Шарль Левински

Кастелау

Моему сыну Михе,

который знает людей из мира кино

© 2014 Nagel & Kimche im Carl Hanser Verlag Munchen.

This translation published by arrangement with Nagel & Kimche in der MG Medien-Verlag GmbH

© М. Л. Рудницкий, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Toto, I’ve got a feeling we’re not in Kansas anymore[1].

Джуди Гарленд в фильме «Волшебник из страны Оз»

В ночь с 26 на 27 июня 2011 года, во втором часу, водители, проезжавшие по Голливудскому бульвару в Лос-Анджелесе, не могли не обратить внимания на пешехода, двигавшегося в восточном направлении по самой середине проезжей части с киркой на плече. Находившийся на маршруте полицейский патруль вскоре обнаружил этого же человека на северной стороне улицы, неподалеку от пересечения с Сикомор авеню, на Аллее Славы, где он с помощью все той же кирки пытался расколошматить одну из вмурованных в бетон тротуара именных звезд. На требование немедленно прекратить хулиганство мужчина не реагировал. Когда полицейские повторили приказ, он угрожающе замахнулся киркой уже на них, в ответ на что офицер полиции Милтон Д. Харлендер-младший вынужден был применить табельное оружие, прицельным выстрелом ранив нарушителя в ногу. Незнакомец был доставлен в городской госпиталь, где, несмотря на все меры интенсивной терапии, ранним утром скончался. Произведенным вскрытием в качестве причины смерти установлено не огнестрельное ранение, а имевший место независимо от него инфаркт миокарда. Проведенное отделом внутренней безопасности в отношении офицера Харлендера служебное расследование не обнаружило в его действиях ни малейших отклонений от инструкции.

Личность мужчины была установлена, им оказался некто Сэмюэль Э. Саундерс, владелец видеотеки «Movies Forever» [1], 14-я стрит, Санта Моника. Поврежденная звезда славы была посвящена актеру Эрни Уолтону (1914–1991). Был ли объект вандализма избран случайно, или речь идет о целенаправленном акте, установить не удалось. В связи с кончиной подозреваемого расследование дела о причинении материального ущерба было прекращено.

Родственников у Сэмюэля Э. Саундерса не оказалось. Завещательных распоряжений погибшего тоже не нашлось. Фонды его видеотеки переданы архиву кино и телевидения Калифорнийского университета. В основном это старые кинокартины и фрагменты фильмов на различных носителях, а также документы и заметки личного свойства. Архив этот все еще не обработан.

Оставшиеся от Сэмюэля Энтони Саундерса бумаги [2] – это в основном корреспонденция, списки, заметки, скриншоты и распечатки материалов из интернета, магнитофонные записи и наброски всевозможных литературных и научных работ разной степени завершенности. В совокупности все эти материалы позволяют вычленить сюжет некой истории, достоверность которой с позиций сегодняшнего дня подтвердить либо опровергнуть весьма затруднительно.

Ни рукописи, о которой то и дело упоминается в бумагах, ни диссертации, на которой рукопись якобы базируется, в архиве не сохранилось. Предпринятая реконструкция свелась к выборке текстов и фрагментов, дабы выявить и восстановить их взаимосвязь. Оказалось, что логика развития событий не позволяет расположить материал в хронологической последовательности (если таковую вообще удавалось установить) создания отдельных его частей. Даты указаны лишь в тех случаях, когда (как, например, в скрупулезно датированных магнитофонных записях) они имеются или могут быть установлены с большой степенью вероятности.

Большинство текстов, кроме немногих особо оговоренных случаев, представляют собой документы, распечатанные либо на пишущей машинке, либо на принтере с компьютера. В самих текстах я – за исключением перевода их на немецкий язык – ничего не менял. Сокращения предпринимались лишь в случаях многократного изложения одних и тех же событий и обстоятельств. Там, где это представлялось уместным, я снабдил текст поясняющими примечаниями.

Ш. Л.

Фрагмент текста Сэмюэля Э. Саундерса

Ненавижу его. Ненавижу его. Даже из могилы он все еще потешается надо мной, ухмыляется при виде каждой новой моей неудачи и отворачивается с небрежным пожатием плеч – в точности как делает это в «Настоящих мужчинах», только что пристрелив конокрада. Поворачивается к побежденному спиной и больше уже не оглядывается.

Я знаю все его жесты, весь репертуар его актерских приемчиков, эти вскинутые брови, указательный палец, кокетливо подпирающий щеку, высокомерно вскинутый подбородок. Я выучил наизусть все его хваленое обаяние, такое же искусственное, как аромат клубники в молочном коктейле. Я знаю его смех, которым он теперь, вероятно, смеется там, на небесах, в своем актерском раю, ибо из ада, которого он безусловно заслуживает, ему давно уже удалось…

[Дописано от руки: ] НЕТ!!! НИКАКИХ ЭМОЦИЙ!!! ТОЛЬКО ПО СУЩЕСТВУ!!!

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

«Soundstage Books», небольшое издательство, специализирующееся на литературе о кино, проявило к рукописи серьезный интерес. Редактор, некий мистер Уильямс, поначалу был в восторге. Но потом он вынужден был сообщить, что они отказываются от публикации. Выяснилось, что сегодня Эрни Уолтона уже никто не знает. Большинству опрошенных даже имя его ничего не говорит. Риск провалиться с такой книгой слишком велик. Лет двадцать назад, сказал он, все было бы иначе. Он сожалеет, что вынужден мне отказывать, и желает мне удачи. В каком-нибудь из старых фильмов, которые я так люблю, в этом месте следовало бы затемнение и слово КОНЕЦ.

Это издательство было последней моей надеждой. Все остальные, если откликнулись, ограничились стандартной отпиской.

А лет двадцать назад как бы они за эту рукопись ухватились! Но тогда такую книгу мне просто не дали бы напечатать. А сегодня, когда от меня наконец отстали, она уже никому не нужна.

Перипетии моего крушения впору описывать в учебнике для начинающих авторов. Это же классика – перед окончательным крахом надежда обласкивает новичка своим прощальным лучиком.

В моем случае это выглядело так: через адвокатскую контору киностудия прислала мне письмо с гуманно доброжелательным сообщением, что теперь они ничего не имеют против публикации моей книги. Больше того, они даже готовы поддержать мой проект и согласны по отпускной цене выкупить у издательства двести экземпляров.

Вероятно, они собирались выбросить на рынок его старые фильмы в знаменитой «золотой» серии «Blue-Ray-Specjal-Super-Gold» – или, как нынче принято говорить, залить старое вино в новые мехи. А чтобы хоть кого-то заинтересовать судьбой забытой кинозвезды, им понадобился скандал в прессе. Который я и должен был обеспечить.

Двести экземпляров! Да я бы сто тысяч мог продать, тогда-то! [3]

Получив такое письмо, я решил, что это очередная угроза. Видимо, они что-то разнюхали про новые улики (я понятия не имел, каким образом, но ведь прежде, когда разыгрывалась история с моей диссертацией, они же как-то исхитрились все разузнать заранее) и теперь опять затеяли какую-то каверзу, лишь бы помешать изданию. Письмо с фирменным бланком адвокатской конторы «Макилрой и партнеры» еще никогда не приносило мне ничего хорошего. Но это послание было такое учтивое, такое любезное. Можно подумать, господа адвокаты и вовсе переметнулись на мою сторону.

«Макилрой и партнеры»… Эти мерзкие крючкотворы с их гладкими, холеными физиономиями и такими же гладкими, холеными юридическими параграфами! Однажды я даже к ним отправился, хотел побеседовать с Макилроем лично, объяснить ему, что своими адвокатскими уловками они попросту губят мою жизнь… На меня только посмотрели молча, даже почти сочувственно. Поговорить с Макилроем – такое никому не дозволено, а уж распоследнему жалкому червяку вроде меня и подавно, – вот что более чем ясно говорили их лица. Чтобы разделаться с тобой, достаточно любого юриста-новичка, вчерашнего дипломника, только-только со студенческой скамьи.

Я до сих пор так и не знаю, какая гнида подсунула тогда Эрни Уолтону рукопись моей диссертации. Я ее еще даже на кафедру не отнес, только давал на прочтение нескольким людям. Ну, чтобы их мнение узнать, замечания выслушать. И тут вдруг меня вызывает к себе профессор Стайнеберг.

Стайнеберг, которого я когда-то так почитал. Знаменитый профессор Стайнеберг, из либералов либерал, чья подпись неизменно одной из первых красовалась под любым манифестом в защиту свободы творчества. А тут вдруг он, в своей отеческой манере, – насквозь лживой, притворно-отеческой манере, – дает мне совет подыскать другую тему для исследования. Работа об Эрни Уолтоне сейчас попросту неприемлема.

Я ничего не понимал.

Пока не пришел домой, где меня ждало первое письмо от «Макилроя и партнеров». Подрыв деловой репутации. Клевета. Возмещение морального ущерба. Они бы затаскали меня по судам, от меня живого места не осталось бы, только гора долгов.

Хотя у меня почти на всё имелись доказательства. Документы и свидетельства. А толку что…

Заметка Сэмюэля Э. Саундерса (приписано от руки)

Прав оказывается тот, у кого денег больше.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Напиши я тогда книгу, как советовал мне один из друзей [4], плюнь я на диссертацию и возьмись сразу за книгу, если бы никому не показывал рукопись до публикации и обязал бы издательство хранить молчание, если бы книга и вправду вышла и уже никакой судебный иск не смог бы отменить ее физического существования, – это, несомненно, была бы бомба. Сенсация. Репортеры толпами съехались бы к особняку на Роксбери Драйв со своими камерами и трансляционными установками. Они гроздьями висли бы на кованой решетке ограды, кичливо посверкивающей латунными наконечниками, и если бы не проломили ее прутья, то уж погнули бы точно. Они бы в мегафон кричали ему через забор свои вопросы, которые слышала бы вся страна. А он, трусливо забаррикадировавшись в своей вилле, так и не решился бы им ответить. No comment, no comment, no comment. И с этого дня он был бы уже никакой не герой. Он стал бы посмешищем в глазах всего мира. Академия лишила бы его «Почетного Оскара».

Зато я – я бы стал звездой. Меня затаскали бы по телеканалам и радиостанциям, с одной утренней передачи на другую. Король журналистского расследования вроде Боба Вудворта. Уотергейт и Уолтонгейт.

А диссертацию я бы и потом успел написать, со всеми цитатами и необходимыми ссылками и сносками, и был бы сегодня не горемыкой с незаконченным высшим, а знаменитым историком кино, профессором киноведения. И кафедрой Стайнеберга, той самой кафедрой, где все для меня рухнуло, заведовал бы я, а не Барбара Кислевска, эта гарвардская пустышка с ее гендерными исследованиями.

Иногда, по пути к своей лавочке, я специально делаю крюк по Хилвард авеню. Только чтобы продефилировать мимо университетского городка. Доцент Калифорнийского университета, мне бы это вполне пристало. Вместо этого я из последних сил пытаюсь удержать на плаву свою видеотеку мировой киноклассики.

Удержать на плаву? Да мы вот-вот потонем! С каждым месяцем дела в моей лавчонке все хуже. Всё или почти всё, что я с таким трудом собрал, частью по архивам, о которых никто и ведать не ведал, сегодня легче легкого найти в интернете. Так что весь мой бизнес-план полетел к черту. Раньше, к примеру, если кто-то искал «Эти ужасные шляпы» [5], он звонил мне, и я давал ему напрокат кассету или прожигал диск и зарабатывал свою пару-тройку долларов. А сегодня он просто погуглит в сети и получит фильм. Даром. Другие времена.

«Фильмы навек» – так я назвал свою лавочку. Только вечность нынче тоже уже совсем другое понятие, чем прежде.

А Эрни Уолтон до самой смерти царствовал в своем огромном дворце на Роксбери Драйв. В интервью он то и дело рассказывал, что предыдущим владельцем этой виллы, почти замка с псевдоготическими башенками, был Джон Берримор. Хотя на самом деле это был всего лишь Уинси Рубенбауэр, агент Берримора. Даже в такой мелочи этот хвастун не мог не приврать.

Зато ныне он, считай, забыт начисто. И я, который так желал ему забвения, теперь сам же от этого страдаю. Мясорубка зрительской популярности крутится все быстрей, и, кроме двух-трех действительно великих кумиров, превращает в фарш всякого, кто уже не способен каждый день подбрасывать новую пищу в фейсбук или твиттер. В 2001 году, в десятую годовщину его смерти, о нем не вспомнили ни одной публикацией. Ни единой. Я специально искал. О нем помнят только чудаки-киноманы. Фанатики вроде меня, которые по ночам, в половине третьего, записывают с телика старые черно-белые фильмы, а потом гневно звонят руководству канала, жалуясь, что заключительные титры с именами исполнителей были варварски оборваны. На Аллее Славы туристы беспечно попирают ногами звезду с его именем, тщетно пытаясь припомнить, кто вообще такой, черт возьми, этот Эрни Уолтон и в каком фильме они могли его видеть. Впрочем, если они удосужились прихватить с собой на экскурсию по Западному побережью какого-нибудь ветхого дедушку, того, может, вдруг и осенит: «По-моему, это тот, который всегда героев играл».

Все правильно, дедуля. Он всегда героев играл.

Недолговечной оказалась его слава, и я спокойно слежу, как время неумолимо сплавляет его куда-то под рубрику «Кто же это был…?». Но если нет больше его, то нет и меня. Кому охота читать книгу про позавчерашнюю знаменитость? Мы оба теперь ископаемые, окаменелости безвозвратно минувшей эпохи. Кино, настоящего кино, больше не существует. Студии зарабатывают деньги только дурацкой попкорн-галиматьей для подростков. Взрывающиеся автомобили и шуточки ниже пояса, все больше на темы пищеварения. И дурацкие цветные очки для их смехотворных стереоскопических эффектов. Развлечение для младенцев. И герои, которые орут все громче, лишь бы перекричать друг дружку. Потому что ложь подлинного искусства им давно недоступна.

Та ложь, которой Эрни Уолтон владел столь виртуозно.

Мы ведь с ним лично так никогда и не встретились. Ни разу. Он все время уклонялся от разговора со мной.

Хотя однажды это почти случилось. Он совершал рекламное турне по случаю выхода в свет своей так называемой автобиографии [6], изданной к его семидесятилетию, и должен был проводить автограф-сессию, собственноручно подписывая эту свою шнягу в магазине Books And Stuff [7], всего в двух кварталах от моей видеотеки. Я вознамерился лично туда заявиться и устроить скандал. Поставить его перед фактами. Во всеуслышание объявить собравшейся прессе, что в той части его книги, где столь елейно повествуется о начале его карьеры, нет ни слова правды. Но потом автограф-сессию почему-то скоропалительно отменили. Может, ему просто было неохота или уже дали о себе знать боли в желудке, от рака которого он в конце концов и умер.

Слишком много всего ему пришлось проглотить в жизни.

[Приписано от руки: ] НЕНАВИЖУ ЕГО!!!

Вырванная заметка из «Холливуд Репортер» от 10.09.1991

В память о скончавшемся недавно актере, лауреате премии «Оскар» Эрни Уолтоне, 14 сентября 1991 года в «Мэннс Чайнезе Тиэтр» состоится ночь просмотров важнейших фильмов с его участием. Будут показаны ленты «Ад изнутри», «Бой на славу» и «Не время веселиться» [8]. Вступительное слово – профессор Калифорнийского университета Барбара Кислевска. Начало в 23.00.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Конечно же, его настоящее имя оказалось вовсе не Эрни Уолтон. Что ж, и Мерилин Монро звали вовсе не Мерилин Монро, и Джона Уэйна звали не Джон Уэйн. Вероятно, новое имя он даже не сам придумал, просто не стал возражать, когда на студии к нему пришли из рекламного отдела и предложили назваться иначе. Приспосабливаться-то он всегда был мастак. Впрочем, Эрни Уолтон – всего лишь американизированный вариант имени, под которым он сделал карьеру в нацистской Германии. Но и там, в Германии, это был артистический псевдоним.

«Вальтер Арнольд, род. 23 марта 1914, Нойштадт, Германия». Так значится в его свидетельстве о натурализации. Выглядит коротко, ясно, по-деловому, как и многое в его биографии. Однако: я разыскал в Германии двадцать три города и поселка под названием Нойштадт (включая городишко Вейхерово в нынешней Польше, еще в 1919 году официально фигурировавший во всех справочниках как «Нойштадт в Западной Пруссии») и ни в одном из двадцати трех со всей немецкой основательностью ведшихся реестров не обнаружил записи о рождении некоего Вальтера Арнольда. И в ближайшие недели до и после того – тоже.

Тем не менее я, кажется, нашел искомое. К сожалению, даже в двух экземплярах, что, увы, исключает однозначную идентификацию. В Нойштадте в земле Гессен (округ Марбург-Биденкопф) 23 марта 1914 года родился некто Вальтер Арнольд Кройцер, а в реестре Нойштадта-на-Орле, что в Тюрингии (округ Заале-Орла) той же датой удостоверяется рождение Вальтера Арнольда Блашке. Ну а примеров, когда актеры благозвучия ради заменяют фамилию одним из своих же имен, великое множество.

Так что Кройцер или Блашке. Скорей всего, какая-то из этих двух фамилий и есть настоящая.

Артистическое имя Вальтер Арнольд впервые всплывает в «Немецком театральном ежегоднике» за 1932 год, где он значится в составе труппы Придворного театра княжества Рейсс в Гере в качестве актера. Самое первое упоминание в критике обнаруживается в рецензии на новую постановку «Марии Стюарт» («Гераэр Цайтунг» от 11 января 1933), где сказано: «Господин Вальтер Арнольд в роли офицера королевской гвардии знал свое дело прекрасно».

А я прекрасно знал свое и делал его со всей научной обстоятельностью. Знаю, к примеру, что в Гере больших ролей у него не было. В пору дебютов он, похоже, еще вовсе не был тем обожаемым юным артистическим гением, каковым столь охотно расписывал себя позже.

В ноябре 1933-го, на второй год его ангажемента, контракт между ним и театром, причем не по окончании, а в разгар сезона, был внезапно расторгнут. В автобиографии он объясняет это тем, что якобы публично вступился за одного из товарищей по труппе, уволенного по причине еврейского происхождения, и тем самым, дескать, во имя убеждений поставил на карту свою будущую карьеру [9]. История красивая и отлично вписывается в его мемуары – пафосный автобиографический киносценарий на темы его личного героического эпоса. Вот только фактам она не соответствует.

Местная пресса тех лет весьма подробно повествует о «чистке театральных ансамблей от чужеродных национальных элементов». И хотя имя уволенного актера, Зигфрида Хиршберга, фигурирует во всех статьях и заметках на эту тему, про Вальтера Арнольда нигде нет ни слова, в том числе в тех публикациях, которые специально занимались разоблачением «еврейских прихвостней», торопясь пригвоздить их имена к позорному столбу.

Истинная причина внезапного расторжения контракта открылась мне в Грайце, в Тюрингском государственном архиве, где хранится собрание (весьма неполное в связи с февральским приказом 1945 года об уничтожении служебных бумаг) документации Главного управления полиции Геры. Там, в рукописной книге учета происшествий от ноября 1933 года в записях от 18-го числа в разделе «Задержания», упоминается некий «Арнольд, Вальтер», с пометкой «ст. 175». Несомненно, имеется в виду пресловутая статья 175 Уголовного уложения Германского рейха, «противоестественные развратные действия в извращенной форме между лицами мужского пола либо с использованием животных», карающиеся лишением свободы на срок от шести месяцев до четырех лет. Короче говоря, Вальтер Арнольд вступил в конфликт с законом на почве гомосексуализма. Поскольку до суда дело не дошло, остается предположить, что либо претензии к участникам не подтвердились, либо – учитывая поведение нашего героя в подобных ситуациях в дальнейшем, эта гипотеза представляется более вероятной – ему удалось найти подходы и лазейки, дабы дело замяли. Возможно, в качестве компенсации он вместо себя сдал полиции кого-то другого, более интересного. Как бы там ни было, какую-то сделку с властями ему пришлось заключить. И досрочное расторжение контракта с местным театром, скорее всего, было одним из ее условий.

Впрочем, для дальнейшей карьеры Вальтера Арнольда сие происшествие никаких отрицательных последствий не имело. Уже в следующем сезоне (1934/35) мы обнаруживаем его в составе труппы театра Хильдесхайма, где ему поручают значительные роли – как, например, графа Веттера фом Штраль в «Кетхен из Гейльброна» Клейста. А всего лишь год спустя он выступает на первых ролях в амплуа молодого героя-любовника на сцене частного Лейпцигского драматического театра (не путать с Государственным городским). Его Принц Гомбургский – опять-таки Клейст! – приводит рецензентов в восторг и, вероятно, становится косвенным поводом для первого предложения от киностудии УФА [10]. Ну а уж после «Первого ученика» (1936) ему очень скоро и в мире кино удается прорыв в когорту кумиров [11].

Рукописная заметка Сэмюэля Э. Саундерса

Объяснить, как я на это вышел. Как я на него вышел. Чтобы не создавалось впечатления, будто я с самого начала что-то против него имел.

Он был для меня всего-навсего именем в списке, одним из многих, не более того. Обычный список, в алфавитном порядке. Сам список где-то еще валяется [12]. Давно пора навести порядок. Разобрать старые бумаги. Большинство выбросить.

Актеры студии УФА в Третьем рейхе. Перечень, как сейчас помню, начинался с Акселя фон Амбессера.

Аксель фон Амбессер, Вальтер Арнольд, Виктор Афритч… Одно имя из многих.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Фильмы студии УФА, снимавшиеся в последние месяцы войны, но так и не законченные или не вышедшие на экраны в Третьем рейхе, – вот область, в которой мне было предложено найти тему для будущей диссертации. Профессор Стайнеберг порекомендовал мне этим заняться, потому что в аттестате у меня значился немецкий. (У меня бабушка из семьи немецких эмигрантов. Сам-то я язык знаю неважно, но объясниться могу без затруднений и интервью взять тоже… [13]) А что, область исследования вполне обозрима и политический аспект имеется, как раз то, на что тогда был спрос. И тема исследована не особо. Этакая шахта, в которой по части истории кино вполне можно наткнуться на золотую жилу.

– Для начала освоитесь с проблематикой в общих чертах, – советовал Стайнеберг, – а там и для диссертации тема найдется.

Больше всего в этом предложении меня привлекало, что можно будет отправиться в Европу. А там я еще не бывал ни разу. Особенно меня интересовала Прага. Ведь именно там немцы снимали больше всего, когда работать в Берлине стало невозможно. «Потому что рев вражеских бомбардировщиков мешает съемкам», как официально заявил министр пропаганды Геббельс. Хотя главная причина, видимо, крылась в том, что кинозвезды вовсе не жаждали торчать в городе, который чуть ли не каждый день бомбят.

Однако розыски повели меня по совсем другому пути, и до Праги я так и не добрался. В немецких архивах материала обнаружилось куда больше, чем я ожидал. Даже предварительное ознакомление заняло не одну неделю. Правда, в фонде Мурнау в Висбадене сотрудники, при всей внешней корректности, поначалу были очень недоверчивы и даже въедливы, особенно когда дело касалось т. н. «предосудительных» фильмов, определенных на специальное хранение из-за их нацистской направленности. Они там сперва вообще не желали учитывать разницу между научным исследованием фильма и, допустим, его публичной демонстрацией. Но потом я свел дружбу с двумя молодыми архивистами, и дело пошло лучше…

На студии ДЕФА, в Восточном Берлине, против ожиданий меня встретили весьма любезно и охотно во всем шли навстречу. В Государственном киноархиве ГДР мне даже удалось совершить небольшое открытие. Под бабинами с пленкой фильма «Человек, у которого украли имя» я откопал полный звуковой негатив, о котором никто не знал. И даже нитропленку еще в приличном состоянии. На основе этого негатива и сохранившихся монтажных листов можно было реконструировать фильм в первоначальной авторской редакции [14]. В истории мирового кинематографа это мое открытие, вероятно, удостоилось бы только незначительной сноски, но с таких вот сносок и начинается настоящая научная карьера.

Но я карьеры не сделал. Все совсем иначе обернулось. А виной всему, хотя и косвенно, именно та моя находка в Восточном Берлине.

Я настолько гордился своим открытием, что пару дней спустя, вернувшись из Берлина, на радостях пригласил обоих архивистов из фонда Мурнау со мной это дело отпраздновать. Мы отправились поужинать в ресторанчик, как сейчас помню, к одному югославу, тогда такое было в диковинку, а после они порекомендовали заглянуть в одну пивнушку, вообще-то, дескать, ничего особенного, но для таких киноманов, как мы, что называется, «самое то», да я и сам увижу.

«У Тити»

Заведение убогое, да и район не из лучших. Теснота, духота. На стенах пожелтевшие портреты кинозвезд, некоторые с автографами, в рамке, другие вырезаны из газет и наклеены прямо на панели обшивки. Музыкальный автомат, громкий шлягер былых времен, женский голос.

«Настанет час, и совершится чудо…» Сейчас, задним числом, трудно переоценить всю иронию этой строки.

Сама Тити показалась мне древней старухой. Крашеные рыжие волосы в допотопном перманенте, настолько жидкие, что просвечивает обтянутый кожей череп. Глубокие борозды морщин замазаны шпаклевкой молодежного макияжа, но даже этот толстый слой грима не в силах скрыть шрам на пол-лица, от правого глаза во всю щеку. Курила она без остановки какие-то необычные сигареты с длинными картонными мундштуками, на которых ее карикатурно накрашенные губы после каждой затяжки оставляли новую каемку помады. Грудясь в пепельнице, окурки казались трупами окровавленных жертв.

Народу в кафе в тот вечер было немного, и вскоре она подсела к нам за столик. Так и чудится, что я до сих пор – вместе с видением грустного букета искусственных цветов – слышу старомодный аромат ее духов. Вперемешку с табачным дымом.

Голоc тихий, почти неразборчивый под мелодии забытых шлягеров со старых грампластинок. Потом, узнав ее получше, я понял: она старается говорить негромко, потому что на повышенных тонах голос у нее внезапно срывается почти на пронзительный крик. Когда смеялась – а смеялась она часто, – то и дело заходилась кашлем.

Ребята из архива меня представили, аттестовав знаменитым киноведом из США.

– Специалист по немецкому кино тридцатых-сороковых годов, – добавили они.

Прямым следствием такой рекомендации стал настоящий экзамен, который Тити немедленно мне учинила. Пытала, как двоечника на уроке. Тащила от фотографии к фотографии, а я должен был называть имена. Ну, знаменитостей-то я легко опознавал, Вилли Фрич или там Дженни Юго, однако в большинстве случаев я позорно молчал. Всякий раз, когда вместо ответа я только беспомощно пожимал плечами, Тити укоризненно похлопывала меня по щеке. Этот жест, очевидно казавшийся ей самой проявлением очаровательного кокетства, по мере повторения нравился мне все меньше.

С одного из снимков – не открытка с автографом и не газетная вырезка, а самая обычная старая фотография, коричневатая, с волнистой обрезкой, – на меня глянула молодая, очень светлая блондинка, посылая в объектив лучезарную, но явно безличную, профессионально наклеенную улыбку.

– А это кто? – спросила Тити, и когда я и в этот раз спасовал, наградила мою щеку уже не снисходительным похлопыванием, а вполне ощутимой, полновесной оплеухой.

Ребята из архива, оставшись за столиком попивать пиво, чуть не покатились со смеху.

– Это я, – наставительно изрекла она.

Да, рассказала Тити, затягиваясь следующей сигаретой, она тоже когда-то снималась в кино, звездой не была, но вполне могла бы стать, обернись все иначе, продлись война еще годик-другой, и если бы, если бы, если бы…

– Я, между прочим, тоже была когда-то хорошенькой. Хоть сейчас по мне и не скажешь.

Она явно напрашивалась на комплимент, и мы тут же наперебой поспешили удовлетворить ее запросы.

Звали ее Тициана Адам, имя необычное, я поначалу подумал даже, что псевдоним. Позже, однако, выяснилось, что ее и в самом деле так звали.

Тициана Адам родилась 4 апреля 1924 года в Тройхтлингене, Бавария.

Как я впоследствии удостоверился в архиве УФА, она действительно какое-то время числилась там на контракте, хоть и сыграла совсем немного ролей. В Берлин она приехала, должно быть, лет в девятнадцать. Девятнадцатилетняя девчонка, ради карьеры готовая на все.

Интервью с Тицианой Адам

(4 августа 1986) [15]

«Ухер» [16], как я вижу. Что, у вас в Америке своих хороших магнитофонов нету?

В фонде напрокат взяли, понятно. Хорошая штука, удобная… Сегодня-то все больше дешевка… То ли дело в мое время… Со звуком обычно вторая камера была… Одна – на изображение, ну а вторая… Со звуком вечно было мучение. Обе пленки синхронизировать – жуткая морока. Ну, вам-то это известно. Ученый как-никак.

А уж наушники… Слоновьи уши. У нас это так называлось, потому что… Здоровенные, огромные просто. У нас звукооператор был, глухой. Вообще глухой, как пень. Можете себе представить? Глухой звукооператор! Это было, когда мы…

Хорошо, хорошо. Задавайте ваши вопросы. Проверка звука: раз, два, три. Проверка: раз, два, три. Задавайте ваши вопросы.

Вообще-то, это случайно вышло. Хотя, может, и нет. Сниматься в кино я всегда мечтала. Сызмальства, еще крохой. Как другие принцессой мечтают стать. Или ветеринарным врачом. Я мечтала о кино, а мой младший братишка… Все они на железной дороге были помешаны. Тройхтлинген ведь был город железнодорожников. Крупный узел. Поэтому американцы в сорок пятом и… И если спросите, я прямо скажу: это было преступление. Хоть вы и американец, все равно так и скажу. Преступление. Мой братишка в пятнадцать лет под бомбежкой… Пятнадцать лет… Ребенок еще. Я тогда уже в Берлине была. То есть, вообще-то говоря, уже не в Берлине. Потому что мы ведь…

Да, вам стоит меня послушать, если только у меня время… В таком заведении… Работе конца не видно. Вот уж не думала, не гадала, что когда-нибудь… Каждую ночь у стойки. [Напевает.] «Стаканы я мою здесь, господа…» Не знаете эту песенку? «Пиратка Дженни» [17]. Вот такие роли я бы играла… Чтобы с переживанием. Но к таким меня тогда еще и близко не подпускали… Да и пьесу уже запретили.

В сорок третьем. Стенографисткой. Разумеется, не 150 слогов в минуту, где уж там. Но в то время место было легко… Мужчины же все были… Одно слово – вояки… Странное слово, вообще-то.

Ну да, в армии.

Нет, нет, с немецким у вас все хорошо. Вполне прилично.

Стенографистка. Пишбарышня. Ну а кроме того, я тогда правда была хороша собой. Это всегда в цене. И не только в кино. Девчонка еще, совсем молоденькая. Родители мои вообще были против, чтобы я в Берлин, одна… Моя мать… Она все за мою девственность тревожилась.

[Долгий смех, закашливается.]

Да снимите вы пока что эти наушники.

Берлин – тогда это был пуп земли. Немного погодя он станет ее задницей, но тогда… Побеждать мы, правда, уже перестали, но все равно… Заметно-то становится не сразу. Сегодня, задним умом, все мудрецы, а тогда… И книжки, где про будущее все прописано, у тебя тоже нет… А даже будь она у меня, я бы не прочла. Совсем ведь молоденькая была. «Ты как весна», кто-то мне говорил. Да не кто-то. А Райнхольд Сервациус. Режиссер. Вы-то наверняка его знаете, раз ученый. «Как весна». Так прямо и говорил. Сегодня, если на меня посмотреть, уже не…

Это мило с вашей стороны, что вы такое говорите. Но я-то знаю, как выгляжу. Ночью, здесь, у стойки, еще куда ни шло. Особенно если освещение… Когда видно только то, что хочешь показать. Но сейчас, днем? Если бы вы на кинопленку снимали… Но у вас только ваш «Ухер»… Иначе я бы отказалась. С таким шрамом во все лицо – какая уж тут кинокамера.

Сперва на фирме готового платья. «Бергхойзер и Ко». Обмундирование, конечно, тогда это главный был товар. Но и немножко модной одежды. Для жен наших доблестных воинов. И их молоденьких подружек, которых они заводили. Все заводили. Почти все. Я бы вам такое порассказала. Даже про самых известных личностей, которые тайком… Но это не ваша тема.

Тогда еще было так заведено… Сегодня это иначе, но тогда… У каждой фирмы были свои манекенщицы. Чтобы показывать клиенткам модели… Ну и клиентам, само собой. В конце концов, ведь это им, клиентам, за всю эту красоту приходилось раскошеливаться. Демонстраторы одежды. Манекенщицы – это для них, видите ли, было слишком иностранное слово. У «Бергхойзера» мы, правда, так и говорили – манекенщицы. А у меня фигура была как на заказ. Не такая ходячая вешалка, как у этих сегодня… Когда их по телевизору видишь… Все эти показы мод. Кажется, так и слышишь, как кости гремят. Нет, на костях тоже кое-что должно быть…

Конечно, это работа куда интересней, чем просто в конторе. Люди интересные. И знакомства тогда сводились гораздо быстрей. Ну, если человек всего на две недели на побывку приезжает, сами понимаете… Все они торопились.

Вы правда сигарету не хотите? Глупо как-то, что я одна тут дымлю и кашляю…

[Пауза.]

Так о чем мы? Ах да, манекенщицы. С офицерами, которые с передовой, с фронта, я никогда не связывалась. Принципиально. Они всегда… Словом, не успел приехать, и был таков. От такого какой прок? Зато другие, кто на тепленьком местечке пристроился… В Берлине… Такие очень даже полезными людьми могли оказаться. И по части работы тоже.

Один… Его Райнер звали, фамилию не помню уже. Какая-то важная шишка в правлении УФА. Может, вам и удастся разузнать, кто это был. Вы же ученый. Мне было бы интересно его фамилию вспомнить.

Хотя, вообще-то, теперь уже нет.

Вот он мне первую роль в кино и… Хотя какая там роль, почти статистка, но я горда была… словно «Оскара» получила. «Как прикажете, госпожа» – это была моя единственная реплика. «Как прикажете, госпожа». Ну а когда фильм вышел… Вырезали. Единственную мою реплику вырезали.

Не помню уже. Что-то со словом «любовь». Да и не важно, как эта мура называлась… Потом-то я позаметнее роли играла. Не то чтобы большие, но все-таки побольше этой.

Нет, это уже к Райнеру отношения не имело. Он был только… Интрижка – самое верное слово. Подходящее. Мне Вернер потом объяснил… Он по части слов дока…

Вернер Вагенкнехт. Сценарист. Как, вы его не знаете? Я-то думала, вы правда ученый. Хоть и молоденький совсем… Но вы, американцы, всюду раньше всех поспеваете. Так вот, с Вернером так было дело.

Как хотите. По порядку так по порядку. Где мы остановились? Интрижка, да. Это из французского, Вернер мне растолковал. Означает всякое, но в том числе и «комбинация». И в самый раз подходит к тому, что у меня было с Райнером. Это была честная сделка. Он мне помог роль получить, я ему…

[Смех. Кашель.]

Ужасно, как я все время перхаю. Дайте-ка мне огня. Раньше даме без всяких просьб сразу огня подносили. Другие были времена.

