинной яркой хурмой. Бездетная соседка Клава наделяла сладостями. Семья художника Смолина кормила макаронами с пахучим зеленым сыром. Соседские мальчишки давали «самокаты» покататься летом и «драндулеты» – сооружения из гнутого толстого прута – зимой. Не зазорным было и поделиться во дворе сахаром или черным хлебом с солью с присказкой «оставь куснуть».

Поскольку жили в Сокольниках, можно сказать, бедно, то обычным лакомством был поджаренный с яйцами хлеб, посыпанный сахаром. Хорошо помню и сияющие белизной горки рафинада, которые раскалывались щипцами на куски. Чай пили по-старому, вприкуску, из блюдечка, не растворяя сахар, а вылизывая его под кипяток. Значительно позднее, в 1959 году, на выставке достижений Америки в парке Сокольники я попробовал даровую пепси-колу с нефтяным привкусом. Чем-то по вкусу она напомнила мне тогда наш рафинад, который часто хранился рядом с бутылками с керосином в магазине на Поперечном просеке. Этой заморской гадостью мы, мальчишки, упивались всласть, благо даром, до изнеможения и рвоты.

В шесть лет я впервые заработал себе на мороженое, толкая развозную тележку с хлебом по 4-му и 5-му просеку. Продавщица шла рядом, отдыхая, а я был страшно горд первым «гонораром» – брикетом крем-брюле. Первые коньки-«снегурки» мне купили до школы. Они привязывались к валенкам веревками и закручивались палочкой. Первые лыжи были самодельными, из березы, с почти не загнутыми мысами, но катался я на них лихо с трех лет. Когда мне было восемь, то тетка дала мне напрокат «ратафелы» с жестким креплением и ботинками. От радости и гордости я выделывал на них бог знает что, прыгал с трехметровых трамплинов в подмосковной Швейцарии за станцией «Яуза». Потом, в четвертом-шестом классе, я числился одним из лучших лыжников в новой школе.

Еще учась в начальной школе в Сокольниках за уцелевшей и до сих пор пожарной каланчой, мы незаметно привыкали относиться ко всему иностранному с подозрением и враждебностью. Видимо, этой подозрительностью нагружала нас и советская пропаганда. Даже «английская школа», напротив нашей обыкновенной, казалась нам «не нашей», и ученикам ее мы не завидовали, да и знать их не хотели, считая «недотыкомками». Через некоторое время оказалось, что «тыкали» уже они нам, а мы должны им были «выкать».

Зимняя жизнь была самой тяжелой, особенно потому, что я часто болел и в одном из начальных классов проболел три четверти, переходя из больницы в больницу, так что мать буквально выплакала мои оценки в табеле. Летом было вольготно. С первых чисел мая мы начинали купаться в Оленьих, Майских и других прудах. Некоторые из них были дореволюционные, некоторые рыли при нас. В песочных отвалах мы находили окаменелости, называемые «чертовыми пальцами». Был и Чертов мост – старое железное строение, по обе стороны которого до революции были павильоны. Я застал уже только его остов.

В прудах, особенно в «Извилке» близ Чертова моста, водилась мелкая рыба. Набросав ила на дно старой сломанной корзины, мы бродили по колено в воде и жиже, извлекая за улов десять-пятнадцать мелких рыбешек. В воде они казались яркими, вытащенные же из нее, они тускнели, скукоживались и годились лишь на корм кошкам. Вблизи прудов у Яузы находилась всесоюзно известная станция юннатов. Туда мы иногда организовывали набеги за огурцами и помидорами, чтобы утолить голод во время долгого купания.

На этих прудах я выучился лет в пять плавать. До этого опыты плавания были в грязной воде запруд, которые мы сооружали в начале нашего двора во время дождя. Иногда мы забредали в водоем Морозовского особняка на 4-м Лучевом. Вода там была чистая, с головастиками и лягушками, мне по пояс. Над прудом царил огромный грот из кирпича и камня. В самом поместье был детский дом для трудных детей, кажется, описанный в рассказе «Елка в Сокольниках», куда приезжал вождь мировой революции. Дом для трудных, дефективных детей был и на пересечении Поперечного просека и 5-го Лучевого. Когда я учился во втором классе, то по дороге из школы – а летом я шел от пожарной каланчи в Сокольниках до дома пешком три километра – встретил за забором у этого дома знакомого, который вместе со мной в первом классе сидел на задней парте и славился тем, что ел мух из чернильницы. Вскоре у меня стало падать зрение, меня пересадили ближе к доске, чему я был несказанно рад.

Вообще в округе было много домов отдыха, туберкулезных санаториев, детских приютов и каких-то странных, исчезнувших в шестидесятые годы закрытых заведений. Больницами были переполнены Стромынка и Сокольники.

В послевоенные годы Сокольнический парк был одним из мест всенародных гуляний. Свое значение он несколько утратил с появлением ВСХВ, потом ВДНХ в Останкино. За Майскими прудами была большая танцплощадка с игравшим по выходным дням духовым оркестром. Недалеко от нее стоял павильончик курортного типа, где подавались кефир и посыпанные сахарной пудрой сдобные булочки. Мне иногда перепадали по щедрости бабушки эти вкусности из, как мне казалось, другой, малодоступной жизни. Справа, за главным пятачком парка с неизменной раковиной эстрады, находились аттракционы. Среди них наиболее рисковыми были «Бочка» и «Петля Иммельмана» с игрушечными самолетами и, конечно, колесо обозрения, называвшееся чертовым. В уменьшенном виде оно было и на детской площадке.

В послевоенные и пятидесятые годы Сокольнический парк был полон цветов, лесных и садовых. Подснежники, пролески, незабудки, ландыши, лютики, васильки, резеда, мать-и-мачеха, люпин сменяли друг друга с весны до осени. Тяжелым становился воздух, когда цвели желтые и оранжевые в крапинку лилии, черемуха и сирень. Высаживались к майским праздникам тюльпаны, нарциссы, анютины глазки, позднее розы. И все это благоухало и цвело. Мне походы в Сокольнический парк всегда были радостны, тем более если впереди маячила сладкая булочка или эскимо без шоколада за сорок пять дореформенных копеек.

Из оставшихся на всю жизнь ярких впечатлений детства помнится и иногда приходит в ночных снах авария у метро «Сокольники», когда из-за перебежавшего дорогу школьника, кстати, не пострадавшего, столкнулись пять машин, среди них бензовоз. Он взорвался на моих глазах, пламя мгновенно перекинулось на двухэтажный деревянный дом и спалило его вместе с жильцами и находящимися рядом машинами. Шум стоял страшный, но все было мгновенно оцеплено милицией и военными, зевак быстро разогнали.

Пожар был позднее и на соседнем с нами дворе, выгорело вчистую два барака. Начался он ночью, скорее всего от поджога, и многие пострадали. Запах гари долго преследовал меня, пока мы не уехали на новое место жительства.

Из нелепостей, связанных с катастрофами, остался в памяти случай, когда бабушка долгое время не возвращалась с Богородского кладбища. Все были в волнении – сердце у нее было слабое, – наконец бабушка пришла очень уставшая. Оказывается, когда она хотела сесть на трамвай, он ушел у нее из-под носа. На горке около фабрики у трамвая отказали тормоза, и он, набирая скорость, понесся до поворота Яузы, к мосту, где сошел с рельсов, протаранил единственный хлипкий домик на берегу, в нем погибла спящая старушка. Движение было остановлено, двухвагонный трамвай долго вытаскивали, а бабушка благодарила судьбу.

Не драматическим, но оставшимся на всю жизнь впечатлением был поход нашего класса в ближайшую музыкальную школу. Звуки окружили нас с первого и антресолей второго этажа, голос неземной красоты пел арию из оперы «Снегурочка» Н. Римского-Корсакова. Совершенно завороженный, я отстал от группы, куда-то забился и плакал от переполнивших чувств.

В марте 1953 года вся страна скорбела о смерти Сталина. Бабушка лежала на кровати, плакала и причитала, ревели гудки, гул плыл над Сокольниками. Одна моя мудрая тетка сказала ближним, как отрезала: «Хуже не будет». Видимо, со студенческой скамьи она знала что-то неизвестное нам. В 1954 году мы переехали на проспект Мира. Начиналась новая, более удобная жизнь в отдельной квартире, с ванной и собственной кухней, приличными заработками отца, без ночных дежурств у магазинов, но я долго вспоминал свой двор и иногда приходил в него мимо Чертова мостика, прудов, к нашему 5-му Лучевому, его липам и березам, цветущим лугам, полному пения птиц Лосиноостровскому лесу.

Через пятое без десятого (Жизнь на Ярославке)

Яне задаюсь вопросом, зачем это пишу, не пытаюсь с кем-то соревноваться в «литературности», кому-то подражать в точности описаний. Просто это часть моей жизни, кому-то, может быть, интересная. Она уложилась в тот отрезок бытия страны, который кого-то привлекает, а многих отвращает. Правда, в последнее время его все чаще идеализируют, ибо многое забывается, исчезают его свидетели. Мне кажется, и восторгаются им, и ненавидят зря, он и так достоин внимания.

В рассказе «Наш двор» я описал свои первые годы. Вспоминая житье в Сокольниках – а помню его начиная с трехлетнего возраста, – мне кажется, что жил я тогда в другой стране, в другом «надцатом» веке, с другими людьми. Многое в этой жизни было диковатое, опрощенное, как иногда в просторечье звучало у москвичей, «деревенское». И барак на Пятом Лучевом, и лес с грибами и зайчиками, и лоси, забегавшие за колючую проволоку, – все это не московское, не столичное. Не входила тогда в черту города и деревня Суково – теперь Солнцево, кажется. Там жила тетя Саня с семейством многочисленных родственников, в избе с сенями, с пристроенным коровником, там же было и отхожее место. Парное молоко, домашние куличи и наливки, графины с петушком внутри (выдувавшимся из дна этого сосуда да и раскрашенным в цвета радуги), унавоженным огородом, пасхальным звоном, пьяными мужиками (размахивающими в праздники топором), непролазной грязью весной и осенью, золотой рожью и васильками летом.

Молодые мать и отец, она в кружевной шляпке и платье «горохом», он в форме и с погонами – служил в Министерстве финансов, к погонам привык с войны – был в Суково офицером части на аэродроме. Яркая восемнадцатилетняя кустодиевская девица Вера – моя первая «симпатия», мне – то ли пять, то ли шесть лет, но она мне до слез нравится. С тех пор меня никогда не привлекали тонконогие худосочные девицы, прозрачно-бесцветные, как пластиковые трубочки для коктейля. Да и песни были о девицах и молодцах все XVIII–XIX веков. А что потом?

Ярославское шоссе, ставшее проспектом Мира, дом 120, квартира 15 – после Сокольников, с 1954 года и до 1976-го, это стало местом моего проживания. Дом был выстроен по проекту архитектора Лангмана в тяжелом сталинском духе «излишеств». Архитектор в раннедовоенное время был известен несколькими конструктивистскими проектами, но позднее перевоспитался настолько, что наш дом был благословлен авторитетом и самого «генералиссимуса». Не ручаюсь за правду, но его подпись, говорят, стоит под проектом. Эта шестнадцатиэтажная громадина с возрожденческими крепостными башнями по углам до сих пор мрачно довлеет над округой. Облицованный плиткой, с четырьмя нижними этажами в песочного цвета «русте», он теперь похож на какое-то экзотическое мамонтоподобное, но пестрое, как пятнистый зверь, животное – плитка постоянно отлетала, заменялась на вставки другого цвета, руст темнел от кислотных дождей и периодически неряшливо чистился. Дом отодвинут в глубину от магистрали, перед ним сквер, в котором и машину не поставишь – так плотно он засажен кустами и деревьями, что делает его среди почти сплошной линейной застройки еще более одичалым. В шестнадцатиметровых верхних башнях с полукруглыми арками когда-то селились цыгане, там была своя криминальная жизнь – карты, пьянки, поножовщина, – милиция туда не совалась, но сейчас все это вымерло, безлюдно, частично остеклено.

Переехав в этот дом в отдельную однокомнатную квартиру – комната двадцать восемь квадратных метров и двенадцатиметровая кухня, – мать была счастлива и не обращала внимания на такой пустяк, как совмещенный санузел, крохотная прихожая. Зато потолок был три метра двадцать сантиметров, в общем коридоре можно было кататься на велосипеде, а в нашем отделенном на три квартиры – играть в настольный теннис. В кухне даже был мусоропровод и, как оказалось, стал предметом недовольства всех проживающих с ним в доме: запах, тараканы, звоны сбрасываемых разбитых бутылок и постоянные засоры. Мать, конечно, не интересовали ни велосипед, ни теннис, но она наконец навсегда избавилась от таскания на коромысле воды из колонки, бегания наперегонки к сортиру за четыреста метров и купания семейства в корыте. То-то блага советской цивилизации. А рядом еще и Ярославский рынок, в доме продуктовый магазин, промтоварный, в соседнем доме обувной, где иногда «выбрасывали» даже итальянскую обувь, и, извините, ювелирный в нашем доме – впрочем, он ни разу нашей семье не понадобился.

Как все пацаны, я учился в соседней школе, почти такой же, как в Сокольниках, правда, в 1956 году оттуда бережно убрали гипсовый неподъемный бюст Сталина и с круглых барельефов над четвертым этажом исчезли какие-то профили – может быть, просто осыпались от ветхости. В этой школе я дотянул до девятого, откуда ушел поступать в техникум. В те годы учились кто как мог, полно было второгодников, мелких шкодников из неблагополучных семейств, мешающих на уроке учителям, прогульщиков, но пионерские сборы, спорт и нечастые туристические походы сплачивали и трудолюбивых, и бездельников.

До шестого класса я был активным пионером, одно время барабанщиком пионерской дружины, выступал инициатором каких-то затей по уборке класса, территории вокруг школы, оформлял стенгазету (впрочем, и до окончания школы), участвовал в шефстве над младшими классами, на собраниях осуждал девчонок, красивших губы, брови, ресницы – да мало ли, что они могли там накрасить, главное – осудить, или, как тогда говорили «пропесочить», «пригвоздить к позорному столбу» (хуже). В этом иезуитстве я был, к несчастью, не одинок, всякие «проработки» и по другим причинам были еженедельно и от классных руководителей, и от пионервожатых, от дирекции школы и активной общественности – контроль был постоянный, но учащиеся ухитрялись выскальзывать из-под него в сомнительные предприятия постоянно.

Так, я помню, что в пятом классе на осенней прогулке где-то в районе Останкинского парка – для «похода» это было близковато – мы с моим сверстником предварительно купили четвертинку еловой настойки «для папы», втихаря выдули ее, пока разжигался костер, и учительница по литературе, за нами надзирающая, никак не могла понять, что с мальчиками, почему они часто спотыкаются, не смотрят в глаза и отдаляются от группы. Бывали и случаи воровства в классе «по мелочи» – то завтрак у девчонки вытащат, то в гардеробе карманные деньги стащат. Свои карманные деньги у меня появлялись не часто, когда удавалось сдать на воровскую приемную базу валявшийся в изобилии вокруг нашего дома металлолом: куски труб, остатки металлических ферм, строительных лесов, уголков из металла, каких-то болванок неизвестного предназначения. Дело было тяжелое, приемщики нещадно обманывали, помогал мне и младший на семь лет брат. Изредка пополнялся доход и игрой в расшибалку, пристенок, а позднее и чет-нечет – игры азартные и запрещенные, но копеечные.

Из трагикомических событий помню, как ученик по фамилии Хмельницкий – довольно крупный парень в первые годы обучения, но как-то захиревший к восьмому классу – долго тянул руку, учительница не обращала на него внимания, наконец вызвала его к доске для ответа, но он-то хотел в туалет. Около доски и приключилась с ним неприятность «по-большому», он краснел, подтирал пол тряпкой для мела. Близорукая учительница ничего не замечала, мы и видели и чувствовали запах – короче, конфуз был необычайный и так до конца восьмого класса ему не забывался. Конечно, было и достаточно доброе отношение друг к другу, более обеспеченные, те, кто мог перекусить в школьной столовой на переменах, оставляли недоеденные пирожки с повидлом более нуждающимся ученикам, угощали яблоками из редких тогда дачных садов, а то и газировкой за тридцать копеек (после реформы 1961 года – три копейки) с сиропом – правда, остатком от недопитого.

В Сокольниках, где я жил прежде, никогда не обсуждалась национальность каждого жителя – ну, были татары «старье берем», слово «жид» обозначало жадного подростка любой национальности. На Ярославке мы уже знали, что вот этот еврей учится в «музыкалке», обедает в столовой, форма у него шерстяная, а в портфеле всегда бутерброды. Или грузинский подросток – всегда есть карманные деньги, вроде по субботам и воскресеньям подрабатывает на ВДНХ в кафе – однажды даже накормил нас троих сосисками с тушеной капустой в этом кафе, правда, втихаря. Вспоминаю также, что в соседнем со школой доме жили семьи каких-то специалистов из арабских стран – уж чему они учили советских, неведомо, их дети, наши ровесники, учились где-то рядом в «ненашей» школе. Ребята были шумные, драчливые до крови, часто нам наподдавали, мы их не любили и старались встретить поодиночке всей группой, чтобы отомстить. Эти арабчата оставались врагами вплоть до их отъезда – родителей в конце пятидесятых годов стали отзывать из СССР.

Занятия физкультурой, обязательные в четвертом-пятом классе, перешли в увлечение спортом в более старших. Волейбол, баскетбол, футбол, хоккей, позднее настольный теннис, но не плавание, увлекали поголовно – сдавали нормы БГТО и ГТО с легкостью. У меня был благодаря также занятиям в пионерском лагере третий разряд по шахматам, волейболу, прыжкам в высоту, лыжам и второй по самбо – этим я позднее занимался почти профессионально. Играли за сборную класса, школы, района, на первенствах Москвы. Та же увлеченность спортом была и в пионерских лагерях, где можно было научиться даже водить мотоцикл. Как чемпион пяти лагерей по настольному теннису и игрок футбольной сборной пионерлагеря «Елочки» я иногда пользовался поощрением не ложиться спать в дневное время – тренировки, мол – и позднее, после отбоя ходить на танцы старших отрядов – подыгрывал аккордеонисту «из пионеров» на гитаре. Позднее, став старше, я был уже освобожденным помощником вожатого.

Пионерский лагерь – непременная часть жизни послевоенного поколения. Часто клянут его (лагеря) идеологические основы. Я проводил в нем каждое лето, начиная с шести с половиной лет и до пятнадцати, переходя из младших в старшие отряды, вплоть до помощника вожатого. И это был вовсе не какой-то «карьерный рост», а становление характера, развитие интересов, разнообразие общения. Вся «идейная» часть оставалась «обязаловкой» ритуала: утренние линейки, сборы, знамя, подъем флага, барабанное марширование, командиры отряда, вожатые, звеньевые, дружина – все это проскальзывало между делом. А главным оставалось: спорт, кружки, спектакли, походы, танцы, костры, мальчишки-девчонки, первые чувства.

По многим видам спорта я получил там не только навыки, но и спортивные разряды, занимал призовые места, стал лучшим игроком в настольный теннис пяти лагерей. Причем я научился одинаково играть и левой и правой рукой. Владеть левой я приучал себя с четвертого класса, так, для баловства. Но именно в спорте это пригодилось. В зимнем пионерлагере мы осваивали и зимние виды спорта: лыжи, коньки, навыки слалома. Мне это было несложно – сказывался «сокольнический» опыт.

Там же, в летнем пионерлагере, я научился водить мотоцикл. В старших отрядах любимым развлечением стала игра в четыре руки буги-вуги, где я «сидел» на басах фортепиано, и небольшая компания, запершись в «красном уголке», вопила немыслимые импровизации до хрипоты.

Из более эстетических впечатлений вспоминаю некий рассказ на утреннике, сопровождаемый бетховенской «Лунной сонатой». О чем рассказ, забыл, но музыка пробирала до дрожи. Подобное случилось только позднее, когда дома слушал Пятую симфонию Чайковского. Плакал.

Из других нелепостей помню вечную соревновательную игру «кто больше может». Было это, как правило, летом. Если дежурил по кухне и доставке блюд к столам твой отряд, то втихаря блюда второго ставились не только на стол, но и на колени сидящих за ним и даже на пол. Кто больше съест. Так же разливался компот или кофе. Объевшись и упившись, мы еле выползали из столовой. Помню, как, выпив на двоих 22 чашки кофе, мы легли с товарищем на траву, и этот чертов кофе лился из носа (и ушей)!

В старших отрядах нам дозволялось ложиться на отбой на час-полтора позднее, чем младшим. Я уже научился весьма посредственно аккомпанировать нашему аккордеонисту, тоже из «пионеров», на гитаре. Позднее я играл гораздо более бойко, зная 15–20 аккордов. Но тогда хватало и малого. Под танцы подавался омлет и горбушки черного хлеба. Омлет был нарезан кусками в котле. Мы уже были переростками и к десяти вечера проголодавшимися.

Тогда же, а может, и ранее начались первые поцелуйчики, ухаживания, записочки. Трогательную и нелепую «науку любви» я постигал именно в лагере. Насколько она была целомудреннее теперешних отношений четырнадцати-пятнадцатилетних подростков. Впрочем, как говорят, это уже совсем другая история.

Собственно, летнее времяпрепровождение в детстве делилось на две части: пионерлагерь – обычно одна, реже две смены по 24 дня каждая – и поселок Красный Луч вблизи города Сталино (позднее Торез) у бабушки моей с отцовской стороны. Шахтеры, которыми были потом все члены семьи, не только хорошо зарабатывали и почти ни в чем не нуждались, но и имели порядочные приусадебные участки, богатые сады, плюс виноградник, плюс бахча, участок две-три сотки под кукурузу и делянка для выращивания капусты. Впрочем, это появилось к началу шестидесятых годов. Была еще и живность: гуси, куры, помню даже и корову, свинью, от которых, кажется, во времена правления Хрущева пришлось избавиться – «не положено».

Вишневый приусадебный сад насчитывал свыше сорока вишен, сладчайших, особенно в верхушках крон, чуть подвяленные солнцем ягоды казались слаще меда. А еще сливы с кулак, абрикосы, мелкие, но сахарные груши, наливные яблоки над обеденным столом падали с огромадной вышины прямо в тарелки – благо мелкие, не калечили. Да что там говорить, виноград, терновник, не упоминая помидоров, огурцов, кабачков и разной зеленой мелочи. Все это изобилие подавалось не на тарелочках, а на подносах, жарилось-парилось-мариновалось-сушилось на крышах сараев и погребов. Вишнево-яблочные компоты подавались в эмалированном баке, охлажденные до дрожи в зубах. Помню и блины из желтой яичной муки, тончайшего на просвет узора, по сорок сантиметров диаметром. А борщ с петухом, пампушки с чесноком, малосольные огурцы с медом. Ну, и конечно, реки вина и «четверти» с водкой.

Была, правда, и не праздничная сторона этой жизни. Выматывающая работа, вечная задымленность сернистого воздуха, дымящиеся терриконы угольных шахт и нередкие похороны погибших в забоях горняков. Эти процессии из немалого количества гробов до сих пор мне снятся иногда по ночам. Моя тетка Мария, младшая из сестер отца, чуть не погибла, когда ее волосы затянуло в лебедку, которая тащила «на горы» террикона непригодную для угля породу. Кто-то рядом успел мгновенно обрезать втянутые в механизм волосы, тетка была спасена.

Для нас, пацанов, привлекательной была и балка, по дну которой бежал несвежий ручей, рядом с ним и были капустные делянки. Крутые склоны балки были усеяны гильзами патронов и иногда неразорвавшимися со времен войны снарядами. Мы любили их взрывать в горячем огне где-нибудь на опушке леса, в который и входить-то было неприятно – замусоренный, покрытый несъедобными поганками и перегнившим валежником, он источал неприятный сладковатый запах. Далеко находящийся от поселка пруд, или «ставок», был также негостеприимен, переполнен плескавшимися в мутной воде отдыхающими.

Крупные общественные события, происходящие в это время в стране и за рубежом, нас, детвору пятидесятых, мало касались. Во дворах это не обсуждалось – слишком близко «лежало» сталинское время, дома отец и слова лишнего не мог сказать – раскулаченный дед-казак, послевоенные репрессии в Министерстве финансов, перипетии смены властителей в первой половине пятидесятых годов не располагали к дискуссиям. Отец, по натуре жизнерадостный оптимист, всегда придерживался «линии партии» и никогда не позволял даже обсуждать ее правильность с немногочисленными друзьями.

Совсем не помню Фестиваль молодежи и студентов 1957 года – был все смены в пионерском лагере, но отчетливы воспоминания о «венгерских событиях» 1956 года. И по радио, и в газетах звучало осуждение зверств венгерской контрреволюции по отношению к коммунистам, расправы над их семьями, мучения негашеной известью и другие чудовищные преступления. Для меня это было первой информацией о массовых кровавых бунтах, о «польских делах» были лишь отголоски.

XX съезд коммунистической партии с докладом Хрущева о культе личности нас, мальчишек, тогда не затронул. Некоторое понимание того, что творилось в СССР в сталинские времена и при Хрущеве, пришло только где-то в 1960–1961 годах. Я учился уже в полиграфическом техникуме и был исключен из него за то, что нашему преподавателю истории по фамилии Полторак возразил в резкой форме о невозможности построения коммунизма к 1980 году, как это обещал Хрущев, правда, благодаря связям отца вскоре был восстановлен. В это время я уже спорил с отцом, упрекая его и его поколение в возникновении нового культа личности Хрущева.

Наверное, эта подозрительность к топорно пропагандируемой идеологии родилась у меня из отрицания быта моих родителей, униженных нищетой послевоенных лет, бытовой неустроенностью, сетованиями бабушек и матери на нужду, беспросветность сокольнической жизни, злобу коммунального барачного сосуществования. Отец строил карьеру в Министерстве финансов, трудно, настойчиво, я не сомневаюсь, что он любил свою работу, служба была в его характере. Гораздо позднее я узнал, что его родители были из казачьих семей, вынуждены бежать от преследований, дед менял работу, чтобы не попасть под подозрение о вредительстве.

Я протестовал против образа жизни моих родителей еще подростком, повзрослев, юношей, стал отрицать и ту среду, которая их формировала. Первоначально это выразилось в неприязни к унижению и бедности. Жить как родители я не хотел, идеалы не разделял, способ существования отвергал. Видимо, тогда, на рубеже пятидесятых-шестидесятых годов, и сложилось мое убеждение идти «боковой дорожкой», нетипичной и нестандартной, не карьерной и не социализированной.

Последний год учебы в школе запомнился менее всего. Мои товарищи стали мне не интересны – я любил читать, рисовать, слушать музыку Чайковского и Берлиоза, а мои товарищи гоняли мяч во дворе и думали, как раздобыть денег на свои увлечения. Даже игры в путешествия, морские походы, где мы должны были прокладывать маршруты для наших судов вокруг земного шара, надевали погоны со звездочками из военторга, присваивали звания и учили названия старинных судов, перестали их интересовать. Один хотел стать бухгалтером, другой – пойти в летное училище, третий занимался радиотехникой, что-то все время паял и собирал. Кстати, с пятого класса он дружил с девчушкой, румяной и полноватой, и, несмотря на все запреты и препоны, в десятом классе они поженились – это я узнал позднее.

С восьмого класса начался отток из школы тех, кто хотел начать трудовую жизнь, устроиться на работу и «доучиваться» в ШРМ – школе рабочей молодежи, большинство же осталось в школе, ставшей одиннадцатилеткой (вместо десяти), с тем чтобы поступать далее в институты, в первую очередь с точными науками. Приходила пора деления на «физиков» и «лириков». Последние, как рифмовалось, были «в загоне».

Как отрадное вспоминается поездка классом в Новоиерусалимский монастырь на Истре. Его стены не были еще во многих местах восстановлены, основной храм в разрухе, изразцы валялись битыми фрагментами в нескошенной сухой траве. Краеведческий музей нам открыл смотритель безо всякого надзора, можно брать в руки из витрин что пожелаешь. Некоторые «ловкачи» пытались утащить музейные экспонаты, но испуганно возвращали их на место. Один из моих товарищей залез на перекрестье связей, когда-то поддерживающих барабан угловой башни, рухнул в проем, сильно повредив ноги. С ним постоянно происходили какие-то жутковатые приключения. Позднее я узнал, что он разбился, выпав с тринадцатого этажа. Но тогда, расположившись на речке, мы варили похлебку в котелке, жарили на костре хлеб, вытаскивая из трехлитровой банки неимоверно «уксусные» зеленые помидоры, закусывая ржаным хлебушком местной выпечки ударявшее в нос ситро местного разлива. Была весна, прохладно, но солнце сияло над полуразрушенным монастырем, обещая его возрождение.

К окончанию восьмого класса я был довольно крепким и строптивым подростком. Позади остались болезни детства: туберкулез, желтуха, постоянные воспаления среднего уха. Благоприятные условия жизни на Ярославке, спорт и невыносимое желание быть «не как все» формировали характер. Уроки труда – слесарное, токарное и плотницкое дело – осваивались «без труда», но совершенно не интересовали, равнодушие было к техническим дисциплинам, точным наукам, складывался типичный гуманитарий.

Читал я очень много, и к пятому классу зрение уже было испорчено близорукостью, только усиливающейся. Первый робкий стих, написанный в третьем классе и понравившийся Агнии Львовне Барто – она была у нас на утреннике еще в старой школе, где я, запинаясь, прочитал его, – не имел прямого продолжения, вплоть до юности, но иногда я вставлял в школьные сочинения о Пушкине, Лермонтове, Некрасове якобы им принадлежащие строфы – так, мне казалось, можно красиво завершить задание. Учителя не всегда верили, но смотрели снисходительно. Кроме стенгазеты, художественные навыки свои я проявлял и в рисовании на доске портретов знаменитых физиков, химиков, математиков, но никогда поэтов или писателей. Видимо, к последним я был более почтителен. Учителя поощряли мои способности. Особенно полюбились мне зарисовки в тетрадку исторических раритетов: скифских гребней, русского оружия, фрагментов битв и сражений. Делал я это неумело, но с любовью.

Кстати о любви – с девочками отношения у меня не складывались, нравственность в пятидесятые годы не подвергалась сомнению, я был робок, и дальше поцелуйчиков и танцев в пионерлагере дело не шло, хотя уже понемногу на общих встречах стало появляться вино. На выпускном вечере восьмого класса я грустил, жевал шоколадно-вафельный кусок торта, запивая ситро, и в веселье не участвовал. Меня утешала разговорами развеселая девица, которую я в пятом классе осудил за крашеные губы. Было тревожно, впереди ждала другая неизвестная мне жизнь, в которую я уже настойчиво рвался.

Когда я пишу о времени отрочества, то и сейчас стремлюсь убыстрить его описание. Для многих оно вспоминается с благодарностью. «Советская коммунальность», скудное, но налаженное сосуществование, общие интересы, значимость, пусть и формальная, ритуалов, любовь родителей и дружба, пионерские песни, линейки, походы, многое другое – это было в основе жизни нашего военного и послевоенного поколения. Обращаясь вспять, я вспоминаю два эпизода, тогда мне показавшихся важными.

До того как я получил профессию, а отец «выбился» в служащие Министерства финансов СССР среднего состава, жили мы скромно, мать считала каждую копейку, потому и летом, а затем нечасто и зимой меня отдавали в пионерский лагерь. Зимний лагерь был демократичнее – не было ежедневных сборов и линеек, пионерских галстуков, уборки территории и слетов – всего-то десять дней. Одним из главных развлечений этой смены был концерт силами ребят. В 12 лет у меня ломался голос, и как последний аккорд дисканта, совершенно неожиданно для себя, я решил спеть «Самое синее в мире Черное море мое». На море я еще никогда не был, но какой-то романтизм, синие снежные вечера, теплота отношений с товарищами и, вероятно, просыпающаяся юношеская чувственность заставили меня пойти на отчаянный этот поступок, наверняка с целью обратить на себя внимание девочек. Дело в том, что по бедности в эту зиму, когда я бурно рос, у меня не оказалось даже обуви для дома, а на вечерние танцы я являлся в папиных сандалиях сорок второго размера в бесконечных прорезах. Было несколько стыдно, но другой танцевальной обуви не было. О приличном костюме и говорить нечего. Девчонки надо мной подхихикивали, тем более что танцевал я неумело – вальс, танго и совсем уже с трудом фокстрот. Другое не одобрялось. Выступил на концерте успешно, последние месяцы моего дисканта заканчивались, публика удивлялась, но повторить этот номер впоследствии я уже не мог – голос сломался. Позднее я понял, что иногда, желая чего-то отчаянно, можно сделать даже то, чего от себя и не ожидаешь, – неоднократно в этом убеждался. Так было в спортивных успехах, в постижении искусства, учебе, публикациях и позднее – в стихосложении.

Второй поступок касался бытовой части моей жизни. Занимаясь самбо, я окончательно избавился от болезней детства, поздоровел и стал увереннее себя чувствовать со сверстниками. Отец, изредка поднимавший на меня руку более для острастки, столкнулся с жестким моим сопротивлением. В последний раз, перехватив и сжав поднятую на меня руку, я ему, твердо глядя в глаза, сказал: «Тронешь – искалечу». На этом наши нечастые стычки закончились навсегда, и он как бы признал мою самостоятельность.

Конфликтов с отцом в целом было гораздо меньше, чем с матерью, которая не могла смириться с моей независимостью. Стычки наши происходили вплоть до моего восемнадцатилетия. Нервная, склонная к истерикам, она в моем отрочестве и юности часто в просторечных оборотах старалась поставить меня на место, и если нельзя было обывательски наказать – поставить на картошку или горох, выпороть всем, что под руку попадется, от веника до офицерского ремня, дать затрещину, – то и нередко многочисленными бытовыми поговорками, характерными для черкизовских обывателей, унижала до слез. Все эти «яйца курицу не учат», «я сама сова, а ты совенок», «хоть в жопу меда налей» – меня часто раздражали. На язык она была остра до старости и смирилась только с внуками.

«Мы все учились понемногу…»

Кончилось школьное обучение, необходимо думать о будущем, выбирать, а оно не казалось простым. Ясно было одно: по совету отца и собственному волеизъявлению путь в одиннадцатилетку был мне заказан, выбор из техникумов ограничен. Три варианта, схожие, но разные, представлялись для дальнейшего обучения: Училище 1905 года, готовившее художников разного профиля со средним образованием, Театральный техникум, выпускавший декораторов, художников по костюмам, работников сцены и т. д., и Московский полиграфический имени Ивана Федорова с художественным уклоном, но готовивший кроме сугубо технических специалистов также полиграфистов и технических редакторов – первых, кто соприкасался с книжным оформлением на многих этапах выпуска полиграфической продукции. Последнее я выбрал не только из-за любви к книге как «источнику знаний» или предмету оформительского искусства. В Полиграфическом техникуме были упрощенные требования на экзамене по рисунку. Сдача остальных предметов меня не волновала: историю, литературу – и устную и письменную – я освоил в школе лучше многого. Пришлось, находясь в пионерлагере последний раз, рисовать кубы, конусы и цилиндры.

Прежде чем сдавать экзамены для поступления, моя родная тетка, выходившая меня в раннем младенчестве, взялась организовать поход на байдарках, в каждой по двое – по реке Угре. Дивные, порой совершенно безлюдные места, ужение рыбы (в тонкостях я его так и не освоил), готовка пиши на костре, купание в этой мелкой, но быстрой реке ежедневно по нескольку раз, мягкий деревенский хлебушек и парное молоко на редких стоянках, тучи комаров и просторы полей, леса с неисчислимым запахом трав, цветов, растений – вот она, Россия, не с «пятачок» Сокольнического парка. Проплывали мы и место стояния на Угре, где в 1480 году бесславно закончилось татаро-монгольское иго. Никаких исторических «отпечатков» там не осталось, быстрый поток широкой, но мелкой речки давно унес в прошлое все их следы.

В техникум я поступил в 1960 году, это было не сложно, хотя получил по недоразумению отрицательную оценку за ошибки в диктанте. Мой настойчивый отец, не веря в такой исход, заставил членов комиссии перепроверить, ошибки не мои, а уже проверявшего. Они были обнаружены, и, несмотря на недостающий проходной балл, я был зачислен – еще бы, единственный мальчик в девчачьей группе. Правда, были в ней еще двое из автономных республик, зачисленных без экзаменов «по квоте». Через полгода их все-таки отчислили за полную неуспеваемость.

Надо сказать, что наша группа была первой дневной «техредов» с уклоном в художественное редактирование. Позднее это не повторялось. Основная преподавательница, которой я буду благодарен до конца своих дней, Татьяна Валериановна Печковская, опытный худред, выпустила сотни, если не тысячи специалистов – технических редакторов. Работали они по всему Советскому Союзу, боготворили Татьяну Валериановну и переписывались с нею. Все три года обучения она как-то по-особенному относилась ко мне, прощала строптивые выходки, наставляла в ремесле, знакомила с литературой и поэзией Серебряного века. Тогда я запомнил несколько стихотворений из двухтомника «Чтец-декламатор» дореволюционного издания – Бальмонта, Минского, Полонского, Брюсова. Еще одна книга, которую она мне даже подарила, была «Выразительный человек» Волконского, бывшего недолгий срок директором Императорских театров. Так началось мое первое знакомство с блистательными постановками, пластикой балета, позднее вылившееся в увлечение С. П. Дягилевым и работой его труппы.

Печковская однажды взяла меня в поездку в Ригу, там мы остановились у бывшей ее ученицы. Завороженный, я бродил по улочкам средневековой и барочной архитектуры, пил кофе со сладостями в уютных кафе, удивлялся чистоте и порядку, вежливости жителей, которые в то время объясняли любезно, как пройти, проехать, найти. Но в целом мне все это показалось не совсем подлинным, сказочно-сочиненным и чужим, искусственным миром. И в дальнейшем, бывая в Прибалтике – жена родилась и восемь лет прожила в Таллине, – я чувствовал себя неуютно. Еще позднее, когда мне были знакомы многие страны Европы, в которых я бывал по многу раз, Прибалтика мне стала казаться и вовсе суррогатом, чем-то безнадежно провинциальным по отношению к Западу. Да простят мне жители Риги, Таллина, Вильнюса. Также меня не привлекало Закавказье, Западная Украина, в которых я бывал, но без удовольствия и позднее.

В техникуме, помимо общеобразовательных и специальных предметов, нам преподавали историю искусства. Лидия Александровна Голубева, приятельница Печковской, окончила вечернее искусствоведческое отделение МГУ уже после сорока лет. Это было третье ее высшее образование. Глуховатая, с глубоким грудным голосом, она посвящала нас в тайны античных миров, средневековых мистерий и возрожденческих новелл, воплощенных в произведения искусства. Видя мой неподдельный интерес к своему предмету, она рекомендовала пойти в Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, где к этому времени был организован Клуб юных искусствоведов. Так я нашел свою мечту, ставшую впоследствии и второй специальностью.

О КЮИ – так сокращалась аббревиатура – можно рассказывать бесконечно. Это и лекции крупнейших специалистов по истории искусства Виппера, Губера, Колпинского, Павлова. Антонова рассказывала о музеях мира, Голомшток – об искусстве Латинской Америки.

Интереснейшими оказались и поездки в пределах ставшего потом «золотым» кольца окружения Москвы. Были мы в Переславле-Залесском, Троице-Сергиевой лавре (тогда Загорск), Ростове Великом, Дмитрове. Все это, конечно, бесплатно, хорошо организовано. Наша основная руководительница Алла Сергеевна Стельмах заботилась о каждом, знала условия жизни многих, была строга в оценке наших поступков, но доброжелательна. А сколько замечательных книг по искусству советовала мне она прочесть. Тогда я и стал составлять свою библиотеку. Первым изданием в ней стал двухтомник Дидро «Салоны», выпущенный в тридцатые годы. В книжном оформлении я уже тогда что-то понимал, это ведь и стало моей первой профессией.

Когда я окончил КЮИ – это был то ли первый, то ли второй его выпуск, – стало абсолютно ясно: поступать буду в МГУ на искусствоведческое отделение. ГМИИ имени Пушкина за эти три года стал для меня родным домом, итальянский дворик – чем-то уютным, освоенным. Многие картины, особенно голландские, включая Рембрандта, работы импрессионистов и постимпрессионистов впечатались в память навсегда. Около полотен Гогена и Сезанна мог просиживать часами, пытаясь понять, что завораживало меня. Смотрители и нечастые тогда посетители замечали странного юношу, почти ежедневно бывавшего в этих залах, недавно открытых тогда для обозрения, но ранее, чем «мирискусников» в Третьяковке, не говоря об экспозиции полузапрещенного отечественного авангарда.

За годы учебы в техникуме удалось мне съездить и в Ленинград. Поездка была нелегкой, в феврале, денег было на нее в обрез. В плацкартном вагоне дуло, постельное белье взять было не на что, накрывался на ночь тяжелым демисезонным пальто, приехал утром на Московский вокзал весь в снегу. Отец обеспечил мне жизнь в общежитии какого-то ему подведомственного техникума, чай и хлеб были бесплатные, остальное как бог на душу положит. Но именно с этих пор и в Эрмитаже и в Русском музее у меня появились любимые вещи любимых авторов, всех не перечислить. Позднее я бывал в Ленинграде – Санкт-Петербурге – десятки раз с лекциями, обменами, съемкой фильмов, но тот первоначальный восторг помню как открытие неведомых земель в детских приключенческих фильмах и новостях. Пьеро делла Франческа, Симоне Мартини, оба Липпи, Тициан, Рембрандт, Пуссен, Давид, наконец, импрессионисты, Матисс и Пикассо. Было радостно и слегка грустно, как в детстве.

Наряду с КЮИ, мы с немногими приятелями из него стали ходить в кружок юных кинорежиссеров при Доме кино на Воровского (теперь Поварская улица). Всех не помню, но Слава Воронов, Виктор Горюнов, Женя Гроссман, Виталик Колганов вместе со мной пытались освоить азы кинопроизводства под руководством оператора Валеры Базылева. В основном мы смотрели отечественные или итальянские, французские и немецкие фильмы, снискавшие известность в двадцатые – тридцатые годы, менее – послевоенные, и их обсуждали. Бесконечные по этому поводу «кофейные» застолья, где мы надоедали своим безденежьем буфетчицам – едва хватало денег расплатиться за «черный кофе», – что ж говорить о бутербродах, тем более о спиртном. Вокруг крутилась «киношная» жизнь – известные актеры, режиссеры, сценаристы, многим эта, как сейчас бы сказали, «тусовка» льстила. Мне – нет. Когда нас пару раз сводили на «Мосфильм», а затем на студию Горького, меня удивила внешняя безалаберность съемочного процесса, суета, крики, бесцеремонность, обжигающие софиты, «невзаправдашность» декораций. Все, что осталось в наследии моем от этого обучения, – сценарий о человеке на заборе и его похождениях. В конце забор рушился, открывая вид на новостройку, сияло солнце и т. д. и т. п. – чушь несусветная.

Конечно, некоторые фильмы запомнились – от «Броненосца Потемкина» или работ Дзиги Вертова до лент Анджея Вайды и съемок Сергея Урусевского, от Веры Холодной до Симоны Синьоре, от Мозжухина до Даниэля Ольбрыхского, но все это не устояло перед неприязнью к суматошному и малопонятному «киношному делу». К сожалению, и наш руководитель вскоре заболел и ушел из жизни.

Вспоминая эти годы, прошедшие в КЮИ, в нашей «теплой» компании, я, в общем неизбалованный мальчик из семьи служащего, крайне жадно тянулся к тому миру, который с отрочества был мне закрыт, а вот, скажем, моему приятелю Виталику Колганову знаком – его старший брат Жора Колганов был главным художником культового для «шестидесятых» фильма «Девять дней одного года», а средний работал в Международном отделе Министерства финансов СССР.

В их семье получали журналы «Америка», «Англия», «Бильденде Кунст», «Пшеглонд артистичны», в гостях бывали Смоктуновский, Даль, Вертинская (прочих не помню). Словом, богема. Но не это меня интересовало, а репродукции в журналах, если они были посвящены искусству. Поэтому к американской выставке в Сокольниках 1959 года я был как-то подготовлен, хотя бы к ее художественной части. Став профессиональным искусствоведом, мое мнение об искусстве США я изменил, но прежний восторг я помню.

Что стало с нашей компанией «юных кинорежиссеров», я в точности не знаю.

Один Слава Воронов, получив профессиональное образование, стал работать кинооператором на телевидении и гораздо позже, во времена моей деятельности в Фонде культуры, как-то встретился со мной в выставочном зале на Старой Басманной. Он искал для съемки автора концепции выставки «Русский символизм» какого-то Рудакова и был удивлен, что им оказался я. Виталик Колганов, неутомимый сочинитель и врун, устроился на «номенклатурную» службу. Женя Гроссман эмигрировал в Израиль по линии баптизма. У него, вернее его матери, жившей на Полянке в старом «коммунальном» особняке, мы собирались на «умные беседы» и легкие выпивки. Алла Викторовна, с которой я дружил до ее смерти, была из той плеяды интеллигентов, которые долго жили в эмиграции, вернулись в СССР с хорошим образованием и знанием европейских языков до войны, не подпали под репрессии и честно служили на «третьих» ролях в советских учреждениях. Алла Викторовна в годы войны служила в армейской разведке переводчиком с немецкого языка, работала затем в АПН (Агентство печати «Новости»), знала всех и вся и имела собственное мнение по многим острым вопросам политики, экономики, культуры, при этом была не показной, а убежденной патриоткой, в отличие от ее сына-диссидента.

Мои занятия спортом и в школе – волейбол, гимнастика, баскетбол, – и в пионерлагере помогли мне еще к двенадцати годам избавиться от преследующих хронических болезней. Я просто забыл про них. Последующие регулярные занятия самбо, тогда еще не олимпийским видом спорта, которому я отдал пять лет, «выправили» меня, я стал наливаться силой, побеждать в соревнованиях. Правда, выше второго места в обществе «Буревестник» не поднялся (во втором полусреднем весе). Зато уверенности появилось хоть отбавляй и никаких сомнений в собственной силе. Как оказалось, я был одним из последних учеников изобретателя самбо Харлампиева и далеко не самым способным. Но в дальнейшей жизни это помогло мне держаться независимо и до травмы 1988 года отличаться изрядным здоровьем и физической силой.

Всевозможные тогдашние мои увлечения требовали средств. Денег стипендии – двести семьдесят шесть рублей, то есть двадцать шесть «послереформенных» 1961 года, – ну не хватало совсем. Знакомые из пионерлагеря, презиравшие наши интеллигентские замашки, но уважавшие меня за спортивную выправку и некоторую бесшабашность и рисковость, как-то предложили поехать за город, якобы к кому-то на дачу. Дача оказалась чужой, утащили они из нее все ценное, аккордеон и кассетный магнитофон в виде чемодана, который и было поручено мне отвезти с неблизкой станции в Москву. Как-то ловко обойдя милицейский развод, не попавшись в электричке, хотя и ехал без билета, я добрался до Москвы, сел в такси и за тридцать копеек довез до дома эту тяжесть. Обалдевший от моей наглости таксист, когда я с ним так «расплатился», даже не стал меня преследовать. Дома я спрятал магнитофон в раскладной диван-кровать. Мои возможные «подельники» несколько дней подстерегали меня, допрашивая лифтершу нашего дома, я скрывался. К счастью, нашел этот магнитофон под кроватью отец, зная, с кем я водился в лагере, разыскал и «затейников», заставил их признаться в содеянном, забрать магнитофон и вместе с другими нереализованными украденными вещами отвезти владельцам дачи. Чем все закончилось, я уже не знал, но это «дело» и мелкие «грешки» до него окончательно отвадили меня от посягательства на чужую собственность навсегда.

Правда, наша другая компания из того же пионерлагеря все же нечасто встречалась осенью и зимой. Были и вечера с танцами под пластинки из серии «От мелодии к мелодии» и «Вокруг света», игры в «бутылочку» и «Я садовником родился». Но были и походы в кино, на вечера в Министерство финансов с джазом, мелодиями «Серенады солнечной долины» или Цфасмана. Нечасто сиживали мы в баре гостиницы «Москва» на втором этаже или в кафе парка Горького. Деньги всегда водились у Ильи Новожилова, мы лишь добавляли свою лепту к ним.

Обычно на вопрос к Илье: «Откуда они у тебя?» – он загадочно отмалчивался. Парень был разбитной, но очень порядочный и добрый. Позднее оказалось, что он был одним из многочисленных помощников тех, кто работал на валютчика Яна Рокотова и Файбисовича, расстрелянных по настоянию Хрущева за валютные операции. Говорят, что у одного из них нашли шестьсот тысяч долларов. Смертная казнь, отмененная еще Сталиным, была применена к ним в нарушение закона задним числом. Наш Илья был просто мелким фарцовщиком (от слов «фор сейл»), спекулировавшим шмотками, жвачкой, продававшим мелочи на валюту иностранцам. Он, к счастью, не пострадал – мелкая сошка. Позднее, «командуя» коллекционерами в Советском фонде культуры, я узнал от «соклубников» об их знакомствах с некоторыми подручными Рокотова. Это были обыкновенные спекулянты, циничные и развращенные деньгами. Сам Рокотов в пример нашим «перестроечным» командирам производства и представителям финансовой олигархии не годился.

Мой же период попытки нечестно обогатиться, читая при этом «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и восторгаясь полотнами Гогена, Сезанна и Ван Гога, закончился в пользу последних. Кончились и поездки на Донбасс, мне это казалось уже неинтересным, материально наша семья стала более обеспеченной. Донбасс привил мне и полезные, и крайне вредные привычки. Там я помогал с девяти лет в постройке бабушкиного дома, ухаживал за огородом, капустником, бахчой наряду со всеми членами многочисленной семьи. Там собирал на терриконе остатки качественного угля, подбирал в мастерских олово, медь, выплавлял свинец, сдавал их во «Вторсырье», получая небольшие деньги на карманные расходы.

Дом достраивался дружно, более по субботам и воскресеньям, день всегда заканчивался обильным ужином со спиртным, рано ставшим для меня проблемой. Шахтеры хорошо зарабатывали, славно выпивали, приобщали к этому и подростков – не со зла, а по широте душевной. Клали на стол яблоки от высоченной яблони с мелкими плодами, распевали казачьи песни.

На втором курсе учащихся по существующему тогда правилу помощи колхозам отправили собирать картошку, кажется на неделю. Задержались мы немного дольше, дело было непривычное, нелегкое, условия жизни сносные, но не обычные – подъем в шесть утра, работа до девятнадцати с перерывом на обед, на поля доставляли на полуразбитой грузовой машине, и все по кочкам, по кочкам, подложив под голову мешок с лопатой – вроде ничего, досыпаешь. Кормили грубой, но сытной пищей, санитарные условия описывать не хочется. Но мы не унывали, среди нашей группы я был один парень, в остальных – по пять-шесть на группу. Там, на картошке, я поневоле научился более или менее сносно аккомпанировать на гитаре, подбирая на слух мелодии распространенных песен. Получалось лучше, чем в пионерлагере, да и песни были не заунывные, повеселее, то туристские, то полублатные, теперь уже и не повторю. Сдружились мы и с ревновавшей меня к гитаре Ларисой Дружининой, до того лучшей гитаристкой в техникуме.

Вообще, что касается девочек и моего к ним отношения в техникуме, то ни одна из тех, кто учился со мной в группе, мне не нравилась. Внешне не подходили, да и скучными и неинтересными казались, говорить было не о чем, так мне казалось, завышенная оценка себя проявила уже с отрочества. В дальнейшем это сослужило мне недобрую службу, трудно я сходился с противоположным полом.

Лариса Дружинина выделялась бойкостью характера, любопытством ко многому малоизвестному, порой интимному, и фразеологией с употреблением исковерканных английских слов, что считалось шиком в нашей в общем косной техникумской среде: «абкос» (видимо, оф коурс), «нафиг» (видимо, нафинг). Дружила она с парнем старше нее, художником, бывала и в художнических компаниях с их сленгом «чувиха», «бабки», «старик» и т. д. Позднее гораздо оказалось, что человек она была так себе, многое в жизни ее шло кувырком, не приносило радости ни ей, ни ближним. А пока она познакомила меня со своим другом, будущим мужем, Юрой Трусевичем, художником-живописцем. И вот уже с начала шестидесятых годов мы с ним поддерживали нечастые, но постоянные дружеские отношения.

Юра познакомил меня с теперь уже знаменитыми, а тогда юнцами Валерой Смирновым, рано покончившим с собой, может быть, одним из первых сюрреалистов в Москве, Казариным, другом и «подельщиком» Толечки Зверева, и Виталием Комаром, родоначальником соцарта (вместе с Меламидом). Мне было пятнадцать, Комару (Гельману) – семнадцать лет. Так я незаметно стал приобщаться к художественной среде.

Еще в пионерлагере «Елочки» к нам в старшие отряды – а отдыхал я там почти каждое лето до пятнадцати с половиной лет – приехали пожить учащиеся балетной студии Большого театра, балерины и «балеруны». Их распределили в разные отряды – кого в первый, кого во второй, но были они на особом положении. Вели они себя заносчиво, привезли и свои порядки – свободу слововы-ражения, танцы «буги-вуги», а затем и рок-н-ролл, музыку на «сорокапятках».

Дочь одного из членов ЦК компартии Франции – не помню фамилии, но звали ее Сильвия – усилила «иностранный акцент» нашего бытия. Деви ца была крупная, разбитная.

Вслед за ней по странному совпадению в старшие отряды и вожатыми поступили и художники из МСХШ – Московской средней художественной школы имени Сурикова, – будущие «кинетисты» группы «Движение»: Франциско Инфанте, Виктор Степанов, Владимир Галкин, а с ним его сестра Натали, впоследствии жена Евгения Вахтангова (внука режиссера). Двое первых стали вожатыми. Я, как «кадровый» опытный пионер, был назначен помощником при Инфанте. С тех пор и началось наше знакомство, то переходящее в дружбу, то в нечастые деловые отношения, но скорее компанейские. Позднее к ним присоединились Слава Колейчук, Воло Акулинин, Михаил Дорохов. Когда Галкин выхлопотал в своем же доме на Большой Коммунистической (теперь Солженицына) полуподвал под мастерскую, мы стали собираться там чаще.

Одна из балерин, Лена Матвеева, по не ясным мне и сейчас причинам приглянулась, хотя была полноватая для роли примы, с неправильными, но привлекательными чертами лица, заносчивая и своенравная. Как оказалось, на спор с «балерунами» решила меня обаять. Тогда я был «старожилом», спортсменом-самбистом, лучшим игроком в настольный теннис (обеими руками одинаково), да еще и гитаристом и т. д. и т. п. Два года длились наши ухаживания друг за другом, ссоры, сближения, безо всякого интима, такая чувственная дружба. Видимо, ей было лестно мое внимание, мне – ее среда, ужимки. Не больше.

Более прозаично сложились у меня отношения со второй пассией, Танечкой Ведерниковой. Ее мать работала в Министерстве финансов, где и мой отец, потому она оказалась в пионерлагере «Елочки». Когда я ухаживал за Матвеевой, Таня как бы ревновала, что и не скрывала в беседах. Позднее мы встретились в парке Горького, была ранняя весна, зябко и сыро, горланили вороны, в лужах отражалось посиневшее холодное мартовское небо. Растаял и я, и хотя особой близости и не хотелось, мы встречались вплоть до моего поступления в МГУ, даже чуть позже. Таня многое мне позволяла, была упряма, «созрела», видимо, раньше меня, и прагматизм ее ожиданий я не оправдывал. Расстались мы нелегко, но без особых переживаний. Позднее я увидел ее, она просила в чем-то помочь и очень гордилась, что рано стала бабушкой. Словом, в юности с девицами мне не везло.

Все более увлекаясь предстоящей оформительской работой, новыми открытиями для себя в искусстве благодаря КЮИ, с новыми знакомым – художниками, я незаметно преодолевал отрочество с его неуверенностью и инфантильностью. Наступала юность, взросление, а с ним и желание отстоять свои права на ту жизнь, которая представлялась единственно стоящей. Я все более был убежден, что стану незаурядным художником-оформителем и знатоком искусства, выделяясь и из этой среды. Довольно приблизительный опыт моего рисования в техникуме, живописи акварелью, специальность техреда, а не художника меня не смущали. Хотелось добиться большего, и я стал посещать не только музеи, но и периодические выставки на Кузнецком Мосту, в Горкоме графиков, Союзе художников на Ермолаевском и Беговой. Особые воспоминания у меня остались от выставки тридцатилетия МОСХа в декабре 1962 года. Она неоднократно описана и оценена и художественной критикой, и официальным искусствознанием того все-таки бурлящего времени.

Ругань и угрозы Хрущева, его конфузы с «голой Валькой» («Обнаженной» Р Фалька), правом судить обо всем верно как «первого коммуниста», «пидарасами», запугиванием, наездами на Неизвестного, Жутовского, Вознесенского растиражированы с юмором и без.

Мои личные впечатления были восторженными, открытие являло себя за открытием. До сих пор в глазах «Аниська», «Обнаженная», «Плотогоны», «Геологи», «Апельсины на черном столе», скульптуры Неизвестного и Сары Лебедевой, да и «Письмо с фронта» Лактионова. Картины известных и полузабытых мастеров. Старых и молодых. Сгинувших и вознесенных волей случая. Именно там, на выставке, началось мое и не только приобщение к отечественному искусству, драмам и трагедиям его прошлого и настоящего, фальши и искренности. В Манеже среди спорящих и догматиков, прозорливых юродивых и закоренелых слепцов, профессионалов и жалких крикливых дилетантов начались мои первые самоуверенные публичные выступления. Обстановка залов к этому располагала, а желание высказаться было нестерпимым.

Еще одним увлечением, о котором вскользь было упомянуто, была игра на гитаре. Слух у меня был отменный, но прилежания к инструменту не было. «Самоучитель игры на гитаре» мало чем помогал. В техникуме был организован самодеятельный ансамбль (типа будущих ВИА), где я подвизался игрой на гитаре. Репетиции были нерегулярные в физкультурно-актовом зале техникума. Само помещение его на Малой Дмитровке было когда-то приспособлено под сдачу «нумеров», то есть практически для борделя. Что там было в «актовом» – не представляю, но иногда мы пробовали выступать на музыкальных вечерах – в других училищах. От всего этого остался неприятный на всю жизнь осадок чего-то безобразно-волнующего, «полуподдатого» и суетного. С тех пор «посиделки» в компании богемно-пьяных художников, «сейшены» с музыкантами ничего кроме неприязни у меня не вызывали, да и играл я хуже посредственного. Работа в «Мелодии» это не изменила.

Окончание техникума всегда сопровождалось практикой – сначала типографской, ее я провел в одной из московских типографий, кажется, «Молодая гвардия», пройдя вскользь многие процессы полиграфии от набора (ручного, не линотипного) до брошюровки и переплетных работ. В типографии не хватало рабочих рук для выполнения непрофильных, уже тогда «левых» заказов. Меня уговорили, хотя это грозило незачетом, поработать в цеху по изготовлению трафаретных пластин для станков. Работа была ручная с кислотой и острыми металлическими пластинами, выдержал я десять дней, кожа на пальцах разъедалась до глубоких ран, но, даже обманув меня и вдвое занизив расценки, мне выдали шестьдесят рублей на руки, правда, с «трояком» за общее прохождение практики, что лишило меня «красного диплома. Плевать, подумал я, сжимая на эти деньги купленные итальянские ботинки – первую дорогую вещь в моем гардеробе.

Вторая производственная практика проходила уже по специальности после выбора темы диплома. Я остановился на оформлении журнала «Цветоводство». Практика проходила в помещении, где он издавался, в «Сельхозгизе», находившемся в здании Министерства сельского хозяйства на Садовой, бывшего Наркомзема, построенного в стиле конструктивизма по проекту А. Щусева. Не «мельниковский» шедевр, но пропорциональное, с динамичным ритмом архитектурных объемов и удобной простотой функциональности, оно еще и удивляло лифтом, ходившим без остановки с этажа на этаж. На него надо было впрыгивать, но и не особенно торопясь.

В здании была своя пекарня с чудесными булочками в пудре за десять копеек и бесплатной газировкой. Ко мне приставили опытного наставника – техреда, она обучала тонкостям ремесла «без фанатизма». Мое «цветоводство» резко отличалось от прообраза, издаваемого тиражно, и даже название – а нам позволялось выклеивать его из любой понравившейся гарнитуры, а не писать вручную – звучало как «Кородоасмого» – по числу букв в надписи журнала.

Перед защитами дипломов мы собирались у Татьяны Валериановны, бывали ежевечерне, засиживались за полночь, она никому в помощи не отказывала, хотя у многих консультанты были свои, за что и получали соответствующее вознаграждение за каждого дипломника. Со мной моя «подлинная учительница» делилась личными тайнами, не обращая внимания на разницу возраста и пола, это всегда было тактично, доверительно, без малейшей скабрезности, которую любят обыгрывать в фильмах об отношениях учителя – ученика. Я постепенно стал понимать психологию старших, их тревоги, слышать их ушами и видеть их глазами. Позже это мне очень пригодилось в общении со старшими коллегами-коллекционерами, наследниками художников, учителями-искусствоведами. Диплом я защитил блестяще. Праздновали у Татьяны Валериановны.

«В борьбе обретешь ты право свое»

Этот лозунг эсеров я узнал из брошюры «Памяти Каляева», который взорвал московского градоначальника великого князя Сергея Александровича, чья жена Елизавета Федоровна погибла смертью мученицы от рук большевиков. Каляева она простила. Собственно, интерес к русской истории у меня был с детства, и одной из любимых книг, после того как научился читать (мама говорила, с четырех лет), – наряду со сказками Андерсена и стихами Маршака с иллюстрациями Владимира Лебедева – была книга Натальи Кончаловской «Наша древняя столица» в оформлении Фаворского.

Но кроме дальнейшей учебы (с ней было все ясно – исторический факультет МГУ, искусствоведческое отделение) надо было думать о работе, тем более что в эти годы окончивших наш техникум распределяли по всей стране – от Таллина до Чукотки. Грозило это и мне. И опять отец проявил тут настойчивость и помог избежать «высылки». Он уже занимал солидный пост в Минфине, был автором многих статей о системе обучения и воспитания кадров финансистов. Пристроил он меня именно в «Сельхозгиз», переименованный при мне в издательство «Колос». Там я и начал трудовую деятельность в должности технического редактора.

Подавляющее большинство в огромной редакции издательства – а это был один из издательских «монстров» в стране, усиленно поднимавшей после полуголодного времени сельское хозяйство, – были не техреды, а «тех-редьки», женский состав. Зарплата обычная, сносная, 100120 рублей, можно было и подрабатывать на дому разметкой рукописей для набора, обработкой гранок, версткой, сверкой, подписанием в печать, работой со шрифтами титулов и заголовков, размещением иллюстраций – все это было делом кропотливым, требующим женской усидчивости и терпения.

Меня определили к «наставнице» – пожилой сухопарой, въедливой, но доброй даме немолодого возраста. Я ее сначала побаивался, а зря. Оказалась она не только опытнейшим техредом, но и добрым человеком, ни разу не подставившим меня под удар начальства, хотя поначалу я совершал ошибки во множестве. Некоторые из них были пустяковые – но и за это на тогдашней службе в издательстве «продирали», ведь только миновала пора, когда из-за опечаток, ошибок в корректуре или, не дай бог, перевернутой в гранке иллюстрации с членом Политбюро ЦК можно было не только вылететь с работы или из партии, но и получить срок.

Однажды я, еще не зная тонкостей различий между ориентировочным и окончательным тиражом, подписал в печать брошюру, крайне актуальную для сельскохозяйственной политики нашего руководства, под названием «Одна свинья на каждый гектар пашни», но поставил вместо окончательного тиража в 5 тысяч экземпляров – предварительный, 50 тысяч. То-то было шуму, но все это взяла на себя моя наставница, мол, недоглядела, не проверила. За выслугу лет ей это простили, но лишили квартальной премии. На мои извинения она отреагировала просто: «Когда подписываешь в печать, разуй глаза» – и все, никаких упреков.

Зато они мне постоянно адресовались заведующей редакцией Федотовой. Таких, как она, называли «из бывших». Не знаю, дворяне ли ее предки, но была она высокомерна, слова цедила сквозь зубы, злобно, на всех шикала и ничего не спускала. Невзлюбила она меня не только за неопытность, поступление на работу якобы по блату, но и за излишнюю самостоятельность. Насмотревшись послереволюционных изданий – а их в библиотеках и в книжных еще хватало, – я стал применять для заголовков и наборных титулов крупные кегли гротескных гарнитур: рубленой, дубовой, журнально-рубленой во всяческих жирных и полужирных начертаниях. Получалось броско и глазасто. В этом меня поощрял и главный художник «Колоса» Елизаветский, сам хороший оформитель, шрифтовик, друживший с тогдашними знаменитостями оформления Збарским, Боярским, Красным, Дормидонтовым. Приглашал он к работе и «младших конструктивистов»: Телингатера, Сидельникова. Словом, моя «самодеятельность» ему подходила. Позднее он и старший худред Томилин стали подталкивать меня к оформительской, а не техредовской только деятельности.

Первую книгу, которую я оформил в «Колосе», – «Повышение посевных качеств семян» – я храню до сих пор, оформление ее вызывающе неумелое (похоже на плохой вариант композиции Мондриана), но как-то мне ее зачли в «актив». Далее со скрипом, но поехало, и я стал получать крайне редко, но постоянно заказы на оформление обложек и титулов книг. Наставал бум книгоиздания. Дело это становилось хлебным, обложка «стоила» от 45 до 60 рублей плюс титул. Поначалу мне помогала Печковская. В это время еще сохранялась традиция конца двадцатых – начала тридцатых годов использования аппликации ярких цветов, монтажей с фотографиями, но шрифт непременно писался от руки. Большинство книг отличались его художественной культурой, орнаментикой композиции, но отдавали невыразимой скукой. Речь, конечно, идет не о «штучных», входивших как образцы в выпуски «Искусство книги». Мое полиграфическое образование продолжалось и по ним.

Оформление книги переживало обновление приемов, отчасти возврат к броскости двадцатых годов, плакатному лаконизму, отчасти заимствованию рекламных ходов западной продукции, благодаря Елизаветскому и работе в «Колосе» художников нового поколения, не только одаренных, знающих приемы оформления зарубежных изданий, но и пробивных, ценящих свое творчество. Они начали зарабатывать вовсе не те деньги, которыми довольствовались «старички». Так называемый 314-й приказ расценок позволял далеко раздвинуть границы оплаты. Разные альманахи, календари, сборники типа «Земля и люди» позволяли включать в оформление множество элементов: титулов, шмуцтитулов, иллюстраций, заставок; отдельно оплачивался макет, а каждая нарисованная (а потом и выклейная – разницы не было) буква стоила тридцать копеек. Вот где можно было разгуляться. Я вспоминаю папу, который за проверку контрольной по химии – было в его практике и такое – получал двадцать семь копеек (не менее получаса).

Это были уже не серые «трудяги», а плейбои по теперешнему представлению. Завтракали в «Национале», обедали в «Метрополе» или «Славянском базаре», ужинали в «Арагви» или Домжуре, Доме кино, ЦДРИ. В общем, на «широкую ногу». Селились в наследственных «сталинских» или кооперативных квартирах, ездили на импортных редких машинах. Кто-то пустил слух, что, мол, единственная первая была у Высоцкого. Видно, не жил свидетель в это время.

В «Колосе» помню и участие в первых «капустниках» – бойких, веселых, слегка хулиганских. Там как-то и пригодился мой робкий опыт сочинительства, и хотя по характеру я не был балагуром, но любил ввернуть «лыко в строку».

Незадолго до того как я ушел из издательства – звали учиться на дневное отделение в МГУ, недаром рекомендовали на приемных экзаменах, – пришлось одну смену летом поработать в пионерском лагере вожатым. В моем отряде, кажется, девятом (всего было 14), находились ребята восьми-десяти лет, лагерь был где-то в Щербинке от Министерства сельского хозяйства. Не очень заорганизованный. Первую ночь пришлось спать на матрасах, кровати не завезли. Много было бестолковщины и позднее – не то что в «Елочках» Минфина, стычек вожатых с местной шпаной, краж. Но мы с мальчишками сдружились. Особенно я им понравился тем, что играл на гитаре полублатные песни, без словесных излишеств, но лихие. Было это в лето 1964 года.

А теперь о моем поступлении в МГУ в 1963 году. Было оно несколько парадоксальным. Увлеченный развивающимся романом с Таней Ведерниковой, я проболтался лето, не готовясь к экзаменам, тем более что уже служил в «Колосе», получал зарплату и мог иногда сводить свою пассию в коктейль-холл в гостинице «Москва» (самый дорогой коктейль менее двух рублей) или в кафе-мороженое на улице Горького, не говоря о кино и выставках.

Диктант я написал неплохо, устная литература была мой конек, а историю за меня взялся сдавать тогдашний мой друг Юра Полетаев, во времена перестройки руководитель одного из важнейших банков, отец теперешнего комментатора НТВ. Этот фокус в то время проходил не у меня одного, известны сотни случаев «подмены». Была получена четверка, но далее надо было сдавать специальность, которой нигде не учили. Получив освобождение на две недели по причине «тяжелой головной травмы или аборта» (спасибо Дружининой), я пытался за это время наверстать упущенное.

Экзамен по истории искусства я сдавал, когда занятия давно уже начались, отдельно от всех. К моей радости, вопросы достались следующие: 1) соборы Московского Кремля – это мы проходили в КЮИ; 2) Давид и его ученики – в последние два года перед поступлением читал четырехтомник Лависса и Рамбо (им награждали школьников на олимпиадах), где излагалась вся история Франции XVIII–XIX веков, в том числе и история искусства; 3) современная советская графика – тут я был почти профессионал. Приняли меня на ура, тут же В. В. Кириллов и О. С. Евангулова, два ведущих преподавателя кафедры, написали вместе с Р С. Кауфманом, историком советского искусства, мне рекомендацию на дневное отделение за «выдающиеся способности». Я был смущен, но горд – вероятно, некоторую роль сыграли характеристика из издательства, где я числился художником-оформителем, и тот факт, что я занимался в КЮИ.

Придя через два дня, на кафедре теории и истории искусства МГУ я обнаружил, что не принят и на вечернее. Чья это была «инициатива», не знаю. Старший лаборант кафедры, ее «техническая хозяйка» Юлия Константиновна Рожинская, присутствовавшая на моем экзамене, взялась это выяснить. В результате на вечернее отделение меня зачислили с возможностью через полгода перейти на дневное. Так я потом и сделал.

А пока я учился на курсе вечернем, из студентов его помню подающего большие надежды Бермана и Марину Бессонову, с которой нашлись общие интересы и отдаленные общие знакомые. Я стал довольно нередко бывать дома и у Иры Романовой, читать книги из ее библиотеки – это были и поэзия Серебряного века, и беллетристика отечественная – Аксенов, Битов, Ерофеев, – и западная.

Новый 1964-й год, мой любимый праздник, как и большинства «советского народа», я встречал у моей соученицы по университету Иры Романовой на Дорогомиловке. Кто мог знать, что через тринадцать лет я поселюсь уже с семьей в пятистах метрах от нее на Кутузовском проспекте и эти места надолго станут если не родными, то близкими. Вспоминая новогодний праздник, все мы ему удивляемся каждый раз заново. Удивляюсь и я. Где я его только не встречал – от детских елок в младенчестве, пионерлагеря, унылых посиделок со взрослыми и на 5-м Лучевом, и на проспекте Мира, в компаниях с товарищами по техникуму, в вытрезвителе, в сумасшедшем доме Кащенко, в неврологических лечебницах и наркологическом диспансере, Консерватории, Большом театре, Кремлевском дворце съездов, в малых городах России и за границей.

