Хорхе Луис Борхес

Атлас. Личная библиотека

Jorge Luis Borges

ATLAS and BIBLIOTECA PERSONAL

Copyright © 1995, María Kodama

All rights reserved

© Б. В. Дубин (наследник), перевод, примечания, 2022

© Б. В. Ковалев, перевод, 2022 © К. С. Корконосенко, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство КоЛибри®

Атлас

Предисловие

Перевод Б. Дубина

Кажется, Стюарт Милль первым заговорил о множественности причин; для этой книги, которая, конечно же, не атлас, могу указать две, обе – неоспоримые. Одна носит имя Альберто Хирри. В щедром течении наших земных дней Мария Кодама и я посетили и открыли для себя немало земель, вызвавших к жизни немало фотографий и текстов. Их однажды увидел Энрике Пеццони – такова другая причина этой книги; Хирри заметил, что они могли бы сложиться в умело запутанное целое. Оно перед вами. Это не набор текстов, иллюстрированных фотоснимками, и не набор фотоснимков, растолкованных подписями. Каждая главка – особое единство, которое соткано из картин и слов. Открывать неизведанное – не привилегия Синдбада, Эрика Рыжего или Коперника. Любой из нас – первооткрыватель. Сначала он открывает горькое, соленое, вогнутое, гладкое, шершавое, семь цветов радуги и двадцать с чем-то букв алфавита; затем переходит к лицам, картам, животным и созвездиям, а заканчивает сомнением, верой и едва ли не абсолютной убежденностью в собственном невежестве.

Мы, Мария Кодама и я, с удивлением и радостью делили наши находки – звуки, языки, сумерки, города, сады, людей; все они были особыми и непохожими друг на друга. Следующие ниже страницы хотели бы остаться памятниками этого долгого и все еще не оконченного пути[1].

Х. Л. Б.

Галльская богиня

Перевод Б. Дубина

Когда Рим дошел до здешних окраинных земель и до пресных вод их необозримого и, вероятно, бескрайнего моря, когда сюда дошли два звонких и высоких имени, Цезарь и Рим, эта богиня из обожженного дерева уже существовала. Пришельцы дали ей имя Дианы или Минервы с безразличием империй, которые тем и отличаются от миссионеров, что признают побежденных богов и вводят их в собственный пантеон. Прежде она занимала свое место в неукоснительной иерархии, была дочерью одного из богов, матерью другого и соединялась для людей с дарами весны или ужасом битвы. Теперь она скрыта ото всех и выставлена в странном месте, которое называют музеем.

Она дошла до нас без единого мифа, без единого собственного слова – беззвучный голос ушедших поколений. Изувеченное и священное изваяние, которое может безответственно разукрашивать наш праздный ум. Мы никогда не услышим молитв ее почитателей, никогда не узнаем их обрядов.

Тотем

Перевод Б. Дубина

Александриец Плотин, по рассказу Порфирия, не хотел, чтобы с него писали портрет, ссылаясь на то, что он – попросту тень своего платоновского первообраза, а портрет будет и вовсе лишь тенью тени. Через несколько веков Паскаль снова прибегнет к этому доводу, обратив его против живописи как таковой. Изображение, которое видит читатель, отпечатано с фотографии канадского идола, иными словами, это тень тени от тени. Подлинник – назовем его так – высится за последним из трех корпусов буэнос-айресского вокзала Ретиро, огромный и одинокий. Я говорю об официальном даре правительства Канады. Эту страну не смутило, что ее будет представлять подобное варварское изваяние. Латиноамериканцы не рискнули воспользоваться случаем и в ответ тоже подарить Канаде изображение безымянного, грубо сработанного божества.

Все это знаешь. И тем не менее ум тешится мыслью о тотеме, сосланном на чужбину, – тотеме, втайне ждущем мифов, племен, заклятий, а может быть, и жертвоприношений. Как его чтить, неизвестно; тем больше причин мечтать об этом в смутных сумерках.

Цезарь

К. Корконосенко

Вот кратеры кровавые на теле.

Вот тот, кто звался Цезарем, кто жил.

Теперь он вещью мертвою застыл:

кинжалы взяли все, что захотели.

Машина грозная, чей ход прервался, —

вот тот, что к славе путь вчера торил,

историю писал и сам творил

и радостями жизни упивался.

Вот и другой, расчетливо смиривший

тщеславие отказом от венков,

бросавший в бой солдат и моряков,

в народе честь и зависть заслуживший.

А вот иной, герой грядущих лет,

чья тень огромная затмит весь свет.

Ирландия

Перевод Б. Дубина

Древние и великодушные тени не хотят, чтобы я посмотрел на Ирландию или чтобы я смотрел на нее, иначе как с благодарностью вглядываясь в историческое прошлое. Эти тени носят имя Эриугены, для которого вся наша история – лишь долгий сон Бога и в конце концов снова приведет к Богу (подобное учение провозглашалось потом в драме «Back to Methuselah»[2] и знаменитом стихотворении Гюго «Ce que dit la Bouche d’Ombre»[3]); носят имя Джорджа Беркли, считавшего, будто все мы в неисчислимых подробностях снимся Богу и, если он, как Красный Король, однажды очнется ото сна, небо и земля немедленно исчезнут; носят имя Оскара Уайльда, от чьей судьбы, не обойденной несчастьем и бесчестьем, остались страницы, безоблачные и чистые, как заря и вода. Я думаю о Веллингтоне, который наутро после битвы при Ватерлоо почувствовал, что победа так же чудовищна, как поражение. Думаю о двух великих барочных поэтах, Йейтсе и Джойсе, которые прибегали к прозе и стихам ради единой цели – красоты. Думаю о Джордже Муре, который создал в «Ave Atque Vale»[4] новый литературный жанр, что само по себе пустяк, но создал его с удовольствием, а это главное. Эти необозримые тени стоят между множеством вещей, которые я помню, и тем немногим, что удалось посмотреть за два-три дня, как всегда, переполненных случайностями.

Самое живое среди этого немногого – Круглая Башня, которой я не видел, но которую нащупывали мои руки и в которой наши благодетели-монахи сохранили для нас от черных времен греческий и латынь, иначе говоря – культуру. Для меня Ирландия – это земля добрейших людей, истинных христиан, одержимых непонятной страстью во всем быть ирландцами.

Я прошел по улицам, которыми бродили и по-прежнему бродят обитатели «Улисса».

Волк

Перевод К. Корконосенко

Подвижный, серый в сумраке последнем,

он оставляет след на берегу

реки без имени, где напоил

он жаждущее горло; эти воды

не умножают звезды. Этой ночью

волк – только тень, которой одиноко

и холодно, она волчицу ищет.

И это в Англии последний волк.

Об этом знают Тор и Один. В доме

высоком, каменном решил король:

волкам не жить. Уж выковано в кузне

тебе на гибель крепкое железо.

Саксонский волк, твое погибло семя.

Жестокость не спасает. Ты – последний.

А через десять сотен лет старик

в Америке тебя во сне увидит.

Грядущий сон тебе помочь не в силах.

Твой след на берегу уже нашли,

сегодня ты в своем лесу обложен,

подвижный, серый в сумраке последнем.

Стамбул

Перевод К. Корконосенко

Карфаген – вот самый очевидный пример оклеветанной культуры: мы ничего не знаем о Карфагене, Флобер не знал о нем ничего, помимо сообщений его врагов, а враги были немилосердны. Не исключено, что нечто подобное происходит и с Турцией. Мы представляем себе жестокую страну: это знание восходит к Крестовым походам – наиболее жестокому начинанию, отмеченному в истории, и при этом до сих пор не разоблаченному. Если подумать, то христианская ненависть была ничуть не меньше столь же фанатичной ненависти ислама. На Западе великие турки-османы до сих пор остаются безымянными. Единственное дошедшее до нас имя – это Сулейман Великолепный («e solo in parte vide il Saladino»)[5].

Что могу я знать о Турции по истечении трех дней? Я увидел великолепный город, увидел Босфор, бухту Золотой Рог и вход в Черное море, на берегах которого находили рунические камни. Я услышал приятный язык, для меня он звучит как смягченный немецкий. Здесь, вероятно, бродят призраки самых разных национальностей; мне бы хотелось думать, что в гвардию византийского императора входили скандинавы, а позже к ним присоединились и саксы, бежавшие из Англии после битвы при Гастингсе. Неоспоримо, мы должны вернуться в Турцию, чтобы приступить к ее открытию.

Дары

Перевод Б. Ковалева

Звучанье музыки незримой время

преподнесло мне в краткосрочный дар.

Мне дан любви неистовый кошмар

и красоты трагическое бремя.

И знание дано: средь жен чудесных

на свете целом есть всего одна;

дарована вечерняя луна

и алгебра иных светил небесных.

Бесчестие дано. И нет урока,

что выучил прилежней и верней:

руины Карфагена, звон мечей

и бой извечный Запада с Востоком.

И глина мне дана – основа плоти,

язык, что все на свете переврет,

кошмар бесстыдный дан, указан тот,

кто в нас глядит из зеркала напротив.

Прочел страницу я в библиотеке,

что время собирает и хранит.

И парадокс, чей автор – Парменид,

мне дан о непрошедшем прошлом веке.

И кровь, что вздыблена от страсти (снова

здесь образ греческий), Тот даровал,

чье имя – меч, кто людям диктовал

За буквой букву и за словом слово.

Даны мне имена, а с ними – вещи:

куб, сфера, пирамида и песок.

И тело – дар, чтоб я свободно мог

меж тел передвигаться человечьих.

Дано мне наслаждаться вкусом дней;

История моя равна твоей.

Венеция

Перевод Б. Дубина

Утесы, реки, берущие начало в горах, смешение этих рек с водами Адриатического моря, случайность и неотвратимость истории и геологии, прибой, песок, постепенное образование островов, близость Греции, рыбы, переселения народов, войны в Арморике и Балтике, камышовые хижины, сучья, сцепившиеся с глиной, неисследимая паутина каналов, дикие волки, набеги далматинских пиратов, нежная терракота, крыши, мрамор, всадники и копья Аттилы, рыбаки, неуязвимые в своей нищете, лангобарды, судьба перекрестка, где соединяются Запад и Восток, дни и ночи бесчисленных и забытых теперь поколений – вот какие мастера ее создавали. А еще вспоминаешь ежегодные золотые кольца, которые герцог должен был бросать, стоя на носу буцентавра, и которые в полутьме или мраке вод обернулись неисчислимыми звеньями идеальной цепи, протянувшейся сквозь время. Но несправедливо было бы забыть и холостяка, искавшего бумаги Асперна, и Дандоло, и Карпаччо, и Петрарку, и Шейлока, и Байрона, и Беппо, и Рескина, и Марселя Пруста. В памяти высятся бронзовые полководцы, издавна незримо смотревшие на город с обоих краев неохватной равнины.

Гиббон пишет, что независимость древней республики Венеция была завоевана мечом, а утверждена пером. Паскаль называет реки ходячими дорогами; венецианские каналы – это дороги, которыми ходят черные гондолы, похожие на черные скрипки и напоминающие о музыке еще и тем, что на них не стихают песни.

Как-то я в одном из предисловий написал о Венеции из хрусталя и сумерек. Сумерки и Венеция для меня – два почти однозначных слова, только мои сумерки теряют свет и грозят ночью, а венецианские нежны, вечны и не знают ни вчера, ни завтра.

Улочка Больини

Перевод Б. Ковалева

Живущие в эпоху револьвера, винтовки и загадочного атомного оружия, во времена катастрофических мировых войн, кампаний во Вьетнаме и Ливане, мы нередко вспоминаем скромные неприметные стычки, которые случались здесь в 1890-е годы, всего в нескольких шагах от госпиталя Ривадавия. Место между дальней частью кладбища и желтой стеной тюрьмы называлось когда-то Огненной Землей; жители того предместья (по их рассказам) облюбовали этот проулок для поединков на ножах. Дрались, правда, только раз, но потом рассказывали, что стычек было множество. Свидетелей не было, исключением мог стать разве что какой-нибудь любопытный кладбищенский сторож, – возможно, он увидел и оценил это стремительное движение стали: пончо на левой руке служило щитом; кинжал метил противнику в грудь и живот; и, если поединщики подобрались умелые, схватка могла длиться долго.

Что бы там ни было на самом деле, отрадно, находясь в этом доме ночью под высокими потолками, знать, что за окном еще остались приземистые домики, а рядом стояли дома-муравейники с большими дворами, – и среди них, быть может, еще бродят апокрифические тени этой незамысловатой мифологии.

Храм Посейдона

Перевод Б. Дубина

Подозреваю, что никакого бога морей, как и бога земли, не было: оба этих понятия чужды первобытному уму. Было море и был Посейдон, кроме того бывший морем. Потом пришли теогонии и Гомер, который, по словам Сэмюэла Батлера, переплел комические интерлюдии «Илиады» с позднейшими сказками. Время и войны разрушили изваяние бога, но не тронули его второго воплощения, моря.

Моя сестра любит говорить, что дети старше христианства. Несмотря на иконы и купола, то же самое можно сказать про греков. Впрочем, их религия была не столько учением, сколько собранием снов, божества которых подчинялись керам. Храм датируется пятым веком до новой эры – то есть именно тем временем, когда философы усомнились в сущем.

Таинственно все вокруг, но в некоторых вещах эта тайна заметнее. В море, желтом цвете, глазах стариков, музыке.

Начало

Перевод Б. Дубина

Разговаривают двое греков: допустим, Сократ и Парменид.

Условимся не разузнавать их имена; так история будет выглядеть таинственней и безмятежней.

Разговор идет об отвлеченных вещах. Иногда они прибегают к мифам, в которые оба не верят.

Приводимые доводы могут быть ложными и не достигают цели.

Они не спорят. Не хотят ни убедить, ни оказаться убежденными, не думают о победе или поражении.

Они согласны в одном: беседа – возможный путь к истине.

Свободные от мифов и метафор, они мыслят, пытаются мыслить.

Нам никогда не узнать их имена.

Этот разговор двух незнакомцев на земле Греции – величайшее событие в истории мира.

Молитва и магия остались в прошлом.

Полет на воздушном шаре

Перевод Б. Дубина

Одержимость полетом присуща человеку изначально – сошлюсь на сны, сошлюсь на ангелов. Меня дар левитации пока не посещал, и нет ни малейших оснований думать, что за оставшийся срок посетит. Ясно одно: ничего подобного полету в авиалайнере не узнаешь. То, что тебя заперли в аккуратной постройке из металла и стекла, не похоже ни на полет птицы, ни на полет ангела. Ужасающие оракулы бортпроводников с их скрупулезным перечнем кислородных масок, спасательных поясов, боковых дверей и немыслимых воздушных пируэтов не несут и не могут нести в себе никакой загадки. Материки и моря застланы и скрыты облаками. Остается скучать. Другое дело – воздушный шар: он дарит ощущение полета, дружелюбное касание ветра, соседство птиц. Но любые слова предполагают общий опыт. Если кто-то никогда не видел красного цвета, я понапрасну буду сравнивать его с кровавой луной Иоанна Богослова или с гневом, застилающим глаза; если кому-то неизвестно редкое счастье полета на воздушном шаре, ему трудно что-нибудь объяснить. Я сказал «счастье» – думаю, это самое верное слово. Месяц назад, в Калифорнии, мы с Марией Кодамой оказались в скромной конторе, затерянной в долине Напа. Было четыре-пять часов утра; мы догадывались об этом по первым проблескам зари. Грузовик с корзиной на буксире довез нас до еще более глухих мест. Мы высадились в точке, ничем не отличавшейся от любой другой. Служащие отцепили прямоугольную корзину из досок и прутьев, а потом с трудом извлекли из тюка гигантский шар, расстелили его на земле, начали надувать через специальные отверстия в нейлоновой ткани, и шар, по форме напоминая, как на рисунках энциклопедий, перевернутую грушу, стал постепенно расти, пока не достиг высоты и ширины многоэтажного дома. Ни боковой дверцы, ни лестницы не было, нужно было перелезать через борт. Нас оказалось пятеро пассажиров и пилот, который время от времени поддувал газ в полости гигантского шара. Мы стояли, держась за борт корзины. Рассветало; под ногами с высоты ангельского или птичьего полета открывались виноградники и поля.

Пространству не было предела; беззаботный ветер, несший нас, как неторопливая река, овевал нам лоб, шею, щеки. Все мы, по-моему, почти физически чувствовали счастье. Я пишу «почти», поскольку ни счастье, ни горе не бывают только физическими, к ним всегда примешивается прошлое, окружающее, испуг, другие чувства и мысли. Наш полуторачасовой полет, кроме всего прочего, был еще и путешествием по утраченному раю девятнадцатого столетия. Лететь на шаре, придуманном братьями Монгольфье, означало вернуться к страницам По, Жюля Верна, Уэллса. Я вспомнил, что у этого последнего селениты, жившие в недрах Луны, перелетали с одного яруса на другой с помощью вот таких же воздушных шаров и не испытывали ни малейшего головокружения.

Сон в Германии

Перевод Б. Ковалева

Сегодня утром я увидел сон, который меня потряс, и я решил изложить его на бумаге.

Ты появляешься на свет. Перед тобой пустыня, а за ней пыльные классы или, возможно, пыльные склады, заполненные параллельными рядами очень старых школьных досок, длина которых измеряется лигами или целыми лигами лиг. Сколько складов – неизвестно, но их, без сомнения, много. В каждом по девятнадцать рядов школьных досок, на которых кто-то мелом написал слова и арабские цифры. Дверь каждого класса раздвигается на японский манер, и каждая дверь проржавела. Надписи начинаются с левого края доски, и вначале написано слово. Ниже еще одно, и все они следуют алфавитной строгости энциклопедических словарей. Первое, скажем, «Аахен», название города. Второе, написанное точно под ним, – «Аар», река в Берне, третье – это «Аарон» из колена Левия. Затем идут «абракадабра» и «Абраксас». За каждым словом следует число – сколько раз тебе отмерено увидеть, услышать, вспомнить или произнести это слово в течение жизни. Существует число, неизвестное, но определенно конечное, отмечающее, сколько раз между колыбелью и могилой ты скажешь «Шекспир» или «Кеплер». И на последней доске самого отдаленного класса начертано слово «zwitter» – «гермафродит» по-немецки, а чуть ниже отмерено, сколько раз ты увидишь город Монтевидео – и продолжишь жить. Ниже отмерено, сколько раз ты произнесешь тот или иной гекзаметр – и продолжишь жить. И отмерено, сколько ударов собственного сердца ты услышишь, – а после этого умрешь.

Но когда это случится, буквы и цифры сотрутся не сразу. (В каждый миг твоей жизни кто-то изменяет или стирает какое-нибудь число.) И все это подчинено замыслу, который нам никогда не постичь.

Афины

Б. Дубина

В первое утро моего первого дня в Афинах мне привиделся такой сон. На длинной полке передо мной выстроились книги. Это были тома Британской энциклопедии, моего утраченного рая – одного из многих. Я вытащил первый подвернувшийся под руку. Отыскал статью «Кольридж», в ней был конец, но отсутствовало начало. Отыскал статью «Крит» – то же самое. Тогда я отыскал слово «chess»[6]. Тут сон переменился. На сцене театра, заполненного внимательными зрителями, я разыгрывал партию в шахматы с моим отцом, в то же время бывшим тем самым Псевдо-Артаксерксом, которому отрезали уши (это обнаружила, пока он спал, одна из его жен, тихо – чтобы не разбудить – погладившая его по голове) и которого потом убили. Я переставил фигуру, а противник своих фигур даже не коснулся, но магическим способом стер с доски одну из моих. Так повторилось несколько раз.

Тут я проснулся и сказал себе: «Я в Греции, краю, где все началось, если только мир, в отличие от статей моей сновиденной энциклопедии, имеет начало».

Женева

Б. Дубина

Из всех городов планеты, из стольких разных и дорогих человеку родных мест, которые он ищет и находит среди своих странствий, Женева, по-моему, больше других создана для счастья. После 1914 года я обязан ей тем, что открыл для себя французский, латынь, немецкий, экспрессионизм, Шопенгауэра, учение Будды, даосизм, Конрада, Лафкадио Хирна и ностальгию по Буэнос-Айресу. А еще любовь, дружбу, стыд и желание покончить с собой. Память приукрашивает все, даже невзгоды. Я перечислил личные причины, приведу одну общую. В отличие от других городов, Женева не испорчена самомнением. Париж никогда не забывает о том, что он – Париж; даже скромный Лондон знает, что он – Лондон, и только Женева как будто не сознает того, что она – Женева. Великие тени Кальвина, Руссо, Амьеля и Фердинанда Ходлера никуда не исчезли, но никто здесь не напомнит о них путнику. Женева, отчасти похожая в этом на Японию, сумела стать новой, не утратив себя прежней. Крутые улочки Старого города остались теми же, теми же остались купола и фонтаны, но рядом с ними существует другой, огромный город с книжными магазинами, с лавками западных и восточных товаров.

Я знаю, что рано или поздно обязательно вернусь в Женеву. Может быть, после смерти.

На улице Пьедрас-и-Чили

Перевод Б. Ковалева

Я здесь бывал, должно быть, и не раз.

Теперь не вспомнить. Мне сегодня мнится,

что ближе Ганг неведомый струится,

чем вечер тот и тот рассветный час.

Превратности судьбы уже не в счет.

Они лишь мягкой глины часть былого:

его искусство лепит, время трет

и в нем авгуру не понять ни слова.

Не то клинок таила тьма, не то

хранила розу. И скрывает их

в ночных краях теней переплетенье.

Лишь пепел мне остался. Прах. Ничто.

И, сбросив маски дней пережитых,

я после смерти обрету забвенье.

Бриошь

Перевод К. Корконосенко

Китайцы полагают (некоторые китайцы полагали, отдельные полагают так до сих пор), что каждая новая вещь, появляясь на земле, отображает на небе свой архетип. У Кого-то или у Чего-то теперь есть архетип меча, архетип стола, архетип пиндарической оды, архетип силлогизма, архетип песочных часов, архетип механических часов, архетип карты, архетип телескопа, архетип весов. Спиноза утверждал, что всякая вещь стремится к сохранению своего бытия: тигр желает быть тигром, а камень – камнем. Сам я заметил, что всякая вещь стремится к тому, чтобы стать собственным архетипом, – и иногда это получается. Достаточно влюбиться, чтобы решить, что другой – или другая – уже не человек, а архетип. Эту большую бриошь Мария Кодама купила в кондитерской «Aux Brioches de la Lune»[7], принесла мне в отель и сказала, что это – Архетип. Я сразу же понял, что она права. Взгляните на фотографию и судите сами.

Памятник

Перевод Б. Дубина

Принято думать, что скульптор рыщет в поисках темы, но такая мысленная охота – занятие не столько для художника, сколько для фокусника. Правдоподобней предположить, что художник – это человек, который неожиданно прозревает. Ведь для того, чтобы не видеть, не обязательно быть слепым или закрывать глаза: многое видишь по памяти, так же как думаешь по памяти, повторяя привычные образы или привычные мысли. Я уверен, что художник, имени которого я не запомнил, вдруг увидел то, чего с начала мира не видел ни один живущий. Он увидел пуговицу. Увидел это повседневное приспособление, доставляющее столько трудов пальцам, и понял: чтобы передать откровение, явившееся ему в образе этой простейшей мелочи, нужно увеличить ее до невероятных размеров и создать огромный светлый круг, который мы и видим теперь на этой странице и в центре одной из площадей Филадельфии.

Эпидавр

Перевод Б. Дубина

Как тому, кто смотрит на битву издали, как тому, кто втягивает соленый воздух, и слышит работу волн, и предчувствует море, как тому, кто открывает для себя страну или книгу, мне позавчерашним вечером посчастливилось оказаться на представлении «Прикованного Прометея» в высоком театре Эпидавра. Я, совсем как Шекспир, не знаю греческого, за исключением множества слов, обозначающих инструменты и науки, неведомые грекам. Вначале я попробовал вспомнить испанские переводы трагедии, которые читал больше полувека назад. Потом подумал о Гюго, о Шелли, о какой-то гравюре прикованного к скале титана. Потом попытался разобрать то одно слово, то другое. Подумал о мифе, который стал частью общей памяти человечества. И тут, неожиданно и вопреки всему, меня захватила двойная музыка оркестра и языка, чьего смысла я не понимал, но чью древнюю страсть почувствовал.

Независимо от стихов (актеры их, кажется, даже не скандировали), независимо от прославленного сюжета, та глубокая река той глубокой ночью стала моей.

Лугано

Перевод Б. Дубина

Я диктую эти слова, и, кажется, вместе с ними возникает образ большого средиземноморского озера, привольно и плавно раскинувшихся гор и перевернутого отражения этих гор в озерных водах. Да, таким я и помню Лугано, но сохранились и другие воспоминания.

Одно из них – о теплом для ноября утре 1918 года, когда мы с отцом на почти безлюдной площади прочли выведенные мелом на грифельной доске ресторана слова, объявлявшие о капитуляции империй Центральной Европы, иначе говоря – о долгожданном мире. Мы вернулись в гостиницу и разнесли радостное известие (радиотелефонов тогда не было) и отметили случившееся, но не шампанским, а красным итальянским вином.

Я храню и другие воспоминания, важные уже не столько для мировой истории, сколько для меня одного. Первое – об открытии знаменитой баллады Кольриджа. Я ступил в беззвучный прибой образов и ритма, который приснился Кольриджу в последние годы XVIII века, еще до того, как он впервые увидел открытое море, разочаровавшее его потом в Германии, поскольку обычное море оказалось куда меньше платонического моря кольриджевой фантазии. Второе (впрочем, оно не было вторым, они пришли ко мне почти одновременно) – об откровении другой, не менее чудесной музыки стихов Верлена.

Мой последний тигр

Перевод Б. Дубина

Всю жизнь меня сопровождали тигры. Чтение так переплелось у меня с другими повседневными привычками, что я, сказать правду, уже не знаю, был ли моим первым тигром тигр с книжной иллюстрации или тот, давно умерший, за чьей упрямой ходьбой взад и вперед я завороженно следил с другой стороны стальных прутьев. Мой отец любил энциклопедии; за что их ценил я, так это за изображенных там тигров. Вспоминаю теперь тех, что были в томах Монтанера и Симона (белого сибирского тигра и тигра из Бенгалии), и еще одного, тщательно выписанного пером, растянувшегося в прыжке и чем-то напоминающего реку. К этим тиграм, стоящим перед глазами, присоединяются иные, созданные из слов: знаменитый костер Блейка («Tyger, tyger, burning bright»[8]) и формула Честертона: «Воплощение ужасающего изящества». Ребенком, прочитав «Jungle Books»[9], я навсегда расстроился из-за того, что Шер Хан был по сюжету злодеем, а не другом героя. Пытаюсь и не могу вспомнить волнистого тигра, вычерченного кисточкой какого-то китайского художника и никогда не видевшего другого тигра, но, без сомнения, видевшего его вечный прообраз. Вероятно, я обнаружил этого платоновского тигра в книге Аниты Берри «Art for Children»[10]. Я не раз спрашивал себя потом, почему именно тигры, а не леопарды, не ягуары? Единственное, что могу сказать: я не люблю пятен, а полосы люблю. И напиши я вместо тигра «леопард», читатель безотчетно почувствовал бы фальшь. Теперь к этим нарисованным и описанным тиграм прибавился другой, которого мне открыл наш друг Куттини в замечательном зоологическом саду, носящем название «Мир животных» и не имеющем клеток.

Этот последний тигр – из плоти и крови. С явной и пугающей радостью приблизился я к этому тигру, язык которого лизнул меня в лицо, лапа которого равнодушно или ласково легла мне на голову и который, в отличие от своих предшественников, был пахнущим и тяжелым. Не могу сказать, что этот ужаснувший меня тигр более реален, чем те другие, ведь ствол дуба ничуть не более реален, чем картины сна, но хотел бы поблагодарить нашего друга за этого тигра из плоти и крови, которого сегодня утром ощущал всеми чувствами и образ которого вспоминается мне теперь, как вспоминаются тигры из прежних книг.

Мидгардсорм

Перевод Б. Ковалева

Конца нет морю. Рыбе нет конца,

зеленый змей от края и до края,

в морях зеленых землю запирая,

ее сжимает силою кольца.

Хватает хвост безмерный цепкий рот,

края смыкая. Бури, ярость, тени

и отраженья сотен отражений

кольцом людской обхватывают род.

Двуглав, как амфисбена. Счету нет

глазам, в глаза взирающим без страха.

И головы упорно ищут след

цепей войны и проклятого праха.

Но ведали в Исландии, что море,

увидев Змея, канет в толще льдов

и облаченный в ногти мертвецов

проклятый челн качнется на просторе.

Чудовища немыслимая тень

над бледною землею вознесется,

и кончится, коль Волк обрушит солнце,

неназванными сумерками день.

Страшит нас образ безобразной твари,

что видел я в предутреннем кошмаре.

Кошмар

Перевод Б. Ковалева

Я закрыл дверь моего кабинета и направился к лифту. Я уже собирался нажать на кнопку, как вдруг мое внимание привлек очень странный человек. Он был столь высок, что я, должно быть, уже тогда догадался, что вижу сон. Конический колпак делал его еще выше. В его лице (которое я так и не увидел в профиль) было что-то татарское или то, что мне представляется татарским; ниже виднелась черная борода, тоже конической формы. Взгляд его был насмешлив. Он был одет в черный блестящий плащ, покрытый большими белыми дисками. Плащ почти касался пола. Подозревая, что это все-таки сон, я осмелился спросить (не знаю, на каком языке), почему он так одет. В ответ он ехидно усмехнулся и расстегнул плащ. Я увидел, что под ним сплошное длиннополое одеяние, сделанное из того же материала, что и плащ, и на нем такие же белые диски; и я догадался (как мы догадываемся о чем-либо во сне), что под этим одеянием я увижу еще одно.

Именно в этот момент я почувствовал характерный вкус кошмара и проснулся.

Грейвс в Дее

Перевод Б. Дубина

Пока я диктую эти строки, пока ты, может быть, читаешь эти строки, Роберт Грейвс, уже вне времени и обозначений времени, умирает на острове Мальорка. Умирает, но не переживает агонию, поскольку агония – это борьба. А нет ничего дальше от борьбы и ничего дальше от восторга, чем этот неподвижный старик, сидевший в окружении жены, детей, внуков, младший из которых у него на коленях, и посреди множества паломников из самых разных стран мира. (По-моему, там был даже перс.) Рослое тело продолжало исполнять свой долг, ничего не видя, не слыша и не произнося ни слова; от него осталась одна душа. Я даже думал, что он не видит нас, но в ответ на слова прощания он пожал мне руку и поцеловал руку Марии Кодаме. Жена из калитки крикнула: «You must come back! This is a Heaven!»[11] Это было в 1981 году. На следующий год мы вернулись. Жена кормила его с ложки, все были очень печальны и со дня на день ждали конца. Я понимаю, что приведенные здесь даты составляли для него один бесконечный миг.