[Пауза]

А потом у меня уже был контракт с УФА… Не шикарный, конечно, без всякого там персонального гардероба и всего прочего. Но тем не менее контракт с УФА, настоящий. Хотя если б только деньги, то я бы в «Бергхойзере»…

А это вообще хамский вопрос! Что значит «почему»? Да потому, что у меня был талант, вот почему! Потому что на фотографиях красиво получалась, со всех сторон. И лицом тоже, тогда-то. Только вот по-настоящему хороших связей… Я же новенькая была в этом деле.

Будь я, к примеру, при Вальтере Арнольде… А я ведь даже пробовала. Сегодня уже можно рассказать. Старухе вроде меня все можно рассказывать. Мне, кстати, это было бы даже и не трудно. А что, мужчина хоть куда. Внешне. Я тогда еще не знала, что он… Наивная была.

Однажды мы даже вместе выезжали с ним на танцы, совершенно официально. Вальтер Арнольд и я. Какой-то благотворительный бал. «Зимняя помощь фронту» или еще что-то в этом роде, тогда много всего… Кляйнпетер все это организовывал. Коммерческий директор. Платье на мне было, я до сих пор его во сне вижу. Высший шик. За такое они бы в «Бергхойзере»… Напрокат, понятное дело. У Кляйнпетера везде своя рука имелась.

А затевалось все только ради того… Надо было, чтобы мы показались вместе. И чтобы нас сфотографировали. Я до сих пор локти кусаю, что журнальчик этот у меня пропал. «Все для женщин». Фото во всю страницу, а под ним… «Новая идеальная пара?» С вопросительным знаком, правда, но все-таки. «Идеальная пара» как-никак. Вальтер Арнольд и Тициана Адам. Большущее фото. Они в рекламном отделе такой вот ерундой специально…

Как джентльмен он был безупречен. Покуда мы там находились. Шампанское, конфеты и все такое. Поцелуйчики. Танцевал как бог. [Напевает первые такты мелодии вальса.] Можно было подумать. Да и нужно было, чтобы все подумали.

Ну а потом… Даже домой не проводил. Не говоря уж… Вообще ничего. Такси мне заказал. За которое я сама должна была… Но Кляйнпетер потом все-таки мне это возместил. Служебная поездка.

Если спросите меня, я скажу: у Вальтера Арнольда все было напоказ. Включая его таланты соблазнителя. Женщины такое чувствуют. Только роль. Пока жужжит камера, он… Или если фотограф вокруг прыгает, щелкает. Но так?.. Всё напоказ. А на самом деле… Я бы вам такое рассказала…

У вас сигарет нет? Мои все кончились.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Воспоминания Тицианы Адам по замыслу должны были стать всего лишь небольшим добавлением к сухим фактам. Как-никак живой голос человека, знавшего всех этих людей лично.

Все сколько-нибудь известные, значительные фигуры из тех, кто еще жив, были давно ощипаны как липки. Проинтервьюированы тысячу раз. А до Тити никто не добрался. Как раз потому, что она не была звездой, имелся шанс, пусть опосредованно, ее глазами, взглянуть на события и их участников. Источник, конечно, не слишком надежный – устные «байки» редко бывают достоверны, – но все-таки интересный.

Кроме того, – так, по крайней мере, уверяли меня коллеги из архива Мурнау, – она усердно собирала все, что связано с кино того времени. Просто невероятно, сколько она всего раздобыла, в один голос пели оба, для историка кино это просто кладезь открытий. Поначалу я не слишком всерьез принимал эти восторги, полагая, что ребята опять надо мной потешаются. Стены, обклеенные старыми фотографиями кинозвезд, – какой уж тут материал для исследователя?

Покуда Тити не допустила меня к своим сокровищам. Случилось это не сразу, а только после многих дней интервью, когда она постепенно прониклась ко мне доверием.

В ее крохотной квартирке, расположенной прямо над ее кафе, штабелями громоздились картонные коробки из-под бананов, полные всякой всячины, хранимой «на память». В большинстве это был никчемный хлам, вещицы, тщательно сберегаемые, чтобы напомнить и доказать их владелице, что она когда-то действительно снималась в кино. Но были и неожиданно ценные сюрпризы. Старая, несомненно подлинная хлопушка студии УФА, название фильма тщательно соскоблено чем-то острым. Пистолет, который, едва я взял его рассмотреть поближе, она вырвала у меня из рук, прошипев: «Он все еще заряжен!» И я до сих пор не знаю, правду она сказала или просто припугнула меня из любви к драматическим эффектам. Оружие, кстати, оказалось боевым, как это самым трагическим образом выяснилось позже. «„Вальтер“ 38-го калибра», – сухо пояснила она. Точная военная терминология в ее устах звучала странно, но она, кажется, этим знанием гордилась.

А еще – документы. Множество картонных коробок из-под стирального порошка, битком набитых бумагами. Когда мне наконец было дозволено их читать – только у нее дома, брать с собой ничего не разрешалось, – из-за запаха этого стирального порошка я чихал беспрерывно. Я почти не верил себе, но у этой дамы, у этой крикливой старухи я обнаружил то, о чем любой исследователь может только мечтать: источники информации, никем не разведанные и не оцененные. А еще – и это главное – я наткнулся на историю, куда более интересную, чем просто хронология фильмов, не законченных в связи с падением Третьего рейха, и имена их создателей [18].

Интервью с Тицианой Адам

(6 августа 1986)

Да нет, роль была небольшая. Потом, правда, стала разрастаться, а под конец… Под конец все лопнуло, по крайней мере для меня. Но это долгая история.

Вы принесли сигареты? Иногда не грех себя побаловать, особенно за чужой счет.

[Смех. Кашель.]

Да нет, это без толку, не надо меня по спине… Не поможет. Нисколько не поможет. Ничего, больше кашляешь, меньше куришь.

«Песнь свободы» — вот как фильм назывался. Режиссер Райнхольд Сервациус. Сценарий – Франк Эренфельз. Полагалось бы вам знать, господин киновед. Это как раз из тех фильмов, которые вы… Какой там, конечно, не закончили.

Да на свете столько всего, что не значится ни в каких списках, и тем не менее… «Песнь свободы», да-да. «Song of… Как там «свобода» по-американски?..

…Liberty». Ну да, как ваши корабли тогда, на фронте. Вообще-то, это была обычная историческая белиберда… Война с Наполеоном, геройская гибель любимца публики, все пускают слезу. Все очень камерно. Никаких тебе массовых сцен, сражений там всяких и прочей муры. Война сколько лет шла, все это солдафонство на экране уже не того… Публику не пронимало. В конце его тело торжественно несут в замок, и плакальщица рейха…

Ну вот, я-то думала, вы правда разбираетесь. Плакальщица рейха – Мария Маар. Ага, то есть фамилия вам… Ну, это еще куда ни шло. Короче, это была ее коронка. Отсюда и прозвище. Утопленницей рейха была Кристина Зёдербаум и плакальщица рейха, то бишь как раз Мария Маар. Ну, потому что одна замечательно умела умирать перед камерой, а вторая… Мария Маар, ее хоть ночью разбуди, и она заревет тебе в три ручья, без всякой подготовки, гримерам даже глицерин не требовался…

Да, «Песнь свободы». Может, они потом и название сменили, как и многое другое. Тогда, в последние дни, многое шло кувырком.

Да-да, я помню, помню, по порядку. Но вы же вашими вопросами постоянно меня перебиваете.

Первоначально собирались всё снимать в павильоне. Вторая студия, даже не самая большая. Приятный такой фильм, без массовых сцен. Кроме одной, там солдатня в замковом зале. Требуют, чтобы герцог вел их на битву… Великий герцог.

Это отдельная история. Типичный случай. Сначала он в сценарии просто герцогом значился, обыкновенно так. Но потом кто-то… Какой-то гений-самоучка из литчасти… Короче, какой-то умник докопался, что «его величеством» только великого герцога называть можно, а обычного никак… Ну вот его и повысили. Так сказать, произвели. Но самим вносить правку в текст тогда не разрешалось, ни-ни, куда там, нет, они соответствующие страницы из всех экземпляров сценария изъяли и… На такую ерунду время тратили. И деньги. Это когда бумаги уже… Да ничего уже нигде не было. В клозетах, к примеру…

Ах да, кстати. Если вы завтра намерены продолжать… Будьте добры, прихватите две упаковки туалетной бумаги. А то мне всякий раз на своем горбу тащить… Я дам вам свою дисконтную карточку в «Кэш и Кэрри», с ней вы… Вы и для себя можете… Кучу денег сэкономите. Правда, там только большие упаковки. Но вы с кем-нибудь из знакомых могли бы скинуться…

Ах да, ну конечно.

Значит, «Песнь свободы». Вальтер Арнольд играл молодого герцога. Великого герцога. Этакий Гамлет для бедных, так сказать, губернского разлива. В первом акте он только ноет, в смысле «у нас никакой надежды» и все такое. Во втором решается на войну, а в третьем… Возвращается домой, но уже покойником. Зато Наполеон повержен, и Германия наконец-то снова… Почему они за эту галиматью взялись, думаю, долго объяснять не надо. В сорок четвертом-то.

Короче, Вальтер Арнольд в роли великого герцога, плакальщица Маар – его мать, вдовствующая великая герцогиня, Августин Шрамм – гофмаршал… Ах, Шрамма вы все-таки знаете? Ну конечно. От него в то время просто деваться было некуда. «Если УФА снимает два фильма, Шрамм во всех трех участвует». Это уже почти поговорка была. Роль всегда одна и та же: жизнерадостный толстяк, золотое сердце. Давно уж помер, бедняга. Я могла бы поехать на похороны… Не так уж далеко. Франкфурт. Узнала поздно… Вот так теряешь друг друга из вида… Его фото с автографом висит вон там. Над круглым столом слева. Подписано мне лично. Это тоже один из снимков, которые вы не опознали.

Остальных уже не помню. Виделись только на читке… А потом случился этот пожар в студии.

Ну да, да, хорошо… Хотя могли бы дать мне рассказывать как бог на душу положит. Потом сами бы все по порядку и разложили. Уже после. Но как знаете. Сейчас, только вот сигаретку курну по-быстрому…

[Пауза.]

Моя роль? Сначала всего-навсего камеристка при великой герцогине. Зато потом… Ну да, да, помню.

Понятное дело, роль не главная. Не такая, чтобы потом премии – «Золотую Булавку» или еще что… Но для меня-то огромный шанс. Как-никак целых три сцены с Маар, только мы вдвоем, больше никого. Конечно, весь текст был у нее, а у меня только огуречные ломтики.

Огуречные ломтики. Как, вы не знаете этого выражения? Ну, то, что на сэндвич кладут, чтобы не одно только мясо. Короткие фразы. Всякая ерунда, которую потом на монтаже… Потому что для действия не важно. «Платье с шелковыми рюшами, ваше величество?» – и все в том же духе. Говорю же, огуречные ломтики. Но все равно: диалог с самой Маар. Это совсем не кот начхал, для дебютантки-то. Можно показаться. Только вот костюм мне подобрали… Ни дать ни взять монашка. Юбка длиннющая. Как будто нарочно задрапировать решили. Притом что у меня такие красивые ноги. До сих пор, между прочим. Единственное, что от меня осталось. Хотите взглянуть?

Нет, ты погляди. Никак наш малыш перепугался? Решил небось, уж не вздумала ли старая ведьма тобой полакомиться, а?

[Смеется.]

В общем, костюмеры мне заявили, что юбку короче никак нельзя – будет неисторично. Неисторично, бог ты мой! Как будто зрителю… В кино люди разве затем ходят, чтобы лекции по истории костюма слушать? На красоту полюбоваться – вот зачем. Да если бы эта коза Марика Рёкк в длинных хламидах сниматься вздумала – ни одна собака на ее попрыгушки смотреть бы не стала! Но ничего не поделаешь. Какой дали костюм, в том и играй. Я даже обрадовалась, когда потом… Нет, не при пожаре на студии, а в другой раз. Когда мы ехали…

А вот не скажу! Вы же сами хотите, чтобы все по порядку…

Три сцены с самой Маар. Можно сказать, в некотором смысле почти коллеги… Но обходилась она со мной как с последней вошью. Только сверху вниз и никак иначе. Словно ей без бинокля этакое ничтожество вообще не разглядеть… А я пыталась. Честно пыталась. «Для меня величайшая честь стоять перед камерой рядом с вами, великой актрисой…» И все такое. Но она? «Высоко с небес схожу я…»

Ну а потом я сама все испортила. Господи, молодая была, дурочка совсем. Теперь вот уже не молодая, а все еще ума бог не дает…

Могли бы, между прочим, и возразить…

Но я и в самом деле… Нет, это я вам завтра расскажу. Когда вы туалетную бумагу… Две большие упаковки. Двухслойную, этого вполне достаточно. В конце концов, приличные люди сюда выпивать приходят, а не в клозете…

Страница сценария «Песнь свободы»

(Первая редакция) [19]

Личный кабинет великого герцога. Интерьер. День.

Великий герцог за письменным столом, заваленным всевозможными бумагами, изучает какой-то документ. Гофмаршал Вакерштайн застыл в подобострастном ожидании.

Великий герцог окунает перо в чернильницу, намереваясь подписать, но колеблется. В задумчивости подпирает голову рукой. Вакерштайн деликатно покашливает, напоминая о своем присутствии.

Великий герцог, вздрогнув и очнувшись от дум, подписывает документ и протягивает бумагу Вакерштайну.

Вакерштайн с почтительным, низким поклоном принимает бумагу.

Вакерштайн: Ваше величество… (Помахивая бумагой, чтобы просохли чернила, почтительно пятится, намереваясь уйти.)

Великий герцог: Скажи-ка, Вакерштайн…

Вакерштайн (останавливаясь): Ваше величество?

Великий герцог: Скажи-ка, Вакерштайн, ты вообще понимаешь этого Наполеона?

Вакерштайн: Так точно, ваше величество, я его очень хорошо понимаю. Осмелюсь сказать: я даже чувствую родство с ним.

Великий герцог (удивленно): Родство? Ну-ка, потрудись объяснить, в каком же это смысле?

Вакерштайн: Сей же миг, ваше величество. Вот я лично очень даже не прочь пропустить глоток-другой доброго вина, и Наполеон, сдается мне, тоже завзятый выпивоха. Правда, упивается он не вином, а битвами. И, как всякий выпивоха, не может вовремя остановиться. А коли так, его тогда неминуемо начинает покачивать. И вот ежели в такую минуту его… [20]

Интервью с Тицианой Адам

(7 августа 1986)

Лучше выключите сразу эту штуковину. У меня сегодня… Нет настроения. И сил нет. Я же не девчонка, в конце концов.

Нет, правда. Не сегодня. Мы же не по договору…

Туалетная бумага? Причем тут это…? Ах, вон что. За ваш счет? Знаете, как это называется? Дерьмовый гонорар, вот как! [Смеется.] Дерьмовый гонорар. До вас хоть дошло? Или у вас, американцев, с юмором не того…

Ну ладно. Только недолго сегодня. Я правда устала. Так на чем я остановилась?..

Глупость, которую я тогда…? Глупость – это мало сказать. Это вообще было… Если бы проводили олимпиады по идиотизму, золотая медаль мне была бы обеспечена. С дубовыми листьями и скрещенными мечами [21]. Я была еще такая молоденькая. Задним числом не верится даже, что можно такой молоденькой и несмышленой быть. Вы тоже когда-нибудь еще…

А все потому, что эта Маар так надменно со мной обращалась… Словно я и правда у нее в горничных, не только по роли. Однажды вообще перед всеми меня… Только за то, что я посмела в гримерной на ее персональное кресло присесть. Такую выволочку мне устроила, вы даже представить себе… Словно я алтарь осквернила… Или на портрет Гитлера плюнула.

Зато с важными людьми прямо сахарная была. Если кто в политике что-то значил или связи на самом верху имел, с теми она… Улыбка, что твой турецкий мед. Не знаю даже, продается он сейчас или нет? Приторная такая дрянь, до того вязкая, что зубы не разлепишь.

Какая же я была идиотка! Вам не понять. Вы же американец.

К примеру, тот же Шрамм… Для него у нее всегда была улыбка до ушей наготове. Потому что про него известно было… Что он с самыми важными шишками пьет. Все сплошь бонзы и важные птицы. Для них он там кем-то вроде шута был, так я думаю. Разыгрывал из себя комика, а за это они его на свои товарищеские попойки… Для детишек у них даже молока, считай, не было, зато для важных господ… Шампанское рекой, все равно что воду… Когда Августин с ними гулял, он на следующее утро каждый раз… Но за маской они вообще уже не видели, что он за человек… А он даже не стопроцентный был. В смысле не то чтобы оголтелый нацист, не темно-коричневый. Совсем нет. Член партии, это конечно, само собой. Это все они были. Тогда иначе просто нельзя… Но так… «Актер я не великий, – так он мне однажды сказал. – Но я умею ладить с людьми. А в нашем ремесле это главное».

Вы же хотели, чтобы я вам все объясняла.

Так вот, с Августином, у которого нужные связи имелись, она всегда была само очарование. Зато со мной… Вот я и решила: не мешает и мне что-то такое придумать, чтобы меня тоже уважать стали. И поначалу все даже получилось, в лучшем виде. Покуда…

Не могли бы мы до завтра…? Мне бы соснуть часок, женскую красоту беречь надо. Вчера гости опять допоздна… и в дым… А мне как хозяйке иногда просто неудобно с ними не выпить, иначе они обижаются.

Ну да ладно. Дайте-ка мне огонька, а уж потом… Потом закроем эту тему.

[Пауза.]

И вот я стала давать понять… Намеками. То одно упомяну, то другое, как бы ненароком, вроде как проговариваюсь. Мол, есть у меня поклонник, очень важный мужчина, и для студии УФА тоже… И вроде как он мне протежирует. И серьезные роли обещает. Дескать, придет время, сами увидите. Ну, все, конечно, тут же уши навострили и давай приставать, как… Про подробности расспрашивать, и то, и это… Прямо чуть не допросы устраивали. А я в ответ: мол, ничего не могу, связана словом, обещала молчать как могила. Ну а их-то это только еще больше раззадоривало.

Словом, выдумка моя сработала в лучшем виде. Маар стала со мной как шелковая. Переключаться она умела как по заказу.

Ну а потом я… Переигрывать – самая страшная ошибка. А актриса-то я была еще совсем неопытная. До опытной так и не доросла никогда. Шанса больше так и не… Талант вроде как был, это многие говорили. Знающие люди, не просто так…

Вот я, дуреха, и скажи: мол, мой покровитель хоть и прихрамывает малость, но ему это даже… А уж по части кино его слово вообще самое весомое. Фамилию я, конечно, не назвала, настолько ума даже у меня хватило, но другие, конечно, ясно, на кого подумали.

Сами понимаете, на кого они подумали.

Геббельс. Представляете, какая я была идиотка?

Вообще-то, это ведь не ваша тема. Для работы вашей это ведь ничего не… Может, лучше это просто…?

Мне, правда, было бы приятней, если бы это…

Ну хорошо. Если без этого никак… Но тогда завтра вы для меня еще разок в «Кэш и Кэрри» заедете.

А ночью у меня вдруг звонит телефон. У меня тогда прелестная квартирка была. Шлютерштрассе, на углу Моммзена. Мне ее один деляга обставил, индюк из торговли, с которым я еще у Бергхойзера… Не иначе, совесть замучила, оттого что от супружницы своей он так и не… Спальный гарнитур, полированный, розового дерева. И вот сплю я в шикарной кровати, и вдруг звонок. Среди ночи. Скорее даже под утро. Около четырех. Какой-то мужчина, он не представился, ни имени-фамилии, ни звания, вообще ничего, а сразу допрашивать начал. Одни и те же вопросы, снова и снова. Какой такой у меня друг сердечный, когда я последний раз с ним виделась и чем он вообще занимается. И все в таком духе. А еще слышно, как там, в комнате… мужики смеются. Не смеются даже, а прямо гогочут. Я со страха чуть в штаны… Это сейчас вроде как просто выражение такое, но тогда я и правда… Только вы уж в работе вашей, пожалуйста, этого не пишите. Я в самом деле описалась. Потому что подумала: все, это конец. Осталось только щетку зубную упаковать и ждать, когда за мной…

Что за идиотский вопрос? «Только из-за телефонного звонка?» Конечно, из-за звонка, из-за чего еще!? Вы в те времена не жили. Где вам знать. Я авантюру с Геббельсом себе придумала, да это тогда пострашнее смертоубийства… Тогда за анекдот про Гитлера можно было… Или если скажешь, что в этой войне нам не победить.

Конечно, я пыталась выкрутиться. Прикинулась дурочкой, делала вид, будто вообще не понимаю, о чем… И друга у меня никакого нет, мне о мужчинах вообще думать некогда, у меня, мол, только съемками голова занята. Но он мне вообще не поверил, я сразу это поняла, он такой сразу строгий стал… Мол, он может и другие рычаги использовать… И я, дескать, не в последний раз его слышу, в этом я могу не сомневаться, точно не в последний раз. И трубку повесил.

«А потом? А потом?» Дурацкие вопросы. Потом ничего. Потом меня уже в Берлине не было. С квартиры я съехала. В тот же день. Все там оставила. Хотя гарнитур розового дерева – это тогда самый шик был. А в гостиной два кресла, настоящий дамаст. Ну, почти настоящий. Один чемоданчик только прихватила, и ничего больше.

К любимому. К бывшему моему. Мы… Даже не скажу – расстались. Я от него сбежала. Но он все еще был… Влюблен, как мальчишка. Вообще ни о чем не спросил, когда я к нему с одним чемоданчиком… Сказал только: «Если б знал, что ты придешь, белье бы постелил свежее».

Нет, вовсе я не думала, что у него им меня не найти… Не настолько уж я была дурочкой. Уж на студии-то они меня всегда… Тут совсем другое. Просто в той квартире я уже заснуть не могла. Каждую секунду тряслась бы, что телефон снова… А у Вернера телефона не было.

Вернер Вагенкнехт. Он сценарий написал к «Песне свободы».

Можете не рыться в ваших записях. Я прекрасно знаю, что другое имя вам называла. Франк Эренфельз. Но это и есть Вернер.

Распечатка из Википедии

Вернер Вагенкнехт

Вернер Вагенкнехт (31.05.1898, Фюрстенвальде – 20.04.1945, Кастелау) – немецкий писатель и сценарист.

Биография

Юность и годы войны (1898–1918) [Править]

Вернер Вагенкнехт родился 31 мая 1898 г. в Фюрстенвальде на Шпрее, в семье почтового служащего Отмара Вагенкнехта и его жены Софи. Ранняя смерть отца стала для ребенка большим потрясением, запечатленным впоследствии в автобиографическом романе Вагенкнехта.

Вагенкнехт учился в городской гимназии Фюрстенвальде (сегодня гимназия им. братьев и сестры Шолль), которую он досрочно окончил в 1916 г. Призван в армию солдатом, но ввиду слабого здоровья службу проходил в полковой канцелярии. По окончании войны поступил в Университет им. Гумбольдта (Берлин), изучал германистику. Университетское образование не закончил.

Первые литературные опыты (1919–1924) [Править]

Первые стихотворения Вагенкнехта обнаруживают явственные приметы экспрессионизма и отмечены ярко выраженным влиянием Георга Тракля. Но уже вскоре молодой автор обратился к прозе и к более реалистичной манере письма. Разрозненные публикации военных рассказов в периодике особого отклика не нашли. Вагенкнехт зарабатывал на жизнь преимущественно написанием покадровых титров к немым фильмам.

Первые успехи (1925–1933) [Править]

Роман «Команда Ноль» (1925), горький расчет с бессмысленностью и жестокостью войны, мгновенно принес автору широкую известность. Критикой – в частности, Карлом фон Оссецки в журнале «Вельтбюне» – книга была встречена с энтузиазмом, хотя подверглась и резким политическим нападкам из-за своей идейной направленности. Вручение автору Пацифистской книжной премии даже сопровождалось уличными беспорядками.

С этого времени Вагенкнехт получил возможность целиком посвятить себя писательству. Однако приблизиться к успеху своего литературного первенца писателю поначалу не удавалось. Слишком личностная и камерная книга воспоминаний «Одинокие вдвоем», хотя и благожелательно отмеченная критикой, широкого читательского спроса не удостоилась.

Одновременно с этим Вагенкнехт начал работать как киносценарист, прежде всего для студии УФА, хотя сам же назвал этот вид своей литературной деятельности «буднями на конвейере». С возникновением звукового кино оказался весьма востребованным его ярко выраженный талант к созданию жизненно достоверных диалогов. При участии Вагенкнехта созданы сценарии многих популярных художественных фильмов.

Роман «Стальная душа» (1930) принес ему новый большой успех. Это масштабное социально-критическое полотно воссоздает трудную жизнь пролетарской берлинской семьи в годы мирового экономического кризиса и инфляции. Главный герой, бывший солдат Манни Трост, теряет работу на кабельном заводе (где – отсюда и название книги – производится кабель с «проволочной душой») и все больше впадает в нищету. Вовлеченный в криминальную среду, он, не по убеждениям, а скорее от отчаяния, вступает в штурмовые отряды СА и погибает в одном из уличных столкновений. Обличительный пафос книги, в особенности последние слова главного героя («Бессмысленно! Все было бессмысленно!»), вызвали ожесточенное неприятие со стороны национал-социалистов, что не помешало несомненному успеху книги.

Годы национал-социализма (1933–1945) [Править]

После захвата власти национал-социалистами Вернер Вагенкнехт становится нежелательной фигурой. В рамках акции «Против антинемецкого духа» 10 мая 1933 года среди произведений многих других авторов публичному сожжению были подвергнуты и его книги.

Поскольку творчество Вагенкнехта было официально квалифицировано как «антинародное», он не был принят в состав Имперской палаты письменности, что означало полный запрет на публикации. Поскольку по той же причине он не мог быть принят и в члены Имперской палаты киноискусства, ему пришлось писать под различными псевдонимами (Вернер Андерс, Антон Хэльфер и др.), продолжая деятельность киносценариста для студии УФА. Неоднократными возможностями эмигрировать (в том числе при посредничестве Лиона Фейхтвангера) Вагенкнехт не воспользовался, продолжая почти до самого конца войны оставаться в Берлине. Он скончался при невыясненных обстоятельствах на киносъемках студии УФА, проходивших в Кастелау (Бавария).

Наследие и посмертная судьба [Править]

Произведения Вернера Вагенкнехта в наши дни почти забыты. Из его книг в послевоенные годы был переиздан только роман «Стальная душа», но интереса не вызвал. Его дневники, которые он однажды назвал «важнейшим своим произведением», не сохранились.

Произведения [Править]

а) Книги

Начало и конец, стихотворения, 1919

ПоПытки, стихотворения, 1920

Часовщик, рассказы, 1922

Команда Ноль, роман, 1925

Одинокие вдвоем, воспоминания, 1927

Квадратные круги, рассказы, 1928

Стальная душа, роман, 1930

б) Киносценарии

Нескончаемая улица, 1926

Я и ты, 1927

Когда наступит май, 1929

Детки, детки, детки, 1930

Его лучший друг, 1931

Вечерняя заря, 1932

Доктор Фабрициус, 1932

Пока реет знамя, 1935 (под псевдонимом Вернер Андерс)

Путь к счастью, 1935 (под псевдонимом Вернер Андерс)

Государственная афера, 1938 (под псевдонимом Генрих Хаазе)

Железный кулак, 1941 (под псевдонимом Антон Хэльфер)

Почему бы и нет? 1942 (под псевдонимом Антон Хэльфер)

Восстание в кукольном доме, 1943 (под псевдонимом Антон Хэльфер)

[Данный перечень не является исчерпывающим. Помоги Википедии, если можешь его дополнить.]

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Октябрь 1944 [22])

Я для нее слишком стар. По-настоящему я ей неинтересен. Ни одной моей книги она так и не прочла. Она вообще книг не читает. Она принесет мне несчастье.

Я люблю ее.

До сих пор не пойму, как она три тяжеленных чемодана ко мне на пятый этаж втащила. Тити, если чего захочет, своего добьется. Открываю дверь – а она стоит как ни в чем не бывало и мордашку маленькой девочки нацепила, как обычно, когда натворит что-нибудь. «Только пожалуйста, не надо сильно на меня сердиться» – вот что на этой мордашке написано. Однажды выкурила все мои сигареты, хоть и знала, что это последние и других не будет, и вот точно такую же мордашку скроила. Знает, что умеет быть милашкой, и бессовестно этим пользуется.

Но она такая милашка.

«Если б знал, что ты придешь…» – пробормотал я от неожиданности, а она тут же за меня договорила: «…белье бы постелил свежее, верно?»

Понятное дело, мы уже вскоре очутились в постели, и, разумеется, я все грехи ей простил и, кроме «да» и «конечно», ничего сказать не мог. Но даже тогда она не была со мной честна. Я же знаю, вовсе не такой уж я хороший любовник, как она мне демонстрировала.

Да, она лжет мне, но до чего же неотразимо лжет.

Я знаю, она снова меня бросит. Как в прошлый раз. «Она разбила мне сердце» – так ведь говорят, хоть это полная чушь. Сердца не бьются, они очень даже эластичные.

И снова разобьет.

Тогда, в первый раз – она ни за что в этом не признается, но я-то на сей счет не обманываюсь, – она потому только со мной связалась, что еще ничего в киношном мире не смыслила. Она и вправду думала, если человек пишет киносценарии, то он на студии самый главный и может роли распределять. Только это и делало меня привлекательным в ее глазах. Выведала, кто скрывается под псевдонимом, и попросту заявилась ко мне на квартиру. Дескать, хочет поговорить со мной о своей роли, так и заявила, хотя вся роль была – одна фраза. Такая врушка. До того наивная. И до того обворожительная. Она и вправду надеялась, что через мою постель сможет заполучить роли поинтересней. А потом, когда поняла, что поставила не на ту лошадку, мигом исчезла. Ничего не поделаешь, деловые времена.

Но это были два самых дивных месяца в моей жизни. Хотя нет, не дивных. Самых волнующих. Я, в общем, не старик еще, но когда тебе к пятидесяти, все время думаешь: может, это вообще в последний раз. Я был влюблен, как гимназист. И все еще влюблен ничуть не меньше.

На сей раз, наверно, это продлится недели две. Пока она от испуга не оправится и кого-нибудь поинтересней, понужнее не подцепит.

Я, кстати, не думаю, что тот звонок из гестапо был. Эти по телефону не звонят. Попросту вызывают на Принц-Альбрехт-штрассе или сразу заявляются на дом. В черных кожаных пальто. Даже если бы Геббельс вдруг прослышал об этой истории… (Геббельс. До чего же унизительны мои поползновения столь дешево над ним потешаться. В дневниках, которые никто никогда не прочтет. Зато поглядите, какой я отва-а-ажный!) Но даже если – вряд ли из-за такого пустяка он спустил бы на нее своих псов. Уж скорее наоборот, ему бы польстило, что о нем такие слухи распускают, как же, бабельсбергский ходок. Может, даже попытался бы воплотить молву в жизнь, на одну-две ночки.

Мне совсем другое представляется: что на самом деле друг сердечный, про которого ее расспрашивали, это был я. Ведь не бог весть какая тайна, что я все еще сценарии пишу, под псевдонимом. Вот, может, кто-то и захотел на этой информации поощрительную галочку в личном деле заработать. Но Тити я об этом не скажу, иначе она перепугается и мигом свои чемоданы соберет.

Каждый день с ней бесценен.

Будь моя воля, я бы все любовные сцены в своих книгах сейчас, задним числом, переписал. Такими бесплотными, такими безжизненными они мне нынче кажутся. Ведь я тогда еще не знал Тити. Она еще не открыла мне, сколько чудес можно творить при помощи двух рук и губ и…

А потом придет режиссер (нет, у них это теперь называется «постановщик»!) и все опять повычеркивает. Даже в дневнике никаких «пошлостей»!

Тити.

Она ненавидит, когда я ее так зову. Хочет, чтобы ее Тицианой величали, и ужасно гордится, что это и вправду ее настоящее имя. А при этом свои тициановские рыжие волосы, с которыми она родилась и за которые ее так окрестили, давно перекрасила в белокурые. Хочет быть, как все, но при этом оставаться чем-то особенным.

Ты такая юная, Тити.

Я знаю, это ненадолго.

Но мне все равно.

Слишком долго я был один.

Интервью с Тицианой Адам

(11 августа 1986)

Сколько угодно можете включать магнитофон – я все равно не передумаю. Просто не хочу. Не хочу и всё. Вот помру – тогда пожалуйста… А пока я жива…

Вы в Бога верите? Я нет.

В интересах науки! Не смешите… Вам до них и дела нет. Докторская степень – вот что вам нужно… Чтобы все по плечу похлопывали, восхищались… Говорили: «Ну ты и пройда, это ж надо, что раскопал!» Книгу хотите из этого сварганить, чтобы фамилия ваша на обложке… Не его, а ваша! А вы потом книжку на полку поставите и всякий раз, проходя мимо… В интересах науки!

Дайте же мне огня, черт возьми!

Тогда зажигалку купите! Спишете потом по графе производственных расходов. На задабривание Тицианы Адам. Чтобы она предоставила вам дневники Вернера Вагенкнехта.

[Пауза.]

Но вы их не получите. Может, когда-нибудь я и дам вам страничку-другую прочесть. Но целиком – никогда. Даже не надейтесь.

Ради сохранения памяти о нем! Чем больше слов, тем меньше причиндал! Да за все эти годы ни одна собака… Я однажды в книжный зашла… Вообще-то, я отродясь туда не ходила. Времени нет читать, да и глаза… Да ладно, скажу как есть. Я ни одной книги Вернера не прочла. Я и книги – это вообще… Не срослось, как говорится… А уж как он хотел, чтобы я хотя бы одну… Но это оказалась такая толстенная хрень… Я наплела что-то, отговорилась. Сказала, мол, я же в тебя влюблена, не в твою писанину. Хотя тогда вообще еще… По-настоящему-то я его полюбила, когда он умер уже. Нет, раньше, конечно. А вот поняла только потом.

[Долгая пауза.]

О чем, бишь, я? Ну да, в книжный заглянула и спросила какую-нибудь книгу Вернера Вагенкнехта. Только посмотреть… Они даже фамилию такую не знали. Даже фамилию не слыхали! Так что кончайте тут насчет сохранения памяти распинаться. Никакую память никто не хранит. Никто. Кроме меня, разве что.

После войны я в Берлин поехала, квартирку свою разобрать хотела. Только разбирать оказалось нечего. Об этом соотечественнички ваши позаботились… Точнехонько сброшенной бомбой. Хрясть, и как корова языком… Вот тебе твоя полировка, вот тебе твое розовое дерево.

А у него наоборот. Дом уцелел. Квартире повезло больше, чем хозяину. Ну вот, я дверь отпираю, ключ-то у меня был еще, а там… Какие-то совсем чужие люди. Даже мебель еще его. Беженцы, голь перекатная, женщина с тремя [неразборчиво]. Такое уж время было. Другие-то его бумаги, да и книги все они давно на растопку… Но дневник свой он… Если бы молодчики из гестапо нашли, ему был бы каюк сразу. Но он все равно писал, не мог иначе. Каждый день. У него это как болезнь было.