Новый год у Романовой был как бы уже «взрослым». Сама она, несомненно, человек незаурядный, рано созревший, была избранницей Михаила Анчарова, одного из перестроечных властителей умов, писателя. Дом был родительский, но заполненный веселящейся молодежью из родственников и знакомых. Девушки – искусствоведки, журналисты АПН, просто «интересные» люди – пестро и весело. Благочинность удавалось соблюдать благодаря присутствию родителей. Ира, вероятно, решила меня взять под опеку, вывести в свет, а заодно и приручить. Отношения складывались чисто дружеские, но не без намеков. Поскольку внешне она мне не нравилась, да и характера я был строптивого, общение наше оборвалось довольно скоро, но некое представление о «московской артистически-журналистской фронде», по-особому живущей, мыслящей, осуждающей, у меня тогда впервые создалось. Это была другая, «несоветская» сторона жизни, еще не диссидентство, но уже оппозиция. Тогда-то я и услышал о Лианозовской группе, Сапгире, Холине, Некрасове, Айги, да и Тарковском-старшем, Аркадии Штейнберге, отце Эдика, и Евгении Кропивницком. Так вскользь познакомился я со многими к концу шестидесятых.

Уволившись из «Колоса», не оставляя внештатной работы в издательствах как оформитель, я целиком был сосредоточен на учебе в МГУ и забросил спорт, где высшим моим достижением в самбо стало призовое место в обществе «Буревестник». Свернулись и амурные приключения. Зато мой приятель Галкин, познакомив с идеологом и руководителем «кинетистов» Львом Нусбергом, предложил участвовать в их выставке в Марьиной Роще. Не состоялось.

В октябре 1964 года, несмотря на то что я учился на дневном отделении, меня неожиданно для всех забрали в армию. Служить в войсках ПВО я должен был в Голицыно три года, как все. Через месяц после этого вышло постановление, что с дневных факультетов в армию по призыву не берут, даже если в институте нет военной кафедры, дают отсрочку. Такую несправедливость я перенести не желал, начал «сачковать», воспользовавшись сюжетом из рассказа Марка Твена и добавив собственные фокусы, попал в психиатрическую больницу, где подобных мне «сачков» была половина, но где и насмотрелся ужасов с применением подавляющего волю аминазина, инсулина, обессахаривавшего организм, где бродили стаи наркоманов, пожиравших по 40–50 таблеток транквилизаторов (брали у «сачков»), а подлинные умалишенные были редкостью, хотя на экспертизе находились и уголовники, и даже убийцы.

Время в Кащенко проходило незаметно, иногда весело, с выпивками, сердечными беседами. Там я довольно бойко учился играть на гитаре, предпринял попытку получить энциклопедическое образование – читал литературу по философии, физике, математике, астрономии. Вскоре это выветрилось.

Через три месяца «пребывания в армии» меня комиссовали с формулировкой «годен к нестроевой службе», но выдав военный билет со штампом, перекрывающим многие виды деятельности. Мешал он мне долгие годы, пока в 1987 году я не был переаттестован по другой статье, не ущемляющей мои права.

Говорю об этом так подробно потому, что в эти годы уход в «шизу» был не только способом избегать военной службы или наказания – так поступало еще поколение Вейсберга-Ситникова, но и индульгенцией от обвинения в тунеядстве и диссидентстве. Ни к тем, ни к другим я не относился. Появившиеся в войну или сразу после, мы были поколением неврастеников. «Караул» нам был ближе, чем «ура» – это постарались наши отцы. Многие из нас, увертываясь от советской идеологии, принимая ее как «невзаправдашность», нелепую игру, в которую нас втянули без нашего согласия, но ознакомив с правилами, хотели изменить мир. Но бойцы за его обновление получались нестойкие.

Занявшись после армии самообразованием – надо было ждать осени, чтобы на курс младше продолжить обучение в МГУ, – я долго не выдержал. Родители не смогли понять моего поступка. Отказались содержать за их счет. Иногда, возвращаясь поздно из библиотеки МГУ, я хотел разбить витрину магазина «Хлеб» и набрать про запас булок «городских» по семь копеек штука. Жил я тогда на тридцать пять копеек в день, транспортом пользовался как «безбилетник», часто попадал в истории из-за этого. Отчаявшись, я устроился художником-мультипликатором, на самую рутинную работу фазовщика в студию «Школ-фильм», где положили зарплату в сто двадцать рублей. Опекала меня бывшая жена художника и сценариста Сутеева, чьи детские мультфильмы любила вся малышня страны – вспомним хотя бы «Кто сказал “мяу”?».

В «Школфильме» работали еще те, кто когда-то был в «Межрабпомфильме» – детище двадцатых годов. Один из старожилов помнил по молодости Маяковского, Родченко, рассказывал о них нелицеприятные байки, в которые можно было поверить.

Уволившись из «Школфильма» – работа оказалась нудная, нетворческая, кино я вообще не любил за безалаберность съемок, – я впервые поехал на море в Севастополь. Не знаю, чем меня привлек этот город, в то время еще «режимный». Так что пребывал я в нем полулегально. Там я быстро познакомился со шрифтовиком, обновлявшим надпись на лавке «Мороженое». Разговорились, выпили-закусили, и вот на два дня я поселился в хибарке у него. Пьянство его быстро надоело, и я был рад, когда на пляже встретил девушку Ларису. С ней мы уехали в Гурзуф, несмотря на протесты ее папы, футбольного тренера местной команды. Этот роман был уже «взрослый», со всеми вытекающими последствиями, длился более года и в Москве, и в Ленинграде, где она училась на факультете журналистики в ЛГУ. Закончился он по вмешательству родителей с обеих сторон, быстро и без последствий. Я был уже женат, когда встретил Ларису через пять-семь лет в Центральном доме литераторов, она стала спутницей художника Боруха – брата Эдика Штейнберга, тоже художника, и успела побывать в Латинской Америке. Более мы не виделись.

С сентября я уже учился в другой группе. Там были и те, кто на долгие годы стал моими товарищами, коллегами. Во-первых, Юра Лоев, Марк Янкелевич, его будущая жена Наталья (впоследствии Алимова), Таня Толстая, Ася Богемская, Кирилл Разлогов. Во-вторых, поэты-«смогисты». Было такое в шестидесятые годы «Самое молодое общество гениев» – СМОГ (потом, правда, они расшифровывали и по-другому эту аббревиатуру, но лукавили). В нем водились и психопаты-кликуши, Батшев, к примеру, или девицы, в стихах которых мат-перемат стоял, как у матерых уголовников в застолье, хотя вряд ли девушки знали, что означают употребляемые ими существительные, глаголы и наречия. Были и те, кто стал профессиональными литераторами: Юра Кублановский, Володя Алейников, Аркадий Пахомов и почему-то выдвинутый в «гении» в XXI веке Леня Губанов. Теперь, издав сорок поэтических книг и написав около трех тысяч стихотворений, я так и не смог обнаружить его гениальности. Истерика, юродство, невразумительность ассоциаций – это ведь не синонимы ее.

Вернусь к искусствознанию. Я еще застал лекции одного из самых тонких и могучих историков отечественного искусства Алексея Александровича Федорова-Давыдова. Его обвиняли в вульгарной социологии – как человек своего времени, он без этого в искусствознании бы не выжил. Но он был автором полных и блестящих монографий о многих корифеях русского искусства, он же и написал уникальную книгу об искусстве конца XIX – начала XX века «Русское искусство промышленного капитализма». Вынужденный осуждать формализм, он побудил Малевича в 1929 году повторить к выставке «черный квадрат».

Если я начну перечислять всех, кто нам преподавал в старом здании МГУ на Моховой, листов не хватит. Лазарев, Гращенков, Ильин, Колпинский, Василенко, Некрасова, Маца, Кауфман, Кириллов, Евангулова, Прокофьев, Яблонская, Сарабьянов, Комеч, Голомшток – плеяда блистательных искусствоведов. На смену им пришли не менее яркие, но для меня спорные фигуры. Не буду их задевать или оскорблять их память.

Вспоминаю студенческую поезду в Вологду в зиму 1965 года. Холод был за 35 градусов, и это днем. Автобус наш промерзал «до дрожи», впрочем, мы этого и не замечали – сами дрожали. Ночевки были обычно по дороге в «домах колхозника». Удобства? Да бог с ними, главное – тепло и пятьдесят граммов спирта с утра, благо бутылка его стоила менее пяти рублей – чистый ректификат. Прибыв в Ферапонтов монастырь – один из лучших, полностью сохраненных комплексов России, с фресками работы Дионисия и его сыновей, – мы были поражены не только дивной красотой росписей (все-таки место Дионисия в «первой тройке» древнерусских живописцев – Феофан Грек, Андрей Рублей, Дионисий – неоспоримо), но и сказочным сиянием образов и сцен, ибо все они были покрыты кристаллами льда, собор не отапливался. Вредоносно ли это – наверняка, но сияние фресок сквозь хрустальные кристаллы усиливало не только силу цвета, но и превращало все пространство, живописную его поверхность в мистическое иррациональное действо. В таком мире можно было заблудиться, замечтаться наяву. Более я никогда в жизни такого не видел.

Попутно вспомню посещение того же места уже в семидесятые годы: в противоположность, стояла жесточайшая жара, в Вологде местные бабы, задрав подолы и прижав к себе ребятишек, цепочкой стояли в русле полувысохшей реки, и эта «связка» растянулась метров на двести. В Ферапонтовом озере, камешки которого терлись мастерами для красок со «времен оных», скопилось немыслимое количество раков. Мы с Мариной, забравшись на маленький прибрежный островок, «шугали» их вилкой с прикрепленной длинной деревянной палкой, накалывали и бросали в кипящее на костре ведро. Весь островок был завален панцирями мучеников обжорства.

Ярким впечатлением были и наши поездки по спецкурсу «Садово-парковая архитектура», который вела Евангулова, и выезды на практику с Сарабьяновым (старшим), Прокофьевым, Золотовым, Комечем. Никто, как Алексей Комеч, немногим старше нас, но человек другого, предвоенного, поколения, не рассказывал так блистательно о древнерусской архитектуре, никто не мог так тонко и драматично объяснить нам суть церковных построек Новгорода и Пскова, Нередицы и Спаса на Ильине, Покрова на Нерли и Дмитровского собора, Уборов и Дубровицы.

Лето 1965 года я провел в стройотряде истфака МГУ. Легенды об энтузиазме и бескорыстии строителей-студентов, объединенных патриотическим порывом, и ранее мне казались выдумкой, там я в этом убедился воочию. Командир отряда был вор с уголовными наклонностями «пахана», терминологией он пользовался соответственной, прибегал к рукоприкладству. Комиссар – мелкий воришка и прелюбодей, деньги уходили на пьянку из «общего котла» – кредит в местном продмаге был обеспечен. В результате сорока дней этого «энтузиазма» коровники были не достроены, каждый получил по сорок рублей (рубль в день) – все, кроме нас троих. Еще через три дня по приезде я понял расстановку сил и организовал бригаду из трех человек для оформления совхоза – въезда, стендов, наглядной агитации. Мы были свободны от общих работ, заработали по 140 рублей (вдвое меньше положенного, но как без «отступного»), притом один вечер выпивалась четвертинка, другой – поллитровка, и при «своих» харчах, за которые мы же платили. Попытка с нами разобраться со стороны студенческого начальства не удалась, совхозу требовалась «наглядная агитация», деньги на нее были отпущены, не грех и прикарманить их часть начальству совхоза.

Проучившись еще год на дневном, летом 1966 года от Печковской я услышал предложение штатной работы в «Стройиздате», да еще кем – главным художником по журналам. К этому времени у меня не было ни художественного, ни высшего образования и не исполнилось и двадцати одного года. Время оттепели хотя и закончилось, но начиналось раннебрежневское, с его негласным девизом «обогащайтесь, не нарушая закона» и обновлением кадров. Некоторые должности заполняли молодые и инициативные люди, без прежних комплексов «острастки». Обновление приходило и в организационную и хозяйственную деятельность и при сохранении нерушимости идеологии заползало в сферы массовой культуры и элитарного искусства. Подобное положение, но по другим причинам и канонам складывалось и в начале перестройки.

Отметив мое возвращение из «стройотрядной ссылки» и возможное назначение в «Стройиздат», мы с другом Галкиным проследовали не в пивбар, а на выставку на Кузнецком Мосту, в доме 11. Тем более рядом был дом 9 со «Стройиздатом». Скульптура и живопись на этой выставке не запомнились, а вот камерные статуэтки из гипса, металла и цветной керамики приглянулись. Тут что-то взыграло в нас – решили похулиганить, да как. Пока Галкин заговаривал редких смотрительниц, я открутил от тумб две скульптуры – одну Сотникова, другого автора не помню. Фигурка из крашеного гипса и лев в зеленой керамике оказались в моих карманах «стройотрядовских» брюк, с тем и удалились. Кроме хулиганства, цель ничего не преследовала, никакой коммерции и быть не могло. Так бы и завалялись эти фигурки, если бы через какое-то время Галкин не попросил меня их найти – дело в том, что досталось за их пропажу смотрительницам гораздо позже, да и дело копеечное. Бабушек было жалко и администратору выставки, по рассказам она распознала одного из похитителей – не меня, Галкина, – и попросила его вернуть стащенное. С тем он ко мне и приехал, оставив наблюдательную девицу-администратора в машине у моего подъезда. Фигурки, о которых я и забыл, были возвращены, но у одной пропала гипсовая голова. В таком виде они и были возвращены ожидающей в машине администраторше. Впоследствии она стала моей женой, о чем не раз горько сожалела – сначала надо было думать. Живем мы уже более пятидесяти двух лет вместе.

«Стройиздат» оказался тем трамплином, который забросил меня в тесный круг московских оформителей. Работа в журнальной редакции длилась недолго, чуть более трех месяцев, в подчинении у меня находился чисто женский штат возрастов от двадцати пяти до шестидесяти лет. Журналов было множество – от «Архитектура СССР» и «Строитель», многомиллионных тиражей, до «Бетон и железобетон» или «Металлоконструкции». Пришлось для начала отрастить бороду – с тех пор и ношу. Это не спасло, и хотя за время «командования» здесь я набрался опыта даже в расценке ретуши, шрифтовых вставок и чертежей, фото и цветных слайдов, все же с удовлетворением перешел в книжную редакцию на Кузнецкий Мост старшим художественным редактором и тут-то почувствовал себя «на месте».

Главным художником издательства был Виталий Прохоров – разбитной, все умевший и всех знавший в своей области выпускник Полиграфического института с богатой практикой. Среди его знакомых были все «нужные» люди из созданного для управления полиграфией и книгоиздательством Комитета по печати – все были прикормлены выгодными заказами вплоть до главного художника комитета. Виталий и себя не обижал, и нам давал заработать, при этом не опуская планки. Там я впервые не только освоил за год тонкости профессии – вот что значат хорошие учителя, но и сделал, то есть оформил, ряд интересных книг: серию «Мастера современной архитектуры», книгу о керамике в духе журнала «Знание – сила» (с Владиком Головиным совместно), фотоальбомы по архитектуре России.

Расценивали мы работы, в том числе и свои, коллегиально, но щедро, иногда в немалые суммы, которые от греха подальше оформляли на внештатников. За это они получали более выгодные заказы. Месячные заработки составляли пятьсот-шестьсот рублей. Обедали в «Славянском базаре», часто с коньяком. Без спиртного не обходились и вечерние посиделки на работе.

В этом же году я стал членом Горкома графиков – профсоюзной организации, аналогичной МОСХу, позднее познакомился с председателем Горкома Курочкиным, ветераном войны, но подстроившимся под новые брежневские веяния и умеющим эксплуатировать свою должность. Так началось и постоянное почти двадцатилетнее участие в выставках Горкома в ЦДРИ, на Кузнецком, в других выставочных залах. Денег был избыток, выпивки учащались, пополнялась домашняя библиотека редкими изданиями. Я и не мог предположить, что скоро они возвратятся в букинистические магазины.

Учеба тем не менее продолжалась. Ребят на вечернем курсе было немного, почти все старше меня, девчонки работали кто в МОСХе, кто в Академии художеств, музеях, выставочных залах, редакциях. Все друг о друге многое знали, подтрунивали, поддерживали, бывали вместе на вылазках к памятникам Подмосковья, разделяли или нет привязанности к тому или иному педагогу. Любимцами нашими были Яблонская, Сарабьянов (старший), чуть позднее Василенко, «лагерник», поэт, мечтатель, Голомшток – друг Синявского и Даниэля, Прокофьев – блестящий знаток искусства XIX века.

Новый 1967 год мы справляли в дружной компании, где заводилой был мой старый знакомый Андрей Калошин. Его отец, известный оператор, объездил полмира, Андрей впоследствии долго работал в Японии. Звучали три первых диска «Битлз», еще «досержент-пепперские», веселились до упаду. Никогда до того я не испытывал этой жгучей радости от небольших, но постоянных побед, скорее везений, когда несет тебя по желобу жизни с неведомой скоростью, того и гляди выбросит, а ты держишься изо всех сил, бормоча про себя «только пронеси, пусть пронесет», а в душе знаешь: точно пронесет, и финиш твой, а он и не финиш, а очередная маленькая победа.

Далее ждали другие приключения, не менее захватывающие, но уже без этой бесшабашности, азарта, а с напряженным умением и желанием выиграть. Не слалом, не лото, как в детстве, а командная игра, где ты должен был стать лидером. Что-то, как говорят, сосало под ложечкой, что-то кончалось независимо от меня. Видимо, благая юность. Начиналась молодость, борьба за свое место под солнцем. Как ни странно, это почувствовала находившаяся рядом со мной девушка, актриса Детского театра Тамара Мурина, спутница этой безумно веселой ночи. Она ко мне не приставала, понимая, что больше не нужна. Мы разошлись без слов. На Большой Коммунистической в мастерской Галкина я встретил и свою сокурсницу, которую как-то не замечал в МГУ. Она и была той девушкой, что ждала украденные с Кузнецкого Моста статуэтки. Вероятно, это не было чудом, а просто насущной необходимостью быть вместе. И это была не влюбленность, не общность интересов, не одинаковость профессий и возрастная близость – это было принятое за нас где-то «наверху» решение. Через неделю, без особых объяснений, мы подали заявление в ЗАГС и, прождав положенный месяц, в начале апреля отпраздновали свадьбу на проспекте Мира. Вместе, рядом, на отдалении, снова рядом, преодолевая все мои «биполярности» и заскоки, отчаянную неразумность, порой, чего греха таить, и подлость, Марина вот уже более полувека терпит меня. «Браки совершаются на небесах, но заканчиваются на земле». При всех расхождениях интересов, жизненных целей, разностях характеров, что постепенно и обнаружилось, я никогда не думал о расставании. Для меня она стала самым главным человеком в жизни. В очередной раз насвинячив, я просил о снисхождении, прощении. Счастье, что иногда его получал, хотя счастливой нашу жизнь назвать было бы трудно.

Сразу после свадьбы, прошедшей весьма бурно, с «чудачествами» жениха, мы на следующий день уехали в Абхазию. В гостинице «Гагрипш» – помните: «о море в Гаграх, о пальмы в Гаграх…» – нас не поселили, мол, брата с сестрой не положено, несмотря на штамп в паспорте. Пришлось поселиться в «частном секторе», но мне это уже было по карману. Апрельское солнце грело, но вода в море была четырнадцать градусов. Помню, что, бросившись в нее от перехлестывавших меня чувств, я заплыл «самопальным» баттерфляем довольно далеко от берега и стоящие на нем изумленные немцы кричали: «дельфин, дельфин», глядя на меня. В целом жизнь там была сонная, сытая: бутылка молодого вина «рупь», зелень «рупь», хинкали «рупь». Видимо, другой денежной единицы абхазы не знали. Русских они привечали, грузин терпели с трудом. Кроме одного случая, омрачившего вечер, – Марину хотели украсть, напоив меня каким-то болезненным зельем, но все обошлось, неожиданно «без потерь» – все было радостно и гармонично.

Приехав в Москву, долго «стройиздатовский» режим терпеть я не смог. Пьянство затягивало, не совсем законные заработки развращали, появились новые, несвойственные прежде привычки: сорить деньгами, загуливать в ресторанах. Рядом был уже необходимый, дорогой мне человек, создавалась семья. Я решил уйти с работы на внештатную, думая, что обрел связи, достаточные для прожития, мол, помогут. В этом я ошибался.

Началась полоса «рысьего бега» по издательствам, многие, кому я раньше был полезен, отвернулись. Помогал «Колос», немного издательство «Музыка», куда перешел изнуренный режимом «Стройиздата» мой товарищ Юра Зеленков. Иногда что-то подкидывало престижное издательство «Мир». Попробовал я себя и в издательстве «Знание», не будучи рисовальщиком, но далее одной обложки – ее мне как бы передал Инфантэ-Арана – дело не пошло – там уже трудились Янкилевский, Соостер, Гробман, Соболев, – насаждался стиль Кирико – Дали – Магритта в вариантах «домашнего сюрреализма».

Беготня целый день по издательствам в поисках заказов, пробивание эскизов, расценки, с тремя плитками шоколадных батончиков по тридцать три копейки штука, без обеда, с вытянутым от усталости языком, сдача книг в букинистические магазины, когда какой-то эскиз «забодали», когда вовремя не прошла расценка и месячного заработка не было. Жена работала в фототеке Музея архитектуры, получала зарплату, но жить на нее было нельзя, денег стало не хватать. Да и еще друзья-кинетисты подбивали на расходы в кафе «Сардинка» или в мастерской.

Правда, учеба в МГУ шла своим чередом, окончательно определились мои искусствоведческие «пристрастия» к русскому модерну, символизму и авангарду десятых-двадцатых годов. Появилась и первая статья в соавторстве с Печковской в сборнике о художественно-техническом редактировании.

Между тем в издательской работе наступили иные времена. Появились из нашей же среды оформителей, а иногда и «подпольных» мелких дельцов некоторые «менеджеры» (такого слова тогда не было, было – «дельцы»), которые брали на себя весь комплекс оформительских работ по тому или иному изданию, серии плакатов, рекламы для Москвы и периферии. Каневский, Дробицкий, Курочкин, «поросль» из Госцирка, Спортлото, Союзконцерта распределяли заказы по «трудягам», значительную долю гонорара присваивали, мелкую толику – самому исполнителю. Такой бригадно-уголовный метод. Конечно, это было наказуемо, но уже вырисовались связи МВД – Госкомитета по печати – ОБХСС – дельцы – все «шито-крыто». Жили эти «новые русские» (не путать с девяностыми) в роскошных квартирах на Фрунзенской, Ленинском, Аэропорте, Малой Грузинской. На широкую ногу. Кого-то посадили во времена Андропова, кого-то приструнили. Ну а некоторые благоденствуют и посейчас. Мои сверстники, чуть старше.

Промучившись около двух лет на случайных заработках, я по просьбе моего друга Трусевича пришел в издательство «Педагогика» помочь переоформить журнал «Школа и производство». Друг Юры, зам главного редактора, конфликтовал с всесильным «главным» – тот был матерый сталинист, первый – либерал, оттепель. Почему-то обоих я устроил своими рассуждениями, хотя и не лукавил. С тех пор я стал регулярно, как зарплату, получать работу и гонорар за нее. На новое мое оформление обратила внимание Любовь Аркадьевна Воробьева, заведующая общей художественной редакцией. Постепенно она передала мне задание по оформлению двенадцати (!) журналов этого издательства, несмотря на работу в нем асов оформительства. Работал я на износ, спал мало, уставал чертовски, но зарабатывал в два раза больше, чем в «Стройиздате». И все-таки когда Печковская пригласила меня на штатную работу преподавателя технического редактирования и графики в техникум, который я окончил, я согласился. Внештатно преподавать историю письменности и книгопечатания согласилась и моя жена – это было необременительно, не в ущерб основной работе.

Тогда же отец оставил нам квартиру на проспекте Мира, где стали собираться и сокурсники. Марина умудрялась на три рубля устроить приличную закуску, выпивка приносилась с собой, веселились вволю. Тогда-то я и увлекся собиранием иностранных пластинок с музыкой Глена Миллера, исполнителями Армстронгом и Эллой Фитцджеральд, Саймоном и Гарфанкелем, Аретой Франклин. Марина эти мои пристрастия разделяла, любила она и инструментальный джаз: Гарнера, Питерсона, Брубека, Гиллеспи, Монка, Колтрейна. Пластинки (винил) были недешевы, по сорок-шестьдесят рублей, аппаратура почти самодельная, но стереозвучания. Помогала «Педагогика» с ее довольно высокими заработками. Когда Марина выходила за меня замуж, то сокурсницы якобы ей нашептывали, что у Дудакова на сберкнижке тысяча рублей и есть жемчужное ожерелье для избранницы. Позднее мы это в шутку обсуждали.

За время преподавания я выпустил более трехсот учеников, из них более восьмидесяти техредов. Впоследствии, когда от Фонда культуры я постоянно появлялся на экране телевизора, ученики звонили мне с благодарностью. Я старался научить их модульному методу в макете, динамике верстки иллюстраций, приносил зарубежные издания по искусству типографики.

На выставках Горкома графиков я впервые увидел Зверева, Мастеркову, Немухина, Рабина. Живописной секции при Горкоме еще не было, она была создана в 1976 году, но многие из них подрабатывали оформлением и иллюстрированием в книгах и журналах. С них начинали и теперешние «столпы» былого нонконформизма: Кабаков, Булатов, Янкилевский, Пивоваров, Немухин, Рабин, Свешников, Брусиловский и другие.

Решающим событием для меня в этот период стала первая моя работа в фирме «Мелодия» – конверт к грампластинке «Туристские песни». При раздолье темы что-то никто не сумел с ней толково справиться. Я не помню, кто привел меня в «Мелодию», возможно, Борис Дударев – он позднее погиб при «разборке» с польскими гангстерами. Сделал я три эскиза разных, и сразу прошел, мгновенно и на ура, один с фото, где туристская шапочка в полоску висела на дереве вместе с гитарой. Фото мне дала Марина из фототеки Музея архитектуры, я его окружил шрифтом и к каждой песне – а их было двенадцать – сделал рисованные заставки. Труд средневековый. Тогдашний ответственный редактор, которого через три года я подменил в «Мелодии», стал постоянно давать мне работу, выделив среди других художников. Вскоре я выработал свой стиль – лаконичный, построенный на фотоматериале, с подобающим броским рисованным, а затем и выклеенным шрифтом, динамичной композицией – для этого приходилось залезать и в зарубежные издания, историю музыки, историю искусства. В 1970 году мы защитили дипломы. Марина – по тогда новой теме: «Русский дореволюционный рекламный плакат», я – по близкой мне теме «Конструктивизм в полиграфии». Впоследствии она поступила с этой темой в аспирантуру Полиграфического института, я же был отобран в аспирантуру МГУ, но тему выбрал посложнее, связанную с синтезом искусств эпохи модерна. Несмотря на жизненные сложности, мою неуравновешенность, склонность к спиртному, все пока складывалось неплохо. В 1971 году у нас родился первый сын Игорь. Марина была счастлива, давно мечтала о детях, хотела троих.

Нелепо говорить, но однажды в пионерлагерь, несмотря на охрану, пробралась цыганка – подкормиться. Ее вскоре безжалостно выгнали, но она успела кое-кому погадать, и мне тоже. Помню, что нагадала она мне, четырнадцатилетнему пацану, троих детей. Так и вышло.

В это же время благодаря приличным заработкам я начал собирать работы сначала своих сверстников, затем более старших, а позднее и мастеров конца XIX – начала XX века. Понемногу, не сразу, так интересы из сферы науки продолжились в заманчивой и тогда таинственной для меня области коллекционирования, впоследствии приведшей к новой профессии, совместившей все предыдущие. Случилось это не скоро.

А пока мы праздновали рождение сына в узком кругу. Были Петр Морозов из «Мелодии», прошедший войну в СМЕРШе, выпивоха и верный товарищ, Сарабьянов, любимый наш учитель, орденоносец, воевавший с 1943 по 1945 год, мой друг Юра Трусевич с тоже художником Сашкой Степановым. Под немалое количество водочки мы «скушали» и большую банку красной икры, переданную моей мамой для Марины в роддом. Обе простили – велика была радость. Все, с кем я застольничал, имели значение в моей дальнейшей судьбе.

От «Мелодии» к мелодии

Преподавание в техникуме, все более частая работа в «Мелодии», в других издательствах приносили немалое удовлетворение и стабильные заработки. Интересно было и участвовать в выставках. Только в Горкоме их набралось шестнадцать. Из «просящего» я как-то незаметно превратился в «ведущего».

Хорошо помню, что одна из книг по электрическому оборудованию в сельском хозяйстве и электростанциям, оформленная мною в издательстве «Колос» в духе модного «психоделического» стиля – вспомним диски «Битлз» и «Роллинг Стоунз», – получила премию на конкурсе оформления технической литературы (проводился к 100-летию со дня рождения Ленина). Как это стало возможно, трудно ответить, но наступала новая эра в оформлении. Уходили в прошлое рисованные шрифты, «классические» рамочки, симметричные композиции. Все чаще стали применяться слайды, «сигнальные» броские гарнитуры шрифтов, новая манера рисунка, упрощенные, но эффектные техники гравюры – на дереве, линолеуме, монотипии. Многое было заимствовано из зарубежья.

Преподавание стало для меня ежедневной обузой, приходилось выбирать между педагогикой и творческой работой. К тому же я поступил в аспирантуру МГУ с темой «Проблемы синтеза в русском искусстве конца XIX – начала XX века» – был выбран и рекомендован как лучший из двух выпусков 1970 и 1969 годов. Руководителем диссертации стал Д. В. Сарабьянов. Да и работа в «Мелодии» все больше отодвигала другие на второй план, постепенно я начал втягиваться и в собирательство коллекции. Службу в техникуме пришлось оставить.

В 1973 году, когда последние месяцы преподавания заканчивались, меня пригласили на штатную работу старшим художественным редактором во Всесоюзную студию грамзаписи фирмы «Мелодия». Это была головная организация фирмы, разросшейся по всему СССР. Там планировалась и производилась звукозапись, на худсоветах определялись тиражи грампластинок, утверждалось оформление их и для «внутреннего» пользования, и для экспорта через «Межкнигу». Пять заводов только исполняли заказы, включая знаменитый Апрелевский или новый Московский опытный. Разросшаяся сеть торговых организаций реализовывала от Таллина до Владивостока.

В студии я познакомился с крупнейшими композиторами, дирижерами, чтецами и джазменами, мастерами звукозаписи – это входило в мою работу. В эти годы я не вел записей – ежегодные дневники появились на пятнадцать лет позже. Вскоре я практически стал главным художником, и тем более было не до «эпистолярия», отдавался весь творческой работе оформителя.

Директором Всесоюзной студии грамзаписи был Борис Давидович Владимирский. Ученик Софроницкого, кажется, лучшего исполнителя Шопена, он каждое утро музицировал, приходя в студию за полчаса до работы. Говорят, в годы войны он был одним из тех, кто обеспечивал жизнь интеллигенции в эвакуации в Средней Азии и заслужил благодарность многих за порядочность и справедливость. Во всяком случае, это был человек «иной пробы», чем генеральный директор всей фирмы «Мелодия» Шабанов, ставший затем замминистра культуры; после него в «Мелодии» командовал «комсомольский активист» Сухорадо. О них доброе слово не выговаривается.

Заместителем Владимирского при мне стал Федоровцев, приятный в общении улыбчивый карьерист; его «подсиживал» более молодой, некто Елецкий, человек «новой формации», грубиян и выскочка. Такие персонажи затем заняли посты сначала в организациях перестроечных, а затем, «подчистившись», в ельцинских. Заодно уже скажу, что Горбачева я видел неоднократно, но только в СФК, он был в вечной суете говорильни, а Ельцина близко – лишь у Белого дома 21 августа. Если одного я недолюбливал, то другому не доверял ни на грош.

Но вернемся в ВСГ «Мелодии». Самой интересной и молодежной была редакция эстрады во главе с Володей Рыжиковым – балагуром, неутомимым сочинителем анекдотов, любителем розыгрышей, но и приятелем и покровителем многих «эстрадников»: музыкантов, композиторов, певцов, поэтов, – сам он бывший музыкант. Самой известной в редакции была Аня Качалина – человек принципиальный, квалифицированный, с тонким вкусом. Она «вытаскивала» Анну Герман и Жанну Бичевскую, Градского и Антонова, Зацепина и Догу. Света Михайлова была разбитной и веселой покровительницей тогдашней «зеленой» молодежи: В. Добрынина (бывшего Антонова-второго), С. Намина, Макаревича и всяческих ВИА. Она же и отвечала за «ворованные» записи зарубежной эстрады на «гибких» грампластинках. Как дочь бывшего министра культуры и чиновника еще «сталинского» призыва, она пользовалась особой привилегией «дерзать». К примеру, Добрынин («Антонов») приносил ей фирменные виниловые диски, Света их переписывала «втихаря», а Слава просил «протолкнуть» через Совет и свою песню, иногда неплохую. Песенка за песенкой вышла к славе лесенка.

Были и действительно редакторы-асы: Таня Тарновская в детской редакции, Ирина Орлова в оперно-симфонической, Инна Чумакова в симфоническо-исполнительской. За восемнадцать лет моей службы в «Мелодии», внештатной и штатной, я познакомился с теми, кто обеспечивал качество звукозаписи на мировой уровне при нашей сравнительной технической отсталости. Среди них выделялся Игорь Вепринцев, человек неимоверного таланта.

В первые дни работы в ВСГ меня удивили рассыпанные в разных местах по двору цветные витражные стекла. Оказалось, что в огромной англиканской церкви, где шла звукозапись, ранее в стрельчатых арках окон и на западном фасаде были цветные витражи. По указанию «свыше» их выбили, свинец креплений между стеклами сдали за копейки в металлолом, стекла выбросили неведомо куда. Осталась часть никому не нужная, которую я и застал. На одном из стекол я обнаружил клеймо мастерской Уильяма Морриса – английского реформатора второй половины XIX века в декоративно-оформительском искусстве, дизайне, орнаментике, архитектурном декоре и многом другом, роль которого можно сравнить со значением творчества Врубеля, «мирискусников», Абрамцево, Талашкино вместе взятых. Часть стекол была восстановлена в витраже «Шествие всадников» и «Ангелы» моим тестем Константином Иосифовичем. Эти фрагменты мною сохранены. Часть бесследно исчезла, может, украшает какие-то частные постройки – вряд ли. Оценить стоимость витражей уже невозможно – вероятно, рисунок для них был выполнен прерафаэлитом Берн-Джонсом, а орнамент – Уолтером Крейном, предшественником орнаментики конструктивизма.

Штатная работа давала большие возможности: организационные, творческие, материальные. Когда в какую-нибудь значимую редакцию художественного оформления приходил новый худред или тем более главный художник, то почтительно сообщалось, кто «сел» на это место. Должности были хлебные, заработки ограничивались лишь способностями, усидчивостью и порядочностью их занимающих. А работа – заказы выдавались как по степени одаренности, так и по знакомству.

В ВСГ «Мелодия» были десятки внештатников: фотографов, художников-оформителей, ретушеров, шрифтовиков, иллюстраторов. Объем работы был несравним со многими издательствами. Существовали и заказы на экспорт, более высоко оцениваемые, исполнявшиеся на японской полиграфической базе и не сравнимые по изобретательности и качеству исполнения с внутренней продукцией: многостраничные альбомы, буклеты с цветными репродукциями со слайдов, роскошные коробки для комплектов, индивидуальное оформление каждого диска в них, восьмикрасочная печать с бронзой и «серебром».

Правда, коробки и конверты «для себя», расходившиеся в СССР, претерпели изменения к лучшему. Слайды снимали известные фотомастера: Рахманов, Умнов, Земнох, Плотников и другие. Для оформления конвертов привлекались крупные советские иллюстраторы. Не мешает вспомнить и тех, кто не вошел в топ-лист советских графиков, но прекрасно знал свое дело и блестяще с ним справлялся. Б. Белов, М. Златковский, Л. Грибков, Стацинский, мы, лихая «Троица броненосцев», как нас называли в «Мелодии», включая А. Григорьева и Б. Дударева, старались превратить «оформиловку» в пусть утилитарное, но искусство, которое через десяток лет сменилось эффектной, но бездушной компьютерной «уравниловкой».

Я начал с того, что внедрил в оформление классической музыки слайды с театральных эскизов, картин, по стилю и хронологически близких к музыкальным произведениям, фотомонтажи и документальные кадры, стараясь исключить «самопальные» ручные лихие шрифты, чем нажил себе врагов, но и поддержку исполнителей, дирижеров, композиторов, которым «конечный результат» в виде эскизов давался для утверждения на подпись. Это была маленькая революция в «Мелодии», сначала вызывавшая отпор из-за мнимой расточительности – «четырехцветная» печать вместо «цвета грязного паркета», – а затем резко повысившая спрос с увеличением тиражей и, естественно, прибыли. Но главное – это находило отклик у тех, кто отдавал музыке все силы своего таланта.

Трудно сейчас вспомнить всех, с кем довелось встречаться, обсуждать свои и чужие эскизы, кого посещал десятки раз для отбора фотоматериалов, кого снимали и переснимали, с кем беседовал и на «внеслужебные» темы. Остались напечатанные конверты с их автографами, общая память о встречах. Годами происходило общение с Хачатуряном, Свиридовым, Хренниковым, Щедриным, Плисецкой, Архиповой, Розумом, Рождественским, Светлановым, Жюрайтисом, Рихтером, Коганом, Гилельсом и другими выдающимися людьми. Когда позднее спрашивали, кто же у меня вызывал наибольшее впечатление, я, не задумываясь, отвечал: Дмитрий Дмитриевич Шостакович. В его манере говорить, жестах, уважительности к собеседнику, способе подавать пальто в передней – да, именно так и бывало со мной, несмотря на мое смущение, – содержалось что-то удивительно естественное, но исключительное. Обсуждение эскизов, материалов, окончательное их утверждение было неторопливое, но недолгое, ясное. Я сохранил многие оттиски конвертов с его автографом. Иное дело – встречи с Хренниковым, председателем Союза композиторов СССР. Он почти никогда не принимал дома, обычно в служебном кабинете. Полусонный – сказывались возраст и нагрузка, – он тем не менее всегда был доброжелателен, частности опускал, со многим сразу соглашался и не любил долгих бесед. Короче встречи были лишь с Кабалевским, не скажу – приятнее.

Крайне немногословен был и Рихтер, всегда несколько нервный, спешащий избавиться поскорее от визитера. Принимал он у себя на Бронной, где теперь музей-квартира. Когда там находилась и Дорлиак, я спешил ретироваться побыстрее. Непредсказуем был Светланов – то на редкость дружелюбный, то неуступчиво насупленный. Однажды, при записи нового звучания гимна СССР, я слушал несколько часов варианты его исполнения в Консерватории по настоянию Светланова, чтобы достойно сделать оформление конверта. Так и не понял, зачем это мое присутствие понадобилось. За терпение получил премию, как и многие за эту запись, – триста рублей. Немало по тем временам.

Сохранились у меня фрагментарные записи и переписка (случайно не выбросил) с В. В. Свиридовым. В этом композиторе не было ни грамма позы, величественность без фанаберии, все было громогласно, эмоционально, но крайне достойно. Свиридов знал и ценил русскую поэзию и живопись, всегда умел по-новому взглянуть на тему обсуждения, не подавляя авторитетом.

Вспоминаю и неоднократные долгие беседы с Эмилем Григорьевичем Гилельсом, не только его умные и тщательные замечания – рекомендации по «своим» конвертам, но столь неожиданные для меня рассуждения на социальные и общежитейские темы, а нередко и о поэзии и живописи. В последние годы он производил впечатление одинокого, очень усталого человека, осознающего кризис в стране. Когда-то он был членом Еврейского антифашистского комитета наряду с Михоэлсом, Маршаком, видел его разгром. Думаю, это сопровождало его всю жизнь. Он почему-то доверял мне, и наши встречи скрашивала бутылка токайского.

Яркий, жестикулирующий Геннадий Николаевич Рождественский, то монументальный, то неожиданно экстравагантный Ростропович, всегда элегантный Жюрайтис, кстати, приемный сын моего будущего наставника по коллекционированию Я. Е. Рубинштейна.

Особо долгие отношения у меня сложились с Арамом Ильичом Хачатуряном, в его квартире происходил и отбор материала для многих изданий его пластинок – в комплектах, собраниях, конвертах. Арам Ильич был гостеприимен по-восточному, мы часто задерживались дотемна, меня угощали и поили чаем – от вина, бутылки которого не открывались десятилетиями, я отказывался. Но ни разу за стол не приглашались редакторы-дамы. Кавказ – дело тонкое. Хачатурян решительно утверждал и решительно заставлял переделывать. Вскоре я к этому привык.

Так сложилось, что на протяжении всей работы в «Мелодии» я стал практически единоличным оформителем всех балетов и симфонических произведений Родиона Константиновича Щедрина. С его одобрения я оформил все известные его балеты с участием Плисецкой, смотрел я вживую и все постановки с ней, отбирая фотокадры, часто бывал в семье. Почему-то Щедрин считал меня первоклассным оформителем его дисков. «Валерий, в Париже таких нет», – говорил он, не знаю, искренне ли. Но это мне льстило. Так это сотрудничество продолжалось до конца моей работы в «Мелодии». Это не означает, что не было «просвета», отдыха вне работы.

Из сравнительно ранних поездок своеобразным было наше «проникновение» в Западную Украину: Львов, Яремча, далее везде. Недружелюбно нас не встречали, но под подозрением были. Мы же выискивали национальное своеобразие и «вынюхивали» запахи экзотической кухни. Кто-то из местных гордился «имперским» прошлым, которое было лишь прошлым другой империи.

Было и более позднее «бегство на Волгу», сначала на пароходике, потом частью пешком, с ночевками на отмелях, в «сенниках», с парным молоком и домашним хлебом. Дело было в самую жару в начале семидесятых, лето «взбунтовалось», горели торфяники под Москвой, было это не раз, и мы «смывались» от духоты и несносного жара. В эту или другую поездку, похоже, в Вологду, бабы стояли в реке в самом русле, задрав подолы и растянувшись цепочкой.

Возвращаюсь к «Мелодии». Сложнее вспомнить «эстрадников», музыкантов, певцов, композиторов. Всегда было интересно послушать Александра Градского. Ярко говорил. На каком-то американском «чудище», кажется, голубом «кадиллаке», он с трех-четырех попыток вползал на студийную территорию, становилось шумно и радостно в нашем «пастырском» домике редакции. Появлялся Наум Олив с ящиком пива – тогда это не возбранялось, пили почти везде не помногу.

Моя прабабушка держит мою маму, 1925

Бабушка Люба в молодости, август 1920

Баба Оля с братом

Баба Маня с моей прабабушкой

Дед Пантелей (слева)

Мой дед Андрей, погиб в 1941

Баба Люба, 1949

Мама и тётя Надя с их подругой, 1940

Баба Маня – сестра бабы Любы, 1949

С мамой и папой, мне пять месяцев, 10 мая 1946

Мама с бабой Любой. Сокольники

Мама, конец 1940-х

Папа в деревне Суково, 1944

Новый год в Сокольниках

Папа, 1948

Застолье в Сокольниках

Я с Кыкой

Мне 2–3 года

Наша семья и крестная Надя Смирнова с мужем, начало 1950-х

В 4 классе, мне 10 лет

Мне 13 лет (первое купленное пальто), брату Сашке 6 лет, 8 ноября 1958

Саша, 1953

Группа самбистов Харлампиева, вместе с чемпионом мира по тяжелой атлетике Юрием Власовым, 1960-е

На этюдах. Мне скоро будет 19 лет, 1964

Бракосочетание с Мариной, 8 апреля 1967

Всей семьей, 1982

Игорю 12 лет, 1983

Наши дети: Костя, Игорь и Катя с другом Игоря, середина 1980-х

На даче в Зеленоградской, лето 1985-го

Косте пять, Кате четыре, лето 1985-го

Игорь с женой Мариной

Родители моей жены Марины – Вера Ивановна и Константин Иосифович

Папа и Костя на моем дне рождения, 2006

Свадьба Кати и Алексея 3 августа 2003

С Алёшей и Катей на вернисаже, 2006

Ветеран Министерства финансов

Мой день рождения в «Золотых Ключах», 2006

Юбилей Марины на даче в Загорянке, 2006

Дача в Зеленоградской

Новая дача в Загорянке

Стасу Намину и его ансамблю «Цветы» я «психоделическим» шрифтом оформил первую гибкую пластинку, мы подружились, встречались и после моего ухода из «Мелодии». Замечательные моменты были в работе с Леной Камбуровой – редким человеком. Она приняла мой вариант оформления ее пластинки, хотя я сделал его черно-белым, безжалостно исполосовав фотографию на фрагменты. Эффектно, драматично. Недолгие, но теплые встречи были с Вероникой Долиной – вот бы показать ей теперешние мои стихи. Об ансамбле «Мелодия», Гараняне, Фрумкине нужна отдельная книга.

Гаранян и его сотоварищи были виртуозами, многие прошли школу Олега Лундстрема и вовсе не были похожи на анекдотических «лабухов»-интеллигентов, подтянутые профессионалы. Не думаю, что уровень их исполнительства отставал от музыкантов оркестра Рея Конниффа, а может, и Глена Миллера. Среди наших ВИА выделялись, на мой взгляд, грузинский «Орера», белорусские «Песняры», «Самоцветы» Юрия Маликова – с его сыном Дмитрием мы встречались во время моей работы в «Новом Эрмитаже».

Нечастые встречи были с Давидом Тухмановым, хотя комментарии его тогдашней жены я не переносил. Пугачеву только видел, она уже «вышибала дверь ногой» у нашего начальства. О Высоцком умолчу, а вот о «Машине времени» и Макаревиче сказать хорошего ничего не могу. Только убогие и импотенты, предпочитающие насилование любви, способы призывать «прогнуть мир». Все последующее поведение этого «кумира плагиаторов» (плюс позиция по Крыму и Донбассу и др.) не вызывало в дальнейшем у меня удивления.

Многое забылось, осталось в памяти неясным слепком. Скажем, посещение Леонида Осиповича Утесова с его тонкой коллекцией живописи «Союза русских художников» и роскошной мебелью карельской березы. Или встречи с Зацепиным в его квартире, превращенной в студию звукозаписи. Чертовский талант «не нашего разлива».

Та творческая, да тогда и главная для меня составляющая часть работы в «Мелодии» расширяла и какие-то связи и отношения с другими организациями. В ЦДЛ (Дом литераторов) я бывал не только из-за элитарного ресторана, кафе и баров, но и по делу. Там работал Миша Пазий, бессменный фотограф всей литературно-художественной элиты, теперешний мой сосед по даче в Загорянке. Если «шла» пластинка «литературная», то только к нему – огромный выбор фото литераторов, чтецов, артистов.

Я уже не говорю о Доме композиторов, Доме архитекторов (исключаю, правда, Дом Союза журналистов – членом этой организации я стал только в 1990 году, а до того попасть и в ресторан его было немыслимо трудно), ну и почти родной ЦДРИ, где с 1966 года я участвовал почти во всех ежегодных выставках большей частью с дизайном своих конвертов.

В эти годы я был «на подъеме», понимал, что занимаюсь своим делом на своем месте, много работал, выставлялся, писал и статьи. Все успевал, хотя мешал нажитый «грех» русской болезни. Заработки, как теперь говорят, «зашкаливали» – две-три тысячи рублей ежемесячно, «гешефты» под конец семидесятых не всегда честные. Когда говорят о всеобщей бедности в СССР, низких зарплатах и заработках, исключая «торговлю», «цеховиков» и другой криминал, то редко упоминают творческих работников: писателей, «выездных» журналистов, кинематографистов, драматургов, да и нашего брата, художников, иллюстраторов, оформителей, монументалистов. Не секрет, что среди нас были и «рублевые» миллионеры. Те, кто работал в полиграфии, не были особенно богаты, но при зарплате 200–250 рублей могли за счет гонораров получать вдесятеро больше. «Главные художники» всегда передавали друг другу выгодные заказы, а «у себя» выписывали гонорары на внештатников втайне от «всевидящего ока» ОБХСС. Собственно, из этого складывались и мои заработки, усвоенные еще со времен «Стройиздата».

Работа в «Мелодии» была интересно творческой и крайне выгодной и престижной. Несмотря на то что позднее, приобщившись к собирательству, я большую часть гонораров (не зарплату) тратил на покупку картин, оставались, что называется «излишки». Марина была довольно равнодушна к драгоценностям, но все-таки любила хорошую одежду, особенно для детей, и предпочитала удобный и комфортабельный летний отдых. Ни о каких заграницах тогда и не мечталось, ей удалось только один раз (до конца восьмидесятых годов) съездить в Венгрию, я уже о «загранке» и не заикался – профессия не позволяла, а то, что материал в вездесущем КГБ на меня существовал, не сомневался. Вряд ли в нем было что-то криминальное, но клеймо «классово чуждого» подразумевалось.

Итак, отдых. Первое время это были самостийные заезды в Гагру, Крым, все это обрастало неудобствами, просьбами, сомнительными «стойбищами» и постоянным поиском мест «общепита». Наконец как-то представилась возможность более цивилизованного отдыха в Пицунде. Мой тогдашний товарищ Боря Дударев, сын оперного певца, сам занимавшийся фарцовкой с поляками (из-за этого и был ими убит), всегда умело устраивался в жизни, знал черные «ходы» и «выходы». Он и дал нам рекомендации в комплекс для литераторов-артистов-кинемато-графистов (а более всего для фарцовщиков и «френчей») в Пицунду. Место замечательное, многоэтажки гостиничного комплекса сверкали в лучах солнца, синее море, зеленые длиннохвойные реликтовые сосны, зона благодати. Прельщала и вкусная недешевая «шамовка», то есть завтраки, обеды с черной икрой и бутылкой вина на двоих и еще более роскошные ужины. Было где оторваться. Да и публика в нашей компании подобралась изысканная: кинорежиссер, коммерсант (с женой ли, любовницей?), очень солидная немолодая пара ответственного работника (жили где-то рядом на Кутузовском), пара иностранцев – немцев, еще кто-то и, конечно, «сексот» – осведомитель. Мы вечерами часто пировали, и даже помню, что, как обычно перебрав, я перевернулся на стуле, упал спиной, но бодро вскочил. Многие сочли это хорошо отработанным трюком.

Обеспеченные поездки, довольно налаженная жизнь, первый сын Игорь, родившийся в 1971-м и постепенно подраставший, новый расширенный круг знакомств, и не только с коллегами «по цеху» – в большинстве своем, иногда при высоком профессионализме, они ограничивали свои интересы работой, заработками и доступными развлечениями, и мне было с ними скучновато; мы стали лучше одеваться (покупали изредка вещи у фарцовщиков), не скупиться на такси, изредка бывать в ресторанах. Марине и тогда все это было не особенно по нраву. Позднее это расхождение в пристрастии к «хорошей жизни» сыграло свою драматическую роль.

«Излишек» денег (лишних, правда, не бывает, и жили мы скромнее, чем могли бы) я начал тратить на коллекцию. В 1976 году мы обменяли нашу однокомнатную, но внушительную квартиру на нескладную трехкомнатную на Кутузовском проспекте, 24, рядом с «брежневским» домом. В процессе обмена – квартира была в одном из подъездов кооператива «Профессоров медицины», встроенного в «цековский дом», – меня четыре месяца проверяли «на лояльность» по биографическим данным. Квартиру мы обновили, затем перестроили, места для картин тьма. Кухня, правда, осталась 4,5 квадратных метра. Это была частично надстройка, одна из первых разрешенных в Москве. Ее прежний владелец, профессор Егоров, был вхож в «верхний эшелон» вождя народов, и, несмотря на это, квартира была некомфортабельная.

Через несколько лет, добавив еще одну комнату, «выжатую» из чердака, и обустроив почти стометровую площадь, мы превратили ее в «волшебную шкатулку» с карельской березы мебелью, витражами, картинами, висящими от потолка до пола, редкими абрамцевскими вазами и лубками Малевича в коридоре.

Перед приездом на Кутузовский проспект, д. 24, кв. 158 – рядом стоял «брежневский дом» № 26 – мой знакомый художник Сергей Волохов однажды принес удивительный экспонат – работу, подписанную как Михаил Врубель «Царевна Волхова». Известная по Русскому музею, она имела несколько вариантов исполнения. Показанный мне был удивительного качества. До сих пор не знаю, был ли это один из оригиналов Врубеля или блестящая на эту тему импровизация, но денег уже не было, ушли для обмена квартир. Мой второй наставник Ю. С. Торсуев, удивительный знаток коллекционной Москвы, Питера, Киева, далее везде, рассказывал мне, что блестяще имитировал почерк Врубеля художник Замирайло, его современник. До сих пор жалею, что не смог разобраться с этой проблемой.

В год переезда на Кутузовский на втором этаже нашего подъезда распродавалась коллекция Дмитрия Российского, говорят, лечившего еще Ленина, но разбогатевшего после войны (не гражданской) на лечении венерических заболеваний вернувшихся с победой бойцов, в основном офицерского состава. Расплачивались по желанию лечащего врача они произведениями искусства – копейки стоили, достались задарма. Когда я первый раз попал в эту квартиру с высокими потолками, все три (четыре?) комнаты были завалены мебелью красного дерева и «карелкой», бронзой, курительными трубками, статуэтками и картинами, картинами, картинами до потолка со снятыми и выброшенными подрамниками.

Распродажа шла неистово две недели – столько дали для освобождения квартиры; наследники по линии жены – она же была и домработницей ранее – из рязанской глубинки спивались на наших глазах. Но вышло так, что снова я попал в нее уже пустую, где кроме одного голландского и полуосыпанного натюрморта уже ничего и не осталось. Пришлось взять его. В дальнейшем я выкупал редкие гравюры, акварели К. Петрова-Водкина, П. Кузнецова, А. Бенуа, М. Добужинского, К. Богаевского сначала у коменданта наших кооперативных подъездов, потом у его дочери, а позднее уже у внучки. Впрочем, у нее через сорок лет. Дед ее был человеком суетливым, но добрым, со мной иногда консультировался. Так за две недели Яков Борисович Кадин стал обеспеченным человеком, но вспоминаю я его с теплом не только из-за картинок.

Первый год проживания на Кутузовском проспекте закончился печально для нас. В один из январских дней мы со старшим сыном Игорем прогуливались с санками по верхнему берегу Москвы-реки, напротив теперешнего Сити. Тогда на его месте стоял цементный завод. Говорят, что площадь под ним была занята монолитами из местного мрамора и плотного известняка, а потому позднее была выбрана для Сити. Посадив Игоря на санки, я необдуманно толкнул их с высокого склона. Игорь упал, сильно ударившись о сугроб. Оказалось, что в этом падении он получил компрессионный перелом пяти позвонков. Каково же было наше горе с Мариной, которое нас еще более сблизило. Игорь лежал в детской Филатовской больнице, вставать с постели было ему не под силу, да и запрещено, мы дежурили около него подневно.

Для выздоровления требовался корсет, который мог поддержать его неокрепший позвоночник. Нас утешали, что в этом возрасте болезнь излечима, почти бесследно, но как быть с корсетом, где достать его? На выручку пришел мой приятель и собутыльник Митька Богородский, сын знаменитого руководителя МОСХа, бывшего циркового артиста, комиссара Волжской флотилии и, говорят, одно время председателя Оренбургского ВЧК Федора Богородского. Митька обратился к Юрию Ивановичу Пименову, художнику «золотого фонда» отечественного искусства. Тот принял нас с Мариной по-родственному, отечески и помог с корсетом из пластмассы для Игоря в кратчайшее время. Вспоминаю и его и Митьку с глубокой благодарностью.

Работа моя в «Мелодии» шла успешно, оформлял я в основном конверты на экспорт, темы выбирал самые интересные – своя рука владыка – классику, лицензионную эстраду. Завязались и знакомства со многими «нонконформистами»: Вейсбергом, Свешниковым, Краснопевцевым, Шварцманом, Вечтомовым, позднее Кабаковым, Булатовым, Янкилевским, Брусиловским. Сдружился я более всего с Володей Немухиным и Славой

Калининым, оказалось, на всю жизнь. До отъезда Оскара Рабина мне удалось помочь ему в трудном положении здесь в Москве. Описывать не буду, во Франции он об этом не вспоминал. Позднее я написал стихотворение в память нашего знакомства, там все сказано, а еще подробнее в книге «Коллекционеры» издательства «Пробел», 2018 год.

Отдельно хотелось бы сказать об Анатолии Звереве – «Зверюге». Это была самая яркая и нелепая фигура андеграунда. Встречался я с ним неоднократно и у Саши Степанова, и у Владика Шумского, главного редактора издательства «Международные отношения», где он жил и хамил неделями, и, конечно, у Володи Немухина, где Зверев набросал акварелью за двадцать минут мой портрет – совсем непохожий. «Старик, ты будешь таким через двадцать лет», – утешил он меня. Не стал. Зверев был мистификатор в жизни и блестящий импровизатор в ремесле. Похрюкивая и покрякивая, он лихо выписывал кренделя на любом материале, внезапно обобщал их – и вот тебе «нетленка», иногда, и вправду, если трезв, эффектная и даже блистательная. Но несравнимая с нашими мастерами двадцатых годов Фонвизиным, Тырсой, Митуричем, Бруни. Ну не гений, что ж поделаешь.

В 1974 году благодаря моей жене я познакомился с Яковом Евсеевичем Рубинштейном, старейшим московским собирателем, «ровесником века». Он и другой мой «наставник» Юрий Сергеевич Торсуев обучали меня всем тонкостям и коварствам коллекционирования. Вскоре меня приняли как «своего» в эту старшую компанию, где собрались «ровесники XX века» и даже старше.

С Яковом Евсеевичем я дружил до 1983 года – его кончины, разлады были незначительные. Помогал ему в определении подлинности предлагаемых работ – тащили ему невесть что, пригодился мой опыт художника, знания искусствоведа и свежий глаз знатока искусства 19001930-х годов, коим я вскоре и стал: опыт – дело наживное. Все мои взаимоотношения с коллекционерами старшего «призыва» описаны в той же книге «Коллекционеры». Там же и свод правил, который я от них усвоил, добавив и свои, можно сказать, заповеди.

Особые отношения у меня сложились с единственным сыном Рубинштейна от первого брака, Женей. Называл он меня «братик», что немного коробило. Человек грузный, вроде и неповоротливый, но чрезвычайно ловкий, не обремененный моральными рамками, он преодолевал свою «слоноподобную» инерцию и склонность к сибаритству, как только это касалось «прибылей», колесил по всему Советскому Союзу в поисках добычи, и это ему удавалось. Через ряд комбинаций, в том числе с «зарубежом», он зарабатывал немыслимые для коллекционеров того времени деньги: сбывал фальшивки авангарда, обменивал откровенные подделки всех времен и народов у почтенных коллекционеров на подлинные шедевры, втирался в доверие к музейщикам. Подозревая его в этих махинациях, я в течение нескольких лет по-дружески его консультировал, не всегда догадываясь о размахе. В некотором смысле это позволяло пополнять коллекцию. В 1980–1983 годах я без ложной скромности был наиболее активным среди легальных московских собирателей: решал быстро, платил щедро и в срок, чего мне это стоило, знала только Марина. Умел слушать старших и при этом не притворялся, а действительно был заинтересован в новых сведениях, новых связях, устной истории искусства, тогда более правдивой, чем в учебниках. Моя «состоятельность» привлекала шестидесятников – всегда мог выручить при безденежье. «Кинетистам», например, давал иногда заказы на оформление грампластинок. Кое-кто продавал недорого в мою коллекцию работы – я никогда не торговался с товарищами-художниками. Другое дело – с коллекционерами. Известность коллекции росла, Министерство культуры начало привлекать работы из нее на выставки в СССР и за рубеж.

Когда я выступаю со своими рассказами об истории коллекционирования в России, аукционной деятельности отечественной и зарубежной, послевоенных коллекционерах, о «шестидесятниках» и авангарде 20-х годов, собственном собирательстве, то кроме традиционно каверзных вопросов «А деньги где взял?», «А сколько бабушек надул?», «А где прячешь свои сокровища?» и т. д. часто задают и другие острые. Ошибался ли в своих покупках, сталкивался ли с криминалом, преследовали ли власти и иные.

Начну с последнего. Власти не преследовали. Только однажды, когда мы с женой купили сравнительно дорогой холодильник «Розенлев» для квартиры на Кутузовском, меня вызвали в ОБХС, да и то потому, что ушлые цеховики оформляли покупку своих холодильников на студентов – там уже шла разборка. Когда в доперестроечные еще годы мною в связи с намечавшимся процессом (1984 год) над сорока коллекционерами занялось МВД, то известный юрист Николай Никанорович Разумович, учивший многих из верхушки МВД и КГБ праву, одним звонком объяснил чинам милицейским, что их время будет потрачено попусту – я, главный художник фирмы «Мелодия», работал в разных издательствах, зарабатывал много, но официальные налоги с моих заработков в виде тринадцати процентов снимались механически. Не за что уцепиться. Всё. Отстали.

Теперь ошибался ли. Да, несколько раз, и делал глупости. Скажем, поначалу приобрел фальшивую работу художника Н. Крымова – в комиссионке подсунули. Правда, когда я стал там заметным постоянным покупателем, забрали назад и продали филиппинскому диктатору – оказывается, его жена любила русскую живопись. У одного из крупнейших московских коллекционеров получил в обмен большую красочную работу якобы Бориса Григорьева. Оказалась позднее Сигизмунда Видберга. Редчайшая. Продалась много дороже, чем «григорьевская», и под подлинным авторством. Упустил «Натюрморт» Антонины Софроновой (позднее он был продан на «Сотбис» за полмиллиона фунтов, в комиссионке в 1974 году стоил 300 рублей). Не смог купить в семье А. Л. Мясникова (он лечил Сталина, о чем вышла книга, есть два кардиологических центра имени Мясникова) огромный натюрморт Бориса Григорьева по глупейшему недоразумению. Сейчас висит в Третьяковке. Также упустил «Ужин» Н. Сапунова – чудо живописи и экспрессии, неправильную атрибуцию дал мой «учитель» Торсуев, мол, Сварог это. Тоже теперь в Третьяковке. Пожадничал и не купил редчайший натюрморт Я. Явленского. Уф-ф. Хватит.

Теперь о криминале. Конец восьмидесятых. Я главный эксперт Советского фонда культуры. Заведующий отделом частных коллекций зарубежных выставок и замдиректора Музея современного искусства (не состоялся). Разъезжаю по Европе до усталости, тошноты. Пристают почти в каждой стране: «Подпишите сертификат на подлинность». К автору близко не стояло. Отказываю, к тому же я еще и эксперт аукционов «Филлипс», «Сотбис», «Кристис». Первого из них – штатный. Нельзя терять репутацию, как бы ни соблазняли. Порой и намеки на грядущие неприятности от рэкетиров, бутлегеров, содержательниц публичных домов, просто «спортсменов».

Но по-взрослому был, пожалуй, один случай, который мог окончиться трагедией. О том, что он подготовлен, мне сообщили в «органах». Скажете, откуда взялись? Иной раз я давал атрибуции и оценки конфискованным или задержанным контрабандным антикварным вещам. Делал это я неохотно, но квалифицированно и быстро. Так вот, ребята из соответствующего управления (потом только отдела) сообщили, что на нашу коллекцию, размещавшуюся тогда на Кутузовском, будет совершено нападение. Назвали фамилию организатора – он числился в моих приятелях, был швейцарско-немецко-итальянский подданный, жил за рубежом, часто наезжал в Москву, имел три фамилии от графско-княжеской (еще времен Рюриковича) до дворянской (не пишу их, потому что он еще существует). Встречались мы с ним нечасто, и там, и здесь, но в доме нашем он бывал не раз. Короче, «номер» не прошел, но и через долгие годы при встрече он старательно протягивал мне руку. Вот так.

Страшно ли это? В те годы – да. Нападения были на коллекции И. Сановича, А. Чудновского, братьев Ржевских, В. Голод, С. Шустера, В. Магидса, менее известных коллекционеров. Нередко успешные, с «изъятиями» на миллионы долларов.

Конечно, как в обычной, так и в коллекционерской жизни была своя обратная сторона. Речь идет не только о перепродажах (или спекуляции, по закону). Деньги были подчас немалые, а соблазны множились. Многие из нас были ими избалованы, всегда предпочитали лучшее, иногда исключительное. Скажем, сын старшего Я. Рубинштейна Женя, называвший меня «братик» – так близок был я с его отцом, – любил, чтобы в течение дня у его дома стояло такси, которым он пользовался нечасто. Но было бы. А. И. Шлепянов, сценарист фильма «Мертвый сезон», обедал исключительно в «Метрополе» и «Национале», как и его протеже Володя Березкин (в дальнейшем стал писать миниатюрные портреты для японского императора и его семьи). Очень сложный и порочный человек И. В. Качурин собирал (и пробовал, естественно) только редкие и дорогие крепкие алкогольные напитки. Хранились они на огромном стеллаже в гостиной, маскировались раздвижной библиотекой, да какие там были книги, и эротическая «Маркиза» Сомова была не из лучших.

Со стыдом вспоминаю наши поездки в Ленинград с младшим Рубинштейном и Васей Ракитиным (специалистом по авангарду). Двухэтажный номер в гостинице «Прибалтийская», белый рояль, винтовая лестница в спальни на втором этаже, стол, сервированный на 12 персон и т. д. и т. п. Впрочем, вся эта роскошь стоила сорок восемь рублей в сутки. Плюс поездки в отдельном СВ, постоянно дежурившие у гостиницы такси, морские индивидуальные прогулки. Даже когда я действительно стал очень обеспеченным человеком, эта роскошь мне не требовалась. А тогда надо было, «для форсу».

Коллекционирование по природе своей – это все-таки некая страсть, чудачество и даже дурость. Только для немногих оно становилось профессией. Скажем, Соломон Шустер, ленинградский «ас» собирательства, по профессии кинорежиссер, в своей книге «Профессия коллекционер» писал, что коллекция должна содержать сама себя, подразумевая не только ее пополнение, но и «содержанство» самого владельца и его семьи. Так с ним и происходило. Я могу назвать не много тех, кого причислил бы к «профессиональным» коллекционерам. Биографии почти всех из них известны, коллекции описаны. Среди них из прошлых поколений выделялись братья Третьяковы, Цветков, Бахрушин, Щукины, Морозовы, еще десяток мог бы перечислить. В достаточно насыщенной фактами и измышлениями книге Натальи Семеновой «Московские коллекционеры», скажем, посвященной описанию жизни С. И. Щукина, И. А. Морозова и И. С. Остроухова, много открылось для меня неожиданных оценок и сведений, хотя тема эта казалась уже крайне заезженной. Десятки книг, сотни статей – и все о них, особенно о первых двух – собирателях импрессионистов и постимпрессионистов. По своей самоуверенности – все-таки «патриарх», собираю более пятидесяти лет, да и коллекция по «нумерам» огромная – я считал «нашего» Щукина выскочкой, из самодурства и эпатажа удивлявшего своих «выходцев из темного царства». Ан нет. Страстный был человек, любопытствующий, да и глазом обладал незаурядным. Кстати об этом. Самое грубое обвинение для коллекционера – «свиной глаз». По свидетельству И. Э. Грабаря (в рекомендациях не нуждается), автор термина К. Сомов – художник тончайший, изысканный и извращенный. Деления, придуманные «стариками», то есть еще дореволюционными собирателями (правда, приписывается «ленинградскому» Блоху, наставнику послевоенных «питерских» коллекционеров), на тех, кто собирает «глазами», и тех, кто «ушами», лишь расширяло «клеймение» невежд, засланных в наш привередливый и язвительный коллекционный мир.

Но, продолжая тему Щукина – Морозова, скажу, что, оказывается, Иван Абрамович Морозов собрал не только иностранцев, но большую-то часть составляла коллекция работ русских современных ему художников, включая и первых «авангардистов». Да и Остроухов вовсе не «альфонс», на наследство жены позарившийся, а яркий тип художника-собирателя, что мне близко и понятно. А вот то, что Н. Семенова, говоря о собранной Остроуховым изысканной коллекции икон, применяет в их обозначении термин «вещь», коробит. Только инородцы способны так обозначать наши священные сакральные ценности. Впрочем, и знание автором современной «коллекционной» жизни крайне поверхностное, даром что повторять банальности о собирательстве Шустера и Костаки.

Возвращаюсь к начатому. Если мой первый «наставник» Я. Е. Рубинштейн только к зрелым годам поднаторел в собирательстве и славен был выставками своей коллекции от Таллина до Владивостока – все, заметьте, без страховок, то второй, Ю. С. Торсуев, был абсолютным профессионалом. В послевоенном собирательстве таких было не много: Б. Б. Свешников из Киева, Роман Козинер-московский, а далее уже из нашего «бесстрашного» поколения – это уже не перечислишь. Впрочем, многое описано мною в книге «Коллекционеры», и повторяться не хочется.

Собирая картины, сначала довольно нехотя, но по мере приобщения все более настойчиво, я неизбежно должен был обращаться к помощи реставраторов. Особенно необходимо было их вмешательство в приведение в порядок достававшихся мне работ мастеров старшего поколения десятых-тридцатых годов. И здесь я благодарен судьбе. Михаил Григорьевич Гречишников помогал в реставрации работ из коллекции Костаки, позднее Рубинштейна. На долгие годы он стал моим помощником, а позднее и другом, который спас от гибели многие находящиеся и сейчас у меня работы.

Андрей Александрович Шапошников стал еще одним близким мне человеком. Ученик ВХУТЕМАСа-ВХУТЕИНа, сам оригинальный художник, он был знатоком и одновременно умелым мастером. Через него я получал многие работы Михаила Соколова, Николая Синезубова, да и более известных художников.

Попытки сотрудничества с другими реставраторами я постепенно прекратил. Помню курьезный случай общения с неким Альбертом, который, как говорили, был личным реставратором тогдашнего всевластного министра МВД Щелокова. В мастерской Альберта, где-то в районе прежней Колхозной (теперь Большая Сухаревская площадь), стояли «Витязь на распутье» Виктора Васнецова, «Москва XVII века» брата его Аполлинария и иные знакомые по Третьяковке шедевры. Были это подлинники или копии – не отвечу. Во всяком случае, данную ему в реставрацию работу К. Коровина он мне «замыл». На том знакомство и кончилось.

Как художник-оформитель, участвовавший в выставках Горкома графиков и в трех «молодежных» МОСХа, я решил вступить в него, чтобы упрочить положение в художественном мире. Мне не нужна была ни мастерская, ни «творческие командировки», ни любые «пособия» от Союза художников. Те рекомендации, которые я получил, содержали лестные для меня характеристики и были от тех, кто никоим образом и ничем не был мне обязан: от председателя секции графики МОСХа Ф. В. Лемкуля, художественного редактора многих издательств и искусствоведа Т. Г. Вебер, П. М. Кузаняна, автора наборной гарнитуры, принятой в книгопечатании в СССР.

Выставив на худсовет по приему, он же комиссия МОСХа, свои книжные работы, я все-таки больше всего показал графику конвертов «Мелодии». Некто господин С., мой «коллега» по собирательству, усмотрел среди них конверт с фото дирижера Кондрашина, уехавшего к тому времени из СССР для работы за рубежом. Работы мои были заблокированы как прославляющие эмигранта единогласно, «за» был только голос председателя секции. Повторно меня уже пригласили вступить в МОСХ в 1990 году, на грани ликвидации Союза художников, приняли заочно, правда, в секцию искусствоведов. Тогда я уже работал главным экспертом Советского фонда культуры. Такой парадокс.