«Белую богиню» читатели не забудут и так, напомню здесь сюжет одного из стихотворений Грейвса.

Александр не умирает тридцати двух лет в Вавилоне. После битвы он теряет дорогу и много ночей пробирается через лес. В конце концов видит костры военного лагеря. Мужчины с раскосыми глазами и желтой кожей подбирают его, выхаживают и принимают потом в свои ряды. Гордясь воинской судьбой, он сражается в долгих походах по пустыням неведомых ему краев. Однажды с воинами расплачиваются. Он узнаёт профиль на серебряной монете и говорит про себя: «Эту монету я повелел отчеканить в честь победы под Арбелой, когда был Александром Македонским».

Эту легенду вполне могли сложить в древности.

Сны

Перевод Б. Дубина

Телом я могу находиться в Люцерне, Колорадо или Каире, но, просыпаясь каждое утро и возвращаясь к привычке быть Борхесом, я снова и снова выныриваю из сна, действие которого разворачивается в Буэнос-Айресе. Меня могут окружать горные хребты, топи с ненадежными мостками, витые лестницы, уводящие в подземелья, речные отмели, чьи песчинки я должен пересчитать, но все они обозначают угол какой-то улицы в кварталах Палермо или Юга. Наяву я всегда тону в смутном светящемся облаке серой или голубоватой окраски, а во сне вижу все отчетливо и разговариваю с мертвыми, причем не удивляюсь ни тому ни другому. Мне никогда не снится настоящее – это всегда Буэнос-Айрес давних времен, с галереями и слуховыми окнами Национальной библиотеки на улице Мехико. Неужели я, наперекор воле и сознанию, непостижимо и неизбежно остаюсь тем же портеньо?

Лодка

Перевод К. Корконосенко

Она сделана из дерева, она поломана. Она не знает и никогда не узнает, что ее замыслил и построил человек из племени Бренна, который бросил на весы свой железный меч (так утверждает легенда) и произнес слова «Vae victis», тоже сделанные из железа. У этой лодки были, наверное, сотни сестер, ныне они прах. Она не знает и никогда не узнает, что бороздила воды Роны и Арва и того большого пресноводного моря, что находится в центре Европы. Она не знает и никогда не узнает, что проплыла и по другой реке – самой древней и самой бесконечной из всех, и имя ей Время. Галлы снарядили ее в это долгое путешествие за сотню лет до Цезаря, ее откопали в середине девятнадцатого века на перекрестке двух городских улиц, а теперь, сама того не зная, она открыта нашим взорам и нашему изумлению в музее, стоящем неподалеку от того самого собора, где Жан Кальвин проповедовал о предназначении.

Перекрестки

Перевод Б. Дубина

Здесь будет изображение одного из углов на улицах Буэнос-Айреса. Все равно какого. Может быть, того, на пересечении улиц Чаркас и Майпу, где мой дом; я воображаю его, населенный моими призраками, и никак не могу найти ни выхода, ни входа, а только снова и снова пересекаю перекресток. А может быть, это будет угол напротив, там, где теперь высокое здание с двускатной крышей, а до того был длинный особняк с цветочными горшками на балконе, а еще раньше – дом, о котором я ничего не знаю, а во времена Росаса – усадьба с выложенной кирпичом дорожкой и грунтовой улицей. Может быть, это будет угол того сада, в котором ты нашел рай. Может быть, угол кондитерской на площади Онсе, где Маседонио Фернандес, так боявшийся смерти, уверял нас, будто умереть – самая заурядная вещь из тех, что приключаются с каждым. Может быть, угол той библиотеки в квартале Альмагро Сур, где я открыл для себя Леона Блуа. Может быть, один из тех углов без забегаловки внизу, которых остается все меньше. Может быть, это будет угол того дома, куда мы с Марией Кодамой внесли плетеную корзину с маленьким абиссинским котом, носившим имя Один и только что пересекшим океан. Может быть, угол с деревом на нем, которое так никогда и не узнает, что оно – дерево, но осеняет нас тенью. Может быть, один из бесчисленных углов, которые в последний раз видел Леандро Алем перед дверцей тесной кареты и за секунду до выстрела, оборвавшего его жизнь. Может быть, угол той книжной лавки, где я, с разрывом во много лет, открыл для себя две истории из философии Китая. Может быть, угол на пересечении улиц Эсмеральда и Лавалье, где умер Эстанислао дель Кампо. Это может быть любой из углов, на которые щедра неохватная шахматная доска. Это могут быть они все и тем самым их невидимый прообраз.

Гостиница в Рейкьявике

Перевод Б. Дубина

В жизни бывают мелочи, которые переживаешь как нечаянный подарок.

Я только что поселился в гостинице. И, окруженный, как обычно, светлым облаком, которое только и видят глаза слепого, обследовал свой незнакомый номер. Погладил чуть неровные стены и, огибая мебель, нащупал большую круглую колонну. Она была такой широкой, что я с трудом обхватил ее руками и еле сумел соединить пальцы. Почему-то я вдруг понял, что она белая. Твердая и мощная, она поднималась к невысокому потолку.

Несколько секунд я ловил в себе странное чувство, которое дарят вещи, напоминающие изначальный образ. И вдруг понял, что испытываю ту первозданную радость, которую ощутил, когда мне открылись чистые формы Евклидовой геометрии: цилиндр, куб, шар, пирамида.

Лабиринт

Перевод Б. Дубина

Это критский лабиринт. Критский лабиринт, в центре которого Минотавр. Критский лабиринт, в центре которого Минотавр – Данте представлял его быком с головой человека – и по чьим каменным дебрям плутало уже столько поколений. Критский лабиринт, в центре которого Минотавр – Данте представлял его быком с головой человека – и по чьим каменным дебрям плутало уже столько поколений, как плутали по нему и мы с Марией Кодамой. Критский лабиринт, в центре которого Минотавр – Данте представлял его быком с головой человека – и по чьим каменным дебрям плутало уже столько поколений, как плутали по нему и мы с Марией Кодамой сегодня утром и как продолжаем плутать по дебрям другого лабиринта, времени.

Острова Эль-Тигре

Перевод К. Корконосенко

Никакой другой город, насколько мне известно, не граничит с тайным архипелагом зеленых островов, которые уходят и теряются в неверных водах столь медленной реки, что литература привыкла называть ее неподвижной. На одном из этих островов, которого я не видел, покончил с собой Леопольдо Лугонес, – возможно, он впервые в жизни почувствовал себя наконец-то свободным от таинственной обязанности подыскивать метафоры, прилагательные и глаголы для всех вещей на свете.

Много лет назад архипелаг Эль-Тигре дарил мне образы – наверняка ошибочные – для малайских и африканских эпизодов из книг Джозефа Конрада. Эти образы помогли мне воздвигнуть памятник – определенно, менее долговечный, чем бронза нескончаемых воскресений. Я вспомнил Горация, который до сих пор остается для меня самым загадочным из поэтов, потому что строфы его обрываются, а не заканчиваются, к тому же они не связаны между собой. Вполне допустимо, что его классический разум добровольно воздерживался от экспрессии. Я перечитываю написанное и с горькой и сладкой печалью убеждаюсь: все вещи на свете приводят меня к какой-нибудь цитате или книге.

Фонтаны

Перевод Б. Ковалева

Среди прочего, Леопольдо Лугонес оставил нам следующие чеканные строки: Я горец – и мне ли не знать: для души нет дружбы ценней дружбы камня.

Я не знаю, имел ли право Лугонес называть себя горцем, но это сомнение географического характера куда менее важно, чем эстетическая эффективность определения.

Поэт заявляет о дружбе человека и камня; я же хочу обратиться к другому типу дружбы, более существенному и загадочному, – дружбе человека и воды. Она более существенна, поскольку мы созданы не из плоти и крови, а из времени и быстротечности, очевидной метафорой которых служит вода. Об этом говорил еще Гераклит.

Во всех городах есть фонтаны, но они отвечают разным запросам. Их бытование в мусульманских поселениях объясняется древней ностальгией по пустыням, поэты которых, как известно, воспевают колодец или оазис. В Италии фонтаны, по всей видимости, удовлетворяют ту потребность в красоте, которая в принципе свойственна итальянской душе. О швейцарских городах можно сказать, что все они хотят быть в Альпах, и поэтому многие уличные фонтаны стремятся подражать горным водопадам. В Буэнос-Айресе фонтаны украшены очень ярко, они куда более заметны, чем в Женеве или в Базеле.

Милонга кинжала

Перевод Б. Ковалева

В Пеуахо мне дали

клинок, что страх внушал:

неужто к нам вернется

зловещий генерал?

Лишь дерево да кожа —

эфес не защищен;

а стали снится темный,

тигриный снится сон.

Ей снится, что однажды

забвенью вопреки

кинжал в руке послужит

хозяину руки.

В Пеуахо кинжалу

судьбу кузнец ковал:

клинку и смерти мало,

и мир жестокий мал.

В моем кинжале вижу

о днях грядущих весть:

орудий смертоносных

уже не перечесть.

Их столько, что планета

на острие кружит

и смерть сама не знает,

кого и где сразит.

Среди вещей спокойных

спокойно спи, кинжал.

Но знай: вернется скоро

зловещий генерал.

1983

Перевод К. Корконосенко

Мы с Гайде Ланхе беседовали в ресторане в центре города. На сервированном столе оставались крошки хлеба и, возможно, два бокала; очень вероятно, что мы вместе пообедали. Мы, как мне кажется, обсуждали фильм Кинга Видора. В бокалах, допускаю, еще не закончилось вино. Я ощутил приближение тоски, осознав, что повторяю уже сказанные слова, что Гайде это понимает и отвечает мне так же механически. Внезапно я вспомнил, что Гайде Ланхе давно умерла. Она была призраком и не догадывалась об этом. Страха я не почувствовал; я почувствовал, что было бы невежливо сообщить ей, что она призрак, красивый призрак.

Этот сон переплелся с другим сном прежде, чем я успел проснуться.

Запись, продиктованная в одном из отелей Quartier Latin[12]

Перевод К. Корконосенко

Уайльд пишет, что человек в каждый миг своей жизни есть все, чем он был и чем он будет. В таком случае Уайльд в годы благоденствия и литературного успеха уже был Уайльдом из тюрьмы, а еще оксфордским и афинским Уайльдом и тем, почти безымянным, который умрет в Hôtel d’Alsace в Латинском квартале. Теперь этот дом называется L’Hôtel и в нем невозможно отыскать два одинаковых номера. Легче поверить, что его изготовил столяр-краснодеревщик, чем разглядеть в нем замысел архитектора и работу каменщиков. Уайльд ненавидел реализм; паломники, посещающие это святилище, подтвердят, что здесь все перестроено так, как будто это посмертное произведение Оскара Уайльда.

«Я хотел узнать другую сторону сада», – сказал Уайльд Андре Жиду в конце жизни. Ни для кого не секрет, что Уайльд познал заключение и позор, но было в нем что-то юное и божественное, отменявшее все невзгоды, и известная баллада, задуманная в патетическом ключе, – не самое потрясающее из его творений. То же могу сказать и о «Портрете Дориана Грея», этом ненужном переиздании куда более прославленного романа Стивенсона.

Какое послевкусие оставляют нам книги Оскара Уайльда?

Это таинственный вкус счастья. Он напоминает другой праздничный вкус – шампанское. Давайте же с радостью и благодарностью вспомним Уайльдов «Дом блудницы», «Сфинкс», эссе и диалоги об эстетике, его волшебные сказки, лапидарные библиографические заметки и неисчерпаемые комедии, в которых очень глупые люди блещут остроумием.

Стиль Уайльда был декоративным стилем одной из тогдашних литературных сект, The Yellow Nineties[13]. Они стремились к музыкальности и зримости. Уайльд упражнялся в этом стиле не без улыбки, как мог бы упражняться и в любом другом. Технический разбор творчества Уайльда для меня невозможен. Думать о нем – это как думать о близком друге, которого мы никогда не видели, но знаем по голосу, и по которому тоскуем каждый день.

Ars Magna[14]

Перевод Б. Дубина

Я стою на одном из перекрестков улицы Раймунда Луллия на острове Мальорка.

Эмерсон считал, что язык есть окаменевшая поэзия; чтобы оценить его мысль, достаточно вспомнить, что все отвлеченные слова – на самом деле метафоры, включая слово «метафора», по-гречески означавшее «перенос». Для тринадцатого века, исповедовавшего культ Писания, иначе говоря – совокупности слов, одобренных и отобранных Святым Духом, подобная мысль невозможна. Разносторонне одаренный человек, Раймунд Луллий наделил Бога несколькими атрибутами (благостью, величием, вечностью, всемогуществом, премудростью, волей, праведностью, славой) и изобрел своеобразную логическую машину, состоявшую из деревянных концентрических дисков, которые покрыты символами божественных атрибутов и при вращении их исследователем порождают трудноопределимое, почти бесчисленное количество понятий богословского порядка. Точно так же он поступил со способностями души и свойствами предметного мира. Как и следовало предположить, из всей этой затеи ничего не вышло. Через несколько веков Джонатан Свифт высмеял ее в третьей части «Путешествий Гулливера»; Лейбниц ее оценил, но от создания машины, разумеется, воздержался.

Напророченная Фрэнсисом Бэконом экспериментальная наука привела сегодня к возникновению кибернетики, позволившей человеку ступить на Луну и создавшей компьютеры, которые, если будет позволено так выразиться, представляют собой позднее потомство горделивых кругов Луллия.

Словарь рифм, заметил Маутнер, это еще одна разновидность логической машины.

La jonction[15]

Перевод Б. Дубина

Тут сходятся две реки: прославленная Рона и почти неизвестный Арв. Мифология – не пустая выдумка словарей, а неистребимое обыкновение души. И две сливающиеся реки – это, в некотором смысле, два древних слившихся в объятии божества. Это, должно быть, чувствовал Лаварден, принимаясь за свою оду, но между тем, что́ он чувствовал, и тем, что́ увидел, встала риторика, которая превратила широкую глинистую реку в перламутры и жемчуга. Как бы там ни было, все относящееся к воде сродни поэзии и не перестает нас волновать. Море, вклинившееся в сушу, это fjord или firth – имена, которые рождают бесконечное эхо; реки, впадающие в море, вызвали к жизни великую метафору Манрике.

На этом месте похоронены останки Леонор Суарес де Асеведо, моей бабушки с материнской стороны. Она родилась в Мерседес во время мелкой стычки, которую в Уругвае называют теперь Великой Войной, и скончалась в Женеве в 1917 году. Бабушка жила памятью о кавалерийской доблести ее отца посреди горной долины под Хунином и уже почти выдохшейся, оставшейся только словами ненавистью «к трем величайшим тиранам Ла-Платы – Росасу, Артигасу и Солано Лопесу». Под конец она совсем измучилась; мы стояли вокруг ее кровати, а она еле слышно уронила: «Дайте вы мне спокойно помереть» – и добавила крепкое словцо, которое я тогда в первый и последний раз от нее услышал.

Мадрид, июль 1982 года

Перевод Б. Дубина

Пространство можно разделить на вары, ярды или километры; время нашей жизни таким меркам не подчиняется. Я только что получил ожог первой степени, и врач сказал, что мне придется безвыходно провести в этом безличном номере мадридской гостиницы десять-двенадцать дней. Но я ведь знаю, что подобная сумма невозможна; знаю, что каждый день состоит из мгновений, которые и есть единственная реальность и каждое из которых несет свой особенный вкус меланхолии, счастья, подъема, скуки или страсти. В одной из строчек своих «Пророческих книг» Уильям Блейк говорит, что в каждой минуте заключено шестьдесят с лишним золотых дворцов и шестьдесят с лишним железных ворот; скорее всего, моя цитата рискованна и неточна, как ее источник. Ровно так же и Джойс в своем «Улиссе» вкладывает долгие дневные маршруты «Одиссеи» в один совершенно обычный дублинский день.

Обожженная нога отставлена в сторону и дает о себе знать: это похоже на боль, но это не боль. Я уже чувствую тоску по той минуте, когда затоскую по этой минуте. От неверного времени пребывания здесь я удержу в памяти единственный образ. И знаю, что сам удивлюсь этому воспоминанию, вернувшись в Буэнос-Айрес. Думаю, ночь будет ужасной.

Улица Лаприда, 1214

Перевод Б. Ковалева

По этой лестнице мне доводилось подниматься бесчисленное количество раз; наверху меня ждал Ксуль Солар. В этом высокого роста скуластом и улыбчивом человеке прусская, славянская и скандинавская кровь смешалась с кровью ломбардцев и латинян: его отец, Шульц, был из Балтии, а мать – из северной Италии. Однако более существенно другое смешение: языков, религий и, по всей видимости, всех звезд во Вселенной, поскольку был он астрологом. Люди, особенно в Буэнос-Айресе, живут, безропотно принимая то, что они называют реальностью; Ксуль же, напротив, жил преобразованием и переделыванием всего на свете. Он изобрел два языка; один, креольский, был по существу кастильским, обогащенным неожиданными неологизмами и чуть менее неуклюжим. Слово «игрушка» приобретало значение «гнилой груши»; ему нравилось говорить, например, «целлуются» и «полюбливаются»; он также употреблял слово «бесчувствоваться», а в разговоре с одной ошеломленной аргентинской дамой как-то бросил: «Мне нравится Лао», – и добавил: «Как? Разве вы не знаваете, кто такой Лао-цзы?» Другой язык был панъязыком, основанным на астрологии. Он также изобрел игру игр, разновидность сложных двенадцатеричных шахмат, в которую следовало играть на доске, состоящей из ста сорока четырех квадратов. Однако всякий раз, объясняя мне принципы игры, он чувствовал, что она выходит слишком элементарной, и усложнял правила еще сильнее, поэтому я так никогда и не научился в нее играть. Мы вместе читали Уильяма Блейка, особенно «Пророческие книги». Он старался разъяснить мне Блейковскую мифологию, но я не всегда соглашался с его трактовками. Он восхищался Тёрнером и Паулем Клее, а в 1920-е годы имел наглость не восторгаться работами Пикассо. Я подозреваю, что поэзию он чувствовал хуже, чем язык, но важнее всего для него были живопись и музыка. Он построил полукруглое пианино. Для него не имели значения ни деньги, ни успех; он жил подобно Блейку или Сведенборгу – в мире духа. Он исповедовал политеизм; одного Бога ему было мало. В Ватикане он восхищался могущественной римской организацией с филиалами практически во всех городах, что можно отыскать в атласе. Я не знал более разнообразной и восхитительной библиотеки, чем была у Ксуля Солара. Он познакомил меня с «Историей философии» Дойссена, которая, в отличие от других, начинается не с Греции, а с Индии и Китая и в которой есть глава, посвященная Гильгамешу. Он умер на острове в архипелаге Эль-Тигре.

Он сказал жене, что, пока она будет держать его за руку, он не умрет. Как-то ночью ей пришлось ненадолго отлучиться и, когда она вернулась, Ксуль был уже мертв.

Каждый выдающийся человек рискует быть запечатленным в анекдотах; теперь я помогаю свершиться неизбежному.

Пустыня

Перевод Б. Дубина

В трех-четырех сотнях метров от пирамиды я наклонился, набрал горсть песка, через несколько шагов молча высыпал его на землю и чуть слышно произнес: «Я изменил Сахару». Случившееся было ничтожно, но бесхитростные слова говорили правду, и я подумал: для того чтобы их произнести, понадобилась вся жизнь. Память о той минуте – среди самых важных вещей, которые я вывез из Египта.

22 августа 1983 года

Перевод Б. Ковалева

Брэдли полагал, что настоящий момент есть тот, в котором текущее к нам будущее распадается на прошлое. Иными словами, бытие перестает существовать или, как об этом не без некоторой меланхолии сказал Буало:

Le moment où je parle est

déjà loin de moi[16].

Как бы то ни было, преддверие чего-либо или свежее ощутимое воспоминание более реальны, чем эфемерное настоящее. Преддверие поездки – одна из ценнейших ее частей. И хотя наше путешествие в Европу началось на самом деле позавчера, 22 августа, его предвосхитил ужин, который состоялся восемнадцатого числа. В одном японском ресторане встретились Мария Кодама, Альберто Хирри, Энрике Пеццони и я. Еда представляла собой антологию всех мимолетных вкусов, пришедших к нам с Востока. Путешествие, казавшееся нам таким близким, уже почти началось – с беседы и шампанского, которого мы не заказывали, его нам предложила хозяйка заведения. Своеобразия этому и без того необычному для меня японскому местечку на улице Пьедад в тот вечер придавала и музыка оживленного хора голосов: какие-то люди приехали из Нары или из Камакуры, чтобы отпраздновать день рождения. Мы одновременно пребывали и в Буэнос-Айресе, и на ближайшем этапе путешествия, и в Японии, которую мы и помнили, и предчувствовали. Этот вечер мне не забыть.

Штауббах

Перевод Б. Дубина

Далеко не так прославленный, как Ниагара, он куда чудовищней и куда глубже врезан в мою память, этот водопад Штауббах на Лаутербруннене, Ручей Водяной Пыли из Чистого Истока. Он открылся мне в 1916 году; я еще издали услышал непомерный гул крутых и могучих вод, отвесно падавших в каменный колодец, прорытый и углублявшийся с начала времен. Мы провели там целую ночь; в конце концов постоянный шум стал для нас, как и для жителей тамошней деревни, беззвучным.

В многоликой Швейцарии столько всего, что есть место и страшному.

Колония-дель-Сакраменто

Перевод Б. Ковалева

И здесь тоже была война. Я пишу «тоже», потому что это утверждение применимо ко всем местам в мире. Убийство человека человеком – один из древнейших обычаев нашего уникального вида, не менее древний, чем размножение и сны. И сюда, на другую сторону моря, пала огромная тень Алжубарроты и тех королей, что ныне обратились в прах. Здесь тоже сражались кастильцы и португальцы, которые по прошествии времени станут называть себя по-другому. Я знаю, что во время Аргентино-бразильской войны один из моих предков участвовал в осаде этого города.

Здесь мы явственно ощущаем присутствие времени, чувство столь редкое в этих широтах. Среди домов и стен сохраняется прошлое, вкус которого так ценится в Америке. Не требуется ни дат, ни имен собственных; достаточно нашего непосредственного ощущения, как если бы речь шла о музыке.

Кладбище Реколета

Перевод Б. Дубина

Там нет Исидоро Суареса, командовавшего в сражении под Хунином атакой гусар, которая была мелкой стычкой и преобразила историю Америки.

Нет Феликса Олаваррии, делившего с ним походы, тайну, мили, снега вершин, риск, дружбу и изгнание. Там всего лишь прах его праха.

Там нет моего деда, пошедшего на смерть после того, как Митре сложил оружие под Ла Верде.

Нет моего отца, научившего меня не верить в невыносимое бессмертие.

Нет матери, которая мне столько простила.

Там, под эпитафиями и крестами, нет почти ничего.

Не будет там и меня. А будут волосы и ногти, которые так и не узнают, что все остальное мертво, и не перестанут расти, пока не превратятся в прах.

Не будет меня, обреченного стать частью забвения – бестелесной субстанции, из которой создан мир.

О собственноручном спасении

Перевод Б. Дубина

Как-то осенью, в одну из многих осеней времени, синтоистские боги уже не в первый раз собрались в Идзумо. Говорят, их было восемь миллионов, но я – человек стеснительный и среди подобного множества чувствовал бы себя неуютно. Кроме того, мне с такими невообразимыми величинами просто не справиться. Скажем, божеств было восемь, тем более что восемь на здешних островах – счастливое число.

Боги были печальны, но не показывали этого, ведь лица богов – канси, они непроницаемы. Собравшиеся расселись кружком на вершине зеленого холма. И посмотрели со своих небес, или камней, или снежных облаков на людской род. Один из богов сказал:

«Много дней или веков назад мы собрались здесь, чтобы создать Японию и мир. Воды, рыбы, семь цветов радуги, растения и животные вышли неплохо. Чтобы не отягощать людей всем этим многообразием, мы дали им потомство, подарили многоликий день и единую ночь. Еще мы наделили их способностью вносить перемены. Пчела повторяет ячейки того же улья; человек изобрел орудия: плуг, ключ, калейдоскоп. Выдумал меч и военное искусство. В конце концов он создал невидимое оружие, которое может положить конец миру. Чтобы этого безумия не случилось, давайте уничтожим людей».

Все задумались. Другой бог не спеша сказал:

«Это правда. Они выдумали это чудовищное оружие, но создали и совсем другое – вот эту вещь величиной в семнадцать слогов».

И произнес их. Я не знаю того языка и не смог понять сказанного.

Старший бог подытожил:

«Пусть остаются».

Так с помощью хайку был спасен человеческий род.

Идзумо, 27 апреля 1984 г.

Послесловие

Перевод К. Корконосенко

Чем был для нас атлас, Борхес?

Предлогом, чтобы вплести в ткань времени наши мечты, сотканные из души мира.

Перед путешествием мы, закрыв глаза и соединив руки, наудачу открывали атлас и позволяли подушечкам наших пальцев угадывать невозможное: шероховатость гор, гладкость моря, волшебную защиту островов. Реальность оказывалась палимпсестом литературы, искусства и воспоминаний из детства, объединенных нашим общим одиночеством.

Рим для меня становился вашим голосом, декламирующим «Элегии» Гёте, а Венеция для вас – тем, что я пересказывала вам однажды вечером, на концерте в соборе Святого Марка. Париж – это вы, упрямый ребенок, запертый в гостинице и поедающий шоколад над романом Гюго, это ваш способ открывать для меня этот город и наши слезы, когда я подняла голову на лестнице Лувра и увидела Нику Самофракийскую – ту самую статую, по которой отец учил меня постигать красоту. И тогда красота сделалась воплощенной гармонией, обретением невозможного, морским бризом, навеки пойманным в складках туники. Пустыня была сражением при Омдурмане, и Лоуренсом Аравийским, и музыкой тишины – до той самой ночи рядом с пирамидами, когда вы подарили мне империю слов, «преобразили пустыню» и открыли мне, что луна – это мое зеркало.

Время прогибалось для нас и давало защиту, мы входили в него, как наши коты, О́дин и Беппо, залезали в корзины и шкафы, – с той же невинностью, с тем же жадным любопытством к открытию тайн.

Теперь я здесь, и я творю время по ту сторону того времени, где вы путешествуете среди созвездий и обучаетесь языку Вселенной, где вы уже узнали, насколько яркими, добела раскаленными могут быть поэзия, красота и любовь. А я тем временем прилежно пересматриваю дни, страны, встречи, с каждым мгновением приближаясь к вам – пока не исполнится все то, чему необходимо исполниться для нового соединения наших рук. Когда это случится, мы снова будем Паоло и Франческой, Хенгистом и Хорсой, Ульрикой и Хавьером Отаролой, Борхесом и Марией, Просперо и Ариэлем, бесповоротно вместе, единой вспышкой света в вечности.

Дорогой Борхес, да пребудут с вами мир и моя любовь. До встречи.

М. К.

Личная библиотека

Предисловие

Перевод Б. Дубина

Год за годом наша память создает разнородную библиотеку из книг или отдельных страниц, чтение которых делало нас счастливыми и радость от которых нам было бы приятно разделить с другими. Тексты в такой личной библиотеке не обязательно самые известные. И это понятно. Ведь профессоров литературы – а кто, как не они, создает известность? – куда меньше занимает красота, чем превратности моды и даты литературной истории вкупе с пространным анализом книг, которые, кажется, и писались для подобного анализа, а не для читательского удовольствия.

Напротив, задача библиотечки, для которой я пишу предисловия и очертания которой уже смутно различаю, – быть источником этого удовольствия. В отборе книг я не ограничивался своими литературными привычками, определенной традицией, определенной школой, какой-то страной или эпохой. «Иные гордятся каждой написанной книгой, я – любою прочтенной», – написал я однажды. Хороший ли я писатель, не знаю; но читатель, смею думать, неплохой и, уж во всяком случае, чуткий и благодарный. Мне хотелось, чтобы эта библиотека была такой же разнообразной, как неутолимая любознательность, которая подталкивала и по-прежнему подталкивает меня углубляться в различные языки и разные литературы. Я знаю, роман – жанр не менее искусственный, чем аллегория или опера, но включаю сюда и романы, ведь они тоже вошли в мою жизнь. Повторюсь: эта серия разнородных книг – библиотека симпатий.

Мы с Марией Кодамой объехали земной шар по суше и по морю. Были в Техасе и Японии, в Женеве и Фивах. А теперь, чтобы собрать воедино все тексты, которые были важными для нас, обходим дворцы и галереи памяти, как писал Святой Августин.

Книга – вещь среди других вещей, том, затерянный среди других томов, наполняющих равнодушный мир, пока не нашелся ее читатель, человек, которому предназначены ее символы. Из этой встречи и рождается неповторимое чувство, называемое красотой, чудесная тайна, расшифровать которую не под силу ни психологии, ни риторике. «Роза цветет безо всякого почему», – сказал Ангелус Силезиус, а Уистлер через несколько веков заявил: «Искусство существует – и всё».

Пусть же эта книга дождется своего читателя.

Х. Л. Б.

Хулио Еортасар

«Рассказы»

Перевод Б. Дубина

В сороковых годах я был секретарем редакции в одном достаточно неизвестном литературном журнале. Как-то раз, в обыкновенный день, рослый молодой человек, лицо которого я не могу сейчас восстановить в памяти, принес рукопись рассказа. Я попросил его зайти через две недели и пообещал высказать свое мнение. Он вернулся через неделю. Я сказал, что рассказ мне понравился и уже поставлен в номер. Вскоре Хулио Кортасар увидел свой «Захваченный дом» напечатанным с двумя карандашными рисунками Норы Борхес. Прошли годы, и однажды вечером, в Париже, он сказал мне, что это была его первая публикация. Я горжусь, что помог ей появиться на свет.

Темой того рассказа был постепенный захват дома чьим-то невидимым присутствием. В последующих вещах Кортасар брался за нее не так прямо и поэтому более результативно.