В картофельном подвале. Там такая ниша была, раньше туда банки с огурцами ставили. Ну а когда подвал под бомбоубежище отвели, нишу эту мы замуровали. Правда, от прямого попадания эта туфта в полкирпича мигом бы… [Смеется.] Не по-настоящему замуровали, а так, для блезира, все ведь второпях делалось. Четыре кирпича только вынуть, а за ними…

Вот я эти бумаги и забрала, и теперь они мои. То, что он в Кастелау написал, и три картонки из Берлина. Только это мне от Вернера и осталось. Могилу его они давно уже… Наверно. Там на кресте даже не настоящее его имя. Но дневник его…

За все эти годы никто не спросил. Забыли, зарыли, и дело с концом. Шито-крыто. А теперь вы заявляетесь и хотите…

Да хоть тысячу раз меня попросите, я вам то же самое отвечу. «Гёц фон Берлихинген», знают у вас в Америке такую вещицу? Нет? А вы поинтересуйтесь, полистайте [23].

Посмертно. Еще одно расфуфыренное словцо. Посмертно все они порешили забыть все, что было. Посмертно все оказалось иначе, чем на самом деле. Посмертно…

Вернера они похоронили, а этот Вальтер Арнольд… Марианна рассказала мне, как они вместе по деревне на джипе разъезжали, он и тот американский полковник. Который, вообще-то, из Вены родом был. Культур-офицер, так это у них тогда называлось. Наш Вальтер Арнольд, он потом вон какую карьеру сделал. А Вернера…

[Плачет.]

Видите, что вы наделали? Теперь мне снова краситься придется! Да оставьте меня в покое! Не нужен мне ваш носовой платок…

Хотя ладно уж, давайте.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

По возвращении из Германии мои контакты с Тицианой Адам почти прекратились. Поначалу мы еще несколько раз писали друг другу, в основном когда у меня возникали к ней кое-какие вопросы, а потом я переписку поддерживать перестал. С моей стороны это было нехорошо, я знаю. Ведь мы, можно считать, почти друзьями стали, и я знал, что дела ее идут неважно. Но после того, как профессор Стайнеберг прикрыл мою диссертацию, и после бесславных сражений с адвокатами мне обо всей этой истории хотелось как можно скорей забыть.

Вам стоит поискать себе другую тему, так мне сказал Стайнеберг. Вероятно, это было даже не столь уж трудно. Материала у меня накопилось достаточно. Но ни голова, ни душа у меня ни к чему такому уже не лежали. Реконструировать фильм, который никто смотреть не захочет, или разбирать по косточкам карьеру давно забытой кинозвезды – да разве мог я увлечься чем-то подобным? Когда мог написать историю, которая произвела бы настоящий фурор! Когда я такую историю уже написал!

Несмотря на все это, я, конечно, не должен был забывать Тити. Но я о ней забыл, и гордиться тут совершенно нечем.

В феврале 1994-го мне пришла бандероль из Германии. От какого-то агентства недвижимости в Висбадене. После кончины госпожи Тицианы Адам, сообщалось в сопроводительном письме, при разборке имущества была обнаружена картонная коробка с запиской: «После моей смерти переслать Сэму Саундерсу». И мой адрес.

От своих коллег-приятелей из фонда Мурнау я узнал, что Тити покончила с собой. Предполагали, что она сделала это, боясь мучительной смерти от рака легких, но мне думается, причина могла быть и другая. Она застрелилась у себя в комнате, и кажется, я догадываюсь, из какого оружия. От воспоминаний ведь тоже можно умереть.

В последние годы жилось ей, судя по всему, совсем не сладко, и тем не менее она вспомнила обо мне, завещала мне дневники Вернера Вагенкнехта. Прежде-то я только заметки мог делать по прочтении. Копировать Тити ничего не разрешала, хотя в фонде Мурнау это было бы проще простого. Но она не желала выпускать эти бумаги из стен своей квартиры ни на час, ни на минуту. Ничего дороже этих дневников у нее не было.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Октябрь 1944)

Сегодня встречался с Кляйнпетером, как всегда, в зале Анхальтского вокзала. Он заметно нервничал. Типичный жест наших дней – вовсе не гитлеровское приветствие, а опасливая оглядка через плечо.

Хотя для двоих людей, которым никак нельзя показываться вместе, такой огромный вокзал – просто идеальное место встречи. Здесь, на Анхальтском, никому ни до кого дела нет. Каждый куда-то бежит, торопится. К тому же вокзалы – вожделенные цели для бомбардировщиков. Так что если кто здесь не бежит, а стоит, значит, он занят ожиданием, а это порой весьма изматывающее занятие. Или он стоит, потому что боится пораниться об острые осколки разлуки. («Острые осколки разлуки»? Любой редактор это сразу же вычеркнет.) Вокзал – это фильм без главных героев, зато с полчищами статистов.

Можно целую книгу написать об Анхальтском вокзале военной поры. Что-то вроде «Людей в отеле» [24], только гораздо правдивей. Множество судеб, пересекающихся и сплетающихся в одном месте. Мать, тщетно ожидающая сына. Он телеграммой сообщил, что едет в отпуск на побывку, но по дороге на станцию угодил под шальной снаряд. Солдатик с ампутированной ногой ищет глазами свою девушку, не зная, захочет ли та теперь к нему, калеке, даже подойти. Вокзальный служащий, замышляющий акт саботажа, лишь бы не допустить отправления эшелона с депортированными. Великие времена – отличная почва для увлекательных историй. Правда, написать их суждено, лишь когда на смену великим временам придут обычные, невеликие.

Одна из историй могла бы, к примеру, повествовать о запрещенном авторе, который с коммерческим директором студии УФА должен встречаться тайком. Потому что на студии ждут его сценарий, а самого его – ни в коем случае.

Какой разительный контраст с былыми временами, когда Кляйнпетер принимал его официально, у себя в кабинете с двумя большими фасадными окнами, кабинеты получше в Бабельсберге только у членов правления были. Секретарша из приемной подавала им кофе. А теперь…

Не ныть. Описывать.

На первую нашу встречу на Анхальтском (кажется, целая вечность прошла, а на самом деле всего-то пара месяцев) он, желая выглядеть особенно «неброско», явился с чемоданом. Кажется, я тогда про это не записал. Пришел с пустым чемоданом, на студии за такое любому режиссеру тут же нагоняй бы устроили, по осанке-то сразу видно, пустой чемодан или тяжелый. Он его потом просто оставил. Понял, стало быть, что чемодан – это не шапка-невидимка.

Поначалу-то он вообще не нервничал. Ему и в голову не приходило, что нашу конспиративную встречу накрыть могут. Он ведь живет и действует, исходя из принципа, что все на свете можно «организовать», «провернуть». Война для него, как он сам однажды выразился, всего лишь досадная помеха нормально организованному кинопроизводству. Зато сегодня он совсем по-другому разговаривал. Растерянно, запуганно даже.

Не то чтобы он что-то в таком духе высказал, слишком он осторожен, за каждым словом своим следит, но интонации… А диктатура – она обостряет слух.

Сперва он сугубо по-деловому сообщил мне, что съемки «Песни свободы» уже начались, а я в ответ вежливо поблагодарил его за отрадное известие. Хотя для меня это вовсе не новость. От Тити я давно уже это знаю, и он, надо полагать, тоже догадывается, что мне о начале съемок известно. Но мы прилежно играли свои роли. Официально Тити, как и все остальные, больше никаких контактов со мной не поддерживает. Я ведь неприкасаемый. По идее должен бы, как прокаженный, расхаживать по вокзалу с колокольчиком и остерегать всех, покрикивая: «Нечистый! Нечистый! Нечистый!»

Сценарием они в целом довольны, но мне надо придумать себе другой псевдоним. Антон Пособил – слишком прозрачно, к тому же по-славянски. Не стоит зря гусей дразнить. Он пока что раздал сценарий без указания автора, хотя одно это уже выглядит необычно. Так что нужен псевдоним и строчек пять биографии для «Фильмбюне».

Что ж, мне не впервой сочинять себе новую жизнь.

Может, герой войны? А что? Автор – герой войны, чем плохой вариант? На героя всегда можно положиться. После тяжелого ранения, прямо с передовой. Потерял руку или там ногу. Лучше руку. Пустой рукав, заправленный в карман пиджака, люди такое сразу живо себе представляют. Вызываешь образ, который в головах сидит, ведь таких калек теперь полно, сплошь и рядом, на каждом шагу почти.

Солдат, который и раньше всегда хотел писать, но только теперь…

Нет. Кино – это совершенно иной, особый мир. Тут даже биография автора не должна напоминать о реальной жизни.

С другой стороны: ратное прошлое, вся жизнь – один сплошной подвиг, когда было не до писательства, это вполне убедительное объяснение, откуда вдруг совершенно безвестный дебютант…

«И уж, пожалуйста, что-нибудь нордическое», – Кляйнпетер так и сказал. И как можно правдоподобней. Ложь, но очень жизненная.

Вицорек? Домбровски? Из горняцкой семьи, в Эссене?

Нет. Кто хочет писать сценарии для УФА, тому не к лицу шахтерская родословная, вся эта рурская копоть и грязь. Хотя он-то как раз из этой грязи и вышел. Но, как и все, оглянуться не успел – а уже оберлинился.

Матцке? Сценарий: Вильфрид Матцке.

Слишком по-пролетарски… Нынешним гениям что-нибудь аристократическое подавай. Они еще бумагу в машинку вставлять не научились, зато псевдоним поблагородней и позвонче вот он, уже готов.

По молодости, еще до первого сборника стихов, я ночи напролет целыми столбцами будущие фамилии свои записывал. С гимназической скамьи свято верил, что без импозантного имени будущему поэту делать нечего. Эйхендорф. Лилиенкрон. Дросте-Хюльсхоф. Что угодно, только не Вагенкнехт.

Эренфельз.

Фотокопия

(Из архива пресс-департамента студии УФА)

Франк Эренфельз. Краткая биография.

Свои первые успехи Франк Эренфельз снискал на ниве местной прессы в «Висмарер Анцайгер». В двадцать один год он издал свою первую пьесу, благодаря чему получил возможность освоить профессию завлита. Франк Эренфельз – лейтенант запаса. «Песнь свободы» – его первый киносценарий.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Октябрь 1944 / Продолжение)

Но вызвал меня Кляйнпетер, оказывается, вовсе не для этого. Истинную цель разговора он приберег под конец. Это стало заметно, когда он вдруг озираться начал. Исподтишка, как ему мнилось. Директор картины он, конечно, бесподобный. Но актер никудышный.

До этого он вполне нормально разговаривал, а тут сразу на шепот перешел. Срочно нужен сюжет, который разыгрывается где-нибудь в Альпах. Хоть комедия, хоть любовная бодяга, это совершенно безразлично, главное, чтобы в Альпах, Альпы – вот что важно. И все это срочно, лучше всего вчера. У меня случайно ничего такого в письменном столе не завалялось? Нет? Тогда ноги в руки и за дело – и мозгами шевелить, мозгами!

И все время эта пугливая оглядка через плечо. М-да, подгнило что-то в датском королевстве.

Альпы как единственное условие? Что бы это могло значить? Неужто с Тренкера [25] сняли опалу? Несмотря на то что на тех съемках в Южном Тироле он слишком долго колебался, выбирая, кем лучше быть – истинным немцем, правоверным подданным рейха, или все-таки итальянцем. А теперь снова в фаворе? Что ж, все возможно. На студию-то не ходишь, вот и не в курсе последних слухов и сплетен.

Но я лично на другое готов поставить. Альпы – это ведь так упоительно далеко от Берлина. В Альпах с неба не сыплются бомбы. Кто в Альпах на киносъемках – тот в безопасности. Неужто Кляйнпетер смываться надумал? И он наверняка не один такой…

На студии, рассказывает Тити, о работе всерьез уже никто не думает. Кроме зануды Маар, которая из-за этого то и дело на всех жалуется. Вальтер Арнольд, который так кичится своей «школой актера государственных театров», впервые явился на съемки, не выучив текст. Августин Шрамм, записной клоун, вообще шутить перестал, а Сервациус хворает. Кашляет беспрерывно, иной раз даже после команды «Мотор!», вот только кашель, уверяет Тити, какой-то неестественный, натужный. В детстве, когда в школу очень не хотелось, она точно так же кашляла. Тогда она даже рвоту у себя вызвать могла. Видно, девчонкой она тот еще фрукт была.

Режиссер, мечтающий прогулять киносъемки… А что, тоже заманчивый сюжет [26].

Вернер Вагенкнехт. Сервациус на приеме у доброго доктора [27]

С доктором Клинком сложностей быть не должно, думал Сервациус. С ним никогда сложностей не бывает. Он не из тех врачей, к которым идут, когда тебе действительно нездоровится, зато если надо что-то решить в практической плоскости, лучшего лекаря не сыскать. Он и рецепт тебе выпишет, какой хочешь, и справку, какую надо. «Я стольким больным здоровье выправляю, – скаламбурил он однажды, – что не грех иной раз и здоровяку больничный выправить». Чтобы замять скандал, ему случалось переквалифицировать последствия падения с декораций в дымину пьяной кинозвезды в удручающие симптомы диковинной болезни с мудреным латинским названием, да и с беременностью «по залету» к нему всегда можно было обратиться. Анонимность гарантирована.

И недорого. Деньги он зарабатывал в своей частной практике, дела в которой, судя по всему, шли очень даже неплохо. А в мире кино его нечто совсем иное привлекало. Знаменитости – вот где была его слабость. Фото с Сарой Леандер или с Хайнцем Рюманом, который на приеме по случаю премьеры дружески обнимет его за плечи, – вот чем на самом деле он жил. Как-то раз, желая сделать ему приятное, они подослали к нему смазливенькую девицу из подтанцовки с заданием ублажить доктора по полной программе, так его это нисколько не заинтересовало. Женат всерьез и надолго, как выяснилось. Хотя жену его никто в глаза не видал.

Встречу назначили у него в клинике. По окончании приема, разумеется. Даром, что ли, они наградили его почетным титулом доверенного врача, ради этого господин доктор может иной раз потрудиться и сверхурочно.

На лестнице пахло угольной гарью и бедностью, здесь, у самой Курфюрстендамм, в фешенебельном районе, такого не ждешь. Но сейчас не угадаешь где что. Запах усилился, едва Сервациус распахнул дверь, на которой красовалась табличка с фамилией доктора. Здесь, среди голых стен с одиноким письменным столом регистраторши посредине, вообще не продохнуть. Он заглянул в комнату ожидания, потом в кабинет – никого. В конце концов – надо было сразу своего носа послушаться – он разыскал доктора в крохотной комнатенке лаборатории. Доктор колдовал над газовой горелкой, что-то помешивая в маленькой кастрюльке. Вскинув голову, глянул на вошедшего.

– Весь день не ел, – коротко пояснил он. – Проходите, я сейчас.

Одна из стен кабинета целиком была посвящена заветной докторской страсти. Настоящий иконостас, три ряда актерских фото – все с автографами, все в одинаковых красивых рамочках, под стеклом. Правда, четыре фотографии сняты и стоят на полу, прислоненные к стенке. Там, где они висели, теперь красуется плакат с подробной инструкцией об извлечении пострадавших из-под развалин. Не иначе, предписание вышло: наличие плаката строго обязательно.

Ни малейшего намерения оказаться под развалинами у Сервациуса не было. И намерения оставаться в Берлине тоже.

В кабинете какой-то беспорядок. Налет запущенности. Как будто уборщица давно не приходила. На письменном столе толстенный фолиант, «Атлас описательной анатомии». На переплете подпалины, словно книгу из огня вытаскивали. Очень странно и совсем на доктора не похоже, у него в клинике всегда царили образцовый порядок, чистота и опрятность. Не клиника, а просто наглядное пособие к понятию «гигиена».

Даже странно. А что, если доктор сам с утречка хлебнул своей волшебной микстурки, на которой, по слухам, двое суток продержаться можно? Кое-кто на студии клянется, мол, так оно и есть. Коктейль пилотов, так это у них называется. Что ж, пусть себе. Чужие трудности Сервациуса мало волнуют, у него своих забот хватает. Пусть господин доктор за завтраком амфетамин хоть ложками себе в кофе подливает, лишь бы он был в состоянии нужную справку ему выписать, с печатью и всеми прибамбасами.

Когда Клинк наконец вошел, вместе с ним в кабинет потянулся и явственный запах гари. В руке он бережно нес кастрюльку, тут же определив ее на атлас, на котором она с шипением оставила очередную паленую отметину. Доктор произвел рукой неопределенный размашистый жест, означавший, судя по всему, примерно вот что: «Минуточку, сейчас только одно важное дело улажу», – и жадно принялся есть. Скривился – видно, слишком горячо, – но продолжил истово, словно голодающий, черпать ложкой из кастрюльки.

Нет, на коктейль пилотов не похоже. От него, так Сервациус слышал, вроде бы жажда одолевает, но никак не голод. Некоторые актрисы для того только это зелье принимают, чтобы не толстеть. Когда эти дурехи очередной «курс» проходят, с ними почти невозможно работать, до того они взвинченные.

А доктор Клинк уже шкрябал ложкой по дну кастрюльки, намереваясь извлечь оттуда нечто особенно вкусное, но тут, похоже, вспомнил, что он не один, с сожалением отодвинул от себя атлас, а вместе с ним и кастрюльку с остатками овощного супчика.

– Готовить умеете? – неожиданно спросил он.

– Дальше жареной картошки так никогда и не продвинулся.

– Надо учиться, – вздохнул он. – Всему придется учиться. – И только теперь, будто раскрыв наконец сценарий на нужной странице, внезапно спросил: – Ну-с, на что жалуетесь?

Наконец-то.

– Легкие, – ответил Сервациус. – Это, наверно, будет самое правильное. – Он подумал, не стоит ли опять покашлять, но доктора Клинка, пожалуй, на такой мякине не проведешь.

– Легкие? – Доктор сдвинул на лоб очки и принялся внимательно изучать ложку, которой только что ел суп, словно это термометр с температурой пациента. – Легкие – весьма интересный орган, таящий множество возможностей. Тут нужно тщательное обследование. Когда вы могли бы освободиться?

– Мне не нужно обследование, господин доктор. Только справка. Вы меня понимаете?

Клинк уставился на него так, будто с ним заговорили по-китайски. Будто он вообще ничего не понимает. Раньше-то он посообразительней был.

– Мой новый фильм… видите ли… Сценарий не вполне меня устраивает… Не в моей творческой манере… Вот я и подумал, проще всего было бы…

– На легкие жалуетесь? – спросил Клинк. Облизал ложку и аккуратно поставил ее в бакелитовый стакан к карандашам. – Это может быть опасно. Пульмональная гипертония. Или хронический обструктивный бронхит.

– Вы доктор, вам виднее.

– Для начала давайте разденемся.

Клинк встал и пошел к умывальнику. Только тут Сервациус заметил гору немытых тарелок в раковине.

«Ладно, – подумалось ему. – Театр так театр…»

Он повесил пиджак на спинку стула, расстегнул воротник на шее и принялся за следующие пуговицы.

– Как насчет эмфиземы? – спросил Клинк, тщательно моя руки под струей воды. – Повреждение альвеол? Это вам подходит?

– Да что угодно, доктор. Лишь бы…

– Лишь бы по состоянию здоровья вам требовалось санаторное лечение, верно я понимаю? Несколько недель на природе…

Ну наконец-то дошло.

– Вы что-то определенное имели в виду, в смысле местности?

– Говорят, альпийский воздух…

– Ах Альпы, ну как же… – подхватил Клинк. – Дивные края. Одни пейзажи чего стоят…

Почудилось ему или в самом деле в голосе доктора зазвучали нотки сарказма? Да нет, на него совсем не похоже. Клинк всегда был таким услужливым милым добрячком…

– И на сколько недель вам хотелось бы получить освобождение? – Оказалось, Клинк вовсе не руки моет, а посуду. – На месяц? Или лучше уж сразу на два?

– Не будем ходить вокруг да около. – Сервациус почувствовал, как вздымается где-то внутри волна нетерпеливого гнева, в последнее время все чаще вскипающая в нем на съемках, когда актеры нарочно тупицами прикидываются. Да, с возрастом терпения не прибавляется. – Мне нужен больничный, чтобы на пару недель уехать из Берлина. Это так сложно понять?

– Потому что ваш новый фильм не вполне соответствует вашей творческой манере?

– Потому что я, черт подери, не желаю торчать в этом проклятом городе. И точка!

Клинк вытер руки полами своего белого халата – тоже, кстати, не особенно чистого – и принялся разглядывать фотографии на стене.

– Вы прочли, что тут написано? – немного погодя спросил он. – На плакате. – Автоматически, по привычке он снова сдвинул очки на лоб. – Осторожно! Обломки развалин могут обрушиться, – прочел он вслух. – Понимаете?

Не иначе, спятил. Коктейль пилотов. Или переработался, вот пружинка и лопнула. Стоя голым по пояс, Сервациус ощущал всю нелепость своего положения.

– Можно все сделать правильно и все равно ошибиться, – продолжал Клинк, все еще повернувшись к нему спиной. – Обломки не обрушились. Когда они ее вынесли, она выглядела, как всегда. Только вся в пыли, сплошь пылью покрыта. А сама ведь так чистоту любила. Чтобы всегда и всюду чисто. – И вдруг, без перехода, все тем же ровным, как будто бесстрастным голосом: – Ложитесь. Я вас осмотрю. С легкими шутки плохи. Вам известно, что ударная волна от бомбы способна разорвать легкие? При прямом попадании?

Сервациуса словно к полу пригвоздило.

– Это ваша жена? – только и спросил он.

Клинк покачал головой.

– Нет у меня жены. Я вдовец. Этому, знаете ли, тоже надо научиться. Столько всего. Овощной суп я уже могу.

Прочь, только прочь. Это ужас, конечно, то, что с ним случилось, но… Он найдет себе другого врача.

– Да, – задумчиво протянул Клинк, снова направляясь к умывальнику. – Думаю, вам лучше одеться. Справку я бы вам выписал, только если бы вы и в самом деле были больны. Но, судя по вашему виду, разрыва легкого у вас нет. И разрыва сердца тоже.

Только не отвечать. Не ввязываться. Никакой полемики.

– Вы не один такой, кому из Берлина уехать хочется. Кое-кто из ваших коллег уже приходил ко мне с той же целью. Но лучше вам остаться. Вам всем лучше остаться. Иначе показатели не сойдутся. Видите ли, сейчас идет грандиозный эксперимент. Причем в полевых условиях. Знали бы вы, до чего интересные операции приходится делать моим коллегам.

Вот черт, еще и пуговица от рубашки оторвалась.

– Да, господин Сервациус. – Доктор теперь держал в руке тарелку, изучая ее как некий совершенно непонятный и прежде невиданный предмет. – Оставайтесь в Берлине. Лишать себя такого опыта непростительно. Как знать, вдруг вы переживете нечто такое, что пригодится вам для следующего фильма. Или эта тема не вполне отвечает вашей творческой манере?

Пиджак можно и на лестнице надеть.

– Погодите, господин Сервациус. – Голос Клинка зазвучал вдруг твердо и властно. – Я должен еще кое о чем вас предупредить.

– Да?

– Вы наверняка кого-нибудь найдете, кто выпишет вам этот больничный. Может, вам даже удастся отправиться в живительные Альпы. Только вам это не поможет. Мы, врачи, ужасно болтливый народ, а вы человек известный. Так что я непременно обо всем узнаю. И тогда я на вас донесу.

Он уже распахнул дверь, но тут остановился.

– Донесете?

– Вы намереваетесь уклониться от работы на важном военно-стратегическом объекте. Это саботаж. Подрыв боевого духа. Вы сами сказали: «Война проиграна».

– Я никогда…

– «Наш вождь – полное говно», вы сами сказали.

– Вам не поверят. У меня друзья.

– Вы правда так думаете? – Доктор Клинк сел за свой письменный стол. – Что ж, тогда положитесь на них. И желаю вам благополучного выздоровления, господин Сервациус.

Рукопись Сэмюэля А. Саундерса

В бумагах Вернера Вагенкнехта нашлось довольно много текстов, назначение и характер которых трудно определить однозначно. Собственно дневниковые записи фиксируют обычно события, происшедшие в определенный день, и обладают, видимо, высокой степенью достоверности. Это, однако, вряд ли можно утверждать в отношении отдельных, с указанием имени автора, произведений малой прозаической формы, обычно имеющих собственное название и по характеру скорее напоминающих рассказы – жанр, к которому Вагенкнехт в годы своей активной литературной деятельности обращался не раз.

Хотя в качестве персонажей в этих несомненно законченных текстах фигурируют реальные лица, не исключено, что ситуации, в которые поместил их автор, являются плодом чистейшего вымысла, возможно, это заготовки «большого романа», который Вагенкнехт намеревался написать после крушения нацистского режима. С другой стороны, и такое допущение представляется мне более вероятным, в этих вещах, возможно, отображены студийные сплетни и слухи, пересказанные автору Тицианой Адам и облеченные им в давно освоенную литературную форму.

Как бы там ни было, тексты эти дают убедительную картину своего времени. Действительно ли имели место описываемые события, в точности ли так они происходили или несколько иначе – дух эпохи и тогдашние умонастроения они позволяют ощутить вполне явственно.

Вернер Вагенкнехт. Актер и актер

Вокруг лепной розетки на потолке гостиничного номера – цветочная гирлянда. Роспись. Раньше он не замечал. Наверно, ее замечаешь, только когда лежишь, как он сейчас, на спине. Едва размежив веки, вдруг видишь – цветочки, веселенькие, алые и голубые. Может, – сейчас, еще в полудреме, смутным продолжением сна, сладостно было что-то такое вообразить, – может, директриса отеля захотела его порадовать, «маленький сюрприз для самого желанного нашего гостя», вот и пригласила художника, велела расписать лепную розетку, только поскорей, пока именитый постоялец на студии, у него примерка костюма. Пришлось срочно собрать леса, и живописец улегся на них на спину, как Микеланджело в Сикстинской капелле. Работать там, наверху, было жарко, и он разделся, так и лежал, совсем голый, мускулистое тело с маленьким шрамом на животе. Бусины пота на коже – как жемчужины и мелкие пятнышки краски, алые и голубые, если слизывать, сладковатые на вкус.

Соседняя постель пуста. Хорошо, что так. Самое лучшее, когда они вот так уходят и не надо их выпроваживать. Никаких тебе «сейчас горничная войдет», «это опасно», «мы обязательно снова увидимся». Никаких «увидимся снова», а если вдруг и встретишься случайно – вы друг с другом незнакомы, и все дела. Он не любит, когда утром, при свете, они всё еще здесь. Наутро освещение совсем другое, а дневной свет огрубляет черты лица. И не только лица. Как же его звали? Не стоит труда запоминать имена, тем паче что обычно они вымышленные, а если вдруг настоящие – запоминать тем более не стоит.

Ах да, Хенно. Прямехонький, как струночка, и этот маленький шрам на животе, словно второй пупок. Вчера, в баре отеля, он ему показался просто неотразимым.

Разговорились, сперва о погоде, потом – как это их вообще угораздило? – о Жан-Поле, которого, как позже, но уже гораздо позже, они друг другу признались, оба не читали. Нынче с незнакомцем о политике не поговоришь, о войне тем более, спорта тоже никакого. Два виски, больше не надо, потом он попрощался, все вполне невинно, безобидный разговор со случайным собеседником. «Мне, по счастью, недалеко, – бросил он невзначай, – я тут, в отеле, остановился». И между прочим, как бы по рассеянности, назвал свой номер.

А потом ждал стука в дверь. Как это обычно бывает.

Хенно. Как хоть на самом-то деле его зовут?

Сколько уж раз он зарекался туда ходить, хотя это, по сути, чуть ли не единственное место осталось, теперь, когда все прежние заветные точки позакрывали. А в этом отеле и зарубежные гости останавливаются, дипломаты, им-то уж никак не пристало созерцать в самом сердце рейха гнездилище порока. «Мир теперь только в Швейцарии, – поговаривали берлинцы. – Ну а еще в баре „Адлона“».

Надо, давно надо положить этому конец.

Просто не заходить туда больше, разве что совсем ненадолго, перед сном, пропустить стаканчик, ни с кем не заговаривая, один стаканчик – и точка. Ну, от силы два.

Все остальное слишком рискованно, особенно когда каждый встречный-поперечный тебя узнает. Вон, в «Фильм-Курир» фото напечатали: разбомбленный дом, все сгорело, все порушено, только кусок стены остался, а на нем, целая и невредимая, афиша фильма «Вечный холостяк», кадр с его физиономией во весь экран, у него и для автографов таких фотооткрыток целая пачка, где он в залихвацкой, набекрень, соломенной шляпе. Каким-то чудом и жильцы все уцелели, даже не ранен никто, а одна жиличка, написано в заметке под снимком, так фотографу и сказала: «Это Вальтер Арнольд нас уберег».

С таким лицом-афишей волей-неволей будешь осторожен. Этот Хенно, вон, тоже сразу же по фамилии к нему обратился: «Господин Арнольд».

Хенно.

Хорошо, что он ушел. Наутро с ними всегда одна морока и сплошное разочарование.

Так, подъем, душ, потом еще разок по тексту роли пройтись. Хотя что там учить, эту белиберду от перестановки до перестановки запомнить можно. Это вам не Клейста играть. Единственная интересная сцена – предсмертный монолог после битвы. Монолог этот Вагенкнехт – кого-кого, а уж его-то, Арнольда, на псевдонимах не проведешь – очень даже красиво написал. Все равно, он, Вальтер Арнольд, раз и навсегда себе положил: ничего никогда не играть вполсилы. Сколько бы его ни уверяли, что все и так замечательно. По сути, им только лицо его нужно, больше ничего. Сервациус однажды так и сказал: «При такой улыбке, как у тебя, актерское мастерство вообще ни к чему».

Едва он сел в кровати, раздался стук в дверь. Не робкий стук горничной, принесший свежие полотенца, – да и с какой стати в такое время? – а уверенный, требовательный, просто наглый грохот. Кто смеет так к нему ломиться? На каком основании? Не может быть таких оснований.

Не должно быть.

Он тотчас натянул одеяло до подбородка, с холодком испуга осознав, что лежит нагишом, без пижамы. А до спального халата не достать, вон он, на спинке стула.

Тут стук раздался снова, сильнее, чем прежде, нетерпеливей. Еще немного – и начнут дверь ломать. И там не один человек. Эти по одному не ходят.

И снова грохот. Еще сильней. В старину – едва успев это подумать, он удивился, какая чушь в голову лезет, – в старину так извещали о начале театрального представления, тяжелым жезлом колотили по подмосткам, первый раз, второй, третий.

И вдруг голос:

– Откройте дверь, господин Арнольд! Прятаться бесполезно. Все кончено.

Он всегда знал. Когда-нибудь его…

Но что-то тут не так. Какая-то фальшь проскользнула. Словно сбой в монтажном стыке, когда не сразу и поймешь, что неладно, и надо прокрутить сцену еще раз, чтобы увидеть – вот он, сдвиг по оси кадра или с реквизитом напортачили: в начале сцены он был, а при смене плана исчез.

Голос… Голос вроде не оттуда. И голос, и стук. Дверь-то номера совсем не там, там… Там вторая половина его сюиты. Там гостиная.

И в тот же миг дверь в гостиную распахнулась, и вошел Хенно, полностью одетый, в темно-сером костюме с широкими лацканами, глянул на него, испуганно замершего под одеялом, словно застуканный любовник во втором акте французского фарса, хмыкнул и сказал:

– Я там, на софе, спал. Ты жутко храпишь, Вальтер.

По привычке он хотел было глянуть на часы, но часы лежат на ночном столике. Протянуть руку, выпростать голую руку из-под одеяла, нет, это выше его сил.

– Восемь с минутами, – сообщил Хенно. – Самое время заказать для нас завтрак в номер.

– Ты с ума сошел. Не можем же мы…

– Мы уйму всего можем. – Хенно подсел к нему на край кровати. – Мы же столько всего попробовали. – Указательным пальцем он провел по его плечу, потом выше, по шее, до самого подбородка, а теперь еще и подбородок ему приподнял, чтобы Арнольд не мог уклониться от его взгляда. – Кстати, как любовник ты не ахти. Слишком себя любишь.

Хенно еще не побрился. Но прическа уже в полном ажуре, пробор как по линеечке.

– Мой халат, – пробормотал Арнольд, надеясь, что Хенно не расслышит легкой дрожи в его голосе. – Там, на стуле. Будь добр, подай, пожалуйста…

– Это еще зачем? Так ты мне куда больше нравишься. – И внезапно резким, бесцеремонным рывком Хенно сдернул с него одеяло; вот так же, внаглую, бьют, твердо зная, что не получат сдачи. Взглядом знатока Хенно окинул его наготу, удовлетворенно кивнул – ни дать ни взять коллекционер, весьма довольный своим новым приобретением.

– Если заметят, если поймут, что ты… что мы…

– Так они и так всё знают, – досадливо бросил Хенно, словно в сотый раз объясняя совершенно очевидную вещь непонятливому ребенку. – Мы и так всё знаем. У нас же списки ведутся, ты и там на первых ролях, и все зафиксировано: когда, где, с кем. И вкус у тебя совсем не всегда такой же безупречный, как вчера.

– Мы? – Слово застряло в горле, как рыбья кость. Он хотел было встать, взять халат, но Хенно пихнул его обратно на кровать. Одетый против раздетого. Им так нравится, им так привычней.

– Да, милый Вальтер, – протянул Хенно. – Мы. Я подсадной селезень, приманивающий уток пожирнее. Искоренять порок – для этого ведь специалисты нужны. Врага надо изучать.

Кончиком пальца он начертал на груди Вальтера какую-то фигуру.

– И что теперь? Меня… Я арестован?

Когда Хенно смеется, в его смехе есть что-то мальчишеское.

– Ты? С какой стати? Из-за твоей маленькой слабости рейх не погибнет. Арестом больше, арестом меньше… Просто мы предпочитаем быть в курсе. Чтобы ты не слишком артачился, когда мы попросим тебя о маленьком одолжении. – Он отер краем простыни ладонь, которая только что с такой хищной нежностью гладила Арнольда по груди. Словно заразу с себя счищал.

Маленькое одолжение.

– Ничего особенного, – пояснил Хенно. – Ничего такого, что могло бы повредить твоей карьере. Просто получше прислушиваться. У вас в Бабельсберге столько интересных людей. А у этих интересных людей столько интересных соображений по самым разным вопросам. Вот насчет этого нам хотелось бы быть в курсе. Мы обо всем на свете предпочитаем быть в курсе.

Он встал, напоследок глянул на голого Арнольда сверху вниз.

– Что сказал агент актеру? Не звоните нам, мы объявимся сами. Можешь не сомневаться: мы объявимся сами.

В дверях он еще раз обернулся.

– А Жан-Поля тебе все-таки прочесть стоит. Весьма увлекательно.

Вроде была же расписная цветочная гирлянда вокруг лепной розетки на потолке. Была – а теперь нету.

Интервью с Тицианой Адам

(29 августа 1986)

Откуда мне знать, так это было или…? Я же не присутствовала. Свечку не держала… Поговаривали тогда, конечно… Все киношники сплетники страшные. Но что с ним не все ладно – это и слепой бы заметил.