На рубеже 70-80-х у нас родилось еще двое детей: Костя в 1979 году и Катя – в 1981-м. Марина была счастлива, правда, уставала от моих «коллег», навещавших нас почти ежедневно и просиживавших часы в четырехметровой кухне. Иной раз она уходила с обидой на улицу с детьми; к сожалению, я не всегда понимал, что ей нелегко. Мне казалось, что я выполнял главные функции – обеспечивал семью, жили мы в достатке. Оказалось, это далеко не все, что нужно для семейного счастья. К тому времени у нас уже была четырехкомнатная квартира, дача в Зеленоградской, которую мы еще шесть лет достраивали, а позднее приводили столько же в порядок. Дефицит был всего, и хотя средств хватало, приходилось и самому кирпичи таскать, и балки поднимать на второй этаж, и крышу крыть – найти надежную бригаду было нелегко. Поначалу нам подсунули двух алкоголиков, которые в ответ на «что сделано?», когда я приходил проверить, глубокомысленно замечали: «жарим, парим» – это касалось не дела, а времяпрепровождения. Наш единственный мастер на все руки Алексей Антонович Гончарук все эти годы обихаживал и квартиру и дачу.

Несмотря на достаток, далеко не заурядные условия жизни, удобства, которые мы могли себе позволить, жизнь наша семейная была трудной. Я часто «срывался». Глубоко расстраивал Марину, которая уставала и от моих выходок, и от постоянного «клубочка» с детьми. Ее мама старалась ей помочь, но в силу возраста и отдаленности жилья родителей, болезни Константина Иосифовича могла не всегда. К детям Марина привязалась глубочайшей любовью, сохранившейся и посейчас. Напрягало жену и нашествие «партнеров» по обменам, что скрывать, и по перепродажам, визиты подозрительных личностей, но этого не мог миновать ни один крупный собиратель. Таинственность взаимоотношений с Женей Рубинштейном, Васей Ракитиным, харьковскими и ленинградскими спекулянтами ее огорчала. Мои попытки как-то оправдаться за это не принимались.

Летом, еще в конце семидесятых годов, в квартире на Кутузовском – а другой и не было уже, я принимал художников, оставшихся от группы «Путь живописи», – учеников Льва Федоровича Жегина, боготворивших его и Ларионова. Были воспоминания, тосты, легкие слезы грусти. Может быть, тогда я отчетливо понял, что за всеми мелкими и не всегда чистоплотными моими ухищрениями по расширению коллекции стоит все-таки важная цель – сохранение наследия прошлого, столь важного для меня. Эта привязанность к отечественному искусству стала чертой характера. Она спасала от отчаяния и одичания среди той среды, в которой приходилось вращаться. К моему стыду, религия оказалась не на первом месте.

Седьмого декабря 1980 года ко мне на восьмой этаж поднималась внушительная компания старейшин московского и ленинградского коллекционирования. За столом было более двадцати пяти человек, празднующих мое тридцатипятилетие. Я. Е. Рубинштейн вручил мне ларец с трюфельными конфетами – вроде приза за признание. Те, кто неоднократно бывал у меня поодиночке, собрались теперь совместно чествовать. Цвет собирателей. Большая честь, я ликовал. За эти десять лет я достиг той цели, которую негласно ставил перед собой, – войти в первую десятку коллекционеров русского авангарда, тогда еще размытого понятия. Вошел в пятерку. Бум на него уже намечался на Западе и окончательно разразился в следующем году. Цены на картины этих мастеров возросли сначала в десятки, а затем и в сотни раз. Нас, собирателей, стали постоянно обхаживать визитеры с Запада, стараясь за бесценок выцыганить что-нибудь из стоящего, особенно с середины восьмидесятых годов – времени начала «русских торгов» в Лондоне и Нью-Йорке. Ни в это время, ни позднее я не продавал за рубеж работы из своего собрания, не только из чувства патриотизма или осторожности. Доходы, мною получаемые и от профессии, и от незначительных перепродаж коллегам-коллекционерам или просто спекулянтам-соотечественникам, позволили безбедно жить и приобретать работы в коллекцию, которая в большей степени пополнялась благодаря обменам. Они приносили то, что далеко не всегда можно было получить за деньги у коллекционеров, тоже людей не бедных. Иногда обмены сопровождались небольшой «бонификацией» – доплатой. Только с концом перестройки, уходом из жизни целого поколения собирателей началась цепь распродаж их наследниками и второстепенных работ, и шедевров, часто по несуразным ценам. С долларовыми отношениями, узаконенными позднее в России, это приняло форму беспредела. Коллекции рассыпались, как листья в осенний листопад.

В следующем, 1981 году в ГМИИ им. Пушкина открылась выставка «Москва – Париж». Влияние ее на интерес к искусству авангарда трудно переоценить. Но, попробую скаламбурить, ценна она и возросшей ценой на произведения искусства этого направления. Их стали скупать сначала «чужестранцы», потом за уходящим поездом понеслись и наши. За этот год мы, собиратели этого искусства – а в моем собрании было уже несколько десятков работ авангардистов первого призыва, – стали миллионерами в западном значении этого слова. Позднее, уже в середине девяностых, долларовыми миллионерами стали и собиратели реалистического и академического искусства XIX века.

С начала 1980-х годов начались и активные мои выступления на вернисажах, обсуждениях выставок, и хотя я отказался от защиты диссертации, сдав все необходимые кандидатские экзамены в аспирантуре, опубликовав необходимые для защиты статьи, моя искусствоведческая активность только возрастала. Особый интерес в это время вызывала идея создания Музея современного искусства, аналогичного зарубежным. Обсуждение ее происходило в разных кругах постоянно. Кто только в этом не участвовал. Особо активными были, естественно, искусствоведы. Бажанов, Ерофеев, Пацюков, Мейланд, Якимович, Бессонова, Кашук, а из «старших» Стригалев, Яблонская, Сарабьянов, Поспелов, Костин, кого только не припомнишь из участников дискуссии. И все, как мне казалось, впустую, беспочвенно. Создавались инициативные группы, уповали на коллекцию Костаки (а она уже давно была в Третьяковке и частью за рубежом в Греции), Талочкина, Нутовича, Глезера, предлагались другие мифические и неосуществимые варианты типа изъятия работ XX века из ГТГ, Русского музея, провинции. Ничем толковым это закончиться не могло. Прекраснодушие, нереальность, глупость меня раздражали, и участие в этих «сходках» я прекратил, не потеряв, правда, связей с людьми.

Во многом свободно распоряжаясь своими деньгами, я часто поддавался и своим «пристрастиям», пагубным для семейной жизни. Двух-трехдневные загулы, из-за которых я все-таки не выпадал из рабочего графика и не подвергался нападкам по службе, где был достаточно независим от начальства, всемерно тяготили, портили отношения с близкими. Как это ни тяжело, но вынужден в этом признаться. В 1976 году мне уже пришлось проходить амбулаторное лечение от алкоголизма, в конце семидесятых – стационарное. Потом это периодически повторялось. Чтобы понять всю серьезность опасности, замечу, что в так называемой Соловьевке одновременно со мной лежала и Галина Брежнева, излечить которую от подобного пристрастия было безнадежно. Впоследствии эта моя беда подчас становилась и причиной повторяющихся депрессий.

Внешне удачное существование в «Мелодии», полная независимость, интересная творческая работа, авторитет среди коллег-коллекционеров – и вдруг многое из этого осложнилось. В связи с делом министра внутренних дел Щелокова и МВД и КГБ в разной степени подверглись реорганизации, происходила замена сотрудников. Однажды у нас в подъезде пасторского дома, где располагалась художественная редакция, появились два вежливых гражданина, попросили меня пройти с ними в отдел кадров и так же вежливо предложили сменить работу в «Мелодии» на работу в «органах». В качестве эксперта-референта. Когда-то мне предлагали должность главного художника «Аэрофлота» с присвоением звания капитана. От этой чуши я отказался. Эти же «вежливые люди» знали обо мне многое, на что и намекали, но, видимо, как специалист-искусствовед я их устраивал. Скорее и как практик. От штатной работы у них, как и от любого сотрудничества, я так же вежливо отказался. Травля моих предков-казаков мне еще была неизвестна, но дед моей жены, священник в Винницкой области, был расстрелян, мать Марины, моя теща, жила без отца у тетки под чужой фамилией. Я уже давно читал антисоветскую литературу и сочинения Шестова, Бердяева, Ильина. Я не был антисоветчиком, но никогда не одобрял политику правящего режима, трижды отказывался вступить в партию и наказан за это не был. Три раза я и теперь отказался от работы в «силовых структурах». Через день после третьего отказа я был смещен с должности главного художника, переведен на ступень ниже, правда, с сохранением зарплаты – нашлись «белые пятна» в биографии, не отраженные в листке учета кадров. Вместо меня в ВСГ пришел бывший ответственный худред Игорь Печерский, человек незлобный, но не творческий, слабый художник и неумелый администратор. Мои инициативы были ограничены, набран штат неумех и приспособленцев. Постепенно стала меняться и манера оформления грамзаписей. Скучная фотореклама в цвете, убогие композиции, «заезженные» шрифты сменили выработанный мною за десятилетие стиль. Ранее нашим работам в «Мелодии» посвящались статьи в журналах «Декоративное искусство» и «Техническая эстетика», устраивались их выставки, писались рецензии. Сложившееся положение стало меня удручать, тем более что я уже был независим от гонораров, да и скрываться под чужой фамилией в выходных сведениях надоело. Кроме того, выложившись и просто устав от изобилия заказов, я понял, что как художник достиг потолка. Вскоре я решил кисточку в руки больше не брать. Что и соблюдаю по сию пору.

Так называемый застой не только не препятствовал моим заработкам, но не ограничивал творчески. За двадцать пять лет моей художественной деятельности я оформил десятки книг, полсотни журналов, свыше тысячи грампластинок. Участвовал в шестнадцати выставках Горкома графиков, международной выставке книги в 1970 году, двух (или трех?) молодежных выставках. Вместе с моим товарищем А. Григорьевым в персональной выставке в Обнинске. Парадокс, но первую рецензию на мою работу в «Мелодии» написал Сергей Михалков – не припомню такого случая у других.

Продолжались и мои публикации по искусству, более в жанре художественной критики. «Кабинетным» ученым я быть и не собирался, опыта преподавания хватило в Полиграфическом, а вот статьи по наследию русского авангарда и о шестидесятниках писал. Пока «в стол». Выходить они стали через пять лет, одна за другой.

Коллекция росла, со многими «старшими» я был в доверительных, порою дружеских отношениях, «младших» консультировал. В марте 1983 года в газете «Дейли телеграф» была оценена важность нашей коллекции, стоимость которой определили в пять миллионов фунтов стерлингов. Стоит вспомнить, что тогда английский «паунд» соответствовал 2,05 доллара США. Впрочем, забегаю вперед. Восемнадцать лет проработав в «Мелодии», я неизбежно должен был уйти в ту область, где мое собирательство преобразовалось в профессию, совместившую и художественную и искусствоведческую практику. Профессию до «перестройки» не существующую.

Перемена «перемен»

Перестройку я встретил уже сформировавшимся человеком. Мне было сорок, энергия била через край, сил предостаточно. В музейно-искусствоведческой среде меня знали, художники привечали, коллекционеры признавали. Средства были достаточные, семья обеспечена. Не хватало «главного» – той деятельности, которая бы приносила удовлетворение, и, как ни странно, при моей «боковой» отстраненности от советской идеологии, социалистического быта, возможность принести пользу стране, ее культуре, оставить свой след. В этом смысле я был и остаюсь «националистом-патриотом».

Неожиданные и малопонятные переходы власти от генсека к генсеку создавали тревожное настроение. «Перемен» ждали многие, ждал и я. В моей жизни было не так много людей, с которыми я считался, которые на меня повлияли. К сожалению, это были не родители. В отрочестве – Печковская, в студенчестве – Сарабьянов, в жизни семейной – тесть Константин Иосифович Кашуро, занимавший крайне ответственные посты и перед войной и после, человек, благодаря которому укреплялась мощь страны, консультант Мао Цзэдуна по строительству ракетодромов, удивительно умный и доброжелательный, моя теща, его жена Вера Ивановна, урожденная Манчинская-Павловская, – стали для меня более близкими, чем родители, к которым я испытывал отчуждение.

Владимир Николаевич Немухин и Николай Никанорович Разумович встретились мне, когда я уже был взрослым. С Володей мы познакомились во второй половине шестидесятых – семидесятых, хотя он был старше ровно на двадцать лет. Один из самых известных «нонконформистов», не получивший кроме «кружкового» художественного образования – занимался с 1943 года в студии ВЦСПС до 1946 года вместе с Вейсбергом, студию закрыли «за формализм», пытался поступить в Строгановку по совету П. Кузнецова – «а тут и ждановщина», говорил Володя; далее занятия у Петра Соколова, ученика Машкова и Малевича. Так что самородок, удивительно пытливый, с годами только набиравший мастерство и мудрость. Он покровительствовал самым отчаянным бузотерам среди художников, опекал Зверева, Плавинского, Шпиндлера, Рухина, помогал им, более молодым, с терпением наставника. Мы дружили почти полстолетия, вплоть до его кончины. Кто-то знал его дольше, кто-то ближе, но вряд ли он делился своими мыслями с другими больше, чем со мной.

Николай Никанорович был еще старше Володи, прошел войну разведчиком, командиром, был крупным юристом и преподавал в высших учебных заведениях «силовых структур». Когда налоговые ведомства и МВД затеяли «дело коллекционеров» в 1984 году, он отстоял мою невиновность, убедил в неучастии в торговых комиссионных аферах.

Как-то в мастерской Немухина на Тверской-Ямской, которую он разделял с Колей Вечтомовым, и Володя, и Разумович, услышав мой невеселый рассказ о «сборищах» по поводу Музея современного искусства, в один голос заявили: «Брось эту чушь. Есть новая организация – Фонд культуры, там твой знакомый Савелий Ямщиков, иди туда».

Дело было уже в 1986 году, на втором году перестройки, я еще дорабатывал в «Мелодии». До того был приостановлен процесс над сотрудниками антикварного магазина на улице Димитрова (Якиманке), привлекли не только продавцов, но хотели и около сорока коллекционеров, кое у кого конфисковали коллекции. Закончилось это ничем, хотя двое погибли во время следствия.

В декабре 1986 года мы хоронили Анатолия Зверева. В ночь его смерти со стены квартиры на Кутузовском упала его композиция, стекло вдребезги. Отпевали его в Обыденской церкви, толпа пошла на кладбище несметная, было морозно и снежно. Его посмертная слава вряд ли бы понравилась усопшему. Возникшие на волне спекуляции его именем галерея Зверева, Фонд Зверева и Музей Зверева «А. З.» удивили бы его, склонного к ерничеству, иронии и парадоксам, босяка и «перекати-поле». Ценя его талант, редкий, искрометный, я не переношу кликушества на нем наживающихся.

Сколько нелепостей, сколько есть и было тогда сумасбродства, лжи в это подлое время, породившее миф о «святых девяностых». Да отсохнет язык у этих «славильщиков». Были и чудеса в мою сторону, когда одна из «толковальщиц» собирательства Щукина и Морозова затеяла в бывшем «Советском художнике» печатать «труд» под рабочим названием «От Екатерины Второй до Дудакова Валерия» (теперь уже не спросишь с зав. редакцией Овсянникова). Эта ахинея могла превратить в посмешище и меня и мой опыт коллекционера. Пронесло.

Настоящие друзья лучше меня понимали, что я должен сделать по своим «способностям». И Немухин, и Разумович произнесли фразу, которую я долго потом вспоминал: участвовать в перестройке глупо, не участвовать преступно. Накануне 1986 года было создано Общество друзей Третьяковской галереи. Тогда я говорил Королеву о нежизнеспособности идеи. Год прошел в обсуждении Музея современного искусства, и все пустопорожне. Итоги своего участия я подвел 17 января 1987 года, когда у меня на Кутузовском собралась немалая компания искусствоведов – от Давыдовой и Дондурея до Яблонской и Якимовича. Опять ни о чем не договорились, но в жарких спорах. Я же уже знал, что предстоит.

В конце 1986 года с моим товарищем Сашей Лозовым мы пришли в здание на Старом Арбате, где вместе с Министерством культуры, но на разных этажах располагался Советский фонд культуры. На сей раз сотрудников в нем было четверо: Мясников – первый зампред правления, Новиков – завотделом общественных инициатив, секретарша и шофер (в «лучшие» годы будет свыше девятисот человек по всему Советскому Союзу, сто сорок на Гоголевском бульваре в центральном аппарате). Председателем правления являлся Д. С. Лихачев, решающим членом президиума – Р. М. Горбачева. С ними я плотно познакомился уже на штатной работе.

Георг Васильевич Мясников, бывший второй секретарь пензенского обкома партии по идеологии, а в далеком прошлом «птенец» призыва Хрущева, принял меня сразу. Идею создания Музея современного искусства не оценил, от передачи в него коллекции отговорил и неожиданно повернул разговор в другую сторону. Попыхивая «Беломором», коронным куревом партработников, иногда вставляя ненормативные словечки – мол, принимаю тебя «за своего», он «выудил» из меня биографию, род занятий, вес и авторитет среди коллекционеров. «Знаешь что, – обратился он на «ты», – брось ты пока эту затею с музеем и собери-ка всех достойных коллекционеров. Не только Москвы. Сможешь за месяц?» Я, честно говоря, был ошарашен. В планы мои это не входило. Видя мое недоумение, Мясников прибавил: «Поддержит тебя Яковлев из “Московских новостей”, собраться можно в редакции “Советской культуры”, удостоверение внештатника получишь через три дня, если нужна машина – будет. Оповещу, если согласен, о нашем разговоре Раису Максимовну. Ты как?» Короче, все за меня казалось решенным. Чувствуя себя аферистом и выскочкой, я неожиданно для себя согласился. Так я влез в это дело, как оказалось, надолго, в общей сложности посвятив ему двадцать пять лет.

Еще раз встретившись 29 января для обсуждения текущих дел с Мясниковым и взяв с собой матерых коллекционеров А. Шлепянова, В. Челомбиева и Н. Воробьева – да, мужа Любови Аркадьевны из «Педагогики», давшей мне «путевку в жизнь» полтора десятка лет назад, – я носился от Москвы до Ленинграда, естественно, за свои деньги, но и пользовался служебной фондовской «Волгой», черной, с двумя нулями; в Москве объезжал, обзванивал всех известных коллекционеров. Образовалась солидная инициативная группа: Блохин, Семенов, Абрамян, Беляков, Горшин, Чудновский, Шустер, Эзрах – все профессора, академики, бывшие военные, иные и герои соц-труда, люди значимые, с опытом. Благодаря тогдашнему авторитету Раисы Максимовны, дипломатии Мясникова, моим наставлениям и посулам уже 19 февраля в редакции газеты «Советская культура» собрался «цвет» коллекционеров Москвы, Ленинграда, кое-кто из Киева, Риги, провинции. Вся деятельность этого учредительного собрания освещалась в прессе, потом на телевидении и даже впервые в прямом эфире.

В середине мая 1987 года был утвержден де-юре при СФК Клуб коллекционеров в количестве более ста человек. Председателем был избран Савелий Ямщиков, известный пропагандист отечественного культурного наследия, реставратор, член президиума Фонда, советник Горбачевой по вопросам изобразительного искусства. Его заместителем стал я, ранее ответственный секретарь комиссии учредителей. За всей этой бюрократической казуистикой сообщу, что на утверждение статуса Клуба в Фонде меня не позвали благодаря местному парторгу Малининой – завистнице ко всему, где ей не было места. Так началось противостояние функционеров и энтузиастов, осложнявшее не раз и жизнь Клуба, и мою лично.

1980-е

Портрет В. Дудакова, фото В. Барышникова

Художественная редакция Всесоюзной студии грамзаписи фирмы «Мелодия», середина 1970-х

Становлюсь известным коллекционером

С Р.М. Горбачёвой и Г.В. Мясниковым на открытии выставки «Образ русской женщины», 1987

На вернисаже выставки «Символизм» в зале на Старобасманной. СФК, 1992

Первый прямой эфир на ТВ с Г.В. Мясниковым и Д.С. Лихачёвым, 1987

С митрополитом Питиримом перед выставкой «Время перемен» в Хельсинки, 1988

Открытие Музея современного искусства (не состоялся), 1990

В галерее «Элизиум», 1998

Борис Свешников, фото Ю. Желтова, 1987

С Питером Баткиным, начало 1990-х

С Мариной и А. Савиновым, конец 1990-х

С Лёней Борисовым, 1980-е

ЦДХ

С В.Н. Немухиным и С.Э. Черняк

С Вячеславом Колейчуком, начало 1990-х

На вернисаже выставки Е. Бачурина и Н. Волковой в «Новом Эрмитаже», 2000

Вернисаж выставки «Мир художника» в «Новом Эрмитаже», лето 2008

С Евгением Бачуриным на выставке в «Новом Эрмитаже»

Лето на даче у Э. Штейнберга и Г. Маневич в Тарусе, 2004

С Димой Плавинским и Володей Немухиным

С Н.Д. Лобановым, 2005

С Борисом Жутовским в «Новом Эрмитаже»

С Э. Дробицким и Р. Хачатуряном на открытии выставки в «Новом Эрмитаже»

Со Славой Калининым и Володей Немухиным на выставке коллекции Дудакова и Кашуро, ГМИИ им. А.С. Пушкина, 2006

На вернисаже выставки «Мои современники» в «Новом Эрмитаже» с В. Пацуковым и Л. Бажановым

С И.А. Антоновой и Н.Б. Автономовой в ГМИИ им. А.С. Пушкина

С С.Э. Черняк в галерее «Новый Эрмитаж», 2006

На открытии выставки Сан Сан (А. Карасёва) в «Новом Эрмитаже» с Татьяной Колодзей, апрель 2007

На открытии выставки «Мои современники» из собрания Дудакова и Кашуро в «Новом Эрмитаже», ноябрь 2007

На одном из вернисажей в МЛК ГМИИ им. Пушкина с Ю. Трусевичем, 2007

С Л. Снегирёвым на выставке «У нас в гостях иностранцы», 2007

С Анатолием Брусиловским, «Новый Эрмитаж»

Вернисаж выставки «Мир художников» с С.Э. Черняк, «Новый Эрмитаж», 2008

Марина с С.Э. Черняк

Открытие выставки Р. Апресяна в галерее «ДВА», 3 сентября 2009

Выставка Володи Сычёва в ГТГ, 22 сентября 2009

На вернисаже в галерее «ДВА» с Мариной Усачёвой, 22 апреля 2009

С Ю. Лоевым и М. Зеликманом

С Р. Бабичевым и Д. Маликовым

У Володи Немухина. Аля (дочь) и Галя (жена) в центре

Открытие выставки С. Полякова в галерее «ДВА», 16 октября 2012

Владимир Петров-Гладкий о картине «Пустите Васю на Луну», 2015

Наш выпуск 1970 года. 30 лет после окончания МГУ

Марина и Ю. Малофеев на выставке С. Полякова, 16 октября 2012

«Старейшина»

О Ямщикове много написано, сняты документальные фильмы. Был и мемориальный кабинет-музей на улице Бурденко, где он работал. Похоронен Савелий Васильевич рядом с Гейченко, директором Пушкинского заповедника. Посмертная слава, да и при жизни его не обошедшая. Нас разделяли семь лет, но мы дружили, он знал хорошо и мою семью. Я знаком с его дочерью. Он, как и я, не отличался благородным происхождением, но знался со многими, хотя был неуживчив и своенравен. Спорщик и сквернослов, он обладал особым чутьем на талантливых людей, и они к нему тянулись. В его первую, затем вторую мастерскую кто только не приходил – от послов до последней пьяни. Я с ним близко познакомился в середине семидесятых годов. Кого Савелка – так его звали близкие друзья – только не принимал. Бражник, постоянный «сиделец» в Доме кино – когда он все успевал. Перестав выпивать, он с годами набирал и прямой, и иносказательный вес и, будучи «невыездным» лауреатом премии Ленинского комсомола до перестройки, мог для многих многое сделать. Путаник в жизни, при всем своем прагматизме доверчивый и неоднократно обманутый, он никогда не путался в главном, том направлении русской культуры, христианско-православной и нравственной, за которую считал себя ответственным. Его обожали «музейщики» провинции, он командовал и при мне ими безжалостно, но всегда с пользой для дела. Под горячую руку он мог и послать в «бога-душу-мать» и властей предержащих. Семь лет мы были бок о бок в Клубе коллекционеров. Своим «президентством» он гордился, его девятипудовая фигура была «центровой» на вернисажах. Когда он умер во Пскове, я был в Лондоне. У Кенсингтонского дворца, места пребывания некогда Дианы, я сел на скамейку и с ходу написал большой стих. Место Ямщикова до сих пор осталось не занятым. Нет пока равного, а будет ли?

Савелий Васильевич – именно так я к нему обращался всю жизнь – все-таки не был в доску своим для коллекционеров, они относились к нему с уважением, но дистанцировались. А зря. За собственными амбициями он не забывал Клуба, отстаивал его интересы. Правда, его конфликт с Лихачевым – очень уж они были разные – на пользу Клубу не пошел, хотя отношение ко мне Дмитрия Сергеевича не затронул.

На Клуб коллекционеров пошла мода, хроника событий, выставки, встречи, телепередачи сыпались как из рога изобилия. Часто по каналам выступал и я, став «виповской» персоной, желанной на встречах, вернисажах, в салонах. Пока я еще не был сотрудником Фонда, многое уже было организовано и от ВООПИКа, и от Дома литераторов, и в залах СФК на Старой Басманной.

В июне 1987 года прошла выставка «Образ русской женщины» (так я ее обозначил) в так называемом хаммеровском центре, приуроченная к какому-то женскому международному конгрессу. Работы для нее я собрал из частных московских коллекций и нескольких музеев. Авторы – от Аргунова и Рокотова до Лентулова и Фалька. Я водил Горбачеву и ее гостей, гордый содеянным. Действительно, выставка очаровывала. Раиса Максимовна симпатизировала начинаниям Клуба и, возможно, любила русское реалистическое искусство. Подойдя к одному из портретов – то ли Вишнякова, то ли Тропинина, точно не помню, – она как-то особенно душевно произнесла: «А ведь руки, посмотрите, как у Шилова». Я промолчал. Тем не менее ни одной моей выставочной инициативы она не отвергла и всегда поддерживала.

Позднее я узнал и понял причину такой поддержки и партийным аппаратом. Партийные функционеры на время решили, что мы, коллекционеры, – это достойные представители новой формации собственников. Образованны, несметно богаты, патриотичны и оборотисты. Отсюда и показ в дальнейшем наших коллекций за рубежом, всяческая пропаганда частного коллекционирования в СССР, реабилитация «личных» собраний, интервью с нами и славословия в нашу честь. Не вышло из нас представителей нового класса собственников. Он вырос из кооператоров, «цеховиков», главарей молодежных, секретарей горкомов и райкомов, силовиков и просто криминальных элементов.

Мы же делали свое дело. После бесконечных интриг, дрязг и проволочек меня оформили переводом из «Мелодии» в штат СФК на должность главного эксперта отдела общественных инициатив. При звучном названии должность эта была рядовая. Отдел был контейнером сбора материала о новациях в области культуры, игнорируемых министерством. Фонд и министерство занимались вопросами культуры параллельно: косное министерство – формально, а Фонд культуры проталкивал, и у него было преимущество – прямой контакт с семейством Горбачевых. По количеству сотрудников СФК был вполне сравним с Министерством культуры и имел представительства в республиках, автономиях и крупных городах по всему СССР.

Те, кто пришел в Фонд, поначалу делились на малопригодных для новой обстановки функционеров, вытесненных из каких-то идеологических отделов, исполкомов, крайкомов за профнепригодность. Другая категория – энтузиасты, наивно поверившие, типа меня, в благие намерения перестройки и отдававшие все силы своему делу построения «социализма с человеческим лицом». Главными стали третьи, они знали, чего хотят от должности, какие блага должно принести занимаемое место как трамплин к власти и государственной кормушке.

Но пока мы, наивные неофиты, трудились «на благо». Бумажная работа, которой я поначалу занимался, надоедала, я быстро освоил ее технологию, а заодно и канцелярский язык экспертиз и отписок. В наш отдел шли и дельные предложения по реставрации памятников, изданию ранее запрещенных или забытых авторов, по организации музейных фондов и хранилищ в провинции, краеведению, пушкинской программе, по привлечению эмиграции к совместной работе над архивами, по восстановлению памяти о важнейших событиях отечественной истории, о «белом движении», «протестной» литературе.

Были и совершенно бредовые из «ненаучной» фантастики, «ньювасюковские» амбиции, шизофренические откровения. Сейчас, через много десятилетий, оглядывая деятельность СФК (затем РФК) и свое место в нем, могу лишь с горечью констатировать, что в нем, как и в самой перестройке, было много толковых людей, энтузиастов, но дельных, а также и неумных фантазеров, бездельников и приспособленцев. Зампред по хозяйству Новожилов, пьяница и двурушник, ставший по настоянию Лихачева первым зампредом вместо Мясникова вор и невежда Нерознак, интриганка и сплетница Малинина, первый и последний парторг Фонда, мелкие прохвостики и прихвостники – всякого хватало. В воспоминаниях Мясникова многое ему «не вспомнилось».

Кроме организации выставок, ежедневной бумажной волокиты в чуждом мне по роду деятельности отделе (ведь терпел же «во имя»), борьбы за свое место, свое дело, которое никто не смог бы и осуществлять, из благих своих поступков помню, как пробил за счет Фонда реставрацию работ из собрания семьи Бенуа-Лансере, залитых водой в доме «Россия». Еще более значительным, вероятно, было то, что удалось отстоять от уничтожения «семейное гнездо» Лансере-Павлиновых в поселке «Сокол», который собирались разорить. Благодаря заступничеству Р. М. Горбачевой сохранен и весь поселок. Семья благодарна мне до сих пор.

Несмотря на крайнюю популярность организуемых мною выставок из частных коллекций – в залы на Старой Басманной стояли очереди, – мне полтора года пришлось изнурительно бороться за создание собственного отдела. При этом я фактически руководил Клубом коллекционеров – это была отнимающая большую часть времени общественная работа. Когда появилась необходимость делать выставки за рубежом – пропаганда, престиж и немалые спонсорские дотации Фонду, – я «взорвался». С каким трудом, через какое количество бесчисленных интриг создавался отдел – трудно описать. Даже когда стало всем очевидно, что это одна из наиболее ярких, выигрышных сторон СФК, сулящая и значительные валютные доходы, моя борьба, поддерживаемая иногда Ямщиковым, с бюрократами и недоброжелателями не прекращалась. Слишком дерзко и независимо себя вел, да, к недостатку, еще и далеко не беден.

Отдел назывался длинно: частных коллекций, зарубежных выставок и Музея современного искусства (добавилось позже). С 1986 по 1988 год отдел организовал (еще никак не обозначенный в структуре Фонда) свыше двадцати выставок, три из них за рубежом впервые с 1917 года – в Финляндии, Дании, Норвегии (авангарда и древнерусского искусства) и Италии («русский авангард»). В апреле 1988 года я попал в автокатастрофу в Москве по вине финского шофера. В результате искалеченная нога, месяц на морфине от болей, пять месяцев в гипсе, год на костылях, далее с палочкой. О многом другом вспоминать не хочется.

Но от работы меня никто при этом не освобождал, и в палату ходили, как в служебный кабинет, которого в Фонде в то время у меня и не было. Марина, отрывая время от детей, была иногда вынуждена дожидаться, но ухаживала из последних сил – вставать поначалу я никак не мог, даже приподниматься, висела гиря растяжки, убивавшая нерв на ноге с нестерпимой болью – такой метод лечения выбрал зам. зав. отделением. Там же, в больнице, я начал готовить и новую зарубежную выставку. В России они шли не только на Старой Басманной, но и в районных выставочных залах – каждые три недели открывалась новая. Зачем была такая «смена» – сейчас мне непонятно. Видимо, хотелось раскрытия «закромов» коллекционеров не только мне. И сам я был как загнанная лошадь (до болезни и после нее), и четверых своих подчиненных нагружал до предела, как и немалый коллектив выставочного зала.

Теперь обращусь к зарубежным инициативам. Первая из них – выставка в Хельсинки – открылась в начале апреля 1988 года. Называлась она «Время перемен», обозначая и перестройку, и авангард начала XX века. На ней был показан цвет русского авангарда – от Альтмана и Анненкова до Филонова и Шагала. Проходила она в «Тайде-халле», зале, аналогичном по значимости нашему Манежу. Затем она была показана в Осло и Стокгольме. Чуть позднее и одновременно там же проходила и выставка икон из собраний Клуба СФК. Обе подготавливал я: одну – целиком, другую – под руководством Ямщикова и Алины Логиновой. Вторую выставку из-за болезни видеть мне так и не довелось.

Первая моя поездка за границу в Финляндию не ошеломила меня, как многих первое пребывание за рубежом. Вообще-то было положено сначала посетить соцстрану, а потом только капиталистическую. Во-первых, я крайне устал от проверок и вызовов на четыре комиссии для допуска за рубеж, подписав в конце концов на Старой площади, где находились службы ЦК партии, бумагу под грифом «секретно» о неразглашении государственной тайны. Какой – я не знал. И не объяснили. Во-вторых, насмотрелся я и в Москве приемов в посольствах, куда был приглашаем вместе с женой как известный коллекционер. В-третьих, приходилось вести на выставках авангарда бесконечные экскурсии не только отечественных зрителей, но и съехавшихся со всего мира специалистов-искусствоведов, музейщиков, коллекционеров. Выставка в Хельсинки вызывала интерес не только к искусству. Приглашали в учебные заведения, культурные центры, где разговор затрагивал смысл перестройки и ее формы, размеры зарплат и стипендии в СССР, преследование инакомыслящих и преступность.

Возвратившись в Москву из Хельсинки, я должен был сдать оставшуюся валюту – перед поездкой я впервые увидел доллары, выдавали по девять долларов на сутки, чашка кофе стоила 2,5 доллара. Сдавать мне было нечего, кормили не всегда, но на счет принимающей стороны. Детям я привез из поездки самые дешевые пластмассовые часы. СФК эти две выставки принесли несколько сотен тысяч финских марок. Оплата всех расходов, с нею связанных, происходила финской стороной – группой «Аммер», производящей туристское снаряжение, торгующей алкоголем и сигаретами, самой крупной налогоплатящей фирмой Финляндии. Возглавлял коммунист. Мне вознаграждения не полагалось, хватит, мол, и зарплаты в 270 рублей.

Прибыв в Россию, я, как уже писал, попал в катастрофу. Началось долгое лечение. Несмотря на то что у меня к этому времени были прочные знакомства в медицинских кругах, на излечение в Боткинской больнице я попал в руки к худшему лекарю. Плейбой и набитый дурак, он считался позором больницы и мучил меня несказанно, прицепив к больной, раздробленной ноге гирю. Боль была адская, не помогал и морфин, тайно приносимый моим «загубителем» в больницу. Прибывший через две недели из командировки заведующий был в ужасе от метода лечения, но тем не менее мне еще восемь (!) раз «препарировали» ногу. Травма неизлечимая. «Враг» вскоре сгинул где-то в Израиле, «рассчитаться» я с ним не успел.

Еще в больнице, весь в гипсе, вставая на костылях, я должен был начать новую выставку, подготавливаемую в Милане в Палаццо Реале. Там экспонировались периодически работы Эль Греко, Веласкеса, Рубенса, Сезанна, Пикассо. «Моя» должна была открыться в январе 1989 года. До того на костылях, позднее с палкой, я ездил осматривать залы, определять количество работ, прикидывать экспозицию, подумать и о «зрелищной» стороне, рекламе, популяризации. Цензуры никакой не было, но статус залов обязывал. И все-таки картин для выставки оказалось недостаточно, и пришлось добавить агитационный фарфор и плакаты.

Начиная ее экспозицию, подготавливая и компонуя картины к развеске, я несколько часов был в полном отчаянии. «Вот здесь-то и поймут, что ты самозванец», – думалось мне. Не районный выставочный зал и не ЦДРИ. Что удивительно, чем больше я уничижал себя, тем быстрее, оказалось, справился с задачей. За четыре часа вся экспозиция (не развеска) была закончена в двадцати пяти залах. Принцип – по художественным объединениям десятых – двадцатых годов. Итальянские архитекторы лишь разводили руками, им досталось только расположить фарфор в витринах и выполнить по моим эскизам декорирование залов. Кстати, там я обнаружил, что расхваливаемые на все лады навыки технического персонала на Западе являются явным преувеличением. Инструменты у них были действительно не в пример нашим, но «корявые» руки их часто не справлялись. Взяв, к примеру, работу Малевича, два таких «умельца» стали забивать гвозди для крепления повески в подрамник. И такие случаи были на Западе не единичные – экономия на рабочих, брали и строителей, а не специалистов, не лучше наших.

В апреле 1989 года в Лондоне, в Барбикане, открылась выставка-легенда «100 лет русского искусства», затем она прошла в Музее современного искусства в Оксфорде, далее в музее города Саутгемптона (там проходят морские регаты). Выставка путешествовала по Англии с апреля по ноябрь, показав работы художников от В. Васнецова и И. Левитана до И. Кабакова, Э. Булатова, Г. Брускина, В. Захарова. Плакаты, графика, агитационный фарфор – всего 250 работ. Все тексты, комментарии, биографии художников, сведения о коллекциях и их владельцах были подготовлены мною. Дэвид Эллиот, тогда директор Оксфордского музея, написал лишь небольшую общую интродукцию – но таково было условие фирмы «Де Бирс», крупнейшей алмазодобывающей компании. То, что мы, коллекционеры, а не Третьяковская галерея, Русский музей или Минкульт, подбивали итоги столетия, нам не простили, и даже когда выставка в несколько сокращенном виде была показана в Москве, чиновники и «музейщики» ее замалчивали. В Лондоне же реклама была в аэропортах, на станциях метро, на улицах, в музеях и торговых центрах.

Обошлась она «Де Бирс» свыше миллиона фунтов (один фунт – два ноль пять доллара тогда), еще один миллион поступил на заграничный счет, немалая сумма для издания журнала «Наше наследие». На все три этапа выставки было приглашено в Лондон около пятидесяти человек из России – коллекционеры, в основном владельцы выставленных произведений, но «втерлись» и чиновники из Фонда. Я же не только не получил письменной благодарности, премии, но руководство Фонда не посчитало нужным мое присутствие на открытии, и только по настоянию Никиты Лобанова, в то время консультанта «Де Бирс», и благодаря поддержке сэра Оппенгеймера я участвовал в открытии выставки, давая объяснения и ему, и «капитанам» экономики и бизнеса разных стран, которые его сопровождали. Хорош бы был в этой роли партиец Мясников.

Чем же объяснялась такая щедрость англичан? «Де Бирс» получил часть концессии на добычу якутских алмазов. Что уж тут два-три миллиона фунтов и экскурсии для коллекционеров. Возили их, кстати, по многим городам во многие музеи, жили в дорогих номерах гостиниц, получали по пятьдесят фунтов «суточных» в день. И все за счет «Де Бирс».

На банкете в честь открытия выставки Мясникову пришлось смириться с моим присутствием. «Суперэлитарный» ресторан «Аида», еда на серебре, по двое лакеев (в белых перчатках) на персону, «шамовка», как любил говорить князь Лобанов, микроскопическая, не то что не наешься – не разглядишь, но зато по десять смен блюд и море спиртного. Хромой полковник – ну чисто из Киплинга или Конан Дойла – выбрал из кучи разложенных к нему серебряных приборов ложку, вилку, нож, а остальное смахнул официанту на поднос, вот те истинный аристократ. Кстати, пригласив меня в пику Мясникову на званый обед, Дэвида Эллиота, директора Оксфордского музея, не позвали – не по рангу.

Осмелев от несчетного аперитива джин-тоник, я отвечал на совсем не искусствоведческие вопросы полковника. Он интересовался популярностью политики Горбачева в СССР, отношением к нему народа, видимо, подозревая, что я не совсем тот, за кого меня выдают. Я не задумываясь ответил, что симпатиями населения Горбачев не пользуется, все забалтывает, страна разваливается и дни его власти недолги. Окружающие не могли понять моей смелости, но говорил я то, что давно было очевидно, да и Мясников, приятельствовавший с Горбачевым – чаи «гонял», задушевные песни пел, – был на другом конце длинного

стола. За смелость суждений полковник пару раз выручал меня в сложных ситуациях во время работы выставки в Оксфорде и Саутгемптоне. После длительных раздумий Мясников, то есть СФК, представил меня к награде «золотой» медалью ВДНХ. Большего не заслужил.

Те усилия, которые потребовались на организацию первых выставок за рубежом, здоровье мое подкосили. Постоянное напряжение, спешка, ответственность, необходимость вникать во все процессы, ранее мне незнакомые – от отбора экспонатов до заключения договоров и страховки, – интриги тогда еще властных «партийцев», невыносимая усталость и бессонница довели меня до первой депрессии. К алкоголю я почти не прикасался – куда с такой нагрузкой, травмой, да и «наблюдающими» за рубежом. Не стану перечислять все зарубежные, тем более «внутренние» выставки СФК – их было двадцать три в Европе, в том числе в семи столицах, одна в Америке и около ста сорока в стране – это за семь лет моей работы в Фонде.

Работы из нашего собрания участвовали и на зарубежных выставках Министерства культуры – от Японии до США. В это время владельцам картин полагалась и поездка в страну экспонирования за счет принимающей стороны – ранее немыслимо. У меня было четыре зарубежных паспорта – от служебного до общегражданского. Вместо меня в поездку могли отправиться и мои родные – так, с пейзажем Шагала и работой Малевича они нередко и путешествовали.

Одна из выставок была организована Музеем украинского искусства Киева в Хорватии. Мы дали свыше десяти работ для нее. Наиболее авторитетный специалист по украинскому авангарду Д. Е. Горбачев (не путать) подготовил ее тщательно и разносторонне, пригласив и меня. Каково же было мое изумление, когда по окончании выставки он позвонил в Москву и начал со мной говорить на «украинской мове», которую я плохо понимал, и в ответ на мое недоумение твердо сообщил, что с «москалями» только так и будет разговаривать. Это был еще только 1991 год.

Осенью 1991 года началась вторая, одна из тяжелейших моих депрессий, что называется «на ровном месте». Ничто ее не предвещало. Продолжалась она более полугода, вымотала донельзя. Статью для каталога и справочно-вспомогательные тексты к выставке «Сергей Дягилев и искусство Серебряного века» я писал уже тяжело больной и «вытянул» только благодаря заботе Марины. Закончив тексты, я свалился в полную апатию. Лечился сначала «на дому» – безрезультатно, врачи не справлялись. Пришлось отправить меня в «Кремлевку», в неврологическое отделение как платного больного. Там почему-то я быстро пошел на поправку, и скорее не из-за «чудодействия» врачей, о которых была поговорка «полы паркетные, врачи анкетные». Просто близился срок окончания болезни.

В конце августа 1992 года я был уже в Венеции и обсуждал с руководством Фонда Чини последние приготовления к вернисажу. Выставка открылась на острове, выходящем в лагуну в комплексе Санта-Мария Маджоре, включающем и монастырь. Каталог издала фирма «Оливетти», спонсорскую помощь оказали «Фиат» и фирма «Пирелли». На выставке было свыше двухсот двадцати экспонатов. Кроме основной части из личных коллекций, работы дали Музей театра и музыки Санкт-Петербурга, Музей Большого театра в Москве, театральный музей Бахрушина, Музей-коллекция Исаака Бродского, Художественный музей г. Иваново и единственная, но столь необходимая на выставке работа из Русского музея – портрет С. Дягилева (с няней) кисти Л. Бакста.

Я не помню за время своей выставочной деятельности такого открытия, таких именитых гостей, банкета в залах палаццо, вечернего приема в саду местной аристократии, владеющей огромным для Венеции поместьем, ни в садах Ватикана, ни в дворцах Рима и Мадрида или музеях Парижа я такого не видел. Вселенский карнавал, изобилие через край. Почетным гостем выставки, несмотря на присутствие Лихачева, Сарабьянова, итальянских искусствоведов с Витторио Страда во главе, титанов бизнеса и директоров многих крупных музеев, по неясным причинам был избран Иосиф Бродский. Он поселился с нами в роскошной гостинице. Утром все собирались на завтрак, балагурили, шутили, даже Лихачев. Бродский много курил и с недоумением выслушивал глупые анекдоты зампреда Нерознака. До конца своего пребывания с нами он так и не понял, кто этот шут гороховый. С Бродским, моей женой Мариной и дочерью другой Марины, Бенцони, мы часто гуляли вдоль каналов, понятно, что стихи друг другу не читали, а говорили о Дягилеве, «мирискусниках». Бродский неплохо в этом ориентировался. Казалось, прежде чем что-то сказать, он переводил мысль с чужого языка на русский. Мне виделось, что это из-за постоянного сочинительства. Думаю, что дело было хуже – скорее, он собирался с силами. Вскоре он, утомленный, беспокоимый посторонними, отбыл.

Самым неожиданным и сильным впечатлением для меня стала не столько выставка, сколько окружающая ее обстановка праздника, игры, венецианской лагуны и прочего. На Пьячетта ди Сан-Марко приехавшие со мной две наиболее пожилые дамы (всего было около двенадцати коллекционеров) – Чудновская и представительница многочисленного семейства Серовых (не помню имени-отчества) – вдруг внезапно упали на колени и прослезились. Решив, что дамы устали, я поинтересовался, что с ними. Было взволнованно сказано, что об этом мгновении они мечтали всю жизнь и не рассчитывали, что оно настанет. Благодарность их к судьбе, случаю, да и ко мне была беспредельна. Когда мне бывает невесело и я кляну свои коллекционерские пристрастия, нервотрепку, часто пустую трату времени и неблаговидные поступки, я вспоминаю об этой сцене. И тогда многое становится оправданным.

Вспоминая о больших зарубежных проектах – упомянутых или о таких, как выставка Родченко и Степановой в Мадриде, русской и советской графики в Варшаве, авангарде 1900-1920-х годов и искусстве перестройки на Лонг-Айленде в США или «Авангард России» в Валенсии, – я не забываю о скромной выставке работ рано умершей Нади Рушевой в залах Октябрьского района, эксцентричной экспозиции работ А. Зверева в СФК на Старой Басманной или там же «Союза русских художников», «Голубой розы» в ЦДЛ или бравурной «Новое искусство – новый быт» в Зарядье.

В этот же период работы в Фонде, стараясь использовать мое положение в нем, мнимое и действительное, ко мне обратился руководитель «Дягилев-центра» Любашевский. Такие организации стали возникать как грибы после дождя, часто паразитируя на невежестве «новых русских», желании их меценатствовать, а иной раз и вовсе не для забавы. «Дягилев-центр» преследовал цель благородную – возродить постановки «Русских сезонов», что иногда и делал в Кремлевском дворце съездов с большой помпой. «Центр» оплатил часть билетов и для поездки в Венецию, попросив включить его название в число спонсоров выставки. Затем шли долгие и безуспешные переговоры о приобретении коллекции театральных работ из собрания Н. Д. Лобанова-Ростовского. Все происходило в якобы собственном ресторане «Дягилев-центра» на Лесной улице, и не раз. Ничего из этого не вышло, денег у Любашевского не было. Через почти двадцать лет коллекция Лобанова попала в Константиновский дворец и хранится теперь в Театральном музее Санкт-Петербурга. Обошлась она пятикратно дороже оценочной стоимости «Кристис», пройдя через заинтересованность «Лукойла», Церетели, Лужкова – всех не упомню.

Выставки приносили немалые спонсорские отчисления, создавали Фонду известность, были замечены и одобрены «в верхах». Наиболее эффектными в России были они и на вечерах программы «Премьера коллекции». Достаточно сказать, что это были обычно однодневные выставки, сопутствующие музыкальным представлениям Иветты Николаевны Вороновой под девизом «Новые имена». Она окружила себя коллективом «звезд»: музыкантами, дирижерами и исполнителями, артистами оперы и балета, одаренной молодежью. Концерты проходили в Большом театре, консерватории, Кремлевском дворце съездов и других общественных местах. Все это сопровождалось подготавливаемыми мною выставками на двадцать – тридцать работ. Но какими. Триумф вечеров был ошеломляющим и… хорошо забытым в послегорбачевское время, хотя программа продолжалась. Иветта Воронова умела убеждать и партийных бонз, и богатых зарубежных спонсоров. Сотрудников Фонда легко превращала в «обслугу», сопротивлявшихся этому уничтожала. Так, она в два счета расправилась с парторгом Малининой, поставила на место заместителей Мясникова, да и он ее побаивался. Лишь мы с Савелием Ямщиковым держались независимо – обойдись попробуй без наших шедевров, а «гламурными фейерверками» тертых коллекционеров было не удивить.

Так и существовал Фонд – помесь важного дела и постоянного саботажа, массовых семинаров и пустых чествований, блистательных вечеров и «обкомовских» проработок. Контакты между Лихачевым и Мясниковым, Горбачевой и Лихачевым, склоки в «разнолицем» президиуме, постоянное наушничество, к которому было терпимо руководство, и не всегда ясные денежные «вливания» разваливали СФК изнутри.

В Клубе этого не было, известность его росла и у нас, и за рубежом. В него вошли и наследники художников, семья Родченко-Степановой, дочь Лентулова, семья Древина – Удальцовой, Митурич – Хлебниковой. Появились и зарубежные члены: Н. Д. Лобанов-Ростовский, Джеймс Баттервик, Алекс Лахман и др. Аукционные дома «Сотбис», «Кристис», «Филлипс» стали приглашать меня в Лондон для экспертных заключений и лекций о русском искусстве, художественном рынке России, его истории. До сих пор в «Сотбис» находят тексты первых за всю историю СССР моих лекций по истории собирательства от времен Ивана Третьего до восьмидесятых годов XX века. Два года подряд с Д. В. Сарабьяновым мы летом читали лекции в «Сотбис» о русском искусстве. Не бесплатно, как и экспертиза. Моя основная помощница Виктория Червиченко, человек неуемной энергии и выносливости, тоже ездила за рубеж с выставками, брала на себя самую неблагодарную, подчас тяжелую работу. Я до сих пор ей за это признателен, как и другим сотрудницам Марине Мишиной и Марине Аджубей.

Еще с 1989 года, находясь на излечении в Азербайджане после постигшей меня катастрофы, я стал писать стихи, не шуточные экспромты, как прежде, а лирические. Это позволяло отвлечься от суетной повседневности, сосредоточиться, задуматься о чем-то важном, выстраданном, объяснить себе и близким свои терзания. Пополнялся дарами и закупками фонд Музея современного искусства – первой такого рода инициативы в СССР. Директором его был назначен Василий Алексеевич Пушкарев, легендарный руководитель в прошлом Русского музея свыше двадцати лет. Я помогал ему как его заместитель, зная, может быть, несколько лучше неофициальное искусство. Мы закупали и получали в дар не только работы девяностых – сороковых годов, но и послевоенные, и «нонконформистское» искусство.

Деньги на организацию этого музея выделил лично Д. С. Лихачев из нелепой суммы, полученной от проведенных Фондом двух лотерей. Они привлекли массу участников и, по слухам, принесли 80 миллионов рублей прибыли. Пятьдесят из них Лихачев отдал для музея, не обратив внимания на сопротивление аппарата Фонда, особенно зампредов. Работы для музея отбирала авторитетная комиссия искусствоведов и художников. Не помню точно полный состав ее, но участвовали Д. Сарабьянов, М. Бессонова, Н. Андронов, И. Голицын, Н. Нестерова, ряд других известных в искусстве мастеров; возглавлял В. Пушкарев, ассистировал я.

В финансовую сторону перечислений я не влезал, но в расценках, естественно, участвовал. Пушкарев с главбухом Фонда вели всю расчетную часть. Как впоследствии оказалось, заведующая бухгалтерией вступила в сговор с зампредом В. Новожиловым, и после «переворота» 1991 года оставшиеся немалые деньги эти «подельники» передали в руки Ходорковского якобы для сохранности под ничтожный процент. Девальвация рубля 1992 года превратила их в ничто. Музей «сдулся», коллекция из пятисот работ растворилась. Для меня это был самый большой удар в Фонде. Пушкарев вскоре умер. Я потерял к деятельности Фонда всяческий интерес.

Сосредоточился в это время я не только на «текучке» – выставках, бесконечных совещаниях, организации Всесоюзного общества коллекционеров, – но и готовил к изданию второй том трехтомника «Коллекционеры СССР» по периоду собирательства искусства конца XIX – начала XX века. Времени на все не хватало. Оплата экспертиз и странная история с пропажей в Саутгемптоне скульптуры из моего собрания привели к тому, что независимо от моего желания английская сторона завела счет в лондонском банке, куда перечислила часть этих средств. Оставшуюся подавляющую сумму за украденную скульптуру перевела во Внешторгбанк на мое имя.

Лето 1991 года мы, как обычно, проводили с детьми и тещей на даче в Зеленоградской. Я еще не совсем оправился от аварии, ходил с палкой. 19 августа мы возвращались в Москву по Садовому кольцу, оно было безлюдно. Странно. Позвонил с дороги своему приятелю и услышал от него, что произошел государственный переворот, власть в руках ГКЧП, Горбачев в Крыму изолирован, «рулит» всем некий Янаев. Увидел я позднее в телевизоре и его опухшую и трусливую физиономию, дрожащие с похмелья руки. Мои знакомые из Комитета молодежных организаций охарактеризовали Янаева нелестно. Из членов комитета я слышал только о Павлове и Язове.

Поздно вечером того же дня мне позвонили из Кельна с вопросом, есть ли у меня виза. Ответил – есть. «Тогда немедленно поезжай в аэропорт, с таких, как ты, и начнут», – сказал мой давний приятель. Я же «лаял его матерно», как говаривал еще Иван Грозный. Такой же ответ дал и местному «доброжелателю». Теща моя, потерявшая отца-священника, была подавлена крайне. «Вера Ивановна, через три дня их арестуют», – твердо заявил я и не ошибся. Жалкие и безвольные трусы власть удержать не могли и кроме презрения иных чувств не вызывали. Теща поговаривала о жизни на даче с козой или коровой-кормилицей. Туда мы и вернулись.

Вечером 20 августа, надев драные кирзовые сапоги, такой же обношенный бушлат, я приготовился идти на защиту Белого дома, но, по настоянию своих, решил отложить до утра. Ровно в восемь утра, оставив «дачникам» пятьсот рублей, с двумя тысячами в кармане я уже стоял возле Белого дома, постукивая палкой. Нога ныла. Только с третьей попытки мне удалось передать «для защитников» мои деньги, затем попал в первую очередь оцепления, ближайшую к Белому дому. Люди вокруг были деловые, что-то таскали, много говорили, были и женщины, и потертые старики, но в основном ребята бравого вида, кое-кто с оружием. Обозвав меня – небритого, с палкой, в замшелой одежде – дедом, мне дали наказ не высовываться из толпы и ждать. Ждать пришлось долго. Наконец, когда Руцкой вызволил и доставил из Фороса Горбачева, Ельцин сказал нам патриотическую речь, толпа стала потихоньку расходиться. Все было ясно, ГКЧП кончилось. Тут я краем глаза увидел, как, убрав решетки ограждения Москвы-реки, бульдозер своим «ножом» сбрасывал остатки пищи, да не объедки – кормили нас хорошо, – а полновесные продукты.

В Смоленском гастрономе, благо рядом, меня пропустили без очереди к винному прилавку. «Защитник устал от боев» – или нечто подобное слышалось за спиной. Этот «защитник» под уже гораздо более недружелюбные взгляды очереди попросил бутылку дорогущего французского коньяка, хладнокровно повернулся и вышел под неодобрительный ропот. Коньяк этот мы распили с сослуживцами – в Фонде их почти не было, все расползлись кто куда. Мясников сидел в своем кабинете ссутулясь, весь обсыпанный пеплом. «Стреляный воробей», он, наверно, хорошо помнил попытку «бериевского» переворота, снятия Хрущева, видимо, и что-то другое, мне неизвестное. «Все кончено», – тяжело произнес он, и это явно относилось не только к ГКЧП.

Зато в 1992 году в Манеже открылась выставка нашего собрания, к которому я «присоединил» и небольшую часть коллекций Е. Нутовича и А. Еремина. Все это происходило на том же втором этаже, где в 1962 году, тридцать лет назад, Хрущев громил «пидарасов»-нонконформистов и где начались первые мои публичные выступления, как всегда своевольные, «поперек» всех. Вот тебе и поворот истории. Все это было уже на излете интереса к частным коллекциям – не до того людям стало, но народ еще шел.

В апреле 1993-го, когда я уходил из Фонда, умерла моя тетка Надя, Кыка, выходившая меня вместе с бабушкой Любой в голодном 1946 году, по сути, спасшая мою жизнь. Ушла она тихо, хоронили только семьей. Я, слава богу, был в Москве. От поездок в это время я просто осатанел, к началу 1993-го их было двадцать семь, к 1994-му – тридцать шесть по всей Европе.

В Фонде, прослужив после «переворота» еще чуть менее двух лет и организовав несколько выставок, в том числе и описанную «венецианскую», пережив тяжелую депрессию, я закончил книгу о коллекционерах, однако набор был рассыпан, издательство «Новости» приостановило работу, с «помощью» Ходорковского «уплыли» деньги для Музея современного искусства.

Бесславно закончилось и существование Всесоюзного общества коллекционеров, учрежденного в 1990 году только благодаря моему энтузиазму. И устав его, и оргсобрание, и правление – все было на моих плечах. Оно объединило около трех тысяч членов, одно правление составляло сорок восемь человек и представляло все возможные виды собирательства – как традиционного (нумизматы, филателисты, филокартисты, коллекционеры изобразительного искусства и т. д.), так и любителей визитных карточек, трамвайных билетов, банок из-под пива, только кранов – подчеркиваю – от самоваров, замков и клейменых кирпичей от Византии до XIX века. Председателем правления был избран замечательный актер Лазарев-старший. Просуществовав до 1993 года, общество не сумело получить ни субсидий, ни обещанного помещения. Я прекратил работу в нем еще ранее.

«Исчезла» из Фонда культуры (уже России) Раиса Горбачева, убрали Мясникова, заменив невеждой и самодуром Нерознаком, резко сократили число сотрудников и среди «аппарата», и на периферии. Наиболее ловкие уходили в бизнес. Лихачев не ладил с Ельциным, подумывал об уходе. Незадолго до этого через своего советника Аренштейна он предложил мне подумать о работе первым зампредом. Мысль сама по себе была нелепа – я не хозяйственник, даже не кандидат наук, Фонд разваливался. «Председателем земного шара» быть было смешно, такие уже когда-то были.

Весной 1993 года я ушел из Российского фонда культуры, опять в никуда, хлопнув дверью и обвинив руководство Фонда в его развале. Досталось от меня и Лихачеву за неумение управлять. Вряд ли в этом была его большая вина. Разваливалась страна, что там до фондов, резко порывая с прошлым. Расставался с ним и я.

Новым руководителем Российского фонда культуры с подачи Савелия Ямщикова, Ларисы Назаровой и автора этих строк стал Никита Сергеевич Михалков. Сначала забаллотированный съездом, он единогласно был утвержден, отметя всех других кандидатов пламенной и многообещающей речью. Когда через десятилетие праздновался юбилей Фонда и я как один из «старожилов», кстати и членов правления (не президиума), был на этот вечер приглашен, то кроме откровенной скуки других чувств не испытывал – так было велико разочарование в последний год работы. И сейчас этот бывший особняк С. М. Третьякова, затем П. П. Рябушинского навевает тоску, когда я прохожу мимо него по Гоголевскому бульвару. Правда, не «Мелодия», не звучит.

«До основанья, а затем…»

Виктор Ефимович Магидс слыл за человека знающего, интеллигентного, осторожного. Собирал он западноевропейское искусство. Показывая свою коллекцию редким «доверенным» коллегам, он называл фамилии авторов с особым вкусом и значением. Глуховатым голосом, как некую интимную тайну, он произносил: Кранах, Гольбейн, Рейсдаль, Остаде, Броувер и другие хрестоматийные для истории искусства имена. Были ли это все подлинники – поди разбери, но он считался обладателем наиболее значительной в СССР частной коллекции «иностранцев».

Осторожность его в общении с людьми была нелишней. Поговаривали, что при сталинском режиме он отсидел восемь лет в заключении как японский шпион. Там он и познакомился со своей избранницей на всю жизнь, женщиной железной воли, работавшей надзирательницей в женском отделении лагеря. Магидс никогда не отрицал, но и не подтверждал свое прошлое, но человек он был бывалый, блатной жаргон знал. Я познакомился с ним в конце семидесятых, он предлагал что-то по мелочи: то агитационный фарфор, то живопись «парижской школы» – стоило это тогда дешево, – но с хорошим провенансом и убедительным разъяснением. В 1984 году его коллекция была конфискована как вещдок по «комиссионному» делу. Предполагался арест сорока коллекционеров с аналогичной конфискацией и группы продавцов с Якиманки (тогда улица Димитрова), наиболее солидного магазина, сменившего староарбатский, где во второй половине шестидесятых годов всех пересажали, а магазин срыли вместе с фундаментом «до основания».

После конфискации через день Магидс позвонил мне, предварительно предупредив: «Если боитесь говорить со мной, я пойму, многие (и назвал фамилии знакомых мне коллекционеров) отказались со мной общаться». Я ответил, что у меня нет оснований прерывать с ним отношения. Тогда предусмотрительный Виктор Ефимович сделал следующий ход, сказав: «Когда мне будет нужна ваша помощь, не откажете?» Я подтвердил.

Вскоре «дело коллекционеров» развалилось, началась перестройка. Однажды раздался звонок, и я узнал голос Магидса: «Помните, вы обещали мне помочь?» Я не отказался от своих слов и участвовал в «вызволении» коллекции Магидса из Музея декоративно-прикладного искусства, где она временно хранилась. В дальнейшем В. М. стал членом Клуба коллекционеров СФК и привел туда нескольких человек с сомнительной репутацией, но богатым опытом.

Развал СФК – РФК, Клуба коллекционеров, бесследное исчезновение Всесоюзного общества коллекционеров, мой уход из Фонда опять превратили меня в человека «свободной» профессии. Ненадолго. Ровно через неделю я уже числился благодаря Магидсу в созданном под патронажем Ходорковского Художественном фонде «Возрождение» в Неопалимовском переулке, где и тогда и теперь находилась рядом редакция журнала «Наше наследие» во главе с Енишерловым, с которым я враждовал с давних лет работы в СФК. Магидс – как генеральный директор этого очередного «Возрождения», я – как главный советник и еще трое сотрудников, включая переводчика (он же хозяйственник, «бывший» из органов), бухгалтера и шофера, должны были отбирать, закупать и поставлять Ходорковскому и Ко произведения искусства для всякого рода «подношений», то есть взяток. Так продолжалось финансовое, но не только, растление страны. Контора платила щедро, времена начались нелегкие, и коллекционеры охотно несли вещи из своих коллекций – «наличка». Цены были еще не вздутые, несли многое. Все это отправлялось в «правильные» руки Ходорковского и его подручных по «Менатепу», среди которых выделялись Невзлин и Сурков. С ними обоими я встречался тоже, не часто. Суркова я знал по Фонду. Был он и организатором встречи членов Клуба на Таганке, в первом «бизнес-центре», где были накрыты столы «по вышаку», и мы с женами, в немалом количестве приглашенные, услышали к концу застолья, чем обязаны сей милости. Нас призывали дать на временное «повисение» в отделение этого и других банков шедевры из собраний за небольшую мзду и безо всяких гарантий.

Наиболее «тертый» член Клуба Роман Козинер, отсидевший в юности немалый срок как «форточник», в ответной речи, как я его ни сдерживал, в изысканных блатных выражениях послал организатора и его идею «по матушке». Вечер закончился без шума оркестра и аплодисментов.

Так я «в поте лица» добывал шедевры, у кого они оседали, знать не велено. Это были самые позорные для меня годы, не утешало, что растлению подвергалась и вся страна. Платили щедро, да и притягивала какая-то контора из Лондона – то ли галерея, то ли фонд, в которой служил и мой «крестник» по собирательству Джеймс Баттервик. Эти «галантерейщики» скупали даже эталонные копии с «хитов» соцреалистов для провинциальных музеев – было и такое производство, – о чем удостоверяли госштампы на обороте холстов.

Видимо, памятуя о моей популярности в «фондовские» времена, ко мне за консультациями обращались многие, кто хотел приобщиться или стяжать славу на почве собирательства. Среди них были и заведомые аферисты типа фальшивых князей и графов с двойными и даже тройными фамилиями, сомнительные бандерши, псевдоолигархи. Были и действительно обеспеченные люди, к примеру руководитель одного из крупнейших российских банков Авдеев. Для него я купил на аукционе «Альфа-Арт» работу В. Васнецова «Витязь на распутье», установившую тогдашний рекорд цены. «Молоток» ударил на 120 тысячах долларов. «Золотомагнат» Таранцев, которого постоянно охраняли не менее десяти человек, тоже обращался ко мне.

Лихие, но скверные годы. После почета и уважения, ответственного и любимого дела я оказался в конторе типа «Рога и копыта». Посещать ее ежедневно было не обязательно, загулам никто не препятствовал. Черную фондовскую «Волгу» я сменил на первый в моей жизни отечественный автомобиль и бил его нещадно, пока не научился водить.

Наиболее ощутимым результатом новой деятельности стала еще одна новая квартира на площади Победы – старая осталась тоже. Мебель – не подошедшая Ходорковскому времен Александра I. Появилась и квартира в Лондоне, рядом с антикварным рынком Портобелло.

Но до этого был обстрел Верховного Совета, который я видел с Неопалимовского. Рывок на своем «чудище» с вылепленными из пластилина подкрылками (тот же Козинер подсунул «четвертые» «Жигули») на Советскую площадь, защищать в отряде «Сокол» демократию по призыву Гайдара от «танкового» марша со стороны МКАД. Через баррикады, составленные из театральных поломанных тумб и канцелярских столов из близлежащих офисов, продирались прохожие, женщины рвали колготки, падали, хаос был невообразимый – «святые девяностые» Наины Ельциной. Развернувшись на «чудище», в двенадцать ночи я умчался, чтобы никогда больше не участвовать ни в одном демократическом или ином сборище. Псевдодемократия рождена на лжи. Ложью, но без демократии и продолжается.

В семье же тоже наступил разлад. Конфликты, депрессии повторялись, загулы учащались. В результате я остался один в четырехкомнатной квартире со всеми своими шедеврами и антикварной меблировкой, семья жила на Кутузовском, правда, среди мебели из карельской березы с несколькими уникальными полотнами. Падать было значительно тяжелее, чем подниматься. Мне уже исполнилось пятьдесят лет.

В самом конце 1995 года Магидс умер от «тяжелой и непродолжительной болезни», до того его властная жена от того же. Поговаривали, что источником заражения был мраморный барельеф XVI века, выкопанный на каком-то кладбище Европы, висевший над изголовьем кровати Магидсов. Незадолго до смерти В. Е. женился на нашей бухгалтерше, моложе его на тридцать лет. Бракосочетание состоялось в больничной палате. Все картины, драгоценности, восточные раритеты и прочее достались новоиспеченной вдове, кроме того, что было еще похищено и неуловимым путем оказалось на аукционе в Великобритании. На вырученные средства Магидс хотел купить в Лондоне постоянное жилье. Не успел. Вдова пристроила наиболее ценное в «Менатеп». Ни с ней, ни с Ходорковским и Сурковым я более не встречался.

Завершая эту «возрожденческую» эпопею, припоминаю историю, рассказанную Магидсом с необыкновенным для него волнением. Суть ее в следующем. Как-то он был приглашен в кабинет Ходорковского. В то же время туда зашел в спешке некто и сообщил, что в какую-то из очередных финансовых затей «Менатепа» вмешались «солнцевские» – той самой знаменитой бандитской группировки. Не отрывая взгляда от разложенных на столе бумаг, тихим голосом Ходорковский сказал: «А что, у вас нет двух автобусов бойцов?» Разговор был закончен. Магидс мне жаловался, что не хотел быть свидетелем этого разговора. «Я один раз уже сидел, второй не хочется», – с грустью добавил он. Я ему верил.

Несмотря на семейные конфликты, мое неадекватное поведение, лондонскую квартиру надо было обживать. Появилась она с целью прежде всего обучать младших, Костю и Катю, в Великобритании. С Игорем было более или менее ясно – либо Училище 1905 года, либо театральное (мой путь в свое время), куда он и готовился Володей Гейдором, нередко помогавшим Костаки. Игорь поступил в оба заведения, но выбрал 1905 года. Младшие должны были быть под присмотром Марины в Лондоне.

Отучившись два летних сезона в Рединге, и Костя и Катя поступили в МГУ – не Оксфорд, но для них оказалось лучше. Лондонская квартира стала плацдармом моего «завоевания» Англии. Когда я еще служил в Фонде культуры, глава восточноевропейского отдела «Сотбис» Питер Баткин как-то сказал, что вот скоро вы, русские коллекционеры, сможете продавать свои работы на аукционах «Сотбис» и «Кристис». Сам Питер был колоритной фигурой. Толстенький, небольшого роста, дорого, но экстравагантно одетый: черные лаковые ботинки с белым верхом, бабочка «в горошек», значок почетного чекиста времен ОГПУ в петлице и любезная, словно приклеенная улыбка, – он был «кадровый боец» «Сотбис». Но в одном ошибся. С 1991 года мы не продавали, а стали покупать работы на лондонских и нью-йоркских аукционах.

Однажды мы с Д. В. Сарабьяновым приехали в «Сотбис» на предаукционный осмотр и увидели ряд фальшивок. Одну из них, гуашь якобы Л. Поповой, я не просто хорошо знал. Когда-то я ее исполнил в подарок безо всякого намека на знаменитую авангардистку, современной голландской бархатистой гуашью, без подписи какой-либо, на современной ткани какого-то архитектурного чертежа. Работа «зависелась» в чулане, спасибо, что ее увидел некто Гарик и выменял на пастель пятидесятых годов. Собственно, об этом я и рассказал и Сарабьянову, и Баткину. Питер, отведя нас в сторону, вежливо объяснил, что, во-первых, работа уже в каталоге и, сняв ее с торгов, фирма понесет убытки, во-вторых, мы находимся в Лондоне за счет фирмы, а в-третьих, стоит ли беспокоиться о всяких пустяках. Мой «шедевр» был продан за сумму свыше 30 тысяч фунтов, что по тогдашнему курсу и включая налог составило около 70 тысяч долларов. Я «отомстил» Питеру и вскоре же опубликовал эту историю. С Питера все было как с гуся вода – интересы корпорации важнее. С таким подходом я встречался неоднократно и позднее.

Ни на одном аукционе Великобритании не было и нет штатных экспертов по русскому искусству. Их сотрудники, часто квалифицированные, такие как А. Тизенгаузен («Кристис»), Джон Боулт и И. Самарин (ранее в «Сотбис»), Дарья Христова («Бонхамс»), специалисты в своем деле, но большинство лишь «узкие» практики и, что греха таить, часто недобросовестные, не одаренные чутьем на подлинник.

С начала девяностых годов началась моя активная «дилерская» практика как для своей коллекции, так и «по заказу». «Битовал» я от Токио до Нью-Йорка, от Стокгольма до Мельбурна. Происходило это регулярно через в основном «заочные» биты. Тогда-то я и познакомился с Авдеевым, Таранцевым, руководителями или президентами «Инкомбанка», «Автовазбанка», главой «Лукойла» Алекперовым и, главное, Виктором Михайловичем Федотовым, вице-президентом компании. С ним мы постоянно встречались с 1996 года и в Москве, и в Лондоне.