Прочитав роман «Грозовой перевал», Данте Габриэль Россетти написал другу: «Действие происходит в аду, но места, неизвестно почему, носят английские названия». То же самое у Кортасара. Его герои – самые обычные люди. Их связывает рутина случайных привязанностей и столь же случайных размолвок. Обстановка – марки сигарет, витрины, прилавки, бутылки виски, аптеки, аэропорты и перроны – тоже самая обычная. Тут читают газеты и слушают радио. Топография – то буэнос-айресская, то парижская, и сначала может показаться, будто речь идет о простой хронике. Но мало-помалу понимаешь, что это не так. Рассказчик умело втягивает нас в свой чудовищный мир, где счастливых нет. Этот мир проницаем, сознание человека может здесь вселиться в животное и наоборот. Кроме того, автор играет с материей, из которой сотканы мы все: я говорю о времени. В некоторых рассказах две временные цепочки сплетаются или подменяют друг друга.

Стиль кажется небрежным, но каждое слово взвешено. Передать сюжет кортасаровской новеллы невозможно: в каждой из них свои слова стоят на своем месте. Пробуя их пересказать, убеждаешься, что упустил главное.

«Апокрифические Евангелия»

Перевод Б. Дубина

Читая эту книгу, мы чудом возвращаемся к первым векам нашей эры, когда религия воплощала страсть. Догматы Церкви и рассуждения богословов последовали потом; вначале самой важной была новость, что Сын Божий тридцать три года существовал в образе человека – подвергнутого бичеванию и распятию человека, чья смерть искупила грехи всех потомков Адама. Среди книг, несших эту новость, были и апокрифические Евангелия. Сегодня слово «апокрифический» обозначает «поддельный» или «ложный», хотя первое его значение – «тайный». Апокрифические тексты охранялись от непосвященных, читать их дозволялось лишь избранным.

Независимо от нашего маловерия, Христос – самый живой образ в памяти человечества. Свое учение, сегодня охватившее планету, ему довелось проповедовать в глухой провинции. Двенадцать его апостолов были людьми неграмотными и бедными. За исключением нескольких начертанных на земле и тут же стертых слов, он ничего не написал. (Пифагор и Будда тоже излагали свое учение вслух.) Доказательствами он не пользовался, естественной формой его мысли служила метафора. Осуждая пышную тщету погребений, он говорил, что мертвецов хоронят такие же мертвецы. Осуждая лицемерие фарисеев – что они похожи на раскрашенные гробы. Он умер молодым на кресте, который в те времена был виселицей, а теперь стал символом. Не подозревая о его беспредельном будущем, Тацит бегло сообщает о нем и именует Хрестом. Никто до такой степени не повлиял и не влияет сегодня на ход истории.

Эта книга не противоречит каноническим Евангелиям. Она лишь рассказывает ту же биографию с непривычными вариациями. Повествует о неожиданных чудесах. Так, она сообщает, что пятилетним мальчиком Иисус слепил из дорожной глины птиц и те, к изумлению его приятелей по играм, вдруг взлетели и, распевая, исчезли в небе. Приписываются ему и жестокие чудеса, на которые способен всемогущий ребенок, еще не наученный разуму. В Ветхом Завете ад (Шеол) – это могила; в терцинах «Божественной комедии» – разветвленная система подземных темниц с точнейшей топографией; в этой книге так зовут героя, который ведет спор с самим Князем Тьмы, Сатаной, и славит Господа.

Вместе с каноническими книгами Нового Завета эти забытые на много веков и воскрешенные сегодня апокрифы – самые древние орудия христианской веры.

Франц Кафка

«Америка. Рассказы»

Перевод Б. Дубина

1883 и 1924. Между двумя этими датами располагается жизнь Франца Кафки. Как известно, в нее входят события поистине прославленные: мировая война, вторжение немецких армий в Бельгию, поражения и победы, континентальная блокада силами британского флота, годы голода, русская революция, бывшая благородной надеждой, а ставшая продолжением царизма, крах и распад, Брест-Литовский мир и Версальский мир, давший начало следующей войне. Входят в нее и более скромные события, отмеченные в биографии Макса Брода: разлад с отцом, одиночество, учеба на юриста, часы, проведенные в конторе, нескончаемые черновики, туберкулез. А кроме того, беспредельные барочные приключения тогдашней литературы: немецкий экспрессионизм, словесные подвиги Иоганнеса Бехера, Йейтса, Джеймса Джойса.

Судьба Кафки состояла в том, чтобы случайности и смерти претворять в притчи. Гнуснейшие кошмары он излагал прозрачнейшим языком. Не зря он читал Библию и поклонялся Флоберу, Гёте и Свифту. Он был евреем, но слово «еврей», насколько помню, в его сочинениях не встречается. Они вневременны, может быть, вечны.

Кафка – один из классических писателей нашего мучительного и необычайного столетия.

Гилберт Кит Честертон

«Сапфировый крест и другие истории»

Перевод К. Корконосенко

Мы не ошибемся, если скажем, что Гилберт Кит Честертон (1874–1936) мог бы стать Кафкой. Человеку, написавшему, что ночь – это облако, которое шире мира, и чудовище, созданное из очей, могли бы пригрезиться не менее поразительные и гнетущие кошмары, чем «Процесс» и «Замок». И Честертон действительно их видел, потому-то и искал и обрел спасение в католической вере, о которой он парадоксальным образом утверждал, что она основывается на здравом смысле. Внутри себя Честертон болезненно переживал fin-de-siècle[17] XIX века; в стихотворном послании к Эдварду Бентли он даже написал: «Очень, очень состарился мир, когда мы были юны»[18], а о своей молодости он вещал мощными голосами Уитмена и Стивенсона.

Эта книга состоит из серии рассказов, которые притворяются детективами, но заложено в них много больше. Каждый из рассказов предлагает нам загадку, на первый взгляд неразрешимую. Решение каждой загадки столь же волшебно, сколь и ужасно, в итоге выясняется истина, которую можно посчитать рациональной. Каждый рассказ – это притча и вместе с тем короткая театральная пьеса. Персонажи действуют как актеры на сцене.

Прежде чем обратиться к литературе, Честертон пробовал себя в живописи; все написанное им на удивление зримо.

Когда детективный жанр придет в упадок, люди будущего не перестанут читать эти страницы – не ради рациональной отгадки, которую находит отец Браун, но ради пережитого ужаса перед сверхъестественным и чудовищным. Если бы мне пришлось выбирать один текст из всех, что составляют эту книгу, я бы, полагаю, остановился на «Трех всадниках из „Апокалипсиса“», чье изящество сопоставимо с шахматной партией.

Наследие Честертона поистине безбрежно, и в нем нет ни единой страницы, которая не дарила бы счастья. Упомяну, почти наугад, лишь две книги: одна – «The Ballad of the White Horse»[19] (1912), благородно спасающая эпический жанр, прочно забытый в нашем веке; вторая – это «The Everlasting Man»[20] (1925), необычная всеобщая история, которая обходится без дат и почти без имен собственных и отображает трагическую красоту судьбы человека на земле.

Уилки Коллинз

«Лунный камень»

Перевод Б. Ковалева

В 1841 году Эдгар Аллан По, несчастный гений, чье литературное творчество само по себе, вероятно, уступает тому огромному влиянию, которое оно оказало на мировую литературу, опубликовал «Убийство на улице Морг» – первый в истории детектив. В этом рассказе постулируются основные законы жанра: таинственное преступление, которое, на первый взгляд, невозможно раскрыть, неторопливый сыщик-нелюдим, распутывающий дело с помощью воображения и логики, безликий и неясно очерченный друг детектива, от лица которого ведется повествование. Сыщика звали Огюст Дюпен; со временем его нарекут Шерлоком Холмсом… Примерно через двадцать лет в свет выходит «Дело вдовы Леруж» французского писателя Эмиля Габорио, а также «Женщина в белом» и «Лунный камень» англичанина Уилки Коллинза. Последние два романа заслуживают гораздо большего, нежели просто уважительное упоминание в учебнике истории; Честертон оценил их выше самых успешных образцов современной школы. Суинберн, пламенно обновлявший музыку английского языка, утверждал, что «Лунный камень» – это настоящий шедевр; Фицджеральд, достославный переводчик (и практически изобретатель) Омара Хайяма, предпочитал «Женщину в белом» всем произведениям Филдинга и Джейн Остин.

Уилки Коллинз, мастер сюжетных поворотов, волнующей интриги и непредсказуемых развязок, постепенно излагает историю устами своих героев. Этот прием, обеспечивающий драматическое и порой контрастное соположение точек зрения персонажей, по всей видимости, восходит к эпистолярным романам восемнадцатого века; среди прочего, он оказал значительное влияние на знаменитый роман в стихах Браунинга «Кольцо и книга», в котором десять героев рассказывают друг за другом одну и ту же историю – меняя не факты, но интерпретации. В этой связи уместно вспомнить некоторые эксперименты Фолкнера и далекого Акутагавы – к слову сказать, переводившего Браунинга.

«Лунный камень» запоминается не только своим сюжетом, но и невероятно живыми и человечными героями: возьмем хотя бы Беттереджа, преданного и постоянного читателя «Робинзона Крузо», филантропа Эбльуайта, Розанну Спирман, увечную и влюбленную, «методистскую ведьму» мисс Клак и, конечно, Каффа – первого детектива британской литературы.

Поэт Т. С. Элиот заявил: «Нет ни одного современного романиста, кому бы нечему было научиться у Коллинза в его искусстве заинтересовать и заинтриговать читателя. До тех пор, пока не прекратят писать романы, необходимо будет время от времени вновь открывать возможности мелодрамы. Современному „триллеру“ грозит опасность стереотипа; типичное убийство обнаруживается в первых главах типичным дворецким, а убийцу находит в последней главе типичный инспектор, – уже после того, как читатель сумел его вычислить сам. По сравнению с этим потенциал Уилки Коллинза неистощим»[21]. Дело в том, что жанр детектива подходит более для рассказа, чем для романа; Честертон и По, творец жанра, всегда предпочитали малую форму. Коллинз, не желавший низводить своих персонажей до статуса шестеренок простого механизма, изобразил их человечными и правдоподобными.

Старший сын пейзажиста Уильяма Коллинза, писатель родился в Лондоне в 1824 году; умер в 1889-м. Его творчество разнообразно; сюжеты запутанны, но в то же время прозрачны: они всегда выверены и не сбивают с толку. Он был юристом и актером, страдал опиоманией, близко дружил – и порой сотрудничал – с Диккенсом.

Любознательный читатель может ознакомиться с биографией, написанной Эллисом (Wilkie Collins, 1931), письмами Диккенса, исследованиями Элиота и Суинберна.

Морис Метерлинк

«Разум цветов»

Перевод Б. Дубина

Аристотель писал, что философия рождается из удивления. Из удивления перед бытием, перед бытием во времени, перед бытием в этом мире, где есть другие люди, а еще есть четвероногие и звезды. Из удивления рождается и поэзия. В случае с Морисом Метерлинком, как и с Эдгаром По, это удивление переплелось со страхом. В его первой книге стихов «Les serres chaudes»[22] (1889) собраны существа, при мысли о которых становится не по себе: принцесса, замурованная в башне и умирающая от голода, моряк, заблудившийся в пустыне, неизвестно откуда пришедший охотник на оленей, взявшийся врачевать больных, прячущиеся в ирисах ночные птицы, запах эфира в солнечный день, бродяга на царском троне, снега и дожди давно минувших лет. Этот перечень вызвал легко напрашивающуюся пародию со стороны доктора Нордау, чья холерическая диатриба «О вырождении» стала ценнейшей антологией писателей, подвергнутых им суду. Как правило, искусство обосновывает и предваряет события, о которых говорит; Метерлинк в своих драмах намеренно выводит перед нами странные существа, которые подчиняют себе воображение, но остаются необъясненными. Герои «Les aveugles»[23] (1890) – двое потерявшихся в лесу слепцов; в написанной тогда же «L’intruse»[24] старик слышит шаги входящей в его дом смерти. В «L’oiseau bleu»[25] (1909) прошлое – замкнутый круг, населенный неподвижными восковыми фигурами. Метерлинк был первым драматургом-символистом.

Вначале он разрабатывал художественные возможности тайны. Потом захотел эти тайны раскрыть. Отойдя от католической веры своего детства, он сосредоточился на необычайном – передаче мыслей на расстояние, четвертом измерении Хинтона, неповторимых рысаках Эльберфельда, разуме цветов. Стройные и неизменные сообщества насекомых внушили ему две книги. Даром предвидения и памяти наделил муравьев уже Плиний. Метерлинковская «La vie des termites»[26] вышла в 1930 году. Наиболее известный из его трудов, «La vie des abeilles»[27], вдохновенно и строго исследует обиход существ, прославленных Вергилием и Шекспиром.

Морис Метерлинк родился в 1867 году в Генте и умер в 1949 году в Ницце. В 1911-м ему была присуждена Нобелевская премия.

Дино Буццати

«Татарская пустыня»

Перевод Б. Дубина

Можно знать древних и классических авторов, можно знать писателей прошлого столетия и начала нашего уже кончающегося века. Куда трудней знать писателей современных. Число их велико, и время еще не составило свою антологию. Тем не менее и сегодня есть имена, которые читатели будущих поколений не согласятся вычеркнуть из памяти. Среди них, не исключаю, имя Дино Буццати.

Буццати родился в 1906 году в старинном городе Беллуно, неподалеку от Венето и почти на границе с Австрией. Он был репортером, а потом посвятил себя фантастической литературе. Его первая книга, «Barnabo delle Montagne»[28], вышла в 1933 году, последняя, «I miracoli di Val Morel»[29], появилась в 1972-м, когда он и умер. Его многочисленные, нередко аллегорические вещи проникнуты печалью и магией. О воздействии Эдгара По и готического романа он говорил сам. Другие упоминали Кафку. Почему бы, без малейшего ущерба для Буццати, не признать влияние обоих этих прославленных учителей?

Эта, вероятно, главная книга автора, легшая в основу удачного фильма Валерио Дзурлини, построена на методе бесконечной отсрочки, который любили элеаты и Кафка. Атмосфера в прозе Кафки самая серая и обыденная, она отдает бюрократией и скукой. У Буццати все иначе. Здесь тоже во всем чувствуется предвосхищение, но это предвосхищение гигантской битвы, пугающей и долгожданной. На своих страницах Дино Буццати возвращает роман к его древнему истоку – эпосу. Пустыня здесь – и реальность, и символ. Она безгранична, и герой ожидает полчищ, бесчисленных, как песок.

Генрик Ибсен

«Пер Гюнт. Гедда Габлер»

Перевод Б. Дубина

Самый знаменитый из евангелистов Ибсена, Джордж Бернард Шоу, в «Квинтэссенции ибсенизма» заявил, что требовать от автора объяснений его пьесы – полный абсурд, поскольку служить таким объяснением, вероятно, должна была сама пьеса. Сюжет вещи придумывается раньше, чем осознается ее мораль. В случае с Ибсеном выдумки для нас теперь куда важнее идей. Однако в пору, когда его пьесы ставились, дело обстояло иначе. Благодаря Ибсену, идея о праве женщины на собственную жизнь стала сегодня расхожей. В 1879 году она была скандальной. В Лондоне пришлось присочинить «Кукольному дому» новый финал, где раскаявшаяся Нора Хелмер возвращается к семье и домашнему очагу. В Париже пришлось придумать ей любовника, иначе публика не понимала происходящего на сцене.

Я намеренно отобрал для этого тома две пьесы, в которых воображение и фантастика играют не меньшую роль, чем реализм.

Первая, «Пер Гюнт», – по-моему, лучшая вещь автора и одна из лучших пьес в мировой литературе. В ней фантастично все, кроме убежденности, что это сон. Пер Гюнт – абсолютно безответственный и абсолютно обворожительный негодяй. Он одержим иллюзией собственной исключительности. Разбитый и осмеянный, он мечтает о высочайшем титуле Властелина над Самим Собой; в каирском сумасшедшем доме помешанные провозглашают его, затоптанного в прах, своим царем. «Пер Гюнт» – смесь кошмара и волшебной сказки. Мы воспринимаем невероятные перипетии и переменчивую географию, развернутую на его страницах, с благодарным ужасом. Высказывалось предположение, что поразительная финальная сцена происходит уже после смерти героя, в загробном мире.

Техническое мастерство «Гедды Габлер» (1890) может навести на мысль, будто вся эта трагедия – не более чем прием и написана ради внушения тех или иных чувств, а не в развитие характера главной героини. На самом деле, Гедда Габлер – фигура загадочная. Одни видят в ней истеричку, другие – всего лишь светскую даму, третьи – маленькую хищницу. Я бы сказал, что она загадочна именно потому, что реальна, – реальна настолько же, насколько всякий из нас реален для других и себя самого, насколько Генрик Ибсен был реален для Генрика Ибсена. Кстати, добавлю, что пистолеты, завещанные генералом Габлером своей дочери, движут сюжетом пьесы ровно так же, как ее персонажи.

Постоянная тема Ибсена – разлад между реальностью и романтическими иллюзиями. Джордж Бернард Шоу, апологет Ибсена, и Макс Нордау, его ниспровергатель, сравнивали драматурга с Сервантесом.

Генрик Ибсен – наш предшественник и современник. Без его великой тени невозможно представить себе весь позднейший театр.

Жозе Мария Эса ди Кейрош

«Мандарин»

Перевод Б. Дубина

На исходе девятнадцатого столетия Груссак имел полное право написать, что в Латинской Америке знаменитый человек вовсе не становится известным. Этот приговор, с разницей в несколько лет, справедлив и для Португалии. Знаменитый в своей маленькой и прославленной стране, Жозе Мария Эса ди Кейрош (1845–1900) умер почти неизвестным остальной Европе. Теперь запоздалая международная критика причисляет его к лучшим рассказчикам и романистам эпохи.

Эса ди Кейрош был разорившимся аристократом, иначе говоря – воплощенной меланхолией. Он учился на юридическом факультете Коимбрского университета, а окончив курс, занял самую обыкновенную должность в самой обыкновенной глуши. В 1869 году вместе со своим другом графом де Резенде присутствовал на церемонии открытия Суэцкого канала. Из Египта он проследовал в Палестину; воспоминания об этом путешествии легли на страницы, которые читает и перечитывает не одно поколение. Тремя годами позже началась его дипломатическая карьера. Он служил консулом в Гаване, Ньюкасле, Бристоле, Китае и Париже. Его пожизненной любовью была французская литература. Он исповедовал эстетику «Парнаса», а в своих разноликих романах был близок к Флоберу. В «Кузене Базилиу» видна осеняющая тень «Госпожи Бовари», однако Эмиль Золя ставит португальский роман выше его бесспорного прообраза, заключая свой вердикт словами: «Говорю это как ученик Флобера».

Каждая речь, с которой Эса ди Кейрош выступал публично, была выверена и отточена, каждая сцена в его обширном и многообразном наследии тщательно продумана. Автор считал себя реалистом, но его реализм не исключает химер, сардонической усмешки, горечи и сожаления. Вслед за родной Португалией, которую с нежностью и иронией любил, Эса ди Кейрош открыл и воссоздал Восток. Его «Мандарин» (1880) – фантастическая история. Один из героев – злой дух; другой из своего грязного лиссабонского пансиона колдовским способом убивает мандарина, запускающего змеев на террасе, которая находится в самом центре Поднебесной Империи. Ум читателя с удовольствием обживает этот невероятный сюжет.

В последний год девятнадцатого столетия в Париже скончались два замечательных человека, Эса ди Кейрош и Оскар Уайльд. Насколько мне известно, они не были знакомы, но, по-моему, великолепно поняли бы друг друга.

Леопольдо Лугонес

«Империя иезуитов»

Перевод Б. Дубина

Можно сказать, что главным событием в жизни Алонсо Кихано были прочитанные книги, которые привели его к небывалому решению стать Дон Кихотом. Так и Лугонес: он переживал каждую книжную находку с той же остротой чувств, что встречу с морем или женщиной. За любой из его книг стоит родственная тень. За «Сумерками сада», чье заглавие – уже стихи, различаешь тень Альбера Самена, за «Чуждыми силами» – тень Эдгара Аллана По, за «Календарем души» – Жюля Лафорга. При всем том написать эти книги, такие разные по истокам, мог лишь один человек: Лугонес. Придать непокорному испанскому языку символистскую музыку – немалая заслуга. Всегдашними спутниками Лугонеса были Гомер, Данте, Гюго и Уитмен.

«Рубен Дарио со товарищи» (как выражался Лугонес) толкнули испаноязычную словесность на неизведанные пути: с них начался так называемый модернизм. Это крупное литературное движение обновило темы, словарь, чувства и метрику испанского стиха. Родившись по сю сторону океана, модернизм переплеснулся затем в Испанию, где вдохновил, вероятно, наиболее значительных тогдашних поэтов: Хуана Рамона Хименеса и братьев Мачадо.

Человек бесхитростных убеждений и страстей, Лугонес стремился к усложненному стилю, блестяще развитому потом Лопесом Веларде и Мартинесом Эстрадой. Избыточность этого стиля не всегда соответствовала избранным темам. Так в «Пайядоре» (1915), положившем начало культу «Мартина Фьерро», чувствуешь явную диспропорцию между безлюдной равниной, которую образованные люди из города зовут «пампой», и запутанными словесными периодами; другое дело – «Империя иезуитов». В 1903 году аргентинское правительство поручило Лугонесу составить этот труд, теперь лежащий перед читателем отдельной книгой. На ее страницах царит естественная гармония между пышностью прозы и описываемых в ней краев.

Забавно сравнить этот «исторический очерк» Лугонеса с аналогичным трудом Груссака об отце Хосе Геваре и его «Истории Парагвая». Лугонес переносит в свою книгу все легенды о чудесах, которыми кишели записки иезуитов; Груссак между делом намекает, что возможным источником этого многочудесия был известный рескрипт о канонизации, формулировавший ее условия буквально следующими словами: «Добродетели без чудес не в счет».

Леопольдо Лугонес родился в провинции Кордова в 1874 году и покончил с собой в 1938-м на одном из островков возле Тигре.

Андре Жид

«Фальшивомонетчики»

Перевод Б. Дубина

Сомневавшийся в стольких вещах на свете, Андре Жид, кажется, ни разу не усомнился в одной неистребимой иллюзии – свободе воли. Он верил, будто человек может управлять своими поступками, и отдал исследованию и обновлению морали не меньше сил, чем трудам и радостям литературы. Жид родился в Париже в 1869 году, при Второй империи. Получил протестантское воспитание, первой книгой, прочитанной им со страстью, было Четвероевангелие. Застенчивый и немногословный, он посещал вторники у Малларме, где мог беседовать с Пьером Луисом, Полем Валери, Клоделем и Уайльдом. В первой книге, «Les cahiers d’André Walter»[30] (1891), он еще пользовался узорчатым слогом символистов. Томик принадлежит не столько автору, сколько его эпохе. Потом и до конца он уже следовал добрым традициям прозрачной прозы. После важнейшего для него пребывания в Алжире Жид опубликовал в 1897 году книгу «Les nourritures terrestres»[31], где превозносил плотские желания, не стремясь, впрочем, полностью их удовлетворить. В позднейших книгах, перечислять которые было бы слишком долго, он исповедовал чувственные удовольствия, независимость от любых моральных предписаний, переменчивую «свободу» и незаинтересованное действие из чистой прихоти. Почему не раз обвинялся в совращении юношества.

Его любовью была английская литература; Виктору Гюго он предпочитал Джона Китса. Он сознавался, что слушает негромкий голос Китса с большим чувством, чем ораторский и пророческий тон Гюго. В 1919 году он стал одним из троих основателей «Нувель ревю франсэз», лучшего литературного журнала в нашем столетии.

Андре Мальро написал, что Жид – самый важный из наших современников. Жид, как и Гёте, – не в какой-то одной из своих книг, а в их совокупности и различии.

Самый знаменитый среди романов Андре Жида – «Les faux monnayeuers»[32], занимательная и восхитительная повесть, включающая в себя анализ повествовательного жанра. «Journal»[33] отражает разные этапы его стиля. В 1947 году, за год до смерти, ему была единодушно присуждена Нобелевская премия.

Герберт Джордж Уэллс

«Машина времени. Человек-невидимка»

Перевод К. Корконосенко

В отличие от книг Бекфорда и Эдгара По, истории, включенные в сборник, – это кошмары, намеренно избегающие фантастического стиля. Они пришли к автору в последние годы XIX и в начале XX века. Уэллс как-то заметил, что нынешнее время, наше время, не доверяет магии и талисманам, риторической помпезности и высокопарности. Уже тогда, как и сейчас, воображение примирялось с чудесным, если только чудеса имели научную, а не сверхъестественную природу. В каждом из текстов Уэллса явлено одно-единственное чудо; окружающие его обстоятельства донельзя будничны и серы. Обратимся к «Человеку-невидимке» (1897). Чтобы сделать Гигеса невидимым, греки прибегли к помощи бронзового кольца, найденного в бронзовом коне; Уэллс – для большего правдоподобия – представляет нам альбиноса, который погружает себя в особую жидкость, а потом вынужден ходить голым и босым, потому что одежда и обувь, в отличие от него самого, невидимостью не обладают. В творчестве Уэллса глубинный смысл важен не меньше, чем сюжет. Его человек-невидимка – символ нашего одиночества, символ, которому уготована долгая судьба. Уэллс утверждал, что изобретения Жюля Верна – это всего лишь пророчества, а его собственные идеи никогда не будут воплощены. Оба они полагали, что человек никогда не побывает на Луне; наш век, должным образом изумившись, наблюдал за этим деянием.

То обстоятельство, что Уэллс был гением, поражает не меньше, чем то, что все им написанное проникнуто скромностью – в сочетании с иронией.

Уэллс родился в 1866 году, неподалеку от Лондона. Он был незнатного происхождения, испытал и лишения, и нужду. Он был республиканец и социалист. В последние десятилетия жизни он перешел от записи сновидений к трудолюбивому составлению толстых книг, которые должны были помочь людям стать гражданами мира. В 1922 году он публикует «Историю мира». Лучшая биография Уэллса представлена в двух томах его «Опыта автобиографии» (1934). Он умер в 1946 году. Романы Уэллса были первыми книгами, которые я прочитал; может быть, они станут и последними.

Роберт Грейвс

«Греческие мифы»

Перевод Б. Дубина

Замечательный во всех своих разноликих проявлениях поэта, исследователя поэзии, восприимчивого и просвещенного гуманитария, романиста, рассказчика, мифолога, Роберт Грейвс – один из самых оригинальных писателей нашего века. Он родился в Лондоне в 1895 году. Среди его предков был немецкий историк Леопольд фон Ранке, чью всеохватывающую любознательность он, вероятно, унаследовал. Ребенком он получил в усадебном парке благословение Суинберна, получившего благословение Лэндора, получившего благословение доктора Сэмюэла Джонсона. В годы Первой мировой войны Грейвс сражался в рядах знаменитого полка королевских уэльских стрелков. Данный период его биографии отражен в книге «Goodbye to All That» («Прощание со всем этим»), вышедшей в 1929 году. Он одним из первых увидел в написанном Джерардом Мэнли Хопкинсом уникальную ценность, но не соблазнился ни его метрикой, ни аллитерационным стихом. Грейвс никогда не старался быть современным и считал, что поэт должен писать сам за себя, а не за целую эпоху. Он наделял сакральными чертами каждого занятого искусством, которое было для него единым и вечным. Не верил в литературные школы и манифесты. В «The Common Asphodel»[34] (1949) покусился на авторитет Вергилия, Суинберна, Киплинга, Элиота и – что уже гораздо понятней – Эзры Паунда. Его главная книга «The White Goddess»[35] (1946), претендующая на роль первой грамматики поэтического языка, на самом деле – великолепный миф, то ли отысканный Грейвсом, то ли Грейвсом придуманный. Белая богиня его мифа – это Луна; по Грейвсу, западная поэзия представляет собой лишь разветвления и вариации этого сложного лунного мифа, ныне восстановленного им в целостности. Он хотел вернуть поэзию к ее магическим истокам.

Сейчас, когда я пишу это предисловие, Роберт Грейвс, окруженный любовью близких и почти свободный от своего как бы уже забытого смертью тела, угасает на Мальорке в спокойном упоении жизнью, близком к счастью.

Для всех эллинистов, включая Грималя, мифы, которыми они занимаются, – попросту музейные экспонаты либо забавные старые сказки. Грейвс исследует их в хронологии, ища за различием форм постепенное видоизменение живых истин, которых не стерло христианство. Это не словарь, это книга, охватывающая века и соединяющая в себе воображение и природу.

Федор Достоевский

«Бесы»

Перевод Б. Дубина

Как первая встреча с любовью, как первая встреча с морем, первая встреча с Достоевским – памятная дата в жизни каждого. Обычно она относится к юношеским годам: зрелость ищет и находит авторов более уравновешенных. В 1915 году, в Женеве, я с жадностью проглотил «Преступление и наказание» в легко читаемом переводе Констанс Гарнетт. Роман, в центре которого – преступник и проститутка, навел на меня не меньший ужас, чем обступавшая со всех сторон война. Сын военного хирурга, погибшего от руки убийц, Достоевский (1821–1881) знал в своей жизни бедность, болезнь, тюрьму, ссылку, безоглядную преданность литературе, путешествия, страсть к азартным играм и, в самом конце, славу. Исповедовал культ Бальзака. Как члена тайного общества его приговорили к повешению. На эшафоте, где уже нашли смерть его товарищи, ему был изменен приговор, и Достоевский провел на каторжных работах в Сибири четыре года, о которых не забывал потом никогда.

Он изучал и пересказывал утопии Фурье, Оуэна и Сен-Симона. Был социалистом и разделял идеи панславизма. Достоевский представлялся мне своего рода неисчерпаемым божеством, способным понять и простить все живое. Странно, что порой он опускался до обычной политики, чье дело – лишать прав и клеймить позором.

Взяться за книгу Достоевского – значит очутиться в огромном неизвестном городе или в гуще битвы. «Преступление и наказание» открыло мне совершенно неведомый мир. Но когда я начал читать «Бесов», произошло что-то странное. Я почувствовал, что вернулся на родину. Степь в этом романе была вроде нашей пампы, только увеличенной в размерах. Варвара Петровна и Степан Трофимович ничем, кроме непроизносимых имен, не отличались от двух безалаберных аргентинских стариков. Книга начиналась так оживленно, как будто рассказчик не знал о ее трагическом конце.