Потому что странный стал. Нет, не странный. Нормальный. Но какой-то слишком нормальный, совсем нормальный, настолько нормальный, что каждый чувствовал: он только роль играет. Не знаю, как вам это… Ну, к примеру… Однажды на студии я сумочку уронила, а он подскочил и поднял, да еще сказал: «Прошу вас, Тициана». Да он бы в жизни ничего такого не сделал, если бы с ним что-то… Ни в жизнь… Он не то что меня игнорировал, он вообще о существовании моем не знал. Где он – кумир миллионов, и где я, шмакодявка на один кадр?

За исключением одного вечера, когда мы с ним на тот бал отправились. Про бал я вам уже рассказывала? Платье у меня было…

Ах рассказывала? Ну, значит, не будем. Я вот все думаю, нас потому только вместе, парой туда и послали, чтобы люди думали, будто он женщинами интересуется. Лишь бы никому в голову не пришло, что на самом деле…

Кстати, сами-то вы, часом, не голубой?

[Смеется.]

Вы поглядите только, наш малыш даже покраснел! Да мне чихать на это! По мне пусть каждый ублажается, как ему охота. Но под Гитлером…

Хотя… По этой части коричневые ребятки тоже были не промах… Знаете, как у нас тогда говорили? Шепотком, конечно. На каждого члена гитлерюгенда найдется свой член в СА. Да не смотрите вы так, будто вам соль не понятна. На каждого члена…

[Смеется. Закашливается.]

Да не помню я уже, кто этот слушок пустил. Как-никак сорок лет прошло. Да еще с гаком. На сплетню ведь бирку не подвесишь: «Сделано там-то и тем-то»… Только дыма без огня…

С тем же Вальтером Арнольдом, вот вам еще пример… Он вдруг текст роли стал забывать, то и дело, хотя прежде всегда назубок… Театральная косточка как-никак… Для них там, в театре, роль заучивать – привычное дело. А тут он даже перед камерой иной раз реплику пропускал, после которой ему вступать. Все время о чем-то своем… А потом вдруг опять любезность эта напускная, преувеличенная какая-то. Фильм такой был, помню, я как-то смотрела, про пришельца, который к нам с другой планеты попал. Одет вроде как человек, а вот что к чему и как вести себя, не знает. Чудной такой фильм… Французский, кажется. Вы не смотрели?

В общем, Арнольд, он очень изменился, да и Шрамм тоже. Тот вдруг молчуном стал. Никаких тебе больше шуточек, вообще ничего. На него это было совсем не похоже. Хоть и говорят, что комики в обычной жизни самые мрачные люди на свете… Но Шрамм… Шрамм не такой, этот даже сам себе на ночь анекдот расскажет, лишь бы утром было чему посмеяться. Настоящий весельчак. Я даже спросила его, уж не болен ли он, часом, и ответ его до сих пор помню: «Разве все мы не больны? – Так и сказал. – Разве все мы…?»

Потом уже, когда все почти кончилось… Вот тогда он мне признался, из-за чего так скис. На одной из пирушек, где он вместе с бонзами этими пил-гулял, он как-то случайно… В клозете… Разговор подслушал. Какие-то большие шишки, вроде как генерал и еще кто-то. О войне говорили, как оно там на самом деле. И что с ними обоими будет, когда русские… И Шрамм сразу возомнил, что ему-то уж точно Сибирь светит. Потому как он в нескольких этих фильмах – ну, сами знаете, «ура» и «да здравствует» – тоже засветился. И с того дня только об одном мечтал: где угодно оказаться, только не в Берлине.

И со съемками мы опаздывали. Вообще из графика выбились. И это у Сервациуса. По части дисциплины Сервациус вообще был зверь. И пунктуален до невозможности. Все всегда по минутам расписано. А тут вдруг, если что срывалось… Раньше не дай бог ему под горячую руку попасться, а тут… Сидит просто в своем режиссерском кресле, сигарету покуривает.

[Пауза.]

Вот молодец, хороший мальчик. Научились все-таки для дамы спичку зажигать.

Я-то сама еще долго сообразить не могла, что вообще происходит. Правда, я и на студии была без году неделя всего, новенькая еще… Сперва думала: ну, не ладится у них, вдохновения нет. Творческие натуры, одно слово. А на самом-то деле у них просто от страха полные штаны… И в голове только одно: куда угодно, только прочь из Берлина. Что ж, их можно понять. Хочешь дать деру, а даже заикнуться не можешь…

Есть такой фильм… «Под мостами» [28], видели? Ну, как они на барже…? Браво, господин ученый. Садитесь, пять. Об этих съемках на студии много разговоров было… Им то и дело переснимать приходилось. По сути, всю работу заново. Стыки не совпадали. Там же всё на фоне Берлина, а в панораме города после каждой бомбежки новые дыры. Берлин, империя торговли! А тут – был торговый дом, и нет его! И другой рядом – был, и нету.

[Смеется. Кашляет.]

Чертов кашель.

Единственная, кто вообще вида не подавал, – это Мария Маар. Та свое дело знала, как круглая отличница. Она, кажется, и правда все еще в окончательную победу… И даже в «Вохеншау» [29] снялась в роли отважной немки, жертвы бомбардировок. Хотя на самом деле ничего подобного… Чистая показуха. После съемок ее, разумеется, на лимузине тут же домой отвезли. Вилла на берегу Грибницзее. И сразу, конечно, горячую ванну приняла. На развалинах-то пылища. Она сама нам рассказывала. С гордостью… У нее даже в мыслях не было, до чего это некрасиво… «Мой вклад в укрепление боевого духа» – так и сказала.

Да нет, не сплетни. Вы вон целыми днями в архивах торчите. Поищите. «Вохеншау» наверняка где-нибудь найдется.

Запись по фильму: Дойче Вохеншау, выпуск № 736

(Октябрь 1944, сюжет 3)

Панорамирование городской улицы со следами бомбардировки. Пафосная музыка.

Диктор (за кадром): В результате трусливых террористических налетов англо-американских воздушных бандитов подверглось разрушению и здание, в котором проживает сегодня известная киноактриса Мария Маар.

Крупным планом плакат: Фронт и тыл едины – борьба до победного конца!

Диктор: Свой собственный дом популярная актриса предоставила под санаторий для раненых солдат-фронтовиков.

Мария Маар и репортер на фоне плаката: «Решимость! Боевой дух! Уверенность в победе!»

Репортер: Госпожа Маар, что вы чувствуете, стоя перед этими руинами?

Мария Маар: Я испытываю ярость. Да, ярость, но и твердость духа! Решимость! Они могут сокрушить наши стены, но наши сердца – никогда!

Репортер: Вам ведь нанесен немалый ущерб. Вас это не огорчает?

Мария Маар: Я всего-навсего киноактриса, но я осознаю свой долг перед нашими героями, сражающимися на передовой. При мысли о них стыдно сетовать на какие-то лишения.

Диктор: Мысли и чувства Марии Маар разделяют миллионы мужчин и женщин во всех концах нашей родины.

Музыка усиливается [30].

Интервью с Тицианой Адам

(29 августа 1986 / Продолжение)

Все они хотели из Берлина смыться. Только хотеть – одно дело, а право иметь – совсем другое. УФА шла тогда по разряду важнейших военно-стратегических предприятий… Что, не знали? Да если кого с утра на рабочем месте не было… Теоретически могли и саботаж припаять… Чушь, конечно… Ну, все это, насчет военно-стратегического производства. В Бабельсберге как-никак фильмы делали, не самоходные орудия. От удачного крупного плана вражеские самолеты с неба не падают.

Вы вообще патриот? В смысле: как американец вы патриот? Ну, чтобы все как полагается: с пением гимна, руку на сердце и все такое?

Вам-то, янки, хорошо. Кто войну выиграл, тому потом не надо…

Да ладно, ладно, рассказываю дальше.

Три раза?.. Или четыре? Точно не помню. Словом, мы уже несколько раз прерывали съемки из-за воздушной тревоги… Все бросали как есть и ползли в бомбоубежище. Где уксусом воняло страшно.

Да, уксусом. В углу две здоровенные такие бутыли стояли, в соломенной оплетке. Потому что раньше этот подвал к столовой относился, вроде склада, ну, они и забыли… Или слишком тяжелые оказались эти бутыли, не знаю… Там до того странно все выглядело, в этом подвале. Да нет, не из-за воздушной тревоги, к ней-то за это время… Человек, он ко всему привыкает, это скотина к скотобою никак не привыкнет. Тут другое: понимаете, актеры всё еще в костюмах… Только представьте себе: сидят друг против дружки, как курицы на насесте, все вперемешку, тут вам и техники в синих комбинезонах, а среди них тут же и эта Маар в своем платье расфуфыренном или Шрамм в мундире с серебряными галунами. Чудно, одним словом.

Вот там, внизу, кто-то однажды и сказал… Может, даже и сам Сервациус, но я не поручусь, не уверена уже. Хотя нет, наверно, это все-таки Сервациус был… «Если сейчас на студию бомба упадет, – так он сказал, – мы на Средиземном море картину доснимем». Прозвучало вроде как шутка, но думал-то он, сдается мне, вполне всерьез. Разумеется, не про Средиземное море. Но по-моему, он уже тогда на Альпы нацелился.

Только вот бомба на студию всё не… Видно, не такой уж важный мы были военно-стратегический объект. Но, может, как раз в тот день там, в бомбоубежище, кого-то и осенило… Очень даже может быть… Что для пожара бомба не требуется.

На студии, да. Не то чтобы все дотла, нет, но снимать было уже невозможно. Это и было причиной, почему мы…

Откуда мне помнить дату? Я вам что, календарь? Сами уж как-нибудь разыщите.

В тот день Вернеру на переосвидетельствование надо было явиться. Это я точно помню. Он, конечно, хорохорился, пытался делать вид, что все это, мол, пустая формальность… Но на самом деле дрейфил сильно. Женщины такое чувствуют. До ужаса дрейфил.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(3 ноября 1944)

Сегодня я повстречался с ангелом. В классной комнате, где пахло точно так же, как тогда, в гимназии в Фюрстенвальде. Мелом, пропотевшей одеждой и страхом. Но это было настоящее чудо. Был бы в Лурде, свечку бы поставил.

До этого я больше часа нагишом простоял в очереди в школьном коридоре, созерцая унылые ягодицы впередистоящего. (Унылые? Почему нет? Иногда неправильное словцо – самое точное.) Они построили нас в шеренгу по одному и приказали ждать, сняв с себя все, кроме носок и ботинок. Больше часа. Более чем достаточно времени, чтобы поразмыслить о точности эпитетов. Унылые ягодицы, да, бледные и усталые. Покорные. Ягодицы, давно оставившие надежду хоть когда-нибудь ощутить на себе туго сидящие брюки. Так и представляю медленный проход камеры вдоль нашего строя, без лиц, на уровне пояса, от задницы к заднице. Под «Марш добровольцев» на звуковой дорожке. И никакого текста, все ясно без слов.

Голый живот за голой задницей, ни малейшего смысла в этом нашем построении не было, равно как и в строжайшем приказе ни под каким предлогом из строя не выходить. Рявканье команд исключительно ради рявканья. Переговариваться, правда, нам не запретили, но когда не видишь собеседника в лицо, разговоры быстро умолкают. (Вот и еще одна формулировочка: в Германии созданы все условия, чтобы не смотреть друг другу в глаза.)

Несмотря на принудительный нудизм, мы не мерзли. В коридоре, наоборот, явно перетоплено. Откуда у них столько угля? Все мысли о такой вот ерунде. Через какой-нибудь час тебя, быть может, в солдатики забреют или на трудовую повинность упекут, а ты вон над чем голову ломаешь. К примеру, почему непременно нужно ждать стоя, когда вот же, вдоль всей стенки, лавки имеются? И никто не осмелится даже вопрос такой задать! Достаточно на физиономии этих горлопанов взглянуть, чтобы сразу понять: бесполезно спрашивать. Можно подумать, разреши нам на эти лавки присесть – небо обрушится!

Долдоны, которые там верховодят, все как один щеголяют почти утрированной военной выправкой. Норовят припрятать за ней то ли стариковские немощи, то ли собственное ловкачество, обеспечившее им теплое тыловое местечко. Особенно один усердствовал, старикан-фельдфебель, вот уж для кого привычка орать поистине стала второй натурой. (В качестве персонажа для романа он совершенно непригоден, это не человек, а ходячая карикатура на самого себя.) Когда он, пыжась от сознания собственной важности, – казалось, мундир вот-вот лопнет – надутым индюком прохаживался вдоль нашей голой шеренги, даже по запаху можно было учуять, насколько он упивается своей властью над нами. Над сотней мужчин среднего возраста – и ведь каждый день, надо полагать, ему поставляется новая партия, – над сотней служащих, ремесленников, научных работников, и все мы вынуждены безропотно сносить любые его самодурства. Пугливо опускать глаза, когда он облезлым фанфароном проходит мимо. И я тоже. Словно у всех нас совесть нечиста. Вместе с исподним у нас отобрали и собственное достоинство. Для чего, наверно, все и затевалось.

«Вам надлежит явиться» – написано в повестке. «Для переосвидетельствования» – написано в повестке. «В случае неявки» – написано в повестке.

А ведь Кляйнпетер твердо мне обещал: он по своим каналам «окончательно», «раз и навсегда» «утряс вопрос» о моем освобождении от военной службы. Значит, не сработало. Или он мной пожертвовал. Тот ночной звонок у Тити может означать, что меня решено взять в оборот. И возможно, Кляйнпетер, у которого повсюду «свои каналы», прослышав об этом, тут же надумал от меня избавиться. Ибо, спровадив на передовую меня, себя он из-под огня выведет. Не хочу про него такое думать, но теперь уже и Кляйнпетеру приходится прикидывать, где он проведет эти последние месяцы. А их, конечно, каждый мечтает все-таки провести в тылу.

Мужчина передо мной – его задницу я изучил во всех подробностях, зато о лице не имею ни малейшего представления – переминается с ноги на ногу. Наверно, в клозет хочет, а попроситься боязно. Или просто не привык так долго стоять.

Всё, всё надо запоминать. Потом когда-нибудь пригодится.

Если, конечно, еще жив буду.

Если когда-нибудь и в самом деле эту историю напишу, у него на заднице будет прыщ. Так убедительнее, и запоминается лучше.

Слева или справа?

Это надо же, чем голова занята! Надлежащим размещением прыща на заднице!

Однажды, когда я подряд две бесценные сигареты искурил только ради того, чтобы подобрать точный эпитет для авторской ремарки, Тити спросила:

– Неужели так важно, напишешь ты это так или чуточку иначе?

Да, Тити. Ничего важнее на свете нет.

Там, где коридор поворачивает, они, это просто курам на смех, даже барьерчик соорудили, с откидной планкой, и к барьеру, конечно же, аж целого обер-ефрейтора отрядили, специально, чтобы планку поднимать всякий раз, когда следующего вызывают. Еще одно донельзя ответственное боевое задание.

Голые мужчины по одному проходили в эти врата («оставь надежду всяк сюда входящий»), исчезали за поворотом, дабы уже не вернуться. Очевидно, выслушав приговор, они другим путем направлялись в полуподвал, в школьный спортзал, где им дозволено было снова принять цивильный человеческий облик.

Наконец наступила минута, когда передо мной оставалась только одна, до боли знакомая унылая задница, а потом настал и мой черед.

Я ожидал увидеть что-то вроде кабинета, но оказался в школьном классе. Впереди, на возвышении, за учительским столом, в полной форме сидел капитан медицинской службы. Мой ангел. Рядом с его помостом, можно сказать, у него в ногах, сидела молоденькая девица, вольнонаемная стажерка. За небольшим столиком с пишущей машинкой. Неужели для столь важного дела у них мужчины не нашлось? Или ее специально сюда посадили, чтобы сделать для голых военнообязанных мужчин всю эту процедуру еще унизительней? А что, с них станется.

Девица даже хорошенькая. Вернее, была бы хорошенькой, если бы не сплела волосы в косы, завязав их тяжелым тугим узлом. На достославный исконно германский манер, а-ля Шольц-Клинк [31].

– Фамилия?

– Вагенкнехт.

– Имя?

– Вернер.

В сценарии я бы сейчас написал: «Монтаж по контрасту. Переодетый офицером врач, оторвавшись от бумаг, внезапно вскидывает голову».

– Место работы?

– В настоящее время безработный.

Тук-тук-тук. Очевидно, машинистка отстукала три пропуска.

Продолжительная пауза. Затем:

– Будьте добры, госпожа Штайнакер, все-таки попытайтесь где-нибудь раздобыть для меня чашечку кофе. Как можно крепче. А то глаза уже слипаются.

Девица с узлом на голове скроила обиженную гримаску. Наверно, из-за того, что врач обратился к ней по имени, а не по должности. Чего ради тогда она добровольно сюда записывалась, спрашивается? Но все-таки вышла.

– Теперь по-быстрому, – сказал капитан. Сказал ангел. – Писатель Вагенкнехт – это вы?

– Так точно! – ответил я. Нет, пролаял: – Так точно!

– Оставьте эту солдафонскую дребедень, – сказал он. – Положение и так достаточно дурацкое, я в мундире, вы в чем мать родила. «Стальная душа» – это ведь вы написали?

– Вы читали книгу? – Кажется, я даже заикаться начал.

– Раньше, – буркнул он и сделал какую-то пометку в бумагах. На фоне классной доски ни дать ни взять учитель, что-то записавший в классный журнал. – Когда-то ваша книга стояла на полке у меня в библиотеке. Надеюсь, когда-нибудь снова будет там стоять. У вас жалобы на тянущие боли ниже пупка, – сообщил ангел. – Спазмы. С нерегулярными промежутками кал черного цвета, это кровь в стуле. Характерная симптоматика для язвы желудка. Есть риск внезапного обострения в условиях боевых действий. Негоден.

Чудо. Даже не знаю, что невероятней. Что у меня нашелся еще один читатель или что этот читатель, быть может, спас мне жизнь?

Я хотел было поблагодарить, но он и слова не дал мне сказать.

– У вас будет еще одно переосвидетельствование, – сказал он. – А за ним еще одно. Большинство моих коллег литературой не интересуется. Так что лучше бы вам не находиться в городе. Желаю удачи, господин Вагенкнехт. – И тут же, не переводя дыхания, но совсем другим голосом, заорал: – Да проваливайте же, черт возьми! Вы мне прием задерживаете! Присылают доходяг, понимаешь, а мне потом отвечать!

Это вольнонаемная девица вернулась.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

О пожаре 3 ноября 1944 года, который вывел из строя второй съемочный павильон на студии в Бабельсберге, остались различные, весьма противоречивые свидетельства.

С определенностью установлено, что горение возникло ночью и обнаружено было лишь в начале смены в 5.45 утра с приходом на работу технического персонала. Имело место внутреннее возгорание с сильным задымлением, без особых затруднений ликвидированное силами производственной противопожарной охраны. Возведенные на студии декорации фильма «Песнь свободы» в результате интенсивной проливки водой оказались настолько повреждены, что дальнейшее их использование не представлялось возможным. Кроме того, во многих местах обнаружено оплавление изоляции электропроводки. Выявлена необходимость проверки, а также ремонта и частичной замены всей системы энергообеспечения. По предварительным расчетам на восстановление эксплуатационной готовности павильона требовалось по меньшей мере два месяца.

В ежедневном журнале производственного отдела студии УФА, с неукоснительной пунктуальностью ведшемся до самого конца войны и даже какое-то время после, указаны две возможные причины возникновения пожара: короткое замыкание электропроводки вследствие обусловленных военной обстановкой перепадов напряжения или оставленная кем-то, невзирая на строжайшие противопожарные предписания, непотушенная сигарета.

В автобиографии Эрни Уолтон говорит о «вероломном покушении на мозговой центр немецкого кинопроизводства» [32], в результате которого он сам едва не лишился жизни. Впрочем, эти его соображения, как и многие иные сведения в его жизнеописании, вряд ли можно полагать достоверными.

Наиболее интересное, хотя и ничем не доказанное объяснение причин этого пожара дает актриса Тициана Адам, которая в тот день была занята на съемках во втором павильоне. Она твердо убеждена, что пожар возник не случайно, а вследствие поджога, устроенного кем-то из состава съемочной группы фильма «Песнь свободы». В качестве предполагаемых поджигателей она называет режиссера Райнхольда Сервациуса, директора картины Себастиана Кляйнпетера и актера Вальтера Арнольда, не подкрепляя, впрочем, свои предположения никакими доказательствами. Мотив преступления, на ее взгляд, у всех троих подозреваемых был один и тот же: вынужденное прекращение работы над фильмом в Берлине позволяло рассчитывать на перенос киносъемок в другое, более безопасное место, менее подверженное бомбардировкам союзников. Правдоподобность данной версии подкрепляется (но отнюдь не доказывается) тем фактом, что работа над фильмом «Песнь свободы» в дальнейшем действительно была перенесена из павильона и продолжена на натуре.

Интервью с Тицианой Адам

(29 августа 1986 / Продолжение 2)

Два интервью за день? Ишь ты, прямо как тогда, с «Песнью свободы»: моя роль становится все значительнее, зато в конце… Так как все-таки насчет гонорара?

Ну конечно… Как отплясывать – так это мы всегда пожалуйста, а как музыкантам на пиво подбросить – так это мы на мели… Я-то думала, вы, американцы, все богатеи. Начинаете с мытья тарелок – и прямиком в миллионеры. Хотя знаете что? А это неплохая идея.

Вы пока что не миллионер. Значит, начнем с мытья тарелок. А также стаканов. Мне помощник нужен в кабаке управляться. Что-то вроде студенческого приработка. Со своей стороны гарантирую каждый вечер горячий ужин. А я вам за это буду рассказывать…

Ну хорошо, два раза в неделю. Но это мое последнее слово. Пятница и суббота. Когда вся эта пьянь сюда заваливается. А когда ваша диссертация будет готова… Один экземпляр для моего архива. По рукам? По рукам!

Тогда за дело. Только сперва курнем по-быстрому.

Спасибо.

[Пауза.]

Кто тогда на студии поджог устроил, этого я с уверенностью… Подозрения-то кое-какие у меня имеются, да только… За них ломаного гроша никто не даст. Это наверняка был кто-то, кто прекрасно знал, что к чему… Вот он и постарался… Зря, что ли, только одна декорация погорела? В соседних павильонах, что справа, что слева… Все целехонько. Не верю я в такие случайности. Случайность – это просто когда докопаться не могут, кто на самом деле…

И до чего шустро они потом все в Баварию перенесли! Это ведь подготовить надо было. Одних бумаг сколько. Покуда разрешение на выезд из Берлина получишь… Притом что все мы на важном военно-стратегическом предприятии числились. Съемочная группа всем кагалом. Нет, тут, конечно, все заранее было спланировано, даже не рассказывайте мне. Можете дурочкой меня считать, но уж не настолько. Наш Кляйнпетер, он, конечно, мастак был любую обувку на ходу починять, но все равно… Ежели кто на висте из рукава валета вытаскивает, пусть не рассказывает, что это портной его там забыл. Говорю вам, это был поджог.

Да не знаю я. Правда, не знаю. Понятия не имею. Да, в конце концов, сегодня это и не… А тогда… А тогда, знай я, кто поджег… я бы его… Я бы ему спасибо сказала. Потому как иначе мне бы ни в жизнь из Берлина… Да еще куда? В Баварские Альпы, где они вообще не знали, что такое бомбежка… Где мне среди ночи уже не позвонят… Лишь бы прочь… Да я бы на колени перед ним встала. Тогда. Я ведь не знала, сколько всего еще…

Это притом что меня поначалу даже брать не собирались. «Только костяк съемочной группы, – так мне сказали. – А на твою роль на месте кого-нибудь подберем». – Иными словами: «Ты на фиг никому не нужна, а камеристку твою нам любая деревенская дура сыграет». Только со мной такие штуки не проходят. С кем угодно, но не с Тицианой Адам.

Зато Вернера брали. Хотя сценарий, казалось бы, уже написан. И, дескать, там, в Баварии, никакого значения не имеет, что он на самом деле… В смысле официально. «Он нужен, если понадобятся изменения в тексте, – так мне объяснили. – Применительно к обстановке». Можно подумать, актеры вообще тупицы и пару-тройку реплик сами сымпровизировать не в состоянии.

А я пока могу в его квартире остаться. Это Вернер мне предложил. От чистого сердца, конечно, только… На бумаге-то он вон как глубоко в людях разбирался, мой Вернер, зато в жизни совсем… Не от мира сего. Выражения такого не знаете? Ну, вроде как наивный. Хотя, с другой стороны… Но видели бы вы, как он чемодан упаковывал. Беспомощный, ну чисто мальчишка-несмышленыш, которого в первый раз в палаточный лагерь… Первым делом портативную пишущую машинку, это обязательно. Как будто там, в Баварии, о таком изобретении даже не слыхивали. Будто они там все еще гусиными перьями… Хотя по этой части он, в общем, прав оказался, но я тогда… Посмеивалась над ним. Полчемодана бумаги напихал. Двухцветную ленту для машинки про запас не забыл, зато трусы и вообще все нательное… И книг набрал видимо-невидимо. Целую гору. Словно в отпуск едет. И на полном серьезе ожидал, что я ему помогать буду, рубашки его… А потом поцелуйчики и прости-прощай. Дудки, не на такую напал.

Я в тот же день снова в Бабельсберг поехала. Вернее, вечером уже. На такси пришлось раскошелиться, хотя… С деньгами у меня тогда туговато было… Как и сейчас. Но все равно – такси. На этом их драндулете марки «ура, у нас бензин кончился!». Бочонок такой сзади с деревянными чурками. На древесном газу, короче. Всегда рыбой воняет почему-то… Копченой селедкой. У вас в Америке были такие?

Нашла, дура, кого спрашивать. Это ж когда было, откуда нашему мальчику такое знать?

Короче, приезжаю на студию, но в павильоны не иду, жду на улице. Я ведь знала уже, где начальство сидит… Вижу, в окнах у Кляйнпетера все еще свет, значит, и сам он никуда не делся. Он вообще своими сверхурочными славился. Иногда всю ночь в кабинете проторчит, а наутро… В буфете сидит, свеженький, как огурчик, будто только что из отпуска. И над сонными тетерями посмеивается, которым, чтобы окончательно проснуться и за работу взяться, непременно чашечку кофе выпить надо. Хотя какой там кофе – одно название… Поговаривали правда, что он себя этим зельем взбадривал, которым летчики… Но я лично не верю. Кляйнпетер – он просто по натуре такой был. Двужильный.

Поскольку он всегда работал допоздна, у него и спецпропуск на машину имелся. Он на своем личном авто на работу приезжал. Модель не особо элегантная, но все-таки. Как-никак на бензине. И место свое на стоянке, с именной табличкой. Такое, вообще-то, только режиссерам полагалось, ну и важным шишкам с господского этажа. Вот возле его машины я его и ждала. «Опель-олимпия». Он ее потом просто в Берлине оставил, когда мы…

Знаю, знаю, по порядку…

Было уже начало двенадцатого, когда он наконец вышел. В каждой руке по толстенной такой папке с бумагами. Не иначе, еще и дома ночную смену себе… И обалдел прямо, когда меня увидел. А я ему: «Мне срочно с вами посоветоваться надо, господин Кляйнпетер».

Мне, конечно, прямо там хотелось с ним объясниться. При лунном свете. Кругом ни души. Это совсем не то, что в машине, когда кавалер в баранку вцепился и только на дорогу смотрит… Тут женщине уже не так легко свои козыри в ход пустить… Если вы понимаете, что я имею в виду.

Вы только погладите, как он опять на меня уставился! Можно подумать, вы там, в Америке, все еще верите, будто детей аист приносит! Я хорошенькой была, тогда. Положим, не красавицей, красавица – это совсем другое, но чертовски хорошенькой. Сегодня это называется «секси». Когда все при мне и в лучшем виде. Не то что сейчас… «И лишь колонны мрамор, мерцая белизной, стоит обломком славы и роскоши былой». «Проклятие певца» [33]. Когда-то в школе наизусть учили. Именно что… Обломком славы и роскоши былой… А тогда…

«Не подвезете меня немножко?» – говорю. Ну как тут «нет» скажешь? Женщина, одна, на дворе считай что ночь, как ей отказать…

Благодарю, но сейчас я курить не собираюсь. Это у меня реквизит. Тогда, у Кляйнпетера в машине, я тоже сигарету в пальцах вертела.

Мне, говорю, очень важно, что он посоветует. Как себя повести в одной щекотливой ситуации… Когда знаешь что-то… как бы сказать… противозаконное… Даже, по-моему, антигосударственное… Обязана ли я заявить в соответствующие органы, даже если люди эти мне симпатичны и зла им я вовсе не желаю. Нарочно туманно так излагаю, но чтобы он почувствовал: я что-то вполне определенное имею в виду. Вот он, говорю, наверняка мне в этом деле может посоветовать… Потому что дело это и его лично тоже отчасти… Может, не совсем впрямую, но все-таки касается. И все сигарету в руках верчу. А сама точно знаю: когда он огня мне предложит, тогда мы и переговоры начнем.

Он машину остановил и мотор заглушил. Это, может, и хороший знак, а может, и наоборот. Свет включил, на потолке. Желтый такой, вроде как в спальне ночничок. И как рявкнет: «Терпеть не могу околичностей! Говори, что сказать хотела, или вылезай и домой топай!»

А я тогда писклявым таким голоском, как маленькая девочка… Я, может, и не величайшая в мире актриса, но насчет мужчин… Это все из-за Вернера, говорю, из-за этих сценариев нелегальных, которые он пишет, хотя ему ведь по закону запрещено, а если я про запрет знаю и не доношу, то получается, что я тоже вроде как соучастница, а за это ведь ужас что полагается… Но я совсем не хочу, чтобы у кого-то неприятности были, и ему, Кляйнпетеру, тоже ничего худого не желаю, хотя он ведь все это время в курсе был. Вот и пришла посоветоваться, как бы в этом деле без доноса… Ведь он такой умный, и опыт у него огромный.

Он помолчал, подумал немного, а потом дал мне прикурить.

Спасибо.

[Пауза.]

Даже не знаю, отчего первая затяжка в сигарете всегда самая вкусная.

Кляйнпетер глянул на меня этак. Совсем не так, как прежде. Вроде как с уважением даже.

– Вот уж от тебя никак не ожидал, – говорит. – Шантажировать меня давно никто не пробовал.

Он думал, я ролей хороших потребую. Или ставку повыше. Но я скромницей прикинулась. Меня, говорю, моя камеристка вполне устраивает. Но сыграть ее я хочу сама. Чего бы это ни стоило. Даже если картину не в Берлине доснимать будут, а в Альпах.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Ноябрь 1944)

Кляйнпетер и в самом деле включил Тити в командировочный список в Баварию. Понятия не имею, как она это провернула. Мне не говорит – встала насмерть. Но собой гордится невероятно, и это отлилось мне блаженством упоительной нежности нынешней ночью. Давно уже я не чувствовал себя настолько молодым.

Итак, в который раз начинаю с чистого листа. Мне даже членский билет Имперской палаты кинематографистов выдали, куда столько лет не принимали. Стоп: членский билет выдали не мне, а Франку Эренфельзу. Все мои документы выправлены на это имя. Вернера Вагенкнехта, которого в любой час могли снова вызвать на переосвидетельствование, больше не существует.

Теперь мне даже стыдно, что я в Кляйнпетере сомневался. Он ради меня сильно подставился и благодарностей даже слушать не хочет. Мол, я ему нужен, вот и весь сказ. Он что, всерьез большие переделки задумал? Или просто добрый человек? Неважно, как бы там ни было… Дареному коню nil nisi bonum [34].

Теперь вот в харчевне сижу, «У Ганса» называется, и жду машину, на которой за мной заедут. Багаж рядом со мной на полу. Машинку шпагатом пришлось перевязать. В футляре замок давным-давно сломан.

Кляйнпетер не захотел, чтобы я вместе со всеми из Бабельсберга уезжал. Не стоит, мол, гусей дразнить и судьбу искушать.

Жаль, что «У Ганса» все так безлико. Ничего достойного описания. Портрет Гитлера на стене покосился, но если я потом когда-нибудь это в книгу вставлю, критики, можно не сомневаться, в один голос завопят: «Дешевый символизм!» На стойке в банке соленые яйца, и я думаю-гадаю, откуда такое изобилие, ведь яйца давно только по карточкам. Или их еще до войны засолили, а клиенты побаиваются свои драгоценные продуктовые карточки за сомнительный товар отдавать. Я, кстати, понятия не имею, сколько соленые яйца вообще хранятся.

В воздухе странный такой запах, которого раньше вообще не было и который теперь ощущается повсюду. Бедностью пахнет, лишениями, нехваткой съестного. То ли продуктов многих не стало совсем, то ли это от суррогатов, которые теперь во всякую еду подмешивают.

Надо бы стараться писать поразборчивей, не то я скоро при перепечатке собственные каракули разбирать перестану. Кстати, неплохой сюжет для рассказа: писатель создает бессмертный шедевр, но прочесть не может – не разбирает свой же почерк.

Тоже символики перебор.

Они уже полчаса как должны были приехать. Такие времена пошли, что при малейшей неувязке сразу бог весть какие катастрофы мерещатся. Пустячное опоздание еще вовсе не означает, что вся студия на воздух взлетела.

Позднее, в дороге.

Разумеется, когда-то они все-таки приехали. С улицы клаксон прогудел первые аккорды «Под конец под венец». Эту дурацкую песенку я уже слышать не могу. «Несмотря на все накладки, едем к счастью без оглядки». Надо бы потребовать, чтобы перед каждым показом картины на экране появлялись титры: «Автор фильма считает необходимым подчеркнуть, что к тексту заглавной песни отношения не имеет». Как будто я и впрямь еще вправе чего-то от студии требовать. А песенку они тогда чуть не силой впихнули, потому что в тот год ни одна комедия без пения и танцулек не выходила. Неважно, был в этом смысл или нет.

Не знаю, чего ради я из-за этой ерунды так раскипятился. Это же вообще не мой сценарий. Сценарий Вернер Андерс писал. Или это был Генрих Хаазе? Я Генрих Хаазе, я ничего не знаю, я Генрих Хаазе, моя хаза с краю…

«Боргвард» [35], на котором они за мной прикатили, в том фильме был одним из главных персонажей. Небольшой прогулочный автобус с названием турфирмы «Бравур & Мажор» на боку, веселенькой розово-красной колеровки, лишь бы любому дураку сразу было ясно, что все приключения окончатся хорошо. Словом, одна из тех безмерно скучных, заранее предсказуемых историй, от которых впадаешь в тоску уже в процессе их сочинения. Август Шрамм в роли сварливого отпускника, который вечно ноет и жалуется, пока его сынок не влюбляется в молоденькую заведующую туристического бюро. Ну а дальше на пути влюбленной пары встает одна искусственная преграда за другой, когда, доползя наконец до сто десятой минуты, можно сыграть свадьбу.

И вот теперь как раз на этом автобусе мы едем в Баварию. Ничего получше раздобыть не удалось, все, что на колесах, до последней колымаги, конфисковано для армии. И только транспортные средства, специально декорированные для конкретного фильма, числятся в УФА не по разряду «автопарк», а по статье «реквизит». Раз и навсегда зарекаюсь хулить бюрократию.

Кстати, бригада техперсонала со всей необходимой аппаратурой тоже выехала, причем на два часа раньше нас. У них машины еще медленнее, тягач с прицепом и бронетранспортер. Тоже реквизит, из фильма «Ефрейтор Гебхардт». Горчичного цвета, с черными вермахтовскими крестами. Кто первым до Баварии дотащится, ждет там остальных.