Весну и лето 1995 года, когда стало ясно, что лучшее решение проблемы учебы детей связано с приобретением жилья в Лондоне, я занимался просмотром предлагаемых мне риелторами квартир. До того Марина наводила справки о школах, методах обучения, особенностях образования в Англии. Считая своей важнейшей жизненной задачей заботу о детях, подходила она к решению связанных с ними проблем обстоятельно и настойчиво.

Первая квартира, которую я смотрел, была недалеко от Портобелло, всемирно известного антикварного рынка на тихой и комфортабельной Сент-Квентин-авеню. Без движения автобусов, лишь редкие авто, но и станция метро, и автобусные остановки – все рядом. Домик викторианского стиля, по-нашему второй этаж, три комнаты (или «ту бедрум» по-аглицки) – то есть гостиная с камином, немаленький балкон, две спальни и крохотная кухня без окон, совмещенная с туалетом ванная и малюсенькая прихожая, итого чуть более 60 квадратных метров. Не густо. Пришлось посмотреть еще девять вариантов, но то полуподвальных, то шумных, то просто несимпатичных. Остановились на первом.

Перебросил всеми правдами и неправдами деньги в лондонский банк «Барклай» – тогда счета для иностранцев легко открывались, были бы деньги, а у меня из-за неприятности с кражей экспоната из моей коллекции на выставке «100 лет русского искусства» в Саутгемптоне уже был свой счет, да и экспертная работа на аукционах «Филлипс», «Сотбис» и «Кристис» его пополняла. В сентябре, полностью рассчитавшись за квартиру почти 120 тысяч фунтов плюс небольшие издержки, мы уже вознамерились поселиться на Сент-Квентин, 56 С. В опустелой квартире стоял один белый стул. Ели мы из пластиковой упаковки, спали на паласе, покрывавшем всю площадь гостиной. Но нам было хорошо. Не скрою, я был горд содеянным. Вряд ли моя баба Люба или Оля смогли бы это представить. Моя мама и до конца мне не верила, когда я говорил ей, собираясь в очередную английскую поездку: «Домой еду, в Лондон». Она отмахивалась рукой и постоянно повторяла: «Всегда ты, Валерка, что-то выдумываешь». В лондонской квартире она не была ни разу, как и за границей вообще. Папа был один раз уже в двухтысячные годы. Брату не удалось – рано погиб.

Квартира меня полностью устраивала и для ведения так называемого «бизнеса», хранения купленного антиквариата – и своего, и моих заказчиков, – и для отдыха, писания стихов и нечастых развлечений. Марина, проучившись на курсах английского языка в Лондоне, кажется два сезона, вскоре к ней охладела. Для меня же Лондон стал второй родиной. Начиная с 1989 года я бывал в нем постоянно, знал центр и окрестности, побывал во множестве городов и местечек. Вместе с Мариной мы были и в Шотландии, и Уэльсе (не были в Ирландии). Я обходил десятки раз все лондонские музеи, не наполненные, а набитые произведениями искусства, подчас высочайшего класса. Национальная галерея, музей института Курто, Собрание Уоллеса, Тейт Бритиш, Тейт Модерн, Музей Виктории и Альберта стали мне настолько же близки, как Третьяковка, Русский музей или Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Сколько я всего там познал, чем восторгался, сколько в парках и садах Лондона, Оксфорда, Кембриджа написано сотен стихов, мне трудно и описать. В 2017 году квартира была продана. Она исчерпала смысл, который я ей придавал. Дети перестали туда ездить. Дела мои «антикварно-картинные» свернулись. Средств на жизнь московскую стало не хватать. Но это было гораздо позднее, а с 1995 по 2016 год Лондон невольно стал моей второй родиной.

Жилище мое в Лондоне располагалось возле двух примечательных мест – Ноттинг-Хилла и Портобелло Маркета. Первое сосредоточивало богему – вспомним одноименный фильм. Второе – антикварный всемирно известный рынок. Когда-то он действительно был клондайком для антикваров и коллекционеров, в мое же время – большим блошиным рынком, зрелищным, перенасыщенным всякой мишурой, имитацией, но найти в нем шедевр задаром было делом бесполезным. «Туристский» вариант, в отличие от Кемпдена и Бермондси.

Однажды я, правда, купил там задешево этюд К. Маковского, потом повезло с витражом XIX века – распродавались из церквей, отданных под магазины и кафе. Любил я, как многие бездельники, пошляться по его лавкам – и снаружи, и внутри, и даже в подвалах. Недорогая ювелирка, крайне дешевое английское серебро оправдывали любопытство. Но для «глазения» там было все – от окаменелостей и археологии до подделок модного бренда, от секир и арбалетов до автоматов и ружей Второй мировой войны, от старинного китайского фарфора или греко-римской классики до таких же фальшивых уличных вывесок начала XX века. Весело и сердито, как говорили наши бабушки.

Кроме квартиры в Лондоне, которая была у меня в течение двадцати одного года, в то же время по настоянию Марины для семейного отдыха у нас появился «таймшер» между Малагой и Марбельей, в скромном «Оазис-клубе». Обычно мы отдыхали там в июле-августе две-три недели. Все полюбили это место, не светское, спокойное и недорогое. Готовили сами, иногда ужинали в ресторане – цены в Испании даже на побережье Андалузии были несравненно ниже общеевропейских. Нередко на арендованной машине выезжали в Кордову, Севилью, Гранаду и даже Ронду и Мадрид. Дороги в Испании только выстроили, в 1990 году, когда я первый раз организовал от Фонда там выставку, ничего этого не было. Скорость 170 километров в час была не диковинной.

В Мадриде мы любили музей Прадо и особенно восхищались испанской живописью. Эль Греко, Веласкес, Гойя – как они были представлены. Дети младшие разделяли наше увлечение. Моим же самым любимым произведением стало «Снятие с креста» Рогира ван дер Вейдена, младшего современника братьев ван Эйков. В нашем Эрмитаже есть его одна работа «Святой Лука, рисующий Мадонну». Ради «Снятия с креста» я мог отправиться в шесть тридцать в путь из Малаги, преодолеть шесть часов дороги, пробыть день в Прадо и вернуться в половине двенадцатого ночи в «Оазис». Так было не раз, и это произведение остается до сих пор мною самым любимым.

Лондон тоже радовал музеями: Национальная галерея, Ройал Академи, Тейт Бритиш, Собрание Уоллеса, затем и Тейт Модерн, и Виктория Альберт, и, конечно, Институт Курто, в коллекции которого, среди десятков работ импрессионистов и постимпрессионистов, фовистов, Пикассо, Дерена и Брака, «наших» Кандинского, Явленского, наиболее высоко ценимого мною из отечественных авангардистов Ларионова находилось чудо – «Бар в Фоли-Бержер» Эдуарда Мане. Ни у Щукина, ни у Морозова не хватило чутья купить этот шедевр для своей коллекции, когда его привезли в Москву на выставку в девяностые годы, и вполне можно было украсить их коллекции, на мой взгляд, лучшей работой XIX века, лучшей среди лучших. Конец эпохи нового времени, начало неведомого. Среди моих трех тысяч стихов я написал о ней, видимо, лучший.

Стихи я писал с 1989 года везде, где бывал, и перечислять страны и города – пустое бахвальство для одних и бессмыслица для других. Может, кто и знает Шербур или Ушуаю, на другом конце света, крайний город на юге, дальше – Антарктида. Писал я и в разное время года, и в разное время суток. Наиболее, как говорят, удавшийся мне цикл о художниках – от Рогира ван дер Вейдена до Клее, от Федотова и Перова до Малевича и Ларионова, и, конечно, стихи, посвященные «шестидесятникам». Второй цикл, который лирически выстрадан, это стихи о любимом моем парке в центре Лондона – «Киото Гарден» (я ведь тоже в парке родился). Написал я о нем более сотни стихов, и изданная книжечка, включающая меньше половины из них, стала мною же и наиболее хорошо оформленной.

Мой любимый сад «Киото Гарден» располагался внутри Холланд-парка, названного не в честь Голландии, а по имени его основателя. Японский «Киото Гарден» был подарен от столицы Токио столице Лондону и устроен как древний, с каменными божницами и курильницами, водопадом, карпами всех расцветок, низкорослыми соснами, бамбуком и, конечно, сакурами. Он стал для меня реальным символом мистической красоты мира, его совершенства, спасал от уныния и депрессий.

Сады и парки Лондона, Великобритании – это особая среда многовекового труда и священнодействия. Сент-Джеймс-парк – самый старинный и аристократический, с изумительной грации черными и белыми лебедями; разгульный Гайд-парк с аттракционами и рок-концертами, толпами гуляющих, но белками и кроликами, Кью-гарденс с экзотическими растениями, огромный Ричмонд-парк, ранее являвшийся охотничьими королевскими угодьями и теперь, до наших дней, населенный оленями и лосями; регулярный парк в Хэмптон-корте, резиденции Генриха VIII. Кстати о последнем. Когда я впервые – а это было почти тридцать лет назад – туда попал, то был удивлен не великолепием дворца, принадлежавшего ранее Томасу Уолси, лорд-казначею Генриха VIII, умершему в заточении – нечего было дразнить Генриха пятисоткомнатным прибежищем. Огромная кухня, достроенная самим Генрихом, вместе с капеллой и Большим залом, удивляла примитивностью обстановки, грубостью очага, убогостью оловянной посуды – ну куда там до изобилия Ивана Грозного на кремлевских пирах, золота да серебра, роскоши заморской парчи и буйства орнамента. К сожалению, последующее разорение Руси опричниной и Смутным временем отбросило нас на несколько веков назад.

Кстати, там, как и во многих «туристских» местах, что-то не писалось. Как в живописи не люблю «видовые» описания, будь это Воробьев, Горбатов или Кравченко, так и во многих стихах они не будят интерес, а наводят скуку. Начиная с середины девяностых стихосложение стало способом существования. Оно шло исподволь, без внешнего усилия. При моей все-таки болезненной психике, частых депрессиях стихи спасали от кажущейся мне или наступавшей беспросветности, чрезмерного напряжения, общения с людьми, от которых зависела работа, – нет, не достаток, блага и прочее, это я добился сам при советской власти, – а возможность заниматься выставками из частных коллекций, Клубом, вскоре возникшим обновленно.

Та среда воротил и мелких спекулянтов, от которой я смог отряхнуться, только уйдя из «Нового Эрмитажа», порой доводила меня до отчаянья, полного неуважения к себе. Приходилось встречаться и вступать в контакты и с теми, кого было непонятно как носит земля.

С начала девяностых годов коллекционирование в форме приобретательства стало настолько прибыльным, что потянулась вся «спекулянтская рать» – мелкая, крупная и мельчайшая. Банкиры, финансовые воротилы, менеджеры, госчиновники, спортсмены, содержательницы борделей, гостиничные воры, аферисты. Дилерская, а по-простому спекулянтская масса любителей легкой наживы росла – еще бы, годовой процент прибыли превышал все мыслимые и немыслимые вплоть до 2008 года, напоминая психоз с «голландскими тюльпанами». Сколько здесь и заработали «дошлые», и потеряли несведущие – не угадать. Сколько возросло на этом состояний и выстрадано трагедий, иногда с кровавым исходом. Но это уже тема отдельная и меня не интересующая. Видимо, за годы своего полувекового собирательства я узнал слишком многое о теневой стороне жизни, распространяться об этом не люблю, да и не привлекательна с годами она стала для меня.

Возвращаюсь к Федотову. Встретился я с ним благодаря «Арбатской находке», книжно-антикварному магазину, полностью перешедшему на полукриминальную торговлю антиквариатом. Там я сначала эпизодически, потом регулярно консультировал сначала прежнего владельца-букиниста, мало понимающего в «картинках». Неплохой парень, самоуверенный и излишне доверчивый – бывают же такие книжные спекулянты, – он скоро был смещен со своего директорства своим «подельником». Без выходного пособия. Поскольку сместивший его и до сих пор подельник других уже известных подельников, говорить о нем не буду. Виктор Михайлович приходил туда не только что-то приобретать как для себя, так и для «Лукойла», но и просто отдохнуть, встретиться в тишине с нужными людьми или просто друзьями, приятно провести время. Этому способствовала и обстановка: центр Москвы, уединенность на втором этаже, опека сотрудников, иные приятности времяпрепровождения.

Незаметно для себя, свободный от службы где бы то ни было, я вписался в эту компанию и оказался полезен своими знаниями, опытом и, вероятно, прошлым авторитетом. Стал я помогать и Федотову собирать предметы искусства, в какой-то степени переориентировав его от «салонного» на стоящее и уникальное.

В результате нашего общения сама собой возникла и выкристаллизовалась идея создать большое антикварное предприятие с выставочными залами, ювелирным отделом, салоном продажи картин и скульптуры и для пополнения коллекции самого Федотова и оказания услуг «Лукойлу». Меня эта идея более чем устраивала. Денег к тому времени я не зарабатывал, консультации мало что приносили, общения с перекупщиками я избегал, да и для поддержания авторитета среди коллекционеров, с которыми связи не оборвались, необходимы были более стабильный статус и, главное, место для организации выставок.

Подстегивало и то, что в 1996 году по просьбе коллекционеров и с незначительной помощью «олигарха» Смоленского через Марину Лошак я организовал новый Клуб коллекционеров и утвердил его юридический статус на свои средства. Нужны были штаб-квартира и выставочный зал. Так появился «Новый Эрмитаж» и для меня.

Прежде чем это произошло, надо было выдержать два года, чтобы приспособиться к новым условиям, новым людям. Далось это не без усилий и стрессов. Это были не те, кто сам приспосабливался к «новой» жизни, а кто кроил ее по своему образу и подобию, в угоду своим потребностям. Бесконечные «пивные» полдники с сальными анекдотами, мрачноватыми шутками, скабрезными историями, поездки за рубеж «погулять, попить» и новые, новые для меня люди: разбитные дельцы, бюрократы, искавшие подношений, их пресыщенные жены, длинноногие и тупоголовые любовницы, спившиеся «поставщики»-прихлебатели, как «холодные сапожники» таскавшие в «Арбатскую находку» диковинный товар или пустяковую картинку как «шедевр». Все это надо было выдержать, пропустить через глаза и уши, выудить ценное, на чем «Арбатская находка» (и другие не менее находчивые конторы) могли заработать, перепродав втридорога, обведя вокруг пальца иной раз и своих благодетелей. Это был морок, и не утешало, что не только мой личный. В теневую сторону попала часть страны и ее населения.

«Новый Эрмитаж» учреждался, по задумке как предприятие «на паях» с как бы пятью совладельцами. Доли их отличались неимоверно. У «основных» вкладчиков миллионы (долларов, естественно), у меня и у ставшего генеральным директором Рашида – менее ста тысяч. Сколько она составляла у наиболее ловкого из нас Задорожного, не скажу. Я «выплатил» свою долю картинами, поступившими к основному хозяину предприятия. Вскоре эта «дележка» была упразднена, и я по-честному получил свои деньги назад. Составляли они уже менее половины того, что бы стоили картины на этот момент.

Был расселен особняк площадью около тысячи квадратных метров в центре Москвы на Спиридоновке, реконструирован, достроен мансардой. Позднее оказалось, что за эти же деньги можно было в то время прикупить огромную усадьбу на Садовом кольце, бывшую когда-то собственностью князя Щербатова. Но «мое желание – мой закон».

Еще до окончания строительства «Нового Эрмитажа», который и сейчас под другой вывеской располагается между Музеем Алексея Толстого и домом, где когда-то на втором этаже была квартира А. Блока, я начал устраивать выставки на других территориях, но с грифом нашей организации. Сначала в ЦДХ в галерее «Элизиум», потом в Большом Манеже на Салонах и т. д. По стечению обстоятельств я стал одновременно и художественным директором галереи «Элизиум» и в течение семи месяцев отвечал в ней за устройство выставок. Правда, об этом в истории галереи не упоминается. Сидеть «на двух стульях», да еще выезжать за рубеж, участвовать в «тусовках» в «Арбатской находке» оказалось делом нелегким. Я выбрал «Новый Эрмитаж», и вскоре там началась своя жизнь, выставка за выставкой, вернисаж за вернисажем.

Первоначально меня угораздило кооперироваться после завершения строительства с неким В. Марьяжем и его спутницей. Ранее они занимались книгами: один – как мелкий спекулянт, другая была товароведом в магазине. Польстившись на их лесть, я согласился на сотрудничество. Тут и вспомнилось: «На дурака не нужен нож, ему немного подпоешь…» Ничего не понимая в изобразительном искусстве, они ловко затевали финансовые операции. Получилось, что пришлось платить «Новому Эрмитажу» арендную плату, для меня нелегкую. Пришлось снова продавать незначительные работы из своего собрания. Долго это продолжаться не могло, Марьяж ловко жульничал, я решил уходить. К чести Федотова, он предложил мне самостоятельно вести работу и позднее, в должности генерального директора и даже с зарплатой (до того «генеральных» было двое, один из них, однажды уже упомянутый, ушел через год после окончания стройки и создал на непонятные средства свою «империю).

Так вплоть до 2011 года я работал в «Новом Эрмитаже» (не путать с «Новым Эрмитажем I», сомнительной затеей Марьяжа) и одновременно был председателем правления Клуба коллекционеров изобразительного искусства. Вместе с моей бессменной спутницей Софьей Эфраимовной Черняк, она же сотрудник «Нового Эрмитажа», она же секретарь Клуба коллекционеров, мы за двенадцать лет провели свыше шестидесяти выставок. Были среди них курьезные, запомнившиеся необычной темой, типа «С утра выпил – день свободен», веселая с инсталляциями из мебели, столовых приборов, блюд, меню, бутылками-рюмками. «Все исключительно для подачи», как говорит прославленный вратарь Владислав Третьяк (не путать с обоими Третьяковыми – коллекционерами). Как картинки, лубки, так и сервировка – от XVII века до хрущевского пластмассового «модерна». Была «Лукавство, коварство, любовь» – жеманная и гламурная, от Петра Соколова до Кустодиева и Сорина. Но большинство выставок обладало уникальностью открытия – эпох, направлений, имен. Не перечислить всех, тут серия «Гении России» с буквально вытащенными из забвенья провинциальными, закавказскими, среднеазиатскими художниками, мастерами объединений «Маковец», «Круг», салонов «Золотого руна» и группы «Зорвед». Близкая серия «Забытые имена», и не одна или две, а по три – пять выставок в серии. «Премьера коллекции» представляла на стенах «Нового Эрмитажа» то, что еще никогда не показывалось на выставках, – от Брейгеля Бархатного, Лоренцо Коста до Рокотова и Левицкого, от неизвестных в России работ Шагала и Малевича до нехрестоматийных Дега и Мориса Дени, от Вазарели и Фонтана до Немухина и Булатова.

Словом, снова начались встречи коллекционеров, каталоги, пресса, телевидение. При всем внешнем успехе – коллекционеры привыкли и симпатизировали новому месту общения, зрителей хоть отбавляй (все к тому же и бесплатно), учредители довольны и не вмешивались в мои инициативы, интервью и обзоры были постоянны, я видел, что это уже были не «златые годы» Советского фонда культуры. И цель мелковата, и калибр не тот. Исчезли крупнейшие послевоенные коллекции вместе с уходом их владельцев. Причем за месяцы, не годы. Беспардонное разбазаривание наследников – ну наконец-то не «крохи», а настоящие деньги и все на них обеспечиваемое. «На корню» уходили контрабандой за рубеж собрания Санкт-Петербурга, столичной Москвы, провинциальных Киева и Одессы. Это обескровливало и выставочную жизнь, не только нашей галереи, и хотя в силу ее авторитета нам давали работы «новые коллекционеры», и прежде всего основной наш учредитель Федотов, из-за проблем ввоза-вывоза произведений искусства в Россию выставки «скучнели», хотя я умудрился сделать две из них за рубежом, в нашем посольстве в Лондоне, спасибо нашим британским соотечественникам.

В целом роль зарубежных галерей и коллекционеров, собиравших, а более продававших русское искусство, трудно оценить однозначно. Аннели Джуди и Гмуржинская, Нортон Додж, Людвиг и Нахамкин, Ротман и Ружников – это отдельная, пока мало освещенная тема.

Семья Гмуржинских в галерейной жизни и арт-бизнесе занимала особое место. Антонина Гмуржинская-старшая, несмотря на сомнительную репутацию и ее конфликт с семейством Боргере – коллекционеров русского искусства XX века и галерейщиков, считалась известной фигурой в нашей отечественной и зарубежной среде. Она в семидесятые годы бывала у нас в квартире на Кутузовском проспекте. Мне, тогда начинающему коллекционеру, это казалось лестным. Ее дочь Кристина, унаследовавшая коллекцию и профессию матери, обрастала двусмысленной славой. Энергичная, красивая в юности, она часто шла на сомнительные аферы. Переоценивая мою роль эксперта и знатока, стремясь установить плотные дружеские отношения, она бывала в галерее «Новый Эрмитаж».

Как-то неожиданно она пригласила меня погостить в ее швейцарской галерее. Дело было зимой, предполагалось катание на горных лыжах, целебный воздух, пансион и прочие удовольствия. Поскольку речь шла о коротком сроке пребывания, я согласился, хотя чувствовал какой-то подвох. Так оно и оказалось. Предшествовал ему инцидент застолья после «Синего концерта» (или «Синего безмолвия») Ива Кляйна на экране, где почти час за фортепьяно сидел, не извлекая из него ни одного звука, пианист. Я неожиданно увидел представителей семейства Чудновских. Сам Абрам Филиппович, к тому времени умерший, был, как мне кажется, вторым в ранге собирателей русской живописи первой трети XX века после Георгия Дионисовича Костаки. Впрочем, об этом я написал в книге «Коллекционеры». Что выторговывала из этой коллекции Гмуржинская, мне неведомо.

На следующий день она показала мне пачку работ художника Андрея Шапошникова (не путать с Борисом Васильевичем). Зная, по-видимому, что я был с ним давно и долго знаком, Кристина попросила подписать эту кипу листов. К приписываемому автору они никакого отношения не имели – чистые фальшивые импровизации в духе конструктивизма. Между тем сам Андрей Александрович, выученик ВХУТЕМАСа, далее декоративного кубизма не продвинулся. Я, естественно, отказался удостоверить фальшивки. «Дружба» с Гмуржинской закончилась.

Не состоялась она и с Н. И. Харджиевым, крупнейшим знатоком русского авангарда, хотя я и был с ним знаком. Николай Иванович Харджиев, литературовед, историк искусства авангарда, был общепризнанным эрудитом в этой области. Он с юности сумел общаться с главными фигурами этого победоносного движения, быть их биографом, историографом, заниматься хроникой их жизни. Он систематизировал материалы по русскому авангарду, расставил верные акценты в вехах его развития, правдами и неправдами собрал значительную и очень ценную коллекцию этих произведений. В шестидесятые годы в Гендриковом переулке, месте «жития» семейства Бриков и Маяковского, в тогда скромном мемориале Харджиев организовывал выставки с участием работ не только Татлина, Кандинского, Малевича, Матюшина, Шагала, но и забытых к тому времени мастеров: Бромирского, Чекрыгина, Поповой, Жегина, Пестель и др. На некоторых из них я бывал и даже осмеливался спорить с Николаем Ивановичем. Впрочем, как и он, я не преклонялся перед Родченко и Степановой, не считал Кандинского русским художником и не переоценивал второстепенных мастеров – последователей супрематизма, конструктивизма, аналитического искусства, группы «Зорвед».

Встречаясь с Харджиевым на выставках, крайне редко у Якова Евсеевича Рубинштейна, я и не мог предположить бесславный и трагический конец, подстерегший старость Николая Ивановича и его жены Чаги. Впрочем, это подробно и неоднократно описано и без меня. В доме его я не был, и каждый раз, перенося встречу, Харджиев ссылался на плохое самочувствие. Скорее всего, он настороженно относился к людям, прятался от них, особенно от новых коллекционеров.

Потеряв возможность создать Музей современного искусства в Москве – а это могло быть вполне воплотимо, мгновенно распознав все жульнические ухищрения «Менатепа», «Инкомбанка», «Дягилев-центра» и иже с ними, я постепенно разочаровывался и в «Новом Эрмитаже». Стрессы снимались традиционным для русского человека способом, и только позднее я понял, в какое отчаянное положение себя загонял.

Вообще, пускаться в воспоминания – дело рискованное, для меня опасное, но буду правдив. Все эти годы жизнь состояла как бы из двух слагаемых. Отброшу существенное, но не главное. Выставки, авторитет среди коллекционеров, искусствоведов, дружба с художниками, статьи об искусстве – и «новом», и «старом – в периодике, все более нараставшее число книг со стихами (теперь они подходили к тридцати, включая четырехтомник «Избранного»). К этому можно добавить счастливые дни и месяцы поездок с семьей, с Мариной за рубеж – от Скандинавии до мыса Горн, от Нью-Йорка до Токио. Все это одна сторона жизни. Другая – «темна вода в озерцах». Эта раздвоенность, «биполярность», как диагностировала вместе с врачами-невропатологами Марина, разрывала меня. Депрессия за депрессией, каждые полтора года, все тяжелее и непереносимее, со все более безобразными проявлениями, по поводу и без.

Марина спасала, как могла, но сил ее уже давно не хватало. Не спасало и стихосложение. Мы жили в разных квартирах, в разных пространствах, а по существу в разных мирах со все меньшими точками соприкосновения. Обеспечив семью немалым, я не обеспечил ее надежным будущим. Выросли дети, умерли родители – и мои, и Марины, разбрелись немногочисленные друзья. Рядом была Соня Черняк – помощник, незаменимый товарищ, любимица членов Клуба коллекционеров. Неподалеку жил Володя Немухин, мудрый друг, всегда готовый помочь. Были еще и те, общение с кем иной раз отвлекало от забот: Владик Головин, Юра Трусевич, Слава Калинин, Саша Гладков. Не спасал полюбившийся мне Лондон, и хотя его сады, парки, музеи я предпочитал многим другим, тем более мне становилось там одиноко. «Мои», дети, жена, перестали туда ездить. Постоянное участие в аукционах для Федотова стало обузой, особых доходов не приносило – видимо, ему казалось, достаточно свободы мне было в «Новом Эрмитаже».

В Лондоне я за все десятилетия не сошелся с британцами местными, кроме Никиты Лобанова, Джона Стюарта, Ивана Самарина и Джеймса Баттервика. Вокруг все более были русские эмигранты последней волны – народ сволочной, малообразованный, с массой заскоков и комплексов и по-мелочному нечестный. Язык среди них я так и не выучил, хотя сносно и бойко изъяснялся. Бытовые условия в квартире все ухудшались, требовался ремонт, верхняя соседка-американка ее периодически заливала, ночами что-то распевала под гитару, роняла тяжелые предметы. Английская домоправительница Мойра была человеком недобрым, безответственным. Однажды отдала случайным строителям дубликаты ключей от моей квартиры – для ремонта балкона. Зачем – никто не понял, и строители с ключами исчезли, адреса их у Мойры не оказалось. Квартира была забита «федотовским» серебром и картинами на миллионы.

Тогда-то после двадцатилетнего периодического пребывания в Лондоне я понял, что если англичанка глупа и заносчива, то никакая «гарна дивчина» из Жмеринки или Мариуполя с ней не сравнится в идиотизме. Поэтому всякие Терезы Мэй меня не удивляют. Поддерживая свое жилье, я начал уставать от этого, а потом и совсем забросил. Московский дом был в относительном порядке. Правда, площадь Победы была шумной, веселье не утихало и ночью, порой было опасно и выходить. Как-то на меня напали в три часа дня, разбили голову, пытаясь отобрать ключи от дорогого «лендкруизера». У нашего подъезда был застрелен человек. Машину все-таки украли, и полтора года она где-то каталась по России. Редкий случай, но нашлась, за немалую мзду мне ее возвратили, причем «отступные» брали все причастные к возврату – от оперативников до прокуратуры.

Потихоньку «разбухали от денег» новые знакомые, иные разорялись, уходили в небытие. В общем, начало двухтысячных было как у всех. Страна, ошалевшая от перемен, беспардонность властителей, бросавших ее из огня да в полымя, нищета одних и развращенность деньгами других, разврат и пьянство, от него к новому похмелью. Когда-то в юности середины шестидесятых я представлял себе двухтысячный год, и вот оно, мне уже пятьдесят пять. Тогда я думал, какая же это будет старость. Год наступил, старость только маячила. Пусть был я не прежний, выжимающий свыше ста десяти килограммов лежа, травмы давали о себе знать, бежать не мог не то что на восьмой этаж, а за троллейбусом не успевал. Нервы ни к черту, депрессии одна за другой. Друзья растеряны, одни «сотоварищи», многими из которых я тяготился. Не раз, просыпаясь после отчаянного возлияния накануне в раннее неурочное время, негодовал я на Создателя, почему он этой ночью не остановил мое сердце. Грех уныния? Не только. Болезнь и личная, и окружающего мира. Каждая депрессия вызывала настойчивое желание уйти из жизни, и попыток таких было немало. Не свершилось.

Дружба с художниками старшего поколения поддерживала. И Немухин, и Калинин прошли нелегкую жизненную школу, натерпелись от советской власти, не уживались с заграничной. Володя долго жил в Германии, Слава «на два дома» – полгода в Лос-Анджелесе, полгода в Прилуках, где у Володи была часть загородного дома и мастерская. У Немухина под Дюссельдорфом мы были и с детьми, а в Германии я бывал нередко с выставками Минкульта. В Америке был два раза, больше не хотел – «не моя» страна. В дальнейшем здесь поселилась Катя с семьей, сначала в Сан-Франциско, потом в Лос-Анджелесе. Я к ним не ездил, надеюсь, когда-нибудь вернутся. Я знаю цену зарубежному гостеприимству.

Что до Америки, то первый раз я был там в 1992 году, делая выставку на Лонг-Айленде «старого» и «нового» авангарда – последнего, впрочем, и не было, тупая выдумка Гробмана, поддержанная малограмотными «собирателями». Те, кто родился в войну или непосредственно после, не поддавались обаянию «штатников». Это были враги, шмотки их были интересны более старшим нашим соплеменникам, и только джаз привлекал нас, молодых, да и то до поры, пока не появились английские суперансамбли «рока». Америка для меня была сборищем сброда без национальности, которая из огрызков и объедков европейской цивилизации генно-модифицированным способом создала немыслимое изобилие путем отъема и эксплуатации, но так и осталась ярко-привлекательной «зеленой» помойкой.

Те, с кем я сталкивался по профессии, специализации, были удивительно «дремучи» в вопросах не только российской, европейской, но и отечественной американской культуры. В нью-йоркской библиотеке, где мы были в первый визит от Фонда культуры, главного специалиста по Серебряному веку в России я попросил показать известную мне, но не изданную тогда в СССР книгу князя Щербатова «Художники ушедшей России». Но тот ничего не знал ни об этой книге, ни о предприятии князя – «Салоне современного искусства».

Второй раз в США я был на выставке Шагала. Жара была немыслимая, влажно и очень тревожно. Это был 2001 год. Ночью мне в гостиницу дозвонилась Марина и сказала, что умерла мама. За год до этого трагически погиб брат. На похороны я успел.

В нелегкое это время Немухин оставался близким и внимательным другом. Встречались мы и с Эдиком Штейнбергом, Димой Плавинским. Ближе сошлись с Женей Бачуриным и Толей Брусиловским. Тонкий лирик, Женя был насторожен и недоверчив к людям, но, поверив в их добрые намерения, оставался хорошим товарищем. Мне нравились его стихи, на мои не похожие, некрикливые, задушевные и по-хорошему гражданственные одновременно. Брусиловский неистощим был на выдумку. Человек светский, он был знаком с теми, о ком можно читать в гламурных журналах, но никогда их не переоценивал, был абсолютно независим в суждениях, ни перед кем не пасовал. Наезжая в Москву из Германии, он привозил всегда кучу новостей и так остро их комментировал, что было не всегда ясно, зачем он уехал. Его «боди-арт» в России и ювелирная «порнушка» были ироничны и изысканны. В «Новом Эрмитаже» мы с ним провели выставку «Пантеон андеграунда». Его проникновенные и мастерски крупные – в плакат размером – фотографии «шестидесятников» сопровождали их работы преимущественно из нашей коллекции. Увы, из тридцати участников ровно половины уже в этом мире не было.

Не стало Бориса Свешникова, у которого мы неоднократно собирались на Пасху и другие праздники, Дмитрия Краснопевцева, алхимика древностей, интеллектуала, книгочея. Не было Николая Вечтомова с его привязанностью к Куинджи и тягой к другим мирам. Вскоре не будет заядлого рыболова и эпистолярного партнера Малевича Эдика Штейнберга – я говорю только о тех, с кем был в дружеских отношениях.

О Свешникове я издал свою монографию, Немухину, Вейсбергу, Шварцману, Калинину, Плавинскому, Рабину, Штейнбергу, Яковлеву и многим другим посвятил стихи. Написал статьи о творчестве Зверева и Яковлева, но не смог, сколь меня ни просили, написать что-то «серьезное» о самом близком друге Володе Немухине, боясь неточностей в «сокровенном», хотя и до сих пор мысленно с ним беседую, читаю давние записи разговоров, отмечаю годовщины рождений и «ухода».

В «Новом Эрмитаже» по делу и без бывали и новые «властители дум». Наиболее знающий из них не только свое финансово-административное дело, но и истовый коллекционер Петр Авен. К Федотову заглядывал и Собянин, члены Думы, городские власти, «олигархи» образованные и не очень, велеречивые и косноязычные, общительные и заносчивые. Общего языка с большинством из них я не находил, откровенно тяготился их визитами. Незаурядные психологи, они это чувствовали и быстро отставали.

Довелось мне повторно встретиться с Андреем Вознесенским. Первое знакомство состоялось еще в «Мелодии», когда я готовил оформление пластинки «Оратория» на стихи Вознесенского, музыка Щедрина. Вознесенский предлагал сделать выставку поэтически-графических коллекций. Как-то трубочкой вытягивая полные губы, он «трубчато» произносил отдельные слова, приглядываясь к впечатлению на них собеседника. Я бывал и на даче, где он показывал кое-что из личной коллекции подаренных работ. Я не мог гарантировать автору коллажей коммерческий успех. С тем и расстались.

В начале 2003 года случилась неожиданная, но закономерная катастрофа в моих делах по своей вине. Следствием стала одна из самых жестоких депрессий, почти полугодовая, до середины июня, безнадежное отчаяние, четыре больницы одна за другой. И опять помощь Марины вытянула меня из небытия. В середине сентября она увезла меня в Испанию в наше «прибежище», а в декабре мы грелись в Таиланде, как и на следующий год. Этого «запаса» хватило на два года. Мне уже было неинтересно в «Новом Эрмитаже», и с целью как-то выбраться из этой среды я, не бросая в нем работу, открыл вместе с Ларисой Вадько, женой Хайнца, моего друга, новую галерею на Староконюшенном.

За полтора года существования она кроме огорчений ничего нам не принесла – торговля не оказалась нашим предназначением. Подспудно в годы, когда я как бы «набирал вес», занимаясь и творческой работой, и зарабатыванием по тем временам немалых денег, занятие торговлей считалось делом низменным. «Торгаш» было обидным прозвищем, чем-то унизительным. С девяностых годов все переменилось, общество потребления основывалось на торговле, прибыли за чужой счет, любой ценой. Но это тяготило меня и в «Новом Эрмитаже», где, не скрою, нечастые случайные «гешефты» были фантастические – деньги в те годы толстосумы отсчитывали не десятками, а сотнями тысяч долларов, сорили ими и по делу, и по тщеславию. Сколько взросло на этих деньгах «антикваров», не сосчитать, галереи и магазинчики росли как опята. Немалые доходы приносила и полулегальная «добыча» на зарубежных аукционах. По заявкам мелких и крупных «олигархов» дилеры покупали там антиквариат, получая 3–7% от стоимости «товара», или ввозили для себя якобы для атрибуции или на реставрацию, а фактически для «загона». Никто, по сути, это не контролировал.

Курьезный случай приведу и свой. Чтобы получить налоговый возврат, надо было ввезти «товар» в Россию, отметив на двух таможнях – зарубежной (что главное) и отечественной. Потом бы мог его снова вывезти, «обогащенный» частью УЛТа. И вот по документам, оформленным на работу Дж. Беллини «Богоматерь с младенцем» – художника венецианского возрождения, я ввозил портрет молодой женщины работы русского экспрессиониста XX века Бориса Григорьева – так вышло из-за путаницы в бумагах. Английский таможенник недоверчиво косился на женский портрет – где же Богоматерь, но главное, где младенец – не было, хоть ты разорвись. Об этом он, собственно, настойчиво меня допытывал. Ничтоже сумняшеся, я объяснил, что он в животе девы и только и ждет своего появления. Услышав это странное объяснение и не совсем ему поверив, таможенник спросил, а что это за такой прием, на что услышал – это футуризм, футуристы, тут я разразился целой речью с примерами, и не такое придумывали. Ошеломленный таможенник пропустил работу Беллини-футуриста, утвердив ее вывоз. Бывали и другие фокусы других дилеров, всех и не перечислить. И это проделывалось ежемесячно, из разных концов света натаскивая в Россию и стоящее, и хлам.

Бесследно и эта нервотрепка, и иные озабоченности не проходили. Тяжелая депрессия схватила меня в 20062007 годах. Тогда готовилась выставка нашего собрания в Музее личных коллекций ГМИИ им. А. С. Пушкина. 119 работ – живопись, графика, скульптура, декоративноприкладное искусство, лучшая «треть» нашего собрания за более чем тридцатилетний срок собирательства. Готовили мы ее вместе с Н. Б. Автономовой и А. Г. Лукановой. Я уже заболевал, сумел составить только каталожную часть; каталог печатали за наш счет, все остальное выпало на Марину, в том числе и частично продажа фарфора для оплаты издания каталога. Я лежал в больницах, потом долечивался дома. Каталог вышел с многочисленными ошибками по вине издателя, но яркий, красочный и давно стал библиографической редкостью. В самые последние дни работы выставки, сумев слетать в Лондон, я «пришел в норму», прочитал лекции в музее, а затем состоялась телепередача о нашей выставке с И. А. Антоновой на сорок пять минут, с разговором об истории коллекционирования в России, СССР и о послевоенном собирательстве. В результате проведения выставки в течение трех с половиной месяцев, нашего дара музею работы Каррьер-Беллеза (крупной пастели на ткани, стилистически близкой к Дега) наши имена оказались на мраморной доске дарителей в ГМИИ.

Перестав после этих событий непосредственно обеспечивать своего «шефа» шедеврами – да ему это уже было и не нужно, коллекция переросла все мыслимые пределы, – я по инерции еще работал в «Новом Эрмитаже», сделал ряд выставок в серии «Премьера коллекций», ездил с выставками Минкульта по странам мира, иногда предоставляя это право домочадцам, постоянно навещал Лондон. Там я отдыхал душой, там были любимые картины Ван Эйков, Рогира ван дер Вейдена, Мемлинга, Беллини, Э. Мане, Сезанна, Сера. Там писалось много стихов о «Киото Гардене», японском садике в Холланд-парке.

Книги стихов стали выходить одна за другой, мне предложили вступить в Союз литераторов России, где числились Бродский, Мамлеев, Кедров и др., даже старший брат Чубайса. «Контора» оказалась никчемной, и хотя в сборниках «Словесность» регулярно печатались мои стихи и присваивались в дипломах звания «выдающийся деятель культуры», я ушел из этого заведения, хлопнув дверью в очередной раз, но выпустив до того четырехтомник «Избранного». Когда-то я так же прекратил сотрудничество с телестудиями, написав сценарии четырех фильмов, где стал не только автором, но и ведущим. Это были фильмы о «Бубновом валете», М. Ларионове и Н. Гончаровой, о С. Судейкине, а также И. Крамском. Вспоминаю, что задолго до этого вышел шестисерийный фильм «Авангард России» по моему же сценарию, первый подобного рода режиссера Федосеева, но он уже давно не показывается.

Марина, обеспокоенная моим состоянием, разбойным нападением на автомобиль, с целью обновляющих перемен и спокойствия решила сменить наше жилье на площади Победы, где она редко бывала, на более безопасное и комфортабельное. Так, с большими сложностями, частичной продажей работ из основной части коллекции, переделками и «перекройками» у нас появилось жилье в «Золотых ключах II» на углу Мосфильмовской и Минской улиц. «Новый Эрмитаж» заканчивался, совладельцы менялись ролями, Федотову он был уже не нужен. С новым «хозяином» я был знаком с момента основания предприятия, столковаться не только не мог, но и не хотел. Слова доброго о нем не скажу. Здание существует и по сю пору. Говорят, в его владении. Чем там он занимается, не знаю.

Вместе с моим уходом закончил существование и Клуб коллекционеров изобразительного искусства, мой второй клуб. Он давал опору московскому собирательству. Появившееся обилие новоявленных объединений, часто только на бумаге, фиктивных, ничего нового не прибавило, я же решил никогда более в подобного рода инициативах не участвовать по «выслуге лет». То, что сделано на Спиридоновке, а особенно в СФК-РФК, повторено быть не может и, как бы ни было замалчиваемо музеями, ждет своего исследователя.

Я зря надеялся на некоторое продолжение деятельности Клуба уже вне Спиридоновки. Взявшийся за это Э. Галеев скоро остыл и занимается своими персональными идеями. Я же основал свою личную галерею «ДВА» – она стала второй после Староконюшенного и переводилась по аббревиатуре моих инициалов. Совпало. Афишу к ней оформил старший сын Игорь.

Выйдя «на пенсию», я не ушел на покой. У коллекционеров, художников, поэтов этого не бывает. Дети были женаты и замужем. Марина занималась внуками. Иногда, если не было тяжелых ссор, мы путешествовали и по стране, и за рубежом. Это были лучшие дни совместной жизни, чаще рядом, иногда вместе.

Все это отражалось в лирике моих стихов. Книга за книгой. Сейчас их сорок. Я не владею компьютером, не рассылаю стихи в компьютерные средства связи. С одной стороны, сказывается консерватизм моих предков, особенно мамы. С другой – самоуверенность, что дорогу они к читателю «пробьют» и без посторонней помощи. Иногда меня просят почитать их в галереях, библиотеках, даже в музеях. Иду на это неохотно. Не сотрудничаю ни с какими периодическими изданиями.

Мои друзья-художники ценили более стихи, написанные о них, считая, что порой их поиски понятнее по моим стихам. К сожалению, все чаще они выходят посмертно. Все они старше меня на десять-двадцать лет. Уходят, как ушло и поколение друзей-коллекционеров – те были еще в два раза старше. Многим обязанный и тем и другим, я сохраняю память о них в книгах, статьях, выставках и стихах. Часто пишу и о художниках прошлого. Только что вышел томик в пятьдесят стихов только о художниках прошлого и настоящего, зарубежных и отечественных. Это стихи не только о своих предпочтениях, но познание их творчества новым способом, через метафору, слог, рифму, созвучие. Стихотворчество в какой-то момент возместило мне утраченное общение как с теми, кто ушел в «иные миры», так и с теми, с кем я безвозвратно, категорически расстался. Я уставал от этих приставал, эксплуатировавших мое «знаточество» в коллекционировании, от поверхностных болтунов, «прилипал». К сожалению, оказалось, что друзей почти и нет, самые близкие из них были Володя Немухин и Софья Эфраимовна Черняк. С ними можно было говорить о многом: об искусстве, литературе, музыке, обсуждать текущие события, негодовать по поводу бесцеремонности власть имущих, делиться личными невзгодами.

Должен признаться, хотя я не раз в трудных минутах обращался к священникам и, уверен, они помогали мне выйти из кризисов депрессии, уныния, а порой и более тяжких размышлений, я не считаю себя истинно верующим. И хотя стараюсь ходить в церковь на службы, читаю каждый день молитвы – и пробуждаясь, и ложась спать, – я не могу привыкнуть к «старушечьей» церкви и с сомнением отношусь к разговорчивым ее служителям, особенно когда они рассуждают и дают наставления на телевидении. Я вспоминаю кроткую веру Варвары Тихоновны Зоновой-Жегиной, жены Льва Федоровича Жегина, потерявшей сына, все время беспокоившейся о судьбе мужа, находящегося под подозрением власти и постоянно ждавшего ареста. Уже смертельно больная, она никогда не жаловалась ни на судьбу, ни на болезнь, молча и безропотно терпела боли и тихо молилась. Так же мужественно вела себя и неверующая Софья Евгеньевна Пестель, дочь бывшей «авангардистки» Веры Ефремовны, отдаленные потомки декабриста Пестеля.

Ох ты воля, воля вольная

Вспоминаю, что мы, когда еще жили вместе на Кутузовском, иногда, ближе к закату, прогуливались с детьми, то возя в коляске, то держа их, подросших, за ручки, а иногда и одни, вдвоем, по частью асфальтированной, частью разбитой грунтовой дорожке «яром» над Москвой-рекой, по высокому гребню. На той низкой, противоположной стороне дымилось тогда производство цементного завода, там, где теперь Сити. На отмели, у снесенного еврейского кладбища нашей стороны, над которым безобразничала булгаковская Маргарита, еще были раскиданы обломки церкви. По дорожке, скапливаясь по трое и расходясь, одичало ползли странные человекоподобные существа, переселенные из Дома на набережной или иных «хоромин» в отстойники наших цековских домов.

Если было не слишком жарко, бродили они в одинаковых каракулевых шапках, унылые, бесцветные, какие-то свалявшиеся, как прошлогоднее перекати-поле. С каждым сезоном все более пригибаясь к земле, исчезая под шапками, они, видимо, врастали в нее, оказываясь где-то на Троекуровском кладбище. Это были бывшие ответственные работники, чекисты, министры или их замы, секретари или завотделами со Старой площади.

После ухода с работы мне не довелось стать на них похожим. К этому времени за мной в коллекционерской и журналистской среде незаслуженно закрепляется звание патриарха. Лестно, но несправедливо. Только ушел из жизни в 2010 году Игорь Санович, ас собирательства; еще был жив приближавшийся к девяностолетию Слава Манухин, в молодости виртуозный художник-график, вровень с именитыми, впоследствии стилист, способный изготовить «шедевр» от Дюрера до Кандинского; где-то затаился скучнейший Борис Андреевич Денисов, собиратель не крупный, но с шестидесятилетним стажем; активно собирал свою странную коллекцию Сергей Григорьянц, тоже с шестидесятых годов. А еще всего на год моложе меня Перченко, сменивший несколько направлений коллекционирования и экспонировавший их в лучших российских, и не только, музеях; Юра Игнатьев, Женя Нутович, оставались еще и другие опытные коллекционеры. Может быть, главное, что отличало меня от них, заключалось в том, что по стечению обстоятельств и склонностям к лидерству я с середины восьмидесятых годов и на протяжении четверти века считал себя ответственным за состояние отечественного собирательства, изучал его, рассказывал о его истории, собирал литературу, но, что важнее, организовывал выставки, продолжая в расширенном виде начинания Власова, Костина, Рубинштейна, Ямщикова, и взял на себя смелость фактически руководить двумя Клубами коллекционеров. Около двухсот выставок за двадцать пять лет – это нелегко. И никаких особых отличий кроме упомянутой курьезной медали ВДНХ, медали им. П. Третьякова – общественных наград, а в 73 года звание почетного академика Российской академии художеств. Главное, на что я рассчитывал, – благодарность коллекционеров, музеев, зрителей.

В 2010 году, накануне ухода из «Нового Эрмитажа», меня снова настигла депрессия. Опять врачи, больницы, терзания. В 2011 году после полутора лет тягостной «невнятицы» умирает отец в возрасте девяноста лет. Последние его годы мы с Мариной ухаживали за ним. Жил он одиноко, тихо, мы помогали, сколько могли, но чувство вины меня не покидает. В 2012-м череда смертей продолжилась с уходом Эдика Штейнберга и Димы Плавинского. Знал я их долго, близости не было, но благодарность за доверие ко мне была. В июле 2013 года умирает Дмитрий Владимирович Сарабьянов, мой и Маринин учитель в подлинном благородном смысле этого слова, бывший эталоном ученого. Все восьмидесятые – девяностые годы он поддерживал и мои начинания, порой мы выступали вместе с лекциями, иногда с совместными статьями, несмотря на разницу в возрасте и научном авторитете. Он был единственным искусствоведом в общей академии наук, РАНе, я же и кандидатской не защитил.

В периоды кризисов я старался разобраться в себе, наследии предков, пытаясь, может, в этом найти разгадку своим необузданным, абсурдным подчас действиям, которые и сам не мог контролировать. Такое было не раз. Марина и врачи, которым я не очень доверял – сколько раз я обводил их вокруг пальца – все объясняли «биполярностью», то есть резкими переходами – изменениями психического состояния. Связано это было с недостаточностью серотонина. Физиология объясняла психическое состояние увеличением в организме кортизола, катализатора стресса, что вело к усилению депрессии – подавленному состоянию, уходу в себя, неспособностью заниматься любимым делом. Возможно.

Мои прадеды были из мастеровой среды со стороны матери: сапожники, ямщики, дед – переплетчик. Баба Люба, мать моей матери, неуловимо несла на своей внешности цыганский оттенок. Может, это было поверхностное сходство, но лечила она своих близких, в том числе и меня, ворожбой и заговорами, правда, в критических случаях, коих в моем «полудохлом» детстве было предостаточно.

Предки по отцу были казаки. Дед мой был вынужден стать шахтером, потом кузнецом, чтобы не обвинили во вредительстве. Когда семья деда, умершего в пятидесятые годы в поселке «Красный луч», садилась «вечерять», то после небольших возлияний рекой лились казачьи песни, многоголосие с «гиками» и присвистом. Никаких типа «там на шахте угольной…».

Попадая в рискованные положения, очень опасные, я как бы сам нередко расставлял «мины», в суете забывая их местонахождение и надеясь на удачу их обойти. Действительно везло, часто на зависть многим и к удивлению близких. К концу семидесятых благодаря трудолюбию, приобретенному опыту, дарованиям и оборотистости я добился полной материальной независимости. Семья не испытывала ограничений, дети обеспечены на будущее, работа радовала, люди вокруг были интересные, незаурядные, часто крайне талантливые, немногочисленные, друзья казались одаренными и доброжелательными.

Были периоды, скажем, обучение в техникуме, начало работы в издательствах, взлет в «Мелодии», первые годы работы в Фонде культуры, затем в «Новом Эрмитаже», когда я не подвергал сомнению правильность выбранного пути. Но были и периоды тяжелого отчаяния, сознание недостойного, а порой и подлого по отношению к близким, к Марине поведения, пренебрежения интересами семьи, запоздалого покаяния и депрессий. Я клял себя за содеянное – и снова наступал на те же грабли. Начавшееся с конца 2010 года резкое расхождение с Мариной (а было и ранее, эпизодически) к весне 2011 года переросло в открытый конфликт. Полгода умопомрачения, попытки сближений – и «Божья кара»: выходя из машины, я разбился на льду, повредив спину. И опять Марина, понимая неизбежность следующей депрессии, решилась на далекое морское путешествие.

Океанское судно «Принцесс» выходило из Чили, из Сантьяго. Летели сначала до Мадрида, не помню, как пять часов терпел боли в спине. Далее двенадцать часов лету до столицы Чили через Атлантику, и вдруг боль постепенно стала отступать, можно было подышать. После всего пережитого поездка показалась незаслуженной наградой. Чили, Аргентина, разноцветные многометровые ледники, предчувствие мыса Горн, последний город земли на юге Ушуая, альбатрос в его музее с размахом крыльев 4,5 метра, крест на мысу – вечность Космоса, обреченность земли, Монтевидео Уругвая и Рио-де-Жанейро Бразилии с водруженным монументом Христа – ну что там «мелочи» грязного пляжа Копакабаны, воришки, сорвавшие с меня крест и золотую цепочку, плохие прибрежные кафе и джазы, пятнадцатипудовые сальные негритянки на песке и холоднющая, остужающая их амебные прелести вода океана. Пустяки. Стихов я написал за эту поездку немерено, и все какие-то веселые, даже о кладбищах (а это целые города в Аргентине) и дешевых прибрежных кабаках – скорее театрализованных «потемкинских».

По приезде, в своей галерее «ДВА», я до мая 2013 года провел десять благотворительных выставок современных, не очень известных художников, включив и работы рано умершего приятеля Саши Степанова, товарища юности, в мастерской которого я познакомился с Анатолием Зверевым. Там Толичка тоже написал мой акварельный портрет. Непохожий и теперь. Новое поколение художников полюбило мою галерею, вернисажи (а их было всего четырнадцать), застолья – не буйные беседы, словом, то общение, которого всегда не хватает «одиночкам». Что-то с выставок им иногда удавалось и продать, хотя времена начинались не лучшие, рынок и антиквариата, и современного искусства «сдувался», многочисленные перекупщики разбегались. В это время я начал серию публикаций в журналах о своих сотоварищах-коллекционерах «старой формации», систематически в журнале «Антиквариат и предметы искусства» (давно не существует). Выступал и по радио, редко на телевидении – интерес к частным коллекциям иссякал.

Несмотря на постоянные семейные потрясения, именно в этот отрезок времени, с 2007 по 2015 год, были несомненные радости. Еще в октябре 2007 года родилась первая внучка Верочка, сейчас ей двенадцать, до сих пор мы храним отпечаток ее ножки, когда ей не исполнилось и недели. Затем появилась еще одна внучка Ксюша – Костина дочь, Захар – как и Вера, Катин, Арсений – брат Ксюхи. Марина к ним очень привязалась, наша отстраненность отошла для нее на задний план.

Поднимали, пусть ненадолго, настроение и поездки. По Волге и Каме на пароходе. Однажды по большому маршруту Москва – Мышкин – Петрозаводск – Соловки – Кижи – Валаам – Ферапонтов – Углич – Москва. Древнерусские места, чудо архитектурных памятников, просторы, немыслимые в Европе, чтение. Стихи слагались сами, излечивали от тоски и уныния. О поездке в Латинскую Америку я уже писал, добавлю, что в Ушуае – городе каторжников, с бараками, узкоколейкой, лесоповалом, – застывшем на века, пахнуло нашим ГУЛАГом, видели похожее и на севере. Истории стран иногда чем-то похожи.

В марте 2012 года происходили перевыборы президента. Я в них, как и ранее, со времен Брежнева, не участвовал. Никакой оппозиционности я этим не демонстрировал. Путин «поднял с колен» Россию, пресмыкательство перед достаточно мне знакомым Западом стало невозможным, думаю, навсегда. Но многое в нашей жизни меня не устраивает. Не в своей, там я сам себе враг, но не завишу ни от какого вмешательства, власти, давления. Об этом я позаботился еще при советской власти. Впрочем, все, что мне хотелось бы высказать на «социальные» темы, я излагаю в стихах. Буду и дальше. Союз литераторов России с позволения властей наделил меня званием «Выдающийся деятель искусства и культуры России», обозначенным в двух дипломах. Как и во многих других, у меня имеющихся, грош им цена, как и той «путинской стипендии», которая мне полагалась в размере 6000 рублей в месяц, но к которой я и не прикоснулся – шла «сопредседателям» Союза. Собачкам – подачки.

Мне глубоко чужда громокипящая «милицейская» дребедень Пригова, как «Живу – вижу», Булатова – живу, но этого не вижу, похабная стряпня Мамлеева или Гробмана. Скучно от себялюбия Рейна и «глубокомысленности» нобелевского лауреата – ошиблась Ахматова. Тошнит от блевотин Кропивницкого и Сапгира, пугает бессмысленностью космизма «поэзопия» Кедрова, отвращает кликушество и истерия Губанова, как и подлое глумление «над всем и вся» Кабакова.

Свои первые стихи в 1989 году я писал, чтобы понять хоть капельку смысл и ценность жизни, нащупать свое место в ней. Многие строки были связаны с наивными душевными порывами, покаяниями, страданиями по той, что была рядом, но на огромном отдалении. Фантом. Традиционно наивно? Наверное, и старомодно, но искренне. Часть стихов писалась в поездках – выходило порой «туристически», как первая мною оформленная грампластинка, иногда удачно как исторические размышления – истфак кончил все-таки. Но ни одно «ради красного словца», как у немалых моих знакомых и сверстников.

Этого «пустозвонства», «оригинальничания» не переносил я и в живописи. Искусствоведение, особенно художественная критика, – это чутье на талант и бездарность. О себе я всегда говорил, что чувствую живопись инстинктивно, как лошадь сено. Образование, знания, опыт – все это необходимо, но наживное. Талант – от Бога, природы, наследия предков. Чувствуя незаурядность живописи того или иного автора, я, прежде чем поместить его работу в свою коллекцию, должен был разобраться, понять мотивы его творчества, психологию, не попадая под обаяние «манеры». Меня всегда смущало неумение рисовать многих наших «андеграундных» мастеров, особенно «маргиналов». Сам довольно слабо рисуя – оформителю, дизайнеру и не обязательно, – я не доверял таким «мастерюгам». И дело вовсе не в неоконченных курсах, дипломах. Их не имели ни Немухин, ни Свешников, ни Вейсберг, ни Зверев. Малевич так с четырех попыток и не был принят в МУЖВЗ, Л. Попова ничего не кончала. А. Бенуа – автодидакт. Но как может состояться художник без умения рисовать, выразить мысль графически? Как может сочинять поэт, писатель, не зная азы языка, на котором он пишет?

Правда, ни школа, ни профессионализм не являются гарантом таланта – примеры Глазунова, Шилова, Никаса Сафронова очевидны. Что касается моих «кумиров», то из всех мастеров новейшего времени это, безусловно, Эдуард Мане – художникрубежа реализма и модернизма, на голову выше своих современников, даже почти однофамильца. Из российских мастеров это Ларионов, лидер русского авангарда. Несколько написанных о нем мною статей, фильм «Когда восходит полуденное солнце», живопись и графика из собрания подтверждают мое к нему отношение.

Во время многочисленных своих разъездов при первой возможности я смотрел работы «нидерландцев» и мастеров итальянского Возрождения, «галантные сцены» французов XVIII века и английские пейзажи XIX, «великую тройку» XVII – Веласкес, Рембрандт, Рубенс, – «четверку» конца XIX – Сезанн, Ван Гог, Гоген, Сера, – импрессионистов и фовистов, Пикассо и Матисса – многое, что люблю, чем ублажаю и тренирую глаз, без чего обходиться уже не могу.

Что касается своей коллекции, то самая ценная ее часть – это не Малевич, Шагал, Кандинский, Явленский, «бубнововалетцы» и авангард – здесь у меня шедевров нет, – а художники «Голубой розы» – свыше тридцати работ, среди которых есть и «первые номера» высочайшего качества. Нередко и перед нами, и в искусствоведческо-музейной среде вставал вопрос прежде всего о судьбе этой части коллекции, наиболее редкостной. Переговоры на эту тему с И. А. Антоновой зашли в тупик, хотя были начаты с ее одобрения, и не по нашей вине. С Саратовским музеем им. Радищева, в городе, где родились многие «голуборозовцы», перспективы пока неясные. Параллельно с этой идеей у меня возникло и желание сделать музей-галерею «нонконформизма» – небольшое собрание, «отборное» по экспонатам. Не слишком ориентируясь на общепринятых «знаменитостей», а по своему представлению о важном и наносном. Пока выставка из него «обкатывается» по частным галереям, музеям, в том числе и в Саратовской области.

Ай-яй-яй – коммунальная квартира Кабакова, очередь в туалет, неразбериха почтовых ящиков и звонков на двери. А ты сбегай в деревянное «чудище» с шестью дырками за 300 метров, особенно зимой. Добежишь ли? А ты пятилетним пацаном за полкилометра привези обледенелый бак с водой на санках от колонки, да за один раз, не облив себя до нитки и не покрыв нижнюю свою «половину» коркой наледи. Коммунальные «кабаковские» ужасы – детский лепет по сравнению с этим. Об этом мы говорили и с Володей Немухиным, и с Савелием Ямщиковым, и со Славой Калининым – они-то знали, что почем, как и я. Да и не восхищались мы этой сетью паучьей для ловли душ – прости Господи – мух, не чудо изощрения интеллекта, а с паскудным подхихикиванием, ловушка для тупых, недаром мухи, жуки – любимые персонажи Кабакова. Изобретателен ли автор? Да, порой чрезмерно. Только подл от трусости, презрения к нам, жившим в это и вправду нелегкое время. Гений? Фокусник, престидижитатор.

Еще два ловкача – Комар и Меламид, разбухшие на мифе о соцарте, да еще совратившие на нем кучу учеников, высиживающих яйца злости и глумления. Да что-то не вышло из этих «птенцов» ничего толкового, летают по свету, каркают. Вспоминаю ранние забавы Комара: в серых и коричневых линзах, как в капле воды, застыли фигурки-вошки. От них и родились, видимо, впоследствии в изобретенном колющем термине «соцарт» монстры образов «марксизьма-ленинизьма». Перед самой эмиграцией Виталий всучивал мне на Ярославке эти изделия по пять рублей штука – помните шутку: «вчера по три, а сегодня по пять – ну очень большие». Я купил с десяток, все раздарил – их искусство принадлежит народу.

Не перечислить тех, кто позаботился о «вечной славе» при жизни, занял место не последнее в зарубежных «прайс-листах». А вот наследие Свешникова, Вечтомова, Пятницкого, Слепяна разбежалось – не собрать. Может, спросить об этом у Вальки Воробьева, он-то все знает. Да соврет, злыдня.

Я отрицаю Серовых – Раппопортов, Кацманов, Перельманов, Решетниковых, Налбандянов и потворствующих им Ждановых, Ильичевых, Лебедевых, Сусловых. Пакостников и пасквилянтов, доносчиков и душегубов, даже наделенных талантом, как Ф. Богородский, А. Герасимов («даже не однофамилец» – отзывался о нем Сергей Герасимов), А. Пластов и др. Многих из них я еще застал «в силе», слышал об их выступлениях довоенных, «живьем» в шестидесятые, видел шедевры и на выставке «Тридцатилетие МОСХа», и в Манеже. Эти тоже были «мастерюги», выполнявшие социальный заказ. Есть и цена на их работы, но никакой ценности нет. А что до цены – рынок, знаете ли, базар аукционов.

Возвращаюсь к себе. Годы с 2012 по 2014 мне не сложно восстанавливать по дневникам, которые я веду уже тридцать с лишним лет. После латиноамериканской поездки была радостная в Париж, где нас встречали и опекали друзья, Лариса и Хайнц. Там за осмотром музеев, утренними прогулками по садам и паркам, ужинами в ресторанах стихи писались легко, целым циклом. Этим же летом отдыхали на Крите, вместе с семьей Кости (он, невестка, внучка) – солнце, море, античность, покой и опять стихи. Частые были и поездки в Лондон.

В апреле 2013 года наши «парижане» организовали совместное путешествие на машине к югу Франции: Монте-Карло, Монако, Канны, музеи Шагала и Пикассо, мастерская Сезанна, вид на гору Сен-Виктуар, запомнившийся по одноименной его картине из ГМИИ еще в четырнадцать лет, парижские развлечения на обратном пути. В июне были на греческом острове Фискардо, рядом Итака, места Одиссея, восходы на море в 4:30 утра. Солнце из-за Итаки – чудо дивное, только пиши. С тех пор мы стали отдыхать не в Испании, а на островной Греции. Испанский «таймшер» – свыше пятидесяти пяти тысяч долларов – пропал без всякой компенсации, таковы законы туристического бизнеса.

В октябре состоялась поездка от Амстердама через Брюссель – Брюгге – Гент, и везде живопись «нидерландского Возрождения»: Ян ван Эйк, Мемлинг, Гуго ван дер Гус, Герард Давид и любимый Рогир ван дер Вейден, ну и, конечно, Рембрандт и его дом. Но началось все с выставки Малевича в Амстердаме, куда мы дали работу из нашего собрания. Оказалось, это только повод для поездки.

В декабре в ГМИИ им. А. С. Пушкина состоялась выставка из собрания Вячеслава Кантора. Среди несомненных шедевров грустно было видеть «Похищение Европы» Серова, самый крупный вариант, «Явление. Муза» Шагала, «Зеленую церковь» Фалька – то, что я неоднократно выставлял на международных выставках Фонда культуры, работы, достойные Русского музея, Лувра, Метрополитен-музея. «Рыночная экономика» рыночного владельца, к тому же не разбирающегося в современном искусстве, которое превалирует в собрании.

2013 год закончился для меня печально, семейным скандалом, травмой головы, затем простудой, вылечил Лондон. В конце июня – начале июля состоялась почти трехнедельная поездка наша на Корфу с семьей Кости, увеличившейся на внука Арсения, чрезвычайно подвижного, мгновенно со всеми вступавшего в «контакт» – только гляди. К окончанию года снова начались какие-то болячки – сердце болит, в спине простуда, но заболевала и Марина, кашель бил и днем и ночью, надо было что-то решать основательно, могло перейти в астму, от которой умер ее отец. Она решила лечиться на Алтае, в конце января она улетела в те края, вернулась в середине февраля. Последнюю неделю перед ее приездом вспоминаю с трудом, это был один из самых тяжких «загулов» с непередаваемыми последствиями, что надолго «заморозило» наши отношения. «Выяснения» не затихали и до конца года.

В апреле 2015 года консилиум «кремлевских» врачей 4-го управления назначил мне операцию на сосуды, снабжающие кровью головной мозг. Помещением в Бакулевскую клинику к М. Алшибае, моему хорошему знакомому и тоже коллекционеру, я был избавлен от этой опасной и дорогостоящей процедуры, хотя в этой же поликлинике подтвердили необходимость операции. Все ошибаются – не Алшибая.

В ноябре у меня появился новый друг – щенок бурятско-монгольского волкодава («бмв») Фаби, она рыжая, игривая, ласковая, верная. Похожа на Марину, Костю, Катю «мастью». Нашей любимой кавказской овчарки Златы к тому времени не было уже пять лет. Прожив двенадцать с половиной, она на наших глазах угасла тихо, незаметно. В последний день ее жизни я писал посвященное ей стихотворение, почти поэму, и заливался слезами. Переживала вся семья. У крыльца безмолвно, близко к нему, стояли три чернофрачные вороны, с кем она по утрам перемолвливалась, не задевая их.

Фаби другого нрава, резкая, резвая, злая на незнакомых, настоящий тибетский сторож.

Неприятности года были еще впереди, но все чаще в стихах я вспоминал свое детство, Сокольники, Донбасс, много строф посвящая Марине, нашим отношениям. Было и иное – ощущение возраста, неумолимого течения дней, сожаления о несделанном, тоски о сделанном в последние годы.

С каждым годом все старею,

Твердо знаю наперед:

Дни крадутся к юбилею,

Скоро семьдесят грядет.

«Справлял» я эти семьдесят вне круга семьи, с людьми случайными, чужими, карнавально-весело и невыносимо тягостно. Такой «праздник» был, по моим воспоминаниям, только в шестнадцать лет, когда я сидел один на кухне, писал автопортрет в меховой шапке маслом на картонке, а в единственной тогда комнате веселились взрослые, чужие люди вместе с моими родителями. Слезы щемили глаза.

Наверное, старость к каждому приходит по-особому, незаметно, и, вынося утром с дачи на свалку накопившийся сор, вдруг услышишь: «Эй, отец, огоньку не найдется?» – от проходящего мимо немолодого детины. То скапливаются болезни, и, утром с кряхтением осторожно разгибаясь, с трудом натягиваешь ботинки. Кого-то болезнь укладывает в постель, надолго или навсегда. А кто-то все бодрится этаким «огурцом», не видя, как смешно и нелепо это выглядит в глазах окружающих.

В 2015 году я выпустил пять стихотворных сборников, каждый, как обычно, по пятьдесят стихов. Среди них были и написанные в поездке от Амстердама до Стамбула. Череда стран, городов, впечатлений, исторических реминисценций. Это было третье из наших длительных морских путешествий. Следующее будет через год в Юго-Восточную Азию, и из него я привезу законченный цикл стихов, один из лучших своих сборников.

Конец 2014 года выдался неудачный. Торопясь и в себе, и во времени, несколько судорожно я приобрел не так уж нужные мне картины, тем набрав долгов, хотелось «держать форму», темп собирательства, что было явно не нужно и обременительно. Моя «малая галерея» все более превращалась в склад. Особенно после пожара на Кутузовском, где сгорела половина площади с потолком и крышей, погибло несколько работ «шестидесятников» на круглую сумму, все по вине уборщицы, воткнувшей штепсель при уходе в розетку от прибора открытого нагревания. Главную часть работ, а среди них были и Шагал, и Малевич, огонь не затронул – были в дальней комнате. Часть «выжила», пришлось реставрировать и их, и мебель, и все это было сложено уже в галерее. Благотворительные выставки прекратились, последняя оказалась посвященная Соне Черняк, моему верному товарищу и помощнику в течение последних двадцати лет, человеку удивительных знаний, встречавшейся с корифеями соцреализма, незаменимому сотруднику в галерее «Новый Эрмитаж» и секретарю Клуба коллекционеров при нем. Несмотря на то что выставки уже явно шли «с горы», становились все более камерными, иногда мелкими, на Сонину мы собрали работы и Шагала, и Фалька, «формалистов» тридцатых – шестидесятых годов, устроили банкет и чествование юбилярши. Соню, несмотря на занозистый характер и полное пренебрежение к общепринятым оценкам в искусстве, любили все коллекционеры.

Другой причиной моего странного «помутнения» было появление на недолгое время около меня двух персонажей. Они были похожи в паре на кота Базилио и лису Алису. Вкрадчивые и вероломные, они попытались навязать мне свои услуги разного характера, что ненадолго удалось. Это был какой-то морок, о котором я узнавал порой только по телевизору – так «охмуряли» неразумных бабушек и дедушек экстрасенсы, гадалки и риелторы, выцыганивая ценности. Материально я не слишком пострадал, но в жизнь мою «на время» они сумели так вползти, что даже были на семидесятилетии. Только в середине 2016 года я «пришел в себя» от наваждения, сломав на дачных работах два ребра. Затем была традиционная депрессия, покаяния, больница. Выйдя из нее, я дал себе зарок быть осторожнее в выборе знакомых, перестал курить и избавился от постоянной алкогольной зависимости не без усилий.

Понемногу, переходя от отчаяний к надеждам, стали и налаживаться мои отношения с близкими, прежде всего с Мариной. Совместные поездки за рубеж и по России, взросление внуков и внучек, которым она уделяла большую часть времени, отъезд Кати с семьей в Америку, чтобы там попытаться наладить жизнь после наших бесконечных «обвалов» мелкого бизнеса, да и мое сравнительно регулируемое поведение успокаивало обстановку, сглаживало шероховатости жизни. Ненадолго.

Стихи я писал постоянно, книги выходили почти «ежеквартально». Иногда меня просили прочитать лекции о коллекционировании в СССР в послевоенное время. В ГИММ им. А. С. Пушкина, Музее личных коллекций, в новом Музее отечественного импрессионизма, в частных галереях я рассказывал о коллекциях до– и послереволюционных, известных и забытых собраниях последних десятилетий XX века с показом слайдов, оставшихся от неопубликованного второго тома сборника «Коллекции СССР». Лекции эти и сообщения, выступления по телевидению шли в публикациях, конечно, были бесплатные. Я и до сих пор считаю это моей миссией, моим долгом.