Во вступительной статье к антологии русской литературы Владимир Набоков пишет, что не нашел у Достоевского ни одной страницы, которую мог бы отобрать. Это только значит, что о Достоевском следует судить не по отдельным страницам, а по совокупности страниц, составляющих книгу.

Эдвард Каснер и Джеймс Ньюмен

«Математика и воображение»

Перевод Б. Дубина

Будь человек бессмертен и приговорен к вечному заключению в безвыходной темнице, он даже там сумел бы постигнуть всю алгебру и геометрию, начиная со счета на пальцах и кончая бесподобным учением о множествах, а то и больше. Примером здесь может служить Паскаль, в двенадцатилетнем возрасте самостоятельно решивший тридцать теорем Евклида. Математика – наука не эмпирическая. Мы интуитивно знаем, что три плюс четыре равно семи, и не нуждаемся в доказательствах этого с помощью молотков, шахмат или шашек. Гораций, пытаясь изобразить невозможное, говорил о черных лебедях; сумрачные стаи лебедей бороздили в это время заводи Австралии. Гораций об этом не догадывался; но узнай он об их существовании, и он тут же понял бы, что, сложив трех этих мрачнецов с четырьмя, в итоге все равно получит семь. Расселл писал, что вся обширная математика есть лишь обширная тавтология и слова «три плюс четыре» – это просто еще один способ сказать «семь». Так оно или нет, воображение и математика не противостоят друг другу; они взаимодополнительны, словно скважина и ключ. Как и музыка, математика вполне может обойтись без внешнего мира, чьи пространства в себя включает и чьи тайные законы исследует.

Даже самая малая линия состоит из бесконечного множества точек; даже самая малая плоскость – из бесконечного множества линий; объем – из бесконечного множества плоскостей. Геометрия четырехмерного пространства изучает свойства гиперобъемов. Гиперсфера состоит из бесконечного множества сфер; гиперкуб – из бесконечного множества кубов. Мы не знаем, существуют ли они, но познаём их законы.

Еще чудеснее то, что мое предисловие тоже составляет часть этой книги. Приглашаю читателей ее перелистать и полюбоваться необыкновенными иллюстрациями. Среди них немало неожиданностей. Например, топологические острова из главы восьмой; например, лента Мёбиуса, которую всякий может смастерить с помощью ножниц и листа бумаги и которая представляет собой невероятную одностороннюю поверхность.

Юджин О’Нил

«Великий бог Браун. Странная интерлюдия. Траур – участь Электры»

Перевод Б. Дубина

Две разные – или две на первый взгляд разные – судьбы переплелись в жизни Юджина О’Нила, начавшейся в 1888 году и закончившейся в 1953-м.

Одна – судьба авантюриста и моряка. Он был театральным актером, прежде чем взялся писать для театра, принявшись за литературное ремесло, которое принесло ему впоследствии много радости, а может быть, и горя. Искал золото в Гондурасе, как Сэмюэл Клеменс (Марк Твен) – в Калифорнии. Случай или рок (что, по сути, одно и то же) забросил его в Буэнос-Айрес; в одной из пьес он не без некоторой ностальгии вспоминает «проспект Колумба и шнырявших по нему полицейских», кварталы Бахо, где моряки находили недорогую любовь и короткое счастье выпивки. Он плавал в Южную Африку и в Великобританию. В 1927 году вместе с Робертом Эдмондом Джонсом он открыл на юге Манхэттена свой Вилледж-театр.

Но нам важны не суровые обстоятельства его биографии, а то, что он сумел сделать, опираясь на них и свое не знавшее усталости воображение. Юджин О’Нил – один из самых непредсказуемых авторов. Как Август Стриндберг, он шел от натурализма к символике и фантастике. И был убежден, что лучшее средство внести в театр новое или сделать новым сам театр – это традиция; надо только не рабски копировать ее, а развивать и обогащать. Он перевел на современное наречие, несколько изменив имена действующих лиц, древние истории греков, приспособленные для сцены уже Софоклом. Перенес на подмостки «Балладу о старом моряке» Кольриджа. В «Странной интерлюдии» (1928) мы сначала слышим то, что говорят персонажи, а потом – несколько измененными голосами – то, о чем они втайне думают. О’Нила всегда притягивали маски, и он использовал их совсем иначе, чем это делали греки или театр Но. В «Великом боге Брауне» (1926) вдова главного героя, солидного американского предпринимателя, утешается и любуется оставленной им маской, забывая умершего мужа. В трилогии «Траур – участь Электры» (1931) лица актеров и фасад особняка Мэннонов напоминают застывшие маски. Аллегорический смысл этих символов отступает перед их внушительностью.

«В О’Ниле нет ничего нового, кроме его новшеств», – написал Бернард Шоу. Удачные остроты редко бывают верными. Юджин О’Нил обновил и продолжает обновлять мировой театр.

Аривара Нарихира

«Исэ-моногатари»

Перевод Б. Дубина

Япония, подобно Франции, – страна, среди прочего, литературная, страна, жители которой владеют словом и исповедуют любовь к слову. Свидетельством тому – эти рассказы, относящиеся к десятому веку нашей эры. Перед нами – один из древнейших образцов японской прозы, и центральная его тема – лирическая поэзия. История Японии была эпической, но, в отличие от других стран, главный предмет ее поэзии – вовсе не меч. С самого начала сквозной темой здесь была природа, краски сменяющихся дней и времен года, радости и горести любви. В эту книгу входят около двух сотен коротких стихотворений вместе с подлинными или мнимыми историями их создания. Герой книги – принц Аривара Нарихира, кое-где называемый по имени. Като в своей «Истории японской литературы» (1979) сравнивает его с Дон Жуаном. Несмотря на неисчислимые любовные подвиги, пересказанные на этих страницах, сравнение грешит неточностью. Дон Жуан – отдавшийся разврату католик, который соблазняет многих женщин и дерзко нарушает закон, предписанный, как ему известно, Богом. Нарихира – гедонист в безгрешном мире язычества, еще не потрясенном учением о Дао и требованием неукоснительно следовать восьмеричным путем Будды. По ту они или по эту сторону добра и зла, но раскрытые перед читателем классические страницы японской словесности не ведают ни морали, ни аморальности.

По мнению уже упоминавшегося доктора Като, эта книга предвещает знаменитую «Повесть о Гэндзи».

Подобно критянам, обитатели Исэ пользуются славой лжецов. Заглавие тома подразумевает, что входящие в него истории – выдумка. Вполне вероятно, что безымянный автор написал многие из приведенных стихов сам, а потом попросту присочинил объясняющие их драматические обстоятельства.

Герман Мелвилл

«Бенито Серено. Билли Бадд. Писец Бартлби»

Перевод Б. Дубина

Есть писатели, совершенно не похожие на свою известную читателям судьбу. Не таков Герман Мелвилл, на себе переживший испытания и разлуки, послужившие позднее материалом для его символических притч. Он родился в 1819 году в Нью-Йорке. Один из сыновей в многодетной и обедневшей семье суровых кальвинистов, он в тринадцать лет потерял отца. В девятнадцать отправился в первое длительное плавание – матросом до Ливерпуля. В 1841 году нанялся на китобойное судно, поднявшее якорь в Нантакете. Капитан оказался сущим зверем; Мелвилл бежал и доплыл до одного из тихоокеанских островов. Пришельца приютили каннибалы-островитяне. Прошло сто дней и сто ночей, прежде чем его взяло на борт австралийское судно. Мелвилл поднял там матросский бунт. К 1845 году он добрался до Нью-Йорка.

На следующий год вышла его первая книга, «Тайпи». В 1851-м появился роман «Моби Дик», прошедший незамеченным. Критика открыла его лишь в двадцатые годы нашего века. Теперь он снискал всемирную славу; белый кит и капитан Ахав заняли место в той разноголосой мифологии, которую называют памятью человечества. В романе немало счастливых и загадочных находок: «Проповедник, пав на колени, молился с таким жаром, что, казалось, он стоит и молится среди бушующих волн». О том, что белизна может пугать, догадывался уже Эдгар По. Кроме него, по страницам этого тома бродят тени Карлейля и Шекспира.

Мелвилл, как и Кольридж, часто впадал в отчаяние. Не случайно в его «Моби Дике» царит кошмар.

Любовь к Библии внушила Мелвиллу мысль о его последнем путешествии. В 1855 году он объехал Египет и Палестину.

Его другом был Натаниэль Готорн. Почти забытый, Мелвилл скончался в Нью-Йорке в 1891 году.

Опубликованный в 1856 году «Бартлби» предвещает Кафку. Его обезоруживающий протагонист – загадочный человек, который упорно отказывается от поступков. Автор обходится без объяснений, но наше воображение тут же и с большим сочувствием принимает героя. На самом деле в повести два действующих лица: непреклонный Бартлби и рассказчик, мирящийся с этой непреклонностью и в конце концов привязывающийся к герою.

«Билли Бадда» можно назвать повестью о конфликте между справедливостью и законом. Но этот сюжет отступает перед характером заглавного героя, который убивает человека и до конца не может понять, за что его судят и приговаривают к смерти.

О «Бенито Серено» по-прежнему идут споры. Одни считают его лучшей вещью Мелвилла и одной из лучших вещей в мировой литературе. Другие видят в нем неудачу или даже серию неудач. Иные же убеждены, что Мелвилл оставил нам заведомо непостижимый текст как верный символ непостижимости всего нашего мира.

Джованни Папини

«Трагическая повседневность. Слепой поводырь. Слова и кровь»

Перевод Б. Дубина

Если есть в нашем столетии пара египтянину Протею, то это Джованни Папини, в иных случаях подписывавшийся именем Джан Фалько, историк литературы и поэт, прагматист и романтик, атеист, а впоследствии – богослов. Лицо Папини нам неизвестно: слишком многочисленны были его маски. Но, может быть, говорить здесь о масках несправедливо. На протяжении своей долгой жизни Папини удавалось с одинаковой искренностью поддерживать абсолютно противоположные идеи. (В наших краях такова была судьба Лугонеса.) Случается, стиль не позволяет автору понизить голос. Как полемист Папини был обязан говорить громко и страстно. Он ниспровергал и «Декамерона», и «Гамлета».

Папини родился во Флоренции в 1881 году. Если верить биографам, он был скромного происхождения, но родиться флорентийцем значит уже унаследовать, помимо сомнительных генеалогических древес, замечательную многовековую традицию. Он был читатель-гедонист, движимый радостью чтения, а не понукаемый завтрашним экзаменом. Первым предметом его интереса стала философия. Он перевел и откомментировал книги Бергсона, Шопенгауэра, Беркли. Шопенгауэр говорит о сновиденной сущности жизни; по Беркли, всемирная история – это долгий сон Бога, который ее бесконечно творит и воспринимает. Подобные воззрения не были для Папини простой абстракцией. Их лучами освещены рассказы, составившие эту книгу. Все они относятся к началу века.

В 1912 году он опубликовал свои «Сумерки богов», заглавие которых – вариант «Сумерек идолов» Ницше, заглавие которых – вариант «Сумерек богов» из первой песни «Старшей Эдды». От идеализма Папини перешел к прагматизму, который соединял психологию с магией и мало чем напоминал Уильяма Джеймса. Спустя несколько лет он счел своим долгом подыскать оправдание фашизму. Грустная автобиография Папини под названием «Конченый» появилась в 1913 году. Его наиболее известные книги – «Жизнь Христа», «Гог и Магог», «Вечно живой Данте», «Дьявол» – писались как шедевры, жанр, требующий от автора известного простодушия.

В 1921 году он с некоторым шумом обратился в католицизм. Умер Папини во Флоренции в 1956 году.

Мне было десять, когда я в скверном испанском переводе прочел «Трагическую повседневность» и «Слепого поводыря». Потом их стерли другие книги. Сам того не подозревая, я работал тогда на будущее. Может быть, забвение есть лишь скрытая форма памяти. В 1969 году я сочинил в Кембридже фантастический рассказ «Другой». Сегодня я с изумлением и признательностью убедился, что мой рассказ повторяет сюжет «Двух лиц в пруду» – истории, которая включена в эту книгу.

Артур Мейчен

«Три самозванца»

Перевод Б. Дубина

В начале того, что один голландский историк туманно именует Новым временем, всю Европу обошло заглавие книги «De tribus impostoribus»[36], героями которой выступали Моисей, Христос и Магомет и которую встревоженные власти мечтали найти и уничтожить. Этого не случилось по той простой причине, что подобной книги не существовало в природе. Книга-химера оказала заметное влияние на многих, хотя единственным ее достоинством был заголовок и то, что этот заголовок подразумевал, а вовсе не отсутствующие страницы.

По ее подобию книга, лежащая сейчас перед читателем, тоже называется «Три самозванца». Опираясь на Стивенсона, Артур Мейчен написал ее в непринужденной манере, вполне достойной прославленного мастера. События развиваются в том Лондоне чудесных и чудовищных возможностей, который открыт Стивенсоном в «New Arabian Nights»[37], а позже исследован Честертоном в хрониках отца Брауна. Знание того, что рассказы всех трех героев – выдумка, нисколько не уменьшает настоящего ужаса, которым дышат страницы книги. В конце концов, всякая литература – выдумка; важно чувствовать, что воспринимаешь этот сон взаправду. В других вещах – «The House of Souls», «The Shining Pyramid», «Things Near and Far»[38] – догадываешься, что автор не верит собственным рассказам; про страницы меланхолического «Hill of Dreams»[39], ожидающие читателя ниже, такого не скажешь. Почти на каждой из них, как в некоторых других текстах и в «Дон Кихоте», есть сны во сне, погружающие в игру зеркал. Иногда попадаешь в полный хаос; распад сознания оборачивается распадом плоти. Мейчен придумывает легенду об Ангелах из Монса, в самый тяжелый период Первой мировой войны спасших британские войска. Теперь эта легенда – часть народных поверий и ходит по устам простых людей, которые и знать не знают о ее создателе. Оказаться долговечней своего земного имени – думаю, ему бы это понравилось.

Он перевел с французского двенадцать томов не во всем достоверных и отнюдь не всегда распутных «Мемуаров» венецианца Казановы.

Артур Мейчен (1863–1947) родился в горах Уэльса, колыбели «Matière de Bretagne»[40], чьи сны разошлись по всей земле.

В литературах мира немало кратких, почти потайных шедевров. «Три самзванца» – из их числа.

Фрай Луис де Леон

«Песнь песней. Переложение книги Иова»

Перевод Б. Дубина

Слово «Библия» – по-гречески это множественное число – означает «книги». Это и вправду библиотека основополагающих книг еврейского народа, составленная без особого хронологического порядка и приписанная Духу, Руах. Она включает в себя космогонию, историю, поэзию, притчи, размышления и пророческое неистовство. Разные авторы относятся к разным эпохам и обитают в разных местах. Для благочестивого читателя все они – лишь писцы на службе Духа, которым проникнуто здесь каждое слово, а если верить каббалистам, то и каждая буква, ее числовое значение и все ее сочетания, как возможные, так и предопределенные. Самый поразительный из этих текстов – «Книга Иова».

Фрауд в 1853 году предсказывал, что в положенный срок эту книгу назовут вершиной всего написанного человеком. Ее тема, вечная тема – несчастья праведника. Иов посреди гноища жалуется и клянет свою судьбу, а друзья пытаются его утешить. Мы ждем доводов, но доводы, дорогие разуму греков, совершенно чужды еврейской душе, и книга ограничивается великолепными метафорами. Спор высок и неукротим. В заключительных главах раздается глас Бога, говорящего из бури и предающего проклятию как тех, кто его винил, так и тех, кто оправдывал. Он говорит, что непостижим, и, пользуясь косвенными средствами, уподобляет себя самым диковинным существам: слону (Бегемоту, чье имя, как и в случае с Библией, отсылает ко множественному числу и означает животных, до того он огромен) и киту, или Левиафану. Макс Брод разобрал этот пассаж в «Иудаизме и христианстве». В основе мира – загадка.

Точное время написания этой книги неизвестно. Герберт Уэллс видел в ней великий отклик еврейства на платоновские диалоги.

Ниже публикуется дословный перевод Фрая Луиса, его толкование каждого стиха и переложение книги рифмованным восьмисложником в тогдашней итальянской манере. По большей части проза Луиса де Леона отличается образцовой чистотой; еврейскому оригиналу он придает могучую музыку: «При гласе трубы он восклицает „гу-гу“ и уже издали чует битву, крики военачальников и рев солдат».

В настоящий том включена также «Песнь песней», или, как переводит Фрай Луис, «Песнь всех песней». Он считает ее пастушеской эклогой и придает ей аллегорический смысл. Жених здесь – пророческий образ Христа, невеста – Церкви. Земная любовь – эмблема Любви небесной. Думаю, не стоит напоминать, что самые пылкие страницы испанской словесности – а они принадлежат Сан-Хуану де ла Крусу – берут свое начало в этой книге.

Джозеф Конрад

«Сердце тьмы. Конец рабства»

Перевод Б. Дубина

Вдохновленная божественной мощью, высшей мудростью и, как ни странно, первой любовью, самая известная среди литературных преисподних – я говорю про дантовский ад – это карательное учреждение в виде поставленной на острие пирамиды, одушевленной тенями итальянских героев и бессмертным одиннадцатисложным стихом. Куда страшней преисподняя из «Heart of Darkness»[41], африканская река, к верховьям которой между тянущихся по берегам развалин и непроходимых чащ поднимается капитан Марлоу и в которой можно угадать перевернутую проекцию отвратительного Курца – цели всего пути. В 1889 году Теодор Юзеф Конрад Коженёвский поднялся по реке Конго до водопада Стенли; в 1902-м уже знаменитый Джозеф Конрад опубликовал в Лондоне «Heart of Darkness»[42], может быть, самую захватывающую повесть из всех когда-либо созданных воображением человека. Этой повестью и открывается наш том.

Далее следует не менее драматичная история «The End of the Tether»[43]. Ключ к ней – событие, которое я не стану раскрывать и о котором читателю предстоит шаг за шагом догадываться. Намеки на него есть уже на первых страницах.

Г. Л. Менкен, обычно не щедрый на похвалы, называет «The End of the Tether» одним из самых поразительных рассказов – как коротких, так и длинных, как новых, так и старых – во всей англоязычной словесности. Он сравнивает две повести, составившие нашу книгу, с музыкальными композициями Баха.

По свидетельству Уэллса, устный английский Конрада был довольно топорным. Но на письме – а это для нас и важно – его язык великолепен и отличается тонким мастерством.

Сын польского повстанца, Конрад родился в ссылке, на Украине, в 1857 году. Умер он в графстве Кент в 1924-м.

Эдуард Гиббон

«Страницы истории и автобиографии»

Перевод Б. Дубина

Эдуард Гиббон появился на свет в окрестностях Лондона 27 апреля 1737 года и принадлежал к старинному, но не особенно знатному роду: среди его предков был некий Марморарий – придворный зодчий XIV века. Мать, Джудит Портен, по-видимому, бросила его на произвол судьбы с первых же лет чреватой опасностями жизни. Вряд ли он выкарабкался бы из многочисленных и неотступных болезней без преданной незамужней тетки, Кэтрин Портен. Позже наш герой назовет ее истинной матерью своего ума и здоровья; тетка научила его читать в возрасте настолько раннем, что годы учения забылись и он, казалось, так и родился с книгой в руках. К семи годам, ценой нескольких слез и изрядного количества крови, он в общих чертах усвоил латинский синтаксис. Любимым чтением стали Эзоповы басни, эпопеи Гомера в величавом переводе Александра Поупа и «Тысяча и одна ночь», только что открытые Галланом воображению европейцев. Вскоре к восточным чудесам прибавились классические – прочитанные в оригинале «Метаморфозы» Овидия.

В четырнадцать он впервые услышал зов истории: дополнительный том римской истории Эчарда раскрыл перед ним все глубины падения империи после смерти Константина. «Мыслями я был на переправе готов через Дунай, когда звавший к обеду колокол некстати отрывал меня от пиршеств духа». Вслед за Римом Гиббона околдовал Восток, он с головой ушел в биографию Магомета, ныряя во французские и латинские переводы арабских источников. От истории по закону естественного притяжения перенесся к географии и хронологии, пытаясь в свои пятнадцать лет примирить системы Скалигера и Петавия, Маршема и Ньютона. В это время он поступил в Кембриджский университет. Позже напишет: «Не могу принять на себя даже мысленный долг, дабы измерить и возместить тогдашние справедливые или великодушные расходы». О древности Кембриджа он замечает: «Может быть, я и взялся бы за беспристрастное исследование легендарного или истинного возраста двух наших братских университетов, но, боюсь, вызвал бы среди их до фанатизма преданных питомцев ожесточенные и непримиримые споры. Ограничусь признанием, что оба почтенных учреждения достаточно стары, чтобы стать мишенью для обвинений и упреков в дряхлости. Преподаватели, – добавляет он, – полностью освободили свой ум от трудов чтения, мысли или письма». Не найдя отклика (посещение занятий не было обязательным), юный Гиббон на свой страх и риск пустился в богословские штудии. Чтение Боссюэ обратило его к католичеству; он уверовал или, как пишет сам, уверовал, будто верит, что тело Христово воистину содержится в причастии. Один иезуит крестил его по римскому обряду. Позже Гиббон отправил своему духовному отцу длинное полемическое письмо, «написанное с торжеством, достоинством и наслаждением мученика». Быть студентом Оксфорда и исповедовать католичество – вещи несовместимые. Юный и пылкий вероотступник был предан университетскими властями изгнанию и отправлен отцом в Лозанну, тогдашний оплот кальвинизма. Он поселился у протестантского пастора, господина Павийяра, который за два года бесед наставил юношу на путь истинный. Гиббон провел в Швейцарии пять лет, оставившие по себе привычку к французскому языку и литературе. На эти годы падает единственный романтический эпизод в биографии нашего героя: он влюбляется в мадемуазель Кюршо, позднее – мать госпожи Де Сталь. Отец в письме запрещает даже думать об этом браке; Эдуард «как влюбленный вздохнул, но как сын не посмел ослушаться».

В 1758 году он вернулся в Англию. Первым литературным трудом юноши стало собирание библиотеки. К покупке книг он не примешивал ни чванства, ни тщеславия и спустя годы смог убедиться в справедливости снисходительной максимы Плиния, согласно которой нет такой плохой книги, где не нашлось бы хоть толики хорошего[44]. В 1761 году увидела свет первая публикация Гиббона на привычном для него французском языке. Статья именовалась «Essai sur Iëtude de la littérature»[45] и защищала классическую словесность, приниженную энциклопедистами. Гиббон замечает, что на родине его труд встретили холодным безразличием, едва ли прочли и немедленно забыли.

Предпринятое в 1765 году путешествие в Италию потребовало от нашего героя нескольких лет подготовки по книгам. Он увидел Рим. В первую свою ночь в Вечном городе он не сомкнул глаз, пробужденный и взбудораженный гулом бесчисленных слов, вобравших в себя здешнюю историю. В автобиографии он пишет, что не может ни забыть, ни выразить тогдашних чувств. Он был на развалинах Капитолия, когда босоногие монахи запели заутреню в храме Юпитера: тут его и озарила мысль воссоздать упадок и разрушение Рима. Сначала громада замысла напугала его, решившего ограничиться историей независимой Швейцарии, которую он так и не закончил.

К этому времени относится один эпизод. Еще в начале XVIII века деисты заявили, будто Ветхий Завет – не божественного происхождения, поскольку на его страницах не упоминается ни бессмертие души, ни доктрина о будущих карах и наградах. Если не углубляться в некоторые неоднозначные пассажи, наблюдение в целом верное; Пауль Дейссен в «Philosophie der Bibel»[46] позднее пишет: «Вначале семитские народы не подозревали о бессмертии души, оставаясь в этом неведении до самой встречи с иранцами». В 1737 году английский богослов Уильям Уорбертон опубликовал пространный труд под названием «The Divine Legation of Moses»[47], где парадоксальным образом провозгласил, будто отсутствие каких бы то ни было отсылок к бессмертию – довод как раз в пользу божественной авторитетности Моисея, знавшего-де, что послан Господом, а потому не нуждавшегося в подпорках сверхъестественных наград или кар. В изобретательности автору не откажешь. Однако он не мог не понимать, что деисты выставят против него языческое наследие греков, где будущие кары и награды тоже не упоминаются, но это вовсе не доказывает его божественного происхождения. Спасая свой основной тезис, Уорбертон решил приписать систему посмертных отличий и мучений верованиям греков и принялся отстаивать мысль, будто именно в этом заключалось содержание Элевсинских мистерий. Деметра потеряла свою дочь Персефону, похищенную Гадесом, и после многолетних поисков по всему свету нашла ее в Элевсине. Таков мифологический исток тамошних обрядов; сначала они были земледельческими (Деметра – богиня плодородия), а потом, следуя метафоре, позже употребленной апостолом Павлом («так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении»), стали символизировать бессмертие души. Как Персефона возвращается в мир из подземного царства Гадеса, так и душа воскресает после смерти. Легенда о Деметре рассказана в одном из Гомеровых гимнов, где, кроме того, говорится, что посвященный найдет в смерти счастье. Что до смысла мистерий, Уорбертон был, видимо, прав; иное дело – загробное великолепие, на которое и ополчился Гиббон. В шестой книге «Энеиды» рассказано о сошествии героя и Сивиллы в царство мертвых; по мысли Уорбертона, речь идет о посвящении законодателя Энея в Элевсинские мистерии. Спустившись к Аверну и Елисейским Полям, Эней выходит потом через ворота слоновой кости, которые отведены для ложных снов, а не через роговые, предназначенные для снов пророческих. Стало быть, либо ад в основе своей призрачен, либо нереален мир, в который возвращается Эней, либо герой (как, вероятно, и все мы) – только сон, химера. По Уорбертону, перед нами не иллюзия, а иносказание. Под видом вымысла Вергилий описал устройство мистерий, а чтобы остановить возможного злоумышленника или хотя бы сбить его с дороги, вывел героя через ворота слоновой кости, что, как сказано, обозначает обманчивость сна. Без этого двойного ключа получается, будто Вергилий счел видение, предрекающее величие Рима, простой выдумкой.

В анонимном труде 1770 года Гиббон возражал: не будь Вергилий посвященным, он не смог бы ничего рассказать, поскольку ничего бы и не увидел; но будь он посвящен, он поведал бы еще меньше, поскольку подобное разглашение тайны считалось у язычников наветом и святотатством. Нарушители приговаривались к смерти и подвергались публичному распятию, причем божественный суд действовал и до вынесения приговора, так что даже делить кров с несчастным, обвиняемым в подобной низости, решился бы только безумец. Эти «Critical Observations»[48], сообщает Коттер Моррисон, стали первым опытом Гиббона в англоязычной прозе и, может быть, принадлежат к самым чистым и ясным его страницам. Уорбертон предпочел отмолчаться.

С 1768 года Гиббон отдал все силы подготовке к главному труду. Он и без того знал классиков едва ли не наизусть, а теперь с пером в руке снова читал и перечитывал все источники по истории Рима со времен Траяна до последнего из цезарей Запада. Как выразился он сам, «дополнительный свет» на эти источники «бросали монеты и надписи, география и хронология».

Семи лет потребовал первый том, вышедший из печати в 1776 году и в несколько дней распроданный. Работу увенчали поздравления Робертсона и Юма, а также, по словам автора, «целая библиотека возражений». «Первый удар церковной артиллерии» (опять-таки по его собственному выражению) оглушал. Но вскоре автор понял, что весь этот пустопорожний грохот имеет лишь одну цель – насолить ему, и стал отвечать оппонентам презрением. О Дэвисе и Челсеме он обмолвился в том смысле, что победа над подобными противниками была бы унизительной.

Следующие тома «Упадка и разрушения» вышли в 1781 году. Они были посвящены уже не религии, а истории, а потому их, по свидетельству Роджерса, глотали с молчаливой жадностью. Труд завершился в Лозанне в 1783 году, дата публикации трех последних томов – 1788-й.

Гиббон входил в палату общин, но помянуть его политическую деятельность нечем. Он сам признавался, что молчаливость делала его непригодным для дебатов, а удачи пера отнимали силы у голоса.

Оставшиеся годы заняла работа над автобиографией. В апреле 1793-го он, в связи со смертью леди Шеффилд, вернулся в Англию, где после недолгой болезни тихо скончался 15 января 1794 года. Его последние минуты переданы в очерке Литтона Стрейчи.

Судить о бессмертии литературного произведения – занятие рискованное. Но риск этот во много раз увеличивается, если произведение посвящено истории и создано через века после описываемых событий. И все же, если не считать недовольства Кольриджа и недопонимания Сент-Бева, в целом критики Англии и континента пришли к согласию, за двести лет наделив «Упадок и разрушение Римской империи» титулом классики, подразумевающим известное бессмертие. Слабости – или, если угодно, пристрастия – Гиббона пошли его труду на пользу. Иллюстрируй он некую теорию, читатель одобрял или не одобрял бы книгу с оглядкой на идеи автора. К счастью, Гиббона это не коснулось. Кроме ощутимого в некоторых знаменитых главах предубеждения против религиозных чувств в целом и христианской веры в частности, Гиббон, как легко видеть, отдается событиям, о которых рассказывает, и повествует о них со своеобразным божественным простодушием, уподобляющим рассказ слепой судьбе, самому течению истории. Словно сновидец, понимающий, что спит, или зритель, снисходительный к капризам и прописям сна, Гиббон в своем восемнадцатом веке снова видит сны, которые переживали или видели люди былых веков у стен Византии или в пустынях Аравии. Для своего труда ему пришлось сверить и свести сотни различных текстов, и читать его иронический компендий, право, куда благодарнее, чем рыться в первоисточниках темных и недоступных хронистов. Здравый смысл и неоставляющая ирония – в характере Гиббона. Тацит превозносит благочестие германцев, которые не запирают своих богов в четырех стенах и не отваживаются вырезать их из дерева или мрамора; Гиббон ограничивается замечанием, что храмы и статуи вряд ли стоит искать там, где только вчера обзавелись хижинами. Не говоря прямо, что библейские чудеса не подтверждаются другими источниками, Гиббон порицает непростительную забывчивость язычников, в своих нескончаемых перечнях диковин ни словом не обмолвившихся об остановленных в небе светилах или затмении солнца и сотрясении земли, сопровождавших гибель Иисуса.