Это все Августин Шрамм мне рассказал. Единственный, кто поначалу не побоялся со мной разговаривать. Другие-то таращились, будто я Носферату собственной персоной. Живой мертвец. Вообще не знали, как к моему появлению относиться, ведь официально меня как бы не существует вовсе. «Вы-то, любезный, откуда взялись в нашем автобусе? Вас все похоронили давно». Но мало-помалу попривыкли, в себя пришли. Хотя даже Тити делала вид, будто со мной незнакома. Мария Маар – та сразу демонстративно в окно вперилась и километров десять голову не поворачивала. Наверно, чтобы в случае чего потом сказать, мол, она меня даже не заметила.

Эта Маар, кстати, пожалуй, единственная, кто, судя по всему, нисколько отъезду из Берлина не рад. Похоже, она уже видела себя на баррикадах, как на картине Делакруа (которую она наверняка не знает), этакой валькирией с винтовкой в руках, которая одним своим видом обращает в бегство вражеские полчища. Кляйнпетеру пришлось целую лекцию ей прочесть о немецкой доблести и верности долгу, сейчас, мол, каждый обязан идти, куда направляет руководство, куда родина пошлет, и так далее, и тому подобное. Теперь она сидит с лицом мученицы, этакая страстотерпица послушания. Каждый, как может, тешит себя своим самообманом.

Тити сидит не со мной, а с актерами. Хочет всем продемонстрировать, что она теперь тоже в когорте избранных.

Неужто ради этого ей пришлось с Кляйнпетером переспать? Возможно. С другой стороны, не так уж долго она отсутствовала, а когда вернулась…

Знать ничего не хочу. Она со мной, только это и важно, ведь все остальные мелкие роли в Берлине остались. «На месте кого-нибудь подыщем, – Кляйнпетер так и сказал. – Ну или сценарий подправим». Уж с этим-то Франк Эренфельз как-нибудь справится. Даром, что ли, он в Висмаре, на провинциальных подмостках, водевильчики перекраивал?

Место, выбранное для съемок, поведал мне Августин, называется Кастелау. Дыра дырой, но неподалеку от Берхтесгадена, где отдыхает публика средней руки, из тех, кто фешенебельные курорты себе позволить не может. Вернее, отдыхала, в мирное время. Сейчас-то настоящий курортный отдых только в России.

Кастелау. Отродясь не слыхивал. Говорят, там старинный замок есть, для интерьерных съемок. Надо надеяться, с залой, достаточно вместительной для прохода солдат в парадном марше. Статистов-то в деревне, надо думать, с лихвой наберется. Хотя, по нынешним временам, здоровые молодые ребята во всей Германии большая редкость.

Впрочем, чего ради я за Кляйнпетера себе голову ломать буду? Мы едем прочь из Берлина. Это единственное, что важно. А более безопасного места сейчас во всей Германии не найти, это точно. Уж если сам вождь в этих местах отпуск проводит…

Позднее.

Настроение в автобусе – как на школьной экскурсии. Под Фихтенвальде был последний пропускной пункт, но солдаты даже документы наши смотреть не стали. Зато актерам пришлось автографы раздавать. И Тити тоже черкала вензеля, причем с такой надменной мордашкой, будто ей это давным-давно прискучило.

Августин между тем предложил игру, пусть, мол, каждый самый свой большой конфуз припомнит, и тут же поведал байку из времен своей актерской юности, как у него в гостинице последние брюки свистнули и ему в театр пришлось добираться, завернувшись в простыню. Вальтер Арнольд рассказал, как его бессрочно уволили из первого его ангажемента, потому что главный режиссер его со своей супругой застукал, причем в своей же супружеской постели. Не слишком правдоподобно, на мой взгляд. Мария Маар вспомнила про костюм, который в середине спектакля на ней лопнул, и все это на сцене Государственного театра. Вообще не смешно, к тому же явно попросту выдумано, с одной лишь целью – в который раз напомнить нам, как она в Берлине Марию Стюарт играла. Вершина карьеры. Вообще-то, поговаривали – и об этом она, конечно, не упомянула, – что Грюндгенс [36] был против этого назначения, но Геринг настоял. Маар дружит с Эмми Зоннеман [37] и любит при случае сей факт как бы невзначай отметить.

Когда настал черед Тити, она очень ловко (и совсем небезобидно, даже коварно) выкрутилась. Еще в школе, призналась она, она до того обожала Марию Маар, что однажды, желая вызвать зависть одноклассниц, подделала на фотооткрытке ее подпись, вроде как автограф, – но подделала настолько неумело и коряво, что все ее высмеяли. И все это на голубом глазу – прозвучало вроде как комплимент, а на самом деле всем напомнило, что Маар давно уже не девочка. Когда припрет, она та еще продувная бестия, моя Тити.

Впрочем, всеобщего веселого настроения это ничуть не испортило, напротив. У Марии Маар хватило ума никакого подвоха якобы не заметить и смеяться громче всех.

Словом, полный бравур-мажор. Еще чуть-чуть, и они песни начнут распевать. С каждым километром, отдаляющим нас от войны, на душе становится все легче.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Сэмюэль Голдуин [38] как-то признался, что за хорошую историю самого Сатану не побоится взять в сценаристы. Ему не довелось иметь дело с «Макилрой и партнерами». Эти крючкотворы способны даже Сатане жизнь в ад превратить, так что он о писательстве думать забудет и предпочтет поскорее восвояси умотать, в родную преисподнюю, там-то куда спокойнее. Супротив американской адвокатской конторы тамошние черти, каленым железом сдирающие грешную плоть с грешных костей, просто безобидные озорники.

Хорошая история у меня имелась. История – лучше не придумаешь. А толку что?

Из всех познаний, почерпнутых мною в Германии, в конечном счете по-настоящему полезными оказались лишь те, которым научила меня Тити. И это вовсе не ее байки и присказки. И даже не та единственная, главная история. Ибо все мои научные труды годятся сегодня разве что на растопку. Ну или стены вместо обоев оклеить.

Когда мне – вечно ведь это продолжаться не может, рано или поздно арендодатель устанет ждать своих денег – все-таки придется окончательно прикрыть видеотеку, свои «Фильмы навек», когда все с таким трудом собранные материалы перекочуют на помойку, ибо теперь все это, уже без всякого труда, можно найти в интернете, когда настанет час решительно и бесповоротно сказать себе, что жизнь моя пошла прахом, – тогда я все еще смогу эту жизнь продолжить, работая за стойкой какого-нибудь бара. «Стаканы я мою здесь, господа…» Тити всегда эту мелодию насвистывала, когда я в конце недели на работу являлся. То ли чтобы меня позлить, то ли потому, что всю жизнь эту пиратку Дженни сыграть мечтала. Как и я всю жизнь мечтаю о книге, которая так и не будет опубликована.

Сегодня-то стаканы в посудомоечную машину загружают, и все дела. Хотя настоящей чистоты, той чистоты, которой требовала от меня Тити, машина не даст. А ведь я и по сей день, заходя в любое заведение, первым делом, чисто автоматически, чистоту стаканов проверяю, наверно, как зубной врач первым делом любому встречному в зубы смотрит. И повсюду сразу этот легкий налет замечаю. Настоящего блеска ни у кого нет. Это как с Эрни Уолтоном – чуть приглядишься, и сквозь весь его блеск сразу муть проступает.

Я только много позже узнал, откуда Тити во всех этих вещах поднаторела. О своих послевоенных годах она не особо любила распространяться.

Для мытья посуды она свой особый коктейль изобрела, из двух посудомоечных жидкостей, которые она в пустых бутылках смешивала. И каждый стакан, уже помытый, надо было еще раз отдельно ополоснуть, в горячей воде, настолько горячей, что пальцы ошпаривает, это был ее фирменный секрет. И не в раковине – «ты ведь тоже в помоях ополаскиваться не захочешь», – а только под краном. Притом что публике, которая у нее собиралась, было глубоко наплевать, сверкают подаваемые им стаканы и рюмки или не очень. Главное, чтобы недолива не было, это единственное, что ее гостей волновало. Ведь ходили-то к ней одни завзятые выпивохи.

Это она научила меня никогда не наливать в рюмку шнапс и вообще любое крепкое в один прием, даже если ты уже с закрытыми глазами точнехонько до риски попадаешь. Нет, ты сперва недолей самую малость, и только потом, прищурившись, еще плесни, так чтобы чуть-чуть выше риски получилось. Пусть неосознанно, про себя, но гость все равно удовлетворенно отметит, что его щедро обслуживают, – и дальше будет заказывать, не задумываясь и не скупясь.

Еще я научился у нее безупречно разливать пиво. С шапкой пены, но так, чтобы ни капельки через край не потекло. Бумажная юбочка вокруг ножки бокала должна оставаться абсолютно сухой. По-моему, тем, что я в конце концов даже эту премудрость освоил, я завоевал в глазах Тити куда больше уважения, чем всеми своими киноведческими познаниями.

Надо было мне вместо видеотеки бар открывать. С коктейлями по именам великих режиссеров. «Вам еще раз „Феллини“ или теперь лучше „Билли Уайлдер“?» Фирменные закуски в честь кинозвезд. «Тарелочка Греты Гарбо» с копченым лососем или «Салатик Эрни Уолтона» с тухлыми яйцами. Самое то что надо.

[Приписка от руки: ] ВСЕ ВЫЧЕРКНУТЬ!!!

Интервью с Тицианой Адам

(1 сентября 1986)

Прежде чем начнем… Покажи-ка, что ты умеешь. Чему ты у меня научился. Плесни-ка мне аквавита.

Да, теперь я с тобой на ты. Ведь ты у меня работник, значит, я тебе тыкаю.

Большую рюмку. Ничего, моя печень как-нибудь выдержит.

Да не бойся ты, не нахлестаюсь я и пьяную чушь нести не буду… Но и натрезво эту историю тоже… Не могу просто…

Будь здоров.

Так вот…

[Пауза.]

Не подгоняй меня. Сейчас все расскажу, по порядку и без остановок, а уж потом…

Ты про Мюнхбергскую падь слыхал когда-нибудь? Участок автострады, он там прямо так и называется. Если с севера едешь, перед Байройтом. На карте можешь посмотреть. В новостях иногда упоминают. Мюнхбергская падь. Когда очередная крупная авария на трассе, из-за тумана…

У нас тогда никакого тумана не было. Совсем другое…

Оставь бутылку в покое…

[Пауза.]

Так вот. На шоссе в тот день почти пусто. Машин-то уже практически ни у кого. А водитель наш… Вообще-то, он уже давно на пенсии был, но его для такого дела снова зачислили. Потому что никого больше… А он потом оставаться не захотел, несмотря ни на что в Берлин вернулся. Когда русские пришли, они его тут же расстреляли. Потому что у всех водителей на УФА фуражки такие, форменные, вот они и подумали… Да они и не особо думали тогда… Ты в судьбу веришь?

Только не перебивай меня.

Мюнхбергская падь.

Водитель всю дорогу напевал что-то, это я хорошо помню. Тихонько так, себе под нос. По сути, три аккорда. Из фильма, в котором и автобус наш… У него и гудок такой же был. [Напевает.] «Несмотря на все накладки, едем к счастью без оглядки…» Пока мы на горку эту не взобрались, а под нами вдруг падь эта самая… Некоторые мелодии запрещать надо…

Так вот, через горку перевалили, а там вдруг…

[Пауза.]

Падь. Я слова-то такого раньше вообще не знала. Сказала бы «долина», ну или «ложбина» на худой конец. Но там…

Налей-ка мне еще.

Так вот, через горку перевалили, а там…

[Пауза.]

Дым-то мы и раньше видели. Черный такой. Будто на свалке кто-то шины поджег… Шины там тоже сгорели. Вместе с колесами.

Там, где колеса были, мы лишь черные лужи расплавленной резины увидели. Вонища… Я однажды резиновую прокладку от стеклянной консервной банки на плите оставила, так чуть без чувств не грохнулась, мне эта вонь сразу напомнила…

До краев.

[Пауза.]

Техническая бригада – она раньше нас выехала. На двух армейских грузовиках. Тоже из фильма. Не бронированных, разрисованных только. В кино ведь только видимость одна, но чтобы всё, как в жизни. А у нас в бутафории тогда мастера свое дело знали. УФА как-никак. Одно слово, художники. Они тебе мрамор так разрисуют, что не отличишь… А уж такой грузовик для них вообще… Раз плюнуть.

Два армейских грузовика на пустой трассе. Сверху, наверно, хорошо видно, не знаю, кто там был, англичанин или янки. Они тогда могли уже кружить как хотели. Наша-то авиация, люфтваффе, асы эти хваленые…

Геринга тогда уже все только господином Майером звали. Он же сам сказал: можете меня Майером [39] звать, если хоть один вражеский самолет…

И не строй такое лицо. Сама знаю, что это к делу не относится. Попробовал бы сам такое рассказать, тоже начал бы вокруг да около…

Дай-ка мне огня.

[Пауза.]

В общем, сверху кто-то их углядел, ну и… Тогда это сплошь и рядом. То и дело военные колонны с воздуха расстреливали. Да и просто людей. Когда проигрываешь войну – это террор называется. А когда выигрываешь…

Словом, сверху их углядели, ну и…

[Пауза.]

Сперва мы только пламя увидели. Подумали, авария. Водитель наш притормозил, и мы медленно так…

Вообще не сразу поняли, что это наши. Со студии. Остановились, ну, как всегда в таких случаях, когда думаешь, может, еще можно… Там уже некому было помогать, это сразу… Тогда не привыкать было… Сгоревшие машины в Берлине вообще на каждом углу. У мальчишек, я слыхала, даже игра такая была. Угадать по железякам этим обугленным, какая машина была. Какой марки, какая модель.

Слыхал про такое: когда человек сгорает, тело иногда и после смерти еще шевелится? От жара. В том фургоне окошек не было, но в одном месте, где фанера прогорела уже, видна была чья-то фигура, она сидела еще, прямехонько так и… И как будто рукой нам махала. Может, это Труда была. Гертруда. Личная костюмерша Марии Маар. Та вообще помыкала ею, как рабыней.

Как будто она нам…

Дай сюда бутылку. Из рюмки напиваться – морока одна.

[Пауза.]

Как будто махала нам.

[Долгая пауза.]

Нет, не могу. Сам пойми… Бывают вещи… Я просто не могу.

Вернер тогда все записал. Я найду это место, сам прочтешь.

А теперь оставь меня в покое.

Нет. Никаких вопросов больше. Вообще ни слова.

Проваливай.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Ноябрь 1944)

Я стоял, смотрел на все это, но не ужасался. Внутри будто заледенело все. А в голове только одно: «Запомни все это! Запиши! Ни единой мелочи не упусти!» Будь моя воля – я бы прямо там, на месте, записывать начал. Когда Тити ко мне прижалась, чтобы я обнял ее покрепче, душою я был не вполне с нею. Не настолько, насколько ей это требовалось.

Нет. Уж хотя бы в дневнике самому себе врать не стоит. Вокруг до около ходить. Мне совсем некстати было, что именно сейчас она ждет от меня утешений. Ее отчаяние было мне только помехой. Ну, как если бы над трудным куском текста мне кто-то настырно в ухо бубнить начал. Прижимая ее к себе, я через ее плечо продолжал неотрывно наблюдать за происходящим и старался внутри себя запечатлеть все, что вижу.

Что же мне теперь – стыдиться? Да, люди, заживо сгоревшие в этих остовах грузовиков, погибли вовсе не ради того, чтобы у меня когда-то потом был материал для романа. Но что не будет записано – будет забыто. Настанет время – а такое время настает неизбежно, – когда никто не поверит, что такое вообще могло случиться. И случилось именно так, а не как-то иначе.

Когда вся эта жуть кончится – не век же ей тянуться, похоже, недолго осталось, – я ни одного сценария больше не напишу. Это я твердо решил. Только роман. Для которого у меня все еще нет названия. Может, конечно, это я сам себя убеждаю, но, по-моему, это главная задача, ради которой я все эти годы силы копил. Один-единственный роман, в котором будет всё. Всё, как оно было.

Тити, содрогаясь всем телом, била вокруг себя руками, словно отмахиваясь от роя невидимых ос. Глаза зажмурены, как у перепуганного ребенка. Я перехватил ее руки, но она продолжала кричать, теперь уже уткнувшись куда-то мне в пальто. Когда крики перешли в плач, я почувствовал, как спазмы наконец-то перестали сотрясать ее тело.

Зато Мария Маар, распрямив спину, застыла по стойке «смирно», словно солдат в почетном карауле. И только непослушная правая рука, успев нырнуть в карман, беспрерывно дергалась. Казалось, какой-то мелкий зверек норовит вырваться. А если вырвется – сожрет всех нас. Лицо у Маар каменное, в глазах – ни слезинки. Сама жизнь подает ей такую доходчивую реплику, а плакальщица рейха так и не догадалась заплакать.

Зато плакал Вальтер Арнольд. По крайней мере, лицо руками закрыл. Поза, показалось мне, все равно какая-то не убедительная, слишком театральная. Cлишком элегантно он стоял: вот вам, пожалуйте, опорная нога, вторая чуть согнута, короче, фиглярское отчаяние на провинциальных подмостках. Впрочем, возможно, я к нему несправедлив. Быть может, вся эта театральщина у него от чистого сердца.

Сервациус, стоя на коленях на краю кювета, согнулся почти до земли. Со стороны казалось, будто он бьет молитвенные поклоны, но его попросту рвало. Над ним в растерянности стоял Кляйнпетер, снова и снова как-то робко поводя рукой. Словно хочет погладить Сервациуса по голове, но не решается.

Августин Шрамм ушел. Просто ушел вперед по шоссе, куда глаза глядят, лишь бы прочь. И пока его было видно, ни разу не оглянулся. Как будто он на длинном непрерывном плане, когда режиссер сказал: «Просто иди вперед, пока я не крикну „Стоп!“» Водитель пустился за ним вдогонку, то и дело окликая. Сперва кричал: «Господин Шрамм!» – потом просто: «Августин!»

От обоих грузовиков остались лишь скелеты. Нет, не то слово. Скелет – он ведь внутри, а здесь, у нас на глазах, дотлевали внешние каркасы. Кузова. Лицо обдавало жаром, в промозглую осеннюю стужу это даже не было неприятно. Видимо, Маар почувствовала то же, что и я, – не сводя глаз с догорающих машин, она отступила на несколько шагов. Негоже греться у костра, на котором заживо сожгли твоих товарищей.

Помнится, когда в огонь швыряли мои книги, лицо вот так же обдавало жаром. Правда, дело было теплой майской ночью, и хлопья пепла порхали в воздухе, словно первые бабочки. Ох и наглотались же, наверно, пепла все их оравы, до утра горланя песни и лозунги.

(Сравнение заманчивое, но в книге ему не место. Моему «я» там не место. Это должен быть отчет, но не расчет, не сведение счетов.)

Не знаю, давно ли горели, сколько догорали эти фургоны и кабины. Пламени уже не было видно. Только страшный, волнами, жар и будто тиканье. Но не равномерное, не ритмичное. Потрескивание корежащегося металла. Его то ли растягивало, то ли, наоборот, сжимало. Я в этой физике никогда ни черта не смыслил.

А еще запах. Как пахнет пожаром, мы давно уже прекрасно знали. Ведь нам, немцам, к пожарам не привыкать – и чужое сжигать, и погорельцами быть мы давно поднаторели. Но здесь в воздухе было и кое-что еще, нечто такое, что напоминало о довоенных годочках, о летних праздниках, о пикниках, когда разводят костры и жарят на огне мясо.

И за все время – ни одной машины. Как будто и вправду киносъемки, и шоссе с обеих сторон перекрыто.

Ну, потом Кляйнпетер притащил из нашего автобуса свою папку и торжественно огласил имена-фамилии всех наших сотрудников, кто ехал в тот день на двух грузовиках с поддельными, намалеванными вермахтовскими крестами на крышах. Длинный список. Незнакомые фамилии звучат иной раз вообще как на чужом языке. На слух это было почти как молитва на латыни.

Одну фамилию он зачитал дважды. Отец и сын. Один – осветитель, второй – бутафор. Интересно, дирекция сразу два соболезнующих письма пошлет на один и тот же адрес? С одинаковыми лживыми словесами, какие сейчас и с фронта приходят? «Он не страдал».

«В скорби и непреклонной гордости…»

Потом все молчали. Первым, кто нарушил тишину, был Вальтер Арнольд. Он спросил:

– А как же теперь наш фильм?

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

В мемуарах Эрни Уолтона катастрофа на автостраде, жертвой которой пали четырнадцать человек – как-никак четырнадцать его бывших сотрудников, – вдохновила автора отнюдь не на изъявление скорби или хотя бы сожаления. В его описании эпизод представлен вот каким образом: автобус с актерами попадает под налет и только чудом избегает прямого попадания бомбы, а сам Вальтер Арнольд героически пытается спасти из огня своих погибающих товарищей [40]. Тот факт, что эта версия полностью противоречит воспоминаниям Тицианы Адам и дневниковой записи Вернера Вагенкнехта, полагаю, делает дальнейшие комментарии излишними.

Письмо

Мюнхберг, 14 марта 1987 года

Уважаемый господин Саундерс!

Ваш запрос, адресованный в магистрат города Мюнхберга, был перенаправлен мне с просьбой предоставить Вам необходимые сведения, буде таковые имеются. С тех пор как я вот уже больше двадцати лет назад, по случаю шестисотой годовщины присвоения Мюнхбергу городского статута, издал небольшую хронику моего родного города, я числюсь здесь кем-то вроде местного летописца – совершенно незаслуженная честь для бывшего директора школы, давно уже вышедшего на пенсию. Впрочем, как говорится, по болоту и кулик. Ведь в ходе столетий история Мюнхберга, кроме пожаров, никакими иными особо знаменательными вехами и не отмечена.

Касательно Вашего запроса я с сожалением вынужден сообщить, что ни в городском архиве, ни в еженедельных отчетах добровольной пожарной дружины, которую в подобных случаях, конечно же, первым делом поднимали по тревоге, никаких указаний на описанный Вами прискорбный эпизод не нашлось. Иными словами, документального подтверждения данным событиям не обнаружено, что, однако, вовсе не означает, будто они не имели места. Боюсь, в свете впечатляюще тягостных подробностей, упоминаемых в Вашем письме, слова мои покажутся Вам кощунственными, однако в завершающей стадии Второй мировой войны неприятельские воздушные налеты стали явлением настолько обыденным, что фиксировать каждый из них по отдельности, видимо, не считали нужным. Вполне понятное свойство человеческого сознания – в тяжелые времена, несмотря ни на что, стараться поддерживать в себе иллюзию нормальной жизни, попросту не замечая самых ужасных вещей, – должно быть, сыграло свою роль и в данном случае.

(В этой связи Вам, быть может, небезынтересно будет узнать, что Мюнхберг уже в ночь с 16 на 17 августа 1940 года первым из городов Баварии стал целью вражеского нападения с воздуха.)

Не ограничившись только архивными разысканиями, я перенаправил Ваш запрос своим коллегам из соседних поселений – Хельмбрехт, Вюстензельбиц, Штамбах и Целль-им-Фихтельгебирге. Так вот, бывший учитель словесности, начинавший свой педагогический путь в Штаммбахе, в тамошней средней школе, припомнил, что действительно ходили слухи о двух разбомбленных военных грузовиках как раз на том участке имперской автострады, правда, без всякой связи со студией УФА или какими-то киносъемками. На тот случай, если Вы захотите списаться с ним непосредственно, вот его адрес: 9546, Бад Бернек, Вассеркноден, 32, Манфреду Хофвирту.

Сожалею, что не сумел посодействовать Вам более существенными сведениями, но все же надеюсь, что хоть какой-то малостью смог оказаться полезным. Само же по себе отсутствие документальных подтверждений, разумеется, отнюдь не является доказательством ex negativo [41].

Желаю Вам больших успехов с вашей диссертацией.

С уважением,

д-р Ханс-Вальтер Фляйшхауэр

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Согласно действовавшему в то время «Положению об обязательной трудовой деятельности» выжившие после воздушного налета члены съемочной группы по идее обязаны были кратчайшим путем и в кратчайшие сроки вернуться на свои рабочие места, то есть в данном конкретном случае – в Берлин. Сегодня не представляется возможным установить, кто именно, невзирая на гибель всего технического персонала и потерю оборудования, тем не менее принял тогда решение продолжить передвижение в Кастелау, к намеченному месту съемок. Ввиду их несомненно маргинального положения в составе группы ни Тициана Адам, ни Вернер Вагенкнехт, оставившие наиболее подробные свидетельства о событиях тех дней, участвовать в принятии столь ответственного решения не могли. Версия Эрни Уолтона, который изображает этот шаг как акцию осознанного сопротивления нацизму [42], представляется столь же мало правдоподобной, как и большинство прочих его сообщений относительно событий этого периода. Остается лишь предположить, что решение взял на себя Себастиан Кляйнпетер как главное ответственное лицо, руководитель проекта и директор картины, разумеется предварительно посовещавшись с режиссером Райнхольдом Сервациусом.

С достоверностью установлено, что уцелевший осколок съемочной команды двинулся дальше на юг, первую остановку сделав в Мюнхене. Там, а точнее говоря, в пригороде Гайзельгаштайг, находились дирекция и павильоны киностудии «Бавария», лишь формально независимого акционерного общества, на самом деле относившегося к тому же, что и УФА, государственно-монополистическому концерну. На основании этой соподчиненности, к тому же, надо думать, не без ссылок на особую важность, каковая придается данному проекту в Министерстве пропаганды, берлинской группе удалось «выбить» из фондов «сестринского» филиала какой-то минимум необходимого технического оборудования. Ни мои интервью с Тицианой Адам, ни дневниковые записи Вернера Вагенкнехта не содержат ни малейших указаний на какие-либо деловые переговоры по этому поводу, да и нет оснований предполагать, что кто-то из них хоть как-то мог быть к таковым переговорам причастен.

Еще труднее, чем замена утраченного оборудования, оказалась задача пополнения кадрового состава. Обусловленная трудностями военного времени нехватка рабочей силы, судя по всему, была настолько ощутима, что для «Песни свободы» удалось выделить лишь одного кинооператора (Матиас Хаук). Перу Вернера Вагенкнехта принадлежит своеобразный «отчет» о попытках Хаука найти для съемок звукооператора, однако в данном случае перед нами, скорее всего, изрядно беллетризованная интерпретация событий, о которых автор знал лишь понаслышке [43].

Вернер Вагенкнехт. Имеющий уши да не услышит

Разрушения на улицах Мюнхена содержатся в образцовом порядке. Щебень и обломки разбомбленных зданий тщательнейшим образом убраны на обочины. Шествуя между этих аккуратных груд, чинные горожане пытаются изобразить мирные будни. По наспех проложенным узкоколейкам грохочут шахтерские вагонетки с кое-как сколоченными скамьями. Окон, понятное дело, нет. Вместо потолка открытое небо, но на холод никто не жалуется. Мюнхенцы с такой любовью говорят об этих своих «горняцких трамвайчиках», словно это сугубо дополнительный вид транспорта, который они исключительно удовольствия и забавы ради предпочитают всем остальным средствам передвижения.

Мате Хаук ехал к Францу Райтшталлеру. Это было единственное имя, которое пришло ему на ум. А что, хороший звукооператор, надежный, они несколько раз вместе работали. Забрали на фронт, потом, после ранения, демобилизовали. Какое это было ранение, Хаук не знал, однако в госпитале Райтшталлер вроде бы пролежал недолго. Так что если он трудоспособен, пусть даже ограниченно, это, возможно, какое-никакое решение. Конечно, придется как-то выкручиваться и многое придумывать на ходу, но вовсе без звука – это уж совсем не работа, так не пойдет. А надо, чтобы пошло, кровь из носу надо. С тех пор как Мате прослышал, что есть шанс поработать вдали от бомбежек и сирен, он ни о чем больше думать не в состоянии.

Райтшталлера не разбомбили. Смотри-ка, целая цепочка домов, и без единой развалины. Вот тебе номер шестнадцать, вот четырнадцать, а вот и двенадцать. Калека на костылях с трудом одолевал три ступеньки, спускаясь от двери своего подъезда. По счастью, вроде не Райтшталлер. Этому лет тридцать, ампутация обеих голеней. До чего же быстро, подумал Хаук, люди новые навыки осваивают. Сейчас все уже навострились тип ампутации с первого взгляда определять. Просто по тому, как калека на костылях передвигается.

На каждой лестничной площадке, строго по предписанию, ведро с песком – зажигалки тушить. «Всего одним ведром с песком спасешь и родину, и дом».

Из квартиры Райтшталлера грохотала музыка, какой-то марш, да так громко, что Хаук не расслышал, зазвонил ли звонок. Он нажал на кнопку еще раз и еще, потом постучал – все без толку. Тем временем из-за двери грянул новый марш, совсем бравурный, с барабанным громом и заливистым, взахлеб, ликованием труб. Там, по радио, все еще сплошные победы без передышки.

Так он и стоял в нерешительности, но тут открылась вдруг дверь соседней квартиры и выглянула молодая женщина с горестным лицом. Может, она кем-то приходится тому калеке, которого он перед домом встретил.

– Да вы просто заходите! – прокричала она. Нормальный голос сквозь такой грохот вообще не расслышать. – У него всегда открыто!

Музыка гремела из гостиной. Народный приемник врублен на полную мощность, обычно так включали, только когда вождь с речью выступал. Райтшталлер сидел в кресле у окна и смотрел на улицу. Когда Хаук вошел, он даже не шелохнулся. И даже когда гость радио выключил – внезапная тишина обрушилась, как удар, – он лишь немного погодя голову повернул.

– Узнаешь хоть меня? – спросил Хаук.

– Да, – ответил Райтшталлер. Громко очень ответил, как будто все еще музыку перекрикивает. – Да-да.

– Я Мате Хаук, с «Баварии». «Двадцать четыре часа», помнишь? Да помнишь, конечно, мы тогда в первый раз вместе работали.

– Да-да, – отозвался Райтшталлер.

– А сейчас вот возможность выпала… Ты вообще как, трудоспособный?

– Да-да, – ответил Райтшталлер. А потом, все еще этим своим натужным, громким голосом: – А вы кто будете?

– Хаук. Мате Хаук. С «Баварии». Мы несколько раз…

Райтшталлер потряс головой и вскинул руку – точь-в-точь полицейский, останавливающий движение на перекрестке. Потом взял с подоконника школьную тетрадку, раскрыл и протянул Хауку. Листок в клеточку, много записей разным почерком. «Сегодня хлеба не было», «Сода кончилась». Райтшталлер уже протягивал ему карандаш.

– Я слышу плоховато, – Проорал он.

Точнехонько под словами «Воздушная тревога» Хаук написал свое имя.

– Ну конечно, – сказал Райтшталлер. – У тебя с коленом беда. Счастливчик. А меня вот забрили и на фронт.

«А теперь-то что с тобой?» – написал Хаук в тетрадку.

– Да ничего особенного. Прямое попадание в склад боеприпасов, вот и все дела. У меня вообще ни царапины. Вот только барабанные перепонки… – Райтшталлер вырвал из тетрадки страницу, порвал на мелкие клочки и бросил на пол. – Сказали, я теперь негоден, потому как команд не слышу. Мне теперь только немые фильмы снимать.

«Лучше-то будет?» – написал Хаук.

– Ясное дело, – проорал Райтшталлер прямо ему в лицо. – Когда помру.

Видимо, Хаук все-таки вздрогнул, потому что звукооператор тут же извинился. – Прости. Громкость регулировать не могу.

«А работать?» – написал Хаук.

Райтшталлер смеялся долго, он чуть не задохнулся от смеха.

– Ну, товарищ соплеменник, ты и шутник, – пропыхтел он наконец, еле отдышавшись. – Ты и правда шутник, фольксгеноссе [44].

Интервью с Тицианой Адам

(5 сентября 1986)

Не смотри на меня. Я сегодня пока что без лица… Мне же для этого перед зеркалом… А иной раз… Когда вечером много выпью, я наутро…

Сегодня у меня только арестантский рацион. Вода и сигареты. От хлеба отказываюсь. Причем добровольно.

Ну. Так что ты хотел узнать?

Мюнхен. Тут мне особо сказать нечего. Мы там только все время ждали. Я, правда, от радости себя не помнила. Сам подумай, когда на твоих глазах всех твоих сотрудников… а ты жив… Как такое сразу переваришь? Я и сейчас еще не вполне, не до конца… Я вот думаю иногда: морщины… Каждый год их все труднее замазывать. Столько замазки на свете нет. Такие морщины – это ведь, по сути, уже шрамы. А все от воспоминаний.

В Грюнвальде. Район шик-блеск, сплошные виллы, участки огромные. Войны как будто вообще… Все живые изгороди фигурно подстрижены, все служанки в чепчиках. Маар, понятное дело, тут же начала ныть. Как так, почему нас в обычный пансион… А не в приличный отель. Словом, как давай вонь распускать, но и скорбеть тоже не забывала. Что-что, а уж переключаться она умела, хочешь так, хочешь этак, в зависимости от того, с кем она как раз… Ах да, и еще обязательно хотела, чтобы поминальное собрание устроили. А она бы на нем выступила. За наших геройски павших сотрудников.

Хотя… Пасть можно на поле битвы, в бою… А они-то всего-навсего в фургоне… Только из-за того, что фургон этот бог весть чем размалевали.

Дня три, а может, четыре. Сперва всё ждали чего-то, ждали без конца, а потом Кляйнпетер вдруг как на пожар. Я, помню, только-только голову помыла, так мне даже волосы просушить не дали – некогда… Пришлось из пансиона полотенце стибрить и так, с тюрбаном на голове, ехать… Смех, да и только. Полотенце все еще где-то. Да, я не какая-нибудь мотовка, чтобы вещи выбрасывать. Автобус был все тот же, наш «боргвард». Сегодня таких уже не делают. А ехали мы ужасно. Просто ужасно. В мастерских на студии, ну, в «Баварии» этой, они нам крепеж для прицепа приварили, и мы прицеп за собой тащили, крытый, со всем техническим оборудованием, которое Кляйнпетер… Даже не представляю, как он все это выколотил… Да и в автобусе тоже все битком, ни одного места свободного, всюду прожектора и вся эта дребедень. Прожектора нам потом и не понадобились вовсе, потому что в Кастелау с электричеством…

Ну хорошо, хорошо. Словом, автобус битком. И еще прицеп. Для старой колымаги груз вообще неподъемный. На любом пригорке захлебывается, глохнет и назад норовит… Да и водить его никто из нас толком не умел. А Кляйнпетер в Мюнхене объявил, что если кто обратно в Берлин хочет, то пожалуйста, и наш водитель… Ответственность за семью, так и сказал. Самому-то уже семьдесят почти. Русские его потом сразу расстреляли, только за то, что у него фуражка…

Уже рассказывала?.. А я и не помню. Мог бы, между прочим, спокойно и второй раз послушать. Теперь вот ты меня сбил. О чем, бишь, я?..

Да, водитель. Так вот, наш новый звукооператор вызвался вроде как за водителя… Странный такой, все время кричал почему-то… Голос уж больно громкий. А спросишь что-нибудь, ничего путного не ответит. Я только потом, совсем не сразу, раскумекала, что он глухой. Это ж придумать надо: глухой звукооператор! И вообще сильно с приветом. Когда потом Рождество праздновали, он на полном серьезе нас уверял…

Хорошо, хорошо. По порядку, помню.