Исходя из этого, в течение двух с половиной лет в журнале «Антиквариат и предметы искусства» были опубликованы мои очерки-эссе о наиболее ярких коллекционерах послевоенной эпохи. Затем вышла и книга с более чем двумястами иллюстрациями, двадцатью шестью биографиями. Выпущенная тиражом в 300 экземпляров, она стала библиографической редкостью в год издания.

Стихи, лекции, статьи, участие в семинарах, консультации не отодвинули в «загон» собирательство полностью. Иногда мне удавалось найти что-то ценное и для своей коллекции, пополнить и главную ее часть, «голуборозовскую». Между тем наезды в Лондон стали все реже, тяжелее для меня – восьмой десяток давал себя знать. Квартира ветшала, англичане все более стали меня раздражать попыткой вмешательства в российские дела, недоверие и небрежение к ним, периодически или постоянно живущим в Великобритании, росло. Мы решили продать лондонскую квартиру и свернуть всякие дела там. Помогал нам в этом Алеша, муж Кати, давно ставший нам третьим сыном; сделано это было быстро и грамотно, в целом крайне удачно и вовремя.

Сожалею ли я об этом месте, жилье, где более двух десятилетий я находил себе занятия и для души и для дела? Конечно, мне не хватает лондонских садов и парков, зверья, беззаботно слоняющегося по их просторам и закоулкам «Киото-Гардена», павлинов, цапель и водяных курочек на его уютном, обжитом пространстве.

Музеи, дворцы и поместья, прибрежные города, средневековые соборы и замки, скалы Дувра, влажность Ла-Манша, суета Ноттинг-Хилла, Пикадилли, пестрота Ледбрукгроу – да мало ли что можно вспомнить. Однако я рад, что вовремя – так совпало, а может, сработала и интуиция – мы расстались со всем этим, ибо наступили времена лжи, гонений, откровенного хамства и агрессивности, всегда таившиеся за внешней добропорядочностью извечных наших врагов и ненавистников. И эту уверенность в правоте моей никакие новоиспеченные либералы-нувориши у меня не отнимут.

А что такое родина? Это дом, семья, это прожитая жизнь, ушедшие друзья, 5-й Лучевой, Ярославка, «Золотые ключи», города и веси Золотого кольца, Ленинград, Новгород и Псков, Покрова на Нерли и Нередица, Волга, Светлояр, мои казачьи предки, Кузьминское и Даниловское кладбища. Мама, с которой с момента взросления у меня уже не было доверительных отношений. Она в молодости играла на гитаре, пела, танцевала «кабардинку» на бис, до пятого класса рисовала за меня. С юности она была артистически одаренной, яркой. Не получив высшего образования – сказалась гибель отца в первый год войны, да и сестра-инвалид на иждивении, раннее замужество как выход, – мама с годами становилась все более упертой и эксцентричной. Я никогда сознательно не испытывал к ней животной привязанности «детеныша» – может, только во младенчестве. Как и позднее не смог узнать достоверно и понять, почему они оставили меня четырехмесячным и уехали в Маньчжурию, где должен был «дослуживать» отец в летных частях. Так и осталось это до конца не ясно, кроме фразы бабушки Любы: «Алька, муж уедет и потеряется, не найдешь, а Валерка умрет – другого родите», при этом тетка и бабушка постарались все сделать, чтобы я выжил. В любой мещанской семье уход мужа был большей трагедией, чем смерть ребенка. Почему надо было иной раз мучить меня, срезая ногти почти до крови или сунув босые ноги практически в кипяток, тоже не понимаю. Как и зачем пороть офицерским ремнем с бронзовой пряжкой и ставить на горох. Не хотела же она этим отыграться за тяжесть существования в бараке, склоки соседей, безденежье первого времени замужества. Впрочем, хватит.

Славилась мама и афоризмами типа: «Дураком тебе быть не в кого», «Зачем тебе портрет чужого брата» – когда в моем собрании появился «Портрет Мечислава» работы Казимира Малевича. Мама всю жизнь страдала болезнью сердца, не дожила до семидесяти шести лет, бабушка, ее мать, – только до шестидесяти пяти. Мама стойко переносила все тяготы жизни, но под старость «сломалась» – и телесно и психически. Отец отчаянно и самоотверженно за ней ухаживал, хотя и был старше на пять лет. Он умер в девяносто.

Сейчас, понимая свою вину перед родителями, я, наверно, обратился бы к ним так: «Теперь и мне уже семьдесят три года, я стар, не совсем здоров и избалован вниманием окружающих, правда, не семьи. Мне есть в чем повиниться перед вами, потому что я стал вам почти ровесник и многое понял по-иному». На что бы мама наверняка ответила: «Да перестань ты, Валерка, все время ты что-то выдумываешь». Так она говорила неоднократно, когда на пике славы меня постоянно показывали по телевидению. И когда я уезжал за границу для организации ответственных выставок, и позднее, отправляясь в свое жилье в Лондон. Когда становился «главным» и «генеральным», «президентом Клуба». Или встречался с членами Президиума ЦК КПСС или миллиардерами России и заграницы. Водил экскурсии с Раисой Горбачевой, Шеварднадзе или Яковлевым. Сидел за одним столом с послами или «китами» сверхиндустрий. Она считала это розыгрышем, недоразумением, фантазией пацана с 5-го Лучевого просека вроде ее сына. Да прости ты меня, мама, за эти «мистификации».

Пора разбрасывать камни…

Возвращаясь несколько назад, вспоминаю, что годы, приближавшие меня к семидесятилетию, были беспокойными. Озабочены мы были и «донецкими» делами. Там оставались мои родственники со стороны отца, старшие, к сожалению, все давно умерли, но была двоюродная сестра Татьяна с семьей, бежавшие от бендеровцев в Крым. Чем сумели, помогли им, деньгами, может, недостаточно. Потом добавили для покупки домика. В этой части я больше буду следовать дневнику, поэтому она будет и подробнее. Иногда утомительно, но мне это необходимо.

В Новый 2015 год я был один, старший сын Игорь заботливо привез мне праздничную еду. За первое января написано три стихотворения к 18-й книге. Марина с Катей и детьми была на даче. «Рождество» было со светящимися полосами на небе, вроде северного сияния, и терактом в Париже, где погибло 12 человек. Через день это повторилось, но вспомнилось и наше «кровавое воскресенье» 9 января. То, что в Донбассе была гора трупов, Запад не волновало.

Год выдавался невеселый. Марина кашляла все тяжелее, надо было что-то делать. Что-то происходило и с финансовой стороны в стране, меня это волновало, поскольку в банке лежали деньги на приобретение галереи, большей, чем у меня была, даже название уже было придумано – «Непокорные». Интуитивно, чувствуя нестабильность, я с некоторой потерей снял все деньги из Судостроительного банка. Через неделю банк лопнул, деньги не выдавались.

Осложнились и дела в Лондоне с аукционом «Сотбис», где я отказался оплачивать заведомо известную им фальшивую работу Гудиашвили, о чем знали сотрудники аукциона, в том числе и представитель «Сотбис» в России. Сведений о ее сомнительности мне не представили, рисунок, ставший прообразом подделки, я нашел сам, как и раскопал всю с ней связанную историю – опыт сказался. Все угрозы аукциона остались без моей реакции.

В конце января Марина уехала наконец лечиться на Алтай, у меня тоже началась неглубокая депрессия, закончившаяся недельным загулом, вымотавшим вдрызг. Такого не помню. Вернувшаяся с лечения Марина была потрясена. Свое состояние не опишу. Только к концу февраля что-то стало восстанавливаться в отношениях, но так и «не заросло». Свободных денег на жизнь постоянно не хватало, выручали мелкими продажами галерея «Элизиум» и аукцион «Совком», но казалось мне унизительным. Без снотворного я уже не спал. На лондонских аукционах находившиеся там мои «местные» работы плохо продавались.

Общий кризис затронул и коллекционирование. С ним я уже был связан более сорока пяти лет, знал все особенности и тонкости, умел доказать его общественную полезность и не соглашался, когда достаточно высокую оценку частного собирательства связывали исключительно с именем И. А. Антоновой, директором ГМИИ им. Пушкина и существующим при нем Музее частных коллекций. Без нас, Савелия Ямщикова и меня, не было бы этой «реабилитации». Семь лет в Фонде и почти двадцать после него, прежде всего в «Новом Эрмитаже», я отстаивал интересы коллекционеров. Не стоит забывать, что если бы не роль Р М. Горбачевой и И. С. Зильберштейна, никакого Музея частных коллекций не было бы. Забывают.

Почти все музеи имели в основе частные коллекции – от Третьяковки до Эрмитажа, от Радищевского в Саратове до «Невзоровского» в Казахстане или Горшинского в Химках. Большинство «грехов», спекуляций, подлогов, контрабанды не имеет никакого отношения к коллекционерам, а связаны с антикварными галереями. Они же доводили цены до абсурда из-за жадности, безграмотности нашей, не рыночной, а «базарной» экономики в антиквариате. О многом я мог бы рассказать. Не стану. Замечу лишь, что существовали целые «школы» в разных городах со своим «репертуаром» и особенностями. Массовое «производство» началось с начала девяностых годов, достигло к 2008 году абсурдного уровня, когда около 75 % антиквариата можно было считать недостоверным. Скандалы были еженедельными с разоблачениями и даже саморазоблачениями, в моду вошли даже выставки фальшивок. Мои попытки разъяснений на эту тему, усилия других независимых экспертов результата почти не приносили – слишком спаяна была «мафия» антикварщиков и галеристов. А за ними стояли и «олигархи» – собиратели с большими деньгами. Не время об этом писать, пусть занимаются любители «жареного» – журналисты.

Вследствие нездоровья, приближения семидесятилетнего порога, озабоченности материальным положением и вконец разлаженных отношений в семье все это время я чувствовал себя крайне неуверенно и раздраженно. И хотя по-прежнему писались стихи и даже составился второй сборник «Избранного», встречался с галерейщиками «Элизиума» и «Наши художники», ходил на вернисажи, но вяло, по инерции, будто потерял вкус к жизни. Ни бассейн, ни дружеские встречи с Немухиным и Хайнцем, часто бывавшим в России, ни даже участившиеся в это время «возлияния» не помогали. Все более раздражало окружение: мелкие спекулянты, набивающиеся в друзья, консультации по явной ерунде, встречи с художниками-маргиналами. «Очищался» на выставках в Пушкинском, Третьяковке.

Особенно яркой была выставка работ Валентина Серова, одного из любимых моих художников, понять творчество которого со многими нюансами дано лишь русскому, выросшему в укромных местах России, приобщенному к его истории, страдающему ее болезнями и бедами, гордящемуся его прошлым и верящему в ее будущее. Пафосно? Но честно. Запад и на выставке Сергея Дягилева в «Осеннем салоне» в Париже в 1906 году, где было показано лучшее из созданного нами в изобразительном искусстве за пять веков (почему-то называлась «Два века…»), не смог понять новизны Серова, его истинной значимости. Об этом редко пишут.

Постепенно превращаясь в «реликтового» старожила, современника нонконформизма и друга многих шестидесятников, я стал непременным участником вечеров памяти, читал стихи на чествовании Савелия Ямщикова, Эдуарда Штейнберга, Владимира Вейсберга, Дмитрия Плавинского, а потом и Володи Немухина, Оскара Рабина и других «ушедших».

В то же время у меня взамен «старых» появились два новых товарища – Александр Кацалап и Александр Матвеев. Один художник, другой помогал увековечению памяти Малевича в Немчиновке. Первому я помогал советами и позднее выставлял его работы, второму – делом и словом. Все эти годы мы встречаемся, ходим на выставки, обсуждаем проблемы, связанные с Малевичем и его ролью в искусстве XX века. К сожалению, дело с мемориальным комплексом в Немчиновке затормаживается. Писать готовы многие, помочь некому.

Марина, все более отстраняясь, стала заниматься восстановлением памяти расстрелянного деда-священника, выходила на демонстрацию «Бессмертный полк». Я же все более чувствовал одиночество, часто запирался в галерее, не без спиртного, потом отлеживался. Катя с семьей уже с мая 2015 года жили в США, и хотя я нечасто ранее навещал их в Королеве, где они жили поблизости от нашей дачи, и эта ниточка оборвалась. Впадая в уныние, я еще старался хорохориться, но, как правило, без толку. Выходило совсем погано. Вспоминаю кризисы 1988 года – катастрофа с финнами, 1993-го – уход из Фонда, 1995-го – отказ Марины жить на Ермолова («Победа»), конец работы у Ходорковского, далее каждые полтора-два года депрессии, особенно 1992, 2002, 2006, 2015 – все похожи, все разнятся, все мучительные.

В горячечном состоянии отчаяния, когда жизнь на волоске, испытываешь будто чувство мести – к ближним, не оценившим твои благодеяния, к друзьям, неоднократно предававшим своим равнодушием, к миру, враждебному тебе, к Богу, сделавшему его несовершенным, с короткой жизнью и неизбежной смертью. Далеко от христианства это. Стихи не спасали. Иногда становилось ненадолго легче. Помню майский вечер Володи Немухина в связи с наконец вышедшей его книгой, почти каталогом-резоне. Он с ней отчаянно намучился, ну «не шла» у издателей работа, подводили, кучу денег на нее истратил. К этому вечеру я написал стих о Вейсберге, но посвятил Немухину – он плохо себя уже чувствовал, болезнь давала себя знать, да и возраст. Но было единодушное одобрение моего стиха, даже у недоброжелателей моих – давно такого не помню, чтобы многие стремились поздравить, пожать руку.

Примерно в это время приезжала двоюродная сестра Таня, Марина поселила ее на даче, там ей было свободнее. Встретили радушно. Она привезла мне как старшему теперь «из младших» фото из семейного архива донбасских бабушки Оли и деда Пантелея. Бабушка и ее брат совсем юные в казачьих нарядах. Почему? Оказывается, один я не знал об их происхождении из казаков. Отец не рассказывал. Дед, оказывается, был раскулачен, бежал, устроился на шахту, снова бежал по предупреждению доброхотов, от греха подальше стал кузнецом в поселке Красный Луч. Отец и не упоминал обо всех перипетиях в анкетах, не сказал и мне.

На следующий день после вечера Немухина открылся Музей Анатолия Зверева – современная архитектура интерьера в реконструированном четырехэтажном здании рядом с метро «Маяковская». Народу было не много, спиртного – хоть залейся, «Зверь» был бы рад, впрочем, более звался он «Тимофеевичем». У меня двойственное отношение и к музею, и его герою. Музей Зверева, центр Зверева, галерея Зверева. Чтобы понять, какое место его наследие занимает в отечественном искусстве, надо сравнить его акварели с работами в этой технике Фонвизина, Тырсы, Бруни. Рисунки – с рисунками Львова, Митурича, Татлина. Тогда все станет ясно и «безглазым». Величайшее мастерство одних – и ловкость другого, одного из одаренных рисовальщиков поколения, где многие не умели рисовать. Имя Зверева обросло легендами, а наследие – «прилипалами» всех мастей. Толя бы со мной согласился. Он и при жизни говорил: «Я был художником до 1962 года». Кликуши раздувают его славу с выгодой для себя, Полины «в малине» принижают его талант делячеством.

Среди суеты ненужных встреч, бессмысленных разговоров, бесполезных знакомств, которыми я тяготился, добрые и хорошие отношения установились у меня с Петром Пушкаревым и его женой Ларисой. Оба художники, они последние годы занимались реставрацией – как икон, так и живописи и графики. Сделанная ими копия «Троицы» Рублева не только художественна, но и аутентична оригиналу со всеми подробностями изъянов, повреждениями, сколами. Те работы, которые я отдавал им на реставрацию, выходили обновленными, но так бережно и тонко, будто были их собственными. Я стал наезжать и к ним на дачу в Барыбино, где за дружескими застольями, прогулками по лесу говорили об искусстве, выставках, живописи, находя многие точки соприкосновения во взглядах.

Встречался я и с художником Володей Петровым и его женой Валей у них на квартире, где Володя показывал свои работы в сопровождении джазовой музыки. Более его работ меня интересовали беседы. Он был учеником Василия Ситникова, как и его прежняя жена Глытнева, – видимо, были близки к нему. К сожалению, знакомство было недолгим, умер Володя от сердечного приступа.

Год, как я уже писал, был особенно нервным, но книжки стихов выходили постоянно. Еще в августе, находясь в Лондоне, я написал десять стихов, как бы прощаясь с городом, страной. Строки приходили порой во сне, среди ночи, я нервно вскакивал, записывал, чуть свет (а то и до) поднимался и начинал писать лихорадочно.

Почти ежедневно созванивался с Немухиным, что-то мне подсказывало, что будет это недолго. Так было и в Москве. Пушкарев – Кацалап – Матвеев. Немчиновка, редкие в нее наезды, Дача Рафалович, второй жены Малевича, дубовая роща, где он любил бывать. Правда, от обстановки в доме ничего не осталось, какие-то легендарные тумбочки. Жила там не близкая Малевичам родственница, гостеприимная, но мало знающая о самой семье. Душевно сидели, вспоминали Казимира Севериновича, дочь его Уну Казимировну, ездили на могилу на кладбище. Грустно. Несколько отвлекало и общение с «собассейниками» фитнес-клуба Геннадием, Альбертом и «адмиралом» (Виталием) – чисто мужская «дружная» компания немолодых людей, близких по возрасту. Происходило это все в «верхнем» бассейне на крыше клуба, на солнышке мы «чесали языки», травили анекдоты, покуривали и острословили. Иногда эти встречи проходили с «застольем» в моей галерее «ДВА», превращенной, правда, в склад после пожара на Кутузовском.

Отношения с Мариной оставались напряженными, с частыми перепадами на «хмуро – ясно». В середине сентября она, зная мою любовь к собакам, купила щенка бурятско-монгольского волкодава, рыжую веселую собачку мне в подарок. Назвали мы ее Фаби. Выросла она порядочной особью женского рода и сейчас является любимицей нашей, хотя достаточно грозной тварью. Не раз она выводила меня из стрессовых состояний, напоминая и нашу «кавказку» Злату, и рыжего сеттера моего отрочества, и недолго бывшую у нас на даче в Зеленоградской сбежавшую колли. К своему стыду признаюсь, что лошадей и собак я предпочитаю людям.

Начало ноября не предвещало ничего хорошего в общении с ними. С деньгами дело не ладилось, приходилось искать возможности что-то продать из коллекции. В этом смысле сыграло свою роль знакомство с бизнесменом и коллекционером по склонностям Тамазом Манашеровым. Он и его жена Ивета и в дальнейшем симпатизировали нашей семье, ценили коллекцию и мою общественную, да и «штатную» работу с коллекционерами и в СФК, и в «Новом Эрмитаже». Многие же «собиратели» нового поколения были крайне назойливыми и бесцеремонными. Часто я сожалел о том, что «принял на себя крест» заботы о коллекционерах – и организационные, и выставочные, и «фуршетно-вернисажные», как и частые бесплатные атрибуции. Конечно, только по хорошо знакомому материалу «Голубой розы» или Ларионову – Гончаровой.

Под конец года произошло обострение моего основного заболевания. Пришлось принять срочные меры. Врач Владимир Анатольевич принял немедленно, колдовал 2,5 часа, при том что давление поднялось до 240. На время, я надеялся – надолго, я был избавлен от зловещего недуга. Тем не менее частые головокружения, усталость, нервозность сохранялись до конца года. Бассейн только сглаживал. Моя БМВ Фаби помогала, ластилась на даче.

В середине ноября проходящего года выпал снег, первый за год. В Париже от рук террористов погибло 129 человек – сумасшедший мир. Я мотался на дачу по три раза в день, кормить щенка – от Москвы в Загорянку. На аукционах ни одной работы не продалось. Марина в гневе разорвала стихи девятнадцатой книги. В Лондоне на «Русской неделе», куда пришлось все-таки ехать, мой постоянный партнер Сережа все более наглел, жульничал, окруженный еще большими проходимцами Белостоцким и Кузнецовым. Чуть выправляли мое там настроение остановившиеся в эту поездку у меня Хайнц и Лариса. Стихов было написано множество, но тяжелые разговоры с Мариной о праздновании дня рождения закончились скандалом.

Это седьмое декабря я запомнил более других. Несмотря ни на что, первой с утра поздравила Марина, все-таки семьдесят, за ней – дети. Уныние меня одолевало донельзя, никто из родных на праздновании не был. Тем не менее справляли в ресторане Дома актера, собралось человек двадцать пять, не близких, почти чужих. Из старых знакомых были Юра Трусевич, Гладков, Ревякин, Алшибая. Всем было весело кроме юбиляра с «Боржоми». Добро хоть подготовили программу развлечений. Был «тапер», чтец, точнее дама, профессионал-скрипач и, зная мои чудачества, актриса в образе Мэрилин Монро, отдаленно похожая, с «мушками» и блондинистыми повадками. Вино текло рекой, закуски-заедки не переводились. Именинник сидел мрачноватый, трезвый до «стеклышка», скучно «на бис» читал свои стихи. Оставшееся от пира грузили на две машины. Пресыщение было полным. С тех пор я более никогда не хочу справлять дни своего рождения в «расширенной» компании. Не справляю и в узкой.

«Бог шельму метит», и на следующий день после многочисленных (неожиданных) и телефонных и устных поздравлений, завозов подарков «от друзей» я попал в аварию при поездке на дачу, куда еле добрался. Машина попала в длительный ремонт. Все негодование я вылил на Марину, заявив о расторжении церковного брака. Взамен получил раскладной кожаный диван в «Золотые ключи», на котором сплю и по сей день. В первую ночь моего водружения на него получил SMS ровно в ноль часов о том, кто мне закроет глаза. Правда, не ясно, в какой день. Не ясно и до сих пор.

Конец года сопровождался неудержимым падением рубля – семьдесят один за доллар, восемьдесят один за евро (еще в мае соответственно пятьдесят и пятьдесят семь). Продаж «мелочи» из собрания и не предвиделось, приходилось занимать деньги – все это не способствовало благополучию. К Новому году опять обострились признаки депрессии. Новый год встречали у Кости, первого января были на даче, Фаби жалась на морозе с сосульками в бороде, пустили греться домой. В восемь утра первого января я написал стих о годах репрессий и Волынской даче. Новогодняя речь Путина была короткой и нерадостной. Украина второго января праздновала день рождения Бандеры. Выкатило холодное морозное солнце. Немухин лежал в больнице. Первые дни читал книгу о Мариенгофе, затем о «тройке» отвергнутых поэтов: Корнилове, Васильеве, Луговском. Я же готовил к изданию двадцатую книгу, ныть было нечего. Когда-то в Союзе литераторов, когда на очередной встрече я читал «вкруговую» стих из тринадцатой книги, кто-то зло и завистливо «подковырнул», мол, так и до двадцатой дойдете. Сейчас, когда я пишу этот текст, их уже тридцать девять, а как я говорил, из Союза литераторов России я ушел без сожаления.

Есть годы, которые остаются в памяти «календарно», день за днем, месяц за месяцем. Есть – событийно, но смазанно, как малонужная хроника. Год 2016 состоял из таких. Круговерть общения с антикварами, галерейщиками, спекулянтами раздражала и раньше. Мало того что в большинстве случаев они были нечестны и изворотливы – таково требование «рода занятий», условия спекуляции, настоящим бизнесом здесь и не пахнет, – но даже свое дело, предмет торговли и способ его реализации они знали плохо, обманывались сами и обманывали других. Редкое поголовное невежество. Избегал я и поездок в Лондон. Там осталась единственная «серьезная» из моей коллекции работа Экстер, которую пытался «замотать» мой партнер. Я же рассчитывал на эти деньги.

После починки из-за аварии машины стало легче ездить на дачу, ухаживать за Фаби, но в начале февраля проходившая по Ярославке мимо меня «кара» повредила правую сторону машины. Повторный ремонт обошелся недешево; страховки, как в первом случае, теперь я не получил. А дела снова звали в Лондон, где пришлось пробыть девять дней. Из ярких впечатлений осталась выставка в Королевской Академии «Импрессионизм» с включением и немецкого, и бельгийского, и иных «провинциальных» вариантов, а также отчасти авангарда до Кандинского и Клее включительно. В Институте Курто была великолепная выставка рисунков Боттичелли к «Божественной комедии» Данте, в Тейт Бритиш – Тернера, в Национальной галерее – работы Делакруа в сравнении с похожими сюжетами у Э. Мане, Фантен-Латура, К. Моне, Сезанна, Ван Гога и Вюйара – словом, пиршество глаза. Лондон приходилось «отдирать с кожей», так он врос в меня.

По возвращении домой девятнадцатого марта на даче пошел густой снегопад. На следующий день мы были в Стамбуле и, пересев на самолет, через одиннадцать часов уже в Сингапуре. Ночь прошла в отеле «Марина Бей сэндс», в нем Марина забыла кошелек с деньгами и кредитными карточками. Не возвратили. Было настолько влажно, что полночи я провел в ванной. А зря. Над отелем на 57-м этаже как бы парил бассейн в виде гигантской подводной лодки с немыслимыми удобствами. В нем утром мы и купались. Далее ждал океанский лайнер «Сапфир Принцесс» длиной 290 метров, высотой в восемнадцать этажей, командой 1238 человек плюс 2670 пассажиров, уж и не такое чудо после отеля. Чудом было желание Марины, преодолев все накопившееся негодование, попробовать еще раз наладить нашу совместную жизнь.

За двадцать один день мы были в шести странах, из них дважды в Китае; морские пароходы (без захода в порт) радовали разнообразием развлечений, вкусной еды, бассейнами, редкими посещениями музыкальных салонов и неимоверно экзотическими, до тошноты, «перееданиями» морскими видами ранним утром, яркими днями, закатным вечером. Писал легко, только за полтора дня восемь стихотворений, сложилась книга в конце поездки, крайне удачная по разнообразию, может быть, наиболее цельная после цикла «Киото Гарден». Жили мы дружно, тесно, но не надоедая друг другу, как когда-то, но без моих «фокусов». Путешествие закончилось в Пекине, и привезли мы из него новую радость и новую книгу в пятьдесят стихов.

В Москве в память о поездке я подарил Марине неожиданно подвернувшуюся акварель Максимилиана Волошина. Когда-то такая же, но светло-прозрачная, была у нее, в трудное время пришлось с ней расстаться, и вот теперь вновь у нее Волошин. Правда, закатный. Ну что же, времени прошло немало.

В середине апреля 2016 года мы сговорились с Немухиным ехать в Третьяковскую галерею по поводу его предстоящей юбилейной выставки. 19 апреля Володя умер. Похоронили его 21-го на Ваганьковском кладбище. На отпевание в Обыденскую церковь я не успел – не задалась встреча со Славой Калининым, опоздали, но потом я смирился, что не увидел мертвого друга, хотя отношения со Славой были охлаждены надолго. На поминках, без единой опрокинутой рюмки, я, кажется, сказал самую проникновенную прощальную речь, на какую рвалась душа. Плакали его близкие, всплакнул и я. Володе я посвятил четыре стихотворения – малая толика моих чувств к нему. Ранее я не верил в то, что можно беседовать с умершими друзьями. Поза, мол, и выдумка. Сейчас с Володей иногда разговариваю и во сне. Чудно или чудно?

Совпало, но через три дня с несколькими знакомыми мы были на даче Малевича в Немчиновке. Проживал он там обычно летом, остальное время в Ленинграде. Здесь же предполагается мемориальный комплекс его имени, якобы была выделена территория в шесть гектаров, где должен был стоять и монумент в пятьдесят метров высотой, спроектированный Вячеславом Колейчуком. Кстати, а может, и некстати, «намогильных» памятников Малевичу поставлено уже три. Один – черная плита в виде квадрата с надписью, во дворе, где якобы недалеко от дуба была и захоронена урна с его прахом. Второй – в виде куба с раскрашенными квадратами на плоскостях в дачном поселке. Третий – на кладбище, где похоронены его жена и дочь. Монумент должен был стать четвертым. Пока его нет. Нет уже и Славы Колейчука.

Смерть Володи Немухина я переживал тяжело. Ближе друга не было. Он был и советчик, и наставник, и утешитель, и авторитет для меня. Любил нашу семью. Почти каждое утро на протяжении десятилетий мы созванивались. Встречались в Москве, в Лондоне у меня, под Дюссельдорфом у него, на вернисажах, выставках, на людях вдвоем. Для меня его уход был болезненней, чем потеря родителей. Пять дней тризны продолжались мучительно одиноко. Боль от потери беспокоит меня и по сей день, каждое утро я поминаю его в молитвах.

Напряжение этих дней сказалось, отношения с Мариной полетели под откос. Голова по утрам болела все сильнее. Слабость, утомляемость преследовали, врачи не помогали. Депрессия надвигалась. Посмотрев майский парад с Путиным, Назарбаевым и Шойгу – как в лучшие времена «генералиссимуса», – повезли мы нашу собаку Фаби на выставку, где она получила почетный собачий приз, но крайне утомилась и была подавлена. Больше мы ее не выставляли. Зато пришлось «выставляться» самому – съемка была на выставке авангарда из провинциальных музеев в Еврейском центре, организована была Андреем Сарабьяновым. Мои комментарии о Ларионове, Кандинском, Малевиче, кризисе авангарда и его преследованиях резко отличались от общепринятых. Ларионов, по моему мнению, до 1915 года был безусловный и единственный признанный в России лидер авангарда. Все последующие его «первопроходцы» – Малевич, Татлин, Шагал, даже Кандинский – были многим ему обязаны, хотя замалчивали его влияние. Лишь Матюшин и Филонов прошли в стороне от его экспериментов.

Мысль эта была не нова, в семидесятые годы ее высказал Харджиев, но пришел я к ней самостоятельно. В середине мая я уже выпускал 21-ю и 22-ю книгу стихов из малой серии. Меж тем уколы, ЭКГ, «полтеры» – все это не рождало оптимизма. Часто погружался в тоскливое, слезливое состояние, плохо спал, давление прыгало от 180 до 87. Правда, стихи писались без задержки, иногда на даче по четыре за один день. Вскоре Марина улетела к Кате в Америку. Свобода обернулась традиционной выпивкой.

Лето этого года оказалось кризисным, таким же трудным, как после ухода моего из Фонда культуры или лета перед началом работы в «Новом Эрмитаже»: суетным, нечестным, с массой мелких ненужных дел, знакомств, бессмысленных метаний. Наступала старость, одолевали болезни, раздражала окружающая бездарность торгашества, но, главное, пожалуй, мельчал и сам, и, несмотря на стихи, поддержку немногих оставшихся рядом хороших знакомых – Сони, Петра Пушкарева, ребят из «Пробела» и знакомцев по Немчиновке, – чувство одиночества, покинутости не оставляло. Марина как-то точно однажды пересказала слова библейские: «Не садись за один стол с “нечестивыми”». Они же были вокруг, и как когда-то я разочаровался в коллекционной среде, так теперь угнетала и атмосфера галеристов, мелких выставок, круговерчения с «нечестивыми», к которым и самого себя причислял. Дома тоже не было тепла. В Лос-Анджелесе жила дочь с мужем, внуком и внучкой, и не то чтобы мне их не хватало – пусть им там лучше, но я не мог понять, зачем надо было оставлять Россию ради сытой жизни во враждебной мне, нам стране. Отношения детей вообще были запутанными, иногда никакими. Отдавая им все силы, Марина так и не смогла их сблизить, подружить. Все чаще возникала проблема, как распорядятся они, мы, огромным наследством, особенно картинами, «Голубой розой».

На «Казанскую» из Америки прилетела Катя с семьей. Жили они на своей квартире в «Королевских соснах», рядом с дачей, иногда заезжали к ним, они к нам. На день рождения Марины 29 июля я летел в Лондон через Минск – так легче было привезти гравюры и картины из лондонской квартиры, без таможни. Подготовка к продаже квартиры тем самым началась. По приезде привез часть работ в Москву, это необходимое расставание с Лондоном еще обострило переживания. Часто бывая на даче, где и писалось легче, и дикая тогда жара под тридцать градусов не так донимала, где можно было «дружить» с Фаби – собачья преданность ни с чьей не сравнима, я как-то отходил. Что касается Фаби, то однажды она так пнула с крыльца Марину, что та упала на плиты и разбила лицо – собака была тяжелая, резкая, и, конечно, сделала она не со зла. Но с тех пор Марина немного ее опасалась. Я же иногда выводил Фаби на прогулки и все-таки справлялся с ее норовом.

Читая сейчас дневниковые страницы этого времени, постоянно встречаю записи: «грустно», «тоска», «бессонница» – будто дневник сентиментальной барышни. Но одиночество, в которое я все более погружался, то «опускало», то возносило – сила гордыни. Уже с десятых чисел августа в лето этого года стала вторгаться осень. Рано начался листопад. Середина месяца – дни рождения Ксюхи, ее второго деда и нашей собаки – все в один день. Было весело, сад Гаяне украсила гирляндами, жгли бенгальские огни, дети, все четверо, резвились до упаду, объедаясь сладостями. Если бы кто знал, что это одни из последних совместных праздников. Вскоре Костя и Гаяне расстанутся, поделив детей, Катя уедет опять и надолго. Этим месяцем я нередко писал шуточные стихи детям.

В конце августа издательство «Пробел» выпустило двадцать третью книгу «малой серии». С Катей и ее детьми мы отправились в путешествие на теплоходе по Москве-реке. К вечеру позвонил Костя: Фаби дернула поводок при прогулке с Мариной, плечо треснуло, рука не работает. До того на даче об оконное стекло ударилась рыжая, как Фаби и Марина, большая птица. Вот и не верь в приметы. Съездил с Алешей в Лондон для оформления продажи квартиры – он взял все заботы по договоренностям с риелторами и юристами на себя, вернувшись домой, во время мелких садовых работ я упал и сломал ребра о металлическую лестницу. В доме было уже двое больных с переломами.

Поначалу боли были сильные, Марина со своим переломом помогала, жили на даче, но нет худа, как говорят, без добра, и все мои прежние «уловки» отошли на задний план и постепенно растворились надолго. К сожалению, не пришлось и поехать на семинар Академии художеств, организованный Церетели на личные средства в селе Вятском, но доклад мой был опубликован в вышедшем затем сборнике, что сыграло в дальнейшем известную роль в моих взаимоотношениях с Академией, а в Вятском мы побывали позднее с Мариной с большим удовольствием и пользой.

Беда не приходит одна, и на день рождения старшей внучки Верочки на 2 октября я уже впал в депрессию, требовавшую лечения. В середине октября, после дня рождения Захара, Марина буквально «вытянула» меня в поездку в Израиль, предполагая, что «святые земли» Иерусалима, поездки в Вифлеем, лечение на Мертвом море оживят. Этого не случилось, депрессия вцепилась в меня намертво, и я молил Бога выбраться из этого божеского места как можно быстрее. Жара, соль, каменные горы, невозможность плавания в море, холодная вода в бассейне, избыток яств в кормежке пансиона наводили на меня невыразимую тоску. Стала нервничать и Марина.

Через день по прилете в Москву я уже лежал в неврологической больнице, не надеясь, как обычно, на излечение. Пробыл в ней я двадцать дней, все это время Марина, позабыв про наши размолвки, приходила, ухаживала и утешала меня. Дневник в это время не вел вплоть до начала декабря, когда почувствовал признаки выздоровления.

Седьмого декабря, в день моего рождения, мы были на вернисаже в Музее личных коллекций ГМИИ им. Пушкина. Открывалась выставка грузинского авангарда, затеяла ее чета Манашеровых, на улице начиналось торжество рядами закусок, обилием вина, песнями, и, несмотря на прохладу, подогревалось все это пиршество лампами обогрева. Неожиданно многочисленные поздравления я принимал целый день. Закончился он банкетом в грузинском ресторане «Ди-ди», где меня тоже громогласно поздравили, и хотя из нашего собрания было всего несколько работ, включая Пиросмани, Какабадзе, Зданевича, но они были броские, яркие, хорошо повешены и заметны, хотя, как я знал, Марина Лошак не хотела привлекать для этой выставки нашу коллекцию. Причины мне были ясны. «Счеты» с ней я свел позднее. В стихах.

Казалось, начиналась другая полоса жизни, более разумная, спокойная, без моих «закидонов» и семейных ссор. Поездка в Лондон была совместная, дружная, как в прежние времена. Вопрос с Лондоном решался наконец.

Сразу по приезде я узнал о смерти Петра Пушкарева. С ним и его женой Ларисой мы сдружились в последние годы. Петр получил первоначально техническое образование, преподавал в Строгановке, был всесторонне образован и на многое имел собственный взгляд. Его уход, несмотря на тяжелую болезнь, был неожиданным. Я посвятил ему стих, устраивал выставку в своей галерее и до сих пор дружу с его женой Ларисой – умным и преданным памяти мужа человеком.

Год заканчивали в Лондоне с Алешей, квартира была продана, вещи вывезла контора риелтора, часть я раздал и еще заплатил за вывоз риелтору – английские правила. Мебель, зеркала, светильники, камин, балкон с плющом, обкорнанные пальмы под окнами – прощай, Сент-Квентин, не буду поминать тебя лихом. Новый 2017 год мы встречали у Кости – дети, сваты, подарки. Уходящий добрым словом мною не был помянут.

«Что год грядущий мне готовит…»

Постепенно стало входить в привычку, что Костя на Новый год уезжает с детьми отдыхать, обычно в Турцию. После продажи лондонской квартиры Марина передала ему немалую сумму от этого, и он почувствовал себя свободнее в распоряжении с деньгами. Когда-то я рассчитывал, что дети, может быть, продолжат мною начатое собирательство крупной коллекции, или, как я шутливо определял, создание своей «империи». Это не могло получиться, как оказалось, не только из-за иных склонностей и Кати, и сыновей. Костя был полностью погружен в свое преподавание, разбрасывался на разные схожие, но малопродуктивные для какой-то основной цели занятия, был крайне необязателен ко времени и, несмотря на то что защитил кандидатскую диссертацию, не стремился к докторской. Постоянная, с отрочества, опека матери внушала, видимо, ему мысль, что она будет всегда, от кого бы то ни было, но, конечно, прежде от Марины, решавшей многие его материальные проблемы. Игорь был сосредоточен на самоутверждении как оформитель, проектант и даже прораб, зарабатывал немало, был даже скуп на траты, но на этом подорвал себе здоровье – «посадил» почки. Катя жила в другом мире, другой стране, собиралась ли она возвращаться, было мне неведомо, но и она унаследовала – не от меня – некое «отторжение» к «искусству в доме у себя», и, хотя изредка посещала выставки, всякая мысль о наследовании моей собирательской страсти в голову ей и не приходила. У нас же с Мариной эта сторона моей деятельности – а она десятилетия была основная – вызывала постоянные пререкания, впоследствии иной раз и отторжения.

Новый 2017 год мы начали в тишине на даче после проводов Кости, всю неделю были там, хотя пришлось выезжать в Москву из-за нездоровья Марины, к врачам. Мороз в это время был нешуточный, днем минус тридцать, ночью до тридцати шести, но на даче было тепло и уютно, Фаби мы брали в дом. Десятого января снова пришлось лететь в Лондон для оформления перевода в Москву денег за квартиру. Цвели рододендроны, бродили павлины, прыгали белки в моем любимом «Киото Гардене». Самоизгнание из рая. Я прощался с Лондоном и Сент-Квентином без горечи, но с глубоким сожалением.

Двадцатого января состоялась инаугурация Трампа. Все, что касается Америки, вызывает у меня недоброжелательное безразличие. Предшествующее нам поколение «выбрасывало» из своей среды тех, кому «штатники», жвачка, джаз казались ценнейшими атрибутами жизни «за бугром». В моем Клубе СФК были такие, старше меня на десять-пятнадцать лет, поклонники «фирмы» в юности. Когда я пишу эти строки, Трамп находится в Великобритании. Массовая, в несколько десятков тысяч, демонстрация выпустила в небо его в виде надувной куклы в подгузниках, когда он проезжал рядом. Там же корячился и ряженый двойник.

Я вспомнил товарища юности, скорее пионерского детства, «шестерки» Яна Рокотова, его мелкие нам подачки «с прибыли» на мороженое и винцо. Раза три-четыре я был с Немухиным в Спасо-Хаусе, резиденции посла, бывшем владении самого богатого россиянина до революции Второва, в своем же этом особняке и убитого в 1917 году. Ничего интересного, кроме выставки работ из коллекции Никиты Лобанова-Ростовского, я там не видел. Две поездки в США – 1992 и 2001 годов – вспоминаю без удовольствия. «Битлз» и «Роллинг Стоунз», Диккенс и Теккерей, Шейли и Байрон были мне ближе проявлений американской культурной агрессии. Никогда не был поклонником Пресли и Хемингуэя. Что касается Трампа, то каждый правитель сходит с ума по-своему.

Редки встречи у меня стали не только с бывшими английскими «соотечественниками», но и с Федотовым. Его музей в четыре этажа «имени себя» вблизи МКАД с шестью гектарами площади меня удивляет. Колонны, терраса с обзорной площадкой, часовня в верхнем этаже, пруд, цветочная горка с камнями по два метра в диаметре, статуи Петра и Павла по фронтону, рядом бронзовые старинные пушки. Многовато будет. Коллекция множественная, размещена поэтажно, от иконописи, правда, не древней, до импрессионистов, авангардистов и «шестидесятников» – объем колоссальный. Выпущен и каталог части собрания. Я редко заезжал по приглашению Федотова уточнить экспозицию, просто поговорить. Он по-прежнему душевно одинок, доверяет немногим.

Да и на выставки мы теперь так не стремимся, как прежде, стараемся не пропустить только значительные. Консультировать коллекционеров я почти перестал, не так часто стали давать и работы из своего собрания, выборочно. День складывался довольно однообразно у меня: раннее вставание в 6:00-6:30, стихи, далее бассейн, днем редкие встречи, вечером редкие вернисажи. Ритм не напряженный, как ранее.

В начале февраля открылась выставка графики Эдуарда Штейнберга на Гоголевском бульваре. Неплохо оформленная, она была перенасыщена его ранними работами, на мой взгляд наиболее слабыми, выдававшими самодеятельность его обучения рисунку, хотя за этим стояли и его отец, и Б. Свешников. Восторженным отзывам не было числа, и, как водится в андеграундной среде, раздача звания «гений». Я симпатизировал Эдику, геометризм его работ мне импонировал, мне это было близко и как оформителю. Эдик был изобретателен как в композициях, так и в нарративных дополнениях к ним. Надписи, отсылки к ассоциациям, адресные обращения – все это пусть и знакомо, но было свежо, искренне. Таруса, Погорелки, рыбная ловля, Ока. Его жена Галя Маневич мне была менее симпатична, настораживал и отторгал ее догматизм, но я уважал беззаветную преданность ее Эдику и веру в будущее его искусства. Без нее Эдик бы не состоялся, не «образовался», ведь иногда в нем прорывалась безалаберность наплевательства на общепринятые нормы культуры и быта. И в то же время нельзя было не уважать его настойчивое желание не только выбиться из в общем-то ограниченной московской среды, но «застолбить» свое место в «геометрическом стиле», добавить в формализм достаточно уже выдохшийся от банальности смысл и аллюзии. Штейнбергу я посвятил два стихотворения при жизни и после его ухода, и в них я сумел лучше рассказать о наших взаимоотношениях.

В феврале вышла двадцать четвертая книга «белой серии». Раздавал я ее на выставке в Третьяковке. Выставка называлась «Оттепель», была посвящена искусству конца пятидесятых – шестидесятых годов и работам гораздо более позднего периода. «Устроители из молодых», поверхностно зная материал, попытались представить не только атмосферу времени, а заодно продемонстрировать бытовое окружение живших в тех условиях, предметный мир «хрущевского» периода. Вышло театрализованно-неубедительно, все-таки предмет демонстраций надо было либо знать, либо тщательно изучить. Самым слабым оказалось главное в выставке – сопоставление работ нонконформистов с работами мастеров «сурового стиля» (по А. Каменскому, мне же термин кажется неточным).

Вышло не в пользу первых, в целом малообъективно. Устроители не только не знали этой эпохи, но и пользовались чужими непроверенными мнениями о ней. Первоклассные работы «мосховцев» были взяты из музеев, крупные значительные вещи: «Геологи» Никонова, «Строители Братска» Попкова, «Плотогоны» Андронова, портреты Коржева и Салахова, композиции братьев Смолиных – все весьма крупнокалиберно, убедительно. Нонконформисты же были представлены случайными нехарактерными вещами, не было работ Вейсберга, Плавинского, слабые Немухина, переизбыток далеко не лидера Рогинского. Выставка нравилась тем, кто не жил в это время, не радовался новому, не страдал от надоевшего и удушающего старого.

Попытка сопоставлений «полуофициального» МОСХа, не только «сурового стиля», и неофициальных нонконформистов предпринимались не раз и в это время, и позднее. К примеру, открылась на ВДНХ в бывшем павильоне «Узбекистан», переданном под выставочный зал «РОСИЗО», экспозиция работ Д. Жилинского – И. Обросова – О. Рабина. Двух последних из них я неплохо знал, встречался с ними, говорил, отношения с ними были непростыми. Почему – вопрос особый, но для меня это были мастера значительные, а Оскара я считаю ярчайшим «первым номером» в нонконформизме. Но в сопоставлении их всех трех Жилинский как бы «брал верх» сложностью композиций, изощренным рисунком, яркой «нидерландской» раскраской. Мастерство брало верх над остротой переживания времени.

В это время я подготавливал книгу о коллекционерах по своим статьям в журнале «Антиквариат и предметы искусства», изданным в течение прошлых трех лет. Начиналась она с обширного интервью со мной еще по журналу Sammler, а заканчиваться должна была статьей о собрании Манашеровых, написать которую они должны были самостоятельно. Позднее я расскажу об этой ставшей, видимо, самой существенной для меня книге, где я отдал должное моим старшим коллегам – собирателям. В конце же февраля мне пришлось быть на печальной дате – девять дней, как умер Женя Нутович, коллекционер «шестидесятников» еще с шестидесятых годов, друг многих из них, обладатель одной из самых полных, подробных и систематизированных коллекций этого искусства. Мы не были особо дружны с ним, но нередко пересекались, он охотно давал работы на мои выставки, был приятен в общении и застолье, немного писал стихи. Наряду с коллекцией Глезера, Талочкина, Русанова, отчасти моей, это было наиболее известное отечественное собрание нонконформистов, и не слишком превосходящие его собрания Нортона Доджа, супругов Боргера или Людвига не имели отношения к отечественному собирательству. Женя по профессии был фотограф, когда-то работал в Третьяковской галерее, и картины, рисунки ему в основном дарили. Мой друг Владимир Немухин, близко и давно знавший Нутовича, вспоминал, что тот за все его «немухинские» работы не заплатил и ста рублей – так был щедр Володя и уважал и ценил собирательство, особенно в шестидесятые годы.

В феврале этого 2017 года, в субботу 25-го числа, мы все дружно справляли день рождения Кати. Прожили они эту зиму в России, у себя в Королеве, Марина была этому особенно рада, и в праздник «младшие» – Захар и Арсений – веселились вовсю, перетягивая веревку, падая и кувыркаясь. При значительной многочисленности возросшей семьи такого рода увеселения были не часты. Катя жила с семьей в основном за рубежом, в ненавистной мне Америке, отношения Игоря – Кати – Кости были, мягко говоря, натянутыми, но изменить что-либо было трудно. В воскресенье в ресторане справляли уже без Кати день рождения Игоря, Костя пришел в одиночестве, печальный. Его отношения с Гаяне «зашли в тупик». Семейное благополучие жизни всех нас в дружбе и согласии не получалось.

В это время я довольно часто встречался с детьми и внуками, благо Катя жила рядом, а Косте нужна была поддержка, у него начиналась депрессия из-за разлада в семье. Редко бывая в церкви, я старался, пусть и «обрядово», посещать службы и ходил на причастие и исповедь, правда, бывало это крайне редко, но утренние молитвы мои были продолжительными и иногда «по полной» длились 15 минут и включали более 25 молитв. Так продолжалось многие годы и продолжается сейчас. Крещенный еще в раннем младенчестве, вопреки сопротивлению отца – он был офицер тогда, член партии, а обряды церковные крайне не поощрялись, – в детстве я бывал на церковной службе с неродной бабой Маней, сестрой моей бабушки Любы. Но последняя не особенно ходила на литургии, хотя в доме ее – общей комнате в бараке, с нами по соседству – было несколько икон, не ценных, конца XIX – начала XX века. Сейчас у меня осталась только одна, сборная из медных отливок – «Праздники», остальные иконы тетка моя и крестная Надя, или Кыка, отдала при переезде соседям.

Как это ни печально, возможно, и кощунственно звучит, искусство для меня с отрочества стало главной опорой и надеждой. Оно не подменило веру, но вытеснило ее на подчиненное место. Мои молитвы уже на протяжении десятилетий, обращение к Всевышнему стали оберегом, профилактикой сдерживания довольно необузданных и тягостных порывов. Множество молитв я знаю, но читаю их скороговоркой «должного», то с экзальтацией душевнобольного в нередкие приступы депрессий. Искусство, выставки, радость от встречи со знакомыми работами и именами, узнавание нового в изобразительном искусстве были для меня насущной необходимостью, почти ежедневным занятием, как позднее стихи.

Коллекционирование, которым я полвека занимаюсь, стало главной профессией, в которой роль накопительства, обогащения была даже не вторичной, хотя льстила самолюбию и упрочивала материальное положение. По существу, я всегда где-то служил и этим зарабатывал деньги на жизнь. Менее перепродажей для того, чтобы, как говорил другой профессионал более «высокой пробы» Соломон Шустер, «кормить коллекцию». Марина, как и я, искусствовед по образованию, работавшая в музеях, окруженная и дома предметами искусства, не хотела порой согласиться с моими убеждениями, упрекала все чаще в стяжательстве, осуждала неизбежные в коллекционном «бытии» уловки для достижения желаемого. Ей не нравился этот род занятий. Позднее это превратилось в стойкую оппозицию и расхождение.

Не отрицая моего дарования, возможно, и редкого таланта понимать искусство, писать о нем ярко и образно, популяризировать, понимая, что волею судеб я в восьмидесятые – девяностые годы стал наиболее известным из советских коллекционеров, «патриархом» не по возрасту, сделавшим более других для частного собирательства этого времени и в стране, и за рубежом от лица нашей страны, она считала, что все это обернулось в ущерб семье и разрушило меня морально. Осознавать это было мне тяжело, я все-таки рассчитывал на поддержку, не забывал о благополучии детей, переживал «падения». Депрессии длились месяцами, начавшись с 1990 года от глубокой усталости и травмы, они преследовали меня до 2015-го, не отступили и сейчас. Всего я их насчитал за это время более двенадцати, некоторые с попыткой суицида.

В конце марта 2017 года мы уезжали в длительную, по нашим меркам, поездку в Италию, путешествовали вместе с французскими друзьями, Ларисой и Хайнцем, в основном на их автомобиле по областям Тосканы, Умбрии, Венето. За восемнадцать дней мы были в восемнадцати городах, начав с Генуи и завершив Венецией, где уже наслаждались в одиночестве. Многажды приезжая в Италию и вдвоем и с детьми, иногда по работе и один, мы обычно были в традиционно туристических знакомых городах: Милане, Риме, Венеции, Флоренции, Болонье, Падуе, Палермо, Неаполе.

Здесь же останавливались на один-два дня, а иногда два-три часа в ранее не виданных Генуе, Лукке, Пизе, Сиене, Сан-Джиминьяно, Орвието, Перудже, Ассизи, Ареццо, Равенне, Вероне – больших и малых, даже крошечных городах и местечках, где, несмотря на малость их, находились шедевры Возрождения великих и малых, но всемирно известных мастеров. Не стану выделять каких-либо из них, это будет перечислением памятников истории искусства. Жили мы весело, дружно, уставали чертовски за день, но бодро поутру встречались за легкими, но изысканными завтраками, итальянскими или европейскими, нередко с шампанским и икрой. Одно омрачило всю поездку. В Вероне, где мы были уже вдвоем, без спутников, мы должны были отметить «круглую дату» – пятьдесят лет мы были женаты. Марина провела этот день в полном расстройстве, слишком многое ей вспомнилось, что постоянно осложняло наше совместное сосуществование. День вышел печальный. Падуя и Венеция несколько развеяли, но осадок остался, хотя позднее Марина об этом не заговаривала.

Я привез из поездки не только впечатления, массу полуизвестных ранее образов, неожиданных наблюдений, но и четырнадцать стихов, которые позднее составили часть книги «От зимы к лету. Итальянские наброски». В Москве было холодно, вместе с холодным ветром глаза колола мелкая пороша, радужность настроения вскоре поблекла. Перемена климата привела и к простуде. В середине апреля стали распускаться листья, пошли стихи о весне, а тут и Пасха подоспела со службой, крестным ходом, разговением. Встречали этот праздник у Кати, и, хотя болезнь не отпускала, настроение было праздничным. Ночью выпал снег, под утро был гололед.

В этот же день позвонил Саша Лозовой и сказал, что умер Володя Петров-Гладкий. С ним и его женой мы встречались последние годы, он показывал свои старые и новые картины, которые мне не нравились, но его рассказы о Васе Ситникове, учебе у него, о Малой Грузинской были интересны. На следующий день я был уже на Ваганьковском кладбище – отмечалась годовщина смерти Володи Немухина, были поминки в скромном кафе. Как близкий друг я первым сказал о нашей с Володей дружбе, его незаменимости, прочел стих, третий ему посвященный. На глазах присутствующих были слезы.

В это время на вернисажах меня часто просили выступить – то у А. Киселева на выставке работ Степанова, то у А. Агафоновой в «Веллуме», чаще стали и выступления по телевидению, правда, показывали по «странным» каналам, и эти выступления для «неизвестно кого» я прекратил. Начались и систематические поэтические вечера – сначала в библиотеке имени А. Боголюбова, затем в галереях, филиале Литературного музея. При том что отношения с Мариной колебались, как температура больного, эти выступления меня поддерживали. Этому способствовали и отношения с товарищами: Матвеевым, Кацалапом, Лозовым, – редкие телефонные разговоры с Соней и Хайнцем. В компании со сверстниками мы старались не пропускать крупных выставок не только в Третьяковке и Пушкинском, но и в Центре толерантности, Музее импрессионизма, галереях.

В середине мая я опять был на похоронах – на этот раз умерла моя учительница по техникуму Татьяна Валериановна Печковская, человек, который не только во многом определил мое профессиональное будущее, но помог мне личностно определиться, развить свои интересы к искусству, поэзии. Она прожила девяносто три года, за это время тысячи ее учеников работали над художественным и техническим оформлением книг и журналов во многочисленных издательствах страны. Кто только с благодарностью не вспоминал, кто только из нас, редакционно-полиграфических работников, не был ей обязан.

С 2017 года начались и наши редкие, но постоянные наезды в Немчиновку, куда в летние месяцы приезжал до 1935 года на постой К. С. Малевич. Дача эта когда-то принадлежала его второй жене Рафалович. На ее сестре был женат и один из лидеров АХРРа Кацман – враг всяческого формализма, но, оказалось, близкий родственник одного из самых одиозных. Кстати, Кацман с особой тщательностью «возрожденчески» точно нарисовал и абсолютно похожий портрет Малевича. Как я уже писал, в Немчиновке до поездок с Матвеевым я бывал и с дочерью Малевича Уной (от слова «Уновис») и ее двоюродной сестрой.

С тех пор дом был перестроен, в нем жила отдаленная родственница, следившая за ним. Иной раз за чаем она рассказывала историю семьи Рафалович-Малевичей. То, что я слышал от Уны Казимировны, жившей здесь еще в двадцатые годы, было наполнено личными впечатлениями. Она говорила о бедности существования, попытке Малевича хоть как-то заработать в то трудное время, когда ярлык «формализм», приклеенный к искусству авангарда двадцатых годов, означал изоляцию, остракизм и неминуемую близкую опасность. Уна вспоминала, как отец ее пытался писать «мещанские» натюрморты для интерьеров Немчиновки – уж какие там эксперименты, только бы купили. Выходило неудачно. Один из таких мне предлагали в середине восьмидесятых годов – я не поверил, грубо, «базарно». К сожалению, из-за недостатка информации «пропустил» я и пейзаж Малевича, ранний, из собрания Рубинштейна. Теперь он в каталоге-резоне Малевича как образец раннего пейзажа.

Для создания мемориала Матвеев не только пекся о памятных знаках пребывания Малевича в Немчиновке и рядом, но и пытался привлечь близлежащие туристические объекты и гостиницы, подключая к этой просветительской деятельности. Я был тоже готов поддержать это экспонатами нашей коллекции на временные выставки. Походы в любимую Малевичем дубовую рощу, заказанные поминальные службы, беседы о значении творчества великого супрематиста, фильмы – все это не оказывало действия на любителей заработать. Как, кстати, и предложение о баннерах на здании Новой Третьяковки (на крыше световых репродукций работ художника). Неформат.

С этих пор я практически перестал покупать картины для своей коллекции. Последнее крупное приобретение обошлось недешево, но стоило того – пейзаж К. Петрова-Водкина, написанный во Франции в 1924 году в духе «сезаннизма», без фигур, но тонко нюансированный. Экспертиз на него было предостаточно, позднее, через два года, я в Хвалынске встретился и с наиболее знающей его творчество В. И. Бородиной, заведующей музеем К. С. Петрова-Водкина, удивительным энтузиастом и знатоком, написавшей статью об этой удивительной работе.

«Знаточество» есть особое знание, когда интуитивно, по каким-то неуловимым признакам (термины типа «аура», «флюиды» – бесовская схоластика), на основании опыта и прежде всего таланта глаза и чувства эксперт определяет подлинность того или иного произведения. Немногие профессиональные искусствоведы, историки искусств, художественные критики обладают этим. Из тех, кого я знал лично, это были А. Федоров-Давыдов, В. Лазарев, В. Костин, Д. Сарабьянов, Е. Мурина и немногие наследники художников: Марианна Лентулова, Татьяна Шевченко, Андрей Древин, Александр Лаврентьев. Может, кого и забыл. Но среди массы искусствоведов полно самозваных «экспертов», пытающихся нажиться на атрибуции. Знатоков абсолютное меньшинство. Этому не обучали, это награда «свыше».

Обладая тремя дипломами разных экспертных организаций, я никогда не экспертировал даже хорошо мне известное, за исключением мастеров «Голубой розы» и работ Ларионова и Гончаровой. Это я знаю и чувствую почти безошибочно, лучше многих. Недаром с конца восьмидесятых и вплоть до середины двухтысячных годов ко мне обращались аукционы «Филлипс», «Сотбис», «Кристис», «Бонхамс» и другие. Тем не менее я рад, что это в прошлом. Настолько скомпрометирована экспертиза как сотрудниками музеев, так и самозванцами-знатоками. Достаточно упомянуть фамилии Холиной-Валяевой, своеобразного чемпиона фальшивых экспертиз, рентгенолога грудных клеток Гладкову, ее подельщицу госпожу Джафарову, профессора Коваленко, реставратора Силаева, ученицу Ковтуна Елену Баснер, самофальсификатора Петрова – несть им числа. От ошибок никто не застрахован, но попадаются-то в основном на эту удочку от невежества и жадности. И остановить этот поток сознательных фальсификаций экспертиз можно только уголовной и материальной ответственностью этих прохиндеев.

Увеличение в обороте фальшивок отпугивало начинающих, но коллекционирование по инерции привлекало осведомленных. Демонстрация произведений происходила как в Музее личных коллекций, так и в новом частном Музее импрессионизма. Там я увидел и собрание Сати и Владимира Спиваковых, с кем был знаком еще по «Мелодии». Достойное собрание достойных коллекционеров. В Новом Манеже была показана более многочисленная по экспонатам коллекция из США Анатолия Беккермана, профессионального, если можно так сказать, собирателя. В основном здании ГМИИ им. Пушкина шедевры из собрания В. Кантора, возможно ошеломляюще, но по какому-то странному «национальному принципу», к тому же не особенно «выдержанному». В каталоге была представлена и неэкспонированная часть «неофициального» искусства, откровенно эклектичная. Неоднократно и во многих местах выставлялись работы из собрания Михаила Алшибая, замечательного человека, страстного собирателя «неофициальных шестидесятников» и «маргиналов», «крупнокалиберная» Цуканова, все имена, «мэтры» нонконформизма. Изысканные работы из многолетнего собрания Бориса Фридмана открывали неожиданные стороны графики общеизвестных мировых мастеров. Немногие крупные собиратели, такие как Петр Авен, предпочитали показывать свою коллекцию за рубежом. Я, видимо, был пресыщен, и, если честно, мне было уже безразлично, где выставляться – что и кто мог мне предложить лучшего, нежели Палаццо Реале в Милане, Модерн Арт в Оксфорде, Санта-Мария Маджоре в Венеции или Вальтера Гропиуса в Берлине.

Пришло ко мне и предложение от аукционного дома «Кристис». После непродолжительных раздумий мы с женой отказались. Работы участвовали в сотнях выставок, продавать мы ничего не собирались, отношения с Великобританией не сулили полных гарантий возврата, со страховыми оценками «Кристис» явно жадничал. Также с большой неохотой с этого времени я предоставлял работы отечественным галереям – только хорошо знакомые пользовались нашим доверием. Участились случаи невозврата, конфликтов. Музеям мы по-прежнему пока не отказывали, несмотря на то что они часто «забывали» послать приглашение на вернисаж. Марина объясняла это моим «трудным» характером, несговорчивостью, критикой большинства экспозиций, недоверием к профессионализму сотрудников. Впрочем, имея немалую практику по организации выставок, умея делать в этой области почти все – от экспозиции и повески до заключения договоров и страховых соглашений, я скептически относился к «столичным» музейщикам, в отличие от преданных, бескорыстных сотрудников провинциальных музеев, работающих не за страх, а за совесть. Позднее я довольно зло изложил об этом свои соображения в стихах.

Иногда мы вместе с женой выезжали в подмосковные городки: Переславль-Залесский, Звенигород, Новый Иерусалим, Троице-Сергиеву лавру, Александров, не говоря уже о подмосковных усадьбах. С удовольствием, хотя и нечасто, посещал музыкальные вечера, организованные в помещении Третьяковки Иветой и Тамазом Манашеровыми, с которыми установились дружеские отношения.

29 мая я получил книгу «Путь с башни», посвященную Вере Ефремовне Пестель, с моей вводной статьей, первой в сборнике, в которой я попытался объяснить мотивы, заставившие ее и некоторых ее соратников отказаться от беспредметной стилистики еще в конце десятых годов. Эту дату я запомнил еще и потому, что в Москве была гроза, буря ломала деревья, срывала крыши, переворачивала рекламные щиты. Погибло шестнадцать человек, и я возвращался домой на машине, лавируя между выброшенными на дорогу деревьями, сломанными столбами и сучьями, а навстречу в ветровое стекло и по бокам несся в струях дождя встречный песок и стучали обломки веток. У дороги валялись чьи-то вещи, сумки, брошенные велосипеды. В общем, местный апокалипсис.

Июльская поездка в Лондон на очередную «русскую неделю» особой радости не принесла – те же люди, те же страсти, то же мое неприятие бывших «соратников». Даже работы, которые купил, – «Даму, снимающую маску» Сомова, фарфор, композицию М. Шемякина, скульптуру из керамики Нея – не обрадовали, хотя достались дешево – спад спроса на русское искусство нарастал катастрофически, и только в родной стране не хотели это замечать глупо и упрямо.

По моему возвращению Марина должна была срочно выезжать в Одессу, предстояла еще одна сложная операция ее двоюродному брату, и он с женой, намного старше него, хотели из-за непредсказуемости результата и общего исхода болезни оформить на Марину наследство как на единственно близкого им человека. Детей у них не было.

Зато наши внуки стали чаще бывать на даче, где резвились и шумели вовсю, сдерживал только грозный рык Фаби из клетки. Для меня это было необременительно, отвлекало от тягостных раздумий – потери жилья в Лондоне, разочарования в деле, которым столько лет занимался, недовольства собой, рефлексии, которые с годами только увеличивались. Казалось бы, наступала спокойная полоса жизни, отбушевали ненужные страсти, угомонилась и страсть к собирательству, коллекция постепенно становилась «одной из».

Я все более погружался в стихосложение и утра, как правило, начинал с сочинительства, почти ежедневно. Готовилась к выходу и книга «Коллекционеры», о многих из которых можно будет узнать только по ней.

В конце июня состоялась и наша с Мариной поездка в Саратов с осмотром Радищевского, старейшего в провинции, музея, мемориальных музеев в Хвалынске и Вольске. На Саратов мы имели большие планы, прежде всего с частью «голуборозовской» коллекции. А пока решили показать «нонконформистскую» часть и там, и в городах по области. Вскоре семьдесят работ уже путешествовали там на протяжении более полугода. А в этот раз, сев на пароход «А. Суворов», мы прокатились с редкими остановками по Волге до Астрахани и обратно вернулись в Саратов, осматривали по маршруту музеи, возмущались худшим из них по состоянию, экспозиции, небрежению – Волгоградским, упивались волжскими просторами. В это время я написал, может быть, один из самых ярких циклов стихов под названием «На вольной Волге». Марина, всегда довольно скептически относившаяся к моим «опусам», сочла, что эти стихи, особенно посвященные К. Петрову-Водкину, – моя несомненная удача. В дальнейшем часть их я читал на поэтических вечерах.

Когда-то с моим вторым наставником Торсуевым мы хотели предпринять путешествие по Волге до Астрахани, но не состоялось, да и слава богу, оба мы были склонны к бражничеству, и неизвестно, чем бы и где это окончилось. Теперь же все было на редкость удачно и интересно. Что касается Волгоградского музея, расположенного в крайне неприспособленном помещении «сталинского» закутка, залы которого были уставлены и стеллажами из алюминиевого уголка для хранения среди экспозиции, картины повешены в облезлых рамах, реставрация грубая, – то все-таки там находятся и шедевры Серова, Машкова, Ларионова. А глядишь, к семидесятипятилетию окончания войны что-то и поправят. Зато, несмотря на ложные предубеждения, в памяти надолго остался мемориальный комплекс – ну что ж, Вучетич не Роден, а памятник не для того, чтобы пластические достижения демонстрировать, – для памяти, для скорби, для славы. Попробуйте возразить или что-либо ляпнуть о «квасном патриотизме», мои сотоварищи по Союзу литераторов России: Цесельчуки, Мамлеевы, Чубайсы-старшие.

Здесь, пожалуй, стоит остановиться на своих литературных пристрастиях, какими бы наивными и нелепыми они ни казались. Начну с того, что поэзия «чистого звучания» мне была неинтересна с юности, ни Фета, ни Майкова, ни Бальмонта или более поздних акмеистов, ни почти моих современников, даже «знакомцев» Севу Некрасова или Вознесенского не любил. Наберусь наглости – для себя пишу – не люблю и Лермонтова, и не за романтизм, а за косноязычие, да, да. Плохо отношусь к «святыне» из первой «пятерки» российских гениев – Тютчеву. Половина его верноподданнических стихов задевает мою казацкую вольность. «Мысль изреченная есть ложь». Позерство. А эта подлая пакость о декабристах:

Народ, чуждаясь вероломства,

Поносит ваши имена —

И ваша память от потомства,

Как труп в земле, схоронена.

14 декабря 1825

Так ведь при жизни и не опубликовал. О его же служебном «рвении» и «моральной чистоте» говорить невозможно – но это другое дело. Мало ли было талантливых пакостников. Впрочем, хватит о «древностях». Пригов, Гробман, Губанов, дутые до карикатурности авторитеты – что об этом говорить. Сонм восторженных придурков и «придурищ», в особенности подбирающий каждую несвежую завалявшуюся бумажку «псевдогения», напоминает мне поведение одного выдающегося и уважаемого мною коллекционера, его отношение к А. З., мол, он плюнет, а я подберу. Сначала оденьте, а потом коронуйте, убогие вы мои. Не мои, чур меня.

Так кого же ты ценишь, чего хочешь, почему выпендриваешься: и то ему не то, и это. Да тут, пожалуй, отвечу: три поэта «задевают» меня за живое наиболее болезненно, ранимо. Н. Некрасов, А. Блок, Е. Евтушенко. Да, и последний, не за позерство, мифосочинительство о себе, карнавальность обряжения. А за сострадание и отзывчивость к бедам и горестям Родины. За любовь. И надежду. Галич, Окуджава, Визбор, Ким – барды в нашем бардаке оттепелей, застоев и перестроек с перестрелками, поломавших жизнь нашему военно-послевоенному поколению, хватавшемуся за любую надежду и постоянно терявшему ее. Цинизм вместо веры, пьянство вместо творчества или рядом с ним, разгул загула вместо прогулок по прошлому и настоящему – вот что нам предлагали. Странно, что среди нас выросли поэты, художники, композиторы, люди, вообще способные к творчеству, наряду с циниками и дармоедами.

Вернемся к прозе без пафоса. По прибытии в Москву узнали, что умер Даниил Гранин, один из последних «писателей по совести». Не переводились в России достойные писатели, но постепенно уходят. Новых я почти не знаю. Вышедший к этому времени четырехтомник «Избранного» и двадцать пятая книга «Белой серии» не нашли сбыта, мол, поэзия, да еще многотомная, спросом не пользуется. Масса книг скопилась в квартире, в галерее, на даче. «Белая серия» печаталась тиражом в 300 экземпляров. Это заставляло задуматься и о тираже книги «Коллекционеры». Печальный опыт был не только с поэтическими книгами. По настоянию «Галарта», сменившего издательство «Советский художник», была в количестве 1000 экземпляров напечатана книга-монография о Борисе Свешникове. Уже в 3000 экземпляров наказало меня это же издательство с первой изданной в нем книжкой – альбомом «Символизм». Короче, я решил сократить тираж альбома «Коллекционеры» до трехсот. А зря. Книга разошлась за полгода. Став третьим моим изданием по искусству и десятым, считая «толстые» каталоги выставок – там статьи были по два-три авторских листа плюс справочный материал, биографии коллекционеров, художников и, как правило, от ста до трехсот репродукций, – эта книга стала лучшей моей по текстам с количеством свыше двухсот иллюстраций.

Я, кажется, уже писал, что с детства верил в свое предназначение. Сначала это выросло из-за противопоставления себя быту, окружающей среде Лучевого просека, скудным интересам моих родителей, да и довольно жесткому обращению со мной. Позднее, в школе, проявившимися способностями к художественному рукомеслу. В Полиграфическом техникуме Печковская, моя учительница, человек яркий, не укладывавшийся в понятие «советского служащего», довольно свободный от норм скудоумной советской морали, поддерживала мой индивидуализм. Один мальчик среди девиц, я был «сам по себе» и находил в этом утешение. С родителями разошелся во взглядах рано, с пятнадцати лет жил на «свои деньги» – стипендию и подработки. Утверждал свою независимость и, не будучи хулиганом, нередко попадал в милицию.

В юности близких друзей припоминаю с трудом, более сотоварищи, собутыльники. На рубеже пятидесятых – шестидесятых все юношество как-то чувствовало свободу, поголовно курили, часто выпивали. Словом, самоутверждались простейшим способом. Позднее, где бы я ни служил, чем бы ни занимался, не вписывался в коллектив и либо лидерствовал, либо сопротивлялся обыденности. Отягчала это положение и история с комиссацией из армии. И до «Мелодии» я был убежден, что умею больше других, сделаю лучше. «Взлет» в Фонде культуры окончательно убедил в исключительности моего жизненного пути. То же подтверждали почти еженедельные с 1987 по 1992 год выступления по телевидению, интервью в газетах и журналах, знакомства. Стихосложение с 1989 года придало еще большую уверенность. С занятий в КЮИ и по сию пору я твердо знал, что мое понимание искусства, умение писать о нем, донести до других редко кому дано. Гордыня – грех, но кто не без греха.