Де Куинси назвал историю наукой беспредельной или, по меньшей мере, непредопределенной, ведь одни и те же события можно связать или объяснить совершенно по-разному. Это было сказано в XIX веке. Позже, с развитием психологии и проникновением вглубь неведомых культур и цивилизаций, разнообразие толкований только росло. И все-таки труд Гиббона остается в целости и сохранности; не исключено, что и превратности будущего его не коснутся. Причин здесь две. Первая, и самая важная, – эстетического порядка: он околдовывает, а это, по Стивенсону, главное и бесспорное достоинство литературы. Другая причина – в том, что историк, как это ни грустно, со временем сам становится историей, и нас теперь занимает и устройство лагеря Аттилы, и представление о нем английского дворянина восемнадцатого века. Столетие за столетием Плиния читали в поисках фактов, мы сегодня читаем его в поисках чудес – судьба Плиния от этого нисколько не пострадала. Гиббон еще не отошел от нас на такое расстояние, и неизвестно, когда отойдет. Но подозреваю, что он нам сегодня куда ближе Карлейля или любого другого из историков романтического склада.

Думая о Гиббоне, невозможно не думать о Вольтере, которого он столько читал и о чьих задатках драматурга отзывался без малейшего энтузиазма. Их объединяло презрение к людским верованиям или предрассудкам, но разделял литературный темперамент. Вольтер отдал свой незаурядный дар стилиста, чтобы доказать или внушить, будто все так называемые исторические события, в конце концов, немногого стоят. Вряд ли Гиббон ставил людей выше, но их поступки притягивали его как зрителя; это он и пытался передать читателю, вызывая в нем заинтересованность и восхищение. Он никогда не обманывался страстями былых веков и смотрел на них без особого доверия, что не исключало снисходительности, а порой и сочувствия.

Перечитывая «Упадок и разрушение», тонешь и забываешься в многолюдном романе, герои которого – поколения, сцена – весь мир, а немыслимые сроки измеряются династиями, нашествиями, открытиями и сменами наречий и кумиров.

Оскар Уайльд

«Эссе и диалоги»

Перевод К. Корконосенко

Стивенсон полагает, что все добродетели бесполезны, если не хватает одной-единственной, и эта добродетель – обаяние. Долгие века литературы обеспечили нас авторами куда более сложными и изобретательными, нежели Уайльд; обаятельнее его нет никого. Он был таким в случайных беседах, он был таким в дружбе, он был таким в годы удачи и в годы неудачи. Он остается таким в каждой строчке, вышедшей из-под его пера.

Оскар Уайльд был homo ludens[49] в большей степени, чем другие представители этого вида. Он играл с театром: «Как важно быть Эрнестом», или, по версии Альфонсо Рейеса, «Как важно быть серьезным» – это единственная в мире комедия со вкусом шампанского. Он играл с поэзией: поэма «Сфинкс», не тронутая патетикой, осталась чистой и мудрой словесностью. Он успешно играл с эссе и диалогами. Он играл с романом: «Портрет Дориана Грея» – это декоративная вариация на тему Джекила и Хайда. Он трагически играл со своей судьбой: затеял тяжбу, заранее понимая, что проиграет, что она приведет его к тюрьме и позору. В своем добровольном изгнании Уайльд сообщил Андре Жиду, что хотел увидеть «другую сторону сада».

Нам никогда не узнать, на какую эпиграмму вдохновил бы его «Улисс» Джойса.

Оскар Уайльд родился в Дублине в 1854 году. Он умер в парижском Hôtel d’Alsace в 1900 году. Его творчество не постарело: все это могло быть написано сегодня утром.

Анри Мишо

«Варвар в Азии»

Перевод Б. Дубина

С Анри Мишо мы познакомились в 1935 году в Буэнос-Айресе. Я запомнил его приветливым, улыбчивым человеком острого ума, разговаривающим охотно, но без восторженности, слегка ироничным. Ни одного из предрассудков той поры он не разделял. С подозрением относился к Парижу, литературным кружкам, повсеместному тогда культу Пикассо. С тем же беспристрастием и недоверием относился он и к восточной мудрости. Свидетельство тому – его книга «Un barbare en Asie»[50], перевод которой на испанский был для меня не долгом, а игрой. Мишо имел обыкновение пугать нас неприятными известиями из Боливии, где некоторое время жил. В те годы он не подозревал, сколько ему подарит, или, верней, каким-то чудом уже подарил Восток. Восхищался картинами Пауля Клее и Джорджо Де Кирико.

Его долгая жизнь была отдана двум искусствам: живописи и литературе. В поздних книгах они идут рука об руку. Китайское и японское понимание поэтических идеограмм, которые создаются не только для уха, но и для глаза, толкнуло его на любопытные поиски. Как и Олдос Хаксли, он пробовал на себе действие наркотиков и проникал в края кошмарных видений, вдохновлявших потом его перо и кисть. В 1941 году Андре Жид выпустил книжечку под названием «Откроем Анри Мишо».

В 1982 году Мишо навестил меня в Париже. Мы обменялись обычными фразами; в его голосе слышалась усталость. Я почувствовал, что этот наш разговор, вероятно, последний.

Даты его рождения и смерти – 1899 и 1984.

Герман Гессе

«Игра в бисер»

Перевод Б. Дубина

Взявшись году в 1917-м учить немецкий, я нашел в антологии Бенцмана стихотворение Германа Гессе. Путник проводит ночь на постоялом дворе. Там есть источник. Наутро путник отправляется в дорогу и думает, что вода будет все так же течь после его ухода, а он – вспоминать о ней в далеком краю. Сегодня в Буэнос-Айресе я вспоминаю то стихотворение Гессе. Его книги пришли поздней.

Герман Гессе родился в Вюртемберге в 1877 году. Его родители проповедовали в Индии учение пиетистов. Он побывал механиком и книгопродавцом, служил в антикварной лавке. Как множество других молодых людей, повторял нерешительный гамлетовский монолог и готовился уйти из жизни. В 1899 году вышла его первая книга, сборник стихов; в 1904-м – автобиографический роман «Петер Каменцинд». Современник реализма, символизма и экспрессионизма, Гессе не присягнул ни одной из этих школ. В его творчестве преобладает так называемый Bildungsroman[51], иными словами, роман, предмет которого – формирование духа. В 1911 году писатель отправился в Индию, или, точнее сказать, вернулся в нее, ведь он столько лет мечтал об этой стране. В 1912-м обосновался в Швейцарии, в Бернском кантоне. Во время войны Гессе был пацифистом, как Ромен Роллан и Бертран Расселл. Физически и морально поддерживал пленных, интернированных немцами в Швейцарию. В 1919 году вышел его роман «Последнее лето Клингзора», в 1921-м – «Сиддхартха», в 1926-м – «Степной волк». Тремя годами позже Гессе принял швейцарское гражданство. Он умер в Монтаньоле, неподалеку от Лугано, в 1962 году.

Из многих книг Гессе «Игра в бисер» («Das Glasperlen Spiel») – самая серьезная по замыслу и объему. Критики отмечали, что игра, о которой идет речь на ее страницах, – лишь развернутая метафора музыки. Ясно, что автор не представлял себе эту игру с достаточной подробностью; иначе она занимала бы читателей больше, чем реплики и тревоги действующих лиц или окружающие их просторы.

Енох Арнольд Беннетт

«Заживо погребенный»

Перевод К. Корконосенко

Енох Арнольд Беннетт (1867–1931) считался учеником Флобера, однако зачастую он, верный наследник Диккенса, был не настолько суров и более приятен. Беннетт подарил нам три больших романа, ныне вошедшие в разряд классики: «Повесть старых жен» (1908), «Клеэхенгер» (1910) и «Райсимен-Степс» (1923) – это истинные шедевры, волнующие и захватывающие читателя. В своей «Истории английской литературы», на редкость скупой на похвалы, Джордж Сэмпсон объявляет его гениальным, но такой эпитет предполагает надрыв, взлеты и падения, совершенно несвойственные Беннетту и его спокойному стилю, незаметному, точно стекло. В отличие от своего близкого друга Г. Дж. Уэллса, Беннетт никогда не допускал, чтобы его пристрастия как-то влияли на его творчество.

Роман «Заживо погребенный» написан в 1908 году. Его герой, Прайам Фарл, отправивший на ежегодную выставку Королевской академии портрет полицейского, а на следующий год – пейзаж с пингвином, – человек застенчивый; весь сюжет со всем его блеском и тенями возникает из одного-единственного проявления робости. Критики утверждают, что «Заживо погребенный» – это лучшая комедия положений Арнольда Беннетта, однако это абстрактное определение, пускай и неоспоримое, ничего нам не скажет о множестве удачных находок и сюрпризов, поджидающих нас в этой книге.

Арнольд Беннетт был в числе первых, кто признал Уильяма Батлера Йейтса. Он писал: «Йейтс – один из величайших поэтов нашей эпохи, потому что это известно нам, полудюжине его читателей».

Клавдий Элиан

«История животных»

Перевод Б. Дубина

Вопреки названию, которое можно было бы присвоить этой книге, «De natura animalium»[52], мало кто до такой степени непохож на зоолога в нынешнем смысле этого термина, как ее автор Клавдий Элиан. Его совершенно не интересуют роды, подразделяющиеся на виды, анатомия животных или их подробное описание. В послесловии он ставит себе в заслугу любовь к знанию, но во втором веке нашей эры это слово включало в себя все сущее, а также все воображаемое или придуманное по его поводу. Разнородный трактат Элиана полон отступлений. Его беспорядок – намеренный. Избегая монотонности и скуки, автор предпочел перемешать различные темы и предложить читателям «что-то вроде цветущего луга». Его занимают обычаи животного мира и моральные качества, примером которых эти обычаи выступают.

Клавдий Элиан воплотил в своей книге лучшую из разновидностей романа – эллинистический роман. Он никогда не покидал пределов Италии, но ни строки не написал по-латыни. Для него авторитетны только греки: напрасно читатель будет искать в книге имя Плиния, учитывая ее предмет, казалось бы, обязательное. Сегодня, через столько веков, этот трактат уже ни за что не отвечает, но способен подарить многое. Клавдий Элиан снискал официальное звание софиста, то есть ритора, имеющего право преподавать риторику и пользоваться ею. О событиях, соткавших узор его биографии, ничего не известно; нам остался лишь его ровный голос, пересказывающий сны.

Торстейн Веблен

«Теория праздного класса»

Перевод Б. Ковалева

Когда несколько лет тому назад мне дали почитать эту книгу, я подумал, что она сатирическая. Только потом я узнал, что это первая работа блестящего социолога. Впрочем, достаточно лишь внимательно присмотреться к обществу, чтобы понять, что оно отнюдь не утопично, а его беспристрастное описание рискует оказаться на грани сатиры. В этой книге, датируемой 1899 годом, Веблен очерчивает и определяет праздный класс, чья странная обязанность – неистово тратить деньги. Так, представители этого класса живут в некоем районе только потому, что он известен своей дороговизной. Либерман или Пикассо просили большие суммы за свои картины не из жажды наживы, но ради того, чтобы не разочаровывать покупателей, целью которых было показать, что они могут позволить себе холст с подписью мастера. Согласно Веблену, рост популярности гольфа связан с тем, что для этой игры требуется много земли. Он ошибочно утверждает, что изучение латыни и греческого основано на том факте, что оба языка бесполезны. Если у главы семьи нет времени на безудержные траты, то жена или дети тратят вместо него, так что периодические капризы моды влияют и на фасоны ливрей.

Веблен задумал и написал эту книгу в Соединенных Штатах. Однако среди нас, аргентинцев, феномен праздного класса носит более серьезный характер. Каждый аргентинец (кроме тех, кто на самом деле гол как сокол) претендует на принадлежность к этому классу. В детстве я знал семьи, которые жаркими месяцами безвылазно сидели в своих домах, чтобы все вокруг думали, что хозяева проводят лето на каком-то неведомом ранчо или в Монтевидео. Как-то раз одна сеньора призналась мне, что намерена украсить свой холл подписанной картиной – разумеется, не из любви к каллиграфии.

Потомок норвежских переселенцев, Торстейн Веблен родился в 1857 году в штате Висконсин и умер в Калифорнии в 1929 году. (Америка многим обязана скандинавам; вспомним хотя бы лучшего из последователей Уитмена, Карла Сэндберга.) Его творческое наследие огромно. Он неуклонно проповедовал социалистическое учение. В своих последних книгах он предсказал зловещий конец истории.

Гюстав Флобер

«Искушение святого Антония»

Перевод Б. Дубина

Религией Гюстава Флобера (1821–1880) была литература. Он впал в то, что Уайтхед назвал бы наваждением идеального словаря: поверил, будто для каждой вещи в нашем запутанном мире есть предназначенное ей, единственно верное слово, mot juste, и долг писателя – это слово найти.

Как в доказанную истину, поверил он и в то, что искомое слово – самое благозвучное. Он никогда не торопил свое перо; в его наследии нет ни одной небрежной, неотшлифованной фразы. Ему хотелось и удавалось быть честным, а нередко и по-настоящему увлеченным писателем. «Проза родилась недавно, – писал он. – Стихотворная форма – достояние древних литератур. Возможности стиха исчерпаны; другое дело – проза». И в другом письме: «Роман еще ждет своего Гомера».

Самая поразительная из многочисленных флоберовских книг – «Искушение святого Антония». Источниками его вдохновения были старая пьеса для театра марионеток, картина Брейгеля, байроновский «Каин» и гётевский «Фауст». В 1849 году, после полутора лет упорного труда, Флобер пригласил к себе ближайших друзей Буйе и Дюкана и с воодушевлением прочел им гигантскую рукопись объемом свыше пятисот страниц. Чтение вслух продолжалось четыре дня. Последовал не подлежащий обжалованию приговор: бросить книгу в огонь и постараться не вспоминать о ней. Друзья посоветовали Флоберу подыскать тему попроще, без лирики. Покорившись, Флобер написал «Госпожу Бовари», которая и вышла в свет в 1857 году. Что касается рукописи, то смертный приговор приведен в исполнение не был. Флобер ее переписал и сократил. А в 1874 году все-таки напечатал.

Эта книга написана со сценическими ремарками, как пьеса. К счастью для нас, она обходится без излишней щепетильности, которая сковывает и портит остальные флоберовские вещи. Фантасмагория относится к третьему веку христианской эры, а говорит о девятнадцатом. Святой Антоний – это опять-таки Флобер. В увлекательных и блестящих последних пассажах отшельник хочет стать всем – наподобие Брамы или Уолта Уитмена.

Альбер Тибоде назвал «Искушение» гигантским «цветком зла». Как бы посмотрел на эту смелую и неуклюжую метафору сам Флобер?

Марко Поло

«Описание мира»

Перевод Б. Дубина

Одно из центральных событий нашей истории – открытие Востока (поразительное слово, объединяющее утро и столько разных прославленных народов). Геродот, Александр Македонский, Библия, Васко да Гама, «Тысяча и одна ночь», Клайв и Киплинг – вот несколько этапов этого приключения, которое не закончилось и по сей день. Еще один этап (по Мейсфилду, самый важный) – лежащая перед читателем книга.

К счастью для всех нас, генуэзцы захватили в 1296 году венецианскую галеру. Ею командовал человек, непохожий на других, поскольку много лет провел на Востоке. Этот человек – его звали Марко Поло – продиктовал на латинском языке своему товарищу по плену, пизанцу Рустиччано, длинную хронику собственных путешествий и описание царств земли, которые ему довелось посетить. Тюрьмы всегда покровительствовали литературе: вспомним Верлена и Сервантеса. То, что текст диктовали по-латыни, а не на местном наречии, означало, что автор обращался к широкому читателю. Марко Поло был купцом, но купцы в Средние века нередко становились Синдбадами. По шелковому пути, трудному пути, который обременяли собой древние караваны, чтобы кусок разрисованной ткани попал в руки Вергилия и внушил ему известный гекзаметр, Марко Поло, пересекая горы и пустыни, добрался до Китая, Поднебесной, где его облагодетельствовал сам Император, удостоив нашего героя сложнейших поручений и назначив его правителем области Сун. Он был искусен в письме и владел многими языками.

Марко Поло знал: воображаемое людьми столь же реально, как то, что именуют реальностью. Его книга изобилует чудесами. Перечислю первое, что приходит в голову: крепостную стену, воздвигнутую Александром для защиты от татар, искусственный рай Горного Старца Хассана ибн Саббаха, страну, откуда можно и нельзя увидеть царство тьмы, полную несметных сокровищ башню, где царь умирает от голода, демонов пустыни, принимающих обличье и говорящих голосом друга, чтобы сбить странника с пути, гробницу Адама на вершине горы, тигров черного цвета…

Героев в этой книге – два. Один – Император монголов хан Хубилай, Кубла-хан из тройного кольриджевского сна. Другой, который не бросается в глаза, но и не таится, – сдержанный и любознательный венецианец, послуживший им всем и обессмертивший себя своим пером.

Марсель Швоб

«Воображаемые жизни»

Перевод Б. Дубина

Подобно тому испанцу, который под воздействием книг превратился в «Дон Кихота», Марсель Швоб, прежде чем сделать своей судьбой и обогатить своими произведениями литературу, был замечательным читателем. На долю ему выпала Франция, самая литературная из стран мира. На долю ему выпал девятнадцатый век, не желавший ни в чем уступать предшествовавшему. От предков-раввинов Швоб унаследовал одну из традиций Востока, соединив ее с многочисленными традициями Запада. Пространства бездонных библиотек всегда были для него своими. Он изучил греческий и перевел Лукиана Самосатского. Как многие французы, был влюблен в англоязычную словесность. Безраздельно обожал Уитмена и По. Увлекся средневековым арго, которым орудовал Франсуа Вийон. Открыл и перевел роман «Молль Флендерс», который наверняка немалому научил его в редком искусстве изобретать.

Его «Воображаемые жизни» написаны в 1896 году. Он придумал для них занятный метод. Главные герои реальны, тогда как обстоятельства действия выдуманы, а порою и просто фантастичны. Эта двойственность и придает книге неповторимый вкус.

Почитатели Марселя Швоба существуют во всем мире, составляя небольшие тайные общества. Он не искал славы и вполне сознательно писал для избранных, для happy few. Посещал кружки символистов, дружил с Реми де Гурмоном и Полем Клоделем.

В 1935 году я написал немудреную книгу под названием «Всемирная история бесславья». Одним из многочисленных и до сих пор не замеченных критикой источников для нее послужили «Воображаемые жизни» Марселя Швоба.

Его жизнь уместилась между годами 1867-м и 1905-м.

Джордж Бернард Шоу

«Цезарь и Клеопатра. Майор Барбара. Кандида»

Перевод К. Корконосенко

Что сказать, чего не сказать о Бернарде Шоу? Он выглядит этаким остроумцем, но человек, написавший: «Единственная трагедия – это когда тебя используют ради недостойных целей; все прочее – всего-навсего смертность или невезение», и «Я ушел от искушения небесами», и «Быть униженным – не добродетель», – такой человек, несомненно, был не только остроумен.

Биография его всем известна. Шоу родился в Дублине в 1856 году в семействе протестантов. Одним из его первых самостоятельных решений стало бегство из Ирландии. В 1876 году он уже в Лондоне. Шоу знакомится с Уильямом Моррисом и вступает в Фабианское общество (названное так в честь Фабия Медлителя), учившее, что мир придет к социализму постепенно, не прибегая к революции. Шоу написал пять вольнодумных романов, отмеченных прозрачным стилем восемнадцатого века. Он отдал дань исследованию драматургии и музыки. В знаменитых книгах о Вагнере и Ибсене Бернард Шоу излагает и обогащает философию этих авторов. Почти сорок лет талант Шоу-драматурга никак себя не проявлял. Первая его пьеса датируется 1892 годом. Шоу понял, что сатира на Англию годится, чтобы добиться успеха в Англии. В 1901 году в одном томе вышли «Three Plays for Puritains»[53] – название заключает в себе парадокс, ведь пуритане запрещали театральные постановки. В 1921 году он написал «Back to Methuselah»[54], где аватары божественной силы ветвятся на планеты, на камни, на деревья, на животных и на людей, а в конце концов сила возвращается к своему источнику. Эта философия имеет много общего с философией другого ирландца, Скота Эриугены, жившего в девятом веке.

Шоу рассуждал о долгожительстве и умер в девяносто четыре года.

В «Der Untergang des Abendlandes»[55] Освальд Шпенглер утверждает, что последним значительным произведением фаустовской культуры является «Майор Барбара». Писатели нашего века смакуют слабости человеческого рода; единственным, кто умел изобразить героев, был Бернард Шоу. Главный герой «Цезаря и Клеопатры» гораздо сложнее, чем Цезари Плутарха и Шекспира.

Франсиско де Кеведо

«Час воздаяния, или Разумная фортуна. Марк Брут»

Перевод К. Корконосенко

Кеведо, видевший так много всего, видел закат своей Испании и воспел его в знаменитых мужественных стихах («Я видел стены родины моей: / Когда-то неприступные твердыни…»[56]), и в стихотворном послании, которое он отваживается начать несколько комичной строкой («Не промолчу, хотя б грозили пальцем…»), потому что Кеведо, как и Шекспир, знал, что любое начало хорошо и что его гений так или иначе сумеет продолжить и возвысить это стихотворение. Его всегда будоражила страсть к политике; отвлекаясь на разорительные войны во Фландрии и придворные интриги, Кеведо как будто не заметил открытия Америки, в которой его интересовали только драгоценные металлы и галеоны, атакованные корсарами. Кеведо был человек чувственный, но предпочел бы быть аскетом – возможно, иногда это ему удавалось, что-то от монаха в нем есть. Кеведо смаковал каждое слово испанского языка. Воровской жаргон и заумь Гонгоры, врага Кеведо, интересовали его в равной мере. Он изучал еврейский, арабский, греческий, латынь, итальянский и французский. Он читал Монтеня, которого называл сеньор Монтанья, но этот француз ничему не мог его научить. Кеведо не имел представления об улыбке и иронии, ему больше была по вкусу желчь. Все его творчество – это серия экспериментов или, лучше сказать, словесных приключений.

Мы отобрали две книги. Первая, «Час воздаяния», наполнена фантастическими выдумками: дома, меняющие своих хозяев; человек, принимающий мраморную ванну и превращающийся в статую; поэт, читающий стихотворение, стиль которого до того темен, что ему не видны собственные ладони, а на рукопись слетаются совы и светлячки. Стиль здесь, как легко заметить, преувеличенно барочный; на соседней странице мы читаем: «Все его лицо лоснилось глупостью, и на нем играл румянец бесчисленных здравиц»[57].

«Марк Брут» выражает ту ностальгию по латыни, что до сих пор живет во всех западных языках. В этих шлифованных сентенциях испанский выглядит почти как латынь. До «Брута» Кеведо перевел «Ромула» маркиза де Мальвецци, и эта книга служила ему образцом. Параграф за параграфом Кеведо переводит и комментирует греческий текст Плутарха.

Дон Франсиско де Кеведо-и-Вильегас родился в Мадриде в 1580 году и умер в том же городе в 1645-м. Лугонес, наш Кеведо, почитает его самым благородным стилистом Испании.

Иден Филпотс

«Рыжий род Редмейнов»

Перевод Б. Дубина

Иден Филпотс как-то сказал: «Если верить нескромным каталогам Библиотеки Британского музея, я – автор ста сорока девяти книг. Раскаиваюсь, признаю и удивляюсь».

«Самый английский из английских писателей», Иден Филпотс был еврейского происхождения и родился в Индии. Не отвергая наследия предков, он, в отличие от Исраэля Зангвилла, никогда не исповедовал иудаизм. В 1867 году его отец, капитан Генри Филпотс, отправил пятилетнего сына в Англию. В четырнадцать тот впервые пересек Дартмурскую равнину, туманную и каменистую пустошь в центре графства Девоншир. (Загадки творческого процесса: этот предпринятый в 1876 году утомительный переход в восемь лиг длиною стал основой практически всех его будущих книг, первая из которых, «Дети туманов», вышла в свет в 1897-м.) В восемнадцать он перебрался в Лондон, надеясь и стремясь стать великим актером. Публике удалось его разубедить. Годы с 1880-го по 1891-й были отданы неблагодарной конторской службе. По ночам он писал, перечитывал, вычеркивал, усиливал, заменял, бросал в огонь. В 1892-м он женился.

Известность Идена Филпотса – слава здесь слишком громкое слово – была умеренной. Скромный человек, не утомлявший и без того утружденный Атлантический океан, чтобы разразиться циклом лекций, он умел поговорить с садовником о будущем левкоев или гиацинтов и всегда мог рассчитывать на молчаливых читателей, ждавших его книги в Абердине, Окленде, Ванкувере, Симле и Бомбее. Молчаливых англоязычных читателей, иногда писавших ему, чтобы засвидетельствовать точный штрих в изображении осени или – совершенно серьезно – пожалеть о трагической развязке сюжета. Читателей, которые со всех концов мира присылали мельчайшие семена для английского сада Идена Филпотса.

Его романы можно разбить на три группы. В первую, несомненно самую важную, входят вещи дартмурского цикла. Из этих региональных романов достаточно назвать «Суд присяжных», «Детей зари», «Сынов человеческих». Вторая – исторические романы: «Эвандр», «Сокровища Тифона», «Дракон-гелиотроп», «Друзья луны». Третья – романы детективные: «Мистер Дигвид и мистер Лэм», «Врачу, исцелися сам», «Серая комната». Их сжатость и точность поразительны. Лучший, по-моему, «The Red Redmaynes»[58]. Еще один, «Bred in the Bone»[59], начинается как детектив и перерастает в трагедию. Это смешение (или замешательство) – черта очень филпотсовская.

Кроме того, он автор пьес – некоторые из них написаны вместе с дочерью, другие с Арнолдом Беннетом – и стихотворных книг: «Сто один сонет», «Родник под яблоней».

Однажды мне пришлось (не всегда с должным усердием) прочесть несколько сотен детективных романов. Ни один не заинтриговал меня так, как «The Red Redmaynes», сюжет которого повторил потом с некоторыми вариациями Никлас Блейк в своем «There’s Trouble Brewing»[60]. В других книгах Филпотса разгадка очевидна с самого начала; она не важна, поскольку история и так завораживает. Другое дело – этот том, втягивающий читателя в увлекательнейшие хитросплетения.

Сёрен Кьеркегор

«Страх и трепет»

Перевод Б. Дубина

Сёрен Кьеркегор, чье пророческое имя вполне подошло бы кладбищу (Churchyard), родился в Копенгагене в 1813 году и умер там же в 1855-м. Его считают основателем или, точнее, родоначальником экзистенциализма. Куда меньше своих потомков стремившийся блистать на публике, Кьеркегор вел жизнь отшельническую, замкнутую. Его, как и другого прославленного датчанина, принца Гамлета, часто посещали сомнение и меланхолия – старинное слово, которому он придал новый трепет. Кьеркегор был не столько философом, сколько богословом, и не столько богословом, сколько красноречивым, тонко чувствующим человеком. Приверженец евангелического лютеранства, он отвергал доказательства существования Бога и вочеловечения Иисуса, которые с позиций разума считал абсурдными, а главным для любого христианина считал акт личной веры. Не признавал беспрекословный авторитет Церкви и отстаивал право каждого на выбор. Не принимал диалектику – и диалект – Гегеля. Холостяцкая биография Кьеркегора богата не внешними фактами, а размышлениями и молитвами. Вера была самой сильной из его страстей. Его неотступно преследовало жертвоприношение Авраама.

Некая газетка опубликовала карикатуру, выставлявшую Кьеркегора в смешном свете; он признался, что настоящая цель его жизни, может быть, и заключалась в том, чтобы спровоцировать подобную карикатуру. Паскаль больше всего на свете дорожил спасением своей души; Кьеркегор же однажды написал: «Даже если после Страшного суда в аду будет лишь один осужденный и этим осужденным выпадет стать мне, я из бездны восславлю божественную справедливость».

Унамуно выучил датский, чтобы читать Кьеркегора в подлиннике, и подтверждал, что труд того стоит.

На одной из страниц, облюбованной составителями антологий, Кьеркегор воздает скромную хвалу родному языку, который многие считали негодным для философских споров.

Густав Майринк

«Голем»

Перевод К. Корконосенко

Ученики Парацельса подошли к созданию гомункулуса через алхимическое деяние; каббалисты – через тайное имя Бога, произносимое с мудрой замедленностью над глиняной фигурой. Этот сын слова получил прозвище «Голем», то есть «прах» – из той же материи был сотворен и Адам. Эта легенда была знакома Арниму и Гофману. В 1915 году австриец Густав Майринк вернулся к ней, чтобы написать свой роман. И Германия, пресыщенная громогласными военными реляциями, с благодарностью приняла эти фантастические страницы, позволявшие отвлечься от современности. Майринк превратил Голема в фигуру, которая каждые тридцать три года появляется в недоступном окне круглой башни без дверей, стоящей в Пражском гетто. Эта фигура является одновременно и альтер эго повествователя, и бестелесным символом многих поколений, веками обитавших в еврейском квартале. В этой книге все странно, даже односложные слова в оглавлении: Prag, Punsch, Nacht, Spuk, Licht[61]. Как и у Льюиса Кэрролла, повествование состоит из снов, заключающих в себя другие сны. Ко времени написания романа Майринк оставил христианскую веру ради учения Будды. До того как сделаться умелым террористом фантастической литературы, Майринк был умелым поэтом-сатириком. В 1904 году вышел его сборник «Волшебный рог немецкого филистера». В 1916 году Майринк опубликовал роман «Зеленый лик», главный герой которого – Бродячий еврей (по-немецки его называют Вечный жид); в 1917 году выходит его «Вальпургиева ночь», а в 1920 – роман с красивым названием «Ангел западного окна». Действие происходит в Англии, персонажи романа – алхимики. Густав Майринк, носивший прозаическую фамилию Майер, родился в Вене в 1868 году и умер в Штарнберге (Бавария) в 1932-м.

Генри Джеймс

«Урок мастера. Частная жизнь. Рисунок на ковре»

Перевод Б. Дубина

Старший сын богослова, носившего то же имя и оставившего безжалостный кальвинизм ради духовидческого учения Сведенборга, Генри Джеймс родился в Нью-Йорке в 1843 году. Отец хотел, чтобы его сыновья выросли не просто американскими провинциалами, а гражданами мира. Генри и его брат Уильям получили безупречное европейское образование. Генри Джеймс с самого рождения знал, что в этой жизни он – наблюдатель, а не деятель. Читая его книги, убеждаешься, что наблюдатель он тонкий и изобретательный. Он всегда верил, что американцы уступают европейцам по уму, но выше их душой. Пьесы у него не получались, зато романы и новеллы удавались превосходно. В отличие от Конрада или Диккенса он не был творцом характеров; он выстраивал обдуманно двусмысленные, сложные ситуации, открытые для непредсказуемых, едва ли не бесконечных прочтений. Его книги, его многочисленные книги созданы для неторопливого наслаждения анализом. Он исповедовал любовь к Англии, Италии и Франции, но не к Германии. Написал, что Париж – это светоч, горящий для всех влюбленных земли. Он умер в Лондоне перед самым концом Первой мировой войны, в 1916 году.