Райтшталлер была его фамилия, и автобус он раньше точно никогда не… Когда скорость переключал, казалось, весь мотор к чертям полетит. И глох у него этот мотор то и дело. Всю душу из нас вытряс, все потроха вывернул. И ехать-то было не особо далеко, но мы тащились… День, ночь и потом еще день. Полтора суток. И ни тебе отеля, ни пансиона, вообще ничего, чтобы хоть голову приклонить. На сиденьях тоже не особенно развалишься, и ноги не протянешь, потому что кругом все оборудованием завалено… На бензоколонке какой-то однажды почти три часа проторчали, потому что они нам бензина не давали, хоть ты тресни. Плевать они хотели на все бумаги, штемпеля и подписи, которыми бедняга Кляйнпетер перед ними тряс. Даже не знаю, как он их в конце концов уломал. Наверно, просто деньгами. Это всегда самый безотказный способ.

Настроение в автобусе – сам понимаешь какое. Духота, хоть топор вешай, нет, правда. Накурено. Все же дымили, как я не знаю кто. В Берлине-то сигареты попробуй достань, но Кляйнпетер каким-то образом раздобыл… Вернер, тот и вовсе изо рта не выпускал, дымил одну за одной. Он вообще куряка был страшный, я тебе еще не говорила?

Поучения свои дурацкие можешь оставить при себе. Дай-ка мне лучше огня.

[Пауза.]

Мы уже почти неделю как из Берлина уехали, и все, понятное дело, порядочно скисли. И только один Августин все время в отличном настроении был, его прямо удавить хотелось. Там, на пади этой злосчастной, он выл, как пес на цепи, а теперь… Весельчак, хоть куда. Одну из его дурацких шуточек я до сих пор… Когда Мария Маар снова ныть начала, мол, такая долгая дорога, это просто невыносимо, так и отчеканивала – «не-вы-но-си-мо» – у меня этот ее голос до сих пор в ушах стоит, – так Августин и в самом деле ей сказал: «Дети израилевы сорок лет по пустыне скитались». По одной этой шуточке можно понять, до чего все мы тогда от Берлина отдалились, во всех смыслах. Про детей израилевых так вот, запросто, сказануть – за такое в ту пору можно было схлопотать, как говорится, по всей строгости.

А однажды нам всем пришлось… Там ведь наверху все еще снег лежал, колеса буксовали… И вот всем нам, поголовно, приказано было вылезать и толкать. Долгий крутой подъем, «тягун», да еще с поворотами. Мои туфли после этого… Дорогущие, между прочим. Крокодиловая кожа, тогда такое еще носили, а у меня и сумочка к ним была. Развалились напрочь. Я еще Кляйнпетеру заявление писать хотела, чтобы УФА мне ущерб возместила, другие туфли… Но потом это уже не важно стало [45].

Потом как-то сразу вообще дома кончились. Одни пейзажи пошли. И Шрамм, единственный, не переставал этим восторгаться. А по мне, когда кругом только деревья в снегу, какая тут романтика? Это просто… Холодрыга просто. Ну и горы еще эти… Горы как горы. Толку от них, как… Я вообще не большой любитель природы.

Так вот, когда мы уже почти доехали, по крайней мере, по карте… Но тут вдруг шлагбаум поперек дороги и охрана, все в форме СС, с автоматами. Запретная зона, резиденция Вождя. Оказывается, мы к самому Оберзальцбергу [46] подкатили, надеюсь, тебе не надо объяснять, что это за место?

Нет, честное слово, вы, американцы, – самые невежественные люди на свете. Там у Гитлера его Бергхоф был. Адольф Гитлер. Это имя тебе хотя бы знакомо?

Пришлось нам опять пилить в объезд, сперва вниз в долину, потом на следующую гору… Но в конце концов все-таки кое-как до Кастелау добрались.

Распечатка из Википедии

Кастелау (Берхтесгаден)

Место зимнего спортивного отдыха, с 1 января 1972 года входит в состав земельного округа Маркт Берхтесгаден в Верхней Баварии.

История [Править]

Предположительно с конца ХIV века Кастелау упоминается как 3-я управа (местное обозначение – гнотшафт) округа Ау, который с 1812 года становится Общиной Ау. В целях охраны горного перевала Ау со стороны Австрии и Италии здесь в ХV столетии был возведен крепостной замок, родовое имение ныне вымершего рода баронов Цур Линден. В годы Тридцатилетней войны замок был разрушен и впоследствии не восстанавливался. До 31 декабря 1971 года Кастелау входил в состав общины Ау, которая в ходе проведенной в Баварии административно-территориальной реформы с 1 января 1972 года утратила самостоятельный статус. С этого времени Кастелау является частью земельного округа Маркт Берхтесгаден. Долгое время единственной точкой, связующей Кастелау с сетью общественного транспорта, оставалась станция Унтерау местной железнодорожной ветки Берхтесгаден – Зальцбург, откуда до Кастелау следовало добираться пешком, преодолевая солидный подъем в гору. Лишь в 1929 году в эту отдаленную горную деревушку из Берхтесгадена начал ходить рейсовый почтовый автобус, что обеспечило (весьма скромный поначалу) приток туризма. На сегодняшний день спортивно-туристическая отрасль является главным источником доходов местной общины. Кастелау известно также как место кончины писателя Вернера Вагенкнехта (1898–1945).

Архитектурные достопримечательности [Править]

От исторического крепостного замка Линденбург (именуемого также Линденкастель), расположенного на скалистом возвышении над деревней, местами сохранились остатки крепостных стен и руины сторожевой башни. Оттуда открывается весьма живописный вид на долину и окружающие горы. Старейшее, хотя и сильно видоизмененное многочисленными при- и перестройками сооружение в деревне – мельница Ридграбенмюле, построенная в 1452 году.

В поместье Линденлеен (в настоящее время там расположена ратуша) представляет интерес деревянная пристройка конюшен, сохранившаяся в оригинальном состоянии с конца ХVII века.

Постоялый двор «Вацманн» [47], построенный в первой половине ХIХ столетия на месте бывшей управы, являет собой оштукатуренное здание в стиле бидермайер с четырехскатной крышей. Росписи фасада частично представляют собой копии с фресок Франца Серафа Цвинка [48].

Интервью с Тицианой Адам

(2 сентября 1986 / Продолжение)

Это оказалась такая дыра, ты даже представить себе… Конец света. Скажи мне тогда, что я там больше десяти лет…

По порядку. Ну конечно же.

Как будто время вообще остановилось. Но без всяких там красот, не как в фильмах, живописно этак, а просто-напросто: старье неописуемое. Дома почти сплошь деревянные. Да тут не то что зажигательная бомбы… Спички одной хватило бы. Я тоже, видит бог, не в хоромах выросла, но Тройхтлинген – это, по крайней мере, какой-никакой город. А Кастелау… Холод и грязь. Перво-наперво холод. Сейчас, когда вспоминаю, вообще кажется, будто я там все время только мерзла и больше ничего.

Самое первое, что мы там увидели, знаешь, что было? Малюсенькая деревянная будочка, скворечник этакий, а на двери сердечко выпилено. Ну да, нужник. «Жизнь опять в сарказм впадает», – буркнул Вернер. И как раз, когда мы мимо проезжали, из уборной этой баба выходит, закутанная с головы до пят. Да так и застыла, разинув рот. И то правда, не каждый день такое увидишь – прямо по деревне разукрашенный розовый автобус катит. «Бравур & Мажор». Может, она даже и фильм смотрела. Хотя до ближайшего кино там…

Мы, конечно, все время головами крутили, где же замок, в котором нам… Да только не было никакого замка. Этот Линденбург – от него одни развалины остались. Но мы-то тогда этого еще не знали. И магазинов тоже никаких. Да какой там туризм, какие приезжие! Молоко у крестьянина еще можно купить, а все остальное… Если с лета сам не заготовил, считай, что… Слава богу, хоть пекарня с хлебной лавкой, у Хольцмайерши, чей сын потом…

Ну да, да, помню.

Словом, затормозили у «Вацманна». Да не гора, дурачок… Трактир, постоялый двор. Над входом навес, а сверху по карнизу название. Деревянными буквами. Как ваш Голливуд, только буквы, конечно, гораздо мельче. «АЦМАНН» – так и написано, вроде как «Обжоркин» получается [49]. Потому как «В» повалилось давно, а починить никому и в голову…

Дорожка к крыльцу не расчищена, только тропка по сугробам протоптана. А я все еще в своих туфлях. Крокодиловая кожа, говорят, вообще-то прочная, но по этой слякоти, да еще со льдом… У них, у крокодилов-то, там же солнце всегда… А до чемодана своего мне было не добраться, на него кто-то ящик взгромоздил с оборудованием…

Была бы умнее – осталась бы просто в автобусе сидеть, потому как дверь в трактир все равно на запоре была. Только картонка за стеклом, на ней от руки объявление: «Временно закрыто». Вот такая она оказалась – наша гостиница.

Люди вообще недоумки, ты не знал? Ни один не мог поверить, что дверь и в самом деле заперта. Пока сам ручку не подергает. Как будто все остальные… Притом что звонок звонил. Не электрический, а допотопный такой, на шнурке, а внутри колокольчик. Сколько мне известно, он и сейчас там такой же. Приезжим, которые из города, кажется, что это ужасно романтично. Словом, за шнурок дергали, звонок внутри звонил, было слышно, да только никто к нам не вышел.

Этот «Вацманн» – он на площади стоит, прямо напротив церкви. Чуть сбоку еще ратуша. Одно название, что ратуша, не подумай, будто хоромы какие-то. Обычный старый крестьянский дом, а к нему еще сарай пристроен, тот и вовсе от старости трухлявый. Ну и знамя со свастикой, чуть ли не больше, чем вся эта хибара.

Наш Кляйнпетер тогда снова в автобус залез и давай на сигнал жать. Снова и снова. Сигнал не сказать, чтобы слишком громкий. Три аккорда всего. [Напевает.] «Несмотря на все накладки, едем к счастью без оглядки…»

В общем, через какое-то время из ратуши вышел мужичок. Потом-то я совсем по-другому к нему… А тогда первым делом подумала: фигляр какой-то. Форменный китель, ортсгруппенляйтер, по-тогдашнему вроде как партийный начальник, а ниже пояса кожаные баварские штаны. Сам маленький, толстенький, щечки отвисли. Но сказать, чтобы приятный… Вот уж нет. Лицо злобное, свирепое даже.

Именно что свирепое. Одно слово – бульдог.

И вот, значит, он через всю площадь к нам топает, по-деловому так, но не сказать чтобы… Ради нас он торопиться не собирался. Он и всегда так ходил.

Кляйнпетер ему руку протянул, но тот ее вроде как не заметил даже. Ладонь вверх как вскинет. «У нас, в Кастелау, – тявкнул, – в таких случаях принято говорить „Хайль Гитлер!“»

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988) [50]

Вопрос № 1

Конечно, отец был нацистом. Он и сам никогда этого и не отрицал.

Он был за порядок, так его воспитали, и такое тогда время было. Не стоит забывать: он ведь и Первую мировую войну пережил, и всю последующую сумятицу – инфляцию и великую депрессию, кризис этот экономический. И ему, конечно, нравилось, что снова введены твердые правила. Но я должен признать: ему и командовать нравилось. В такой маленькой деревушке, как наша, всегда есть вроде как видные семьи, ну и не особо видные, так вот, Хекенбихлеры никогда в видных не ходили. И отцу, ясное дело, одно удовольствие было сознавать, что теперь его слово в общине самое главное.

Как его сын я достаточно часто на себе мог почувствовать, что человек он строгий, иной раз, быть может, даже не в меру строгий, к тому же и справедливый не всегда. В деревне многие люди его боялись.

Но это не значит, что всякий нацист – сразу преступник. Отец никогда ни в СС, ни в чем-то подобном не состоял, а преследований евреев в Кастелау, где отродясь евреев не водилось, и не было никогда. Отец был, можно сказать, функционер, он принимал и отдавал приказы, твердо веря, что служит правому дело, коли в этом деле все заодно.

А в том, что про него после смерти болтали, много вранья. Я-то твердо убежден, что умер он от горя, но горевал совсем не из-за того, что война проиграна. Тут другое: не мог он смириться, что ему суждено снова Хекенбихлером стать, человеком как все, обычным, самым заурядным Хекенбихлером.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Ноябрь/декабрь 1944)

Ужасно хочется лечь, но простыни задубелые, вообще ледяные. В номере стужа. Запретил себе через каждые пять минут бегать к батарее, проверять, не подает ли та хоть какие-то признаки жизни, но сдерживаюсь с трудом. Просто когда убеждаешься, что батарея по-прежнему ледяная, только сильнее мерзнешь. По большей части всё ведь так и так от головы идет. Пытаюсь обогреваться надеждой. Хозяйка (не забыть бы ее описать) твердо обещала, что к вечеру отопление запустит, «если не заржавело совсем, ведь сколько уже не работало».

Спальное ложе темного дерева, с высокой спинкой в изголовье. Края боковин слегка выступают над матрасом. В это сооружение не спать ложишься, а укладываешь себя, как в ящик, если не что похуже. (Кстати, приподнять матрас оказалось делом совсем не простым. Будет хороший тайник для этой тетрадки.) Еще имеются стул и небольшой столик, для пишущей машинки слишком низкий. Может, удастся поменять. Хлипкий расшатанный шкаф, от которого отваливается фанеровка. Так и вижу добротные крестьянские шкафы, которые стояли здесь во всех номерах, пока не приехал какой-нибудь пройдоха-антиквар и не выменял их на эту вот фабричную дрянь. На стене акварель: «Горная вершина, увенчанная крестом».

На ночном столике – для любителей символики кадр просто загляденье – цинковая фляга, грелка для постели, наполненная, надо полагать, предыдущим постояльцем. То есть одному богу известно когда. Вода в грелке замерзла, фляга лопнула по шву, в узкую щелку видна мутно поблескивающая ледышка. Лучше сразу, не дожидаясь наводнения на ночном столике, отнести флягу в ванную.

Ванная – вот уж неслыханная роскошь – и в самом деле имеется, правда, одна-единственная. Одна общая ванная комната на весь этаж. Пока что без воды. «До вечера…» – сказала хозяйка. Заранее воображаю себе петушиные бои за право пользования ванной. А еще живописней – куриные. Так и слышу воинственное кудахтанье Марии Маар.

Хекенбихлер, здешний партийный начальник, поначалу отнесся к нам, киношникам, с таким презрением, будто мы цыгане и выпрашиваем милостыню. Цыгане из племени УФА. Сам он, заявил он нам с гордостью, в жизни в кино не бывал и не собирается, даже если упрашивать будут. В наше героическое время подобным фривольным забавам не место.

Не человек, а ходячая карикатура. Одна из многих карикатур, которые теперь правят страной.

Но Кляйнпетер предъявил ему бумагу, которую нам в министерстве выправили. «Всем государственным и партийным учреждениям… оказывать всемерное содействие». Тут уж Хекенбихлер совсем по-другому запел, его будто подменили. Будто внутри себя по стойке «смирно» вытянулся. (Можно так сказать?) Правда, старался виду не подавать. Даже демонстративно с ноги на ногу переминаться стал, вроде как вальяжность изобразить, но только еще очевиднее показал, что струхнул изрядно.

Немедленно приказал жене подать нам в так называемой ратуше – скорее просто в крестьянской горнице – горячего чаю с местным бальзамом на травах. Деревянные панели, резьба, кафельная печь и большой портрет Гитлера. Партиец тем временем сына опрометью послал за хозяйкой трактира.

Та прибежала, запыхавшись, – и оказалась совсем не такой, какой я, допустим, в сценарии изобразил бы хозяйку баварского трактира. Не крепкая, не хваткая – здесь, в горах, у них это, кажется, называется «ядреная», – нет, это была поблекшая, увядшая красавица лет сорока – сорока пяти. Прежде она, должно быть, пленяла девической нежностью, а сейчас это была просто исхудалая измученная женщина. Темные круги под глазами. То ли от недосыпа, то ли от забот. Госпожа Мельхиор, так ее зовут. Когда подаешь ей руку, прячет глаза. Словно провинилась в чем-то.

Хекенбихлер помыкает ею, как подчиненной. Сразу наорал: «Постоялый двор открыть немедленно!» А она безропотно стерпела. Хотя вовсе не рада такому приказу, сразу было видно. Но ни словом не возразила. Только голову в плечи втянула, будто колотушек ждет. Этот Хекенбихлер, похоже, здесь, в Кастелау, большая шишка, наверно, не только партийный босс, но еще и староста, а может, вдобавок еще и почетный председатель всех ферейнов. У такого любое распоряжение должно быть исполнено, причем опрометью.

Короче, постоялый двор для нас отперли и по номерам расселили, всех в одном крыле на верхнем этаже. «Там лучше всего будет, – робко прошелестела госпожа Мельхиор, – тепло сверху пойдет, так что когда отопление заработает…» Она часто не договаривает фразу, как будто уже к середине предложения боится его закончить. Интересный персонаж.

«И кухню сегодня же привести в порядок!» – рявкнул Хекенбихлер. (Он то и дело прибегает к повелительному наклонению в неопределенной форме. Надо взять на заметку, пригодится для диалогов с участием похожих действующих лиц.) Стопку продовольственных карточек, которую совал ей Кляйнпетер, госпожа Мельхиор брать отказалась. «Лучше будете каждый день мне давать по тому, сколько скушаете. А то еще подумают, будто я…»

Словом, с размещением вопрос решен. И даже для нашего «боргварда» с прицепом тоже пристанище нашлось, в сарае при ратуше. «Могу вам часового поставить, если желаете, – предложил Хекенбихлер. – Только это без надобности будет. В моей управе не крадут». В его управе. Он ведь без шуток так и думает.

Батарея вроде бы чуточку потеплела уже. Или мне только чудится?

Окно смотрит на деревенскую площадь. «На лучшую сторону», как выразилась госпожа Мельхиор. Отсюда видно церковь и даже можно разглядеть речение над входом: «Solus deus adjuvabit» [51]. Будем надеяться, этот Господь понимает латынь. Рядом небольшой погост, на каждом надгробии снежная шапка взбитых сливок. Почти на всех камнях наверняка одни и те же фамилии, сплошные Хекенбихлеры и Мельхиоры. Скончались кто от старческой немощи, кто еще в младенчестве. По всему чувствуется: здесь, в Кастелау, принято умирать естественной смертью, в тех же стенах, где родился.

В меркнущем свете дня следы ног и шин на снегу постепенно расплываются в сумеречной дымке. Снег на площади как будто только что выпал.

Неужели и вправду дотянули до вечера? Смотри-ка, и в самом деле: батарея вроде уже не такая ледяная. Кажется, живем.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

По приезде горстки столичных «киношников» в Кастелау положение их выглядело следующим образом.

Официально они прибыли в баварские Альпы, дабы продолжить съемки фильма «Песнь свободы», то есть с целью осуществления вполне реального проекта, принятого к производству по заказу государственного предприятия, имеющего ранг важного военно-стратегического объекта. «Песнь свободы» благополучно миновала все этапы строго обязательного в таких случаях утверждения отделом кино при Министерстве пропаганды рейха и фигурировала как в годовом, так и в поквартальных производственных планах студии УФА.

Правда, однако, заключалась в том, что реальное продолжение съемок данного фильма в Кастелау вообще не представлялось возможным по целому ряду сугубо практических причин. Осуществить столь масштабный проект силами одного оператора и одного звукооператора просто исключено. Недаром техническая бригада, первоначально выехавшая на съемки из Берлина, состояла из четырнадцати человек, а ведь уже и это был абсолютный минимум.

Кроме того, сам населенный пункт Кастелау, выбранный местом съемок, таковому назначению никоим образом не мог соответствовать. Основное действие «Песни свободы» происходит в замке великого герцога, однако от древнего замка (в старину такие назывались «кастель»), которому Кастелау и обязано своим наименованием, остались одни развалины.

Ко всему этому добавилось еще одно непредвиденное затруднение: действие фильма должно было разыгрываться в эпоху освободительных войн против Наполеона и предполагало наличие широкого разнообразия исторических костюмов. Однако весь тщательно подобранный, а частично и специально пошитый для данного фильма гардероб оказался утрачен в результате атаки с воздуха и причиненного ею пожара на участке имперской автострады. Таким образом, с учетом всех этих неблагоприятных обстоятельств, съемочной группе по идее следовало бы просто вернуться на свои рабочие места в студии УФА.

Такой шаг, однако, в корне противоречил негласной, потаенной задумке этой с таким трудом организованной экспедиции, а именно – обеспечить всем участникам уважительный предлог для бегства из Берлина, где с каждым днем все явственней ощущалась угроза приближающихся боевых действий. Проще говоря, живейший интерес всех членов съемочной группы состоял как раз в том, чтобы всеми правдами и неправдами возвращение в Берлин оттянуть, насколько это возможно.

Они не могли не осознавать, что подобным поведением навлекают на себя немалую опасность. Всякая попытка уклонения от работы на предприятии военно-стратегического назначения считалась тяжким государственным преступлением, и человека, заподозренного в таком деянии, всякое учреждение вправе и даже обязано было задержать и передать гестапо. Общеизвестно, что как раз в последние месяцы войны суды в подобных случаях склонялись к максимально суровой трактовке соответствующих законов и за «подрыв боевого духа» и «саботаж» выносили поистине драконовские приговоры вплоть до смертной казни.

Риск угодить за решетку по такому обвинению вследствие чьего-либо доноса был весьма велик. Власти принимали подобные «сигналы» с большой охотой и вознаграждали их авторов не только официальными благодарностями, но и материальными поощрениями, главным образом в форме дополнительных карточек на дефицитные товары.

Иными словами: в глазах местного населения пребывание столичных гостей в Кастелау оставалось оправданным лишь до тех пор, пока группа действительно проводила киносъемки либо – поскольку по вышеперечисленным причинам снимать фильм было невозможно – по крайней мере, создавала иллюзию таковых, уповая на то, что жители деревни, не сведущие в тонкостях кинопроизводства, не распознают истинный характер их деятельности, поняв, что все это, мягко говоря, «липа».

Кроме того, фильм всенепременно должен был называться «Песнь свободы» и никак иначе. Даже здесь, в Кастелау, в любую секунду мог сыскаться не в меру любознательный охотник запросить Берлин о проводимых в деревне съемках. Случись подобное, он получил бы подтверждение: работа над фильмом с таким названием действительно ведется.

На практике это означало, что под старым названием надо было придумать совсем другой фильм, съемки которого – хотя бы для отвода глаз – можно было бы проводить в описанных условиях и с использованием имеющихся более чем скудных технических средств. Само по себе название «Песнь свободы» оказалось, по счастью, достаточно расплывчатым, чтобы подогнать под него какую угодно историю, правда, с сохранением сколько-нибудь ощутимой патриотической «прокладки». Этот идейный, точнее, идеологический аспект был важен, ибо столь незаурядное событие, как киносъемки, несомненно, привлечет пристальное внимание жителей деревни и, конечно же, будет живо ими обсуждаться. А Кастелау в ту пору отнюдь не был местом, где кто-то отважился бы усомниться в нацистской идеологии или даже мысль о возможности такого сомнения допустить.

Чтобы обеспечить столь рискованной затее хоть малейший шанс на успех, никто в деревне не должен был узнать о содержании первоначального сценария. Следовательно, все существующие экземпляры сценария надлежало уничтожить. Очевидно, именно этим объясняется тот факт, что от первоначального варианта «Песни свободы» сохранилась – и то случайно – одна-единственная страница текста [52].

Директор картины Кляйнпетер подобное развитие событий, похоже, предвидел или, по крайней мере, не исключал. Иначе с какой бы стати он взял на себя риск ввести в состав выездной съемочной группы Вернера Вагенкнехта, литератора, несомненно весьма одаренного, но к тому времени абсолютно запрещенного?

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Ноябрь / декабрь 1944)

Сегодня я впервые имел честь лицезреть Кляйнпетера без галстука. Темно-коричневый норвежский свитер с двумя вывязанными северными оленями на груди. Спортивные брюки, тяжелые башмаки. Как будто на лыжах кататься собрался. В отличие от меня экипирован по-зимнему, и холода ему нипочем.

Когда он вошел ко мне в номер, мы галантно предложили друг другу единственный стул. В итоге от избытка вежливости оба остались стоять. Для разговора положение не слишком удобное, но куда менее странное, чем сам наш диалог. Попытаюсь воспроизвести его по возможности точно, пусть и во всей абсурдности. Иначе, пожалуй, завтра я сам себе не поверю, что он действительно имел место.

Он (к моему удивлению, официальным тоном): Мы не сможем в Кастелау снимать «Песнь свободы».

Я: Но мы еще не видели замок.

Он: Нет никакого замка.

Я: Но мы же ради этого сюда приехали.

Он: Есть только кастель, старая крепость.

Я: Тогда пусть крепость.

Он: И крепости тоже нет.

Я: То есть как?

Он: Только развалины стены. Для декораций, полагаю, этого явно недостаточно.

Может, он и не столь напыщенно изъяснялся, но за смысл ручаюсь. Дословно точно не помню. У меня память, а не диктофон.

Я (в замешательстве): Значит, снимать не будем?

Он: Отчего же… Отнюдь.

Я: Тогда не здесь?

Он: А где же еще?

Я: Но если здесь мы не можем…?

Он: И тем не менее.

Похоже, этот нелепый обмен репликами на самом деле тянулся дольше. Или мне просто показалось. По-моему, я не все повороты воспроизвел. Помню только, в какой-то момент я сказал: «Тогда, значит, это невозможно?» А он на это: «Абсолютно невозможно. Но мы никому об этом не скажем».

Вид моей растерянной физиономии явно доставлял ему удовольствие. Это будет не вполне точная метафора, но другой сейчас не подберу: Кляйнпетер буквально расцветал на глазах.

Я не понимал, к чему он клонит, и именно это радовало его все больше.

Он: Если ты не раскумекал, значит, и другие не раскумекают.

Я: Раскумекают – что?

Он: Что именно мы здесь, в Кастелау, будем снимать.

Я: Я так понял, что мы снимать не будем.

Он: Будем. Только не «Песнь свободы».

Я: Тогда что?

Он: Другой фильм. Под названием «Песнь свободы». Который ты для нас сочинишь.

Честное слово, уж на диалогах-то я собаку съел. Но такого безумного, какой мы с ним вели, мне бы в жизни не выдумать.

– «Песнь свободы» я уже сочинил, – говорю я ему.

А он мне:

– Сочинил, но не ты. А Франк Эренфельз.

Не знай я Кляйнпетера как облупленного, я бы решил, что он напился.

– Все очень просто, – продолжал он. – У нас сценария нет, так и будем снимать.

«Пьян в стельку», – подумал бы я.

Я: Ты с ума сошел.

Он: Не исключаю.

Я: Так что тогда мы снимаем?

Он: То, что ты напишешь.

Я: И что я напишу?

Он: Да что в голову взбредет. Лишь бы к названию подходило. И чтобы ролей не больше, чем на наших четверых гавриков.

Ну и дальше всё в том же духе. Разговор шел по спирали, и ему эта карусель, похоже, даже нравилась. Совсем не тот деловой Кляйнпетер, которого я столько лет знаю.

В конце концов он мне все растолковал. Будем прикидываться, что снимаем кино. А что там в итоге окажется на пленке и какого качества, вообще не имеет значения. Лишь бы съемочный процесс правдоподобно выглядел. Они эту комбинацию на пару с Сервациусом придумали, тот тоже ни за какие коврижки в Берлин возвращаться не хочет. И все уже в курсе, и все как миленькие согласны, кроме Марии Маар. С той еще переговорить надо.

Если б можно было – он бы уже завтра к съемкам приступил. Будь у него сценарий в руках, чтобы было чем размахивать. И это теперь главная моя забота.

– Ну, ты-то справишься, – сказал он мне. – Даром, что ли, ты у нас не кто-нибудь, а Франк Эренфельз.

Интервью с Тицианой Адам

(8 сентября 1986)

На сегодня мы не договаривались. Сегодня у меня генеральная уборка. Всю лавочку прибрать надо, от и до…

Нет, не сегодня. Завтра. Мы же договорились: вторник.

Еще как уверена. Я пока что не маразматичка. Только выгляжу так.

А это уж не моя забота. Значит, надо было магнитофон раньше… Это вообще курам на смех, что ты магнитофон каждый раз напрокат берешь. Купи себе свой, давно пора. Вы же, американцы, все богачи.

Нет, сегодня точно нет. Все кружки и бокалы надо… Ты хоть знаешь, сколько на это времени…? Часы! И все это я, несчастная старуха, должна сама…

Ну нет. Знаю я твои штучки. Этот номер не пройдет. Ты пять минут поработаешь, а потом тебе срочно уходить надо. А я тут вкалывай до полуночи… Даже не думай. И речи быть не может.

Что, правда?.. Берешь на себя?.. Ну, если ты действительно обещаешь, я, так и быть, могу часок на твои вопросы…

Все полки. И пол, само собой. Окна тоже надо бы. А бесплатно только смерть приходит.

Передай-ка мне пепельницу.

[Пауза.]

Ну так о чем же тебе рассказать?

Хороший вопрос. Дай-ка подумать. По-моему, все. Нет, разумеется: почти все. Марию, ну, Маар, не посвятили. Вернее, не сразу. Она же была… Нацистка до мозга костей, с самой Эмми Зоннеман в подружках и все такое. Она бы на такое не пошла.

Ты, кстати, разыскал тот выпуск «Вохеншау», где она…?

Ну, тогда ты понимаешь, о чем я. Она действительно верила, даже когда врала, все равно… Потом, конечно, мало-помалу она стала понимать что к чему, но уже… Короче, когда уже очевидно стало, что все прахом идет. Она же актриса была. Не забывай – актриса. Человек неприятный, но актриса-то хорошая, настоящая… А значит, сама себя в чем угодно убедить могла, даже в противоположном… В начале-то… Да, тут я и не сомневаюсь почти, в начале она… Действительно верила, что мы там, на каменюках этих, очередную бодягу о великой стойкости будем снимать. И что она геройски служит спасению отчизны. Ну а уж потом… Как знаешь. Всех так всех, по отдельности так по отдельности. Не так уж их и много.

Кляйнпетер и Сервациус, само собой, конечно знали. Они же вместе эту аферу и… Хотя я-то думаю, что идею скорее Сервациус… Ведь он в Берлине в последнее время только… В павильоне вообще какой-то… отсутствующий. Мысленно где-то совсем далеко. Так что это точно его идея была. Понимаешь, Кляйнпетер в смысле искусства… Он все больше по практической части… Как другой на рояле сбацает, так этот организует тебе, что хочешь. Тут он был виртуоз… Разумеется, план у них совсем не такой был, как потом в итоге вышло… По-моему, сперва они действительно намеревались тот же самый фильм снимать, как в плане значится. Ну или что-то в этом роде. А тут это несчастье по пути случилось… Прямо на шоссе…

[Пауза.]

Короче, случилось то, что случилось, и оказалось, что ни тебе оборудования, ни реквизита, вообще ничего. Вот тут они и давай переобуваться на ходу…

Хотя… Сейчас, как подумаю… Что-то тут неладно. Не мог Кляйнпетер не знать, что в Кастелау никакого замка в помине нет… Уж это ему с самого начала должно было… Там, на валунах, в дыре этой несчастной, вообще никакой фильм не снимешь. Но об этом пусть уж у тебя голова болит. Это ты ведь у нас ученый. А я что – только справочное бюро.

Ну, Вернер, понятное дело, так и так знал, само собой. Ему же надо было все заново придумывать.

Так, теперь Шрамм и Арнольд… Наверняка. Эти на что угодно согласились бы, лишь бы из Берлина… А Арнольд вдобавок… Если правда то, что о нем тогда поговаривали, тогда, значит, у него еще больше резонов было на что угодно пойти… Его вроде бы уже всерьез прихватили. Потому как в то время ежели кто вместо женского пола мужским интересовался, тот, считай, в заднице.

[Долгий смех. Кашель.]

Извини. Сама не ждала, что такая шутка получится. Тот, считай, уже в заднице. До тебя хоть дошло? [Смех.] Да не смотри так, дурачок.

А про Шрамма я от него самого знаю. Он мне сам потом рассказал. Он разговор один подслушал, вот с тех пор и прозрел, стал понимать, что в газетах одно, а на самом деле совсем другое… Что война давно уже… И что победителями лучше американцев встречать, чем русских. А коли так – из Берлина любой ценой. Этот полностью был в курсе.

Ах да, верно, еще эти двое, из Мюнхена. Ну, тут даже спрашивать не о чем. Сам посуди: оператор, который с собой глухого звукооператора тащит, лишь бы выездные съемки не сорвались, – куда уж ясней.

Нет, на самом деле все понимали, в какой пьесе играют. Под названием «Снимается кино». Все знали что к чему. Ну, кроме Маар, поначалу. Как раз из-за нее-то и приходилось по полной выкладываться. Чтобы не заметила ничего. Ну и из-за деревенских, конечно. Те-то должны были верить, что все по-настоящему и взаправду.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 2

О киносъемках в деревне нашей я хорошо помню. Мы при всякой возможности бегали на них посмотреть. Мне тогда четырнадцать было, а в Кастелау, где даже ГЮ [53] не было, мы вообще от тоски дохли. То есть я не так выразился: ГЮ у нас, конечно, была, да только ребят раз-два и обчелся, никаких тебе мероприятий, ничего, а вниз, в Унтерау, тащиться слишком далеко, особенно зимой. По-моему, эти киношники как раз потому к нам и приехали, что мы на отшибе совсем и, значит, никто их работе мешать не будет.

Они в разных местах в деревне снимали, однажды даже в парадной пиниевой гостиной, что в ратуше. Только из этого не вышло ничего, хотя ради такого дела там целых два дня нарочно кафельную печь не топили, потому как иначе, мол, от прожекторов жарища будет. А потом оказалось, что от прожекторов этих пробки сразу вылетают, и во всей деревне их нигде не включить, так что снимать им приходилось, только когда солнце. Думаю, из-за этого у них и съемки затянулись.

Нас, мальчишек, иной раз тоже привлекали – вещи там перетащить с места на место, оборудование, у них-то у самих технического персонала почти не было. (Я однажды в Мюнхене на съемках телепередачи одной был, так там гораздо больше народу этим делом занимается.)

А по большей части снимали в Линденбурге, где замок когда-то был, под открытым небом. И для звукооператора там даже специальную кабинку сколотили.

Интервью с Тицианой Адам

(8 сентября 1986 / Продолжение)

Люди все-таки чудно устроены, ты не замечал? Со временем мы как-то незаметно увлеклись и позабыли, что вся эта бодяга понарошку, только для вида. Выкладывались, что в твоем Голливуде… Чтобы потом во дворце «Глория» [54]… Сервациус, помню, как-то раз с утра пораньше полдня один и тот же крохотный эпизод без конца повторять приказывал, а там и слов-то всего ничего. Все не мог от Августина какой-то особой интонации добиться, которая тому, хоть умри, ни в какую не давалась… И это притом…

Ну, ясное дело, какие-то посторонние почти всегда глазели. Еще бы, такая невидаль для всей деревни, целый аттракцион, к тому же бесплатно. Все равно что корова о двух головах. Которая тебе еще и стихи читает. На латыни. Пара-тройка зрителей, а то и больше торчали вокруг почти всегда, особенно мальчишки. Кляйнпетер пытался строгость на себя напустить, чтобы хоть на расстоянии их держать, но куда там… Слишком деликатный для своей должности. Встанут как вкопанные и таращатся, как баран на новые ворота.