Лето 2017 года я часто проводил на даче, выезжая на вернисажи в Москву. Вспоминается выставка «Грузинский авангард» и работ А. Тышлера – обе в ГМИИ им. Пушкина, в разных отделах. В первой мы участвовали, давали работы, вторая напомнила о выставке там же, в ГМИИ, в 1964 году, когда я на ней с Тышлером познакомился, был приглашен им в мастерскую, но почему-то этим не воспользовался. Видимо, не нравился его «нью-йоркский цикл», о чем прямо и дерзко сказал художнику на выставке.

«Грузинский авангард», о котором я уже упоминал, освежил в памяти историю одного из его экспонатов из нашего собрания. Это работа Нико Пиросманишвили, по сути, самого известного грузинского художника начала XX века «Пасхальный барашек». Наряду с другими работами, он принадлежал одному из Кукрыниксов, которому из трех, я запамятовал. В годы борьбы с «низкопоклонством» (кому?) и «формализмом» этот маленький шедевр вместе с некоторыми другими «увражами» Пиросмани был обменян на якобы контейнер из то ли украинского «гутного стекла», то ли скопинской керамики. Времена были лихие – 1948–1949 годы, и даже лауреаты Сталинских премий, в том числе и шестикратные – Пырьев, Прокофьев, Охлопков, Симонов – и семикратный (!) Ильюшин, трепетали перед указаниями «вождя народов», изрекаемыми Ждановым – тогда вторым человеком в партии. Хранившаяся у «Землероев» – Т. Б. Александровой и И. Н. Попова – оба художники, о них я написал очерк в книге «Коллекционеры», – она после смерти обоих попала в руки адвоката, когда-то сумевшего вернуть после ограбления часть этой коллекции владельцам. Через «вторые руки» (а по сути, бог знает какие) попала ко мне, участвовала во многих отечественных и международных выставках, в том числе и указанной – яркой, национально окрашенной, с изобилием яств и вин, истово грузинским весельем, песнопениями и пританцовываниями. Цвет грузинской живописи – Пиросмани, Гудиашвили, Какабадзе, Зданевич, Валишевский – висел на стенах.

К сожалению, грядущая реконструкция ГМИИ с добавлением немалого, а по мне, так и избыточного количества помещений и площадей привела к тому, что Музей личных коллекций, где проходила эта выставка, превратился в склад хранений. Чего – это мне неинтересно, но мы с Мариной благодарны, что собрание работ «Голубой розы» из нашей коллекции не передали музею, так бы и не увидели их более – говорят, откроют через восемь-девять лет. Те коллекционеры, кто доверчиво дарил свои коллекции ГМИИ при условии их экспонирования, теперь недоумевают, если остались еще живы. Всю жизнь собирали, бесплатно передали многомиллионные сокровища – и на тебе, запрятано с глаз долой. Оставшаяся незначительная в МЛК выставочная площадь – тесно, скучно. Даже такая выставка, как французской афиши – Лотрек, Шере, Стейнлен, – наводила тоску.

Приход новых директоров к руководству Третьяковки, музея Пушкина (ГМИИ), музея Глинки, «Архангельского», ряда других оказался болезненным не только для сотрудников, коллекционеров, дарителей, и ранее «не обласканных» музейщиками. Перестали приходить даже приглашения на вернисажи, даже на выставки с участием «наших» работ. Почетное место заняли спонсоры, богатые случайные «собиратели». Целью выставок стало привлечение зрителей и донаторов. «Посещаемость» вместо «просвещаемости». Профессионализм подменен изворотливостью, многие из директоров никогда и не были искусствоведами, не написали ни одной статьи, кроме приветствий к каталогам. А «разброс» их специальностей – от книжного спекулянта-букиниста до учительницы начальных классов. То-то дивятся зарубежные «карьеристы», десятилетиями вырабатывающие свой музейный стаж, свое музейное кресло. В прежние годы моя бабушка говаривала: хамская власть – хамское воспитание. Это о директорах. Раздосадованный, я в 2019 году написал едкий уничижительный стих «Ода директорам», еще более испортив с ними отношения.

Но в 2017 году все еще было не так остро. Книга «Коллекционеры» вызвала ажиотаж. Весь макет мне пришлось переделать – издательство «Пробел», всегда крайне тщательно и доброжелательно относившееся к моим стихотворным сборникам, на сей раз без меня не справилось. Пришлось вспомнить «первую профессию». Книга вышла эффектной. Были и сложности подготовки. Некоторые портреты коллекционеров компоновались «по памяти» из двух-трех «чужих» – ну не было их нигде в архивах. Вроде получилось, никто и не заметил. Тут уже слава компьютеру.

Затухали поездки в Лондон, через пересадочный Минск я довозил остатки «художеств». Минский «коридор» использовали и те, кому выезд из России был перекрыт – за долги, алименты и др. Привоз без таможни таким способом освобождал от лишней траты времени, бесполезных вопросов и ожиданий сотрудников Минкульта. Все по-честному для честных, все дозволено для нечестных.

Летом, когда немного устоялись отношения с Мариной, мы решили отдохнуть на Родосе в Фалираки. Отель располагался на горе, была неимоверная тишина, ни звука от нижней дороги у моря. В парке бродили олени; легко возносясь на камни, вышагивали павлины с потомством. Теплая вода под тридцать градусов, не видать соседей вокруг, греческая очень обильная еда, поездки по острову – умиротворение «ничегонеделания». Я никогда не любил праздности, но возраст брал свое. Подъемы в гору были непосильны, благо, что постоянно до моря и обратно курсировал микроавтобус от самого отеля. Монастыри, старинные церкви, старая часть стен, античность и средневековье, напластование культур. Был и акрополь, и археологический музей с куросами и Афродитами, расписной греческой керамикой – ярко, празднично, ублажающе. Такой получилась и книга стихов о Родосе.

По прибытии в Москву ждал сюрприз иного толка. Деньги, которые я с таким трудом «вытащил» из прогоревшего Судостроительного банка, докладывал через Индустриальный для строительной фирмы «Мортон», чтобы в качестве пайщика получить помещение для галереи, не дошли до «Мортона», который к тому же был поглощен компанией «Пик». Филиал банка, куда я ежемесячно докладывал взносы, ликвидирован. Никакой площадью я не владею. Поиск денег, расследование столь дорогостоящего недоразумения. Помогли старые связи наших знакомых. Деньги нашлись. Вероятно, я где-то что-то упустил в своей суете. Главное следствие, что новой галереи у меня как не было, так пока и нет.

Чтобы как-то развеяться, я в этот год иной раз выезжал со своими сотоварищами по фитнес-клубу на рыбалку. Сам не умея удить рыбу – когда-то в юности ловил на блесну, путешествуя с теткой по реке Угре, – я наблюдал, как «мои» рыбаки с азартом тянули окуньков из кишащего ими пруда. Скука, а не забава. Да и от их выпивок я уставал – вози их туда-обратно. Обыденность этих в целом неплохих людей утомляла. Так все более сокращался круг общения. Поскольку ушел я и из Союза российских литераторов – не славить же сексуального мистика Мамлеева или славословить откровенную демагогию Чубайса-старшего. Да и с Юрой Кублановским и Володей Алейниковым, солидными уже поэтами, как-то не сиживалось. Я еще помнил сборища «смогистов» (СМОГ – «самое молодое общество гениев» в шестидесятые годы) с их лидером Губановым, девчушками-матершинницами и какими-то «нечищеными» стихами.

Подобное чувство неприязни, а здесь даже и гадливости я испытал однажды в галерее Саатчи в Лондоне с выставкой фотографий Бориса Михайлова. Уродства и мерзость «изнанки жизни», алкаши и сифилитики, нарывы и язвы – их объект. Было неловко наблюдать за молодежью, почти детьми двенадцати-четырнадцати лет, глазевшими на эту гадость. Одновременно с этой шокирующей дрянью на другом этаже были выставлены работы нонконформистов из собрания Цуканова. Я не сомневался в моральной свободе тех, с которыми я дружил, но такой пакости рядом со своими работами они бы не потерпели.

Старомодное ханжество? Хуже, агрессия к «нечестивому». Многое из современного искусства или того, что им считается по недоразумению, мне чуждо. Меня не прельщает визуальная компьютерная среда. Да и раньше хеппенинги, перформансы, инсталляции не привлекали. Мой младший сын Костя, культуролог и ныне еще и специалист по русскому авангарду «первой» и якобы «второй» волны, увлечен шумовыми оркестрами. Однажды я сподобился слышать концерт, где он исполнял несколько функций: соавтора программы, сорежиссера и исполнителя. Многое мне показалось зряшным, чрезмерным, но не вызывало категорического отторжения, тем более осуждения. Свои впечатления я опять старался выразить в стихах, в них сквозила скорее озабоченность непониманием этих «новаций».

Круг моих интересов сосредоточен на близком мне и очерчен давно. Иногда меня приглашают как сын, так и молодые художники на выставки и новых «мастеров» и новых направлений. Буду откровенен, я и не пытаюсь их понять и внешне «по старинке» оцениваю их эстетические качества. Концептуальная заумь не трогает меня ни в них, ни в авангарде «двадцатых» годов. Не понимаю и не люблю «стихи» Крученых и иной зауми, обэриутов, с трудом «перевариваю» труды Малевича, не возвеличиваю Хлебникова. Не переношу кликушества как адептов супрематизма, так и «мастеров аналитического искусства». Насторожен к «современности», «реди-мейду», «брюту».

При этом я вспоминаю выдающегося историка отечественного искусства А. Федорова-Давыдова, который, вполне искренне осуждая формализм и несколько конъюнктурно клеймя его в своих сочинениях и статьях, настоял на том, чтобы Малевич к его юбилейной выставке в Третьяковской галерее создал еще один вариант «Черного квадрата», необходимый для заполнения вакуума экспозиции. Можно возразить, что как ставший вскоре заведующим Отделом нового искусства ГТГ он поступил по-хозяйски рачительно, но это была и принципиальность ученого, вразрез с торжествующей идеологией и собственными предпочтениями. Теперь оба «квадрата» висят в ГТГ рядом, зачем – не понимаю.

Вопрос пересмотра своих предпочтений, объективности мнения нередко вставал передо мной, заставляя корректировать и сложившиеся твердокаменные мнения. Не типично для собирателя. К примеру, И. А. Морозов, создатель коллекции французской живописи конца XIX – начала XX века, прежде всего импрессионистов и постимпрессионистов, никогда не изменял своим вкусам. У меня же это происходило с оценкой отдельных художников.

Скажем, мне не нравилась живопись Сутина и Модильяни. К последнему я равнодушен и по сию пору, но творчество Сутина пришлось переоценить после выставки в ГМИИ им. Пушкина в октябре, почувствовать «нерв» его, а не довольствоваться манерой.

Более сложная переоценка происходила по отношению к Рубенсу и Караваджо, чье значение я смог понять, увидев их религиозные композиции. И это один из многочисленных примеров моего «прозрения». Да и в своих лекциях-рассказах для аудитории я старался не мудрствовать лукаво, но доносить что-то свое, новое, не налегая на общеизвестное. Иногда это шокировало, чаще привлекало. Особенно часто меня приглашали рассказать об истории коллекционирования, послевоенных коллекциях, русском символизме, «Голубой розе» или «Бубновом валете», лучизме Ларионова. Я охотно отзывался.

В конце сентября Марина улетела к Кате в Америку, повидать внуков, помочь в их воспитании и уходе. Было очень трогательно услышать от внучки Верочки «по секрету», что ангел подарил ей духи. С грустью я думал, как мало времени уделял им, когда мы жили рядом. Накануне в Лас-Вегасе маньяк расстрелял зрителей на «Кантри-фестивале», убив 59 и ранив 527 человек. Вот тебе и «опора демократии». Одновременно проходил и плебисцит о независимости Каталонии, отделении ее от Испании.

В Москве же в это время наша коллекция участвовала в двух выставках: Н. Лермонтовой в галерее «Наши художники» и большой выставке, посвященной Н. И. Харджиеву, куда попросили десять работ. Харджиев был одним из наиболее осведомленных и тонких исследователей русского авангарда, дружил с его корифеями Малевичем, Матюшиным, Филоновым и другими. Я встречался с ним в шестидесятые годы на выставках в Гендриковом переулке, где втроем проживали Лиля и Осип Брик и Владимир Маяковский. Там Харджиев и организовывал первые выставки русского авангарда, до отечественных музеев, на мой взгляд, правильно расставив акценты и выделив подлинно одаренных лидеров его, и прежде всего Ларионова. Именно он первым провозгласил, что до отъезда Ларионова и Гончаровой в 1915 году окончательно из Москвы во Францию в связи с приглашением С. Дягилева участвовать в «Русских сезонах» в России кроме Ларионова не было иного лидера. У него учились мастерству Татлин, Шевченко, Гончарова, «неопримитивисты» и «ослинохвостовцы», на него и Гончарову равнялся Малевич, запутавшись в «символятине», на выставках, Ларионовым организованных, проявился Шагал в своем первоначальном наивном примитивизме. Ларионов обратил внимание Кандинского к русской иконе и лубку, их красочной обобщенности.

Скептическое отношение Николая Ивановича к Родченко и Степановой (правда, и Кандинскому) было им мотивировано в противовес общепринятому, убедительно аргументировано. Несколько раз я договаривался о визите к Харджиеву, но всякий раз что-то мешало, чаще он отговаривался своим болезненным состоянием. Да и какой я мог представлять тогда интерес, студент, еще и не коллекционер. Прожил он долго, закончил жизнь за границей несчастливо, униженный и обманутый «доброхотами». Выставка, посвященная его памяти в галерее Бажановой, напоминала о его роли в изучении истории отечества иного авангарда, раскрытии его явных или сокрытых тайн.

Категорически отказываясь от расширенного показа нашей коллекции – хватит выставки в ГМИИ в 20062007 годах, – я по-прежнему поддерживал персональные выставки других коллекционеров: Носова, Бабичева, внука Шустера. Для выставок Бабичева, а их прошло две в Музее современного искусства на Петровке, я по его просьбе написал предисловие к каталогу, правда, не вошедшее в него, что на некоторое время прервало наши контакты. Нечасты были встречи с Петром Авеном, еще реже стали с Федотовым. Я почти перестал бывать и на антикварных салонах в ЦДХ – не тянуло на «ярмарку тщеславия», из кризиса антиквары не делали никаких выводов.

В октябре вернулась Марина из США, и я облегченно вздохнул – жизнь вроде бы налаживалась. Она привезла много подарков, впечатлений о путешествиях по атлантическому побережью, городах Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Санта-Монике, а главное, о внучке Верочке и рыжем любимце Захаре.

В это же время открылась в Новом Манеже выставка коллекции Анатолия Беккермана, известного коллекционера и дилера, ныне живущего в США. Интересно было наблюдать за собравшейся публикой, угодливо и заискивающе глядящей на владельца коллекции – ну надо же, прямо из США. Хвалебная речь Швыдкого состояла из ряда банальностей и славословий. Коллекция была неплохая, типичная для «отъехавших» – эмигранты в Америке, «парижская школа», известные имена: Бурлюк, Малявин, Анисфельд. Шедевров и открытий не было.

В двадцатых числах октября выпал первый густой снег. На даче, недоумевая и шалея, резвилась собака Фаби, я дожигал листья на костре, дома ждала Марина с обедом, возвращение в Москву и новые стихи. К ним я стал относиться строже, многие уходили «в стол» без публикации. Зато для книги коллекционеров подготовленные «Десять заповедей» расходились по антикварному миру, их изучали на курсах антикваров и дилеров, и этим я прославился более, чем коллекционной и выставочной деятельностью. На октябрьском вернисаже работ Рабина был одним из выступающих, видимо, складно и долго говорил, слушали и потом благодарили – и очно, и по телефону. В этот же день вечером саратовцы забрали у нас две подаренные для музея Вольска работы. Это был уже пятый наш дар музеям России.

Отношения с музеями складывались в целом не безоблачные. Мы охотно давали работы, почти не отказывая, даже тогда, когда не было страховки, но критические замечания и комментарии я оставлял за собой. Многие перестали приглашать нас и на вернисажи, хотя «золотой билет» Третьяковки и постоянное удостоверение Пушкинского позволяли беспрепятственно ходить на открытия. Мы на них не стремились, часто они превращались в «шоу» с затянувшимися речами, скучными концертами, дешевым «игристым». На предшествующие открытиям «супервины» нас давно уже и не приглашали. «Новое дворянство», мелкие спонсоры не могли быть менее значимыми, чем мы, передавшие только ГМИИ им. Пушкина экспонаты стоимостью свыше шестидесяти тысяч долларов и собирающиеся подарить все собрание «Голубой розы», где счет уже шел на десятки миллионов. Не рублей. Что до «дворянства», то я не питал симпатий ни к «новому», ни к дореволюционному, хотя родовые корни Марины были в польском дворянстве по матери. Я же вольный казак.

Ноябрь этого года начинался тревожно, горела крыша Музея личных коллекций. Дары для него уже давно сократились, а случаи, подобные этому, еще более настораживали коллекционеров. Седьмое ноября и празднование было верхом бессмыслицы и абсурда. Коммунисты с морем красных флагов, портреты Маркса, Ленина, Сталина. По телевидению в ночь шел фильм о революции, причины которой обозначались слабо, а вот зато подчеркивалось предательство генералами и капиталистами – Рябушинскими, Милюковыми и прочей «фрондой» – интересов России и лично царя. Да плюс еще старообрядцы-отступники. В фильме о Троцком на следующий день главным злодеем выставлялся он. В общем, все кругом виноваты, кроме крепостного права, неумного и зловещего царского режима на протяжении столетий, бесправия народа, хамского к нему отношения «властей предержащих» с дворянством во главе. И это изрекалось не безответственными «журналюгами», а историками, социологами, продюсерами. Деградация исторической науки, подлоги в угоду новой конъюнктуре.

Вернемся к искусству. Контакты мои с галереями становились все эпизодичнее, мои «запасы», образовавшиеся за пятьдесят лет собирательства, они не могли помочь мне хоть частично реализовать – конъюнктура не та. Некоммерческие отношения оставались с «Веллумом», галереей «Наши художники», новым Музеем русского импрессионизма, который помогал распространению альбома «Символизм». Стихотворные сборники я раздавал бесплатно, скопилось все равно их немало, но остановиться писать я не мог. Телевыступления и съемки никакого дохода не приносили, консультировал я редко и бесплатно, «Совком», куда я отдавал иногда антикварные работы, редко их реализовывал, чаще возвращал непроданными. На издание стихов постоянно требовались пусть и небольшие суммы. Выручали порой деньги, получаемые за сдачу отцовской квартиры.

В середине ноября вышел фильм о Малевиче, инициированный Матвеевым. Выступавших в нем было немало, хорошо говорили Вакар, А. Сарабьянов, Карасик, интересен был включенный в фильм фрагмент спектакля Стаса Намина из «Победы над Солнцем». Собственное же выступление мне показалось неинтересным. С тех пор я отказывался от съемок в фильмах о Малевиче, интересовали только «мои» темы, да и то порой сожалел об участии в их съемке – слишком все «популяризировалось» для непритязательного зрителя, а комментарии журналистов были ошеломляюще безграмотны.

К концу года я познакомился с А. Фоминым, арендатором галереи «Романов». Галерея по-прежнему делала выставки-продажи «шестидесятников» – чисто условное обозначение. В ней я купил несколько работ для грядущей выставки в Саратове. В этой же галерее провел и несколько лекций о частном коллекционировании в СССР после войны – всегда при заполненном зале. Но распорядители галереи оказались людьми малопрофессиональными, корыстолюбивыми. Связи с ними я прекратил.

Московская галерейная деятельность в это время сворачивалась. Шла молва о ликвидации Дома художника на Крымском валу, это помещение отдавалось Третьяковке целиком. Галереи выселялись, антикварные салоны прерывались. Позднее так оно и вышло. Сократилось и число дилеров-спекулянтов. Стали распродаваться коллекции так называемого современного искусства, как в начале девяностых антиквариата. Меня, как и других крупных коллекционеров, это не касалось, скорее, недорого можно было что-то приобрести, пополнить коллекцию. Но наличных денег не прибавлялось, да и азарта прежнего не было. Оставалась, как говорили старые коллекционеры «полировка крови» – отдельные выборочные покупки, иногда крайне дешево.

К концу года к изданию были подготовлены двадцать пятая и двадцать шестая книги стихов. Многие уже знали об этой моей стороне творчества, просили книги, и я охотно раздавал их десятками на вернисажах. Экспонаты по-прежнему отдавали на выставки бескорыстно, но уже за наиболее ценные требовали страховки. В редчайших случаях мы получали компенсацию, когда надолго отдавали на выставки работы Шагала, Малевича, Явленского. Суммы были незначительными, но, по крайней мере, это давало моральное удовлетворение.

В конце ноября я все-таки решил «напоследок» слетать на «русскую неделю» в Лондоне. Опять через Минск. В Лондоне было плюс восемь градусов, отель St. David, к которому я уже привык, с английскими завтраками, обильными и невкусными. Аукцион «Кристис» заставил сомневаться в спаде спроса, все уходило по завышенным ценам. Свыше двух миллионов фунтов был продан натюрморт Гончаровой, даже Маркин, владелец московского музея-галереи, не смог соперничать с «мажорами» в ценах на нонконформистов – новые покупатели, «новые» деньги. И все-таки на аукционе «Бонхамс» мне удалось пятикратно ниже прежней стоимости на подобные произведения купить эскиз костюма и декорацию Л. Бакста. Ранее это было для меня почти нереально. Да еще и Экстер – как говорят, просто даром. И в довершение также триптих Эрнста Неизвестного, что, зная цену и качество, было несомненной удачей.

Летел я в Москву окрыленный, перегруженный еще и прежним лондонским имуществом. Настроение было как у старого игрока, напоследок снявшего «банк». Когда все это благополучно было выгружено в Москве – триптих пришлось разделить по частям – почти два метра длины, то можно было удивиться – хватило на маленький трейлер. Интересно, что в вечер прилета позвонили из аукционного дома «Бонхамс», которому кто-то предложил выкупить у меня костюм Бакста («дягилевская» постановка!) за почти тройную цену. Ну не успел к аукциону, бедняжка. Почему такая удача на этих торгах – могут быть разные причины. Последний из аукционов – самый малочисленный по участникам. Разъехались дилеры. Не поднялись цены. Не было «остроты глаза». Да иногда и просто «прозевали», погуляли накануне, отвлеклись. За двадцать пять лет моего участия в лондонских торгах всякое бывало.

В начале декабря валил густой снег, была благодать на даче, Лондон, с его цветущими розами, вечнозеленым убранством, пальмами и солнцем, казался выдумкой воображения. Вскоре в «модном» сборнике вышел номер с очередной статьей о нашей коллекции. Издание было «гламурное», я, видимо, не сориентировался сначала, затем это вызвало раздражение. С тех пор отказываюсь от любых публикаций коллекции и тем паче моей «персоны» во внеискусствоведческих изданиях, отказываюсь от модных телепередач по ТВ и заслужил давно уже славу несговорчивого привереды. Ответ мой «им» один – в стихах. Один из них «Опасно. Внимание» злющий. Та чушь беспредела, которая царит на нашем ТВ, и не стоит слов. Но что особенно удивляет – это бессмыслица специализированных передач, посвященных искусству, собирательству, художественному рынку у Архангельского, Швыдкого и иже с ними. Равняйтесь на Сати Спивакову, «гуру», вот где ум, такт и знание.

Накануне дня рождения седьмого декабря, которое праздновать я и не собирался, разразился настоящий скандал. Этот день я провалялся в постели, не желая никого видеть, но, к удивлению, принимая по телефону многочисленные поздравления. Но то, что хотелось ожидать от близкого человека, Марины, не получил. Застолье было на следующий день не по моему поводу у Пушкаревых. На дачу к себе я ездил теперь один, часто высказывая свое раздражение в стихах. Так появился критический цикл, осуждающий «власть имущих», установленные правила режима, персоналии его. Позднее он вошел в один из сборников.

В середине декабря в ГМИИ им. Пушкина открылась выставка «Импрессионисты и передвижники». Сопоставления часто оказывались натянутыми, скажем, Серов – Пикассо. Некоторые напрашивались сами, но их не было, типа «Стога» Левитана – Моне. Неожиданно для меня сопоставление портрета курсистки Ярошенко с портретом Самари Ренуара было явно не в пользу последнего. Где-то французы сильно уступали отечественным мастерам. Не связанные друг с другом экспозиционно и по смыслу полотна импрессионистов теряли значимость, «распадались», как бусины без цепочки, казались легковесными, упрощенными, замкнутыми на «впечатлении», а не на сути.

Декабрь я всегда переносил тяжко, а тут еще и «вы-крутасничала» погода, плюс семь было в середине месяца, и даже гулянье с Фаби, частые посещения бассейна и еще более «частые» стихи не радовали. В декабре папе бы исполнилось девяносто семь, маме девяносто два года, и я вспоминал все чаще, как я был к ним несправедлив. И не сумел искупить этой вины, ухаживая за отцом в последние годы. Треть телефонов в моей книге можно было уже зачеркнуть, на звонки бы некому было ответить. Марина дома почти перестала бывать днем, уходила к Косте утром, возвращалась поздно – ухаживала за внучкой и иногда и за внуком, когда ей доверяла Гаяне, оставившая его «за собой». Встречали мы Новый год вдвоем – Костя с детьми улетел на Канары, но и мы себя не обидели: сидели за столом в Кремлевском дворце, правда, не как ранее, на почетных местах в программе «Новые имена», а как рядовые участники празднества «за деньги». Было много музыки, номеров, танцев, танцевали и некоторые зрительские пары. Марина не скучала, фотографировала, бодрилась. В приподнятом настроении потом гуляли по Манежной площади, была плюсовая температура и толпы праздничного народа. Дома ждал роскошный стол, приготовленный заранее Мариной, словом, к примирению. Два дня провели на даче, опять закуски, сладкое, туда же приехал и Игорь с подругой Настей. Год начинался в согласии.

«Мы едем, едем, едем…»

Четвертого января 2018 года вместе с нашими друзьями Ларисой и Хайнцем на скором экспрессе с сидячими местами мы направлялись в Ярославль. С Ярославского вокзала, чуда компромисса функциональной архитектуры с эклектичным пониманием синтеза искусств – правда, бессовестно громоздящееся напротив через площадь «многозевное» чудище Щусева, именуемое Казанским вокзалом, по эклектике было недостижимо. Майскими жуками и божьими коровками слетались к вокзалу январские желтые, пестрые, урчащие от предстоящего «кормления» такси. Для меня Шехтель гением не представлялся (вспомним хотя бы Гауди), но все же был лучшим архитектором рубежа веков в России, Щусев же кажется гением ее первой половины, но не лучшим архитектором. Таков парадокс, возможно, только и в «букве» дело – «Ш». Шухов, Шервуд, Шретер, Шустер, Шиц (правда, Иванов), а там, глядишь, и Шпеер – эк куда занесло.

Гостиница у реки Которосль, мимо Успенского собора – внушительного добротного новодела, к берегу Волги – раздолье неимоверное. И пусть в Ярославле не осталось ничего от кремля и вместо него Спасский монастырь, он – один из самых праздничных городов России. Мастера, писавшие в его соборах фрески в XVII веке, – вполне вровень с Феофаном Греком, Рублевым и Дионисием. Ярославский художественный музей был давно нам знаком. Там я бывал в восьмидесятые годы еще с Савелием Ямщиковым от Фонда культуры. Брюллов, Поленов, Грабарь, «голуборозовцы» и «бубновалетцы» тоже давно мною примечены. В музее были и две работы, ранее нашего собрания: «Натюрморт с трубкой и анютиными глазками» Осмёркина и «Букет» М. Соколова – обе с семидесятых годов. Когда-то у нас было сорок его работ, и я менял их на живопись других художников «второго ряда». Правда, и работ Р Фалька было двенадцать. Сейчас одна. М. Соколова – две, но лучшие, согласно авторитетному мнению Н. Тарабукина.

Costa Atlantica — круизное судно, Скандинавия, 2009

Аукцион «Сотбис», Лондон, 17 декабря 1997

Слева Д. Сарабьянов, в центре А. Стычкин и С. Ямщиков, справа Е. Лансере и посол в Италии А. Адамишин, Венеция, 1992

С Варей Бенцони и Иосифом Бродским, Венеция, 1992

Сан-Джорджо-Маджоре, Венеция, 1992

Римский амфитеатр, Мальта, Сицилия, 1998

С Дмитрием Владимировичем Сарабьяновым

Банкет в «Новом Эрмитаже» после открытия выставки нашей коллекции в ГМИИ им. Пушкина

Наше жилище в Лондоне. Авеню Сен-Квентин, 56 С, 2-й этаж белого дома справа

Марина на даче в Загорянке, 1999

Брюге, Бельгия, октябрь 2005

Золотой павильон, Киото, Япония, 2002

Египет, 1998

Париж, октябрь 2005

Галерея «ДВА»

Музей Дали, Фигерас, сентябрь 2005

Дувр, Англия, 2000

Лондон, Киото Гарден

Каса-Батло, Барселона, октябрь 2005

На выставке Шагала с Мариной

Гейрангер, Норвегия, август 2009

Колоссы Мемнона, Луксор, январь 1998

Замок Во-ле-Виконт, Франция

С друзьями Ларисой и Хайнцем, Кремль в Пскове, 2005

Наша Злата

Фаби

Костя с дочкой Ксенией

Дедушка с Захаром и Арсением

Ну и весело же нам (Ксения, Захар, Вера)

Esperos Village Blue, Родос, 24 августа – 3 сентября 2017

На следующий день, когда мы были в Толгском монастыре, повалил снег, да какой. Не было до того его ни в Москве, ни в Ярославле. Монастыри в снегу, ярославские церкви с нарядным красно-белым узором, золотые и синие купола – все это и добрая, и веселая, и шальная Россия – да куда там до нее картинкам Васьки Ситникова, и даже Юону и Рериху. Коровники, Толчково – ужас запустения вокруг, но чудо изразцовых нарядов.

Расставшись с нашими друзьями, мы уехали из Ярославля в соседнее село Вятское на три дня. Древнее село, теперь почти деревня в 1300 жителей, было возрождено неким Жаровым и стало образцовой деревней – есть такая категория в достопамятной их родословной. Гостиница, ресторан – все отменного качества. Дюжина музеев, небольших, но любовно подобранных – от Музея икон до Музея огурца, забавно и толково. Село возродилось за последние десять лет. Ранее, до революции, процветающее – ярмарки его знамениты были не только в округе, – оно было разорено Советами и воскресло благодаря энтузиазму одного человека. По приезде в Вятское я слег от усталости – сказывались хождения по Ярославлю, Марина же пошла на рождественскую службу, где от общего переутомления упала в обморок. «Откачали» сердобольные старушки.

После посещения Вятского, где когда-то я был должен делать доклад на семинаре Академии художеств (ребра до того сломал), – у меня окончательно созрело решение расстаться с «голуборозовской» частью коллекции, добиться для нее отдельного помещения – пусть не только «Розы», но и русского символизма (да и дело не в названии), и передать эту часть нашей коллекции не в «столицы», а в провинцию. Безвозмездно. Нацелен я был все-таки на Саратов. Итак, два начинания окончательно заняли место в моих проектах на будущее: Музей «Голубой розы» – символизма – и галерея-музей «шестидесятников». Все остальное я стал считать в своей деятельности второстепенным. Разумеется, кроме поэзии. Из поездки по Ярославлю и Вятскому я привез несколько стихов, вошедших в сборник «Ярославские забавы». Он был уже двадцать седьмой в «Белой серии». Старый Новый год мы провели на даче, где я снова писал стихи.

Жизнь текла пока довольно гладко. Бывали с Мариной и на концертах классической музыки, на выставках в музеях – галерейные она не любила. Два раза в неделю я возил младшего внука Арсения на занятия футболом, и, несмотря на его неуравновешенность, как-то ладили. Неожиданно стали появляться SMS в телефоне, как «призраки из прошлого», кто-то мне мстил, свинячил. Упрекнуть себя мне в это время было нечем, хотя «взбрыкивания» характера было не исправить. Часто раздражала бесцеремонность музейщиков, необязательность, воспринимаемая мною как неуважение. К примеру, после того как на выставку в Третьяковку я все-таки дал самую большую из созданных Г. Якуловым работ «Принцесса Брамбилла», после длительной экспозиции ее не только не перетянули на подрамнике, а при возврате повесили так, что через день она рухнула и разбила стекла на висящих под ней эскизах костюмов Коровина, Сомова, Бенуа и других. И это несмотря на все мои предупреждения о необходимости тщательно ее закрепить. На мои обращения к новому директору ГТГ Трегуловой, с которой более тридцати лет был знаком, никакого отзвука не последовало, доделывал «огрехи» я сам. Такого рода свинство музейщиков бывало крайне редко, но я всегда вспоминал, как возвращались работы с мелкими дефектами, повреждением рам, а однажды с оторванным и пропавшим «музейным» ярлыком – это была, кстати, работа Шагала, а приклеенный к подрамнику с обратной стороны дореволюционный ярлык – этикетка галереи Добычиной – безапелляционно указывал на подлинность работы. Пропал по пути из Франкфурта в Москву. То же однажды было и с Сомовым.

На второй неделе февраля, при минусовой температуре пять-шесть градусов на солнце, потекли ручьи. На открывшемся в ЦДХ очередном салоне встретил многих знакомых коллекционеров и, надеюсь, проходимцев в особенности, в частности фон Палена, он же Скопин-Шуйский и еще граф такой-то. Когда-то в восьмидесятые годы мне сообщили, что «силовые структуры» подозревают его в подготовке ограбления нашей коллекции. Приняли меры безопасности – все-таки я занимал и одну из должностей главного эксперта Фонда культуры. Долго его не видел, теперь он шел навстречу с приветствием. Что услышал в ответ, повторять не могу. Такого рода отребья в Салоне можно было насмотреться вдоволь.

Когда начинают публично проявлять сочувствие к незадачливым судьбам эмигрантов «предперестроечной» волны, я их вспоминаю поименно: Ротман, Лахман, Глезер, Царенков, Сирота, еще с десяток менее известных, о ком слова доброго не скажешь. А ведь были экземпляры и «по-махровее» – бандиты, грабители. И их до сих пор принимают как жертв «советской системы». Ни профессий, ни специальности, кроме умения спекулировать, они не нажили, тем и живут «там». Независимо от теперешнего богатства и известности безвестность их удел.

Мои же хорошие знакомые стали постепенно уходить. Нет Д. В. Сарабьянова, Т. В. Печковской, В. А. Пушкарева, Жени Нутовича, Славы Колейчука, уходят «шестидесятники». Володя Немухин, Женя Нутович и Борис Свешников лежат на Ваганьковском кладбище. Я и забыл, что как-то помог Жене остаться в Горкоме графиков, не числиться тунеядцем – при советской власти это было опасно. Об этом мне напомнила Ляля, сестра Нутовича. Я едва вспомнил, что жене Бориса Петровича Свешникова Ольге помог дополнить стаж для получения полной пенсии, оформив на нее свои издательские гонорары. Я помню как благой поступок ту же историю, проделанную мною для Оскара Рабина в начале семидесятых, когда я был в «Мелодии». Не для пенсии, а для того, чтобы не выслали из Москвы. Но и друзей этого «призыва» почти не осталось – Боря Жутовский, Слава Калинин, Толя Брусиловский, Франциско Инфанте, со многими годами не видимся.

В последнюю поездку в Лондон, опять через Минск, опять отель St. David, забрал какие-то остатки в «Бонхамс», купил, правда, удачно пейзаж в «голуборозовской» манере Н. Миллиоти и с огорчением обнаружил в неизвестной мне книге Киселева «Голубая роза» массу напечатанных работ из нашей коллекции. Меня об этом никто не уведомлял, никто не спрашивал. Москва встретила температурой минус тридцать градусов, благодарностью от музея г. Вольска и недоставкой работы Н. Миллиоти. Она все-таки по моему заявлению нашлась, застряла в Минске и через два дня была нам доставлена домой.

Первого марта мы слушали речь Путина. Реакция моя на нее выражена в стихе «Путин и пути на», позднее вошедшем в сборник «Славься, страна». История будоражила меня по ночам, где комедия ее, где трагедия – поди разбери. Но, как писал другой В. В., Маяковский, и «мне бы писать романсы». Что-то не получалось. Тянуло к «суровым будням». А они преподносили и другие невеселые сюрпризы. Резко ухудшилось здоровье старшего сына Игоря, и, несмотря на все консультации хороших врачей-знакомых, ему требовалась пересадка почки. Печально обстояли семейные дела у младшего – Кости, развод был неминуем, жена его вела себя неподобающе резко. Марина все это крайне переживала. Рушилась ее мечта о дружной семье, сборах всех на даче. Приходила она поздно, в детали меня почти не посвящала, как бы отстранив от этих проблем «за ненадобностью». Я и не пытался как-то встроиться в этот конфликт, понимая, видимо, примитивно, что кто подставляет спину, на том и везут. Перед Восьмым марта Гаяне окончательно выехала из квартиры, которую я когда-то им подарил, и поселилась отдельно. Скандалы все равно не прекратились. Единственно, что я мог, – почаще бывать с женой в церкви, мы ездили и в Саввино-Сторожевский, и в Новоиерусалимский монастырь, были на других богослужениях. Молился за благополучие семьи, принял миропомазание.

Религиозным человеком, тем более воцерковленным, я себя считать не могу, хотя и крещен с младенчества, и каждое утро читаю множество душеочищающих молитв, не забываю и на ночь. Не сомневаюсь в высшем нравственном значении десяти заповедей. В существовании Господа, как высшего разума. Дале трудно. Молитвы для меня – прежде всего поиск смирения, обуздания страстей. Дале не буду.

В наших дачных местах близ Королева было два замечательных музея. Один я до сих пор не навестил, второй – музей Дурылина, тайного священника, литератора, собирателя, построившего свое жилище, ставшее и местом молитв, из бревен разрушенного Страстного монастыря, мы наконец посетили. Друг Михаила Нестерова, Роберта Фалька, в доме Дурылина бывали Шаляпин, Яблочкина, композиторы и музыканты, священники и поэты. В годы «советской бесовщины» здесь спасали души и прихожан, и «прохожан». Фальк здесь вылечился от мучивших его депрессий – вот бы и мне. Отец Николай и отец Владимир, мне сочувствующие, помогали мне, народ поддерживали, усмиряя страдания от депрессий, но вылечить не могли.

Чувствуя, что мои знакомые, товарищи, редко друзья «шестидесятники» уходят, я постарался написать о них стихи. Так появился их целый цикл, разросшийся до пятидесяти стихотворений. Вскоре он был издан отдельной книгой, из которой я часто читал на вечерах подобающие случаю. Большинство, к сожалению, было посвящено ушедшим.

Мартовские выборы, в которых я и не участвовал, принесли победу Путину. За него проголосовало более 70 процентов избирателей, в том числе Марина. Со времен Брежнева я не ходил на голосования. Бессмысленно. Последнее место на сей раз среди кандидатов занял Бабурин – демагог и горлопан. Если учесть, что из комсомола я выбыл за неуплату взносов и безо всякого наказания за это, а с одним из действовавших президентов, причем первым, а в особенности с его женой не раз встречался, да и «общался» с членами Президиума ЦК КПСС, то мог себе позволить не быть наивным. Держава – одно, страна – другое, власть – дело третье, а там еще такая цепочка «с пятого на десятое».

Выставка В. Верещагина, открывшаяся в Третьяковке на Крымской набережной в марте, ставила много вопросов о жизни и смерти, да и гибель художника казалась кем-то предрешенной. Не было бы «Петропавловска», было бы что-то еще менее драматичное. Этнография, так завораживающая зрителя в его работах, все эти дальние восточные страны мне всегда казались для него не сюжетами экзотики, а желанием насмотреться, наслушаться, надышаться, пока Бог время дал. Даже те, кто его недолюбливал за саморекламу и себялюбие, «рвачество», знающего цену своему творчеству и неуступчивому в его оценке, отмечали, как, скажем, А. Боголюбов, его храбрость и отвагу. «Громада» – отзывался о Верещагине Боголюбов. Мне же было интересно и другое, в частности, почему его тщательно прорисованные, сверхточные наблюдения, перенасыщающие картины, почему-то напоминали приемы художников другого, XX века, мастеров и изобретателей поп-арта Уорхола и Лихтенштейна. Может быть, это тогдашнее «массмедиа», где нечто подразумеваемое, малодостоверное вырастает из абсолютно понятного, даже банального. Все эти «наклеенные» небеса в один раскат цвета, абсолютно неживые, знак небес, коллажная врезка отдельных деталей, как в пустоту декораций. Да и набор эмоций: ужас, страх, гибель, победа. Почему Верещагина почитал мистик-авангардист П. Филонов, которого до сих пор не понимает не только зарубежная, но и отечественная публика? Только ли за «сделанность», которой, кстати, в русском искусстве почти нет аналогов? Не все просто в этих передвижниках: Крамском, Куинджи, да и Репине, и в «святых шестидесятых», и в последующее время.

Уже давно мы задумали показать свою часть коллекции «шестидесятников» в Саратовском музее. Предлагали мне для этого как выставочный зал мемориальный дом П. В. Кузнецова, что мне было по нраву. Для того чтобы «обкатать» идею, я согласился устроить выставку того же содержания в галерее Ольги Альперт на Красноказарменной улице. Это позволило и вспомнить о многих работах из запасника, которые я годами не экспонировал, а о некоторых и забыл. Это была бы как встреча со «старыми друзьями», заодно и отбор работ для выставки.

Она состоялась в начале следующего года, в январе, скажу о ней позднее. А вот отбирал для нее работы, вспоминал связанные с ними эпизоды. Скажем, мой январский портрет от Толички Зверева. Было это в мастерской Немухина, почти трезвый Зверев предложил «увековечить» за «трюльник» (три рубля). Почему бы и нет? С гордостью – а он уважал свое творчество даже в малейших его проявлениях, «мастерюга», хотя и расшвыривал работы почем зря, часто задарма, – он в конце двадцатиминутного процесса вручил мне «нетленку». Я не сумел сдержать свое недовольство, ну не похож ведь. «Старик, – глубокомысленно изрек Зверев, – через двадцать лет ты будешь на него похож». Не стал ни через двадцать, ни через тридцать и далее лет. Или вот совместная работа Васьки-фонарщика (Ситникова) и Володи Петрова-Гладкого «Отпустите Васю на Луну». Ситников на ней лезет на фонарный столб, воя на Луну, – похож донельзя. Увидел я ее вариант в семидесятые годы на квартирной выставке у Сычева и Хмелёвой, у Рождественского бульвара. Удивила, понравилась, но показалось дорого – четыреста рублей. Отказался. Через десятилетия я встретил ее на аукционе в Лондоне. Стоила то ли тридцать, то ли сорок тысяч, уже фунтов. Отказался. По приезде сообщил всю эту историю Петрову-Гладкому с огорчением. «Да бросьте, Валерий, расстраиваться, – сказал Володя, – это же я писал, Ситников только наметил и прошелся в конце. Хотите, повтор напишу». Не обсуждая окончательно цены, я согласился. Обошлась в девять тысяч долларов, но уговор дороже денег.

А вот мои «любимцы»: Немухин, Свешников, Краснопевцев, Шварцман, Вейсберг, Калинин, конечно, и Оскар Рабин. Первую его работу, еще до знакомства с ним, я купил у его «рамщика» за сто рублей. «Лондон. Таганка». Оскар тогда мечтал – а был 1965 год – о выставке в Лондоне. Она и состоялась в галерее «Гросвенор», ставшей одной из первых выставлять русских «непризнанных». В Лондон Оскара, естественно, не пустили, тогда недавно ведь прозвучал разгром Манежной выставки тридцатилетия МОСХа – три года не прошло. Но что значит провидение. В 1992 году, ровно через тридцать лет, там же, в Манеже, была открыта выставка из трех коллекций. Евгения Нутовича, Андрея Еремина и нашей. Нонконформисты, уже заслуженные мэтры, «висели» там же, где Хрущев их охаивал. А во второй половине девяностых я, уже лондонский старожил, получил двадцать девять работ Рабина, оставшиеся от выставки в «Гросвенор». Оставил себе только одну. Лучшую – «Лианозово». Остальные разошлись, некоторые в Третьяковке – от Немухина. Есть и в Русском музее, и в коллекциях Нортона Доджа и Людвига. Не от меня уже.

Напоследок скажу и о своей «кинетической» работе, тоже вошедшей впоследствии в выставку. Сделал – а именно так и было принято говорить, а не написал – эту «работку» я перед выставкой кинетистов в 1964 году в Марьиной Роще, потом переписывал. Участником выставки не стал – в октябре забрали в армию, где пробыл недолго, но от участия в кинетическом братстве отказался навсегда, хотя от застолья с ними не отказывался еще долго. Я стал профессиональным и впоследствии очень успешным оформителем книги, рекламы и, прежде всего, конвертов грампластинок – «доходней оно и прелестней» (Маяковский) и тем заслужил известность, участие в шестнадцати выставках Горкома графиков, а главное, со средствами, и немалыми, для собирания коллекции. Из всех изготовленных кинетических опусов остался в темпере один. Не жалею, не мое это дело.

Год между тем двигался быстро, выставки, стихи, лекции. Иногда все в совмещении. Бывало по шестьдесят-восемьдесят человек, книги расходились – «халява, плиз». Тоненькие, по пятьдесят стихов в каждой, из «Белой серии», с рисунками на обложках авангардистов десятых годов в основном, да и в кармане держать удобно. Словом, расходились, хоть частично освобождая галерею и квартиру.

Для меня всегда поздняя осень и ранняя весна были трудным временем. Спад настроений, усталость настигли и в этом году. Апрель выкачивал силы. Низкое давление, слабость. Несмотря на это, ходил на занятия футболом с Арсением, ему нравилось, выкладывался. Иногда забирал Ксению из школы. Не то чтобы «добрый дедушка», но хоть что-то для внуков. Марина с другими внуками путешествовала по Калифорнии. Ранняя Пасха восьмого апреля праздновалась – редкий случай – и с Костей и Ксюхой, и с Игорем и Настей – навезли еды, вкусной, пасхальной. Телефон звонил не переставая. Хорошее настроение не покидало и наутро – шел насыщенный неизвестными мне сведениями фильм о Федоре Осиповиче Шехтеле, лучшем русском архитекторе начала XX века. Вспомнилось длительное знакомство с вдовой его сына Льва Федоровича Жегина (Шехтеля), ее комната в общей квартире, буквально завешанная работами мужа, его друзей-«маковчан», в особенности Чекрыгина, и даже Ларионова и Гончаровой (пастели). Варвара Тихоновна редко что-то рассказывала и даже в семидесятые годы была ко всему насторожена, чего-то опасалась, хотя отличалась мужеством и неимоверным «монашеским» смирением, с которым она переносила в последние годы тяжелую болезнь.

Может быть, благодаря наследию Жегина, его учеников по группе «Путь живописи» и книге Николая Ивановича Харджиева о русском авангарде во мне укрепилась мысль о ведущей роли в его становлении и развитии Михаила Ларионова. Дальнейшие открытия, статьи Пунина, Сарабьянова, Поспелова, а затем и монографии лишь подтвердили мои предпочтения. Воспитанный все-таки на западном искусстве, работах из Эрмитажа и ГМИИ, особенно внимательно относясь к периоду второй половины XIX – начала XX века, в конце шестидесятых – начале семидесятых годов и позднее я все более втягивался в проблематику отечественного. И диплом, и не защищенная, но опубликованная диссертация, и десятки статей, и коллекционерские «страсти» свидетельствовали об этом. В целом над «приобретательской» доминировала все-таки «изобретательская» составляющая моей жизни. Это не всегда понимали как мои так называемые коллеги-партнеры, так, к сожалению, и близкие друзья, и домашние. Это рождало ряд конфликтов, мое неприятие психологии галерейщиков и антикваров, необходимость что-то все разъяснять «своим».

Я не считаю, что был лучше дилеров, галерейщиков, антикваров, просто чем-то был другим, а в своей области искусства первой трети XX века и искусстве «шестидесятников», видимо, и разбирался лучше многих. Вынужденный все-таки существовать в навязанной мне среде, пользуясь в ней мощным авторитетом «своего», да еще и одного из опытнейших, я ее не просто недолюбливал, а старался пренебрегать. И многие это чувствовали, считая меня кто высокомерным, кто наделенным какой-то особой властью, оттого и масса «апокрифов» и небылиц.

Особенное возражение вызывала моя «фронда» у наших «переселенцев», эмигрантов уж не знаю какой волны. Беспринципные, деклассированные, лишенные и профессии и специальности, готовые на любой неблаговидный поступок ради заработка, униженные и высокомерные в зависимости от количества денег на банковском счету, они и составляли наиболее пеструю и вызывающую прослойку среди дилеров и коллекционеров русского искусства. Расставшись с квартирой в Лондоне, утратив необходимость общения с ними за рубежом, я вздохнул свободнее. Не видеть, не слышать, не вспоминать эту шпану. Перечислять не буду. Имя им легион.

Часто вспоминая о настоящих друзьях, которых всегда, к несчастью, у меня было немного, я прежде всего вспоминал о Володе Немухине. В апреле исполнилось два года, как его не было, совсем небольшой компанией мы собрались на Ваганьковском кладбище. Вспоминали, грустили, повторяли его шутки, байки. Он как-то по-особому умел разговаривать и с теми, кто держался вызывающе в силу своего богатства или общественного положения. Володя никогда перед ними не заискивал, хотя иной раз и зависел: купят – не купят, но и не хамил, как некоторые московские «гении». Он их «образовывал», заставляя усвоить какие-то общие истины и увлекая своими рассказами. Рассказчик он был уникальный, заслушаешься.

Среди этих «олигархов» или «псевдоолигархов» встречались одаренные люди, знающие не только, вероятно, свой бизнес, образованные, искушенные, но болезнь исключительности отражалась во всем их поведении. Не всех, почти всех. А знал я многих и иной раз вспоминал немногочисленных встретившихся мне прежних «представителей власти», с которыми встречался в Фонде культуры. Это были члены Политбюро ЦК КПСС, министры, послы в зарубежные страны. Дети в таких случаях сравнения говорят: «Оба хуже». Но похожи. Только вторые становились «небожителями» за десятилетия, а первые – за короткие годы. «Скучно жить на этом свете, господа».

Среди них попадались замечательные люди: Анатолий Адамишин, посол в Италии и Великобритании, Владимир Семенов, член ЦК, замминистра, посол в Германии, умнейший и властолюбивый Валентин Фалин, Александр Яковлев, идеолог перестройки, да и сама Раиса Максимовна Горбачева, «новая первая леди», не отринувшая ни одной моей выставочной инициативы, умевшая прислушиваться к мнениям специалистов. Но большинство из этой и идентичной ей «бизнес-среды» были патологически больны, как я определил, «шизофренией власти», нелепой верой в свою исключительность вплоть до того, что по мановению их пальца крутится земная ось. Что это, наследие «божьих помазанников» царского режима, революционной вседозволенности, советского бюрократического идиотизма? И несть конца этой традиции. Кажется, этот скептицизм мне удалось передать и своим сыновьям.

В этот год я сумел иногда уделять внимание и внуку Арсению, и внучке Ксюше. Когда росли мои дети, было не до внимания к ним, это было целиком заботой Марины. Я часто жалею об этом и не оправдываю себя занятостью и на работе и на общественном поприще. Идя по стопам отца, который нас с братом не очень-то «привечал», я к внукам относился теплее, хотя видел их не часто. Влияли на это и взаимоотношения с Мариной.

В конце апреля, в достаточно теплые солнечные дни, мы с ней уезжали в Санкт-Петербург, который до сих пор иначе как Ленинград у меня назвать язык не поворачивался. С Мариной в нем бывали мы редко, иногда я вспоминал поездки юности в «транснациональном» поезде в двухместном купе с бархатными занавесками, конечно, за полцены, как студент, а потом полуголодное существование с ожиданием «перевода» на центральном телеграфе под аркой Генерального штаба. Тверже отложились поездки к коллекционерам Питера – Чудновскому, Эзраху, братьям Ржевским, Гордеевой, Эфрон-Блох, «самому» Шустеру – либо с целью сбора экспонатов для очередной выставки, либо для «выцыганивания» шедевров для своей коллекции. Была и гостиница «Прибалтийская» с двухэтажным номером и белым роялем, и «братик» Женя Рубинштейн, и «суперэксперт» Вася Ракитин. Все это было давно в прошлом, великовозрастные мои партнеры давно в «иных мирах», с редкими выжившими я потерял связь.

Ленинград никогда не был мне близок. Я плохо знал его топонимику, архитектуру, «туристически» посещал его чудесные пригороды и в нелетные дни всегда вспоминал холодящий ужас первого моего приезда в засыпанном снегом плацкарте, «тошниловку» эрмитажной столовой, чай без сахара в общежитии. Откровенно говоря, я, искусствовед по второй профессии, не любил «русское палладианство», подражательное даже у наших выдающихся мастеров. Мною оно воспринималось чуждо, как латынь.

Но эта поездка складывалась удачно, отчасти по впечатлениям напоминая ту студенческую практику, когда, только что женившись, приехал к Марине в Ленинград, где она уже была с группой студентов. Мы днями осматривали дворцы, музеи, загородные резиденции под комментарии профессора Золотова, руководителя практики. Надо заметить, что все предшествующее нам по возрасту поколение искусствоведов – Сарабьянов, Золотов, Кириллов, Евангулова, Яблонская, Гращенков, не говоря уже о «старших» Федорове-Давыдове, Лазареве, Ильине, Некрасовой, – знали и любили архитектуру северной столицы.

Сейчас нас с Мариной после вкусного завтрака в вагоне ждал отель в ста метрах от Исаакия, и столько же было до Невского. Впереди сиял шпиль Адмиралтейства. До заселения в номер оставалось немного времени, и мы предприняли самую банальную экскурсию по воде. Нева, Фонтанка, каналы, речки – мимо известнейших памятников, под пение Утесова про «Поцелуев мост». Песня оказалась кстати.

Что описывать этот «колосс», сотни тысяч раз прославленный и, безусловно, самый торжественный и блистательный город в Российской империи. Отмечу только совершенно новое впечатление от экспозиции импрессионистов в помещении Генштаба – куда там пушкинскому ГМИИ, хотя это для меня «альма-матер». Ошеломляющие залы Матисса и Пикассо. В Эрмитаже Рогир ван дер Вейден, Рембрандт, великие итальянцы – Эль Греко, Гойя, Веласкес – трепещи, Москва, кланяйтесь другие музеи.

Второе яркое впечатление – Мойка, последнее пристанище Пушкина. Никогда не был. Слов нет, есть стих, там, во дворе, под сиренью написанный. Кронштадт, державный морской собор, золото и серебро, Петров-Водкин. Ораниенбаум – целостность ансамбля, оказался «не по зубам» интервентам, хотя и внутри восстановлен частично. Петергоф, сияет лицом просветленным, в парке танцевать хочется до ночи. А что мимо Стрельны и Константиновского дворца – да бог бы с ними. К самодержцам и прошлого и настоящего почтения у меня нет, за державу обидно. Утешались в Русском музее. Врубель, Филонов, Гончарова, Ларионов – любимейший. Тридцатые годы пугают. В саду музея черемуха в соцветьях, листья деревьев растут на глазах. Вспомнил съемку фильма о Крамском – другое сейчас настроение. Стихов написал целый цикл, издал в двадцать седьмой книге.

В Москве черемуха была уже в полном цвете на инаугурацию Путина. Кортеж Медведева задержал нас на пятнадцать минут на Кутузовском, на даче собирали и вытаскивали летнюю мебель – начало сезона, начало простуд. Так оно и вышло. Пошел больной на выставку «голландцев» из частных собраний в ГМИИ. Тончайшие, «в одно прикосновение кисти» ранние жанры и «Автопортрет» Рембрандта – а было-то ему всего восемнадцать лет. Весь «цвет» голландской элиты: Терборх, Вермеер (не люблю), Хальс, Ян Стен, Остаде, Фабрициус – ярко, выпукло, порой нагло – заражают редко посещающим меня оптимизмом.

Были и мелкие радости. Внучка бывшего коменданта наших двух подъездов «привилегированного» дома на Кутузовском проспекте, 24, рядом с «брежневски-андро-повским», 26, позвонила и предложила мелкие работы А. Бенуа, М. Добужинского и К. Богаевского – последняя крупная, музейная. Все они когда-то достались ее деду из собрания Д. Российского – совершенно непостижимого коллекционера. Говорят, что он подписывал еще документы о смерти Ленина. Собирал от курительных трубок до драгоценных камней и шедевров живописи – российской и западноевропейской. Впрочем, об этом я писал. Богаевский украсил мою коллекцию через почти сорок пять лет с тех пор, как я его увидел.

По-прежнему мы навещали домик Малевича в Немчиновке – три (?) захоронения, памятный знак, дубок недалеко от него, где якобы достоверно захоронен прах великого супрематиста, дубовая роща, где должен быть парк его имени. И воспоминания, рассказы, правдивые и апокрифы. Как с жизнью Казимира Севериновича, так и со смертью происходила всяческая чертовщина, но в роще пели соловьи, играла в волейбол праздная публика, веселилось широкое застолье. Жизнь брала свое, а я вспоминал свои встречи с Уной Казимировной, дочерью мастера, ее вечно испуганное лицо, тихие интонации, немногословность. Наша дружба длилась до 1988 года, когда осенью она отошла в мир иной от неизлечимой болезни. Если бы я написал книгу о моих встречах с близкими и родственниками художников, их женами, дочерьми и сыновьями, как я это сделал в книге «Коллекционеры» по отношению к моим товарищам по «обмено-обману» (термин мой), то была бы особая книга нетрадиционной истории, и не только искусства.

Книга моя «Коллекционеры» расходилась легко, из трехсот экземпляров осталось не более тридцати, я задумывался о переиздании в удвоенном тираже. Все комплименты, имеющие к ней отношение, не помешали «музейщикам» стараться не замечать ее. Третьяковка настойчиво попросила выделить ей для продажи десять экземпляров по 1100 рублей. Пришлось отказать, так как пробная продажа обозначена была в четыре с половиной тысячи, что было явно завышено. На подобное надувательство и меня и читателя я не согласился.

В конце лета мне стали звонить из Лондона по грядущей «русской неделе», присылать каталоги, в том числе и «Сотбис» – впервые после конфликта по работе Гудиашвили, когда три года я с ними дела не имел. Отпраздновав Троицу и отстояв литургию, где запах ладана, горящих свечей, цветов и березовой свежей листвы кружил голову, я все-таки решил поехать в Лондон. Зачем – было неясно. Перед отъездом в Музее русского импрессионизма открылась выставка ранних работ авангардистов начала XX века. Хитом стала наша «Прогулка» Ларионова – открывала экспозицию, красовалась на обложке в сложном развороте. «Патриарх» задавал тон.

Поездка в Лондон опять через Минск начиналась неутомительно, хотя я понимал, что это одна из последних «деловых». Знакомая гостиница, примирение с «Сотбис» по их инициативе, осмотры-«вьюинги», нежелание тусоваться на приемах и окончательное изъятие работ для вывоза в Москву улучшали настроение. Разумно, спокойно, без суеты – так все складывалось. Соблазнов вроде как и не было, кроме «шестидесятников», цены не особенно упали. На «Макдугаллс», видно со скуки, битовал за работу Бориса Григорьева. Отношения закончились конфликтом. С тех пор отношений с этим аукционом более не имею – достаточно неприятностей. Время оставалось на музеи, и, как обычно, напоследок был в Институте Кур-то. От фовистов и экспрессионистов, через Блау Райтер, к импрессионистам, а затем и «пост»: Сезанну, Гогену, Ван Гогу и любимейшему «Бару в “Фоли-Бержер”» Эдуарда Мане – шедевру всего искусства новейшего времени, и в этом меня никто не разубедит. Все последние годы – а бывал я в Курто сотни раз – я заканчивал обзор у «Портрета жены» Гейнсборо. Он написал это чудо любви и нежности, когда его жене было пятьдесят и тридцать лет они были вместе. При всей моей глубокой симпатии к нашим отечественным портретистам XVIII – начала XIX века по мастерству и проникновению с англичанами они не сравнятся. Этот портрет был для меня каким-то искуплением перед любимой женщиной. Не знаю, думал ли об этом художник, может, это плод только моей фантазии. Для меня видеть его в Курто стало каким-то обрядом тайного покаяния перед Мариной за принесенные ей несчастья, о чем она и не догадывалась. К этому примешивалась и печаль, что изменить многое невозможно, тяготившая неизвестность. Огорчало и то, что это мог быть один из последних визитов в страну, которая странной иронией судьбы стала вторым моим домом.

Прилетев в два часа ночи, раскидав «лондонские» остатки по галерее, вечером того же дня я уже был на музыкальном вечере в «зале Врубеля», где проходили концерты, организованные Иветой и Тамазом Манашеровыми. Прокофьев, Шуман, Танеев – музыканты играли ярко, с «отдачей». Вокруг затаился врубелевский «Пан», витал дух «Сирени», на верхней панели тосковала «Принцесса Греза», пугающе затаившаяся в ломаных формах панно. К вечерам, их организаторам Манашеровым я питаю симпатию, мне по душе их увлеченность и живописью, и музыкой, и поэзией, не наносная, наполненная эмоциями и смыслом; им интересны рассказы «дедушки Мазая», мои оценки, историйки. Не сомневаясь, я именно их включил, как завершение, в свою книжку о коллекционерах другого периода, но «одной пламенной страсти».

В таком тонком и коварном деле, как собирательство, волею судеб и своего желания, я сделал то, что считал своей, если хотите, миссией, возможно, самонадеянно. Не жалею. Со счетов не сбросишь два клуба – СФК и «Новый Эрмитаж», двадцать семь выставок из частных коллекций за рубежом, не от художников, а от частных собирателей впервые с 1917 года. Свыше ста сорока в СССР – России. Настойчивое и постоянное утверждение статуса коллекционера, его общественной пользы. Не только мною – Зильберштейн, Антонова, Ямщиков, Воробьев. Всесоюзное общество коллекционеров – мое «корявое» детище, три тысячи членов. Передачи, публикации. Первое начинание с Музеем современного искусства с Василием Алексеевичем Пушкаревым. И работа с 1986 по 2011 год без отдыха, без перерыва, да и потом не отлынивал. И тем себя утешаю в трудные минуты. Более чем своим собиранием коллекции.

Между тем отторжение от всей этой привычной деятельности шло полным ходом. В галереях и на вернисажах я еще бывал, иногда читал стихи, посвященные художникам, иногда рассказывал о коллекциях с показом репродукций, но почти прекратились деловые контакты с собирателями, посещения нашей коллекции, экспертные заключения, и ранее редкие. Когда-то в 1987 году, закончив работу в «Мелодии» художником, я сказал себе: «кисточку в руки больше не возьму». Сейчас я практически «замораживал» свое собирательство, не прекращая участия в выставках, чаще организуемых не мною. Чего тут было больше: разборчивости, пресыщенности, гордыни – не знаю, только не лени. Часто отказывался от участия в музейных выставках на правах экспонента. Непрофессионализм сотрудников, дирекций, шумная рекламность, небрежение к самим экспозициям, перегруженным «дизайном», журналистская беспардонность в поисках «жареного». Отказывался и от участия в известных передачах по искусству – подстраиваться под вранье дилетантов и самозванцев. Они заполонили галереи, средства коммуникации, наводнили рынок «новоделами» и фальшивыми экспертизами. Умничают, разглагольствуют, издают сравнительные «табели о рангах» художников и впаривают неучам втридорога несусветную чушь.

Один за другим возникали скандалы то по поводу афериста Топорковского, то Рыболовлева, то супругов Кузнецовых – несть им числа. От комментариев на эту тему я отказывался. Уходили из жизни достойные люди: Говорухин, Геннадий Рождественский, Женя Вахтангов. Все в один месяц. И Рождественского, и Вахтангова я знал довольно давно. Рождественского – со времен «Мелодии», он с женой Викторией Постниковой бывал на «русских неделях», собирали редкие произведения искусства, связанные с композиторами, Дягилевым, музыкальной жизнью всего мира. Наши встречи с ними иногда заканчивались беседой о том или ином художнике, особенностях его «почерка», они не были «дилетантскими» разговорами, Рождественский тонко чувствовал изобразительное искусство, прирожденно «впитывал» его.

С Женей Вахтанговым мы были знакомы по его жене Наталье, она была еще на рубеже пятидесятых – шестидесятых годов тренером по плаванию в нашем пионерском лагере в «Елочках» (Домодедово), мой тогдашний друг Вовка Галкин, будущий «кинетист», был ее сводным братом. С Женей мы встречались часто и в восьмидесятые, и в последующие годы, человек он был со странностями, как-то тяжело нес наследие знаменитого деда-режиссера и художника-отца, комплексовал от собственной «богемности». Я бывал и в его мастерской на Профсоюзной, забитой картинами. Пытаясь менять стили, он оставался по природе честным «мосховцем» семидесятых годов.

В июне прилетела и Катя с семейством. «Рыжий», Верочка, худющая дочь, куча чемоданов – все суетно, радостно, на двух машинах в Королев, где у дочери было аж две квартиры. Надолго это стало для меня радостным отвлечением от вялотекущей депрессии. Из-за нее я кричал по ночам, на доли секунды терял сознание за рулем, болели руки, испортились отношения с Мариной. Чемпионат мира по футболу не развлекал, хотя по старой спортивной привычке иногда и посматривал матчи. Гораздо живее воспринял выставку в Новоиерусалимском музее «Дюрер и его окружение». У меня в собрании есть и до дюреровское «Распятие» – оттиск на дереве XV века, роскошного качества, и последюреровские гравюры с его значком различных голландских офортистов-«деревянщиков», но почему-то так и не включенные в состав этой выставки. Провалявшись у некоего молодого собирателя, не доставившего их в музей, они позднее были возвращены мне без объяснения. Как ни странно, контакты с Новоиерусалимским музеем я не прекратил и в следующем году дал для экспозиции моего бывшего «подопечного» Бориса Смотрова. Когда-то я открывал его выставку в своей галерее «ДВА», где они таки «выпирали» со стен, хотя несколько и было куплено. Со Смотровым история продолжилась далее, и сейчас они «гуляют» по хорошим музеям провинции: в Подмосковье, Туле, Рязани, потом в Санкт-Петербурге на очередной выставке.

Жара в это лето стояла немыслимая, доходило до тридцати трех градусов. Якобы поэтому мы и проиграли с треском 0:3 Уругваю. Не знаю, как на футбол, но на антикварный рынок явно напала хандра. Ничего, что я пытался реализовать через галереи, не продавалось.

Затеял я в это время разыскать моего деда Андрея на Преображенском кладбище. Погиб он в декабре в Москве у Ширяева поля в дни затемнения, ехал на подножке трамвая – почту возил из-за возраста, сзади шел грузовик с надолбами (видимо, от танков), из них торчала проволока, пробила деду сердце. Мгновенно. На Преображенском оказалась запись, совпав и по фамилии, и по имени, и по отчеству, от 1939 года Сергеев Андрей Сергеевич, участок 25. Но искать было бесполезно, участка уже не было.

За этим последовала и другая странная история. Для чтения лекции в МГУ меня пригласил декан исторического факультета. Мы обсудили тему, аудиторию, время лекции. Этим же летом он скончался. Я не верю в мистические совпадения, но по необъяснимым причинам иной раз у меня возникало чувство недолговечности отношений с тем или иным человеком. Особенно в молодости. Чаще это относилось к тем, кого я недолюбливал. Они внезапно исчезали с моего жизненного пути или уходили из жизни. Скорее, совпадения.

Этим же летом, в конце июня, в эту дикую жару ко мне обращались старые знакомые, о существовании которых я годами ничего не слышал, с просьбой помочь что-то продать: картины, часы, книги. Приходилось отвечать, что я не антиквар и единственное, чем могу помочь, – посоветовать антикварный или букинистический магазин, за объективность оценки которого не ручаюсь. Так было и с бывшим моим товарищем по «Мелодии», чья жена попросила помочь с продажей золотых часов. Сам он уже был почти недееспособен. Когда-то мы, как говорят, шли «ноздря в ноздрю», те же заказы, те же деньги за них, то же благосостояние. Теперь он получал, как и я, пенсию семнадцать с половиной тысяч, никакого дополнительного заработка в 70–75 лет быть и не могло. Жить было не на что. Так и живет большинство моих сверстников, тратя 5–6 тысяч на лекарства, чуть больше – на «коммуналку». Где взять на остальное, придумать для них не могу. Далеко в прошлом остались «Москвичи» – 408-й или 412-й, садовые участки на шесть соток с сараюшкой без отопления, ужины в ресторанах, переодевания у «фарцы». С большинством из них я давно потерял связь, и не по моей вине. Когда менее 10 % владеют половиной национального дохода, 40 % – пенсионеры, большинство из которых живет за чертой бедности, а о жизни в провинции мы почти ничего не знаем, – «О чем говоришь, Додик», – так якобы сказал Эмиль Гилельс Давиду Ойстраху, правда, совсем по другому поводу.

В начале июля Катя с детьми и Мариной улетела «к себе» в Америку. Отвез их в аэропорт, летели они в бизнес-классе, потому прошли через VIP-выход. Мне было совсем неспокойно. У Кости шел бракоразводный процесс. У Игоря прогрессировала болезнь почек. С Мариной отношения были часто неровными. Задерганная постоянной помощью детям и внукам, она разрывалась между ними и находила в этом и оправдание нашей «несложившейся» жизни, и утешение, устранив меня от «семейных» дел и считая себя абсолютно правой в решении этих сложных вопросов. Я перестал вмешиваться, постепенно отстраняясь от детей, становясь им все более чужим.

Выпустив двадцать шестую книгу «Белой серии», я чуть не сжег рукопись двадцать седьмой, случайно выбросив в «отсев» для сжигания на даче, лишь бдительность Марины помогла ее сохранить в последний момент. Это были «ярославский» и «питерский» циклы и стихи, мне дорогие, посвященные О. Рабину, М. Шварцману, Е. Бачурину и, говорят, очень удачный М. Шагалу. Это окончательно убедило меня по совету издательства «Пробел» выпустить сборник только о художниках. Вышел он в следующем году. Большинство моих читателей считают его лучшей моей книгой.

Середина июля прошла в жаре и проливных дождях. Даже награждение победителя мирового первенства по футболу, Франции, – с участием Путина и Макрона – «промокло» насквозь. Впрочем, Путина мгновенно укрыли зонтом. Под зонтом пришлось посещать и три выставки: скульптуры П. Трубецкого (ГТГ), посвященную В. Маяковскому (павильон «Рабочий и колхозница» перед ВДНХ), болгарской иконы (ГТГ). Первая ужаснула. Трубецкой, скульптор небольшого, но яркого дарования, интуитивно изыскан. На выставке показали массу сидящих «с общим выражением лица» женщин, стоящих мужчин, похожих старух – мал мала меньше. Вокруг роились бронзовые шавки. Главными «героями» стали тумбы для экспозиции, металлические, из «уголка», окрашенные в «оранжевое» и… Подойти к скульптурам со всех сторон – как и положено – было нельзя, таков дизайн. Хуже могу сравнить только «оформление» и развеску выставки М. Ларионова в ГТГ и собрание Щукиных в ГМИИ, где на фоне в основном копийных гипсов корчились фигуры картин Пикассо, Дерена, Брака, заблудившиеся среди «голой» античности. Выставка Маяковского изобиловала «мелочовкой», «оформлена» была хорошо, но материал документальный, скучный. Яркая болгарская икона перекликалась с нашей, отечественной.