Джеймс открыл, что жизнь писателя может стать для прозаика прекрасной темой. Читатель трех входящих в этот том повестей убедится: владение словом – занятие ничуть не менее увлекательное и любопытное, чем владение оружием, дорогое эпическим поэтам. Стиль первой проникнут иронией. Вторая невероятна и фантастична; как известно, она навеяна последними годами жизни Роберта Браунинга. Третья – своего рода символ всего обширного джеймсовского наследия.

Геродот

«История в девяти книгах»

Перевод Б. Дубина

Пространство измеряется временем. Прежний мир был шире нынешнего, и тем не менее Геродот отправился в путь за пять веков до рождения Христа. Дорога привела его в Фессалию и бескрайние степи скифов. Он проплыл вдоль черноморских берегов до устья Днепра. Проделал трудный и опасный путь из Сард в Сузы, столицу Персии. Посетил Вавилон и Колхиду, к которой стремился Язон. Был в Грасе. Остров за островом обследовал греческий архипелаг. В Египте он беседовал со жрецами храма Гефеста. Боги были для Геродота всюду теми же, лишь имена от языка к языку менялись. Проплыл по священным водам Нила, вероятно, до первых порогов. Забавно, что Дунай показался ему репликой Нила, его перевернутым отражением. Он видел на полях сражения головы персов, отрубленные Инаром. Видел сфинксов, тогда еще юных. Грек, он исповедовал любовь к Египту, «чудеснейшему из краев земли». В этом краю ему открылся древний, неспешный ход времени; он перечисляет триста сорок одно поколение людей, их царей и священников. Он приписал египтянам разделение года на двенадцать месяцев, каждым из которых правит свой бог.

Ему выпало жить в век Перикла, который позднее увековечил Вольтер.

Он дружил с Софоклом и Горгием.

Цицерон, помнивший, что греческое слово «история» отсылает к исследованию и проверке, назвал Геродота Отцом Истории. В самом удачном из своих эссе, увидевшем свет в начале 1842 года, Де Куинси славит его с жаром и искренностью, которые сегодня принято обращать к современным, но уж никак не к древним авторам. Де Куинси видит в нем первого энциклопедиста, первого этнолога и географа. Он присваивает ему имя Отца Прозы, а она, по мнению Кольриджа, должна была поражать людей куда больше, чем поэзия, которая ей во всех литературах предшествовала.

В этом эссе Де Куинси называет девять книг «Истории» Thesaurus fabularum[62].

Хуан Рульфо

«Педро Парамо»

Перевод Б. Дубина

Эмили Дикинсон считала, что публикация – не главное в писательской судьбе. Видимо, того же мнения держался и Хуан Рульфо. Преданный чтению, одиночеству и рукописям, которые без конца пересматривал, правил и уничтожал, он выпустил свою первую книгу – «Равнина в огне» (1953), – почти достигнув сорокалетия. И то настойчивому другу Эфрену Эрнандесу пришлось силой отобрать у него написанное, чтобы отдать наборщику. Этот цикл из девятнадцати рассказов как бы предваряет лежащий сейчас перед читателем роман, прославивший его потом в стольких странах и на стольких языках. Стоит рассказчику в поисках Педро Парамо, своего отца, столкнуться с незнакомцем, объявляющим, будто он – брат героя и у них в деревне все носят имя Парамо, как читатель понимает: он – внутри фантастического текста, чьи развилки невозможно предугадать, но чьему притяжению нет сил противиться. Критики прочитали роман по-разному. Может быть, яснее и тоньше других был Эмир Родригес Монегаль. К истории, географии, политике, технике Фолкнера, а также некоторых русских и скандинавских писателей, социологии и символизму обращались многие исследователи этой книги, но никому и по сей день не удалось, воспользуюсь редкой метафорой Джона Китса, разъять радугу.

«Педро Парамо» – один из лучших романов в испаноязычных литературах и в литературе как таковой.

Редьярд Киплинг

«Рассказы»

Перевод Б. Дубина

Среди новелл этой книги нет, по-моему, ни одной, которая не была бы маленьким и абсолютным шедевром. Ранние на вид бесхитростны, поздние явно сложны и многозначны. Ни те ни другие не лучше, они разные. «Ворота Ста Печалей», относящиеся к юности Киплинга, ничем не уступают поразительной истории о римском солдате, который, сам того не ведая и не желая, превращается в Христа. В любой из них автор с изощренным простодушием рассказывает сюжет, как будто совершенно его не понимая, и прибавляет расхожие соображения, вызывающие несогласие читателя.

Истинный масштаб Киплинга заслонили неблагоприятные обстоятельства. Он открыл Британскую Империю непохожей на нее, а отчасти и враждебной ей стране – Англии. Социалисты Уэллс и Шоу в некотором ошеломлении поглядывали на неизвестно откуда взявшегося юнца, который навязывал им непонятный Индостан и проповедовал, будто Империя есть долг и бремя белого человека. К несчастью, даже они впали в ошибку, судя этого одареннейшего человека по его политическим высказываниям. Их дурной пример породил множество последователей; понятие ангажированной литературы стало расхожим.

Редьярд Киплинг родился в Бомбее, которому с изяществом посвятил свою первую книгу стихов «The Seven Seas»[63]. Хинди он узнал раньше, чем английский, и до последнего дня сохранил способность думать на двух языках. Один сикх говорил мне, что рассказ «Война сахибов» явно написан на местном наречии, а потом переведен на английский. Киплинг всегда исповедовал культ Франции, которая и вспоминает его сегодня с куда большей привязанностью, чем родная Англия. В школе его заставили учить латынь. Сначала он возненавидел Горация, которого должен был зубрить наизусть; через много лет Гораций помог ему переносить долгие бессонные ночи. Окруженный славой, Киплинг оставался человеком закрытым и одиноким. Его автобиография «Something of Myself»[64] точно соответствует своему заглавию: нам и впрямь рассказывают лишь кое-что, в общем немного. Мы не найдем у него признаний, которые так зачаровывают психоаналитиков; эта сдержанность уклончивого человека делает его намного понятней. Старший сын Киплинга погиб в Первую мировую. Он был одним из ста тысяч добровольцев, отправленных Англией во Францию. Киплинг оплакал его смерть в тексте, действие которого перенесено в Древний Рим. Столь обширное наследие, как киплинговское, предполагает множество радостей и бед, о которых мы никогда не узнаем и не должны знать.

Киплинг, как и Гюго, прекрасно рисовал; среди доказательств этого – иллюстрации китайской тушью к «Just so stories»[65].

Джордж Мур сказал, что Киплинг – единственный из английских авторов после Шекспира, который использовал весь словарь целиком. Этим словесным богатством он сумел распорядиться без педантства. Каждая его строка взвешена и отделана с неторопливой тщательностью. Вначале его темами были море, звери, авантюристы и солдаты; в конце – болезни и возмездие.

Киплинг умер в 1936 году после повторной операции раковой опухоли. Одним из его последних стихотворений стал «Гимн физической боли», «дающей душе забыть обо всех других преисподних».

За долгие годы моей долгой жизни я, наверное, сотни раз читал и перечитывал рассказы, составившие эту книгу.

Уильям Бекфорд

«Ватек»

Перевод Б. Ковалева

Сны, составляющие значительную часть нашей жизни, были тщательно изучены от Артемидора до Юнга; чего нельзя сказать о кошмаре, тигре этого жанра. Смутный пепел забвения и памяти, ночной сон есть то, что оставил после себя минувший день; кошмар же предлагает нам неповторимый, совершенно чуждый обычному забытью вкус. И в некоторых произведениях искусства мы его безошибочно опознаем. Я имею в виду высокий замок, «семь раз обвитый стройными стенами»[66] из четвертой песни «Ада», «Темницы» Пиранези, некоторые страницы Де Куинси, Мэй Синклер и «Ватека» Бекфорда.

Уильям Бекфорд (1760–1844) унаследовал огромное состояние, которое он посвятил изучению и освоению различных искусств, строительству дворцов, развлечениям, показному уединению, коллекционированию книг, гравюр, а равно всей той douceur de vivre[67], которая, как принято считать, была известна только тем, кому выпало счастье жить до Французской революции. Его учителем музыки был Моцарт. Бекфорд возвел невероятно высокие башни в Португалии и Англии – в Синтре и Фонтхилле. Он олицетворял для современников тип эксцентричного лорда. Он походил чем-то на Байрона – или на тот образ, который мы сегодня называем байроновским. В семнадцать лет он написал сатирические биографии фламандских художников, творчеством которых восхищался. Его мать, подобно Гиббону, не верила в английские университеты; Уильям получил образование в Женеве. Он совершил поездку по Нидерландам и Италии, которым посвятил анонимную книгу в эпистолярной форме – и почти сразу ее уничтожил; до наших дней дошло только шесть экземпляров. В течение долгого времени всерьез обсуждалась версия, что в 1781 году он написал «Ватека» всего за три дня и две ночи. Существование этой легенды – показатель цельности книги. Бекфорд написал «Ватека» на французском; английский, как и другие германские языки в то время, воспринимался как язык вторичный. В 1876 году Малларме сочинил пролог к переизданию оригинала.

Влияние сказок «Тысячи и одной ночи» на эту книгу столь же очевидно, сколь бесспорно и наличие в ней изобретательного и хорошо выстроенного сюжета. Эндрю Лэнг заявляет или предполагает, что придуманный Бекфордом Дворец подземного огня – главное достижение «Ватека».

Даниель Дефо

«Радости и горести знаменитой Молль Флендерс»

Перевод Б. Дубина

Если не ошибаюсь, главной находкой Даниеля Дефо (1660–1731) было изобретение деталей обстановки, о которых практически не ведала прежняя литература. Запоздалость этого открытия нельзя не отметить: насколько помню, во всем «Дон Кихоте» ни разу не идет дождь. Кроме этой искусности, как сказал бы Унамуно, труды Дефо отличаются постоянным вниманием к привлекательным и отнюдь не безгрешным героям, а также редкой благожелательностью стиля, лишенного самомалейшей спеси. По мнению Сентсбери, творчество Дефо – переходный этап между приключенческим и так называемым психологическим романом; в нем и вправду смешаны тот и другой. «Дон Кихот» – это не только характер главного героя, но и испытания, которые он переносит; «Робинзон Крузо» (1719) – не только простой моряк немецкого происхождения, строящий себе дом на необитаемом острове, но и цепенящий холод при виде отпечатка босой ступни на прибрежном песке. Кстати говоря, в бристольском порту у Дефо был долгий разговор с Александром Селкирком, который четыре года и четыре месяца прожил на острове Хуан-Фернандес, к западу от Чили, и стал прототипом Крузо. Еще он беседовал на ступенях виселицы с дорожным разбойником Джеком Шеппардом, повешенным в возрасте двадцати двух лет, и написал его биографию.

Племянник помещика и сын мясника, Даниель Дефо родился в Лондоне. Его отец подписывался просто Фо; Даниель предусмотрительно добавил себе аристократическую частицу. Он получил безупречное воспитание в диссидентском колледже. По торговым делам посетил Португалию, Испанию, Францию, Германию и Италию. Ему приписывали памфлет против турок. Он основал галантерейную лавку. Узнал разорение, тюрьму и позорный столб, которому посвятил гимн. Не чурался шпионажа, работая на объединение королевств Англии и Шотландии. Защищал идею регулярной армии. Не подчиняясь никакой партийной дисциплине, не ладил ни с консерваторами, ни с либералами. На трон взошел Вильгельм Оранский; его обвиняли в том, что он не чистокровный англичанин. В написанной энергичным десятисложником листовке Дефо выдвинул довод, что разговоры о чистокровных англичанах – чистейшее contradictio in adjecto[68], поскольку в Англии, сточной канаве Европы, перемешаны все народы континента. В этом любопытном стихотворении есть строки:

The roving Scot and bucaneering Dane,

whose red hair offspring verywher remain.

Мародер-шотландец и пират-датчанин,

чье рыжеволосое потомство рассеяно по всему миру.

Выходка стоила ему пенсии. В 1706 году он опубликовал памфлет под титулом «Подлинная картина явления Телячьей богоматери».

Африканские «Приключения капитана Сингльтона» при всех различиях в стиле предвосхищают будущие романы Райдера Хаггарда.

Среди занятий Дефо была и демонология; его «Политическая история дьявола» вышла в свет в 1726 году.

Нас не может не поразить, что осторожничающий испанский плутовской роман, избегавший всего телесного, оказался среди далеких предков «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс» (1721) с ее пятью мужьями, кровосмесительством и многими годами тюремного заключения.

На французский эту книгу перевел Марсель Швоб; ее хвалил и анализировал Форстер.

Жан Кокто

«„Профессиональный секрет“ и другие тексты»

Перевод Б. Ковалева

Мы никогда не узнаем, даром или проклятием была для Жана Кокто извечная французская традиция (ныне распространившаяся по всему миру) рассматривать литературу как историю литературы с ее взлетами и падениями. Кокто вошел в эту любопытную игру школ, убеждений, манифестов, перемен и дискуссий скорее с энтузиазмом, чем со смирением. Прославился уже в семнадцать лет. Подобно рыцарю Марино, он всегда полагал, что целью искусства является изумление. Он последовательно примерял на себя разные «измы» – не стал исключением и дадаизм. Его друзьями были Бретон, Тцара, Маритен, Пикассо, Сати, Аполлинер и Стравинский. Он предпочитал наиболее зрелищные виды искусства: театр и балет. Участвовал в Первой мировой войне; роман «Самозванец Тома» – прекрасный памятник того периода, который никогда не вызывал у него добрых чувств. Подобно Оскару Уайльду, он был интеллектуалом, игравшим в легкомыслие. Вспомним мимоходом его лаконичную метафору: «Guitare, trou de la mort»[69]. Очевидно, он думал о трагическом звучании андалузской гитары. Избрание членом Академии и обращение в римскую веру – последние неожиданные повороты его судьбы.

Эта книга, пожалуй, наименее известная, но и в то же время наиболее приятная из многих, которыми мы ему обязаны. Она состоит не только из догматических манифестов – в ней есть место и ряду тонких, мудрых наблюдений над загадочной поэзией. В отличие от многих критиков, Кокто лично знал ее и с удовольствием ею занимался. Прочитать эту книгу – значит сердечно побеседовать с его призраком.

Томас де Куинси

«Последние дни Иммануила Канта и другие сочинения»

Перевод Б. Дубина

Де Куинси – ни одному писателю на свете я не обязан столькими часами счастья. Я прочел его в Лугано; помню, как расхаживал по берегам ясного и широкого средиземноморского залива, во весь голос скандируя слова «The Central darkness of a London brothel»[70], подавлявшие красотой.

Я прочел Де Куинси в 1918 году, в конце войны. Доходившие до нас тогда страшные известия казались мне куда менее реальными, чем трагическое разрешение загадки фиванского сфинкса или бессмысленные поиски Анны на Оксфорд-стрит, в гуще толпы, чьи лица наполнили потом сны Де Куинси, или его исследование преимуществ и неудобств умереть летом. В тринадцать лет он бегло и выразительно говорил по-гречески. Был одним из первых читателей Вордсворта. Одним из первых в Англии освоил неистощимый немецкий язык, в те времена – едва ли не тайный. Как и Новалис, он мало ценил Гёте. Зато исповедовал – может быть, слишком горячо – настоящий культ Жан-Поля. Признавался, что не может жить без тайны; найти загадку было для него не менее важно, чем отыскать решение. Он глубоко чувствовал музыку, особенно итальянскую. Современники вспоминали его как обходительнейшего из людей; кажется, он был готов, more socratico[71], беседовать с каждым. Был очень застенчив.

В сорока томах его сочинений нет ни единой строки, которая не повиновалась бы автору, как верный инструмент. От иных слов – например, consul romanus[72] – он загорался.

Если исключить повесть «Клостерхейм» и известный диалог о политической экономии, дисциплине, которая мне не по силам, все страстное и гигантское наследие Де Куинси составляет эссеистика. Эссе было в ту пору сжатой и увлекательной разновидностью ученой монографии. Изо всего множества страниц «Тысячи и одной ночи» Де Куинси через многие годы вспомнил ту, где чародей, припав ухом к земле, слышит бесчисленный гул топчущих ее ступней и безошибочно узнает шаги одного-единственного человека, китайского мальчика, которому предназначено найти чудесную лампу. Я напрасно искал этот эпизод в переводах Галлана, Лейна и Бертона и пришел к выводу, что передо мной – невольный подарок Де Куинси, чья деятельная память обогатила и приумножила прошлое.

Интеллектуальное наслаждение и наслаждение эстетическое идут в его прозе рука об руку.

Рамон Гомес де ла Серна

«Предисловие к собранию сочинений Сильверио Лансы»

Перевод Б. Дубина

Как всем известно, Гомес де ла Серна не раз держал речь, вскарабкавшись на спину слона или на трапецию под куполом цирка. (Слова, которые с трапеции произносились, могли быть незабываемыми, но в любом случае уступали тому продуманно единственному в своем роде факту, что к нам обращаются с трапеции.) Он имел обыкновение пользоваться красными чернилами, а данное ему при крещении имя Рамон выводил заглавными буквами на манер колдовской тайнописи. Он был, несомненно, человеком одареннейшим и, казалось, мог обойтись без этих пустяков. Но почему бы не видеть в них игру – великодушную игру, вплетенную в совсем другую игру нашей жизни и смерти?

Дон Рамон родился в Мадриде в 1888 году. Гражданская война забросила его в Буэнос-Айрес, где он в 1963 году и умер. Подозреваю, что Буэнос-Айреса он даже не видел, всегда и всюду нося с собою свой Мадрид, как Джойс – свой Дублин.

«La note me suffit» (с меня достаточно заметки), – писал Жюль Ренар, чьи «Regards»[73], может быть, внушили нашему автору его многоцветные грегерии, которые Фернандес Морено сравнивал с пузырьками игристых вин. Каждая из них – мгновенное озарение. Гомес де ла Серна придумывал их без малейшего труда.

Первой из его книг я прочел ту, которая лежит сейчас перед читателем. Автор в ней не говорит, что пепельница заполнена пеплом сигар, которые двое друзей выкурили на закате; он говорит, что она полна пеплом нашей ежевечерней смерти.

Дон Рамон оставил нам добрую сотню томов. Вспоминаю его автобиографию 1948 года под занятным титулом «Автосмертография». Его жизнеописания знаменитых испанских художников. По-моему, он первым отметил фантастический характер сцен тавромахии у Гойи.

«Тысяча и одна ночь»

(избранные сказки в переводе Антуана Галлана)

Перевод Б. Ковалева

Количество традиционно противопоставляют качеству в пользу последнего, но есть произведения, требующие долгого и неограниченного распространения. Книг «Тысячи и одной ночи» (или, как больше нравится Бертону, книг «Тысячи ночей и одной ночи») должно быть тысяча и одна. В некоторых рукописях говорится о тысяче, но тысяча – это неопределенное число, синоним слова «много», а тысяча и один – число бесконечное, и при этом бесконечно точное. Предполагается, что прибавление единицы возникло из-за суеверного страха перед четными числами; предпочитаю верить, что это было открытие эстетического характера.

Прежде чем стать книгой, сказки «Тысяча и одной ночи» передавались из уст в уста, подобно учениям Пифагора или Будды. Первыми рассказчиками были confabulatores nocturni[74] – специальные люди, скрашивавшие ночные дозоры Александра Македонского фантастическими историями. От Индостана до Персии, от Персии до городов Малой Азии, от Малой Азии до Египта – вот маршрут, по которому распространялись эти сказки. Мы с легкостью можем предположить, что они были скомпилированы кем-то в Александрии; в таком случае Искандер Двурогий, Александр Востока и Запада, будет стоять и у истоков книги, и у ее конца. Дата составления не установлена. Одни выступают за двенадцатый век, другие – за шестнадцатый. «Ночи» пронизаны духом ислама. Чтобы количество историй совпадало с числом в заголовке, переписчики вставляли случайные тексты; среди них – вводный рассказ о Шахрияре и Шахразаде, сопряженный с манящим риском плетения бесконечной истории. Некоторые из семи путешествий Синдбада совпадают с приключениями Улисса. В сущности, эта книга представляет собой ряд снов, просмотренных с удивительным вниманием. Несмотря на неисчерпаемое разнообразие, произведение нельзя назвать хаотичным; оно управляется симметриями, которые напоминают нам симметрии восточного ковра. В историях особую роль играет число три.

Я решил не впадать в модную ныне педантичность, свойственную тем, кто намеревается выбрать наиболее достоверный вариант; и предпочел самую приятную версию, принадлежащую востоковеду и нумизматику Антуану Галлану, который открыл «Ночи» Европе в 1704 году. Он уделил большое внимание сохранению магии текста, сократил ненужные длинноты и опустил грубые места. Бертон признал, что Галлан был наделен даром выдающегося рассказчика. Ни одна из последующих попыток перевода не была осуществлена без опоры на его текст. Он наш благодетель.

Века проходят, а люди все так же слушают речи Шахразады.

Роберт Льюис Стивенсон

«Новые сказки тысячи и одной ночи. Маркхейм»

Перевод Б. Дубина

Как-то вечером на улице Майпу меня остановил незнакомец.

– Борхес, хочу поблагодарить вас за одну вещь, – сказал он.

Я спросил какую.

– Вы открыли мне Стивенсона.

Я почувствовал себя обеленным и счастливым. Уверен, читатель этой книги разделит мое удовольствие. Открытие Стивенсона – как Монтеня, как сэра Томаса Брауна – одна из неиссякаемых радостей, которые способна подарить литература.

Роберт Льюис Стивенсон родился в Эдинбурге в начале 1850 года. Его предки-инженеры строили маяки; известная строка увековечивает возведенные ими башни и зажженные ими огни. Его жизнь была трудной и мужественной. Как написал один из его друзей, он до конца сохранил волю к улыбке. Туберкулез гнал его из Англии на берега Средиземного моря, из Средиземноморья в Калифорнию и, наконец, из Калифорнии – в другое полушарие, на Самоа. Аборигены звали его Тузитала, сказитель; Стивенсон писал во всех жанрах, включая молитву, сказку и лирику, но потомки предпочли запомнить его рассказчиком. Он ушел от кальвинизма, но вслед за индусами верил в то, что миром правит единый нравственный закон и что любой подлец, тигр и муравей знают пределы, которые не должны переступать.

В 1891 году Эндрю Лэнг прославил «приключения принца Флористана в Лондоне, городе из волшебной сказки». Этот фантастический Лондон двух первых новелл нашей книги пригрезился Стивенсону в 1882 году. В первое десятилетие следующего века его разведку, к счастью для нас, продолжил отец Браун. Стиль Честертона – воплощенное барокко, у Стивенсона он классичен и смягчен иронией.

Двойник, чей образ дарила бесчисленным поколениям живущих гладь стекла и воды, всегда занимал Стивенсона. У него есть четыре вариации на эту тему. Первая – забытая теперь комедия «Deacon Brodie»[75], написанная в соавторстве с У. Э. Хенли, герой которой – краснодеревщик и вместе с тем вор. Вторая – аллегорическая повесть с непредвиденным и роковым концом «Маркхейм». Третья – «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», сюжет которой явился ему в страшном сне. Эту историю многократно экранизировали; режиссеры всякий раз отдают обе роли одному актеру, что разрушает неожиданность финала. Четвертая – баллада «Тикондерога», где двойник, fetch, ищет своего хозяина, highlander’a, чтобы довести его до гибели.

Роберт Льюис Стивенсон – один из самых честных, самых изобретательных и самых страстных писателей в мировой литературе. Андре Жид написал о Стивенсоне: «Если жизнь опьяняла его, то как легкое шампанское».

Леон Блуа

«Спасение через евреев. Кровь бедняка. Во тьме»

Перевод Б. Ковалева

Подобно Гюго, которого он по известным причинам недолюбливал, Леон Блуа вызывает у читателя или безграничное восхищение, или радикальное отторжение. К несчастью для него самого и к счастью для искусства риторики, он стал специалистом в области оскорблений. Он писал, что Англия – это прегнусный остров, что итальянцы отличаются своим коварством, что при встрече с бароном де Ротшильдом ему пришлось пожать «то, что по неведомой причине называлось его рукой»; писал, что все гениальное строго запрещено для всего прусского, что Эмиль Золя был пиренейским кретином, что французский народ был избранным, а другим народам следовало довольствоваться крохами, падавшими с французского стола. Я цитирую эти неприемлемые фразы по памяти и наугад. Сформулированные емко и незабываемо, они затмевают пророка и визионера по имени Леон Блуа. Подобно каббалистам и Сведенборгу, он думал, что мир – это книга, а каждое существо – знак божественной криптографии. Никто не знает, кто он на самом деле. Блуа писал в 1894 году: «Царь является правителем и духовным отцом ста пятидесяти миллионов людей. Однако лежащая на нем безмерная ответственность мнима. В сущности, перед Богом он отвечает за весьма малое число своих ближних. Если во времена его правления бедняки в его империи были угнетены, если его правление принесло неисчислимые бедствия, кто знает, не был ли истинным и единственным их виновником слуга, чистивший его обувь? А проникни наш взгляд в сокровенные глубины, кто оказался бы там царем, кто королем, а кто кичился бы тем, что он простой слуга?»[76] Он полагал, что астрономическое пространство – не что иное, как зеркало глубин души. Он без лицеприятия отрицал науку и демократические институты.

Леон Блуа работал во многих жанрах. Он оставил нам два романа, отличающихся автобиографическим характером и барочной стилистикой: «Отчаявшийся» (1886) и «Бедная женщина» (1897). Он пропел мистическую хвалу Бонапарту в «Душе Наполеона» (1912). «Спасение через евреев» датируется 1892 годом.

«Бхагавадгита. Сказание о Гильгамеше»

Перевод Б. Дубина

Перед нами две прославленные поэмы азиатских литератур. Одна – «Бхагавадгита», ее название можно перевести как «Песнь Бога» или «Песнь Благословенного». Она создана во втором или третьем веке до нашей эры. Имя автора неизвестно; индусы обычно приписывают произведения своей словесности богам, сектам, героям сказаний или попросту Времени – гипотеза, достойная внимания, но путающая эрудитов. Поэма насчитывает семьсот строк и входит в «Махабхарату», насчитывающую двести двенадцать тысяч. В ней сражаются две армии; герой Арджуна колеблется, вступать ли ему в бой, поскольку боится принести смерть своим родителям, друзьям и наставникам, которые выступают за армию противника. Возничий побуждает его следовать долгу, предписанному кастой. Заявляет, что мироздание призрачно, а значит, призрачна и война. Душа бессмертна, со смертью плоти она переселится в другие существа. Ни крах, ни триумф значения не имеют; главное – исполнить долг и достигнуть нирваны. Потом раскрывается, что в его облике был Кришна, чье имя – одно из тысячи имен бога Вишну. Одному из пассажей, где утверждается единство противоположностей, поздней подражали Эмерсон и Шарль Бодлер. Забавно, что хвала войне доходит до нас из Индии. В «Бхагавадгите» сталкиваются шесть школ индуистской философии.

Вторая включенная в этот том поэма – эпопея о Гильгамеше. Перед нами – первая из эпопей мира, и, может быть, не только в хронологическом смысле. Она была создана или составлена четыре тысячи лет назад. Ее текст записан на двенадцати табличках, сохранившихся в прославленной библиотеке царя Ашшурбанипала. Число табличек не случайно, а соответствует астрологическому порядку повествования. Героев поэмы – двое: царь Гильгамеш и дикий, невинный человек по имени Энкиду, вместе с газелями бродящий по лугу. Он был создан богиней Аруру для того, чтобы убить Гильгамеша, но они стали друзьями и пережили приключения, напоминающие двенадцать подвигов Геракла. Кроме того, в поэме предвосхищается спуск в подземную обитель Аида из будущей «Одиссеи», спуск Энея и Сивиллы и даже «Комедия» Данте. Гибель великана Хумбабы, который сторожит кедровый лес и чье тело покрыто шершавыми листами бронзы, – одно из множества чудес в этой многоликой поэме. Ее главные темы – печальная участь ушедших и поиски личного бессмертия. Я бы сказал, что в этой вавилонской книге есть уже все. Ее страницы внушают ужас перед тем, что древнее всего на свете, и дают почувствовать неуследимый бег Времени.

Хуан Хосе Арреола

«Фантастические истории»

Перевод Б. Дубина

Казалось бы, я не верю в свободу воли. И тем не менее, если бы мне пришлось определять Хуана Хосе Арреолу каким-то словом, кроме его собственного имени (а к этой условности нас, в конце концов, никто не приговаривал), я бы не обинуясь выбрал слово «свобода». Свобода неограниченного воображения, которым правит только одно: ясный ум. Его книга, вобравшая в себя вещи 1941, 1947 и 1953 годов, называется «Выдумки на любой вкус», и это заглавие можно отнести ко всему им написанному.

В эпоху самого недоверчивого и самого меднолобого национализма Хуан Хосе Арреола, пренебрегая обстоятельствами истории, географии и политики, не устает всматриваться в мир и его фантастические возможности. Из рассказов, вошедших в этот том, меня особенно поразил «Зачарованный миллиграмм», который наверняка заслужил бы благосклонность Свифта. Как всякая хорошая новелла, она доступна множеству разных и даже взаимоисключающих толкований; что здесь бесспорно, это сила ее воздействия. Гигантская тень Кафки падает на самый известный рассказ Арреолы, «Стрелочник», но у Арреолы есть детскость и веселость, несвойственные его наставнику, в котором чувствуется иногда что-то механическое.

Насколько мне известно, Хуан Хосе Арреола не служит ни одному из направлений и не принадлежит ни к одному из микроскопических кружков, так завораживающих кафедры и историков литературы. Он отдается на волю своего воображения ради собственного удовольствия и удовольствия всех нас.

Арреола родился в Мексике в 1918 году. Но мог бы родиться в любом другом месте и веке. Я несколько раз встречался с ним; помню, однажды вечером мы обсуждали последние приключения Артура Гордона Пима.