Не понимаешь, почему на новые? Да я сама не знаю, просто поговорка такая.

Какие-то люди приходили всегда, хотя о кино большинство даже представления не имели. По-моему, во всей деревне одна только женщина нашлась, которая интересовалась… Милая такая старушенция. Как-то пришла с тем самым номером «Все для женщин», где была заметка про бал. И наша с Вальтером фотография. И попросила, чтобы оба мы ей эту страницу подписали. Но остальные… Для них это просто развлечение было.

И Хекенбихлер, конечно, то и дело на съемках появлялся. Господин староста. У этого особая хитрость была – он незаметно умел подкрасться. Тихой сапой. Он вообще нам не доверял, особенно поначалу. Хотя, по-моему, он вообще никому… Всю деревню на мушке держал. Этот мог тебе доложить, кто в котором часу в нужник сходил. И был у него сегодня понос или не было. Считал, что он тут в ответе за все, и трясся за все. Как бы чего не вышло. Понимаешь, о чем я?

Да где уж тебе понять. Ты американец.

Ну а после войны этот Хекенбихлер как-то сразу сдулся. Словно шарик, из которого воздух выпустили. И вроде как головой помутился. В «Вацманн» даже зайти боялся, не то что за столик для завсегдатаев…

Ну да, да, помню.

Как уже сказала, поначалу страшновато было. Особенно потому, что мы со съемками… С показушными съемками… Все никак начать не могли. Вернер все еще у себя в номере сидел и хоть какую-то историю из пальца пытался высосать. Ведь считалось-то, что сценарий у нас уже есть… И не какой-нибудь, а одобренный самим Геббельсом, и со всеми министерскими прибамбасами. Но тут Сервациусу пришла в голову одна идея.

Вот так я, можно сказать, получила первую свою серьезную большую сцену. И я ее сыграла! Еще как сыграла! Я была на высоте, ты уж поверь. Другим и за куда меньший эпизод премии вручали. Да я…

Нет, это я завтра тебе расскажу. Или на следующей неделе. Ну, когда ты там снова свой магнитофон получишь. А сейчас за уборку пора. Ты обещал!

[Долгий смех. Кашель. Т. А. несколько раз пытается заговорить, но ее снова одолевает смех.]

Да конечно, мы на сегодня договорились. Ты был совершенно прав. Просто мне хотелось, чтобы ты… [Смех.] И, как видишь, сработало. А теперь ты уже не отвертишься. Ну, скажи все-таки: не такая я плохая актриса, а?

Можешь начинать вон оттуда, с полок над стойкой. Давай-ка все стаканы снимай…

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Ноябрь / декабрь 1944)

Тити просто кудесница. Обеспечила мне еще несколько дней отсрочки. Но и дополнительную работенку. Надо теперь для нее серьезную роль сочинять.

А продвигаюсь я со сценарием совсем не так быстро, как хотелось бы. Все еще пытаюсь сочинить хоть сколько-нибудь вразумительную фабулу. И сам же мешкаю, сам же у себя под ногами путаюсь. А все эта проклятая привычка как можно точнее подбирать слова, никак не могу от нее избавиться. Иной раз застопорюсь и по полчаса прилагательные пережевываю. Как последний идиот, словарь синонимов в Берлине забыл. А все потому, что, когда чемодан укладывал, Тити своей болтовней мне все уши прожужжала.

Но сейчас она все искупила. Прямо расцеловал бы ее. И расцелую. И уже расцеловал. Какой глагол замечательный – так бы спрягал и спрягал.

Сейчас все вкратце запишу, сценарий не ждет. Похоже, страниц восемьдесят, а то и девяносто в голове есть. Более или менее сносного текста, ежели господин партиец вдруг вздумает потребовать себе копию на прочтение. (Нам всем так и так только с машинописью придется работать. Здесь, в деревне, типографский экземпляр изготовить невозможно.) Пока что Кляйнпетер еще кое-как отговаривается, ссылаясь на секретность проекта, но вечно это продолжаться не может. Выходя из номера, я всякий раз запираю дверь на ключ, но местного Харун ар-Рашида [55] это, конечно, не остановит. Появляется повсюду как из-под земли и непрестанно печется о благе своего царства.

Кстати, и геройское деяние Тити тоже с Хекенбихлером связано. (Я эту историю пока что только со слов самой Тити знаю. Не думаю, чтобы все было в точности так, как она излагает. Тити склонна к преувеличениям. Особенно по части собственных достоинств.)

Так вот, Хекенбихлер, по ее словам, вызвал Кляйнпетера к себе в ратушу и стал предъявлять претензии: почему до сих пор не начаты съемки. Это, мол, попахивает уклонением от работы (или как там это на их канцелярщине называется), и он вынужден будет доложить в вышестоящие инстанции. Кляйнпетер объяснил задержку болезнью в актерском ансамбле. Выпала одна из главных ролей. И пока исполнительница не поправится, увы, как ни прискорбно, остается только ждать.

Судя по всему, ему с ходу ничего более убедительного просто в голову не пришло. Отговорка и впрямь не бог весть какая, потому что Хекенбихлер немедленно пожелал лично навестить заболевшую. Марии Маар, которая вообще еще не в курсе нашей махинации, роль болящей поручить было нельзя. Оставалась только Тити. Это счастье еще, что Хекенбихлер никогда в жизни в кино не был. Благодаря чему без особого труда удалось внушить ему, что Тити – восходящая звезда студии УФА. Юная героиня, на которой чуть ли не весь фильм держится.

Она мгновенно уяснила актерскую задачу: как можно убедительнее сыграть больную, что-нибудь серьезное, воспаление легких или что-то вроде того. И согласилась с восторгом. Но Сервациус ей строго-настрого приказал: не произносить ни слова. Похоже, опасался, как бы она чего-нибудь не ляпнула.

«Вечно мне роли без текста достаются!» – злилась она.

Но за дело взялась с таким рвением, на какое только она способна. Надела белую ночную рубашку до пят и улеглась на одр болезни. На груди рубашку намочила слегка, чтобы к телу липла. «Ну, это у меня вроде как жар, – объяснила мне с гордостью. – А кроме того, фигуру подчеркивает». Словом, отнеслась ко всему как к настоящей кинопробе.

Едва Хекенбихлер заявился в трактир – он, как правило, приходит один, но с таким видом, будто за ним целый взвод молодчиков марширует, – Кляйнпетер попросил его срочно вызвать врача. (Предварительно узнав от госпожи Мельхиор, что во всей округе врача днем с огнем не сыщешь.) Весь план съемочных работ – а план в Берлине утверждали! – полетит к черту, если госпожа Адам надолго выйдет из строя. А у нее, быть может, воспаление легких, что при такой стуже совсем не удивительно.

Хекенбихлер тут же предложил организовать транспортировку больной в клинику в Берхтесгаден, что Кляйнпетер, как нетрудно догадаться, со своей стороны категорически отклонил. Господин ортсгруппенляйтер должен понимать: подобную транспортировку госпожа Адам в ее нынешнем состоянии может просто не пережить. Но, разумеется, если он как староста берет на себя такую ответственность, все его указания, конечно же, будут выполнены. Ему, Кляйнпетеру, так только лучше, особенно из-за Берлина, меньше всего ему хотелось бы нажить неприятности в министерстве. Тем более что, по слухам, – быть может, все это только пустая болтовня, но на всякий случай к сведению принять не мешает, – у госпожи Адам там, в министерстве, личный покровитель имеется. На высокой, можно сказать, даже высшей должности. Услышав такое, Хекенбихлер разом подобрался, превратившись в подобострастного и ретивого служаку. По нынешним временам одно упоминание любой высшей должности кому угодно внушает страх.

Весь этот разговор происходил в коридоре, прямо перед дверью номера Тити, и та каждое слово слышала. Когда все троица наконец к ней вошла, она как пай-девочка принялась выполнять режиссерские указания: ни слова не произнесла, только стонала. Бледная, как смерть, вся мокрая и продрогшая от холодной воды. По крайней мере, по ее собственным уверениям. Но, как уже было сказано, она любит преувеличивать.

Когда же Хекенбихлер с величайшей деликатностью, какая только доступна деревенскому тирану, затравившему всех односельчан, присел на край кровати, Тити со страдальческим лицом приподнялась, закашлялась, стала задыхаться – и тут ее вырвало прямо на кожаные штаны старосты. Она страшно гордится этим своим экспромтом и жаждет все новых и новых похвал.

Она размочила в воде несколько сигарет, а жижу выпила. И до сих пор, бледная страшно, о еде даже думать не может. «Я этот финт, – говорит, – еще девчонкой знала, когда школу прогуливала».

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 3

Этого вопроса я вообще не понимаю. С какой стати нам должно было в голову прийти, что фильм у нас снимали не по-настоящему? Снимали ведь. Мы сами, своими глазами видели.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Ноябрь / декабрь 1944)

Ну, сюжет вроде бы готов. Мелочи кое-какие остаются, но худо-бедно общая линия вырисовывается. После обеда принимаюсь за диалоги. Под девизом: неважно как, лишь бы скорей. Кляйнпетер каждые полчаса прибегает спросить, как продвигается дело. Не дай бог узнает, что я еще на дневник время выкраиваю. Ему ведь не объяснишь, чем для меня эти заметки так важны.

Для меня, конечно, куда лучше было бы, если б действие на историческом фоне разыгрывалось. Какой-нибудь там Ренессанс или что угодно. Под панталоны и кринолины любую халтурную дребедень легче спрятать. Но все, что «Бавария» нам из своей костюмерной сумела наскрести, настолько разношерстно, что ничего путного из этого не соорудишь. Ладно, я же не для настоящей публики пишу, я пишу для Кастелау. А точнее, для партийца Хекенбихлера. Что для него сгодится – сгодится и для всей деревни. Да здесь никто и не посмеет супротив него хоть слово сказать.

Это будет военный фильм. Хотя бы из-за костюмов. Чего-чего, а уж мундиров-то в Германии всегда с лихвой хватало.

Место действия – единственное, которое здесь хоть на что-то годится, – развалины замка Линденбург. (Кстати, Кляйнпетер с самого начала знал, что никакого замка здесь нет. Про замок – это он для министерства талдычил, чтобы разрешение на натурные съемки выбить. А на самом деле просто на карте местечко искал, какое подальше, и как название Кастелау увидел, так сразу его и осенило. Он раскрывается мне с совершенно новых сторон. Выясняется, что в глубине души он чуть ли не авантюрист. И оттого он симпатичен мне все больше.)

Короче, заснеженный Линденбург на планах наверняка будет смотреться отлично. Романтические руины – это всегда производит впечатление. Я, кстати, для замка отличное название придумал – крепость Шваненберг, «лебединая скала». Вальтера Арнольда я сделаю последним отпрыском знатного рода Шваненбергов. Ясное дело, он будет у нас героем. Никого другого он и играть не станет.

Я даже герб роскошный придумал для этого благородного семейства: лебедь раскрыл крыла, защищая свой выводок. Жаль, в этой глухомани художника не сыскать, чтобы нарисовал.

Итак, обер-лейтенант Бодо фон Шваненберг (я-то хотел Рюдигером его назвать, но Сервациус считает, что Рюдигер – дурацкое имя), сопровождаемый старым служакой-фельдфебелем (Августин Шрамм), получает приказ удерживать оборону на некоей высотке. А эта высотка – в приказе она обозначена лишь как высота № 17 – по прибытии на место оказывается – вот так сюрприз! – его родовым имением. Бывают же совпадения!

Кажется, я начинаю понимать кое-каких своих собратьев по ремеслу, которые, сидя в отделах пропаганды, должны круглые сутки выдавать на гора всякую патриотическую дребедень. Это же чертовски соблазнительно: гнать халтуру, писать, что в голову взбредет, любую муру, которую выдумывать легче легкого. Не особо утруждаясь муками творчества, тешить себя мыслью, что ты тоже человек творческого труда.

Поскольку у Бодо фон Шваненберга имя вышло длинное, для роли Шрамма я постарался подобрать покороче: фельдфебель Буфф. У нас в Фюрстенвальде учитель физкультуры был с такой фамилией. Это будет грубоватый, но добрый простак. Он прошел через многое, и все его помыслы не столько о победе, сколько о том, как бы выжить. Этот характер нельзя переусложнять, иначе трудно будет строить диалог так, чтобы в конце тем ярче героизм проявился. Речь дворянская и простецкая – такой контраст всегда работает. Предложу, чтобы он с легким гессенским акцентом говорил, у него это отлично выходит.

Так вот, этих двоих, Шваненберга и Буффа, вроде как в разведку послали, а потом подкрепление пообещали. Только подкрепления нет как нет, а многократно превосходящие силы противника уже на подходе. Положение прискорбно схожее с реальным, но что прикажете делать, если больше актеров у нас и правда нету.

Канонаду приближающегося фронта наложат на звуковую дорожку уже на студии. Надо пометить, чтобы в Берлине при финальной доработке не забыли это сделать. Что, разумеется, полный бред. Пока мы до Берлина доберемся, совсем другая доработка пойдет.

(Обдумать, не годится ли «Финальная доработка» в качестве названия для большого романа.)

Уже вскоре – страниц через семь-восемь, полагаю, – окончательно выяснится, что подкрепление в обозримом будущем не подоспеет: внезапно разразившийся снежный буран перерезал единственную дорогу через перевал. А значит, кроме самих себя, Шваненбергу и Буффу рассчитывать не на кого. Буфф уговаривает забыть про приказ и поскорее смыться, какой резон ввязываться в бой, итог которого заведомо безнадежен. Бодо поначалу колеблется – без колебаний метраж не натянем, фильм слишком короткий получится – но затем, конечно, находит в себе мужество все сомнения отбросить: только верность приказу, борьба до последней капли крови, нет цели благородней, нет доблести выше, чем геройская смерть. Ну и вся прочая трескотня, произносимая в подобных случаях.

Однако эта его героическая решимость подвергается серьезному испытанию, когда он знакомится в деревне с хорошенькой девушкой. (Теперь-то уж Тити обязательно должна получить важную роль, ведь Хекенбихлер и вправду поверил, будто она восходящая звезда экрана. Сама она тем временем нежится в кровати и вдохновенно разыгрывает роль слабенькой, но выздоравливающей примы. Милостиво позволяет госпоже Мельхиор варить себе супчики, которые хлебает с таким трудом, словно ложку держать не в силах.) Может, написать еще и сцену в крестьянском доме у этой сельской красавицы – насквозь целомудренную, разумеется, – где Бодо героически противостоит соблазнам любви и грезам семейной идиллии? А что, если в ратушной гостиной с мебелью чуток поколдовать, – за крестьянскую горницу вполне сойдет.

Так что Бодо борется с собой, но чувство долга побеждает, и он отрекается от любовного счастья. «Мое место – на поле чести» – и так далее, и тому подобное.

Тут, в довершение всех напастей, появляется Мария Маар в роли его матери. (Только не спрашивайте меня, каким чудом она перебралась через линию фронта. Этот фокус-покус мне еще только предстоит изобрести.) У нее, конечно же, трое сыновей – в сказках у королев всегда три сына, – и двое уже пали смертью храбрых. Она слезно (ну конечно же, слезно!) умоляет своего младшего не идти на верную гибель, а остаться в живых, дабы не вымер древний род Шваненбергов. (Или Шваненбургов? Пожалуй, это получше звучит.) Он опять колеблется, но в конечном счете сохраняет стойкость и тут.

Но, как говорится, пришла беда – отворяй ворота. Его возлюбленная – Кресценция (Ценци? Рези?) – невзирая на зимнюю непогоду, выходит навстречу ожидаемому подкреплению, чтобы провести подмогу горными тропами. В пути ее застигает снежная буря. Бодо кидается ее спасать, карабкается на скалы, даже находит бедняжку – но та уже при смерти и эффектно умирает у него на руках. (Вот уж Тити порадуется!) Над ее бездыханным телом он воздает клятву сражаться с врагом до последнего патрона. («Воздает клятву»? Надо следить за собой, на этих высокопарных диалогах недолго вконец стиль испортить.)

В финале массовая сцена: вся деревня, стар и млад, включая детей и женщин, спешит на помощь обоим солдатам и обращает врагов в бегство. Статистов в нужном количестве Хекенбихлер нам обеспечит. В ходе сражения и Буфф, преодолев собственное малодушие, подставляет грудь под пули, защищая своего командира. Выдохнув напоследок что-нибудь патетическое, вроде «Геройский род Шваненбургов (да, – бург все-таки гораздо лучше) не должен прерваться!» Заключительный кадр: Вальтер Арнольд, раненый, но спасенный, в материнских объятиях Марии Маар. КОНЕЦ.

Тьфу, аж с души воротит! По счастью, это напишу не я, а Франк Эренфельз.

Интервью с Тицианой Адам

(15 сентября 1986)

Умереть я у них так и не успела. Сперва снегу навалило до черта, а потом… До сих пор, как вспомню… Такая сцена смерти, на весь экран, да со слезой, – для начала карьеры ничего лучше и придумать нельзя. Взять хоть ту же Зёдербаум. Вся ее слава с того началась, что в «Еврее Зюсе» она трагически тонет. Я тоже могла бы такую карьеру сделать… Даже не сомневайся. Талант-то… Может, все-таки хочешь сигаретку?

Да не строй ты такую физиономию. Вы, некурящие, такие же люди, не хуже, но и ничуть не лучше прочих смертных.

[Пауза.]

Свой первый съемочный день никогда не… Первая нормальная сцена. Наконец-то без всех этих «Да, ваша милость!», «Нет, ваша милость» и книксены без конца, как кукла заводная. Наконец-то…

Не знаю, как тебе объяснить. С одной стороны, я, конечно, знала, что снимаем мы только для вида, лишь бы показать, что мы вроде как работаем… Но с другой стороны… А вдруг, думаю, когда-нибудь пригодится… Вставят куда-нибудь… Хотя звук был вообще никуда. Звукооператор-то у нас глухой оказался, я тебе рассказывала?

Но даже если в мусорную корзину – все равно, думала, какой-никакой, а все-таки шанс. Показать Сервациусу, что я чего-то стою. И, кстати, вовсе не так уж это глупо было с моей стороны, потому что он… После войны вон сколько картин снял… Только без меня. Все этот шрам проклятый, вот уж на что я никак не рассчитывала.

Да ладно тебе распинаться. Еще как видно. А уж камера – от нее ничего не скроешь.

Это была сцена, когда мы первый раз встречались, Вальтер Арнольд и я. Он пришел в деревню еды раздобыть, а я просто мимо прохожу с корзинкой на руке. Он смотрит мне вслед, и я останавливаюсь. «Ты его взгляд спиной должна почувствовать», – это Сервациус мне так сказал. И тогда я оборачиваюсь, медленно так. Мое лицо крупным планом. Только лицо, но по нему видно, что я с первого взгляда… Крупные планы – это вообще в кино самое главное. В УФА они за крупные планы грызлись – гиенам такое не снилось.

Костюм мне Марианна организовала. Марианна Мельхиор, хозяйка «Вацманна». Вот уж совсем неподходящее имя – для тех-то мест. Вообще-то, ее Марией окрестили, но это ей было слишком… Слишком по-католически. Короче, Марианна. По виду сперва вообще не скажешь, вроде вечно такая забитая, а оказалось, в ней даже что-то бунтарское. Но это я только после поняла, когда обнаружилось…

Ну хорошо, хорошо…

Марианна помогала мне текст разучивать. Мне же немного на баварский манер надо было… Ну, не то чтобы совсем, только интонации. А подружились мы, потому что во время моей болезни она… Ну, притворной болезни… Она за мной ухаживала. И до того трогательно ухаживала, меня так и подмывало ей признаться, что все это розыгрыш. Ну а потом… Я тогда и представить не могла, что мы с ней…

Ну хорошо, хорошо…

Первую сцену я в национальном костюме играла. В баварском. Во всем Кастелау ничего другого и не раздобыть. К тому же так патриотичнее будет, Кляйнпетер сказал, мол, местный колорит, малая родина… Да этот тебе что хочешь докажет, лишь бы зубы заговорить…

Этот костюм – та еще радость была. Во-первых, мерзнешь в нем как последняя собака. Счастье еще, Мариана мне исподнее раздобыла, штаны такие, с начесом. Сама я такое ни в жизнь… это же мужчину только пугать, какая уж тут любовь. Страшные, как я не знаю что, но хотя бы почки не застудишь. Вернер когда в первый раз меня в этих штанах увидел, он так и сказал…

Неважно. И вообще не твое дело. Это интимное.

Я же о костюме хотела… Блузка белая, ну, это еще куда ни шло. По крайней мере, грудь хоть как-то… Но сверху-то, на плечи, шаль, широченная, вот такая, складки сплошные, фигуры вообще не видно… А чтобы уж совсем добить, еще и жуткая шляпа, фетровая, зеленая. Круглая. Словно тарелку глубокую тебе на голову нахлобучили… Я на себя даже смотреть боялась… Зато Хекенбихлер… Он-то очень даже был не прочь с настоящей кинозвездой закрутить, сразу было видно. Считал, что неотразим, коли вся деревня… Стал со всякими шуточками ко мне подкатываться… Ну как у них в деревне заигрывать принято. Тонко этак, что твой бульдозер. А в то же время и робел, наши-то ему рассказали, что в Берлине у меня очень важные покровители. Он покровителей этих больше, чем благоверной своей, боялся. Ту-то он в страхе держал, кого хочешь домой бы привел, а ей бы только цикнул, и она бы как миленькая прямо в супружеской постели подвинулась… Но с Хекенбихлером на что-то пуститься – нет уж, увольте. Больно противный. В нем что-то такое было, даже не знаю, как сказать. Вроде священника, который девчонок к первому причастию готовит, а сам их за попки щупает.

Сперва я переигрывала, конечно. Все с выражением старалась… Начинающие всегда так. Но я быстро схватываю. Сервациус даже сказал, мол, не исключено, что у меня большое будущее. Он и в самом деле так думал. Не то чтобы комплимент, его за язык никто не тянул.

Мария Маар тоже на съемках присутствовала. Хотя в этой сцене ей вообще ничего… Наверно, просто убедиться хотела, что мне ее не затмить. Она-то ведь еще и вправду думала, что мы настоящий фильм… И даже совет мне дала, очень дельный: «Ты, – говорит, – вначале прямо лучиться должна от счастья. Это самое главное, когда в конце умираешь».

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

(Вторая редакция)

Церковь. Площадь. День.

Бодо идет мимо церкви, прижимая к груди большую ковригу хлеба. Останавливается, задумчиво глядя на церковный фасад.

В кадре надпись над церковным порталом: SOLUS DEUS ADJUVABIT

Бодо качает головой. Себе под нос:

Бодо: «Поможет только бог?» Ну, уж нет, на бога надейся, а сам не плошай.

Отрывает от краюхи кусок верхней корки и запихивает в рот.

С другой стороны площади появляется Рози, молоденькая девушка в баварском национальном костюме, с корзинкой на руке. Проходит мимо Бодо, как бы не замечая его.

Бодо смотрит ей вслед.

Рози оборачивается, смотрит на него.

Крупным планом лицо девушки: она сама не понимает, что с ней творится.

Бодо улыбается. Протягивает ей ковригу.

Бодо: И вам кусочек?

Словно притягиваемая незримым магнитом, девушка делает несколько шагов ему навстречу. Потом останавливается.

Рози: Вы нездешний.

Бодо: Еще как здешний. Правда, не был давно. Лет триста уже.

Рози обижена, думает, что он над ней потешается.

Рози: От городских никогда толкового ответа не дождешься.

Бодо: А вы спрашивайте правильно, фройляйн.

Рози: Никакая я вам не фройляйн. Я Рози.

Бодо: Рози…

Пауза.

Бодо: Вот уж не знал, что у вас тут, в горах, даже зимой такие розы расцветают.

Оба какое-то время молча стоят друг против друга, каждый думает о своем.

Бодо: Ну что ж, тогда…

Он отдает честь и отправляется было дальше. Но потом останавливается и снова протягивает Рози ковригу.

Бодо: Может, все-таки хотите кусочек?

Рози: Черствого хлеба?

Бодо: Солдат что раздобудет, то и ест.

Рози шарит в корзинке, достает оттуда шматок сала. Протягивает Бодо.

Рози: Вот…

Бодо смеется.

Бодо: Хлеб и сало. Подходящая парочка. Сразу видно: мы тоже друг дружке подойдем.

Все еще посмеиваясь, уходит. Рози долго смотрит ему вслед.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Если бы все, что происходило в Кастелау в декабре 1944 года, перенести на экран, вполне могла бы получиться комедия. Горстка киношников, замыслив хитроумную аферу, пытается одурачить режим его же средствами – сам Любич, только что снявший «Быть или не быть», не побрезговал бы таким сюжетом. Правда, развязку сюжета в ту пору никто из его участников предвидеть не мог.

Вальтер Арнольд пережил эту историю как героическую сагу. В которой он, разумеется, играет главную роль. Но если правда все, что поведала Тициана Адам о событиях последующей весны, – а сомневаться в достоверности ее слов у меня нет оснований, – то он вовсе не выглядит тем рыцарем без страха и упрека, каким видит себя в своих мемуарах. Если прибегнуть к профессиональной терминологии, принятой в немецкой театральной среде, то он был всего-навсего «сценический герой». Весь его героизм был только ширмой, показухой, на которую покупались все подряд – кинозрители, всегда готовые приписывать актеру характер сыгранных им персонажей, его коллеги, а похоже, что и он сам. И стоило кому-то усомниться в этом его геройстве, едва сам он чувствовал хоть малейшую угрозу имиджу, он кидался защищать его всеми средствами, в выборе которых не гнушался ничем. Это он натравил на меня «Макилроя и партнеров», а это было все равно что послать ко мне банду громил, приказав переломать мне руки-ноги. Он меня в порошок стер, всю жизнь мою под откос пустил, не испытав по этому поводу ни малейших угрызений совести.

Эрни Уолтон, лауреат почетного «Оскара». Которого он получил даже не за актерские достижения, а, как сказано в мотивационном резюме Академии, «за образцовую моральную стойкость в суровые времена». И он даже отер скупую мужскую слезу – трюк, разумеется, – и в «Шрайн-Аудиториуме» вся публика встала и целую минуту аплодировала. Бурные овации в честь убийцы.

Пресс-релиз

Совет управляющих Американской академии киноискусств сообщает:

Почетная премия «Оскар» за 1988 год присуждается актеру Эрни Уолтону. Академия отмечает этой наградой не только кинематографические заслуги великого актера, но также и его жизненные достижения. Как в пору своей молодости, когда он самоотверженно и подвергая себя немалому риску противостоял посягательствам национал-социалистской диктатуры, так и во второй своей жизни Эрни Уолтон, будучи гражданином Соединенных Штатов Америки, не щадя сил сохранял приверженность идеалам свободы и демократии, неизменно служа патриотическому долгу. За его личную вовлеченность и образцовую моральную стойкость в суровые времена он получает эту почетную, более чем заслуженную награду.

Награждение состоится в рамках 60-й ежегодной церемонии вручения премии «Оскар» Американской академии киноискусств 11 апреля 1988 года в «Шрайн-Аудиториуме» в Лос-Анджелесе.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Сегодня всю эту историю восприняли бы как безнадежное старье и вообще ерунду. Нынче в кинотеатрах, когда на экране кого-то убивают, зритель только гогочет.

И уж совсем бредовым эпизодом покажется праздник Солнцеворота, который всем участникам пришлось подготовить и провести в Кастелау, в местной церквушке, по личной «заявке» старосты и ортсгруппенляйтера Хекенбихлера.

Интервью с Тицианой Адам

(17 сентября 1986)

Поначалу Марии Маар на съемках приходилось простаивать… Потому что по роли она позже… Ее это вообще не устраивало. Будь ее воля, она бы в каждой сцене…. А все остальные чтобы только реплики ей подавали… А тут вдруг ей пришлось ждать, а в Кастелау у нее – ни тебе виллы с горничными, ни озера с персональным причалом. Она, понятное дело, жаловалась Сервациусу. Да она вечно на что-нибудь жаловалась, в каком-то смысле это у нее вроде роль такая была. Амплуа. А тот ее уверял, что должен обязательно все сцены по порядку снимать… Ради художественной целостности. Что, конечно же, полная чушь. На самом-то деле… Ну что, догадываешься? Ну-ка?

Бог мой, ну ты и дурачок! Да потому, что Вернер эти ее сцены не написал еще! Сценарий-то полностью только после Рождества был закончен, потому что…

Ты в своей работе даже само это слово «сценарий» лучше не пиши, люди ведь что-то совсем другое представляют. Ну, что-то в переплете, вроде книги. А там, в Кастелау, не то что в Берлине, никакого гектографа в помине не было, и Вернеру на каждую страницу бог весть сколько копий приходилось закладывать… Бумага тонюсенькая, на нее дышать страшно, только посмотришь чуть внимательней – от одного взгляда уже рвется. На это Маар, понятное дело, тоже потом жаловалась.

И вот, поскольку ей делать было нечего, а ей это прямо нож острый – чувствовать, что ты здесь не самая главная, – она начала с Хекенбихлером… К людям, которые при власти, у нее всегда слабость была. Ну, скажу я тебе, это была и парочка! Сама-то Маар, что про нее ни говори, из себя дама видная, представительная. Да, уже не первой молодости, но импозантная, этого у нее не отнять, а Хекенбихлер, бог ты мой… Хоть и важничает, а все равно сморчок. Уж она ему, надо думать, порассказала о своих знаменитых друзьях, об Эмми Зоннеман, и как ее однажды Геринги в Каринхалле [56] к себе приглашали. Я тебе все эти байки наизусть пересказать могу, она нам все уши ими прожужжала. Но ты про все это и в ученых книжках своих…

Хекенбихлера все это проняло по самое не могу… У себя-то в деревне он король и бог был в одном лице, но как услышал про Каринхалл или про Государственный театр, где Маар к сорокалетию Гиммлера стихотворение декламировала… Ну да, она и в самом деле там выступала, ты не знал? Для него это было все равно как если бы портрет Гитлера на стене заговорил… Он только в рот ей и смотрел и любое желание по глазам угадать старался. Правда, ему для этого на скамеечку пришлось бы вставать, при его-то росточке…

[Смеется. Кашель.]

Слушай, почему я все время кашляю, как засмеюсь?

Так вот, она, нет бы влияние свое к какой-нибудь нашей пользе употребить… Ведь кормежка была, деликатно выражаясь, очень скромная, хотя в такой деревне почитай что у каждого в холодном закуте копченый окорок припрятан. Но она вместо этого давай Хекенбихлеру твердить, что в Кастелау никакой культуры и что культура здесь нужна, как воздух. Мол, народное сознание, «Сила через радость» [57] и вся эта мура. Ему, дескать, обязательно нужно что-то в таком духе организовать.

Ты хоть знаешь, что такое праздник Солнцеворота?

Что за день такой, почему я тебе всякую ерунду объяснять…? Рождество на нацистский манер, вот что это такое. Когда вместо милого младенца Христа у тебя Гитлер в ясельках лежит.

Бог ты мой, ну что вы американцы за народ! Конечно, не в буквальном смысле! Зимний солнцеворот – это все равно что Рождество у древних германцев. С хором, речитативами и все такое. Когда все хором читают, как в молитвенниках на готическом шрифте… Во всех культурных центрах Германии это празднуется, внушала она ему, а значит, и в Кастелау, конечно же… Человеку что угодно втемяшить можно… Особенно если самомнению его потрафить.

Словом, Хекенбихлер письмо написал, даже депешу, до того официально. И сына своего, в форме гитлерюгенда, с этой депешей к нам в «Вацманн» прислал. Господа Кляйнпетер и Эренфельз приглашаются в ратушу на совещание тогда-то и тогда-то. И ничего больше. Вернер, конечно, сразу… Кляйнпетер-то с этим Хекенбихлером чуть ли не каждый день дело имел, а вот Вернера господин ортсгруппенляйтер за все время ни единым словом не удостоил. И вдруг такое приглашение, прямо повестка. Это не к добру, Вернер уверен был… Может, думал, его псевдоним… Иначе чего ради вся эта официальность и «предлагается явиться», когда от «Вацманна» до ратуши два шага всего, только площадь перейти?.. Почему просто не сказать, в чем дело-то? С тех пор как весь постоялый двор, включая трактирный зал, снова по полной программе открыли, Хекенбихлер и так каждый вечер там сидел за столом для завсегдатаем. Вернер всерьез подумывал, уж не смыться ли. Но, конечно, они пошли, куда деваться.

А их в пиниевой гостиной встретили шнапсом, и господин партиец был сама любезность. Объявил, что вот подумал и принял решение провести в Кастелау праздник Солнцеворота. В их деревенской церкви, 21 декабря. И почетную миссию подготовки этого торжества он с радостью передоверяет творческим деятелям из Берлина. Им, работникам умственного труда, мол, выпадает редкая возможность… Доказать свою близость к народу. Нет-нет, ничего грандиозного, небольшое представление, чтобы все, включая шествие и общий хор, продолжалось не больше часа. Для многоуважаемого товарища, фольксгеноссе Эренфельза, надо полагать, это сущий пустяк, подготовить соответствующий текст. Для того, кто еще в юные годы написал свою первую пьесу, уж такая-то задача… Бедняга Вернер сперва вообще не понял, о какой пьесе речь. Он-то давно забыть успел, что своему Эренфельзу в биографии понаписал…

Понятное дело, отказаться они не могли. Кляйнпетер, когда они вернулись, даже в том смысле высказался, что такое поручение – это, мол, как нельзя кстати, съемки придется прервать, а ведь им, в сущности, только того и надо, чтобы как можно дольше… Он не договорил «пока война не проиграна окончательно», но всем и так было понятно, что он имеет в виду. И все с радостью поддержали, даже Маар, хотя и совсем по другой причине. Уж тут-то само собой разумелось, что в этом представлении главная роль… И в этом пункте все с готовностью ей уступили.

Но вдруг, ни с того ни с сего, Вернер уперся… В ратуше он еще ни слова не сказал, но теперь, задним числом, его прорвало. Он взбеленился прямо, он бушевал, что, вообще-то, совсем не в его характере… Он из тех, кто скорее все внутри себя прячет и там носит, и мучается… «Этак ты и вправду язву желудка наживешь», – говорила я ему. Только вот не такая долгая ему жизнь выпала, чтобы…

Можно мы перерыв сделаем? Только на перекур – одну сигаретку на свежем воздухе.

[Перерыв.]

Даже не знаю почему, но с возрастом я все более падкая на слезы становлюсь. А еще говорят, что человек с годами усыхает. Так о чем мы?

Да, Вернер встал насмерть. Забастовку объявил. И ему, дескать, глубоко наплевать, какими последствиями грозит его отказ, но до такой степени он себя не позволит… И никто не вправе такого от него требовать. Достаточно с него сценария со всеми этими «ура» и «да здравствует», «во имя» и «ни пяди». Так теперь еще и эту муру пиши со всеми словесами про «кровь и почву» – нет, нет и нет. Уперся и ни в какую. Кляйнпетер попытался ему объяснить, что мы в нашем нынешнем положении спора с Хекенбихлером себе позволить никак не можем, но он… Нет, да и только.