«Мусорной» и малоинтересной мне показалась выставка в ГМИИ от «Тьеполо до Гварди». Декоративная, но «пустая» форма, эффектные ракурсы псевдорококо, восторженная публика псевдознатоков, толпы «павлиньей» расцветки итальянцев. Не веря первому впечатлению, пошел еще раз. Мнение то же.

Перед днем рождения Марины, накануне, был сильнейший град, разразилась буря, ломало деревья. Праздновали 1030 лет крещения Руси с участием патриарха Александрии. Золото, красные покровы, благолепие и сияние днем. Хаос вечером в природе. Громыхало и под утро 29-го. Букет из семидесяти двух роз – вошло в традицию поздравлений жене (правда, когда «собирался» букет, фасовщица сказала: «Повезло вашей бабушке»). Ресторан у нас в «Золотых ключах» на Раменке – открытый, под тентом, речка, ивы – чем не Си те в Париже. Мой тост и стих, писал я Марине не один, и не только поздравительные. Наконец почти все, кроме Кати, были вместе без склок. Следующий день провели дружно, в парке Горького. Сидели с Игорем на скамейке, вспоминали его детство. Дети резвились.

В это же время в Институте реализма братьев Ананьиных открылась выставка Нисского, куда взяли из нашего собрания работу Марке 1921 года. Когда он был в России в двадцатые годы, многие ленинградские художники оказались под его влиянием, особенно пейзажисты общества «Круг». Нисский – приверженец ОСТа тоже. Я же вспоминал свои первые годы обучения в кружке Клуба юных искусствоведов в ГМИИ. Несмотря на то что через три месяца после смерти Сталина с ликвидацией в ГМИИ чудовищной выставки «Подарки Сталину» были повешены первые работы импрессионистов (в интервью на эту тему с И. А. Антоновой она ошибочно называет время появления в музее работ импрессионистов 1974 год), нам, совсем юным любителям изоискусства, работы Марке показывали как крайнюю степень модернизма. С тех пор он мне запал в душу и память, и когда представилась возможность, то купил его этюд хорошего, но не лучшего «фовистского» времени на лондонском аукционе. ГМИИ отказал Институту реализма в работе Марке, они с радостью воспользовались моею. Судьба этого музея с названием «Институт» сложилась неудачно. Сейчас он прикрыт в связи с экономическими преступлениями его владельцев. Жаль, коллекция его примечательна.

Институт реализма собирался организовывать выставку «неофициального» искусства на основе нашей коллекции. Не случилось. Состоялась в 2019 году в Саратове, потом в провинциальных музеях области. Об этом позднее. А пока директор «реалистического» музея Надежда Степанова показывала коллекцию его – реализма, и иногда далеко не «соц», хорошей профессиональной живописи, отражающей жизнь и историю страны. Неплохо бы с этим разобраться непредвзято. Вечером в передаче «Следствие ведут знатоки» показывалась чушь о спекуляциях, частных коллекциях, хищениях, преступлениях – «страсти по антиквариату», полная непрофессиональная ахинея. Что я ей противопоставлял и в передачах, и в публикациях, и в практике выставок, уже написано. «И не оспаривай глупца».

В очередной приезд наших французских друзей – Ларисы из Чугуева и Хайнца со славянскими корнями из ГДР – мы после обильных застолий, но не возлияний всем семейством с внуками и внучками направлялись к речке Уче, где, не обращая внимания на легкий и скоро прошедший дождичек, купались в прозрачной речной воде неширокой подмосковной речки. Когда-то я чуть не утонул во время шторма у берегов Турции, позднее претерпел неимоверное отвращение к соленой воде Мертвого моря в Израиле, поэтому я не люблю плавать в море и не заплываю так далеко, как в юные годы. В бассейне, на пруду, в речке мне уютнее. Марина была неимоверно рада, глядя на плескавшуюся детвору. Ей так не хватало этого «сближения». Дачная жизнь иногда это позволяла. Мне на даче тоже легче писалось. Стресс снимала и Фаби – запустишь руку в ее густую шерсть, погладишь холку – посмотрит с благодарностью кареглазо, покрутит хвостом в знак довольства, скатится кубарем со ступенек, покусывая себя за распустившийся «султанчик» – пушистый, как у лисы, рыжий хвост, – знает, нравится мне это. Полегчает.

На даче я иногда перечитывал книги, знакомые по юности, открывал новые. Это были самые спокойные и долгие дни лета. Преодолев себя, пытался заново читать стихи Лермонтова. Не шло. Порой и вычурно и убого. Биография вообще малопривлекательна. Стих на смерть Пушкина актуален, искренен, вторая часть примитивна и по смыслу, и по речевым оборотам. Скажут, да кто ты такой, чтобы судить об общепризнанной классике? Для меня как раз общепризнанное и общеизвестное сомнительно. С юности. Оценки его безапелляционны, передаются из века в век. Но способность к самостоятельным суждениям, вкус оттачиваются не на третьестепенном и второразрядном. Я не могу простить Тютчеву не его в общем пакостной жизни, нерадивой службы, но стихи о декабристах. И подло, и глупо, и неумело. Поэт, написавший их, достоин не презрения, а забытья. И если «мысль изреченная есть ложь», то какого дьявола ее высказывать. Впрочем, все начиналось с благословения Фета. Мне неприятна проза Набокова,

биография до постыдных откровений. Усложненные и навязчивые, намеренно запутанные метафоры. Читаю Ремизова – ярко, путано, истерично, ни слова в простоте, турусы на торосах. Не согласен с высокой оценкой А. Ахматовой прозы Мандельштама, волчком перекрученная банальность. А что же вы читаете, Зоил? Да многое: Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Горького, Чехова, Некрасова, Блока, Маяковского (не всего), Есенина (отдельно) – далее везде, но выборочно, поштучно. Без Войновича, Аксенова, Мамлеева, Ерофеева, Пригова, Гробмана. С Окуджавой, Вознесенским, Ахмадулиной, Евтушенко. Полузабытыми поэтами тридцатых – сороковых.

С Булатом Окуджавой у меня была связана одна личная история, но об этом умолчу. Она никак не повлияла на мое сочинительство, но стала недолгой частью жизни.

Первая встреча с Андреем Вознесенским состоялась в «Мелодии». Я оформлял тогда «Ораторию» Родиона Щедрина на стихи Вознесенского. В силу многозначности этого произведения, отголосков в нем евангелических сюжетов, обложка была составлена из гравюр разных мастеров с каноническими изображениями. Главенствовал образ Богоматери с Христом на руках. Щедрин, который считал меня «своим» оформителем, отнесся к этому с интересом, Вознесенский иронически, хотя и согласился с решением. Вспоминаю не точно, но он сказал: «Вот как убаюкал меня Родион Константинович». В дальнейшем мы встречались с ними в «Мелодии» и уже в «Новом Эрмитаже», бывал я и у него на даче, где он подарил мне свою книгу. В нашей галерее я хотел организовать выставку его графических коллажей. Не сошлись на условиях.

С Евгением Евтушенко мы близко знакомы не были, встречались несколько раз в ЦДЛ, в литературном музее на Трубниковке. В последнюю встречу, он был на выставке «Оттепель» в этом музее, с тяжелым взглядом уставшего человека, пестро одетый не по возрасту. Я хотел подарить ему только что вышедший первый том моего четырехтомника, но он был в окружении сотрудников музея, быстро ушел, тяжело опираясь на палку. Не вышло знакомство.

В день, когда я пишу эти строки, показали фильм Андрея Судиловского о Евтушенко. В обед, иначе бы я его не увидел – включаю в это время телевизор. Я никогда не интересовался чужой жизнью, семейными там отношениями. В фильме был Евтушенко со всеми его горестями и радостями, правдой и сочинительством, славой и «выпендрежем». Но его несчастно-счастливые отношения с близкими, женщинами мне порой понятны. Странное совпадение в этот день, странные совпадения в жизни. Как и частичные затмения на ее протяжении.

«Пора, мой друг, пора…»

В середине августа вместе с Мариной, Костей, Ксюхой и Арсением мы улетели на Родос. Традиционный приморский отель, большой бассейн при нем, развлечения для детей, вкусная еда в изобилии и, главное, спокойное бесконфликтное существование. Даже обгоревшие на солнце ноги не портили настроение, хотя это позднее сказалось тяжело, длительным и болезненным лечением. Стихи писались легко – тут и путешествие на пароме на остров Сими с его 320 монастырями, церквями, часовнями, поездка в автомобиле, взятом напрокат, по побережью в поисках песчаного пляжа – у нас был с галькой, трудно при волне выходить. Залив на Линдосе с водруженным на самом верху горы Акрополем, замком с «ласточкиными зубцами», как в Болонье или на наших кремлевских стенах, улочками в ширину раскинутых рук. Автобусная экскурсия в крепость Критина, церковь в Сьяне святого Пантелеймона, песчаная коса Прасониси, где соединяются Средиземное и Эгейское моря.

Столица острова, одноименный Родос, заворожил вечерними огнями. Минареты и арабские купола, романское средневековье и античные колонны, вросшие в базилики, башни Возрождения, карнизы и лестницы как декорации к балету С. Прокофьева «Ромео и Джульетта» (помню, мучился, оформляя комплект пластинок). Восточный базар-вокзал, где золото украшений, мишура бижутерии, ковры, тапки, фрукты, сладости – все завязано узорным орнаментом, обрамляющим многочисленные прилавки, ресторанчики, кафе. Многочисленные площади сбивают с толку проложить путь.

На следующий день мы услышали о гибели Захарченко, героя Донбасса, его предводителя в борьбе за независимость. Подобающими были только прощальные слова бывшего премьера Азарова; главы наших «партий» лепетали что-то невнятное. На следующий день после утреннего купания мы улетели в Москву. Я привез из этой поездки шестнадцать стихов. Вошли в двадцать шестую книгу.

Третьего сентября наша младшая внучка Ксения пошла в первый класс. Провожала ее Марина, на долгие годы заменившая Ксюхе мать. Говорят, это лето было по температуре и количеству солнечных дней лучшее за сто последних лет. Я же вынужден был по приезде долго и тяжело лечить обгоревшие на Родосе ноги. За это время приобщался к трудам Малевича, но так и не смог преодолеть давно сложившееся – с юности – предубеждение: путаный, невнятный слог, часто самовлюбленный, пророческое кликушество, очевидная исключительность творческих намерений, затуманиваемая сбивчивым, часто высокопарным слогом. Да простят меня «малевичепоклонники». В далеком и крайне важном для меня 1987 году, начале моей «просветительской» миссии в Советском фонде культуры, дочь Малевича Уна Казимировна написала на первой странице заведенной мною книги отзывов: «Валерий Александрович! В Вашей коллекции я увидела то, что не увидишь в музее! Также я рада, что Вы чтите работы моего отца». Тогда у меня было три работы Малевича. Сейчас одна. Чту я Казимира Севериновича по-прежнему, отдаю дань его гениальности и, пробираясь сквозь словесные нагромождения его писаний, пытаюсь до сих пор понять истинное значение его открытий. Не всегда удается. Я убежден, что и большинство пишущих о нем, исследующих его искусство делают вид, что понимают суть его, играют в угадайку, далекую от ответов на вопросы: что есть супрематизм в системе изобразительности авангарда, какова роль Малевича в развитии мирового искусства. Вопросов много, ответы невнятные. Что уж там можно говорить о зрителях. В ГТГ теперь висят два «черных квадрата». Не дополняя друг друга. Сомнений вдвое больше.

В начале сентября в сборнике Академии художеств вышла моя статья о послевоенных клубах коллекционеров. Среди десятков моих публикаций, затрагивавших и эту тему, она как бы подытожила деятельность – и мою и предшественников – по объединению коллекционеров СССР, собиравших изобразительное искусство, в клубах и обществах. Сообщение об этом я был должен сделать на предпрошлогоднем семинаре, но не удалось, заболел. Как только явно проступала осень, мое настроение становилось тоскливое, преследовали стрессы. Чтобы справиться с этим, я порой заставлял себя писать стихи, вставал рано, в шесть утра, преодолевая сонливость; первая строка, пришедшая на ум, могла быть и вовсе не начало, а середина или конец стиха, за нее надо было «зацепиться», отшлифовать, выбросить банальные сравнения и заезженные словесные обороты, сохранить образ. Далее шло как по маслу. Речь идет не о совершенстве стиха, я иной раз жалел, что поспешил с публикацией, а о том, чтобы четко и адекватно была выражена мысль, важная для меня в данном случае. В том вижу смысл поэтической работы. Ложью является неизреченная мысль, не артикулированная стихом или прозой.

К выставке Ильи Кабакова в ГТГ, огромной ретроспективе с панно, скульптурой, графикой, объектами и инсталляциями, я не ощущал симпатий. Открывалась она скандально знаменитым «Жуком», купленным на лондонском аукционе Абрамовичем за несколько миллионов долларов – самую большую сумму за произведение современного отечественного художника. Не одаренный живописец, мастеровитый рисовальщик, Кабаков, отталкиваясь от эмблематики и примет советского быта, обычно издевательски-паскудно подхихикивал над ним, пародировал и скрытно и явно. Делал он это изобретательно, замысловато, его многоходовые розыгрыши заморачивали зрителя, были эффектными. Для меня же это было гадливое, чуждое сочинительство человека «без роду и племени», презирающего свою страну, издевающегося своим «концептуализмом», и над ее ценностями, и над нами всеми, в ней живущими и жившими. Еще циничнее были Комар и Меламид со своим убого-доморощенным «соц-артом».

Совершенно противоположным было творчество Славы Колейчука, недавно умершего моего давнего знакомого, «технаря» и архитектора, занимавшегося «кинетическим» искусством. Его конструкции были сосредоточены в купольном зале и вокруг него на территории Музея органики, где представлялись работы Матюшина, Гуро и их окружения (Кондратьев, Глебова, Стерлигов и др.). Это нам удалось увидеть в середине сентября в Коломне. Бойкая девица-экскурсовод за полтора часа показала нам и Успенский собор XIV века, откуда Дмитрий Донской шел на битву Куликова поля, и огромное архиерейское подворье с кремлем, девятью башнями, двадцатью семью церквями. Возрожденный чудо-городок. Позднее мы были в Туле, Рязани, где так же с тщанием, умело были восстановлены кремль и соборы, что обнадеживало возрождением былого величия провинции. Не все же «отдраивать» Золотое кольцо.

В середине сентября в ГТГ на Крымском валу открылась выставка Михаила Ларионова, наиболее почитаемого и близкого мне художника. Экспозицию разместили не в основном зале на третьем этаже – там «царил» Кабаков, что уж тут Ларионов, правда, самый выдающийся авангардист, бессменный лидер, вплоть до окончательного отъезда из России с женой Натальей Гончаровой в 1915 году. До этого ни Малевич, ни Кандинский, ни тем более Шагал и Татлин и соперничать с ним не могли.

Выставка была буквально засунута в узкое пространство, еще и перегороженное пополам грязно– и пестро-окрашенными стенами-перегородками вдоль. Тесная развеска живописи и графики равнодушным «штакетником», невозможность с близкого расстояния рассмотреть подлинные шедевры: циклы «Времена года», серию «Венер», портреты Татлина, Хлебникова, Гончаровой, автопортреты, ставшие источником вдохновения для поколения «неофициальных» художников и мастеров «сурового» МОСХа, – против этого хотелось не возражать, ну, бывает неудачная развеска, а протестовать, как против надругательства над памятью Михаила Федоровича. Впечатление снижало и обилие второстепенных повторяющихся мотивов сороковых-пятидесятых годов, относящихся к периоду болезни мастера, полупарализованного. Возможно, важных для биографии, монографии, но смущающих зрителя однообразием. Все это вызывало громкое мое возмущение, разделяемое многими.

Эти мои «эскапады», не скрываемые не только на выставке, но и на лекциях в галереях, послужили тому, что мой фильм о Ларионове и Гончаровой «Когда восходит полуночное солнце» Третьяковка отказалась показывать. Напрочь. Меня давно уже не приглашали ни на какие «випы», хотя я не отказывался давать ГТГ шедевры Сапунова, Судейкина, Якулова, Шагала. Выставку формировали не специалисты, псевдознатоки, поэтому они не дали крайне важные пастели раннего периода поиска и находок, к чему трепетно относились близкие Ларионову Жегин, Виноградов, да и Харджиев. Не было этюдов так называемых «эротических», за что Ларионова на год исключили из МУЖВЗ, хотя теперь они смотрятся настолько невинными, что непонятны обвинения. И самое печальное, почти не было работ «переходного» периода от импрессионизма, который Н. Пунин считал лучшим у Ларионова, к «неопримитивизму», открывшему новые горизонты всему авангарду. Ну и где же этот обещанный гений? – возникал вопрос у неискушенных. Гений – Кабаков, Ларионов – не более таланта – на подобное утверждение способны только сотрудники и руководство ГТГ.

В нашем собрании две крупные живописные работы Ларионова, несколько пастелей и рисунков, множество литографий и пошуаров. Сделав фильм о нем, написав несколько статей о его творчестве, я чувствую его интуитивно, «как лошадь сено ноздрями». Когда ко мне обратился один из агентов будущего «музея русского авангарда» с настоятельной просьбой «продать Ларионова», то услышал в ответ знакомые от «плохих парней» выражения. Неоднократно к нам, известным коллекционерам, пристают с навязчивыми просьбами продать Малевича, Шагала, Кандинского, Явленского, Врубеля, Сарьяна, Богомазова, Пиросманишвили. Кто-то уступает напору и суммам. Я же почти никогда. В ответ слышат старую присказку бывалых коллекционеров: «Задешево купите у моей вдовы». Оттого и слыву неуступчивым и заносчивым. Недолюбливают меня и за то, что своими выставками из частных коллекций я десятилетиями не только соперничал, но и опережал многие «музейные» инициативы. Впрочем, об этом я уже рассказал.

Разъездившись за этот год, мы наконец побывали и в Ясной Поляне. Березовые и липовые аллеи пахли яблоками, этот запах стоял и в доме, не отеческом – был проигран в карты и увезен целиком, остался лишь памятный камень. Тот, в котором жил Лев Николаевич с многочисленным семейством, не отличался размахом, хотя и комнат было что-то десять-двенадцать, но рядовых, «без размаха». Мебель хотя и красного дерева, но местная, не дворцовая. Коврики, подушечки, диванчики – не графский интерьер, заурядный. Были на стенах фотографии и немногочисленная живопись: портрет Толстого работы Крамского, не эффектный, мелковатый и набросочный кисти Фешина, более выразительные портреты дочерей и, лучший, пожалуй, «Толстой за работой» Репина, находящийся в подвале. Ни на какой эффект не рассчитано, да и вроде жил, кажется, здесь «великий» как малый гость.

Вечерний выход в город, кремль в идеальном порядке – вот вам гордость «туляков», выглаженный, как пасхальное яичко, Успенский собор, набережная в огнях, праздничная молодежь – радостно. На следующий день не миновали мы и Музея оружия в виде шлема и были поражены обилием представленной в нем техники и вооружения – от XVII века до последних изобретений. Вот бы внукам посмотреть, и на всех этажах интерактивные игры, фильмы, лекции и кинопроекция по периметру свода.

Были и в церквях, в «демидовской», с памятником основателю, с пушкой, в новодельном кафедральном соборе с умелыми росписями «под Васнецова». Кстати, везде, где останавливались перекусить или пообедать поплотнее, кормили вкусно, лучше, чем в Европе. Нагруженные пряниками и пастилой, мы возвращались, довольные, в Москву.

Вскоре из Саратова приехала Наташа Якунина, главный хранитель Радищевского Саратовского музея, подписать договор на выставку работ Кузнецова П. В. из нашего собрания. У нас их три, одна другой раритетнее, особенно один из эскизов к «Голубому фонтану», шедевру художника времен «Голубой розы». «Павел великолепный» – так немного вычурно, но броско называлась предстоящая выставка. Заодно обсудили сроки и условия экспонирования наших «шестидесятников» и в Саратове и по области.

В тот же день прибыла с выставки в Русском музее картина Шварцмана, и мы узнали о смерти его вдовы Ираиды (Ирины) Александровны, не дожившей двух месяцев до девяностолетия. Незадолго до этого она мне звонила, интересовалась вышедшей книгой «Коллекционеры». Не удалось передать. Светлая и преданная была у Михаила Матвеевича жена.

Осень этого года выдалась нелегкой для меня. Частые простуды, лечение после Родоса ног, сердечная недостаточность, что-то с почками, вот и бегал по врачам, что не любил с детства, белые халаты всегда наводили ужас. В Химках в честь основателя картинной галереи С. Н. Горшина отмечали его стодесятилетие – пришлось ехать, человек был незаурядный, уважаемый в коллекционном мире, да еще и стихи писал. Показал я слайды из других коллекций, рассказал о встречах. Из Музея импрессионизма должны были прислать на полдня фотографа для съемки наших работ – это я совсем не любил. Наседали галерейщики – прочитать лекции, посмотреть работы. Так можно было забыть о дне рождения первой внучки Верочки, ей было уже одиннадцать, а я вспоминал стих, написанный в день ее рождения, ласковый и добрый. Теперь она жила в ненавистной мне стране.

А у нас уже опадали листья каштанов и кленов, на даче я жег листву, отгонял от костра Фаби, чтобы ее пушистый лисий хвост не вспыхнул, смотрел шедшие друг за другом фильмы о «Роллинг Стоунз» и «Битлз» по вечерам, привередничал с Мариной. Через день мы были с ней на вернисаже в ГМИИ на выставке «парижской штучки» баронессы Эттинген – пестро, картины, ткани, вазы, работы друзей и знакомых: Пикассо, Леже:, Сюрважа, Фере. Немного «высокого», доля «китча», публика довольна.

На свой вечер в галерее «Романов», посвященной Ларионову, со стихами и фильмом о нем, Фомин, арендатор помещения, счел долгом никого особенно не созывать. Вскоре мы с ним расстались – ленив, хитер, неумен. Еще одна неприятность ожидала меня, на сей раз с выходом книги «Коллекционеры». Оказалось, что за каждое воспроизведение в печати работы авторов, со дня смерти которых не прошло семидесяти лет, надо платить им или наследникам немалую сумму, произвольно начисляемую новой организацией по авторским правам (вместо ВААПа). Издательству – я как бы ни при чем – выставили счет на полмиллиона. Пришлось улаживать, помогла Лариса Назарова, бывший вице-президент Российского фонда культуры. Расходы с издательством разделили пополам – не наказывать же нерасторопных издателей.

Так суета съедала дни. С утра стихи, почти ежедневно. Молитвы, бассейн, если здоров (из-за ноги ходил редко), поликлиника с врачами. Звонки, вернисажи или осмотры выставок. Редкие встречи, внуки. Чтение книг, писание автобиографии. Телевидение, сон. На Покров выпал кленовый ковер на даче, проснулся рано, «пошел» стих – грустный, о себе, старости, сожалениях. Рано были в нашей Образцовской церкви времен Анны Иоанновны, всю службу сидел на скамеечке из-за больной ноги среди старушек и дряхлых мужичков, утренний стих был «в руку».

В середине месяца пришлось опять лететь в Лондон привычным маршрутом через Минск. Летел в «Боинге-737», сидеть было тесно, кормили плохо, но рядом оказалось свободное место – занял книгами и мелочами. Читал книгу английского художественного критика Берджера о художниках разных эпох, наблюдательно точную, эмоциональную, включающую и личные перипетии. А главное, переполненную сравнениями из истории мирового искусства. Печально, но ни Алпатов, ни Федоров-Давыдов, ни блистательный Эфрос полнотой таланта с ним сравниться не могли.

Лондон встретил меня очередной каверзой – движение автобусов по неизвестной причине было приостановлено. Чертыхаясь, с нелегким чемоданом, пришлось пройти пешком километра полтора, прежде чем отыскался подходящий маршрут. Зато отель предоставил номер на первом этаже – благо для больной ноги, в номере стояло аж три кровати, все необходимое, видимо, на туристский сезон. Среди суеты посещения аукционов – надо было разобраться с оплаченными, но не взятыми из хранения работами, налоговыми льготами при вывозе, отрадно было посещение совместной выставки Дж. Беллини – Мантеньи, близких по стилю мастеров, крайне важных для искусства Возрождения. Величественная застылость поз, камни как излюбленный мотив изображения, монументальность.

Все персонажи Мантеньи пережили свой возраст, застыли в невероятно выкрученных ракурсах, как будто хотят встать с ног на голову, жестким цветом высечены из пространства. Беллини тоже населял камнями пространство своих композиций, дети на руках его мадонн не хотят просыпаться, но живопись его тоньше, воздух обволакивает фигуры, свет начинает искриться, всепро-никать, цвета корреспондируют друг с другом разнообразием оттенков. Недаром он олицетворяет родоначальника венецианского колоризма. Чудо светописи, чудо жизни рождается на ваших глазах. Золотоволосая Магдалина (там же Христос и Екатерина) с лицом боттичеллевским и абрисом Тициана. Портрет Мантеньи с голым плечом. Рисунок Мантеньи «Святой Иероним в скалах», по нему точь-в-точь живопись Беллини. В этом нелегком лондонском круговороте жить все-таки стоило.

Вечером, читая Берджера, получил авторитетное подтверждение своим впечатлениям. Стихи писались в этот день легко и часто, рядом был Норфолк-сквер, в нем по-будничному расположились на траве забулдыги, через них прыгали белки в поисках съестного, кто-то играл в огромные шахматы на площадке, кто-то в настольный теннис. На скамейке, которую англичане уподобляли поминальным плитам с надписью, в честь кого поставлено сие сооружение, иногда с добавлением стихотворной эпитафии, переругивалась, жестикулируя, итальянская семейка. Чем тебе не тема для стихосложения.

На следующий день, до завтрака, написав стих в пятнадцать строф и закупив все необходимое для упаковки своего «аукционного» товара, я уже сидел в любимом «Киото Гардене», сочинял, загорал, дремал. Белки, кролики, водяные курочки, павлины, голуби – и вдруг цапля села на березу над прудиком, расправила гордо крылья орлом, видимо, сушила перья. Ну и в каком городе в центре вы такое увидите? Ночью проснулся и полтора часа писал об этом стих. Перед отлетом сидел в парке Кенсингтон, и хотя он был близок, думал, не дойду – болела нога. Все это забылось вскоре же – утро было ранним, с розово-голубым рассветом, дымкой над лесом, серебристым туманом над травой и водой. Бронза каштанов, кристаллики изморози на яркой зелени травы. Утро Лоррена, которого на Западе называют Клод, у нас он Клод Лоррен, почти равнозначный Пуссену. Прощай, Лондон, и хотя вылет из Минска в Москву был в час ночи, приехал я умиротворенным.

В Москве была серая осень. С утра надо было идти по врачам, ждать их соблаговоления за свои же деньги. Диагноз – сердечная аритмия, прогрессирующая болезнь почек, «на подступе» диабет, больная нога. Жить не стоило. Хорошо, смыл горечь приговора вечерним концертом в новом зале Зарядья – Марина купила билет мне и Косте. Музыка Бетховена, «Элеонора», первый концерт в исполнении Лифшица – описать это невозможно, чудо композитора и исполнителя. Этюды Рахманинова и вариации на темы Паганини вызывали изумление техникой исполнения. Непостижимо. Говорят, Пикассо, когда его спросили, как определить гениальность произведения, ответил: «Если в нем есть тайна и вы не понимаете, как она поселилась». Не уверен в точности изложения.

Наш антикварный Салон, открывшийся в эти дни, показывал чудо идиотизма. Упорно не желая замечать спад антикварного рынка, начавшийся с 2008 года, обесценивший антиквариат минимум вдвое, цены на Салоне задирали выше, чем на предыдущем. Видимо, решили одними переменами ценников поднять стоимость залежалого товара. Миллион за работу третьесортного «бубновалетца», сто тысяч долларов за тиражную агитационную тарелку. На этом фоне выделялся качеством (не дешевизной) «Автопортрет» Федора Богородского, жесткий, с элементами кубизма. Художник, чью личность оценить однозначно нельзя, – друг авангардистов, чекист, доносчик, активный член АХРРа, одно время председатель МОСХа, – не польстил себе, отчеканив пороки живописью. Я долгие годы дружил с его сыном Митькой, бесшабашным, но способным художником кино, плейбоем и пьяницей, склонным к неимоверно коварным выдумкам, от которых девушки падали в обморок, а мужчины бросались с кулаками. Блеснул, обаял, напугал и сбежал. Ушел без следа, если не помнить чуднее название оформленного им фильма «Усатый нянь». Сам же Федор Богородский в сороковые годы, уже мэтром, стал брать уроки у нашего старейшего «голуборозовца» Николая Крымова, мастера тональной цветописи. Вот тебе и председатель оренбургского ВЧК и комиссар волжской флотилии Федор Богородский.

В конце октября выпал первый снег. Умер Караченцов, мучившийся после катастрофы 2005 года. Любимец публики, восторгавшейся его игрой в «Юноне и Авось», опере Рыбникова. Симпатии я к нему не испытывал, целый день шли фильмы и спектакли с его участием, вспоминали его ушедших соратников. Было действительно грустно. «Томба ле неже». В кои веки я сделал Марине подарок – комплект серьги с кольцом, с черным камнем, выбирала сама, не высокой цены, но ей подходящие, в радость. На даче была пора укрывать розы, сделали вдвоем с Никитой быстро и квалифицированно. Накрыли и самшит, поздно – рододендроны, на короткое время оставив в морозы без укрытия. Весной следующего года они поздно зацвели – отомстили.

Подготовив к изданию двадцать восьмую книгу из «Белой серии», где кроме стихов о Родосе, Коломне, Ясной Поляне, Ярославле была и вторая часть в прозе этого дневника, я решил посмотреть коллекцию Саши Кроника, молодого, но активного собирателя «шестидесятников». Конечно, термин этот условен, но я предпочитаю его «нонконформизму» и уже тем паче названию «второй авангард» – выдумка Гробмана с Костаки. Кто, интересно, оценивает творчество Яковлева, Свешникова, Калинина, Харитонова как «авангард»? Коллекция Кроника была перенасыщена экспонатами, но вкус и отбор собирателя был определенен. Не всеядность. Из этого поколения я отмечал не многих коллекционеров: Авена, Кантора, Семенихина, Цуканова, Манашерова. Кого-то упоминать и не хочется.

Начало ноября выдалось теплым, туманным. Готовилась выставка «Сады и парки Серебряного века» в Царицыно, нас просили дать десять работ, в некоторых я отказал – нет страховки, с большинством согласились. У внучки Ксюши оказалась больная с рождения собачка шпиц. Ксюха навзрыд переживала, пообещал купить здоровую, пусть проверят перед покупкой. Теперь она живет в их доме, радует – полукошка, полубелка, полуенот, полусобака. Встречает меня, если я у них в гостях, с радостью, взаимной.

Но как только наступила середина ноября, радости у меня убывало. Задолго до дня рождения находило уныние, наползало исподволь, по мелочам. Конец года предъявлял свои счета, за все приходилось расплачиваться. Прежде всего за отношения с женой. Тогда же решил написать автобиографические заметки – вспомнить, осмыслить, оценить. Оказалось не просто, порой тягостно до уныния. Чем и занимаюсь по сей день.

Болезнь Игоря усиливалась, требовалась замена почки. Марина готова была отдать свою, но в силу ее возраста это было неподходяще. Игорю сделали промежуточную операцию для гемодиализа. Пережил он все это мужественно, но ритм его жизни изменился и пока так и протекает. Пересадки не хочет, меня отстранили не только от забот Игоря, но и от участия в судьбе Кости в связи с его разводом. Как мне кажется, многое было сделано зря, что-то я мог бы посоветовать толковое. Марина крутилась между этими проблемами детей, что-то добавлялось и от Кати – продажа одной из квартир и др.

В начале ноября в галерее «А3» открылась выставка моего товарища последних лет Александра Кацалапа. Экспозицию он сделал с моей помощью, на открытие попали и приехавшие в Москву сотрудники аукционного дома «Бонхамс» Дарья и Камилла, с которыми у меня давно сложились хорошие отношения. Открывая выставку, я, видимо, неплохо говорил, но подходили ко мне справиться о стихах, книжках. Зная об этом заранее, я, как сеятель, извлекал из сумки сборники и раздаривал их, стояла очередь с просьбой об автографе. Короче, поэт, а не искусствовед, а оно и лучше. Правда, про выставку как бы и забыли.

А вот обзоры грядущих аукционов «лондонской недели» в Москве я и не посещал – раздражали бывшие знакомые, да и распоясалась нога. Вскоре пришла весть о смерти Оскара Рабина на его выставке во Флоренции. Так и не прочитал он мой стих, ему посвященный, не дошел. Оскар, как и Немухин, перешагнул девяностолетие. От этого поколения более никого не оставалось. Далее – «тридцатые годы» – Кабаков, Булатов и иже с ними, а за ними и наша очередь. Все, что я хотел бы сказать о Рабине, я написал в довольно длинном стихе в двадцать седьмой книге, поместив на обложку первую из его работ в нашей коллекции «Лондон». В издании «Арт ньюспейпа» стих отвели – «не формат». Интересно, как они после этого хотели бы получить «в свой формат» что-либо из нашей коллекции. В некотором озлоблении я тут же сочинил резко критический стих, напав на директоров отечественных музеев. Стих удался и стал популярным в художественно-искусствоведческой среде. Знай наших.

Частые приглашения на вернисажи я «просеивал», бывал периодически. Посетил – Володи Башлыкова, его на самой выставке не было, работы с паутинным штрихом напоминали сеть, в которую попалось невидимое горе, бьющееся, но безгласное, требующее помощи и сочувствия. Наскоро написал эссе. Автору понравилось. В галерее «Наши художники» была выставка работ Сорина – отточенная техника рисунка, филигранность отделки деталей, много известных персонажей – и все как под увеличительным стеклом, холодно и равнодушно.

Двенадцатое ноября для меня особая дата. В этот день умер Немухин Володя. На кладбище, где собрались немногочисленные родственники и минимум друзей, было холодно. Цветы быстро съежились жалостно. Речей не было, но вспоминали с глубокой грустью. Вечером этого же дня благополучно разрешилась история с репродукциями книги «Коллекционеры», сумма отчисления за них была десятикратно снижена. На следующее утро был день рождения Кости – этот день тридцать девять лет назад я хорошо помнил, радовался как никакому другому. О сегодняшнем его сорокалетии говорить не буду. Обидно. Вскоре в ноябре Костю ждал суд, решили передать обоих Костиных детей матери, Гаяне, что было вполне ожидаемо. Ксюха же категорически отказалась жить у нее и до сих пор живет у Кости, что, конечно, его радует. Довольна и Марина, пока все с этим смирились. Вся эта нелегкая история на пользу нашим семейным отношениям не пошла.

В музее Новоиерусалимском открылась выставка Р Фалька. «Своего» мы не дали – мизерная страховка, да он был бы там и не нужен, экспонировались и схожие аналоги. Поздние работы, сороковых – пятидесятых годов, казались значительнее «бубновалетских». «Картошка» из собрания Сановича, «Портрет Валерика» (сына) – влияние Модильяни. Серо-серебристые виды Парижа тридцатых годов, иногда аморфные (фуза), но жемчужно-изысканные в лучших экземплярах. Я, кажется, уже упоминал, что благодаря дружбе со вдовой Роберта Рафаиловича в нашем собрании было двадцать две его работы. Ни одна меня до конца не устраивала. Выменял у Чудновского «бубновалетскую». Она одна у меня и осталась. Мои комментарии на выставке, видимо не вполголоса, привлекли группу учеников с учительницей. Пришлось на ходу прочитать им лекцию о Фальке, «Бубновом валете», трех формалистах на «Ф» (Фальк, Фаворский, Фонвизин) и их судьбах.

Переговоры с галереей Альперт о выставке «шестидесятников» определили срок ее открытия – 17 января. Попутно отказался давать Свибловой работы на выставку Рабина – ни разу не пригласила на вернисаж, хотя при встречах «набивалась в дружбу», да и не любил я выставки «по случаю». Не пошел потому на выставку Голицыной в галерее Омельченко – не моя героиня, гламур. Зато решил поехать в Ростов-Ярославский на «авангард» из их музея. К нему приурочили скандальный дар от моего знакомца Лобанова-Ростовского – в контраст. Об этом позже.

Прошедшее открытие выставки Давида Бурлюка в Музее импрессионизма еще раз – в который – показало, что работа из нашей коллекции – лучшая среди наследия художника. В книге «Московские мастера» 1915 года (под обложкой А. Лентулова) Бурлюк поместил ее как свою исключительную, там же и другие «будущие» лидеры отечественного искусства – «бубновалетцы», «голуборозовцы», кубофутуристы – представили и свои шедевры. Когда-то я видел несколько вариантов этой «Жницы», все они не соответствовали эталону – видимо, автор повторял по памяти, но без коллажных вставок, зеркала, рельефа.

Марине неожиданно пришлось перенести операцию на глаз, при проверке зрения, у нее ухудшающегося, врач категорически настаивал на ней, оказалось повреждение сетчатки. В этот день с Ксенией мы направились на дачу. В кои-то веки я ее кормил пельменями, позднее она делала уроки. Все это время о нас беспокоились Костя и Марина из больницы. Впрочем, волноваться было можно и по другому поводу. Довольно обдуманно, не сгоряча, мною был написан достаточно нелицеприятный, но ироничный стих о Путине. Накопилось. Изданный в 29-й книге среди других критических к власти, он пока последствий негативных для меня не имеет. Неприятность с Мариной, ее операция, постоянные боли «ошпаренной» ноги несколько были скрашены – Ксюхе купили собачку, рыженького шпица по кличке Ялта. Радости внучки не было предела. Марина вскоре вышла из больницы, но уже старалась не таскать тяжелые сумки, не поднимать лишнего. Вместо Путина позвонила некто Пытина Татьяна с просьбой прочитать лекцию для студентов ее академии. Непонятно о чем, непонятно где – нет помещения, непонятно когда. Ранее я как-то не задумывался, когда меня использовали, если это было связано с «просветительством». Сейчас же насторожился, и правильно. По вине организатора ничего не состоялось.

Двадцатого ноября позвонил наш давний друг отец Николай – умерла его жена, наша соученица и большой друг Марины, с которой прожили все пятьдесят лет и нашей совместной жизни, Наташа Изопольская, матушка. Состоявшиеся вскоре похороны, отпевание в церкви Новомучеников в Бутово, поминки, всего-то двадцать человек провожающих – наших сверстников, – все прошло тихо, тепло, но крайне печально, все друг друга знали с юных лет, все так изменились. Николая было неимоверно жаль, их единственная дочь не смогла приехать из Вьетнама. Позднее она некоторое время имела возможность ухаживать за отцом. А я на поминках вспомнил Нередицу, купание обнаженными наших нимф, среди которых была и Наталья, – никакой непристойности, все целомудренно. Музыка «Битлз», одна бутылка портвейна на шестерых – вода в начале сентября прохладна в Новгороде.

Поездка в Ростов радости не принесла. Подаренные Лобановым музею работы были заведомо фальшивы настолько, что не требовали экспертизы. Комментарии по этому поводу превращались в фарс. Домыслы высказывались запредельные. Некий мировой заговор с целью обесчестить русскую культуру в Нью-Васюках. А на деле простое жульничество, рассчитанное на невежд. Жалею, что ввязался в эту дискуссию, и особенно на телевидении.

Разочаровала, а кое-где привела в негодование и книга о Костаки – масса недостоверных сплетен, чуши, порой откровенной лжи. Не нуждается память Георгия Дионисовича в фальшивом сочувствии, возвеличивании того, к чему он пристрастен не был. Коллекционер номер один в послевоенной России по значению, он не был покладистым, ангелом, умел ужимать продавцов, хитрить и комбинировать, зарабатывать, в том числе и во имя пополнения коллекции, как и все мы. Был великодушен с «посвященными» и суров с «нечестивыми». Более, чем многие из нас.

Лекция в галерее «Веллум» о синтезе искусств, вполне уместная под выставку «Щусев – Чернихов», двух архитекторов разных приверженностей, стилей, оставленного наследия, не принесла мне удовлетворения. Малолюдность, сбои демонстрационной техники, да и слабая осведомленность слушателей в проблемах подтолкнули меня к мысли не соблазняться на чужие посулы и уверения. Не в коня корм, хватит неуместного просветительства. Я резко сократил и число лекций, и даже лестные каждому пишущему стихи выступления в галереях.

Только в начале декабря боли в ноге начали затухать, иной раз они не давали спать. В начале месяца Костя сообщил, что Гаяне не пустили в Киев, завернув в Россию назад, якобы с собой было недостаточно денег. До своего дня рождения пришлось быть на юбилейном заседании в Химках, в Музее С. Н. Горшина. Встречали тепло, доклады «музейщиков» из подмосковных городов были о своем, но везде, оказывается, теплится художественная жизнь. Последствий эта встреча для меня не имела, никто с просьбами о выставках не позвонил.

Зато на следующий день открылась выставка в Армянской церкви – точнее, музее «Тапан» при ней. Организовал я ее по просьбе архиепископа Нахичеванского и Российского при посредничестве Норика Абрамяна, племянника и наследника незначительной части коллекции Арама Яковлевича, уролога № 1 Советского Союза при Брежневе. Лечил он и его, и Щелокова, и других членов Президиума ЦК. С Нориком мы давно были в приятельских отношениях, он ко мне прислушивался, сохраняя коллекцию, доставшуюся от дяди, – двадцать пять или тридцать работ русских художников начала XX века. О самой коллекции Абрамяна-старшего я написал в книге «Коллекционеры». Наша совместная выставка «пятьдесят на пятьдесят» посещалась не постоянно, хотя там были и шедевры – работы Сомова, Бенуа, Кустодиева, Добужинского, Петрова-Водкина и др. На выставке могли быть не только прихожане церкви, но в целом дело было богоугодное.

Седьмого декабря я принимал с утра по телефону поздравления. Сначала Марины и Кости, затем из Штатов внучки и внука. И так целый день, к моему удивлению, не забыли. Праздновать я совсем не хотел – помнил семидесятилетний юбилей, – но Марина с Костей и Ксюхой повели меня в джаз-клуб Леши Козлова «Арсенал». Козлова я знал еще до «Мелодии», он играл в кафе «Молодежное» еще в годы моей ранней юности, и хотя на этот раз не выступал, все-таки игра джазменов и воспоминания были приятны.

Вскоре позвонил Володя Алейников, поэт, литератор, бывший «смогист» с очередной просьбой. Он уже выпустил восемь томов своих сочинений, но по-прежнему жаловался, что очень нуждается в деньгах. Жизнь в Крыму, видимо, средств не давала. Позднее я мог узнать ее по Кореизу, но помочь ему продать работы Ворошилова, Яковлева, Зверева из его «запасов» я не брался – почти безнадежное для меня занятие, да и отвык я давно от него. С подобной просьбой обратились ко мне и родственники Стравинского – что-то из его наследия осталось у них в Питере, и они предполагали создать мемориальный музей-квартиру, где – не понял. Помочь я попытался, дело благородное, но мелкие рисунки и наброски Рериха, Серебряковой, Стеллецкого наследники оценили непомерно дорого. «Передав» их Агафоновой, я бесплатно помог с атрибуцией отдельных произведений и контактов на эту тему не возобновлял.

Так же безвозмездно читал я лекции, давал картины на выставки, выступал в галереях с рассказами о коллекционировании, послевоенных коллекциях, чтением стихов. Крайне редко нам что-то причиталось от Музея толерантности за предоставление работ Малевича и Шагала. Многие коллекционеры за бесплатные услуги меня осуждали. В середине декабря были отобраны работы для январской выставки в галерее Альперт. Разбирая их в галерее и дома, я обнаружил забытые мною еще с восьмидесятых годов Калинина, Вечтомова, Е. Кропивницкого, Жарких. Они дополнили дальнейшие выставки. Всего этого круга набралось около ста работ.

В самую длинную ночь 22 декабря совсем не спалось. Угнетали предчувствия. Писал стих, печальный, долго. Ложился, снова вставал. Закончил под утро. Иногда днями отлеживался, не ехал на дачу. В один из таких дней Марина, хотя накануне мы и не разговаривали совсем, показала мне рисунок Эгона Шиле. Его ей подарила Инна Щусева, жена внука, тоже архитектора. Жили они давно в Испании, сумели перевезти туда часть коллекции деда. Остальное разошлось по музеям и частным коллекциям. Когда мы долгие годы отдыхали вблизи Марбельи по «таймшеру», иногда заезжали к ним. За это время они сменили дом на просторный, благоустроенный, на вершине скалы над морем, близ Фуэнхиролы. Инна почти каждое утро спускалась плавать при любой температуре. Алеша стал долго и тяжело болеть. До сих пор акварель Шиле мы не сумели атрибутировать – наши эксперты здесь не годятся, и этот эротический «опус» так и лежит в папке неопознанных рисунков.

В конце декабря в «Солженицынском центре – Доме русского зарубежья» презентовалась книга о Прегель – ученице Н. Гончаровой, эмигрировавшей, но русской по духу. Ее родственница Юлия Гухман из США вела вечер. Выступавших было немало, каждый рассказывал о своих впечатлениях. Несколько лет я покупал недорогие акварели Прегель через Марьяну Медник, родственницу Гухман, из чистого интереса хотел организовать выставку ее работ у себя в галерейке. На вечер я принес некоторые из них, немного рассказывал о наших эмигрантах, конечно, Ларионове и Гончаровой, Шухаеве, Яковлеве, Фешине. В конце прочитал стихи о Венеции – благо две акварели ее запечатлели.

Элегическое настроение на следующий день кончилось очередным конфликтом в семье. Участились они, может, и из-за моей несговорчивости, но главное – в связи с поведением в прошлом. Тяжесть воспоминаний. «Сбежал» в поликлинику, где в четвертый раз за последний месяц предложили сдать кровь на анализ, сделать УЗИ и т. д. Запретил себе хождение к врачам.

Поздравил Хайнца с Рождеством – наше-то седьмого января. Получил «грузинский» подарок от семьи Манашеровых: вино, фрукты, орехи, аджику. И в последний раз отправился к «кремлевскому» новому врачу. И о чудо – на следующий день от его лекарства нога стала быстро заживать. А ведь все это время мучила.

Завершившаяся экспозиция работ О. Рабина у Свибловой, на которую я так и не дал свои работы, была убедительной и без них. Увидел. Тут висела и одиозная «Помойка № 8», как бы «прокламация» направления, Крест с «Московской» водкой и селедкой, старая знакомая «Вас никто не убивал», когда-то провисевшая у меня более пяти лет и рекордная через десятилетие по цене на работы Рабина, «Улица Богоматери. Тупик Христа», не мой ранний вариант, бывший на выставке 1974 года в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ, а позднее повторение из собрания Цуканова. Не хуже. Парижский период я воспринимал без интереса. Лидером Рабин был здесь, в России шестидесятых – семидесятых, конечно, в своей среде. Был еще и «левый МОСХ», «суровый стиль» и «официального» искусства непревзойденные мастера, да и ни к кому не примкнувшие одиночки.

Конец года тридцатого и тридцать первого декабря прошел в одиночестве. Марина уехала на дачу, не оглянувшись. Выпил две рюмки водки, закусил чем бог послал. Более ничего не хотелось, кроме покоя. К вечеру заезжал на пять минут Игорь. Год начинался безрадостно, но под пушечные петарды – снаружи. Во мне все было безмолвно тихо.

Изо дня в день…

Первый день Нового года. К телефону не подходил. Мерз – батареи не греют, нездоровилось. Пытался заснуть – быстро просыпался. Прогрохотали петарды – как там на даче Фаби? Не выносит шума. Шел сильный снег. Ветка метро от «Курской» до «Щелковской» была закрыта, Демьян из галереи Альперт пробирался окольными путями ко мне за материалами для рекламы выставки. Взрыв в Магнитогорске унес жизни 39 человек. Зашел проведать меня Костя, состоялся тяжелый разговор, он не понимал, что вся основа финансового благополучия – моя заслуга. Марина лишь «распределяла». Отношения явно обострялись. Несмотря на это, обменялись подарками – я ему книгу об «обэриутах», он мне – о Н. Пунине. В дальнейшем отношения наши бывало ухудшались.

За эти первые три дня значительно похудел, на три кило, стихов не писал, для 29-й книги их было уже два десятка. Заехавший Кацалап помог вытащить из запасника еще четыре работы для выставки Бориса Смотрова в музее Новоиерусалимском. По свежему снежку пробирались в Третьяковку на Крымской набережной на выставку Куинджи. Огромная очередь, но прошли по моему «золотому билету» – он уже у меня десятки лет, бесплатно и без очереди на все выставки в ГТГ. Картины на двух этажах, порядка нет, толпы. Наряду с общеизвестными «шедеврами» (не мой художник), «Ночь на Днепре» в больших и малых вариантах, «Березовая роща» и мастерские «Рассветы» и «Закаты», много пугающе ярких этюдов – из них и «вышли» Рерих, Рылов, Зарубин. Были и отталкивающе банальные раскрашенные картинки рыночного качества. Это не снижало обаяния личности художника, отзывчивого и терпимого, многим помогавшего. Снег, Куинджи, праздничная Москва как-то переломили настроение. На следующее утро уже писались стихи, текст для выставки Смотрова. Выставка Куинджи заставила вспомнить Колю Вечтомова, боготворившего мастера закатов, – пошел стих о Вечтомове. А там захотелось еще раз и выставку увидеть – проверить впечатление. Повторное посещение было более оптимистично. Экспозиция работ – уже ГТГ на Лаврушинском – Сомова, Сапунова, Судейкина окончательно исправила настроение. Это были «мои герои», чье творчество было близко, во многом понятно и всегда увлекало раскованной игрой в прошлое, красочное и меланхоличное на расстоянии столетия.

Утро следующего дня прошло в правке стихов, днем пришло неожиданное сообщение от Марины – все на даче, тебя ждут дети. Накупив мелких подарков, поехал к ним. Было шумно, весело, за окном сверкала наша сильно подросшая голубая ель блестками мишуры, шарами. Завороженный сад в снегу напомнил Васнецова, Билибина, Е. Поленову со сказочными иллюстрациями. Когда все еще спали, под утро вышел в сад. Пласты снега на лапах елей, клочья на ветвях плодовых деревьев, туи, облепленные пленом снежной корки, как снеговики, – ну как тут было не писать.

Дети дружно уехали с Мариной в церковь, собачка Ялта, с которой остались вдвоем, таращила глаза-пуговицы на невиданный снег, повякивала иногда на грозные рыки Фаби – ее тоже не забывали, запрятав в клетку, но угостив косточками. Арсений старательно помогал сбивать сосульки с крыши бани, дзинь – они звякали на разные лады, как клавиши на ксилофоне, он что-то припевал. Все было замечательно кроме обжорства. Обессиленный за предыдущие дни, я навалился на еду, особенно на сладкое. К вечеру начались поздравительные звонки. Засыпал я, уже выходя из стресса, а после Рождества правил уже третий в новом году стих.

Несмотря на раздражение от экспозиции выставки работ Ларионова, я бывал там часто, многое давно знакомое проявлялось с неожиданной стороны. Когда-то Ларионов парадоксально высказывался о себе и сотоварищах: «Мы передвижники», – что казалось нелепым по отношению к творчеству «главного авангардиста». Читая статью Н. Пунина об импрессионистическом периоде Ларионова, я глубже понимал его связь с предшествующими направлениями, в том числе и реалистическими. Он резко, часто неожиданно эпатажно спешил к новым находкам – вспомним его иногда ужасающе безобразные «неоприми-тивистские» портреты, серию скандальных литографий голых «Венер», «Портрет дурака», кинетическую ересь с вентилятором и гривой волос, да и название объединения «Ослиный хвост» или стиля – пневмолучизм. Но и тогда он не просто оглядывался на прошлое искусство,

полемизируя с ним, но не избавлялся полностью от сюжетного подтекста, или, как говорил Александр Бенуа в статье «Поворот к сюжету», не желал освобождения от него за счет пустоты. Не забудем, что этим же путем шел радикальнейший из реформаторов искусства XX века Пикассо. Жаль, что ГТГ отвергла показ моего фильма о Ларионове, многое бы зрителям стало яснее.

Занимаясь своими делами, стихами, коллекцией, выставками, я встречался с собирателями других пластов искусства. Давнее знакомство было с Романом Бабичевым, сначала приверженцем «ленинградской» школы двадцатых годов, а потом собравшим и значительную коллекцию полуофициального «сталинского» периода искусства. Вся она заняла две вместительные квартиры друг под другом, одной скульптуры насчитывала более пятисот экземпляров от садово-парковых до миниатюрных размеров. Позднее после двух выставок части своего собрания он выпустил четырехтомный каталог. Широта диапазона его собирательства – от Бялыницкого-Бируля до Вейсберга и Краснопевцева – не говорила о «всеядности». Это был по сути частный музей по собственному отбору, с переоценкой общепринятых догм советского искусствознания, буквально выволакиванием из небытия сознательно забытого или отринутого «постперестроечным» временем искусства. Ну что же, каждый из нас, коллекционеров, имеет право на собственную точку зрения, пусть она кому-то и покажется поначалу абсурдной. Главное – не забывать, что есть и другие, отличные от нашей.

Я хотел в галерее Альперт, а затем в Саратове и его областных отделениях показать «шестидесятников» в доступной для меня полноте. Довольно легко справившись с погрузкой-отвозом-экспозицией, я не затруднял себя приглашением гостей на вернисаж. Дело галереи. Пространство ее было не простое, со сводчатыми помещениями XVIII века. Это были службы Екатерининского дворца в Лефортово, рядом с парком. За сорок пять минут экспозиции пространство превратилось в «подвальные» мастерские художников, где облупленность стен, неровность кирпичной кладки, сдавленность анфилад лишь подчеркивали маргинальность бытия «шестидесятников».

Накануне заехали с Мариной – редкий случай – еще раз посмотреть, уточнить детали открытия. Она осталась довольна. Вернисаж прошел многолюдно, толпились в проходах, в прихожей, угощения хватило на всех – галерея расстаралась. Рука моя устала подписывать автографы, а язык уже не ворочался от ответов на славословия и благодарности. Засим последовали приглашения к гостям галереи, иногда интересные, иногда церемониальные и бессмысленные. Бывая на этой выставке, я в любое время находил там зрителей, рассказывал им об этом искусстве, судьбах его создававших, переоценках и признании, не считаясь со своим временем. Там же, на выставке, договорились о новой, уже в Армянской церкви на Олимпийском проспекте, с работами другого периода.

Признание часто чревато тщеславием, но от некоторых затей я категорически отказывался. Не разрешил публиковать «Трамвай» А. Богомазова на обложке книги об авангарде в России – художник украинец по происхождению, создатель школы украинского авангарда, публикация наверняка бы вызвала скандальные последствия. Не стал участвовать в разработке новой системы электронной атрибуции произведений живописи – надуманная бессмыслица. Отказался от выставки работ Фалька в Новом Иерусалиме. Зато согласился со сроками проведения выставки нонконформистов в Саратове на апрель. Определил список работ для Армянского музея «Тапан» в Москве вместе с Нориком Абрамяном.

В этот день была самая холодная за зиму ночь в Москве – минус двадцать, а по области минус двадцать восемь градусов. Вероятно, и по «новостям» были «холодящие» новости: на 50 % населения России приходится 3,8 % доходов (в Китае 7 %), на 1 % самых богатых – 24 % национального дохода России. Стало о чем поразмышлять, многие мои стихи становились острокритическими, по сути антирежимными. Боялся ли я чего-либо за это? Нет. Жизнь прожита в презрении к режиму, ненависти к его воплощавшим, которые разрушали гордость за державу, желание быть ей полезным. Не дождетесь.

Последнее чтение в галерее «Романов» длилось два часа, читал только о «шестидесятниках», раздавал книги с автографами. Организаторы не приложили никаких усилий для распространения книги «Символизм» и монографии о Свешникове. Отношения закончились. У Альперт в Лефортово было продуктивнее. Наша с Мариной соученица по МГУ Лариса Кашук записала на этой выставке часовое интервью со мной, с показом работ, и, хотя многое не устраивало в нем ^профессиональностью съемки, сделанной наспех, это была какая-то информация для зрителей.

День следующий – печальная дата снятия 872-дневной блокады Ленинграда, погибло один миллион двести тысяч горожан, а сколько жизней положено в боях и освобождении. В особо тяжелые дни норма выдачи хлеба в день составляла 125 граммов. Не всем. Фильм смотреть было тяжело. Ненавидящий город тиран обрек его на разграбление и вымирание, народ не дал, питерцы устояли, но и в послевоенные годы Сталин пересажал все руководство города. Об иуде Жданове речи нет. Чтобы не впадать в дебаты с теми, кто и сейчас оправдывает «великого генералиссимуса», надо помнить об убиенных и замученных в его честь. Будь проклят.

Вечером мы были на концерте в «Светлановском зале» Дома музыки и слушали «Реквием» с большим хором, тремя чтецами и огромным симфоническим оркестром. Композитор Карл Дженкинс ранее был джазовым исполнителем. В тот же день из Третьяковки украли с выставки среди бела дня работу Куинджи. На следующий день легко нашли – проказа дилетанта, но резонанс был немыслимый. Похититель получил впоследствии три года строгого режима, но тупость комментариев руководства Министерства культуры и генерального директора Третьяковки (о журналистах я и не говорю – полный идиотизм) как по поводу причин хищения и условий выноса из музея, так и по поводу «бесценности» не имела предела. Оказывается, картина не была застрахована на время экспозиции, только на привоз-отвоз в Русский музей (стоило бы «по полной» – копейки). Забавное совпадение, но на Ай-Петри, изображенной Куинджи на эскизе, мы были в конце августа этого же года. После события в ГТГ в правительстве и Минкульте начался «погром» реорганизаций музейной деятельности, осложнивших и до того непростую жизнь музейщиков, особенно в провинции. В ГТГ уволили «стрелочника» – смотрительницу.

В эти последние дни января я окончательно «разошелся» с аукционом «Макдугаллс». Жульническая организация. Аферы с переплатами, ложная информация о провенансах, несвоевременная выплата денег продавцам. Хватит.

При полном стечении зрителей прошел вечер в галерее Альперт с моим рассказом о коллекциях пятидесятых – шестидесятых годов, много было вопросов, легко расходились книги. Выставка посещалась, освещалась в прессе. Вскоре состоялось и мое большое интервью для «Нью-Йорк Таймс», беседа была у меня дома вечером с шести до девяти, говорилось о многом, начиная с первых лет собирательства, и прежде всего о работе в Фонде культуры и «Новом Эрмитаже». Корреспондент София была поражена обилием сделанного за эти пятьдесят лет. Несколько последующих дней старался справиться со стрессом, вдруг нахлынувшим. Бестолковость журналистов, бесцеремонность чего-то жаждущих от меня галерейщиков, назойливость коллег нередко пробивали мою налаженную защиту от них. «Самозванцы, невежи, стяжатели!» – хотелось вопить в полный голос. Лучшие годы жизни вынужден был вас терпеть, сколько потрачено времени впустую, не написано статей, стихов, книг. «Не садись за один стол с нечестивыми». Мизантропия – болезнь старости, но и ранее мне было легче в одиночестве.

Когда уж совсем «донимало», уезжал в Абрамцево, Коломенское, Кусково, Звенигород, Мураново, иногда с товарищами, реже сам. Абрамцевский кружок, семейство Мамонтовых, скамья Врубеля на бугре, его же керамика в гончарной мастерской. «Васнецовская» церковь, иконы, написанные В. Васнецовым, В. Поленовым, И. Репиным. С особой теплотой отношусь к работам Е. Д. Поленовой, сестры художника, ее трепетно сияющим акварелям и иллюстрациям. Редко попадаю в «основной» аксаковский дом, перестроенный Мамонтовым, но сохранившим все обаяние русской культуры «предсеребряного» века. Термин, правда, сомнительный. Почитайте-ка мемуары, книги Андрея Белого, рассказы Бунина, «чертовщину» Ремизова. Прихотливо, истерично, порой аморально. А вот ко времени Победоносцева с его «совиными крылами» Блок несправедлив.

В Царицыно поехали с Мариной. День выдался солнечный, с ясным небом, было тепло, так что можно и подремать на скамейке. Даже диковатая лужковская реставрация пирожно-сливочного дворца не докучала. Смотрели выставку обыденного кузнецовского фарфора с добавлением завода Корнилова, училища Строгановки и Штиглица, порой незамысловатое, но отформованное и расписанное с любовью. Прочный быт, уверенность в его ценности. Спустились в «Хлебный» попить кофе – что там Мавзолей, гранит, мрамор (правда, в «усыпальнице» я не был 65 лет). Встретились с искусствоведами дообсудить наше участие в выставке «Сады и парки Серебряного [опять!] века». С удивлением посмотрели выставку русского интерьера – от Алексея Михайловича, отца Петра Первого, до Хрущева. Грамотный отбор, хороший дизайн – это не диковинные выдумки Асса – надо же ему так не любить искусство. По дороге, спотыкаясь на наледи (не продумано покрытие плиткой), все время приходилось отвечать на звонки – то по выставке в Саратове, то по Новому Иерусалиму, галерее Мамонтова (не имеющей никакого отношения к Абрамцеву), – обычный день, обычной жизни.

Вечером дошла печальная новость – умер Юрский. Наутро я написал стих, не о нем, а о нас без него. Привезли с выставки работы «шестидесятников» – еле уместились в галерее. На выставке Бориса Смотрова в Новом Иерусалиме, где одновременно проходила и выставка изделий Фаберже (не мое), неумная журналистка задавала мне нелепые вопросы. Зато толково прошло угощение в ресторане, скромное, но с хорошими людьми. Инициатор обеих выставок А. Ю. Воронин сумел сделать теплым этот прием, было полезно познакомиться и с М. Н. Кузиной, директором тульского музея. С Ворониным мы тогда «спелись» для дальнейших начинаний.

Следующие дни шел сильный снегопад, изморозь выступила на деревьях и кустах алмазной крошкой. Клочья снега, ее прикрывшие, птицами слетали на головы прохожим. По такой «берендеевой» погоде съездили с сыном Игорем в его квартиру в Рассказовке. Лес сверкал, снег пушился, квартира не продавалась. Пытался убедить сына не расстраиваться, не усугублять болезненное свое состояние. Тяжело, когда ты не в силах помочь детям.

На Сретение Марина ушла в церковь, я же, «нехристь», после бассейна зарядил на выставку Рабина и Краснопевцева у Свибловой и Вейсберга у Бажановой. Портреты Вейсберга разочаровали, а «обнаженки» в акварели, растекшиеся как амебы по листу бумаги, расстроили. «Цветные» натюрморты «не строились», «белое на белом» вызывало скуку. Не греши в Сретение.

Вечером в гости, редчайшие за последние годы у нас в Ключах, пришли наши соученицы по МГУ, подруги Марины: Наташа Августинович (Алимова), Галя Павелковская, Рита Иващенко. Было весело и грустно, за сытым столом многое вспоминалось. Всех с удовольствием одарил четырехтомником стихов. Судьба соучеников в целом сложилась по-разному. Первой «ушла» Лена Матусовская, оставив в миру после себя книгу о малоизвестном тогда американском искусстве. Нет уже ни Марины Бессоновой, которую считали наиболее талантливой из нас, ни одаренной и трудолюбивой Аси Богемской, недолго проработавшей заместителем директора в ГМИИ им. Пушкина. Благоденствует и красиво стареет Кирилл Разлогов, авторитет в истории кино. Крупнейшим специалистом по истории костюма стала Рая Газман. Миша Фадеев, Наталья Августинович стали галерейщиками. Знатоком и специалистом по древнему оружию считается Миша Горелик. Элла Пестон давно уже доктор наук, автор исследований об Абрамцево, мамонтовском кружке, Васнецове, Поленове. Лариса Кашук – авторитет по искусству нонконформистов, автор хроники этого движения. Юра Кублановский стал известнейшим поэтом, лауреатом всяческих литературных премий, переведен на многие языки. Часто выступает по телевидению и в прессе с этакими «отеческими» поучениями. Сомнительно. Нет с нами и матушки Натальи Изопольской, жены отца Николая. О судьбе многих я не знаю, но в целом на долю нашего поколения особых катастроф не выдалось. Если не считать перестройки, развала страны, ельцинского беспредела. Все как-то «пристроились» худобедно-богато. О себе не говорю, все «блага» получены при советской власти и без особого компромисса с нею. Ходил «боковой» дорогой. Не любил власть, но и не спорил, хотя и не кланялся. Лучшее время «для дела» была перестройка. Обманулись, а что до «сейчас», читайте в стихах.

Последние годы местом наших встреч стали похороны и тризны. Нашего учителя, любимого преподавателя, крупнейшего ученого с мировым именем Дмитрия Владимировича Сарабьянова. Блестящего ученого, знатока архитектуры и борца за сохранение наследия ее в нашей стране Алексея Ильича Комеча. Реставратора «всея Руси» Саввы Васильевича Ямщикова, моего друга. Лидии Ивановны Иовлевой, заместителя директора Третьяковской галереи. Вити Шередеги, неутомимого защитника облика Москвы и древнерусских городов. Художников, поэтов, коллекционеров, искусствоведов, просто добрых друзей – мартиролог бесконечен.

Когда-то с Соней Черняк и Анатолием Брусиловским мы в «Новом Эрмитаже» устроили «под занавес» выставку «Пантеон русского андеграунда». Были замечательные портреты-фотосъемки Брусиловского, под каждым одно-два произведения запечатленных на снимках художников, включая и трех поэтов. Из тридцати ровно половины уже тогда не было в живых. Что же говорить о сегодняшнем времени. Моих сверстников – и тех осталось не много, всем восьмой десяток пошел. Хорошо, что не забыты мастера прошлого. Чествуем их, поклоняемся таланту. Малевич, Татлин, Шагал, Кандинский, Попова, Веснины, Ларионов – Гончарова. Сколько с ними связано в Москве. Потому и наведываемся в Немчиновку, Трехпрудный, Зубовскую площадь, Остоженку, Кривоарбатский. Показываем друзьям, студентам, любителям искусства. Пишем статьи и книги, открываем выставки, снимаем фильмы.

Меж суеты ежедневных дел: стихов, бассейна, ссор, встреч, выставок, дачных пререканий со сторожем-бездельником готовилась выставка в армянском «Тапане» и, главное, в Саратове «шестидесятников», куда отправились семьдесят работ в начале марта. Открытие намечалось в домике П. В. Кузнецова 14 марта, а 15-го – мой вечер с рассказом о коллекции и чтением стихов. Вспоминаю, как по случайному недоразумению я еще при жизни художника не попал в его мастерскую в Москве, куда нас водил Д. Сарабьянов. Гораздо позже, уже в семидесятые годы, мне через «якиманскую» (тогда ул. Димитрова) комиссионку достались черно-белые рисунки с павлинами, арыками и восточными деревьями, чайханами и развалинами древности. Сколько же за эти годы ушло из рук, какие блестящие гуаши, акварели – поколение нынешних собирателей не поверит.

Восьмого марта справляли Масленицу, накануне был яркий весенний день, температура поднялась с минус двенадцати до плюс двух. Традиционно вручил Марине огромный букет тюльпанов, раззвонил с поздравлениями девицам, «музейным» по возрасту и «музейщикам» по должности. Писалось в эти мартовские дни легко и днем и ночью, особенно на даче. Чистые дорожки, густой «невпроворот» воздух, яркое солнце «для увеличительного стекла» (так в детстве поджигали старую траву), Фабка с ее рыком на чужих – все отгоняло традиционную весеннюю депрессию. За Игоря все равно переживал, Косте подарил гравюру Пиранези и «Натюрморт с рыбками» Люрса – все для интерьера, уж точно не дешевое. Вскоре услышу «благодарность» в словах, которые не перескажешь. Не впервой.

Пятнадцатого марта отправились с Мариной в Саратов. Удивительно удобные, чистые СВ, с газетами, телевизором, все необходимое для сна и вкусный ужин. Завтрак не хуже. Писалось легко. В эту зиму Саратов был завален снегом, сугробы по вторые этажи домов, сосульки с крыш касались тротуаров. Сейчас снег отлеживался на обочинах и скверах, подчистили, как могли. Остановились в гостинице «Словакия», на берегу, у пристаней. Вскоре появилась Наташа Якунина, главный хранитель, ставшая нашим другом и опекуном. Радищевский музей считается первым и лучшим из провинциальных, основан А. П. Боголюбовым, внуком Радищева, выстроен как музей за два года, открыт в присутствии Александра III, а Боголюбов был приглашен на открытие музея Александра III (Русского музея), и по сейчас саратовский музей находится в федеральном подчинении.

Коллекция его примечательна не только работами Боголюбова и его друзей-передвижников, но и как отечественными классиками, так и «модернизмом», и, прежде всего, работами мастеров «Голубой розы», объединения символистов, многие мастера которого происходили из Саратова: живописцы П. Кузнецов, П. Уткин, скульптор Матвеев, близкий к объединению К. Петров-Водкин и В. Борисов-Мусатов – предтеча и «образец». В экспозиции работы современников – Серова, Коровина, Грабаря, Бенуа, Архипова, Малявина – цвет отечественного искусства рубежа XIX–XX веков. Работы «голуборозовцев» исключительного качества. Не забыты и «авангардисты» и «всезначимые» – Малевич, Розанова, Школьник, – и «местные» – Юстицкий, Егоров.

Открытие нашей выставки нонконформистов (не люблю этот термин, еще хуже «второй авангард») было в мемориальном доме П. В. Кузнецова – что, конечно, нас радовало, – ставшем одним из выставочных залов Саратова. При полном стечении зрителей – вот что значит «провинциальная интеллигенция», благодарная аудитория. Снимали две программы телевидения, давал множество интервью по радио и прессе. Словом, как в лучшие времена Фонда культуры. Вечером после вернисажа небольшой компанией мы собрались в прибрежном «курортном» ресторане, перед окнами тянулся через Волгу длиннющий, сияющий вечерними огнями мост в Энгельс, замерзшие волны сверкали гребнями как на декорации – редкий эффект, звонили колокола собора Святой Троицы. Вечер удался. Утром Марина улетела в Москву в связи с болезнью Игоря. Настроение упало.

Зато утренним поездом прибыл Саша Кацалап – его работу я тоже включил в выставку, как и моего друга и сверстника Лозового. Направившись с сотрудниками музея в Энгельс, филиал радищевского музея, мы посмотрели в наследственном и отреставрированном дому скульптора Мельникова экспозицию временной выставки «Бубновый валет» – все вещи первого сорта, основных мастеров, далее – авангард, крупные холсты «соцреалистов», тщательно отобранные «мосховцев» и «лосховцев», местных знаменитостей.

Вечером в домике Кузнецова я рассказывал о нашей коллекции, ее «героях», читал посвященные им стихи. Свободных мест не было и в проходах. Более двух часов длилось это «бдение», а потом еще на бесплатно розданные книги «Белой серии» я ставил автографы. Уезжали мы на следующий день, походив по антикварным лавочкам, в одной из них я умело «подхватил» работу Д. Бурлюка американского периода и зачем-то копию «Ходоки у Ленина» Бродского. Так что возвращался я с впечатлениями и «добычей», которую обещали доставить вскорости в Москву, меня не обременяя. В поезде с Кацалапом мы «загуляли» от избытка впечатлений и усталости, забыв мою папку с саратовскими стихами. Ее сохранила проводница и возвратила через два дня.