Дэвид Гарнетт

«Женщина-лисица. Человек в зоопарке. Возвращение моряка»

Перевод Б. Дубина

Я не буду предаваться бесполезному исследованию трех повестей, составивших эту книгу, не стану даже силиться, говоря словами Китса, «разъять радугу». Пусть их сила коснется читателя помимо пересказа – таинственно и напрямую. В случае с Гарнеттом, как и во всех других случаях, сюжет значит ничтожно мало. Что в самом деле важно, это способ повествования, передающие его слова и ритмы. Изложи мы в нескольких словах самую знаменитую из новелл Кафки, получилось бы что-то вроде «Lady into Fox»[77]. Тем не менее это два совершенно разных текста. Кафка безнадежен и мрачен; Гарнетт ведет рассказ с мягкой иронией и точностью прозаиков восемнадцатого века. Тигр – символ пугающего изящества, пишет Честертон. Эта эпиграмма, позднее вполне применимая к Бернарду Шоу, замечательно подошла бы Гарнетту.

Дэвид Гарнетт был наследником давней литературной традиции. Его отец, хранитель Британского музея Ричард Гарнетт, оставил короткие и тщательные биографии Мильтона, Кольриджа и Карлейля, а также историю итальянской литературы. Мать, Констанс Гарнетт, перевела на английский сочинения Гоголя, Достоевского и Толстого.

Его последние книги, среди которых многочисленные романы и объемистая автобиография с ироническим названием «The Golden Echo»[78], не превосходят первых, которым он и обязан своей известностью.

Две первые повести в этом томе – фантастические. Все в них описанное происходит и навсегда остается исключительно в воображении. Последняя, «The Sailor’s Return»[79], – реалистическая. Остается лишь надеяться, что ничего из рассказанного в ней никогда не происходило, настолько оно правдоподобно и мучительно.

Эти истории принадлежат к самому древнему из литературных жанров – кошмару.

Джонатан Свифт

«Путешествия Гулливера»

Перевод К. Корконосенко

Маленькая и бедная Ирландия, население которой сейчас едва достигает трех миллионов, подарила миру многих – и очень разных – гениальных людей. Первым, наверное, был Скот Эриугена, в девятом веке составивший и изложивший пантеистическое учение; Джонатан Свифт (1667–1745), определенно, не был последним. Свифт родился в Дублине, учился, как и Оскар Уайльд, в Тринити-колледже. Как истинный ирландец, он чувствовал притяжение Лондона – так же как аргентинцы чувствуют притяжение Парижа, как чувствуют в Южной Америке притяжение Буэнос-Айреса. Когда Свифт попробовал сочинить сложную пиндарическую оду, его родственник Джон Драйден сказал: «Джонатан, тебе никогда не стать поэтом». Свифт стал поэтом – но на свой лад. Он увлекся политикой, перешел из либералов в консерваторы. В 1729 году опубликовал «Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков были в тягость своим родителям». План Свифта, гораздо более жестокий, чем девять кругов ада, предполагает устроение общественных боен, на которых родители смогут продавать своих детей четырех-пяти лет, должным образом откормленных для этой цели. На последней странице своего памфлета Свифт указывает, что пишет не из корысти, поскольку является человеком бездетным и обзаводиться детьми ему уже поздно. Свифт с нетерпением дожидался смерти в течение тридцати лет, наполненных физическими и психическими страданиями. «Думать о Свифте – то же, что думать о закате великой империи», – писал Теккерей. Киплинг утверждал, что писателю дозволено выдумывать сюжеты, но не дано знать, какова их мораль. Свифт задался целью осудить человеческий род и оставил после себя книгу для детского чтения. Так получилось потому, что дети читают только первое и второе путешествия капитана Лемюэля Гулливера и не добираются до двух последних, которые поистине ужасны. Свифт утратил память, даже память о ближайшем прошлом. Прощаясь с другом, он мог сказать: «Доброй ночи. Надеюсь, мы больше не увидимся». В последние дни Свифт расхаживал из комнаты в комнату и повторял: «Я есть я», словно цепляясь за то единственное, что у него оставалось.

Свифт загодя написал себе эпитафию на латыни и умер в три часа пополудни 13 октября 1745 года.

Поль Груссак

«Эссе о литературе»

Перевод Б. Дубина

Поль Груссак родился в 1848 году в Тулузе, на родине известного правоведа Жака Кюжа́. Причины, подвигнувшие его перебраться в Южную Америку, неизвестны. Он приплыл в Буэнос-Айрес восемнадцатилетним. За свою жизнь он перебывал пастухом, учителем, инспектором министерства образования, директором педагогического училища в Тукумане и всегда оставался неутолимым, любознательным читателем. В 1885 году его назначили директором Национальной библиотеки – пост, который он сохранил вплоть до смерти, последовавшей в 1929 году. Самыми близкими его друзьями были Сантьяго де Эстрада, Карлос Пельегрини и Альфонс Доде. Для Клемансо он перевел киплинговское «If»[80].

В наследии Груссака преобладает полемика – литературный жанр, который он употреблял с надлежащей строгостью. Приведу начальный абзац одной из его статей: «Видимо, каждый чувствует, что, поступи реестр заслуг доктора NN в продажу, это нанесло бы непоправимый удар его популярности». Он написал, что Хуану Крисостомо Лафинуру пришлось оставить кафедру философии, когда тот чуть было не начал разбираться в материях, которые преподавал. Читатель этого тома найдет на его страницах немало подобных шпилек. Собственная судьба Груссака, как и любого из нас, оказалась достаточно странной. Он хотел быть известным у себя на родине и благодаря своему природному языку, а стал им благодаря языку, которым овладел, но никогда не был удовлетворен, и в отдаленных краях, навсегда оставшихся для него местом ссылки. Подлинной задачей его стало обучить континент, только начавший расцветать, французской точности и иронии. «В Латинской Америке знаменитый человек вовсе не становится известным», – с горечью написал он.

Он исповедовал культ Гюго и Шекспира, Флобера и латинских классиков. Рабле его никогда не привлекал. Он увлекался психологией; в одной из статей «Мысленного путешествия» Груссак замечает, как это странно, что каждый день наша мысль снова выплывает из безумного мира снов и ухитряется вернуть себе относительную здравость.

Вероятно, самая волнующая среди биографий, вышедших из-под его пера, – биография Линьерса, датированная 1907 годом.

Он был критиком, историком, но прежде всего – мастером стиля.

Мануэль Мухика Лайнес

«Кумиры»

Перевод Б. Дубина

Скептик почти во всем, Мухика Лайнес неизменно делал исключение для красоты и – почему бы не признать эту чисто местную черту? – для славного дела унитариев. Он написал биографии Иларио Аскасуби и Эстанислао дель Кампо, но отказался писать биографию Эрнандеса, богом которого был Росас.

Трудно представить себе двух до такой степени разных людей, и все же мы с ним были близкими друзьями. У нас даже обнаружился общий предок, дон Хуан де Гарай, который на самом деле был, думаю, просто Хуаном де Гараем. Наша дружба обходилась без непрошеных вторжений и разговоров по душам. Я слепой и отчасти был таким всегда; для Мухики Лайнеса, как и для Теофиля Готье, существовал видимый мир. Равно как театр и опера, для меня во многом заказанные. Он – может быть, даже слишком трагично – переживал пустоту публичных церемоний, собраний, ученых обществ, юбилеев и ритуалов, но вместе с тем эти маски его развлекали. Он умел примириться и посмеяться. Но прежде всего он был человеком сильным. И не склонялся ни перед какой демагогией.

Во всяком обширном наследии есть свои тайники. Я выбрал «Кумиров». В других своих по справедливости прославленных книгах Мухика Лайнес охотно бывал the man of the crowd, человеком с улицы. Герои этой, менее многолюдной, сюжет которой начинается на берегах Эйвона, – в некотором смысле призраки Шекспира и Мильтона. Любой писатель находит весь ужас и всю красоту мира в какой-то одной из его граней. Мануэль Мухика Лайнес с редкой последовательностью находил их в упадке знатных, некогда могущественных родов.

Хуан Руис

«Книга о благой любви»

Перевод Б. Дубина

В одном из первых своих романов молодой Пио Бароха приговорил к смерти всю испанскую литературу за исключением «Дон Кихота» и «Книги о Благой Любви». Не соглашаясь с приговором, одобрим выбор. О жизни автора известно мало. Его звали Хуан Руис; родом из Алькала́ в провинции Энарес, он тринадцать лет неизвестно за что провел в тюрьме и в январе 1351 года уже не был протопресвитером. Вся его жизнь теперь – в его книге. Он был современником Чосера и Боккаччо. Беспристрастное сравнение «сходств и отличий» трех этих поэтов, думаю, сулит читателю немало интересного.

Народам, как и людям, выпадает судьба, о которой они не подозревали. Среди прочего, судьба Испании заключалась в том, чтобы стать мостками между ненавистным ей миром ислама и Европой. В разноголосице «Книги о Благой Любви» провансальская лирика переплетается с заджалем андалусских арабов. Проникнутые верой гимны Богородице соседствуют с достаточно откровенными обращениями к горянкам; битва дона Мясоеда с доньей Постницей, в которую вмешивается дон Пузан, сталкивается со слезными воспоминаниями о крестной муке. Одна из героинь поэмы – Сводня, пособница мусульманок и монашек, которую потом назовут Селестиной. По ходу сюжета Сводня умирает, и протопресвитер складывает ей эпитафию: «Лежу под этим камнем я, Уррака…» В книге много басен и сказок, ее источники – арабы и Овидий.

Мы сегодня привыкли видеть в заглавии книги Хуана Руиса абстракцию; это не так. Благая Любовь – один из персонажей поэмы. Это любовь добропорядочная, достигающая цели с помощью разума, любовь, «что веселит тела и радует сердца». Ей противостоит Злая Любовь. Это воплощенная похоть, которая следует «за тобой повсюду» и заставляет мир смеяться, а людей – плакать. Можно предположить, что Злая Любовь – это утрированное и даже клеветническое изображение поэта. Со временем она станет сказительницей и героиней сказок.

По направленности книга аскетична, однако ее язык, зачастую весьма тонкий, может быть и грубым. Оскар Уайльд сказал однажды о «победном блеске простонародного» – слова, вполне применимые к этим занятным страницам. Перед нами – острая сатира на то, что теперь называется Средневековьем; она не обращена против христианства – она с него начинает.

Уильям Блейк

«Полное собрание стихотворений»

Перевод Б. Ковалева

Провидец, гравер и поэт Уильям Блейк родился в Лондоне в 1757 году и умер там же в 1827-м. Он был наименее современным из людей. В неоклассическую эпоху он придумал собственную мифологию божеств, имена которых не всегда отличались благозвучием: Орк, Лос, Энитармон. Орк (анаграмма слова «Cor»)[81] был прикован отцом к горе Атлас; Лос (анаграмма слова «Sol»)[82] олицетворяет собой поэтическое дарование; Энитармон (этимология сомнительна) олицетворяет благочестие, ее символ – луна. В «Видениях дщерей Альбиона» богиня Утуна, установив шелковые сети и алмазные ловушки, ловит прекрасных дев для смертного мужа, в которого сама влюблена: «Дев нежно-серебряных и жарко-золотых в силки из шелка или в западни из бирюзы Утуна для любимого уловит»[83]. В эпоху романтизма Блейк пренебрегал Природой, которую именовал «вселенной растений». Он никогда не покидал Англию, но путешествовал, подобно Сведенборгу, по обиталищам мертвых и ангелов. Он бродил по равнинам горящего песка, горам неистового пламени, рощам зла и стране плетеных лабиринтов. Летом 1827 года он умер с песней на устах. Иногда он останавливался и восклицал: «Это не мое, это не мое!» – имея в виду, что его вдохновляли незримые ангелы. Он легко выходил из себя.

Блейк считал прощение слабостью. Он писал: «Разрезанный червь прощает гибель плугу»[84]. Адам был изгнан из Эдема за то, что вкусил плод Древа Познания; Уризен был изгнан из рая, ибо осмелился провозгласить нравственный закон. Христос учил, что человек спасается верой и этикой; Сведенборг прибавил к этому интеллект; Блейк же настойчиво предлагает нам три пути спасения: моральный, интеллектуальный и эстетический. Он утверждал, что третий путь проповедовал Христос, поскольку каждая притча – это стихотворение. Подобно Будде, учения которого он в действительности не знал, Блейк осуждал аскетизм. В «Пословицах Ада» читаем: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости»[85].

В его ранних книгах текст и гравюры, как правило, составляют единое целое. Он великолепно проиллюстрировал Книгу Иова, «Божественную комедию» Данте и поэзию Грея.

Красота для Блейка соответствует моменту встречи читателя и произведения и представляет собой своего рода мистический союз.

Суинберн, Гилкрист, Честертон, Йейтс и Дени Сора посвятили ему целые книги.

Уильям Блейк – один из самых странных людей в литературе.

Хью Уолпол

«На темной площади»

Перевод Б. Дубина

Хью Уолпол родился в Новой Зеландии в 1884 году. Его отец был каноником в кафедральном соборе Окленда. Хью получил образование в Англии, окончил Кембриджский университет. В 1910 году он опубликовал роман «Maradick at Forty»[86]. Во время Первой мировой войны был в России. Человек душевный и миролюбивый, он служил в Красном Кресте, много раз едва не умер, но ни разу не убивал. Был награжден за геройство. Вернувшись домой, выпустил в свет «The Dark Forest»[87] – плод своего милосердного опыта в беспощадные годы войны. Сюжет, завязавшийся в этой книге, продолжен в «The Secret City»[88], который вышел в 1919 году. «Maradick at Forty» стал первым из его четырех «готических» романов. Автор написал его на оберточной бумаге. Фантастический характер второго – «The Prelude to Adventure»[89] – встревожил друзей писателя. В ту пору, в 1912 году, нормой был реализм. Третий, с привлекающим внимание заглавием «A Portrait of a Man with Red Hair»[90], заинтересовал Голливуд и стал основой фильма, в котором блеснул Чарльз Лафтон. Его начало великолепно, но конец недостоин начала. Четвертый роман, «Above the Dark Circus»[91], отвергли уже читатели. Сам Уолпол считал его своей лучшей вещью и говорил, будто испытывает к нему то же чувство, что мать к самой некрасивой из своих дочерей.

Лессинг учил, что события в повествовании должны следовать одно за другим, описывать и мешкать в них недопустимо. Хью Уолпол всегда умел рассказать историю. Вслед за авторами саг он не вдается в анализ своих героев, мы видим их в действии. Миром в его романе правит изначальный маздеизм: персонажи делятся на хороших и плохих, мужланов и героев. Когда он говорит, что тот или иной из них – самый коварный человек в мире, ему, как ни странно, веришь. Действие может умещаться в пределах всего лишь ночи, но она одна многолюдна, как арабские «Тысяча и одна ночь». Во всех головокружительных переменах и приключениях этой напряженной, полной ужаса книги героя хранит талисман – экземпляр «Дон Кихота».

Хорас Уолпол создал в восемнадцатом веке «готический» роман и обошелся со своим изобретением так, что сегодня это вызывает только смех. Понапрасну он прибегал к своим замкам и привидениям. Хью Уолпол в нашем столетии достиг вершин жанра, не обращаясь к загробным силам. Он умер в Кезвике в 1941 году.

Эсекьель Мартинес Эстрада

«Сборник стихов»

Перевод Б. Ковалева

О литературе часто судят в свете истории. Хосе Эрнандес посвятил один из экземпляров своего «Мартина Фьерро» генералу Митре; последний ответил очень витиеватым – таков стиль того времени – письмом, в котором обронил фразу: «Идальго всегда будет вашим Гомером». Генерал не мог не знать, что Идальго был исключительно посредственной фигурой, но тем не менее он положил начало жанру, славу которому много лет спустя принесли Эрнандес и Аскасуби. Создавать жанры, подписывать манифесты, провоцировать скандалы – важнее для славы, чем просто хорошо писать. Подобного рода рассуждения имеют прямое отношение к случаю Эстрады. Он не отбросил никакой тени и не был основателем ни одной школы. Он был вершиной, а не отправной точкой. И потому его либо не помнят, либо не знают.

Его замечательную поэзию заслоняет обширное прозаическое наследие: достаточно вспомнить такие книги, как «Рентгенограмма Пампы» (1933), «Сармьенто» (1946) и «Смерть и преображение Мартина Фьерро» (1948). Он смотрел на родину безо всякого оптимизма, и с течением времени его позиция только укреплялась. Лугонес признался, что был согласен с ним, но также заметил, что есть вещи, о которых говорить не стоит, поскольку они могут привести людей в отчаяние.

На эту книгу оказали несомненное влияние работы Лугонеса и Дарио, но в ней есть множество текстов, которые ни в чем не уступают своим образцам и нередко их превосходят. Вспомнить хотя бы стихи, посвященные Уитмену, Эмерсону и По. Особое место в моей памяти занимает и страница, озаглавленная «Мате».

Эсекьель Мартинес Эстрада родился в провинции Санта-Фе в 1895 году. Он был профессором университетов Ла-Платы, Баия-Бланки и Автономного университета Мексики. Он был близким другом Орасио Кироги. Умер в Баия-Бланке в 1964 году.

Эдгар Аллан По

«Рассказы»

Перевод К. Корконосенко

Современная литература немыслима без Уитмена и Эдгара По. Сложно вообразить себе двух более непохожих людей – если только забыть, что любой человек ни на кого не похож. Эдгар По родился в 1809 году в Бостоне, впоследствии он возненавидит этот город. Оставшись сиротой в два года, он был усыновлен коммерсантом, мистером Алланом, и эта фамилия стала его вторым именем. По вырос в Вирджинии и всегда считал себя южанином. Образование получил в Англии. Памятником его долгому пребыванию в этой стране служит описание колледжа с архитектурой столь причудливой, что человек, оказавшись внутри, не понимает, на каком этаже он находится. В 1830 году По поступил в Военную академию Вест-Пойнт, но вскоре был исключен за пристрастие к выпивке и азартным играм. По был человек агрессивного, нервного склада, но при этом способный к усердному труду: он оставил нам пять толстых томов стихов и прозы. В 1835 году По женился на Вирджинии Клемм, которой тогда было тринадцать лет. Как поэт он менее ценим у себя на родине, чем в других частях света. После знаменитых «Колоколов» Эмерсон дал ему прозвище «The Jingle Man» – пустозвон. По перессорился со всеми своими коллегами, он беспричинно обвинил Лонгфелло в плагиате. Когда его назвали учеником немецких романтиков, По ответил: «Ужас приходит не из Германии, он приходит из души». Эдгар По был певцом «звучной жалости к себе», стиль его изобилует восклицаниями.

Он умер вследствие запоя, в общей палате одной из больниц Балтимора. В предсмертном бреду он повторил слова, которые когда-то вложил в уста моряку, умершему в одном из его первых рассказов, так и не достигнув Южного полюса. В 1849 году они с моряком умерли одновременно. Шарль Бодлер перевел всего По на французский язык и молился ему каждый вечер. Малларме посвятил ему знаменитый сонет.

Один рассказ, включенный в этот сборник («Убийство на улице Морг», 1841), дал начало всей детективной литературе: в этом жанре писали Роберт Льюис Стивенсон, Уильям Уилки Коллинз, Артур Конан Дойл, Гилберт Кит Честертон, Николас Блейк и многие другие. Из фантастических произведений Эдгара По следует упомянуть такие: «Низвержение в Мальстрем», «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром», «Колодец и маятник», «Рукопись, найденная в бутылке», «Человек толпы» – все они выдуманы с неподражаемым мастерством.

В «Философии творчества» великий романтик утверждает, что создание стихотворения – это интеллектуальный акт, а не подарок музы.

Публий Вергилий Марон

«Энеида»

Перевод Б. Дубина

В притче Лейбница предлагаются на выбор две библиотеки: одна – из ста разных книг разного достоинства, другая – из ста одинаково безупречных книг. Замечательно, что вторая состоит из ста «Энеид». Если Вергилий – детище Гомера, пишет Вольтер, то это лучшее из его детищ. Первенство Вергилия признавалось в Европе на протяжении семнадцати веков; лишь романтики поставили его величие под вопрос и почти что свели на нет. Сегодня его противник – наш обычай видеть в книгах воплощение истории, а не искусства.

«Энеида» – высочайший образец того, что не без некоторого презрения принято именовать авторским эпосом, иначе говоря – чем-то, что по собственной воле предпринимает один человек, а не возводят, сами того не ведая, бесчисленные поколения людей. Вергилий думал создать шедевр; как ни странно, ему это удалось.

Я написал «как ни странно», поскольку обычно шедевры – дело случая или недосмотра.

Огромная поэма отделана как эпиграмма, стих за стихом: на каждом из них – след той филигранной удачи, которую Петроний (я никогда не понимал почему) видел в сочинениях Горация. Возьмем почти наугад несколько примеров.

Вергилий не говорит, что ахейцы пробрались в Трою, пользуясь минутами ночного мрака; он говорит о заговорщицком молчании луны. Не пишет, что Троя разрушена, а пишет: «Троя пала». Не судьба была неблагосклонна, а «боги судили иначе». Чтобы выразить то, что теперь зовут пантеизмом, он прибегает к словам: «Все полно Юпитером». Вергилий не осуждает безумие битвы, а говорит о «любви к мечу». Не рассказывает, как Эней и Сибилла одиноко шли ночью среди теней, а пишет:

Ibant obscuri sola sub nocte per umbram[92].

Дело здесь не просто в риторической фигуре; «одинокие» и «темная» не поменялись в этой фразе местами: оба варианта, и обычный, и Вергилиев, абсолютно точно соответствуют той сцене, которую описывают.

Отбор каждого слова и оборота делают Вергилия, классика из классиков, еще и поэтом барокко, не лишая при этом ясности. Заботы пера нисколько не мешают связному течению рассказа о трудах и удачах Энея. В нем есть эпизоды чудесные: изгнанный из Трои Эней приплывает в Карфаген и видит на стенах храма картины Троянской войны, изображения Приама, Ахилла, Гектора и себя между ними. Есть – трагические: карфагенская царица, которая смотрит на уходящие греческие суда и понимает, что возлюбленный ее покинул. Но, как легко предположить, преобладает героика; она, например, в этих словах воина: «Сын мой, учись у меня доблести и мужеству; счастью учись у других».

Вергилий. Ни одного из поэтов земли не слушали с такой любовью. После Августа, после Рима и той империи, которая прошла через столько народов и языков, он сам – целая Империя. Вергилий – наш друг. Сделав Вергилия своим проводником и самым запоминающимся героем «Комедии», Данте Алигьери придал художественную форму благодарному чувству всех людей Земли.

Вольтер

«Философские повести»

Перевод Б. Дубина

Не проходит и дня, чтобы мы не произнесли слово «оптимизм», отчеканенное Вольтером в борьбе против Лейбница, который (вопреки Екклезиасту и с одобрения Церкви) утверждал, будто мы живем в лучшем из миров. Вольтер вполне резонно опроверг это слишком лестное умозаключение (для чего хватило бы и одного ночного кошмара или раковой опухоли.) Лейбниц, правда, мог бы возразить, что мир, подаривший Вольтера, все же имеет некоторое право именоваться лучшим.

Сын скромного парижского нотариуса, Франсуа Мари Аруэ де Вольтер (1694–1778) изведал в своей жизни опеку иезуитов, занятия театром, груз разнообразных познаний, беглое изучение права, деизм, любовь множества женщин, опасности сочинения памфлетов, тюрьму, ссылку, писание трагедий, непостоянство покровителей, фехтовальное искусство беспрерывной полемики, удачу, гнет известности и, наконец, славу. Его прозвали «король Вольтер». Он был одним из первых французов, посетивших Англию. Написал панегирик этому острову, ставший к тому же сатирой на Францию. Открыл и отверг Шекспира. Почувствовал беспредельность империй Востока и просторов мироздания. Сотрудничал в энциклопедии Дидро. Написал, что о ловкости итальянцев достаточно свидетельствует единственный факт: самая малая из территорий Европы, Ватикан, обладает самым большим могуществом. Среди прочего оставил нам «Историю Карла XII», своеобразную эпопею. Счастье письма не оставляло его нигде; собрание увлекательнейших вольтеровских сочинений насчитывает девяносто семь томов. Кеведо насмехался над безобидной мифологией греков, Вольтер – над мифами своих современников-христиан. Заметив, сколько храмов воздвигнуто в честь богородиц и святых, он построил часовню в честь Бога, может быть единственную во всем мире. На ее фронтоне можно прочесть двусмысленные слова: «Deo erexit Voltaire»[93]. Она находится в нескольких лигах от Женевы, в Ферне. Не предполагая того, Вольтер подготовил Французскую революцию, которую, будь он жив, осыпал бы проклятиями.

Одна из химер, которым подвержены и толпа, и Академия, – обременительное владение богатым словарем. В XVI веке Рабле чуть было не навязал литературе эту статистическую аберрацию; французское чувство меры ее отвергло и предпочло словесному изобилию неукоснительную точность. Стиль Вольтера – сама высота и ясность французского наречия; простые слова стоят у него на своих местах.

Проза, вошедшая в этот том, навеяна двумя книгами, совершенно не похожими друг на друга. Одна – «Сказки тысячи и одной ночи», открытые Западу ориенталистом Галланом; другая – «Путешествия Гулливера» несчастного Свифта. Еще поразительнее то, что следующие ниже рассказы и повести не напоминают ни один из указанных источников.

Дж. У. Данн

«Опыт над временем»

Перевод Б. Дубина

Когда-нибудь историк литературы напишет историю одного из сравнительно молодых литературных жанров – заголовка. Ничего лучше заглавия этого тома я не знаю. Оно – не простая завитушка; оно подталкивает прочесть книгу, и книга, надо сказать, не разочаровывает. Она захватывает мысль и открывает перед нашим пониманием времени редкие возможности.

Дж. У. Данн был не писателем, а инженером. Аэронавтика обязана ему изобретением, успешно опробованным на фронтах Первой мировой. Его математический, логический ум чуждался любой мистики. К своей поразительной теории он пришел, занимаясь обсчетами собственных еженощных сновидений. Изложением и защитой ее стали три тома, вызвавшие разноречивую полемику. Уэллс укорял Данна за то, что он буквально воспринял первую главу его опубликованной в 1895 году «The Time Machine»[94]; Данн ответил на этот выпад во втором издании своей книги, которое мы здесь и воспроизводим. В свою очередь Малькольм Грант обрушился на эти доводы в своем «A New Argument for God and Survival»[95] (1934).

Из трех томов данновского сочинения собственно техническими деталями наиболее богат «The Seraial Universe»[96]. Последний, «Nothing Dies»[97] (1940), – лишь популярное изложение для радиослушателей.

Данн раскрывает перед нами бесконечный ряд времен, перетекающих друг в друга. Убеждает, что после смерти мы обретем счастливую способность жить вечно. Вернем себе все минуты нашей жизни и научимся сочетать их по собственному желанию. Бог, друзья и Шекспир будут всегда с нами.

Аттилио Момильяно

«О „Неистовом Роланде“»

Перевод Б. Дубина

Наследник лучших традиций Кроне и Де Санктиса, Аттилио Момильяно посвятил жизнь многолетнему исследованию и бесконечной любви к итальянской словесности, которую преподавал в университетах Катании, Флоренции и Пизы. Его первая работа, посвященная Мандзони, появилась в 1915 году. Вероятно, главный его труд – «История итальянской литературы» (1933–1935). Там сказано, что любая страница Д’Аннунцио метит в антологию, и это не похвала, а упрек. У меня в руках перебывало множество изданий «Божественной комедии»; лучшее, убежден, подготовлено Момильяно и вышло в свет в 1945 году. Как известно, самые старые комментарии к «Комедии» носили богословский характер. Девятнадцатый век прослеживал биографические обстоятельства автора, а также отзвуки Вергилия и Библии в его тексте. Момильяно, как и Карло Грабер, создал новый тип комментария – эстетический. Это естественный подход: мы судим о книгах по чувствам, которые они вызывают, а не по соображениям доктринального или политического свойства. При муссолиниевской диктатуре Момильяно воспользовался годом, проведенным в тюрьме, чтобы подготовить великолепное издание «Gerusalemme». По происхождению еврей, Момильяно родился в Кунео в 1883 году и скончался во Флоренции в пятьдесят втором.

В шестой главе «Дон Кихота» Сервантес говорит о Лудовико Ариосто как поэте, проникнутом христианскими чувствами; оба они наслаждались «Matière de France»[98] и «Matière de Bretagne», и оба почитали их выдумками. Сервантес противопоставлял им сумрачную реальность Кастилии, Ариосто относился к ним с иронией. Он был убежден, что в мире царит безумие и что единственная дарованная человеку свобода – это свобода неисчерпаемого воображения. Из этой веры и возник «Orlando Furioso»[99]. Момильяно считает эту вещь прозрачной и запутанной одновременно; нынешний читатель, как и Эдгар По, потерял привычку к чтению поэм и легко может заблудиться в гигантском хрустальном лабиринте, открывающемся за обложкой книги. Позже Момильяно отмечает, что отдаленный духовный источник всей поэмы – луна (где хранится утраченное время).

Ариосто внушает симпатию, а не преклонение, написал однажды Момильяно. Очевидно, в тот момент он думал о Данте. Не уверен, что кому-нибудь понравился бы разговор с Алигьери, а вот поговорить с Ариосто для каждого было бы большой радостью. Аттилио Момильяно скончался во Флоренции в 1952 году.

Уильям Джеймс

«Многообразие религиозного опыта. О природе человека»

Перевод Б. Дубина

Как в Дэвиде Юме, как в Шопенгауэре, в Уильяме Джеймсе соединились мыслитель и писатель. Он писал ясным слогом, которого ждут от хорошо образованного человека, и не изобретал неповоротливых диалектов в духе Спинозы, Канта или средневековой схоластики.

Он родился в Нью-Йорке в 1842 году. Отец нашего героя, богослов Генри Джеймс, не хотел, чтобы его сыновья остались простыми американскими провинциалами. Братья Уильям и Генри учились в Англии, Франции и Италии. Уильям брал уроки живописи. Вернувшись в Соединенные Штаты, он сопровождал швейцарского натуралиста Агассиса в экспедиции по Амазонке. От медицины перешел к физиологии, от нее – к психологии, а от нее – к метафизике. В 1876 году создал психологическую лабораторию. Здоровьем Джеймс не отличался. Его не раз тянуло к самоубийству; не раз, как все юноши на свете, он повторял про себя гамлетовский монолог. В этих потемках его спасла вера. «Первым актом моей свободной воли, – писал он, – стала вера в свободу воли». Так он освободился от мрачной веры своих отцов – кальвинизма.