Если уход Назарбаева с поста президента меня не мог задеть, то смерть Марлена Хуциева отозвалась. Уходила плеяда «маяков» юности, к кому наше военное и сразу послевоенное поколение тянулось сквозь серость и тоску пятидесятых, взбалмошность оттепели, когда нас кидало из стороны в сторону от безалаберных пьянок, неумелой «приблатненности», мелкого безобразия к чему-то правдивому, осмысленному и очищенному от «хмари». Когда-то в пятнадцать лет я занимался в Клубе юных режиссеров, был на «Мосфильме», видел, как мне казалось, суету и бессмыслицу процессов съемки. Поэтому кино меня не привлекало, позднее я невзлюбил и театр. Но фильмы Хуциева – это было не столько, или не только, кино. Жизнь, ее осмысление, поиски в ней своего места. Спасибо ему, что помог найти мое. Я не стал киногероем, отказался от роли в другом фильме, с «оттепельной» ностальгией, «До свидания, мальчики» – и правильно. Но кино Хуциева готов смотреть и сейчас, по-прежнему задевает.

Саратовские стихи, благополучно возвращенные, вошли в новую книгу. С началом Великого поста 11 марта, после дня мучеников Севастийских – моего второго именинного праздника (первый – Мелитинских – в ноябре), началась настоящая весна, солнце, синь, потоки. Вскоре температура поднялась выше плюс десяти. Двадцать три работы были быстро доставлены к Армянской церкви. Экспозицию в музее «Тапан» при ней я сделал за 45 минут, включая двадцать пять работ из собрания Абрамяна.

Открытие состоялось достаточно официальное, с послом Армении, министром культуры страны. Речи произносили светила медицины – старшего Абрамяна уважал весь врачебно-медицинский мир. Что-то звучное говорил и я. Встречи, интервью, фотосъемки. В кои-то веки были и мои домашние: Марина, Катя, Ксюха. Собрались и близкие коллекционеры. Интерьер немного напоминал зал приемов, но выставка удалась и, хотя посещалась редкими зрителями, породила много толков об Абрамяне, его наследии, моих отношениях с ним и его «подопечными». Впрочем, так было и в горбачевское время моей работы в СФК.

В последний день марта состоялось сообщение о голосовании на Украине, лидировал Зеленский, Порошенко ничего не светило, но меня больше интересовали розы на даче, которые и начал раскрывать от зимнего «плена». Рядом грузно прыгала Фаби, помахивая хвостом и норовя поцеловаться – уж больно ей нравилось солнышко, вкусный холодный снег и присутствие хозяина. Какие тут к черту выборы, ежечасная долбенка о явке, процентах, протестах.

Вот фильм о Лужкове посмотрел с интересом, лично с ним не встречался. Зато по его велению мне три раза давали помещение для Клуба коллекционеров и так же легко отбирали, хотя и иногда оплачивал коммуналку вперед месяца на три. Из собственного кармана. Лужков же процветал, снабжал гречкой весь Балтфлот, баловался медком из собственных ульев.

Я же «услаждал» себя на Гоголевском бульваре собранием некоего Овчаренко для очередного «охмуритель-ного» аукциона. Приторно до безобразия, и за эту чушь и пошлятину кто-то будет платить немыслимые деньги? Оказалось, платили. Мой друг Хайнц, с которым я был, утешил тем, что и в Париже дерьма хватает, выдают за леденец. Вечером того же дня мы вовсю «гуляли» на выставке, посвященной соученику и другу Сарабьянова-старшего Александру Абрамовичу Каменскому, знатоку творчества Шагала, авторитетному исследователю «левого» МОСХа и автору термина «суровый стиль». Догулялись мы до беспредела, вино лилось рекой, заедки почти не было. Возвращался я на такси, оставив машину у Института реализма. Через день, столкнувшись нос к носу с Мишей Каменским, с которым не разговаривали уже года три, я счел долгом извиниться и раскланяться с ним в память отца.

Дача вывела из состояния апатии. Там начал стих о Тане Назаренко – подействовала встреча в Институте реализма. Яркая, броская, Таня, моя ровесница, была и сейчас привлекательна. В силу склонности к Бахусу ее опекал статный мужчина, постоянно переживая за ее излишнюю рюмку. Беседа наша была веселая, сбивчивая, обо всем и потому мне запомнившаяся. Стих, ей посвященный, я прочитал тоже при интересных обстоятельствах. Об этом потом.

Открывшаяся большая выставка Репина, вроде виденных и перевиденных до оскомины работ, удивила неожиданной свежестью и новизной. Портреты Стрепетовой, Стасова, Тургенева, Мамонтова, детские портреты показались мастерски свежими, местами проникновенными. И в книге Корнея Чуковского «Илья Репин», и в автобиографичной «Далекое близкое» было очевидно, как влюблялся Репин на время сеансов в портретируемого. Известно также, как он парадоксально менял свое мнение в течение времени на противоположное. Это могло мешать остроте характеристики и подкупало. Полная противоположность критическому взгляду его неподатливого ученика Серова.

«Бурлаки на Волге» мне по-прежнему казались надуманно-постановочными, театральными, а может, и излишне иллюстративными, хотя и не без блеска написанными, несмотря на некоторую «пережаренность» живописи. Необычайно торжественно, оркестрово звучало впервые вывезенное из Русского музея «Заседание Государственного совета», а некоторые подготовительные портреты, Победоносцева в особенности, можно было предпочесть Эдуарду Мане. И все-таки лучшей работой среди многочисленных картин и эскизов я считаю «Крестный ход в Курской губернии» и эскиз к картине «Не ждали» – точность рисунка, простота и выверенность композиции, утонченность цвета. Неожиданно. Что-то казалось и банально-фальшивым: вульгарная «Софья», салонный «Садко», зловеще-карикатурный «Большевик», да и «Гопак» пестрил безвкусицей. Самый крупный талант «передвижнической» России. Самые нелепые ошибки и претензии в высказываниях. Да простят меня «репиноведы». После выставки Репина надо было отлежаться, отдуматься, но черт меня понес в галерею Омельченко на Арбате, где шел фильм об Эрнсте Неизвестном с последующей дискуссией. Ошибку свою я вскоре понял и бежал оттуда стремительно.

Апрель распалялся жарою, и уже с десятых чисел пробралась по верхушкам первая зелень. Так, вполсилы. В парках набухли почки сирени. Выставки сменяли одна другую. На Петровке Генриха Худякова – чушь из стекляруса, синтетический попкорн. Комар и Меламид – агрессивное хамство, бездарное издевательство над прошлым. Не ответит. В «Гараже» – Пепперштейн – ловко, мастеровито, навязчиво-пугающе: «Не ходите, дети…» И темы перебегают как от одного смельчака к другому – то американские идолы-президенты со «звездно-полосатым», то сексуальные игры наших вождей с музами, а то еще хуже – язык не поворачивается. Противно до тошноты. Обидно, что с этим хамлом когда-то сидел за одним столом, а его еще и рекламируют по телевидению, изучают искусствоведы. Был провокатором, стал мастурбатором.

Приехав на дачу, обнаружил еще порцию дерьма – Никита вообще не убирал территорию, помойка по всему участку. Наорал на него, его мать Ирину, грозил выгнать. Впервые так разошелся. Чтобы успокоиться, раскрывал пленку с цветов и кустов. Меж тем почки на черемухе разрывались листиками, сквозь лед пробились белые, синие, фиолетовые цветы, крокусы-подснежники. Занялся любимым делом – жег костер из старых листьев. Как уж тут обойтись без стиха.

Костры горели в эту ночь и в Париже. Пылал Нотр-Дам, рушилась крыша, растекался свинец ее покрытия. И были это не проделки Квазимодо или теракты. В нашем «замке», Инженерном корпусе ГТГ, проходил «Черешневый фестиваль»: коктейли, дресс-коды, игра в бомонд, скука смертная и улыбки на лицах. Сбежал на Салон в Манеже – тоже не весело, но хотя бы «без понтов», все на продажу, на показ, но дорого. Зато устрицы раздавали бесплатно.

Пришло время отдавать работы на выставку «Сады и парки Серебряного века» в Царицыно. Слегка оголились стены, все-таки восемь работ, зато упаковывали профессионально, бережно и быстро и, к счастью, недолго. Успели, встретившись с Лозовым, на открытие выставки Тани Назаренко. Тьма народа, долгие речи, мое громогласное чтение ей посвященных стихов – Церетели иногда вздрагивал, но уж запомнил навсегда. Замечу, это сыграло некоторую роль при присвоении мне звания почетного академика позднее. Банкет, начала которого публика ждала с вожделением, затянулся, водка лилась рекой, ею же и запивали, закуски, кроме крендельков с пятачок, не было. Все «перебрали», а поскольку женщин было более двух третей, то по углам раздавались веселенькие песни под баян (откуда взялся?) и без оного. Пришлось подпевать, да как. Разругавшись со своими спутниками, я сбежал от них, не поехал на Салон в Манеж, заставил себя по дороге плотно поужинать и на общественном транспорте поздно добрался домой. Все. С меня хватит.

На следующий день история с Академией продолжилась в виде звонка Лены Болотских, попросившей меня передать кое-какие сведения о себе для избрания в Академию художеств. Вечером того же дня я уже рассказывал о коллекциях послевоенной Москвы, читал свои стихи в Музее импрессионизма. Слушателей было мало, слайды с картин смотрели с удовольствием.

Вскоре была и печальная дата – три года со дня смерти Володи Немухина. На кладбище было всего восемь человек, поминки не устраивались, весь этот вечер я вспоминал его, читал записи рассказов в моей книжке заметок. Иногда попадалось и что-то забытое, о событиях, которые кроме него и меня, кажется, никто и не знал. А сколько было. Володя был наблюдательным, прекрасным рассказчиком, с собственными речевыми оборотами, но никогда не злословил. Будучи человеком по натуре доброжелательным и крайне порядочным, хотя и принципиальным, он не любил кого-нибудь охаивать. То, что считал достойным, то мне и рассказывал. Без скабрезностей. О многом я упомянул. Надеюсь, это будет интересно и читателям и историкам искусства. В правдивости его рассказов я не сомневаюсь.

Было крайне обидно, когда выставки работ таких художников делались небрежно, абы как. Недобро вспоминая выставку Свешникова на Маяковке, Целкова у Семенихина, многие Зверева и Яковлева, недавнюю О. Рабина в бывшем павильоне «Культура – Узбекистан» на ВДНХ. Такой же оказалась и открытая на следующий день выставка работ Немухина в галерее «Романов» у Фомина. Показ четырех фильмов о Володе, фуршет с изобилием вина и красной икры не поправляли дела. Жалею, что мое выступление, говорят, яркое, вписывалось в скуку и ограниченность экспозиции.

В этот же вечер пришлось ехать в Боголюбовскую библиотеку, где открывалась выставка почти забытого зрителями Алеши Паустовского, сына писателя, богемного и несчастного, не дожившего до двадцати семи лет. Замечательно тепло рассказывала о нем бывшая его жена Маша Плавинская. Организатор выставки Люба Агафонова вывесила все, что смогла найти, может, и наиболее стоящее из наследия. Я писал, что не люблю такую живопись, не считаю ее явлением искусства, скорее, историческим казусом, явлением для исследования психоневрологов. Да, в ней отражена жизнь этого времени, «темная» ее сторона: мрачные задворки, распивочные, пьянки, ночлежки, бесприютность. Сюрреализм обыденности. Я сочувствую «героям» этой драмы, художникам, вторгшимся в этот запредельный мир. Но он не мой. Там нет ничего светлого, никакой надежды. Гибель Паустовского-младшего это подтверждает. Смерть от пьянства – белой горячки В. Смирнова (еще в шестидесятые), передоза – Пятницкого, наркоты – Паустовского, систематического пьянства – Зверева. Доколе?

Снять тяжесть от этих впечатлений помогло причастие и литургия в Образцовской церкви близ дачи. Было вербное воскресенье, черемуха первой выбросила клейкие листочки. Жег костер из прошлогодних листьев, как бы сжигая наваждение предыдущего дня. Позднее был уже на вечере памяти Славы Колейчука в ГСЦИ, годовщине со дня ухода. Не узнал ни жену, ни дочь – редко встречаемся. Выступлений было немало. Выступал извечный оппонент Колейчука Франциско Инфанте, не слишком доброжелательно, хотя, возможно, и объективно. После него я постарался смягчить впечатления, говорил о встречах со Славой в юности, о том, как он щедро делился своими новыми приемами коллажа, а мне удавалось их применить в «Мелодии», об участии его работ на выставках в «Новом Эрмитаже». Не забыл и про наш совместный дар Тверской галерее работы Льва Снегирева. Само событие, отмечаемое в ГСЦИ, было связано с выходом воспоминаний о Колейчуке. Авторов было много, большинство со Славой дружили, человеком он был мягким, неконфликтным, но абсолютно принципиальным в творчестве.

В следующие дни закончилась и была привезена ко мне в галерею выставка из Армянской церкви. Пришлось помогать с транспортом – часть вез на своей машине. Объявили о победе на выборах Зеленского – не верил и не верю в его способности. Завтра мне предстояло предстать перед «синклитом» Академии художеств России с целью быть избранным в нее почетным членом – это мне сообщили и из Академии, и Болотских, заодно увещевая участвовать в семинаре при международном саммите коллекционеров, проходившем с помпой в отеле «Риц». Когда-то на его месте стояла стеклянная громадина – тоже отель с вместительным рестораном, где я иногда «отдыхал» от «Мелодии». Там и произошел ранее описанный мной случай, связанный с первой публикацией рецензии о графике дизайна для грампластинки.

Теперь же этот новый фешенебельный отель с массой галерей на уровне минус один, бесплатным кормлением до, в течение и после семинара. Галерейщики из разных стран, от Австрии до Швейцарии, представители аукциона «Филлипс», наши знатоки из неведомых мне объединений дилеров и коллекционеров. Мне пришлось выступать два раза со своим постулатом еще «пионерского» возраста: мол, вы говорите, а теперь от меня услышите, как должно быть. Эта неназойливая наглость прощалась последние годы мне из-за возраста и авторитета в мире коллекционеров. В том, что я излагал, я, впрочем, не сомневался. Понравилось это и слушателям – подходили с благодарностью, желали знакомиться и т. д. и т. п. Толку ноль.

В этот же вечер не без умысла открылась предаукционная выставка «Сотбис» в Музее архитектуры. Обычный «вьюинг», но выставленные работы не впечатляли – Шишкин, Айвазовский, сангина А. Яковлева, почему-то Тернер за восемь миллионов фунтов. Особенно подозрительным показался натюрморт М. Ларионова, сравнительно редкий на «русских» торгах. Сгоряча – алкоголя и закусок было избыточно – я высказал сомнение в его подлинности, «разбирая» на части: здесь от Кончаловского, здесь от Фалька и даже от Софроновой и Мавриной. Поздно придя домой, я просмотрел монографию, и не одну, о Ларионове и убедился, что не прав, это была его работа, удостоверенная выставочными ярлыками. На следующий день я принес свои извинения устроителям и передал свое мнение галерейщикам и коллекционерам. И на старуху бывает проруха.

Но весна брала свое, и в двадцатых числах апреля, рано, распустились березы, каштаны выбросили свой узор, как-то живее стала и галерейная суета. Музей русского импрессионизма просил на выставку Ю. Анненкова его «Автопортрет». В музей Армянской церкви передал «Натюрморт» М. Асламазян – яркая, нарядная вещь, явно украсит небольшую постоянную экспозицию, да и дело богоугодное. В галерее «Наши художники» у Курниковой открылась выставка живописи, сангин и рисунков А. Яковлева, его экзотического путешествия по Африке под покровительством «Ситроена». Этнография меня не привлекала: «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна», но мастерство бесспорно. По непонятной причине цена на его работы неимоверно возросла – уж не африканские ли вожди племен на это повлияли? Вряд ли, скорее белокожие невежды.

В Царицыно открылась выставка «Сады и парки Серебряного века». Были на вернисаже с Сашей Гладковым, многое интересно, особенно про Кучук-Кой, виллу Жуковского в Крыму, там до сих пор погибают работы «голуборозовцев».

За суетой не следовало забывать о делах душевных. В кои-то веки ездили с внучкой и сыном на «мое» кладбище, где похоронены бабушка, тетка, мать, отец, брат и незнакомый мне родственник, лишь догадываюсь. Все на Кузьминском. Деда могилу, как я уже писал, на Преображенском я не нашел. Маринины родственники похоронены на Даниловском. Камень для памятника, где выбиты имена и даты смерти, мы когда-то нашли с ее (теперь уже умершим) братом Славой, человеком, мне достаточно близким, в лесу. Как мы его грузили в «Запорожец», махину килограммов под двести, не представляю. Теперь камень чуть посерел, просел, надписи «золотом» Марина обновляла. Раньше мы бывали там вместе. «Твое мое, мое не твое». Для меня ее мать и отец по-прежнему родные и близкие.

Приводил себя в порядок на даче – конец апреля, листва светится, холодное утро разогревается днем до летней жары, жар и от костра. Видимо, я огнепоклонник, могу часами жечь листву, смотреть на огонь костра, камина, вечерние огни города, но не люблю пожарищ – вспоминаю «сокольнические». Пора была заняться посадками – цветами занималась Марина, плодовыми и декоративными кустами – больше я. С удовольствием их выбирал на рынке Щелково. Я не привязан к земле, хотя родился в Сокольниках, но, сажая красную и черную смородину, крыжовник, представлял их рослыми, с ягодами, и воображал их вкус на губах. Фантазии.

В «Золотых ключах» каштаны и березы буйствовали, закрыв вид из окон на долину Раменки. В мае меня уговорили помочь с выставкой абстрактных работ в торговом комплексе «Ривьера» на третьем кольце. Галерея «Арт-бульвар» просила поддержать работы молодых ретроспективой. Дал «шестидесятников» и шесть работ «старого авангарда». И пожалел: равнодушная публика, «жующая бублики», неумелые организаторы – «не в коня корм». Джинсы и косметика – плохой антураж для искусства. Впрочем, галерейщики искали новых форм – и привлечения зрителей, и продажи. С тех пор зарекся – без универмагов, аэропортов, гостиниц. На приглашение участвовать в качестве консультанта аукциона в Монако ответил категорическим отказом. Не барское это дело на восьмом десятке.

Открывшаяся в начале мая выставка работ норвежца Эдуарда Мунка, предшественника экспрессионизма наряду с Ван Гогом и Лотреком, диссонировала с состоянием природы. Здесь солнце, синь неба, нежная зелень, радость лиц. На полотнах Мунка отчаяние, страх, болезнь, грех, секс. «Вампир» (заметьте, женский образ) вонзил зубы в плоть жертвы (естественно, мужчины), девочка-подросток осознает греховность своей плоти, ее бьют судороги. Тела и души, «Автопортрет» (в том числе в аду, с лошадиной мордой) как стон о спасении, безумные женщины, сломленные мужчины, перекошенные от боли деревья. Жутковато, если сила – выразительность, суть искусства, то мне от нее тошно. Впрочем, «Демон» Врубеля и даже «Наяды» и «Морские царевны» не в радость созданы. Но они из мира незримого, подразумеваемого. А у Мунка ворвались в наш. Когда еще прочитаешь книгу Р Стенерсена о Мунке, написанную незатейливо, но правдиво, симпатии к этому «мастеру ужасов» перегорают до золы.

Неожиданно для себя вслед за выставкой Мунка довелось посетить почти ретроспективу Миши Кулакова на Гоголевском, 10. Живопись мрачная, абстракции пугающие, депрессивные. Шел и фильм о нем, где Кулаков топтал холсты, орал благим матом – именно матом. Один из первых «страдальцев нонконформизма», Цирлин, сделал и первую выставку Кулакова. В доме Шаляпина. А затем и других «бунтарей»: Яковлева, Куклиса (кстати, первая, «квартирная», выставка в Москве была у Куклиса еще в 1956 году). За что и пострадал, был изгнан из МОСХа, снят с работы заведующего кафедрой искусствознания в Суриковском, вскоре умер от обострившейся болезни сердца. Я знал Михаила Кулакова, выставлял единственную у меня его композицию «Троица», даже однажды был у него где-то под Римом. Вел он себя тихо, достойно, собеседником был интересным, его жена-итальянка нам не мешала. Миша помог мне выпутаться из неожиданного свалившегося на меня безденежья, дал в долг. Тогда, в 1989 году, это была редкость, люди не доверяли друг другу. Прибыв в Москву, я, естественно, с благодарностью с ним расплатился. Редкая переписка наша как-то сама собой сошла на нет.

Наступившая Пасха подстегнула пробуждение природы. Все буйно зацвело. Немного на даче «буйствовал» и я, в одиночестве. «Свечи» распустившейся черемухи возжигали стихотворное настроение. Строки, строфы перетягивали друг друга, лились как из ведра. Попытка поделиться ими с друзьями успеха, правда, не имела, ни Соня, ни Гладков моих восторгов не разделяли. Не одобрил их и Слава Калинин, прибывший из Лос-Анджелеса, да и коллеги по Союзу литераторов, на кого я и обрушил все свое негодование. Больше я в нем не бывал и себя в нем не числил.

Ночью снился лес, озеро, птицы, церковь. Одиночество. Рефрен: птицы с крысами не дружат. Стих на эту тему. На звонки не отвечал – суетливые пустые люди. Спасали дача, березы, собака. К девятому мая запылали цветом сады. Бушевали сливы, вишни, обрядилась груша. Цвели клены, отливая золотом. Разразилась первая гроза, ломая деревья. Фаби дрожала от страха, пришлось унимать. Вспыхивали искорки цветения миндаля, гроза бушевала и ночью. Весна на лето. С утра прошел «Бессмертный полк», в Киеве в его походе приняли участие 50 тысяч человек. Марина тоже ходила когда-то в честь отца-фронтовика. Сейчас ей было тяжело. Я не люблю скопления, манифестации, даже «за правое дело». Вспоминалось и недавнее «торжество» в Академии, клял за него Хайнца, полтора месяца не разговаривали, потом простил – друзьями в моем возрасте не разбрасываются.

Сообщили, правда, кому это сейчас интересно, о смерти Дорис Дей в девяносто шесть лет. Ее хит «Que Sera, Sera» (Whatever Will Be, Will Be) знали многие в СССР, но забыли исполнителя, а я вспомнил танцы конца пятидесятых годов в пионерском лагере, после ужина, для старших отрядов, где Дорис Дей и Френки Лайн дуэтом выводили какой-то мотивчик для старших отрядов. Ну, прямо «знойный Запад» в тогдашнем понимании. Об Элвисе Пресли можно было только мечтать. До «Битлз» очередь еще не дошла – мы не в Ливерпуле родились.

Песни песнями, а за покраску ограды на «моем» кладбище надо было платить. Назад стремглав – в «Пробел», готова верстка книги о художниках – тридцатая из «Белой серии», сорок семь имен, пятьдесят стихов. А тридцать девятая – «политическая», с критикой властей предержащих. Даже Марина, недоброжелательный «критик», сочла книгу о художниках лучшей из моих, хотя в целом мои стихи ее мало задевали. Причина ясна. Впрочем, «Бал в “Фоли-Бержер”», стих об этой картине Эдуарда Мане, считаю лучшим своим. Моя «незнакомка». Оценка «политической» еще впереди.

Вскоре предстояла поездка в Саратов на открытие второй части выставки «шестидесятников» в Энгельсе. Решил: надо ехать без суеты, вдумчиво подготовившись. Впервые взял билеты туда и обратно в СВ, без спутников, хочу ехать один в тишине. Принятие в члены Академии художеств тоже настраивало на приподнятый лад. Оказывается, готовилось еще к прошлому дню рождения с «подачи» Нелли Мазуренко, подруги Марины и давнего референта Академии, и Лены Болотских. О приеме я уже писал, было достаточно торжественно, церемонно раскланивались со мной и члены президиума, и приглашенные академики. Передо мной приняли вдову Вознесенского Богуславскую, академическая шапочка постоянно падала с ее головы, мантия соскальзывала. На меня и мантия и шапочка сели как влитые. Церетели, который надевал их, сделал это легко и ловко. Речь свою говорил с пафосом, ярко. Вспомнил и принятие также в почетные академики Павла Михайловича Третьякова в 1868 году. Сравнение было смелое, но очевидное. После всех процедур ко мне неоднократно подходили и старые и вновь принятые члены Академии, заявляя, что это лучшая речь за последние годы. Вечером поздравляли дедушку Ксюха и Арсений, видимо, «академик» для них звучало.

Открывшаяся у Агафоновой выставка Н. Рябушинского и его друзей-«голуборозовцев» праздновалась на новом месте в Гостином дворе. Там ежегодно происходили встречи Путина с гражданами России. Ирония здесь неуместна. Помните Кису Воробьянинова: «Торг здесь неуместен»? Я помню. Вечер был веселый, хозяйка щедро одаривала фуршетом. В воздухе витал дух «Голубой розы», я разглагольствовал о семействе Рябушинских – девять сыновей, пять дочерей, славная династия, чуть не уморившая, согласно ленинскому высказыванию, революцию «костлявой рукой голода». Все перепутал вождь мирового пролетариата. Впрочем, сейчас нападать на него – дело не барское, паскудное.

На следующий день я уезжал в Саратов и, слава богу, мог поразмышлять в одиночестве. Саратов встретил меня солнцем. Волга искрила барашками волн с улыбкой и заботой Наташи Якуниной. До встречи в доме Кузнецова было время, решили прокатиться на пароходике по Волге. Услышал много интересного, чего не знал по предыдущей поездке от Саратова в Астрахань и обратно. А может, забыл со школы. Волга – самая длинная река в Европе в три с половиной тысячи километров, от Валдайской возвышенности до Каспия, где восемьсот притоков в русле. Все просто, только представить нельзя.

С директором обсуждалась возможность создания отделения музея «Символизм. Голубая роза» при домике и участке сада Кузнецова – тем более что к реконструкции его, а точнее, рядом находившегося полусгоревшего каменного строения, с вниманием относился Володин, председатель Госдумы. На вернисаже в Энгельсе не было ни одного стороннего зрителя – впервые в моей «выставочной» практике. Зато толково было развешано, вещи выгодно смотрелись. Вот только смотреть было некому – только три-четыре смотрителя. Мы же повторно с удовольствием «прошлись» по «Бубновому валету».

Зато следующий день посвятили туристским обзорам – Соколовой горе с мемориалом и огромным скоплением техники, и военной Второй мировой, и отчасти современной, даже корабль затащили. Бедновато – не гранит и мрамор, больше цемент обустройства, но чисто, убрано. Понравилось, видимо, тянутся к Волгограду и Туле начинания. Уезжал я в этот раз умиротворенный, позабыв о безлюдности вернисажа.

В Москве заливались редкие соловьи – разогнала строящаяся эстакада у Раменок, но они упорно не покидали насиженных мест. А далее началась жара – плюс двадцать пять, тридцать, тридцать три. С Мариной до поездки почти не разговаривали, а тут поинтересовалась, одобрила идею музея «Символизм». Короткая встреча с сотрудниками «Бонхэмс» не утомила, но на лондонских торгах интересного не предполагалось. Туда я и не собирался, хватит участия с 1989 года – первые годы как зрителя, потом эксперта, а затем и покупателя. Тридцать лет подряд. За выслугу лет пора себя уволить. Гораздо более интересует «саратовская» затея с «Символизмом», хотя многие порицали меня за энтузиазм. Почему «в глушь, в Саратов»? Зачем задаром передавать «Голубую розу» немалой стоимости? Ответы на эти вопросы и в моих статьях, интервью, книге «Коллекционеры». Повторять не стоит.

Совместная выставка Фешина и Бенькова, двух выходцев из Казани, в Музее русского импрессионизма не показалась мне значимой. Я нередко давал туда работы из нашего собрания. Современное, продуманное пространство, молодые сотрудницы горели энтузиазмом, были обязательны и ответственны. Кривотолки о его основателе-владельце были разные, но меня мало интересовали. Я не разделяю идею его обозначенной в названии деятельности. Нет русского импрессионизма как движения, направления с особой идеологией. Есть русские художники, придерживавшиеся этой манеры, к сожалению, малочисленные. И когда к ним с легкой руки выставки в Русском музее причисляют Пластова, С. Герасимова, Налбандяна, разговор теряет смысл. Никогда, правда, я и не считал Клода Моне, Камиля Писсарро, Альфреда Сислея, Огюста Ренуара или Берту Моризо «гениями», сравнимыми с мастерами Возрождения или XVII – конца XIX века, первой трети XX. За исключением Эдуарда Мане, завершившего искусство нового времени и открывшего новейшее.

В начале июня в Туле открывалась выставка работ Кацалапа, он просил присутствовать, к ней была и моя аннотация. Ехали вчетвером с Матвеевым и вдовой коллекционера Алика Русанова, одного из первых собирателей работ «шестидесятников». Все было бы ничего, дорога не утомительна, но спутница верещала всю дорогу. Открытие прошло не шумно, но многолюдно. Кроме слов о творчестве Кацалапа, я прочитал и свой стих, посвященный Пушкину – все-таки день рождения поэта. Выставочный зал был просторный, а вот чаепитие состоялось в закутке, тепло, но безалаберно. Поздно добрались в гостиницу. Обратная дорога заняла три с половиной часа, выехали рано, но в целом восемь часов пути, толком ничего не посмотрели. Единственно полезным было обсуждение возможности перевоза нашей выставки из Балаково (4-й этап) в Тулу. Небезынтересной была и встреча с директором музея М. Н. Кузиной, типичным «матерым» музейщиком и обаятельной женщиной.

Июнь был теплый, на даче часто гостил Костя с детьми, ездили купаться на Учу, Костя жарил шашлыки, дети резвились, собачки лаялись – «малая» Ялта не хотела уступать большой Фаби. Весело, дружно, сыто. Воронин звал на открытие в Туле выставки Смотрова. Вспомнил дорогу, отказался. В «шаляпинском» музее обещали помочь с проталкиванием «Музея символизма» – результата не последовало. В Гостином дворе открывались галереи, перебравшиеся из ЦДХ, – не тянуло. «Саратовского» Бурлюка удалось продать – чуть закрыл «дыры» бюджета. Денег категорически не хватало – договор с «Альфа-Капитал» внимательно не прочли, ежеквартальных выплат не поступало, возможность продажи работ из коллекции у меня вызывала невыносимое отвращение, пережито в прошлом.

«Олигархи» выманивали что-то исключительное, порой еле сдерживался, чтобы не выгнать взашей. Терпел, но не уступал. Публикации о нашей коллекции в «Форбс», «Коллекторе» давно уже не радовали.

Читая подаренную мне в Саратове книгу записок Боголюбова, с удивлением узнал, что, несмотря на близость с императорской семьей, он весьма критически, а часто и негативно относился к своим собратьям. Тщеславие, меркантильность, «ячество», ложная многозначительность были ему крайне несимпатичны в Антокольском, Верещагине, Башкирцевой, даже по Ге «прошелся». Что ж тут говорить о моем окружении.

Открытие выставки коллекций братьев Щукиных в ГМИИ им. Пушкина было одним из тех событий, которые долго обсуждались в художественной среде. Во дворе музея собралось свыше полутысячи «любителей», стояли тесно, открытия ждали час, речи Голодец и Лошак были невнятные, банальности сыпались на слушателей, к их недоумению. Развевающиеся на фронтоне псевдоклассического здания музея полотнища должны были символизировать дело, которым занимались Щукины, – тканое производство, но вызывало ассоциации со сборищами сектантов, что-то из времен «рейха». Так же был оформлен и Белый зал, где висела одиноко работа Матисса «Танец», но из-за темных полос тканей с оттенком крематория ассоциировалась с похоронами этой картины. Навязчиво и безвкусно. Публике открыли половину входной двери, толкотня, сутолока. В залах среди в основном античных копий (оригиналов в ГМИИ не много, он и задумывался как музей слепков) прятались работы импрессионистов, постимпрессионистов, фовистов, кубистов и прочей «нечисти» с точки зрения еще недавно царившего соцреализма. «Антики» явно стыдились их.

Особенно досталось работам Пикассо, хмуро выглядывавшим в щели «мраморов». Хорошо смотрелся зал Матисса – там «фокусов» не было, так же как и в зале Дерена. «Голубого» и «розового» Пикассо экзекуция тоже миновала. Найти этикетки к картинам было крайне сложно – играй в угадайку. И всю эту заумь дизайна осуществил архитектор по фамилии Асс. Ну и дела. Стонали зрители, кривились недовольные кощунством смотрители, недоумевали все, кроме руководства музея и его кураторов. Хуже экспозиции за шестьдесят лет своего хождения в музеи я не видел. Бежав на сей раз с Волхонки, я несколько раз позднее преодолевал первое впечатление, возвращаясь к самим превосходным работам, знакомым мне с отрочества.

До середины двадцатых чисел погода была теплая, часто до тридцати трех, поэтому старался почаще бывать на даче, одиночество успокаивало, конфликтовать не с кем, с Фабкой мы были в сердечной дружбе, псина ластилась и не отходила от меня ни на шаг. Президентское выступление 20 июня с ответами на вопросы слушал невнимательно, но, когда оно коснулось ГМИИ, был рад, что в ответ на пожелания Лошак вернуть работы С. Щукина в его бывший особняк Путин жестко указал ей ее место и способность министра обороны решать также и музейные проблемы в случае необходимости. Происходило это публично, беспомощность Лошак видели миллионы. С ее приходом в музей, да еще в качестве гендиректора, человека, не написавшего ни одной статьи, кроме предисловий к каталогам, ни единого исследования, не способной на это, но цепкой, поддержанной наиболее оголтелой сворой антипатриотов, будь то олигарх Смоленский, неясный мне покровитель галереи «Проун», или Швыдкой, на деле закрылся на долгие годы отдел частных коллекций, прекратилось общение с наиболее крупными собирателями, все внимание обращено на спонсоров, выставки измельчали.

Неясно, что делать с реконструируемыми зданиями для музея, что там выставлять. Опять гипсы? Что говорить о бывшем Дворянском собрании или центре Рериха, отданных музею на откуп. По моему мнению, сложившееся положение не только в ГМИИ, но и со многими московскими музеями из рук вон плохо. Способ выразить свое отношение к этой проблеме я выбрал стихотворный. Так родилась «Ода директорам», вызвавшая сенсацию, отклики одобрения.

Неожиданно нашел я понимание у Петровой и Киблицкого из Русского музея. Оказывается, они давно хотели меня навестить. Мы встретились, я показал коллекцию, беседа была дружеская, их интересовали «маковчане» – Чекрыгин, Жегин, Пестель – для грядущих выставок. Сидели долго, расстались тепло.

Тиражи последних книг «Кони мои. Славься, страна» и «Краски и слова» надо было как-то популяризировать. Первая с критикой режима и его носителей, вторая – только о художниках. «Политическую» брали с опаской, «художническую» хвалили. Этими книжками я был откровенно доволен. Но квартира – запасники, лоджия, полки, галерея – были переполнены. Четырехтомник «Избранного», тридцать книг «Белой серии», и то и другое по триста экземпляров, альбом «Символизм» в три тысячи тираж, монография о Б. Свешникове в тысячу экземпляров, сборник стихов «Киото Гарден» и незначительное количество книги стихов для внуков. В каждое выступление я раздавал по тридцать-сорок книг, не считаясь с затратами, бесплатно. Писать автографы уставала рука.

В начале июля в Горках Ленинских открылся двухдневный фестиваль якобы джаза. Вспомнив, что когда-то такой мы видели в Архангельском, и понравилось, решили съездить с Мариной и нашими французскими друзьями. Оказалось крайне неудачно. Погода постепенно портилась, такой она была и весь июль. Психоделический джаз наводил тоску, хуже всего оказалось выступление Сюткина с заезженным «ретро» (при чем тут джаз), оркестр его «лабухов»-бездарей, безголосье и не-музыкальность самого «героя». Не попадал в тональность, срывал верхние ноты. Публика же, «нимфетки» и «старые дуры», пустились в пляс. Такого позора мы не выдержали и дружно ретировались. На обратном пути удивила аллея «Ильичей» разного авторства, включая известных скульпторов-академиков, от мраморных до бетонных. Зрелище жутковатое – «толковище» Ильичей.

Зато, возвращаясь, по совету Игоря, тоже приехавшего на «сейшн», попали в Быково, где увидели чудесную церковь из местного известняка, работы Баженова и Казакова, баженовский дворец в стиле классицизма, с «крылатой» лестницей по фасаду. Все это реставрируется уже двадцать пять лет, парк запущен, как и аллеи и пруды. Никто из нас здесь не бывал, даже мы со спецкурсом Евангуловой.

По странному совпадению, на следующий день в программе «Пешком» по ТВ, которую мы с Мариной старались не пропускать, шла передача о парках Москвы, но затянутая и малоинтересная. Если в передачах о традиционном искусстве что-то можно было найти отрадное – неожиданные сопоставления, индивидуальную оценку, – то в посвященных современному искусству превалировало засилье подражательства, самостоятельной белиберды, шумной и навязчивой рекламы пошлого и безобразного. Голые лающие Кулики, прибитые к камням мошонки, перезрелые или не сформировавшиеся «голышки» в откровенных позах и бесчисленные аттракционы, обманки, фокусы. Даже когда это касалось серьезного искусства из музеев, то в передачах о «современном» иначе как «гениями» его создателей не обзывали: Кабаков, Булатов, Зверев, Яковлев, Глазунов, Шилов, Никас Софронов – все до кучи. А уж Херст, Кифер, Мураками, Кунс, Принс – «супергении». В нашей художественной критике отсутствует шкала степени дарований. Ведь кроме «гениев» – редчайшего явления в мировом «высоком» искусстве, есть такие определения, как способный, одаренный, подающий надежды, оригинальный, талантливый, своеобразный, выдающийся – пусть филологи продолжат этот ряд.

Знакомый с «шестидесятниками» с отрочества, много с ними общаясь и состоя в товарищеских отношениях, а с некоторыми и в дружеских, долгие годы собирая и коллекционируя их произведения, я среди них ни к одному применить термин «гений» не могу. Ни к единому. И вряд ли это мое оригинальничанье. Гений Зверев? А вы сравните его «ташистские» работы – акварели – с акварелями Фонвизина, Тырсы, Бруни. Рисунки – с рисунками Митурича, Татлина, не говоря уже о Борисе Григорьеве с его «зверьем». «Цветы» Володи Яковлева – с Нольде, Мавриной, не говоря о Врубеле. Текстовые «послания» Кабакова – с аналогичными Мансурова или «обэриутов». Полно, а то освистают Гройсы и Тупицыны.

В середине месяца как-то стихийно состоялась поездка в Рязань. Ранняя электричка увозила нашу пеструю компанию – Матвеев, Кацалап, Хайнц, Лариса – в трехчасовой путь. В музее встретили со вниманием, показали и рассказали о его создании, роли Пожалостина, чьим именем он назван. В Рязани оказалось много архитектуры классицизма, ампира. Война прошла стороной, город и не бомбили. В экспозиции музея портреты известных русских мастеров, много хорошей жанровой живописи, натюрмортов «бубновалетцев». Оказывается, и Малявин и Архипов многие десятилетия работали на рязанской земле. Дирекция музея была рада, когда я предложил показать работы, которые путешествовали по Саратовской области, в Рязани. Они, оказывается, этого хотели, но боялись подступиться ко мне.

От поездки интересной, но все же утомительной я устал – слишком большая компания, постоянное общение. Два дня приходил в себя, спасала дача, собирал слабый урожай вишни. В доме царил относительный покой, пора было и хозяйством заняться, привести в порядок инструменты – топоры, лопаты, садовые ножницы, – починить водостоки, но тут уже мастера нужны. По первой профессии я все-таки художник, умел обращаться не только с кистями, но и со строительным инструментом, пилил, сколачивал, однажды на старой даче в одиночку построил сарай, помогал обустраивать там, в Зеленоградской, и основной дом. Не раз ремонтировал квартиру на Кутузовском, в Лондоне. Забыл на время, но с удовольствием вспомнил, делал, что по силам, на даче.

В конце июля мы с «парижанами» отправились на несколько дней в Великий Новгород. Вечерний поезд, раннее прибытие, солнце, с утра до двадцати семи. Селить в отель нас до часу дня не собирались, и, оставив вещи в отеле «Волхов», мы пошли в новгородский кремль, благо был в семи минутах ходьбы. С Мариной здесь мы были давно, кажется, приезжали на своей машине ненадолго, многое уже забылось. Теперь подробно смотрели памятник «Тысячелетию России», определяя персонажей и сцены с ними. Без пренебрежения. Рядом, на Сенной площади, располагались сувенирные лавки, и не только с пустяковыми игрушками. По старым рецептам новгородцы отливали бронзовые иконки, украшенные эмалями, простоватые, но выразительные. Неплохой была и керамика, расписные изделия из дерева, словом, туристические маршруты заставляли совершенствоваться сувенирное ремесло. Там же заказали и автобусную экскурсию вместе с тремя десятками других приезжих.

Церковь Спаса Нередицы я помнил вроде бы хорошо, еще со студенческой практики. Оказалось, что только в общем. Разрушенная более чем на две трети, внутри она сохранила только небольшие фрагменты фресковой росписи. Вылепленная, как из песочных формочек, косокриво посаженная, что составляло особенность ее очарования, она была почти полным «новоделом». Я вспомнил, как в водах Нередицы плескались наши сокурсницы голышом в тот далекий солнечный сентябрьский день, как мы их отпаивали, замерзших, но веселых, сладким портвейном, боясь прикоснуться, но не отводя глаз. И никого это не смущало.

Нередица, последняя каменная постройка новгородских князей. Далее уже строили «миром», посадом. Так и осталась она символом домонгольской архитектуры Руси, хотя до этих мест они и не доходили. Рюриково городище, место основания Новгорода, находится на слиянии Большого и Малого Волхова. Пахло древностью, несмотря на новодельное обустройство, фотоинформацию, настил для обозрения. Ярославово городище на обратном пути, только снаружи оглядели семь церквей.

Разместившись в гостинице после экскурсии и слегка отдохнув в номере, отправились смотреть Софию Новгородскую – чудо 1045–1050 годов, пятикупольный собор, пятинефный, с тремя апсидами и всемирно известными Магдебургскими воротами двенадцатого века. От древнего иконостаса на следующий день в Музее древнерусской живописи видели только икону «Петр и Павел» XI века, сияющую перламутровым отливом. И, конечно, «таблетки» XIV века, сверхшедевр новгородской живописи для Софии. В приделе Рождества Богородицы сохранился в целостности иконостас XVI века. Из росписей уникальная фреска с Еленой и Константином и восемью пророками в барабане выдавали руку византийских мастеров.

Не тратя времени, перекусили в забегаловке на набережной, оказалось вкусно, правда, хамоватый народ. Потом прокатились на пароходе по Волхову, мимо Юрьева монастыря до Ильмень-озера. Вот тебе Великий Новгород. Спал я в эту ночь без сновидений, глухо.

Утром, встав не рано, в семь, написал длинный стих. Хайнц, всегда склонный к наибольшим удовольствиям за наименьшие деньги, объедался в ресторанчике гостиницы уже с утра. Марина после завтрака пошла в Софию на службу, мы втроем – в музей. Масса портретов – две трети музея, от Рокотова до Серова, там же «знаменитый» портрет Струговщикова работы Брюллова – один из лучших в его творчестве. Выборочно смотрел этюд Левитана – осень, золото листвы. Неожиданно увидел эскиз к бывшему когда-то у меня натюрморту Судейкина. Малявинские и архиповские «Бабы» – хлестко. Небольшой разухабистый эскиз «обнаженки» Машкова – все цвета палитры.

После встречи с Мариной начали осмотр церквей со Спаса на Ильине, еле дошел, жарко, парило. Опять подвела память – фресок в интерьере совсем не много, шедевры, правда. «Спас» в куполе, «Троица» на хорах, «Пророки» в барабане – лучшее, что сохранилось в Новгороде от живописи Феофана Грека, от древнерусской живописи. Видимо, сказалось его мощное влияние и в росписях церкви Федора Стратилата. Ангел с распростертыми крыльями – вершина новгородской стенописи.

Только сели в такси ехать в Антониевский монастырь – грянул стеной ливень. Минут пятнадцать выйти было нельзя, пока не забрались перебежками под арку, потом нас ожидали «Волхвы» в шапках. Насмотрелись. Вернулись в кремль, в музей икон, он отдельно. Торжество новгородской живописи, яркой и изысканной одновременно, от XI века до ушаковского и барочного письма. А какие кресты XVI–XVII веков. Спасибо, Господи, за это благолепие, увиденную красоту.

Ресторан «Берг» ошеломил обилием – кушаньями и напитками, что там ваша Европа. Нагрузились по полной. Следующий день – поездка в Юрьев монастырь, к сопернику Новгородской Софии. Княжеская усыпальница, экскурсию провел благолепный юноша-монах, рассказывал не только о памятниках монастыря, колокольне Росси, мастере Петре – авторе Георгиевского собора и его прототипа – Николы на Дворище, но и посвящал нас в многочисленные истории, связанные с дочерью графа Орлова, благодетельницей монастыря, архимандритом Фотием (без упоминания скабрезного на эту тему стиха Пушкина), насельниками монастыря – на его огромной площади всего их семь человек. Не «местные», киевских мастеров росписи в куполе не так запомнились, как пространство собора, торжественное и радостное, тут-то я и вспомнил Комеча, свое неимоверно новое чувство пространства, здесь и пришедшее.

Далее были поездки в удивительно ухоженный женскими руками Варлаамо-Хутынский монастырь – травиночка к травиночке, цветочек к цветочку. Вот бы так в Загорянке у нас. Церковь Знамения напротив Спаса на Ильине – костромичи украшали. Может, и правы «националисты», кто считает архитектуру XVII века наиболее характерной для Руси. Ужин на шхуне «Флагман» закончил день новгородскими яствами. Уезжали мы, переполненные впечатлениями.

Чего не скажешь, когда на следующий день по прибытии я пошел с детьми в Зарядье. Небольшой дождь не портил настроение, понравилась детям и «пещера» – не замерзли в инее. А вот перечеркнувший вид Кремля в полреки Москвы обзорный мост даже внукам не понравился. Варварство, как и рок-концерты на Красной площади или каток на ней. Вечерняя передача по ТВ о причинах революции 1917 года была преступна. Чтобы во всем были виноваты русские промышленники и генералы, ВПК и Земгор. Врите, да не завирайтесь. Теперь это стало нормой в исторических передачах Швыдких, Архангельских, «Права голоса» и пр. и др. Царский режим, крепостное право, бесправие масс, мор и голод, паскудство дворянства здесь, конечно, ни при чем. Возводят в святые мракобесов, виновников бед такие же мракобесы. Писал об этом в стихах и буду писать.

В последнее время они стали острее, озабоченность моя вокруг происходящим уже требует выхода. Правящая олигархия охамела до беспредела, особенно «приспешники». Короля делает свита. Несть числа нечисти. А что власть? Замнем для ясности.

Как-то раз в солнечный день по дороге на дачу решили мы с Мариной заехать на ВДНХ. Я помню, как в 1954 году мы с родителями, только переехав из барака Сокольников в однокомнатную квартиру на проспект Мира, к ВСХВ, только переименованную на ВДНХ, ходили выглаженными дорожками к знаменитым фонтанам «Колос», «Дружба народов». Под музыку, как красотки на подиуме, дружно вышагивали быки, коровы, свиньи неимоверных пудов, угрожающе висели на фруктовых деревьях килограммовые яблоки – того и гляди взорвутся от спелости, душный запах цветов волновал женщин. Правда, места поесть мы тогда не нашли, редкие сосисочные осаждали толпы вдруг оголодавших. Сейчас же выставка была почти восстановлена, реконструированы или обновлены павильоны «Украина», «Белоруссия», «Казахстан», «Узбекистан», кое-что перепрофилировано. Словом, благодать восстановлена, еда на каждом шагу, толпы барражируют по огромной территории в поисках развлечений. В павильонах примерная чистота и строгий порядок. Довольно вкусно закусив, оживив воспоминания, мы тронулись на дачу.

Вся первая половина августа, хотя часто бывало и тепло, прошла в дождях, мелкой суете, поездках на дачу, где поспевали яблоки – такого урожая у нас давно не было, еле справлялись. Погода ли, общая усталость Марины – она почти ежедневно проводила время у Кости, ухаживая за Ксюхой – кормящая бабушка-мать, все это не способствовало налаживанию наших отношений, любой повод находился для несогласия с позицией другого. Я старался «уйти в себя», не выяснять – и так все ясно. На вернисажи мы давно вместе не ходили, с моими товарищами, кроме Лозового и «парижан», она не общалась, ее подруги мне были неинтересны. Не ходила она и на вечера с моими лекциями или чтением стихов. Мы давно уже жили в «разных» мирах, это не мешало обсуждать выставки, которые мы видели «по раздельности», но и тут во многом не сходились в оценках.

В середине августа, крайне измотанная, она улетела в Крым на десять дней. Перед отлетом предложила мне приехать к ней чуть позже, помогла взять билет на самолет. Прилетев в Кореиз, звонила довольная, место и условия ей очень нравились, место – климат – питание – одиночество – все складывалось хорошо, лучше, чем на заграничных курортах.

Время до моего приезда в Кореиз (рядом с Ялтой) я отдавал написанию этой книги, встречам с директором Тульского музея по поводу будущей выставки «шестидесятников», неудачным попыткам заполучить работу Д. Бурлюка 1908 года, только отнявшим время, уклонению от попытки галереи «Элизиум» навязать мне эскиз Судейкина. Двадцать пятого августа я улетел в Кореиз, всего на пять дней. Это была ошибка. Хотелось наладить отношения с Мариной, на отдыхе нам вместе всегда было хорошо. Я всегда осознавал свою неправоту перед женой, был под гнетом чувства вины, переживал минуты отчаяния и с этим грузом давно смирился. За все надо расплачиваться. Но не мог согласиться с ее особенно обострившимся в последнее время догматизмом, убежденностью в «верном» курсе власть имущих, осуждением моих критических взглядов на правящий режим. Ее крайняя привязанность, забота о детях в ущерб себе никогда не были мне понятны – выросли ведь, от сорока до пятидесяти им. Всегда недоумевал по поводу ее желания помочь тем, кто явно этого не заслуживал, и многократно ее подводил. Не разделял ее истовой религиозности. Для нее наши совместные пятьдесят два года жизни казались только временем разочарований и расстройств, я же никогда не забывал о минутах согласия, взаимопритя-жения, тем в минуты отчаяния подбадривая себя. Впрочем, теперь это уже вряд ли имело значение для Марины. Время лечит, но тех, кто хочет залечивать свои раны.

Симферополь, из которого я, прилетев, направлялся к морю, к Симеизу, не порадовал ничем, кроме аэропорта – новый, современный, сияющий. Город же был в унылых окраинах, со скученной, иногда убогой и неряшливой застройкой, явно провинциальной, встречались и заброшенные дома с перебитыми грязными стеклами. По дороге молодой и сначала неразговорчивый шофер потом рассказал о неустроенности быта, низких заработках, бегстве молодежи «на материк».

Марина уже ждала у отеля, похожего на поздний, но еще «ампирный» сталинский вариант дома отдыха с колоннами, десятью номерами и тщательно ухоженным закрытым парком с массой цветов, переходящим в общедоступный – стоило лишь карточкой отеля открыть калитку. А там уже росли диковинные деревья, некоторым насчитывалось по двести лет. Глядишь, и скульптура спряталась в кустах, и фонтан без воды.

Номер был большой, нелепо обставленный мебелью разных подражательных стилей – от итальянских удобных, но пошлых кроватей и пуфиков с бесчисленным количеством подушек до театральных кресел и тупорылых, хохляцкого завоза, тумбочек. Тут десятилетиями отдыхали советские чины не самого высокого состава, но любящие гульнуть «втихаря». Их сменили украинские чинуши. В коридорах как-то торчком красовались дешевые китайские вазы, копийные натюрморты «под голландцев», чудовищная современная живопись банно-прачечной тематики. Все искупали витринные окна и зефирно-взбитая постель, в которой можно было барахтаться, как в прибрежной теплой волне. Словом, комфорт. Все это называлось «Дачей Рахманинов».

Сразу же мы двинулись на пляж. Марина, как старожил, вела меня ей ведомой тропою через узколистные дубы, сирийские сосны Алеппо, пробковые заросли, под пиниями, мимо кустов, названия которых мы не различали, – к закрытому, тоже по карточке открывающемуся пляжу. Он был безлюден, мелкопесочен – такое я видал в Марокко, над узкой береговой полосой из гальки. Все, что полагается, – лежаки, матрасы, зонты, столики, сервис – к этому прилагалось. Для полноты картины добавьте двух бакланов, сидевших на прибрежных валунах и изредка лениво нырявших за рыбкой.

После купания и легкого отдыха – вот она, сладкая жизнь буржуазии – ужин на третьем этаже, на балконе с видом на море сквозь пальмы и закат – декорация Ла Скала. «Кухня» была не просто вкусной, но изысканной, с местной недешевой рыбой и «закусью обрыдлой» по Молоховцу. До ужина мы еще успели взять билеты на завтра для поездки в Херсонес – осмотр храма, раскопки, а также спектакль в античном театре. Все это намечалось к вечеру, после шести. Утром был балкон, приветливо машут пальмы, завтрак на выбор блюд, как во Флоренции или Венеции, но уж точно лучше парижского или лондонского.

Четыре часа пляжа, где незаметно «сгорел», купался мало – вход в море либо не очень удобный по гальке, либо по скользким поручням. Немного перекусив в обед – местная барабулька, уж точно лучше испанских сардин, салат, крупные маслины, да и не забыв про украинский борщ – все это стоило 1600 р. на двоих, облачились «по-вечернему». Вот зря, вода – плюс двадцать восемь, воздух – тридцать. Долго автобус всех собирал по Алупке, трясло неимоверно, асфальт давно разрушился.

Херсонес, то есть Корсунь, бухта, старая часть огорожена – туристическая, за деньги, от амфитеатра две трети, остальное заняла средневековая базилика. Когда был здесь в 1964 году, вспомнил античный храм, колонны, стилобат, аттик. Оказалось все не так. Четыре-шесть колонн, заимствованные у греков, ионические, апсида одна, часть торцовой стены на запоре. Вокруг же, как могильники, остовы зданий, в основном только фундаменты, чаши для засолки рыбы – колодцы. Вот был запашок, хотя, говорят, рыбный соус был удивительно вкусный и дорогой. Херсонесу около трех тысяч лет, еще тавры основали, до греков. Он же был и Тьмутараканью, концом света. Основали проигравшие выборы греки, сбежали от позора триста человек, колонизировали. Через три века их размножилось до десяти тысяч (в Париже – Лютеции – было две тысячи человек, правда ли?). Земли нет, камень вокруг, дробили, просеивали, добавляли костные останки рыб, засыпали в срубы – и земля становилась плодородной. Труд сродни евреям в Израиле, возродившим землю. Любопытна и история колокола, отлитого из захваченных у французов пушек, снова попавшего во Францию в 1867 году как трофей и подаренного Пуанкаре к трехсотлетию династии Романовых. И колокол и базилика красуются теперь на двухсотрублевой нашей купюре.

В театре уже были сумерки, вскоре и темно, ряды почти все заняты, сели на верхний – тепло от прожекторов. Играл местный театр имени Лавренева пьесу по Эзопу «Лиса и виноград». Играли «вовсю», ярко, с перебором. Античность, Эзоп, старательные актеры – но вроде все не всерьез.

На следующий день пошел дождь. Писал стихи до завтрака. Еле успели дожевать, как приехали сваты, родители Алеши, из Севастополя на своем «Мерседесе». Махнули вместе в Ливадию, дождь сгинул, жара «плыла». Первое, что увидели, входя в парк, – памятник Александру Третьему. Чем задело это меня, не пойму. Скорее, надписью об истинных союзниках России – «армии и флоте», – и вот пошел большой стих. Так я его и пополнял на протяжении всей экскурсии и гуляния по парку.

Кто не бывал в Ливадии, тот вряд ли поймет разношерстность как архитектуры, так и декорации интерьеров. Обстановка, мебель «от бидермайера» до умеренно модного «модерна», пошловатые коврики-гобелены, обстановочная мелочь – все свидетельствует о невзыскательном вкусе, но разумном стремлении к удобству и благополучию. Не надо забывать и разграбление дворца после 1917 года, когда ленинским декретом Ливадия превратилась в дворец отдыха крестьян. Чудил вождь. Не пощадили и немецкие оккупанты.

Зато та часть, которая отражала Ялтинскую конференцию в нем, была забавна. Фигуры Сталина, Черчилля, Рузвельта за столом, акты, документы, конференция по послевоенному устройству Европы. Прямо «мадам Тюссо», не хуже. Дворец был подготовлен для такого события всего за два месяца, а за этим и раздел Германии, Польши, война с Японией, образование Монголии, предпосылки создания соцлагеря.

Поездка в Ялту была чисто туристической. Набережная, скульптуры Пуговкина, Краснова – архитектора не только Ливадии, Чехова («Дама с собачкой») – присесть бы по жаре. Поели вкусно, долго, не дешево. Марина по возвращении умудрилась еще искупаться, я же свалился в номере от усталости.

Еще более занимательной была поездка на следующий день в Воронцовский дворец. Нас предупреждали о трудностях попасть туда, очередях, заказе заранее. Ничего подобного. Дворец легко посещаем, без очередей. Строгая «тюдоровская» архитектура – псевдоготика, но «со вкусом». Диабаз – в два раза прочнее гранита, местный. Родная сохранившаяся обстановка, говорят, благодаря тому, что Геринг хотел дворец сохранить за собой, а при отступлении немцы взорвать не успели. Роскошный огромный зимний сад, майолики, «михраб», живопись Рокотова, Снайдерса, Беллотто, Воробьева – империя, что ни говори, благоденствие. Но главное чудо составляет сад, его планировка. Двадцать лет шла стройка, посадки, прививки. Стоило это «пиршество глаз» восемь миллионов серебром, и чего в этом Эдеме только не было. Секвойя, сосна Монтесумы, дубы широко-узколистные, съедобные и несъедобные каштаны, алеппская сосна, ядовитый тис. Уф-ф. И пруды, прудики с лебедями. Доконали.

Последний день не очень складывался, поднялись на Ай-Петри по канатной дороге. Вид был панорамный, широкий, вспомнилась Сеута, Атлантика, взгрустнулось – видимо, этого уже не увижу. Назревало и раздражение, чудилось невнимание Марины, выскочила и простуда. В Москву я прилетел простуженный. Марина в этот день была в Симферополе, прилетела вечером следующего. Утром же этого дня я уже брал билет на Саратов, где открывался последний, четвертый, этап выставки «шестидесятников» в Балаково. Настроение было скомканное. Что-то окончательно застопорилось в наших отношениях, не так, как ранее, отстраненно стали быть вместе. Параллельно, каждый в себе.

Перед поездкой в Саратов позвонили из «Русского зарубежья» и Музея русского импрессионизма по одной цели – получить для готовящихся у них выставок Юрия Анненкова наш лучший из его автопортретов. Абсолютно похожий, 1919 года, с контррельефом. Согласились. Пришла и печальная новость из издательства «Пробел». Умер макетчик, пропали диски книги «Коллекционеры». В Саратов я уезжал больной, с тяжелыми предчувствиями.

Встретили меня, как всегда, со вниманием. Гостиница та же, «Словакия», номер двухкомнатный, удобный, с видом на Троицкий собор. День прошел в обсуждении музея «Символизм», редактировании письма к губернатору. После бесцельного посещения антикварных лавок к вечеру направились в г. Энгельс на выставку А. Кравченко, встретили знакомых, Е. И. Водоноса, удивительно знающего специалиста, особенно по саратовским мастерам. Разговор, чай и кое-что покрепче до позднего вечера. Работы Кравченко броские, хорошо экспонированные, для меня все же интереса не представляли. Живопись его представлялась мне эклектичной.

Вернисажу 30 августа в Балаково предшествовала тяжелая дорога в двести километров, было душно, знобило, я не выспался. Музей оказался симпатичным, в особняке стиля модерн, картины небольшие, но любовно развешанные. Все отзывалось уютом, особенно чудесно ухоженный садик при музее. На открытие собрались многие, не то что в Энгельсе. Речи содержательные, несколько длинноватые. Я выступил два раза, было тяжело стоять, и на второй раз не заметил, как съехал на пол, потеряв сознание. Сказались дорога, Крым, болезнь, бессонные ночи. Пришел в себя уже в садике, где сердобольные служители отпаивали меня чаем с коньяком. В Саратов мы возвратились в одиннадцатом часу ночи.

Весь следующий день до отъезда в Москву я провел в саду домика П. Кузнецова за беседой и чаем. Москва встретила духотой, раздраженными звонками Марины. Вечером привезли работы от Агафоновой с выставки П. Рябушинского. Фантастический «кровавый» закат предвещал осень. Так она для меня и началась второго сентября, тихая, теплая, с легкооблачным небом и драматическими дальнейшими событиями.

Мелочи дней накапливались, но следа не оставили. Тут и бездарный «Артсалон» в Гостином дворе (Москос-мос), выставка всех направлений в Академии художеств с безвкусицей «домашнего сюрреализма» на Малой Грузинской. Категорически отказался участвовать в передаче по Tb Архангельского о «фальшивках». Весьма осведомленный о «фальшивках», не считаю нужным обсуждать эту тему «для трепа». Жареного на TВ и так хватает.

Довольно любопытна была наша совместная с Мариной поездка к давнему приятелю Семену Хейфецу. Когда-то мы повздорили, долго не встречались, Марина настаивала восстановить отношения. За это время Семен собрал массу фарфоровых изделий, не столько «агитационных», сколь фигурки всех жанров и размеров от двадцатых до семидесятых годов. Похожая тема была и в коллекции Петра Авена, являясь незначительной ее частью. Из старшего поколения коллекционеров я знал только одного Смолянникова, кто среди Коровиных, Кустодиевых и Рерихов «приютил» сталинский фарфор, собирая его как примету времени. Я застал еще тот его отрезок, когда на сравнительно дорогие торты привязывалась бантом к крышке коробки фарфоровая безделушка, входящая в стоимость изделия. Об этом как-то остроумно писал Марк Твен, что эти мопсы, курители трубок и дебелые хозяюшки станут антиквариатом. Предвидел, остроумец. Среди брутальных картин «шестидесятников» эта пестрота смотрелась чужеродно. Зато принимали хозяева этого добра от всей души, гостеприимно.

Фарфоровым собачкам я предпочитаю мое живое «чудовище» Фаби, бурятско-монгольского волкодава с шерстью мамонта, цветом лисы, «султановым» хвостом и волчьей повадкой. Мы сдружились с ней, как с некогда умершей моей любимицей кавказской овчаркой Златой. Я как-то с детства был привязан к воронам, собакам, лошадям – видимо, сокольническое детство. Всего этого в конце сороковых годов было с избытком, почти в каждом дворе. Лошади не только возили по парку детвору, но хорошо помню запряженные ими повозки с бидонами молока, мешками с крупой или картошкой, канистрами с керосином. Вороны – любимый сюжет в рисунках Саврасова, Сурикова, Серова, Врубеля, многих русских художников. О собаках я и не говорю – все «десятки» Соколовых не обходились без них в своих картинах, а Перов, а Степанов, а Сомов, а тот же Серов. Словом, с Фабкой мы друзья, она и сторож, и лекарь, и товарищ по играм.

В десятых числах сентября была достигнута договоренность с Рязанским музеем о выставке «шестидесятников» в апреле. Я всегда с уважением относился к сотрудникам музеев провинции – шло еще от дружбы с Савелием Ямщиковым, наших совместных поездок. Галина Иннокентьевна была интересным собеседником, знающим, квалифицированным музейщиком. Расстались мы довольные друг другом. Говоря о «провинциальных музейщиках», как не вспомнить историю столичного хранителя Третьяковки Е. М. Хруслова, бросившегося в отчаянии под поезд после того, как душевнобольной Балашов порезал садовым ножом репинского «Грозного». Хотел бы я посмотреть на поведение в подобном случае Трегуловой или Лошак.

Встретился я в это время и со своим старым другом Славой Калининым. Ему исполнялось восемьдесят, знакомы мы были десятилетия. Он блестящий рисовальщик, что не часто среди «шестидесятников», мастер офорта, пишет стихи к своим иллюстрациям (или наоборот). Живопись его мне близка, мы вышли из одной среды. Живет полгода в Лос-Анджелесе, полгода в Прилуках. «Русский дух» его работ особенно задевает наших эмигрантов, напоминая, из каких корней они выросли. Свою последнюю к этому времени книжку стихов «Белой серии» я посвятил сорока семи художникам. Там есть и о наших «классиках» – от Федотова до Ларионова, о зарубежных мастерах – от Рогира ван дер Вейдена до Клее, но больше всего о моих друзьях «шестидесятниках».

Моя первая профессия позволила мне почти четверть века зарабатывать на хлеб насущный художником-оформителем. Я был техническим, затем художественным редактором, преподавателем, фактически главным художником фирмы «Мелодия», но основное дело было художническое, где действительно занял достойное место среди других. Это было «золотое время», начало распространения рекламного дела в СССР – конец шестидесятых, начало семидесятых. Никаких компьютеров – о них не слыхали. Все за счет выдумки, «на коленках», «нулевкой», позднее и выклейными «кассовыми» шрифтами, но доработанными вручную, многочисленно сведенными в одно изображение фотомонтажами. Культура книжного, плакатного, рекламного искусства, станковой иллюстрации, печатной графики была несравненна. Выпуски по искусству, оформлению книги, рекламному и агитплакату, фотокомпозиции и монтажу, всевозможные конкурсы и премирования составляли часть художественной жизни. На выставках Горкома графиков в ЦДРИ, Домжуре, Доме литераторов, в залы крупных газет и журналов стекалась масса профессионалов и любителей. Да и зарабатывали мы несравненно больше академиков, врачей, юристов. Отсюда и возможность собрать такие коллекции у Воробьевых, Лемкулей, «Землероев», меня, в конце концов.

Я не стал станковым живописцем, и печальный опыт соприкосновения с группой «Движение» окончательно отвадил меня от этой мысли. Выставлялся в Горкоме графиков – все-таки на шестнадцати выставках, товариществовал с художниками, работавшими в разных издательствах – от «Детгиза» до «Атомиздата». Вспоминаю тех, кто помог встать на ноги. Володю Березкина, изощренного шрифтовика, в двухтысячные годы писавшего миниатюры для семьи японского императора. Виктора Елизаветского, давшего в «Колосе» мне оформлять первые книги. Сергея Томилина из того же издательства. Витальку (именно так) Прохорова, моего «шефа» в «Стройиздате», там же Юру Зеленкова. Кузаняна и Тамару Вебер – они дали характеристики для приема в МОСХ – не приняли, оформлял-де пластинки эмигранта Кирилла Кондрашина (!). Федора Лемкуля, возглавлявшего одно из подразделений в МОСХе. Любовь Воробьеву – вот с нее и работы в «Педагогике» началось мое самоутверждение как художника-оформителя. Рейду Тагирову – жесткого моего критика, уступившую мне место «главного» в «Мелодии». А сколько еще было тех, кто публиковал мои статьи об оформлении на страницах журналов «Декоративное искусство», «Дизайн и техническая эстетика», кто выставлял мои конверты в Москве, Обнинске, за рубежом, кто отмечал их достоинства – взять хотя бы первую рецензию на них в газете «Известия», написанную самим Сергеем Михалковым. Сейчас это не звучит, раньше основательно поддерживало.

Конечно, главными для меня были оценки друзей, а затем коллег-коллекционеров, но они уже были по другому поводу. Первым я отдал дань статьями и стихами, вторым – книгой «Коллекционеры» и многочисленными публикациями о работе трех клубов коллекционеров. Я не могу и перечислить тех, кого я ценил, кому благодарен за дружбу. Главными для меня здесь остаются Володя Немухин, Борис Свешников, Слава Калинин, Михаил Шварцман, Оскар Рабин, Николай Вечтомов, Франциско Инфанте. Можно больше имен, меньше нельзя.

О коллекционерах в своей книге я сказал многое. Кого-то обошел вниманием – не было тесных контактов, не сложились отношения, некоторых не застал по возрасту. Из своих сверстников могу упомянуть немногих: Мишу Зеликмана, Юру Игнатьева, Женю Нутовича, Юру Малофеева, Лену Болотских, Юру Носова. Нет слов благодарности за дружбу с Савелием Ямщиковым и Софьей Черняк, старшими единомышленниками.

Еду по Садовому кольцу, сворачиваю к Кутузовскому. Вот гостиница «Украина». Здесь на верхних этажах была «контора» Леши Стычкина, которого я наставлял в коллекционировании и его приемах, он же проделывал за это со мной «фокусы» без комментариев. Дорога бежит быстро. Дом двадцать четыре, рядом двадцать шестой, «брежневский». В двадцать четвертом мы жили, сейчас эта квартира передана старшему сыну, перестроена после пожара. Здесь создавалась основная часть коллекции, здесь праздновалось «московским кругом» мое тридцатипятилетие. Сюда ходили толпы отечественных и иноземных экскурсантов в перестроечные годы, а картины для выставок уезжали в десятки разных стран. Напротив, через реку, в Сити, ранее была площадь цементного завода. Я еще застал близ «нашего» берега руины церкви на отмели в воде. Чуть наискосок, в «хаммеровском» центре, начался мой триумф выставок Советского фонда культуры.

А вот уже и Бородинская панорама, площадь Победы. Огромный угловой многоподъездный дом. Здесь, на восьмом этаже, в угловой квартире, мы пытались построить семейную жизнь после Кутузовского, 24. Не вышло. Остался в ней один. С горечью вспоминаю о той жизни. Коллекция разрасталась, стала всеевропейски известна. СССР уже не было. Публикация за публикацией. А жизнь кувырком. Самые горькие годы, работа на Ходорковского, «Лукойл», Таранцева, «Империал», «Росагро» и т. д. Стыдно – не видно. Увильнул, обдирая бока и горло – наорался протестно. Ушел в тихую контору «Нового Эрмитажа» – два хозяина, один шеф, делай что хочешь, да помогай Федотову собирать коллекцию, да такую, какой у других быть не может. Теперь для нее есть музей (я непричастен), несколько тысяч единиц хранения. Спасибо за двенадцать лет доверия, работы все-таки полезной, пусть и не такой, как в Фонде культуры.

За Триумфальной аркой свобода разъезда – Минская улица. Ведет к «Золотым ключам», речка Раменка. Вот и последнее, надеюсь, местожительство. Поворот на Мосфильмовскую, Потылиха с чертовыми урочищами. Усадьба Кутузова с церковью XVII века, оно и есть Голенищево-Кутузово. А далее Сетунь – что за название «иноплеменное»? Лужники – огороды ведь были, а не спортивные комплексы. Здесь в юности занимался акробатикой, сальто крутил. Напротив альма-матер – университет, ходил в аспирантуру, но, слава богу, заканчивал-то на Моховой. Забыл, напротив Шуваловский комплекс, там живут младший сын, внучка, иногда внук. Мама их неподалеку. И все это грустно, не сложилось, как хотелось бы.

Воспоминаниями надо жить как настоящим, не набивая ими сундуки прошлого. Цепочка жизни, разрывать опасно. «Хорошенькое дельце» – сказал бы мой первый наставник по «негоциям» Яков Евсеевич Рубинштейн. Так он грустно промолвил, когда умерла его первая жена. «Веселенький конец» – может быть, скажет моя старшая внучка Верочка из далекого США. Конец ли? Посмотрим.

Content

Валерий Дудаков
Воспоминания

Предисловие

Предполагаемая неполная семейная анкета Дудаковых-Сергеевых

Наш двор

Через пятое без десятого (Жизнь на Ярославке)

«Мы все учились понемногу…»

«В борьбе обретешь ты право свое»

От «Мелодии» к мелодии

Перемена «перемен»

«До основанья, а затем…»

Ох ты воля, воля вольная

Пора разбрасывать камни…

«Что год грядущий мне готовит…»

«Мы едем, едем, едем…»

«Пора, мой друг, пора…»

Изо дня в день…