Развитием этой веры стала философия прагматизма, начало которой он дал вместе с Чарльзом Сандерсом Пирсом. Доктрина, обозначенная этим словом, сделала Джеймса знаменитым. Она учит оценивать любую теорию по ее практическим следствиям. В дальнейшем эти идеи развивали Папини, Файхингер и Унамуно. Их можно подытожить словами, вынесенными Джеймсом на обложку одной из книг: «Воля к созиданию» (1897).

Первичную субстанцию всего, что мы называем миром, составляет опыт, учил Джеймс; опыт предшествует разделению на субъект и объект, познающего и познаваемое, дух и материю. Это занятное решение проблемы бытия, конечно же, ближе к идеализму, чем к материализму, – к божеству Беркли, чем к атомам Лукреция.

Джеймс был противником войн. Он предлагал заменить воинскую повинность – трудовой: ручной труд приучит мужчин к дисциплине и освободит их от воинственных инстинктов.

В томе, который лежит перед читателем, Джеймс признаёт разнообразие религий и считает естественным для каждого человека верить соответственно своей традиции. Джеймс считает, что все они несут благо, надо только, чтобы в истоке их лежало собственное убеждение, а не внешний авторитет. Считает, что видимый мир – часть более широкого и многоликого духовного мира, который открывается нам через чувства. Джеймс исследует различные случаи религиозного обращения, границы душевного здоровья и разновидности мистического опыта. Говорит о результативности молитв без адреса.

1910 год отмечен смертью двух замечательных людей, Уильяма Джеймса и Марка Твена, а также появлением кометы, которую ждем сегодня и мы.

Снорри Стурлусон

«Сага об Эгиле»

Перевод Б. Дубина

Эта книга несет на себе бремя великого духа, простого, как огонь, и безжалостного, как огонь. Эгиль Скаллагримссон был воином, поэтом, заговорщиком, вождем, пиратом и чародеем. Его жизнь вобрала в себя весь север Европы: Исландию, где он в начале десятого века родился, Норвегию, Англию, Балтийское море и Атлантический океан. Он был искусен во владении мечом, которым убил множество людей, а также во владении стихотворным размером и запутанной метафорой. В семилетнем возрасте он сочинил свое первое стихотворение, где просит мать подарить ему большой корабль и красивые весла, чтобы он мог бороздить море, не давать покоя берегам и нести смерть каждому, кто встанет у него на дороге. В антологии обычно включают его «Выкуп головы», спасший ему жизнь в Йорке, и оду в честь победы саксов под Бруннанбургом, в которую он вплел элегию, оплакивая смерть своего брата Торольва, который пал в бою и которого он предал земле. Изгнанный из Норвегии, он вырезал на конском черепе проклятие из двух строф в семьдесят две руны каждая, вложив в эту тайнопись всю свою чудодейственную мощь, так что проклятие немедленно исполнилось. Он был вспыльчивым, подобно Ахиллу, и неутолимым. Воспел хвалу своему верному другу Аринбьёрну. Родил сыновей, омрачивших и обездоливших его старость. Все эти события вошли в следующую ниже книгу, которая рассказывает о них с беспристрастностью судьбы, не обличая и не возвеличивая.

Ее относят к тринадцатому веку. Имя ее автора неизвестно, но ряд германистов приписывают ее выдающемуся историку и ритору Снорри Стурлусону. По жанру это сага. Иначе говоря, прежде чем оказаться записанной, она исполнялась устно. Ее наследовали, повторяли и отделывали многие поколения сказителей. Несомненно, события не происходили точно так, как они здесь описаны; столь же несомненно, что – за вычетом некоторого драматизма и поучительности – они, по сути, происходили именно так.

Эта средневековая хроника читается как роман.

Примечания

Б. Дубин, Б. Ковалев, К. Корконосенко

Атлас

Альберто Хирри (1919–1991) – аргентинский поэт, прозаик, переводчик современной английской, американской и итальянской лирики, близкий к журналу «Юг».

Энрике Пеццони (1926–1989) – аргентинский литератор, секретарь редакции журнала «Юг», переводчик Г. Мелвилла и Г. Грина, автор работ о Борхесе и писателях его круга.

…Плотин, по рассказу Порфирия… – Порфирий, «Жизнеописание Плотина», 1.

Красный Король – персонаж книги Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», эпизод с его сном и сновидением Борхес взял эпиграфом к новелле «В кругу развалин», а также включил в свою «Антологию фантастической литературы», «Книгу сновидений» и др.

…e solo in parte vide il Saladino… – цитата из «Божественной комедии» Данте. Саладин (Салах ад-Дин, 1137–1193) – султан Египта и Сирии, прославленный и на христианском Западе своим душевным благородством.

Арморика – историческая область на северо-западе нынешней Франции, позднее – Бретань.

Буцентавр – так в Средние века называлось судно, на котором венецианские дожи ежегодно в день Вознесения скрепляли торжественным обрядом свой «брак» с Адриатическим морем. Его нос был украшен статуей буцентавра – кентавра с крупом быка.

Асперн – заглавный герой новеллы Генри Джеймса (1888).

Дандоло – знатный венецианский род. Скорее всего, имеется в виду Энрико Дандоло (ок. 1105–1205), дож Венеции в 1192–1205 гг., участник IV Крестового похода. В 1204 г. доставил в Венецию из Константинополя знаменитых четырех бронзовых коней, установленных затем на портале Сан-Марко.

Паскаль называет реки ходячими дорогами… – «Мысли», 45.

Керы – богини несчастья, болезни и гибели, дочери Ночи (Никты) в греческой мифологии.

Памятник – имеется в виду работа американского скульптора Клааса Ольденбурга (р. 1929).

Арбела – речь идет о победе Александра над персидским царем Дарием III в 331 г. до н. э.: точнее говоря, сражение (что отмечено Плутархом) произошло под Гавгамелами, а не под Арбелой, как считали многие.

Портеньо – давний житель Буэнос-Айреса испанского происхождения.

Vae victis – крылатое выражение, которое подразумевает, что условия всегда диктуют победители, а побежденные должны быть готовы к любому повороту событий. Согласно Плутарху, когда римляне хотели заплатить тысячу фунтов золота за перемирие с галлами, вождь галлов Бренн произнес эту фразу и добавил к весу выкупа еще и свой тяжелый меч.

Хуан Мануэль Ортис де Росас (1793–1877) – аргентинский военачальник и политический деятель, кровавый диктатор.

The Yellow Nineties – так принято называть последнее «декадентское» десятилетие в английской литературе XIX века; в 1894–1897 гг. в Лондоне издавался литературный ежеквартальный журнал «Желтая книга».

Мануэль Хосе де Лаварден (1754–1809) – аргентинский поэт, автор патриотической оды «К реке Парана» (1801).

…вызвали к жизни великую метафору Манрике. – Имеются в виду знаменитые строки из «Стансов на смерть отца» Хорхе Манрике: «Наши жизни – как реки, / А смерть – это море».

Хосе Хервасио Артигас (1764–1850) – уругвайский военный и политический деятель.

Франсиско Солано Лопес (1826–1870) – государственный и военный деятель Аргентины, президент страны (1862–1870).

Пауль Клее (1879–1940) – немецкий и швейцарский художник и теоретик искусства, один из крупнейших представителей европейского авангардизма.

Пауль Дойссен (1845–1919) – немецкий философ, историк, востоковед и санскритолог, основатель Шопенгауэровского общества.

Фрэнсис Герберт Брэдли (1846–1924) – английский философ-идеалист, утверждавший, что времени не существует, есть лишь субъективное представление о нем.

Идзумо – один из четырех крупнейших синтоистских монастырей Японии.

Сражение при Омдурмане – важнейшее сражение Второй англо-суданской войны, произошло 2 сентября 1898 г.

Ульрика и Хавьер Отарола – герои рассказа Борхеса «Ульрика».

Личная библиотека

Иные гордятся каждой написанной книгой… – Цитата из стихотворения Борхеса «Читатель».

…дворцы и галереи памяти… – Августин, «Исповедь», X, 8.

…в одном достаточно неизвестном литературном журнале. – Имеются в виду «Летописи Буэнос-Айреса»; Борхес был их главным редактором в 1946–1948 гг.

«Грозовой перевал» (1847) – роман Эмили Бронте.

Сегодня слово «апокрифический» обозначает «поддельный»… первое его значение – «тайный». – На это указывает Климент Александрийский («Строматы», I, 69); в значении «подложный» слово «апокрифический» фигурирует у Иринея («Против ересей», I, 20) и Тертуллиана («О целомудрии», 10, 12).

…Тацит бегло сообщает о нем… – «Анналы», XV, 44.

…пятилетним мальчиком Иисус слепил из дорожной глины птиц… – «Книга о рождении благодатной Марии и детстве Спасителя», XXVII.

…ад… так зовут героя, который ведет спор с самим Князем Тьмы, Сатаной… – «Евангелие от Никодима», XXI.

…в биографии Макса Брода… – Первым изданием она вышла в Праге в 1937 г., позднее расширялась автором и не раз переиздавалась.

…философия рождается из удивления. – Платон, «Теэтет» (155 d); Аристотель, «Метафизика» (I, 2). Это представление впоследствии развивали неоплатоники (Прокл). Напротив, по Демокриту (как передает Страбон), позиция философа – ничему не удивляться.

…прославленных Вергилием и Шекспиром. – Имеются в виду пчелы в «Георгиках» Вергилия (кн. IV) и шекспировском «Сне в летнюю ночь» (II, 2).

Валерио Дзурлини (1926–1982) – итальянский кинорежиссер, среди его фильмов – экранизация романа Буццати «Татарская пустыня» (1976).

«Квинтэссенция ибсенизма» (1905) – эссе Дж. Б. Шоу.

Альбер Самен (1859–1900) – французский поэт-символист.

Жюль Лафорг (1860–1887) – французский лирик-символист.

Хосе Гевара (1719–1806) – испанский иезуит, долгие годы жил в Латинской Америке, написал «Историю завоевания Парагвая, Рио де ла Платы и Тукумана».

Пьер Луис (1870–1925) – французский поэт и прозаик.

…троих основателей «Нувель ревю франсэз»… – Сотоварищами Жида были здесь писатель и театральный режиссер Жак Копо (1879–1949) и прозаик Жан Шлюмберже (1877–1968).

Гигес (Гиг, VIII–VII век до н. э.) – царь древней Лидии; пришел к власти, умертвив своего предшественника; предание о кольце, даровавшем Гигесу невидимость, приводит в диалоге «Государство» Платон.

Констанс Гарнетт (1862–1946) – английская переводчица русской классической литературы от Гоголя до Чехова.

Юджин О’Нил – Эссе об О’Ниле, отчасти использованное в данном предисловии, Борхес опубликовал в 1936 г. в журнале «Очаг».

…в одной из пьес он… вспоминает… – Имеется в виду драма «Луна над Карибским морем» (1918).

Роберт Эдмонд Джонс (1887–1954) – американский театральный режиссер.

Аривара Нарихира (825–880) – японский поэт, предполагаемый автор «Исэ-моногатари».

Сюити Като (1919–2008) – японский писатель, литературный критик, историк литературы.

Герман Мелвилл. – Вошедшие в том повести переведены Борхесом в соавторстве с Хулианом дель Рио, в 1944 г. Борхес сопроводил издание своего перевода «Бартлби» предисловием.

…догадывался… Эдгар По. – Имеется в виду «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (1838) Эдгара По, навязчивый мотив белизны в ней Борхес разбирал в эссе «Повествовательное искусство и магия».

…один голландский историк… – Имеется в виду Йохан Хейзинга (1872–1945).

Три самозванца. – Выражение приписывается императору Священной Римской империи Фридриху II Гогенштауфену (1194–1250).

…об Ангелах из Монса… – Слух об их чудесном явлении, разошедшийся по Бельгии в начале Первой мировой войны, по всей вероятности, действительно имеет источником очерк Артура Мейчена «Лучники», опубликованный в английской газете «Вечерние новости» (1914), а затем вошедший в его сборник «Ангелы из Монса. Лучники и другие легенды времен войны» (1915). Вскоре очерк был пересказан в «Дейли мейл» (1915), потом перепечатан на континенте, подхвачен церковной печатью под заголовками «Чудо на Марне» и проч. Позже слух рассмотрен французским историком и языковедом Альбером Доза в его статье в «Меркюр де Франс» (1918), а затем в книге «Легенды, пророчества и предрассудки о войне» (1919).

«Matière de Bretagne» – общее название многочисленных произведений о короле Артуре и прочих героев Британских островов.

Роберт Генри Фрауд (1771–1859) – английский священник и проповедник, отец известного историка Дж. Э. Фрауда.

Генри Луис Менкен (1880–1956) – американский литературный критик, сатирик и публицист, главный редактор журнала «Американский Меркурий».

Лоренс Эчард (1670?–1730) – английский историк, автор «Истории Рима» (1695–1699), «Истории Англии» (1703–1720).

Флавий Валерий Константин Великий (272–337) – римский император.

Петавий (Поль Пето; 1568–1614) – французский антиквар и эрудит, занимался вопросами хронологии.

Джон Маршем (1602–1685) – английский историк, исследователь вопросов хронологии.

Уильям Уорбертон (1618–1679) – английский священник, философ и богослов, эссеист и остроумец, друг А. Поупа.

Элевсинские мистерии – отправлялись в святилище г. Элевсина в честь Деметры и Посейдона.

…«так и при воскресении мертвых…» – 1 Кор 15: 42.

…рассказана в одном из Гомеровых гимнов… – Гимн «К Деметре» (начало VII в. до н. э.).

Генри Эдвард Дэвис (1756–1784) – английский историк, оппонент Гиббона.

Джеймс Челсем (1740?–1801) – английский историк права и искусства.

Сэмюэл Роджерс (1763–1855) – английский поэт, коллекционер и остроумец.

Литтон Стрейчи – имеется в виду его эссе, вошедшее в книгу «Портреты в миниатюре» (1932).

…недопонимания Сент-Бева… – В фельетоне из «Бесед по понедельникам» (1855, т. VIII).

Тацит превозносит… – «О происхождении германцев…», 9.

«Un barbare en Asie» (1933) – борхесовский перевод этой книги Мишо издан в 1941 г.

Клавдий Элиан (ок. 200) – римский грекоязычный писатель.

«Искушение святого Антония» – драма Флобера существует в трех редакциях: 1849, 1856 и 1874 гг., в 1856 и 1857 гг. были опубликованы несколько ее отрывков.

Луи Буйе (1822–1869) – французский поэт.

Максим Дюкан (1822–1894) – французский писатель.

Альбер Тибоде назвал… – Вольный пересказ пассажа из главы VIII книги Альбера Тибоде «Гюстав Флобер» (1922), где об «Искушении» сказано, что оно «представляет собой нечто вроде соединения „Цветов зла“ с германским фатализмом и мистикой в духе Эдгара Кине».

…продиктовал на латинском языке… – Рассказы Марко Поло продиктованы на венецианском диалекте, а записаны литератором-пизанцем Рустикелло (Борхес ошибочно именует его Рустиччано) на французском языке.

…вспомним Верлена и Сервантеса. – Имеется в виду тюремное заключение Верлена в 1873–1874 гг. и пребывание Сервантеса в алжирском плену (1575–1580).

«Воображаемые жизни» перевел на испанский Рафаэль Кансинос-Ассенс.

…названное так в честь Фабия Медлителя… – Квинт Фабий Максим Кунктатор (Медлитель; ум. в 203 г. до н. э.) – древнеримский военачальник и политический деятель; выступал за осторожную тактику в борьбе с Ганнибалом.

«Рыжий род Редмейнов». – Предисловие к роману 1922 г. воспроизводит «синтетическую биографию» Филпотса, напечатанную Борхесом в журнале «Очаг» (апрель 1937 г.) и дополненную здесь одним, заключительным абзацем.

…новый трепет. – Из отзыва Виктора Гюго (1859) о бодлеровских «Цветах зла».

Инар (?–456 до н. э.) – сын Псамметиха, египетский фараон, отделился от державы Артаксеркса, был разбит и казнен персами.

Хуан Рульфо (1918–1986) – мексиканский прозаик.

…тоньше других был Эмир Родригес Монегаль. – Имеется в виду его эссе «Перечитывая „Педро Парамо“», вошедшее во второй выпуск книги «Рассказчики нашей Америки» (1974).

…от Артемидора до Юнга… – Речь об Артемидоре Далдианском (II в.), авторе «Онейрокритики» – сочинения о толковании сновидений в пяти книгах.

…во всем «Дон Кихоте» ни разу не идет дождь. – Борхес ошибается: «Тем временем стал накрапывать дождь», – такова первая фраза XXI главы первого тома сервантесовского романа (перевод Н. Любимова).

Джек Шеппард (1702–1724) – английский разбойник, казнен.

…ее хвалил и анализировал Форстер. – Эссе Форстера о Дефо (1855) вошло в его сборник «Исторические и биографические очерки» (1858).

«The Central darkness of a London brothel». – Де Куинси, «Исповедь англичанина-опиофага», ч. I.

…consul romanus… – На это выражение, часто встречающееся у Тита Ливия, Де Куинси ссылается в своей «Исповеди англичанина-опиофага» (ч. III).

…приключения принца Флористана… – Оговорка: нужно – Флоризеля.

Уильям Эрнест Хенли (1849–1903) – английский писатель, литературный критик, издатель.

Хуан Хосе Арреола (1918–2001) – мексиканский прозаик.

Дейвид Гарнетт (1892–1981) – английский писатель, автор повестей с элементами фантастики и ужасов, переводчик А. Моруа; Борхес писал о нем в журнале «Очаг» (1937).

Его отец… – Тут у Борхеса некоторая, впрочем, вполне понятная путаница: на самом деле Ричард Гарнетт (1835–1906) – дед Дэвида, английский викторианский поэт, переводчик и эссеист, историк английской и итальянской словесности, служитель Британского музея. Отец Дэвида – Эдвард Гарнетт (1868–1937), писатель, литературный критик и издатель. Сын Ричарда Гарнетта, женатый на известной переводчице Констанс Гарнетт, был другом и корреспондентом Дж. Конрада, Д. Г. Лоуренса, Дж. Голсуорси, У. Хадсона, Ст. Крейна и др. Автор биографии Л. Толстого (в соавторстве с Честертоном) и ряда других книг, не имевших успеха.

Жак Кюжа (1522–1590) – французский правовед, учитель Ж. Ж. Скалигера.

Сантьяго де Эстрада (1841–1891) – аргентинский писатель и журналист, либеральный католик.

Карлос Пельегрини (1846–1906) – аргентинский политический деятель, президент страны.

Сантьяго Линьерс-и-Бремон (1753–1810) – государственный и военный деятель Ла-Платы, адмирал, казнен соотечественниками, восставшими против испанского владычества. Его биография, написанная П. Груссаком, вышла в свет в 1907 г.

Мануэль Мухика Лайнес (1910–1984) – аргентинский писатель, летописец аристократического Буэнос-Айреса. Его роман «Идолы» опубликован в 1953 г.

The man of the crowd – заглавие новеллы Эдгара По (1840).

Заджаль – строфическая форма в испано-арабской лирике, а затем в испанской песне, сложилась в IX в.

…«вселенной растений». – Полное высказывание У. Блейка звучит так: «Imagination is the real and eternal world of which this vegetable universe is but a faint shadow» (перевод с англ.: «Воображение – это единственный реальный и вечный мир, лишь слабой тенью которого является эта вселенная растений»).

Чарльз Лафтон (1899–1962) – английский и американский киноактер (в 1950 г. принял гражданство США); речь идет о фильме «Барреты с Уимпол-стрит» (1934), где он сыграл тирана, отца Элизабет Баррет, будущей жены поэта Роберта Браунинга.

В предсмертном бреду он повторил слова… – Имеются в виду слова Августа, моряка из «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» (1838): «Все кончено, да пощадит Господь наши души!» Эдгар По перед смертью сказал: «Господи, помоги моей бедной душе».

Малларме посвятил ему знаменитый сонет. – «Гробница Эдгара По» (1876).

…удачи, которую Петроний… видел в сочинениях Горация. – «Сатирикон», CXVIII.

«Matière de France» – свод произведений о героях Франции и Западной Европы («Песнь о Роланде» и др.).

Луи Агассис (1807–1873) – швейцарский геолог и натуралист, с 1846 г. работал в США, написал «Естественную историю Северной Америки».

Его не раз тянуло к самоубийству; не раз… он повторял про себя гамлетовский монолог. – См. выше эту фразу в предисловии к «Игре в бисер» Гессе.

Торольв – исландский викинг, старший брат Эгиля Скаллагримссона, погиб в бою на севере Англии, сражаясь, как и Эгиль, в войсках короля Адальстейна (Этельстана).

Аринбьёрн – сын Торира (IX в.), друг Эгиля Скаллагримсона, чья «Песнь об Аринбьёрне» имеется здесь в виду.

Родил сыновей… – Отсылка к стихотворению Эгиля «Утрата сыновей» (один из его сыновей умер от болезни, второй погиб).

Б. Дубин, Б. Ковалев, К. Корконосенко

Примечания

1

«Атлас» – это своеобразный дневник путешествий, которые совершил Борхес вместе с Марией Кодамой, чьи фотографии украшали первое издание книги. – Примеч. ред.

2

«Назад к Мафусаилу» (англ.).

3

«Сказанное Устами Тьмы» (фр.).

4

«Славься и здравствуй» (лат.).

5

«Поодаль я заметил Саладина» (ит.). Перевод М. Лозинского.

6

Шахматы (англ.).

7

«Лунные бриоши» (фр.).

8

«Тигр, о тигр, светло горящий» (англ.). Перевод С. Маршака.

9

«Книги джунглей» (англ.).

10

«Искусство для детей» (англ.).

11

Ты должен вернуться! Это рай! (англ.)

12

Латинского квартала (фр.).

13

«Желтые девяностые» (англ.).

14

Великое искусство (лат.).

15

Место слияния (фр.).

16

Момент моей речи далек от меня (фр.).

17

Конец века (фр.).

18

Перевод Вл. Муравьева.

19

«Баллада о белом коне» (англ.).

20

«Вечный человек» (англ.).

21

Перевод И. Поповой.

22

«Теплицы» (фр.).

23

«Слепые» (фр.).

24

«Непрошеная» (фр.).

25

«Синяя птица» (фр.).

26

«Жизнь термитов» (фр.).

27

«Жизнь пчел» (фр.).

28

«Барнабо с гор» (ит.).

29

«Чудеса в Вальмореле» (ит.).

30

«Записные книжки Андре Вальтера» (фр.).

31

«Яства земные» (фр.).

32

«Фальшивомонетчики» (фр.).

33

«Дневник» (фр.).

34

«Обыкновенный Асфодель» (англ.).

35

«Белая богиня» (англ.).

36

«О трех самозванцах» (лат.).

37

«Новые сказки тысячи и одной ночи» (англ.).

38

«Дом духов», «Сияющая пирамида», «Близкое и далекое» (англ.).

39

«Холм грез» (англ.).

40

«Дела Британии» (фр.).

41

«Сердце тьмы» (англ.).

42

«Сердце тьмы» (англ.).

43

«Конец рабства» (англ.).

44

Эту великодушную мысль своего дяди сохранил для нас Плиний Младший («Письма», III, 5). Обычно ее приписывают Сервантесу, повторившему эти слова во втором томе «Дон Кихота». – Примеч. автора.

45

«Опыт об изучении литературы» (фр.).

46

«Философия Библии» (нем.).

47

«Божественное предназначение Моисея» (англ.).

48

«Критические заметки» (англ.).

49

Человек играющий (лат.).

50

«Варвар в Азии» (фр.).

51

Роман воспитания (нем.).

52

«О природе животных» (лат.).

53

«Три пьесы для пуритан» (англ.).

54

«Назад к Мафусаилу» (англ.).

55

«Закат Европы» (нем.).

56

Перевод А. Косс.

57

Перевод Н. Фарфель.

58

«Рыжий род Редмейнов» (англ.).

59

«Прирожденная страсть» (англ.).

60

«Жди неприятностей» (англ.).

61

Прага, пунш, ночь, наваждение, свет (нем.).

62

Сокровищница сказаний (лат.).

63

«Семь морей» (англ.).

64

«Кое-что о себе» (англ.).

65

«Просто сказки» (англ.).

66

Перевод М. Лозинского.

67

Сладость жизни (фр.).

68

Противоречие в определении (англ.).

69

«Гитара, яма смерти» (фр.).

70

Средоточье мрака лондонских лупанариев (англ.).

71

По образцу Сократа (лат.).

72

Римский консул (лат.).

73

«Картины» (фр.).

74

Ночные сказители (лат.).

75

«Дьякон Броуди» (англ.).

76

Перевод Вс. Багно.

77

«Женщина-лисица» (англ.).

78

«Золотое эхо» (англ.).

79

«Возвращение моряка» (англ.).

80

«Если» (англ.).

81

Сердце (лат.).

82

Солнце (лат.).

83

Перевод А. Сергеева.

84

Перевод С. Маршака.

85

Перевод А. Сергеева.

86

«Мэредик в сорокалетнем возрасте» (англ.).

87

«Сумрачный лес» (англ.).

88

«Потаенный город» (англ.).

89

«В преддверии приключений» (англ.).

90

«Портрет рыжеволосого человека» (англ.).

91

«На темной площади» (англ.).

92

Шли незримо они одинокою ночью сквозь тени (лат.).

93

Богу воздвиг Вольтер (лат.).

94

«Машина времени» (англ.).

95

«Еще один довод в пользу Бога и бессмертия» (англ.).

96

«Серийный мир» (англ.).

97

«Все сущее вечно» (англ.).

98

«Дела Франции» (фр.).

99

«Неистовый Роланд» (ит.).

Content

Хорхе Луис Борхес
Атлас. Личная библиотека

Атлас

Предисловие

Галльская богиня

Тотем

Цезарь

Ирландия

Волк

Стамбул

Дары

Венеция

Улочка Больини

Храм Посейдона

Начало

Полет на воздушном шаре

Сон в Германии

Афины

Женева

На улице Пьедрас-и-Чили

Бриошь

Памятник

Эпидавр

Лугано

Мой последний тигр

Мидгардсорм

Кошмар

Грейвс в Дее

Сны

Лодка

Перекрестки

Гостиница в Рейкьявике

Лабиринт

Острова Эль-Тигре

Фонтаны

Милонга кинжала

1983

Запись, продиктованная в одном из отелей Quartier Latin

Ars Magna

La jonction

Мадрид, июль 1982 года

Улица Лаприда, 1214

Пустыня

22 августа 1983 года

Штауббах

Колония-дель-Сакраменто

Кладбище Реколета

О собственноручном спасении

Послесловие

Личная библиотека

Предисловие

Хулио Еортасар «Рассказы»

«Апокрифические Евангелия»

Франц Кафка «Америка. Рассказы»

Гилберт Кит Честертон «Сапфировый крест и другие истории»

Уилки Коллинз «Лунный камень»

Морис Метерлинк «Разум цветов»

Дино Буццати «Татарская пустыня»

Генрик Ибсен «Пер Гюнт. Гедда Габлер»

Жозе Мария Эса ди Кейрош «Мандарин»

Леопольдо Лугонес «Империя иезуитов»

Андре Жид «Фальшивомонетчики»

Герберт Джордж Уэллс «Машина времени. Человек-невидимка»

Роберт Грейвс «Греческие мифы»

Федор Достоевский «Бесы»

Эдвард Каснер и Джеймс Ньюмен «Математика и воображение»

Юджин О’Нил «Великий бог Браун. Странная интерлюдия. Траур – участь Электры»

Аривара Нарихира «Исэ-моногатари»

Герман Мелвилл «Бенито Серено. Билли Бадд. Писец Бартлби»

Джованни Папини «Трагическая повседневность. Слепой поводырь. Слова и кровь»

Артур Мейчен «Три самозванца»

Фрай Луис де Леон «Песнь песней. Переложение книги Иова»

Джозеф Конрад «Сердце тьмы. Конец рабства»

Эдуард Гиббон «Страницы истории и автобиографии»

Оскар Уайльд «Эссе и диалоги»

Анри Мишо «Варвар в Азии»

Герман Гессе «Игра в бисер»

Енох Арнольд Беннетт «Заживо погребенный»

Клавдий Элиан «История животных»

Торстейн Веблен «Теория праздного класса»

Гюстав Флобер «Искушение святого Антония»

Марко Поло «Описание мира»

Марсель Швоб «Воображаемые жизни»

Джордж Бернард Шоу «Цезарь и Клеопатра. Майор Барбара. Кандида»

Франсиско де Кеведо «Час воздаяния, или Разумная фортуна. Марк Брут»

Иден Филпотс «Рыжий род Редмейнов»

Сёрен Кьеркегор «Страх и трепет»

Густав Майринк «Голем»

Генри Джеймс «Урок мастера. Частная жизнь. Рисунок на ковре»

Геродот «История в девяти книгах»

Хуан Рульфо «Педро Парамо»

Редьярд Киплинг «Рассказы»

Уильям Бекфорд «Ватек»

Даниель Дефо «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс»

Жан Кокто «„Профессиональный секрет“ и другие тексты»

Томас де Куинси «Последние дни Иммануила Канта и другие сочинения»

Рамон Гомес де ла Серна «Предисловие к собранию сочинений Сильверио Лансы»

«Тысяча и одна ночь» (избранные сказки в переводе Антуана Галлана)

Роберт Льюис Стивенсон «Новые сказки тысячи и одной ночи. Маркхейм»

Леон Блуа «Спасение через евреев. Кровь бедняка. Во тьме»

«Бхагавадгита. Сказание о Гильгамеше»

Хуан Хосе Арреола «Фантастические истории»

Дэвид Гарнетт «Женщина-лисица. Человек в зоопарке. Возвращение моряка»

Джонатан Свифт «Путешествия Гулливера»

Поль Груссак «Эссе о литературе»

Мануэль Мухика Лайнес «Кумиры»

Хуан Руис «Книга о благой любви»

Уильям Блейк «Полное собрание стихотворений»

Хью Уолпол «На темной площади»

Эсекьель Мартинес Эстрада «Сборник стихов»

Эдгар Аллан По «Рассказы»

Публий Вергилий Марон «Энеида»

Вольтер «Философские повести»

Дж. У. Данн «Опыт над временем»

Аттилио Момильяно «О „Неистовом Роланде“»

Уильям Джеймс «Многообразие религиозного опыта. О природе человека»

Снорри Стурлусон «Сага об Эгиле»

Примечания

Примечания