В конце концов, это мне удалось его уломать. Без всяких там доводов. У женщины другие способы имеются. По-моему, как раз с той ночи я и начала по-настоящему в него… Когда мужчина такой… слабый совсем… он становится просто неотразим. Мы с ним…

Не важно. Совсем всё тебе знать не обязательно. Словом, уже на следующее утро он взялся за работу.

Но и еще кое-кто нашелся, кто из-за этого солнцеворота ерепениться начал. Вот уж от кого я этого совсем не ожидала. Марианна. Госпожа Мельхиор. Так и заявила: дескать, это возмутительно, что в их церкви нечто подобное… И не оттого, что слишком набожная была, а просто потому, что это против обычая. Раньше, рассказала она мне, в Кастелау каждый год в декабре рождественское представление проводили, с незапамятных времен всегда одинаковое. И только как война началась, перестали, потому что мужчин не хватает… Ну да, нужны ведь мужчины, кто тебе трех волхвов изобразит, и пастухов, и… Она сама в молодости однажды Марию играла, в Кастелау это самое почетное, что может быть. Это все равно что на конкурсе красоты выиграть. И я, кстати, в роли Богоматери ее очень даже представляю, лицо выразительное, черты тонкие. Может… Раньше-то я об этом вообще не задумывалась. Может, она из-за этого потом и имя сменила? Понимаешь, роль – она тоже надоедает иногда, приедается… А несколько лет спустя, рассказала она, уже сын ее в представлении этом участвовал, ослика изображал, который возле яслей. Как раз тогда она впервые о сыне упомянула и вообще столько всего… Обычно-то из нее каждое слово чуть не клещами вытягивать приходилось… Так вот, оттого, что теперь вместо рождественского представления какой-то там солнцеворот, ей это… Она так этого Хекенбихлера честила… Должно быть, в деревне и еще люди были, которые так же про него думали, только вслух никто не отваживался…

Я, конечно, хотела побольше ее расспросить, и о ее сыне, и вообще о семье. Такой уж любопытный я человек. Мужа ее, я думаю, на фронте убили. Тогда такое в порядке вещей было. Но она снова как-то сразу рот на замок… И заметно было: жалеет, что так разговорилась… Что, вообще-то, можно понять. Будь на моем месте кто другой… Сказала только, что сына в армию забрали, а сейчас он вроде как пропал без вести и одному богу известно, жив ли вообще. Оказалось, вранье, хотя и правда. Сына ее Ники звали. Николаус.

Вот черт. Сигареты кончились. Значит, завтра продолжим. Или послезавтра.

Нет, правда, нет. Даже машина не поедет, если бензин кончился.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Декабрь 1944)

Я породил чудовище, а оно завладело моими помыслами. И я теперь его марионетка.

Франк Эренфельз. Франкенштейн Эренфельз. И дернул же меня черт такую вычурную фамилию себе придумать. А теперь вот изволь отвечать, когда к тебе обращаются. И ни на секунду не забывать, что Эренфельз – это я. Я, Франк Эренфельз, лейтенант запаса, член партии. Автор бессмертного шедевра «Песнь свободы». И сценарист праздничного представления в Кастелау по случаю солнцеворота.

Самое же скверное: пока рассудок мой все еще перебирает резоны, по которым я, если не хочу остатки самоуважения потерять, просто не могу, не смею эту чушь сочинять, – а где-то в мозжечке та же голова уже начала поиск решений. Прикидывает варианты названий. Что-то многомудро тяжеловесное на древнефранкский манер, сулящее весомость и глубину содержания, даже если содержаться там ровным счетом нечему. Что-то вроде «Франкенбургской игры в кости» несравненного Мёллера.

Итак, у меня…

Дудки, никаких «у меня». У Франка Эренфельза. У нас.

У нас в распоряжении четверо актеров, это всё. По-настоящему грандиозные массовые сцены такими силами не развернуть. Хекенбихлер хоть и пообещал, что он нам, если только пожелаем, всю деревню в качестве статистов предоставит, но зрителей хоть горстка тоже ведь должна остаться.

Для начала я запущу ребят из гитлерюгенда, – кажется, четверо-пятеро мальчишек тут есть, – пусть пройдут факельным шествием. Хор в деревне, по словам Хекенбихлера, тоже имеется, правда, госпожа Мельхиор сказала, остались только женские голоса. Ну и еще один другой старческий бас. Баритоны и тенора все поголовно взяты под ружье и распевают только военные марши. Если, конечно, у них еще целы голосовые связки, а заодно горло и вообще шея. И голова на плечах.

По делу я бы должен… Франк Эренфельз должен бы…

Нет ничего более мерзкого, чем ложное сослагательное наклонение. Я должен. Если откажусь, последствия очевидны.

Заплачет ли Тити, если меня не станет? Вчера ночью она так в меня впивалась, так держалась за меня. Может, конечно, и это только спектакль, с ней ничего до конца исключать нельзя. Но когда она, встав на колени, губами медленно-медленно…

Фу, господин Эренфельз! Для порнографических романов вам стоило бы подобрать себе псевдоним попроще.

Античный хор – вот что было бы нужно, но не на четыре же голоса – это пустой номер. Да и нет у нас времени на филигранное разучивание. Я вот что подумал: коли с хором не получается, особо торжественные места – а у нас сплошь будут торжественные места, – можно проложить тихой органной музыкой. Надо сейчас же спросить у госпожи Мельхиор.

Есть только фисгармония, но играть на ней некому.

(Вот и еще сюжет: органист на фронте, и всякий раз, когда вражеские снаряды проносятся над головой, он слышит мелодии. Оратория для сталинского орга́на [58].)

Да если бы и был органист – фисгармония тут никак не годится. У фисгармонии звук писклявый, жалостливый, слишком отдает христианством. А Хекенбихлеру по части религии наверняка что-то мускулистое подавай.

Выведу-ка я, пожалуй, актеров историческими персонажами. Хотя бы костюмы в дело пустим, раз уж для фильма не понадобились. Мария Маар пусть будет средневековая княгиня, Августин Шрамм – герольд, Тити в кринолине, а Вальтер Арнольд… Где-то там валялись доспехи ландскнехта, но это не его типаж. Мышц маловато. Жаль, Кота в сапогах подпустить нельзя. Облегающее трико и изящные хромовые сапоги, ему бы наверняка понравилось.

Не отвлекаемся, господин Эренфельз.

Охотник. Что-то зеленое вроде было в костюмах. И для Баварии подходит. Зрелый муж, в годах, душа всех застолий, напивается первым, любит вспоминать, сколько горных козлов уложил на своем веку. Может, он при случае и на охотничьем роге пару раз продудеть сумеет. А что, в полутемной церкви очень даже неплохо прозвучит.

Франкенштейн. Треклятое чудище у меня в мозгу уже расположилось с удобствами.

Буду утверждать, что все это реальные фигуры местных преданий. Возразить никто не посмеет. В Германии все уже привыкли: история создается только для одного человека.

Исторические персонажи и их значение для современности. Что ж, какая-никакая связующая идея.

Чтобы попасть в нужную интонацию, надо попробовать вспомнить, как они жгли на кострах мои книги. Видимо, правду говорят: все, что писатель пережил, он рано или поздно может переработать и пустить в дело.

Велеречивая торжественность. И, разумеется, все только в виршах.

«Взываем к потомкам из толщи времен,

Гул крови – наш голос набатный,

На бой вас зовем против диких племен,

Очнись же, народ необъятный».

Подобные с позволения сказать стихи пишутся километрами, сами собой. А если вдруг строка в размер не ложится, всегда можно всунуть какой-нибудь «кров» или «зов», «плен» или «тлен».

«Где липа некогда цвела,

Острог стоял твердыней…»

Твердыня всегда к месту.

«Отчизны мощь стеной взросла,

Надеждой нашей ныне».

Что бы эта чушь ни значила.

Франкенштейн.

Когда вот такое выдумывать надо – для мозгов это сплошная порча. Я напрочь отравлен. Строки сочатся из головы, как гной из воспаленной раны.

«Когда вершит светило

Святой Солнцеворот,

Слабеет ночи сила,

Светлеет небосвод…»

Свети, светлячок, свети… [59]

Не желаю я такую дрянь писать. Не желаю быть Франком Эренфельзом.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

От сценария представления под названием «Зов предков к величью новых времен», сыгранного по случаю праздника Солнцеворота вечером 21 декабря 1944 года в церкви деревни Кастелау, кроме нескольких стихотворных строф в дневнике Вернера Вагенкнехта, каких-либо иных текстов не сохранилось. Но даже об этих фрагментах, являющихся, по сути, первыми, торопливыми набросками, нельзя с уверенностью утверждать, действительно ли они были использованы в окончательном варианте.

Тициана Адам в этом отношении оказалась не слишком щедрым информационным источником. Из всего текста она смогла припомнить только две строки, и то лишь потому, что при первом чтении поняла их неправильно, вот они и врезались ей в память: Вернер написал «Стягом страсти водружен / Пыл мужей и трепет жен», а она, посчитав, что это опечатка, исправила (или, по ее словам, «улучшила») «водружен» на «вооружен».

Тем не менее она с уверенностью подтвердила, что все четверо актеров студии УФА в представлении участвовали, причем Марии Маар – наверняка по ее желанию – досталась несомненно ведущая партия. (В мемуарах Эрни Уолтона праздник Солнцеворота не упоминается ни словом.)

Примечательны, – пусть не с исторической точки зрения, но как колоритные детали, – еще две подробности, которые сохранила в памяти Тициана Адам. Мороз стоял такой, что под широкую юбку старинного костюма ей пришлось надеть две пары трико, а в самой церкви было настолько темно, что разглядеть текст было почти невозможно.

Впрочем, каким бы ни было само представление в частностях, главную свою задачу, по крайней мере в том, что касается воздействия на зрителей, оно, судя по всему, выполнило. Один из юных участников действа, чей отчет здесь прилагается, прямо говорит о «трогательном впечатлении», а в местном листке «Берхтесгаденер Анцайгер» («Берхтесгаденский Вестник») от 11 января 1945 года это событие охарактеризовано как «мощная демонстрация культурных традиций и творческой воли, особо ценная в столь трудные времена». Поскольку едва ли можно предположить, что газета специально высылала на это мероприятие своего корреспондента, материал, скорее всего, был взят из редакционной почты и, вероятно, написан ортсгруппенляйтером Петером Хекенбихлером собственноручно.

Для хронологии событий вокруг «Песни свободы» праздник Солнцеворота оказался важным в том отношении, что из-за него съемочные работы были приостановлены по меньшей мере дней на десять. Поскольку же в сводках погоды на неделю после Рождества постоянно упоминаются сильные снегопады в Альпах, есть все основания предполагать, что работа над фильмом возобновилась лишь в начале 1945 года.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 4

В представлении в церкви я сам принимал участие, и это было очень торжественно. Мы, пятеро ребят из гитлерюгенда, в самом начале под барабанный бой вышли парадным маршем с горящими смоляными факелами. (Барабанщиком был мой крестный, господин Отто Хаслингер.) А чтобы все симметрично получилось, мы еще девчонку одну взяли. Мы выстроились в два ряда справа и слева от алтаря, откуда нам хорошо было видно не только актеров, но и прихожан на скамьях. Народу набилось полным-полно, как, пожалуй, только на Рождество бывает и на Святого Бонифация (5 июня), когда после вечерней мессы (в честь покровителя Кастелау) потом обязательно танцы устраивают.

Что́ артисты произносили, я точно не помню. Вальтер Арнольд, который потом в Америке так прославился, охотника играл. Для своего костюма он даже у моего отца пару кожаных сапог одолжил, которые, правда, ему малы оказались. И это по походке его сразу было видно, если знать, конечно, что сапоги ему жмут.

О чем само представление было, я толком сказать не могу. Одно хорошо помню – я все время боялся, как бы дырку в форме не прожечь, потому как от факелов этих искры иногда сыпались, а шевелиться нам было нельзя. А если б я дырку прожег, мне бы от отца потом будь здоров досталось.

В целом же осталось трогательное впечатление, особенно в конце, когда все встали и запели «Выше, пламя!» [60]. Так что и в те времена не все плохо было.

Интервью с Тицианой Адам

(20 сентября 1986)

Ничего не замечаешь? Я больше не курю! Ну хорошо, меньше курю. Врач мне рентгеновский снимок легких показал… Они вообще как будто на двадцать лет меня старше. Если не на все тридцать. Он-то хочет, чтобы я совсем бросила, но человеку же привыкнуть надо… Десять сигарет в день, и ни одной больше. Я себе так наказала, железно. Сегодня пока только три. Хотя нет, четыре. А во время интервью, вот увидишь, ни одной в рот не возьму…

Ладно, задавай скорее свой вопрос. А то, когда ты вот так, молча, в наушниках своих дурацких сидишь и ждешь незнамо чего, мне это на нервы действует. Словно песик, который лакомого кусочка дожидается. У меня в жизни историй знаешь сколько? Если все рассказывать – до Страшного суда хватит, только тебе степень ученую за них не дадут. Я настоящей жизнью жила, понимаешь? Да нет, где тебе понять, молодой еще.

Нормальное у меня настроение. А даже если плохое, это мое личное дело. Так о чем мне говорить?

Нет, после солнцеворота мы сначала вообще не… Да потому, что мороз был жуткий. Сибирь баварская. При такой температуре камера и та не работает. Накануне Рождества вообще почти тридцать градусов было. Вы там у себя, в Калифорнии, понятия не имеете, что это такое. У вас-то всегда солнце светит… В тридцать градусов мороза у тебя все отмерзнет, это я тебе… Но в «Вацманне» все-таки кое-как топили… Два свитера на себя напялишь – и как-то жить можно. Вот только свитеров у меня не было. В те годы чтобы я такое по своей охоте на себя… Тут уж выбирай – либо ты киноактриса, либо ты Кристль Кранц [61].

Марианна меня выручила. Вот уж кто добрая душа, по-настоящему, и поможет всегда и вообще, только вот… Как же это называется? Замкнутая. На все пуговицы застегнута. Не всегда, иной раз ее прорывало – и тогда уж как водопад, но по большей части… Как будто ей рот зашили. Только «да» и «хорошо», и по полпредложения не договаривает. Всегда казалось, что она, едва начав, осекается и сразу о сказанном жалеет… Потом-то я поняла, отчего она осторожная такая, но тогда… Не сказать, чтобы это мне сильно мешало. Ведь сама-то я не самый молчаливый человек на свете, и если кто умеет слушать, к тому я завсегда со всей душой… Потому и с тобой, малыш, мы хорошо ладим.

Да мне плевать, нравится тебе или нет, когда я тебя так называю.

Нормальное у меня настроение. Далось тебе мое настроение! И сигареты тут совершенно ни при чем. Просто у меня терпения нет. Характер такой. Невмоготу мне вот так целый день сидеть и тебе в микрофон…

Так о чем я?

Ну да, Марианна. Мы с ней по-настоящему сдружились. Так-то она тише воды и все время занята чем-то. Ведь люди даже представления не имеют, сколько с таким трактиром работы, особенно когда всё на тебе одной… И прислуги вообще никакой. Ну, иной раз поденно кого-то из деревни наймешь, но и только… Дом-то огромный, старый, там с одними полами намучаешься… А прачечная эта – ты б ее видел. Для глажки белья – каток, там эту ручку провернуть – только богатырю под силу… Я иногда Марианне помогала слегка, когда съемок не было. Больше-то в этом Кастелау вообще делать нечего. Кроме того, чем Вернер, будь его воля, цельный день бы только и занимался. Но иной раз, хотя для разнообразия, человеку ведь и на ноги встать надо.

Остальные… Сервациус репетировал как очумелый. В «Вацманне» Липовый зал имелся, для свадеб, поминок и все такое, или когда гимнастический клуб раз в год празднует… Вот там Сервациус и окопался. Работал как одержимый, точь-в-точь как на студии, и чтобы ни минуты опоздания, и актеров песочил нещадно, если кто текст не выучил. Даже не знаю, то ли он для видимости так старался, чтобы поубедительнее со стороны, или и в самом деле… Да и все мы тем временем подзабыли как-то, что все эти съемки наши – только показуха, чистый театр. Неважно. Ровно в половине восьмого каждое утро он начинал. Вообще объяснить невозможно, чего ради в такую рань. Ведь у нас уже и сроков никаких, днем раньше, днем позже… И даже наоборот: чем дольше мы эти съемки растягиваем, тем… Актеры в образы вжились, как незнамо кто. Маар на полном серьезе интриговать начала, чтобы Вернер ее роль переработал. Вместо матери Арнольда она теперь сестрой его стать вздумала, не настолько, дескать, она его старше. Притом что между ними тридцать лет разницы. Это как минимум. Если не больше. А Сервациус, это всем было известно, обычно на своих съемках никаких дискуссий не терпел, но тут… Как зайдешь в Липовый зал – они там все за режиссерским столом сидят и… И стол-то совсем маленький, столик почти, аккурат посередке зала. И они там дискутируют. А уж надымят – хоть топор вешай.

Вот черт, это ж надо – сама себе напомнила.

[Пауза. Перерыв.]

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

(Вторая редакция)

Крепость Шваненбург. У крепостной стены. День.

Бодо разобрал свой пистолет. Детали аккуратно разложены на тряпице, расстеленной на полуразрушенной крепостной стене. Он тщательно протирает каждую деталь по отдельности. Мать внимательно за ним наблюдает. После паузы.

Баронесса: Бодо…

Бодо сосредоточен на своей работе, не поднимает глаз.

Баронесса: Ты вообще не хочешь меня слушать?

Бодо: Я слушаю.

Баронесса: И не желаешь при этом даже посмотреть мне в глаза?

Бодо: Некоторые дела не терпят отлагательства.

Продолжает работать.

Баронесса: Ты готовишься к бою, в котором победить невозможно.

Бодо: Вероятно. На то и враг, чтобы с ним сражаться.

Баронесса: Но у этого врага превосходящие силы…

Бодо (перебивает ее): Не бывает превосходящих сил против правого дела.

Баронесса: И за это правое дело ты готов жизнь отдать?

Бодо: За правое дело и за свободу.

Долгая пауза.

Бодо по-прежнему сосредоточен на своей работе.

Баронесса: Но почему должен именно ты?..

Бодо: А кто же еще?

Баронесса: Но исход войны решается не здесь. Не в этом богом забытом захолустье.

Бодо на мгновение задумывается. Потом впервые за все время поворачивается к Баронессе.

Бодо: Смотри, мама. (Берет маленькую деталь от пистолета, кладет на ладонь, протягивает Баронессе.) Что это?

Баронесса (не понимая, куда он клонит): Какая-то металлическая штучка.

Бодо: Правильно. Эта металлическая штучка называется боевая пружина ударника, и без этой пружины весь пистолет – просто никчемная железяка. Потому что он не будет стрелять, если каждая деталька не сработает как надо. Не выполнит свой долг.

Баронесса (восклицая): Но ты не какая-то деталька! Ты мой сын!

Бодо: Как раз потому, что я твой сын. Надо, чтобы ты гордилась мной. Обещай мне хранить мужество!

Пауза.

Баронесса: Обещаю.

Она заключает сына в объятия. Монтаж по контрасту: крупным планом ее лицо, по которому текут слезы.

Интервью с Тицианой Адам

(20 сентября 1986 / Продолжение)

Ну да, да, да, я курила. Тоже мне великий сыщик. Шерлок Холмс собственной персоной. Но это только четвертая сегодня.

Хорошо, ладно, пусть пятая. Все равно это только половина от того, что мне на сегодня…

Что значит «Еще и одиннадцати нет!» Я сама знаю, который час. Только на нервы действуешь. Ты тут вообще права голоса не имеешь как некурящий. Что делать, если я вспомнила, как мы тогда там дымили, ну и… Я тебе не мать Тереза.

Курева у нас всегда было вдосталь, потому что Кляйнпетер из Берлина сигарет взял… В расчете на куда больше народу. Получается, мы выгадали от того, что товарищей наших… Не важно. И это тоже старались забыть, конечно. И рады были, что хоть курево есть. Потому что с едой… Я до сих пор чечевицу видеть не могу… И это притом что продовольственных карточек у нас было завались. Кляйнпетер с собой в папке вот такую пачку листов таскал с этими карточками. Потому что народу-то должно было быть гораздо… Неважно. Но толку от этих карточек не было никакого. Коли на кухне хоть шаром покати, что остается? Зубы на полку.

А обидней всего в рождественский вечер получилось, 24 декабря. Ведь мы так радовались заранее, что хотя бы на праздник… Марианна тайком столько всего припасла, такие вкусные вещи. Даже мраморный кекс нам обещала, по старинному рецепту, как его обычно только в их краях на Рождество пекут… Яйца, масло сливочное, изюм. Откуда-то она все это раздобыла и на праздник приберегла. Даже марципан. Вообще не понимаю, где она все это… А чем мы в итоге угостились? Чечевицей! Этот гнида Хекенбихлер в последнюю минуту все приказал конфисковать. На зимнюю помощь фронту. Так мы и поверили! Даром, что ли, он брюхо такое наел.

Этот рождественский вечер в гостиной «Вацманна» я никогда не забуду. С еловыми ветками и бумажными розами на столах. Тебе китч нравится? Я обожаю китч. Там были не только мы, киношники, но и из деревни кое-кто из стариков и старушек одиноких. Марианна их позвала, дома-то им тоска смертная… А молодежи в деревне вообще никого. Кто на фронте, кого уже убило или…

Нет, в лагерях из той деревни никто не побывал. Сколько мне известно. Кастелау не из тех мест, где супротив властей хоть что-нибудь… Сегодня они там наверняка все поголовно за ХДС голосуют, на все сто двадцать процентов.

Ну а тогда все старались настроение поднять. Августин – тот вообще целый номер отколол. Показывал, как он невидимого рождественского гуся разделывает и каждому на тарелку кладет. Помню даже его шутку по этому поводу. Это, мол, гусыня геринговской породы, с особенно широкой грудкой. Чтобы все ордена поместились. И даже Маар смеялась. Вероятно, хотела показать, что у нее тоже чувство юмора… А может, просто перебрала уже. Мы все тогда порядком назюзюкались. Когда еды почти никакой, выпивка тем сильнее… Особенно когда в доме настоящий винный подвал, это ж трактир как-никак, такие запасы никакая мировая война не прикончит. И Марианна уже не раз и не два туда бегала за домашней самогонкой. И, похоже, в последний раз забыла за собой дверь подвала запереть, чего с ней обычно никогда не бывало. Она за этой дверью очень тщательно следила, чтобы всегда на запоре… Но в тот вечер… Вот из-за этого казус с Райтшталлером и вышел. Со звукооператором нашим, который глухой.

В деревне, кстати, до тех пор никто и не знал, что он вообще ничего не слышит. На съемках он всегда в своей кабинке сидел, и если туда заглянуть – все вроде выглядело как положено. У него наушники на голове, и он там свои кнопки нажимает, ручки подкручивает. Иногда даже все правильно настраивал, по опыту, наверное, хоть и наугад. А что, кто-то мне рассказывал: Бетховен, вон, тоже уже глухой был как пень, а концерты… Словом, в деревне никто не знал. Хотя, ясное дело, ежели Райтшталлера кто из местных окликал или что спрашивал, тот не отзывался, но они-то думали, что это просто от зазнайства. Или что он с придурью, вот и не ответит толком. Он же из Мюнхена, а в такой дыре, как Кастелау, ежели ты городской, тебя уже заведомо малость чокнутым считают. Однажды…

Ну хорошо, хорошо. Только ты бросай эту привычку меня перебивать то и дело. Этак я никогда до следующей сигареты не дотяну.

Ты и по нашему кабаку сам прекрасно знаешь: гости, когда переберут, ниже пояса подтекать начинают, а выше пояса их на песни тянет. Поют плохо, зато с душой. И обязательно хором. Вот и в тот вечер точно так же было, из-за чего все и вышло. Потому как Райтшталлер вместе со всеми петь не мог. А такое, понятное дело, бросается в глаза. Я имею в виду: когда все кругом рождественские песни распевают, не можешь ты молча пень пнем сидеть. По крайней мере, в рождественский вечер в баварской пивнушке. И даже оправдаться нельзя, что ты, мол, слов не знаешь. Ежели это «Тихая ночь» или «О, елочка!» – куда ты денешься?

Ну вот, Райтшталлер заметил, что все кругом поют, а что поют – ему непонятно. Ну и поскольку на него уже коситься начали, он встал и… Еще рукой так сделал, мол, извиняется, но ему срочно в клозет нужно… А оказался вместо этого в подвале. То ли ни с кем встречаться не хотел, то ли просто спьяну. Да и не важно. А Марианна, когда за следующей порцией шнапса пошла, заметила, что дверь в подвал запереть забыла… Ну и заперла тут же.

А что Райтшталлер не вернулся – этого и не заметил никто. Это вообще самое пьяное Рождество было, какое я в жизни… И только на следующий день…

Но это я тебе завтра расскажу. Сколько штук я уже выкурила?

Быть не может! Я точно помню – четыре!

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Декабрь 1944)

Кончено. Готов сценарий. Такого дерьма я в жизни не писал. Есть чем гордиться. Да здравствует Франк Эренфельз!

Они-то все довольны до смерти, хотя по части драматургии там такие дыры – хоть целые стада прогоняй.

Стада? Через дыры? Голова уже сама, без моего участия, навострилась порождать образы, где ни складу ни ладу. Видно, привычка к халтуре способна испортить любой, даже высокий штиль (sic!).

Нынче проснулся с твердым убеждением: наконец-то смогу начать большой роман. Счастлив был до беспамятства! В короткие минуты между полусном и окончательным пробуждением любое желание кажется исполнимым. Однако срок правления сверхчеловеков еще не истек, хотя все указывает на то, что ему не вековечно длиться. Вчера откуда-то совсем издалека доносилось что-то вроде громовых раскатов. Солнечным днем, под лучисто-синим зимним небом. Может, канонада. Хочется верить, что канонада.

Забавный казус, может, еще получится куда-нибудь его вставить: Райтшталлер уверяет, будто повстречался в подвале с привидением. (Если и вправду случится приплести куда-то эту историю, придется поменять ему профессию. Глухой звукооператор – образ настолько абсурдный, что его способна породить только жизнь, но уж никак не писательская фантазия!) Вчера во время рождественской вечеринки он по недоразумению заплутал в подвал, а госпожа Мельхиор по недосмотру его там заперла. Наутро каждый был поглощен собственным похмельем, и отсутствия его никто не заметил. Грандиозная попойка в Рождественский сочельник – вообще неплохая тема. Уж куда лучше, чем все эти слащавые благостные рождественские сказочки.

Сегодня с утра госпожа Мельхиор его наконец обнаружила, когда пошла за чем-то в подвал и отперла дверь. Она всю связку ключей носит на кольце у себя на поясе, как экономка в старомодных пьесах. Райтшталлер продрог до костей. Хотя мог бы освободиться из заточения гораздо раньше, начни он изнутри барабанить в дверь. Но он не осмелился. Он твердо уверен, что в подвале «Вацманна» обитает привидение, и ни за какие коврижки не желает согласиться, что ему это просто приснилось. Сперва-то, по его словам, он и правда в дверь стучал, но, поскольку все горланили песни, никто его не услышал. Потом он вроде как ненадолго вздремнул, но сразу проснулся, потому что рядом с ним, совсем близко, кто-то прошел, причем совершенно бесшумно. Все-таки человеческий мозг странные фортели вытворяет: с тех пор как после взрыва Райтшталлер напрочь лишился слуха, ему весь мир должен казаться совершенно бесшумным, однако лишь в данном случае он полагает эту бесшумность доказательством своей правдивости.

Это был мужчина, утверждает он, или, по крайней мере, нечто похожее на мужчину. По виду даже вроде как солдат, но в подвале, в полутьме, он как следует разглядеть не смог. Ростом выше нормального, то ли в шинели, то ли в пальто до полу. Не иначе, пленный с какой-то давней войны, так он себе внушил, его, дескать, в подвале заперли, вот он там и помер, должно быть, от жажды. Райтшталлер поклясться готов, что видел, как призрак куда-то под своды подвала удалился, а потом обратно вынырнул, уже с бутылкой в руке. Прямой, как жердь, и двигался странно так, будто кукла заводная или автомат какой.

В сценарии я бы подобные небылицы, конечно же, только шепотом подавал, но Райтшталлер монотонно вещает их на полную громкость, буквально орет во всеуслышание, на весь дом. Ясное дело, он напился, хоть и уверяет, будто голова у него была совершенно ясная. Не обязательно курс лекций у профессора Фрейда лично прослушать, чтобы догадаться, почему пьяному снится, как кто-то в винном подвале бутылку прихватывает.

Интересен в этом курьезе не сам изжаждавшийся солдат-призрак, а то, что Райтшталлер, хоть убей, не соглашается признать, что все случившееся – всего лишь видение его затуманенного выпивкой сознания. Он хоть кожей, хоть рожей поклясться готов, будто видел эту таинственную фигуру наяву. (Почему, собственно, кожей и рожей? Когда снова доберусь до своих книжек, надо насчет этимологии справиться.) Сам он, громко бубнит Райтшталлер, до того перепугался, что всю ночь и потом полдня шелохнуться – и то боялся. На самом-то деле наверняка просто отсыпался, пока хмель не выветрится.

Теперь, конечно, все, кому не лень, над ним потешаются. Августин Шрамм, у которого иной раз юмор туповатого школяра, при всякой встрече с Райтшталлером нижайше кланяется и иначе, как маэстро Хануссен [62], его не зовет.

Поскольку беседовать с Райтшталлером можно только в письменной форме, я не особенно часто с ним общался. Одно ясно: он не производит впечатление визионера, скорее уж добросовестного зануды-ремесленника. Который, допустим, после работы свою коллекцию почтовых марок перебирает. Во всяком случае, это уж точно не человек с необузданной фантазией. И вдруг такая навязчивая идея. Если виной всему не алкоголь, то, возможно, военное прошлое – вспомнилось что-то, вот его и перемкнуло. Как бы там ни было, а случай сам по себе занятный.

И еще: то, чему я так радовался, оказалось вовсе не канонадой. Госпожа Мельхиор меня высмеяла. Это местный природный феномен, который каждому здесь известен. У них это называется «громовой ветер». Я огорчен и стыжусь собственного огорчения. По идее ведь радоваться надо, что на карте еще остаются хоть крохотные уголки, где пока что нет войны.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

С конца сентября Тициана Адам почти на две недели слегла с тяжелым бронхитом. По ее словам, эта болезнь была вызвана попыткой бросить курить. Мол, ее легкие таким образом отреагировали на отлучение от привычного обмена веществ. Пришлось мне, пока хозяйка выбыла из строя, взять на себя всю работу по заведению, за что в итоге мне было выплачено неожиданно щедрое вознаграждение. И я решил израсходовать эти деньги на поездку в Кастелау, чтобы самому ощутить колорит и атмосферу места, а если получится, побеседовать с жителями из числа тех, кто хоть что-то помнит о киносъемках в деревне. Сразу скажу – ни то ни другое мне не удалось.

Никакой особой атмосферы в Кастелау уже нет. Сонная, захолустная альпийская деревушка, какой описывала мне ее Тити, давно исчезла за фасадами обычного туристического диснейленда. Казалось, из-за любого угла вот-вот выйдут Микки-Маус с Дейзи Даком под ручку, радостно уплетая гамбургер из «Макдоналдса» – оба, разумеется, в стильных лыжных костюмах из «Сноу-шопа», что разместился в бывшей мельнице Ридграбенмюле. Даже окружающие горные склоны казались мне намалеванными театральными декорациями. Что и не удивительно – все дни, что я там был, с утра до ночи бессчетные батареи снежных пушек работали вовсю, торопясь преобразить серо-бурое осеннее уныние в зимний пейзаж.

Вся местная жизнь ориентирована на обслуживание туристов средней руки, чтобы те, не имея возможности провести отпуск в Берхтесгадене, тоже ощутили себя причастными к эксклюзивному образу жизни, однако по приемлемым ценам. С коей целью все фасады деревушки по мере сил подлакировали и приукрасили на соответствующий лад. Бетонный куб парковочного гаража прямо возле ратуши обклеили декоративной имитацией бревенчатого сруба – для придания деревенского колорита. В старинной конюшне по другую сторону ратуши разместилось бюро туристической информации.

Пиниевая гостиная, упоминаемая в дневниках Вернера Вагенкнехта, все еще существует. Община предоставляет ее группам лиц для проведения эксклюзивных торжеств и корпоративных мероприятий небольшой численности. За почасовую арендную плату.

«Вацманн», где я, разумеется, поселился, как раз перед моим визитом отремонтировали, старинные росписи на фасаде дополнили новыми, аляповато-яркими картинками, воссоздающими сцены из истории Кастелау примерно с той же степенью достоверности, что и сочиненное Вагенкнехтом действо по случаю зимнего солнцеворота 1944 года. Липовый зал, где проходили репетиции «Песни свободы», переоборудовали под дискотеку, неумолчный грохот которой не дает постояльцу заснуть до двух часов ночи. Новые владельцы заведения, супружеская чета из Крефельда, обещали мне по окончании сезона посмотреть в архивах, не сохранились ли какие-то следы пребывания в гостинице съемочной группы, допустим, карточки постояльцев. Несмотря на неоднократные напоминания, я больше ни слова от них не получил.

На развалинах замка Линденбург, которые как место действия большинства сцен фильма интересовали меня особенно, к самому большому обломку крепостной стены примостился киоск с глинтвейном. Правда, во время моего там пребывания он еще не работал, ведь я в целях экономии приехал еще до начала сезона, когда тарифы пониже.

В том же состоянии, что и в пору киносъемок, остались только деревенская церковь и примыкающее к ней кладбище. Правда, могильного креста Вернеру Вагенкнехту я там не нашел, как и надгробия с именем Франка Эренфельза.

Столь же малоуспешными оказались поиски устных информантов. Из семей коренных жителей здесь уже почти никого не осталось. Поскольку цены на землю резко подскочили, выгодней стало сдавать участки в аренду, подыскав себе другое жилье. А из немногих очевидцев, кого я все-таки сумел разыскать, никто не захотел поделиться со мной воспоминаниями. «Дело давнее, быльем поросло, нечего зря прошлое ворошить» – таково было практически единодушное мнение, и никто мне так и не пожалел объяснить, какое такое «дело» имеется в виду.

Лишь два года спустя благодаря счастливому случаю я раздобыл адрес Маркуса Хекенбихлера, сына тогдашнего старосты и ортсгруппенляйтера. Поскольку позволить себе новое путешествие в Европу я не мог – тогда еще не было дешевых полетов, – я так и не повидался с ним лично. Однако он любезно согласился дать письменные ответы на ряд вопросов.

Таким образом, с научно-исследовательской точки зрения моя поездка в Кастелау не принесла практически ничего. И лишь в ночь накануне отъезда, когда непомерная прощальная порция свиного жаркого с клецками и капустным салатом – в «Вацманне» это фирменное блюдо – не давала мне заснуть и около четырех утра я вышел прогуляться по спящей деревне, я, кажется, хотя бы отдаленно смог почувствовать, каково здесь было, как здесь жилось сорок лет назад, без всех этих неоновых реклам и неумолчного музыкального сопровождения. Похоже, место и впрямь было заброшенное.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 5

Мужчина, который у них на магнитофон все для фильма записывал, – вот он вроде бы это привидение видел. У него еще голос такой громкий был, на весь дом, а то и на всю улицу слышно. Сейчас не припомню уже, кто из наших тогда услыхал, как он про этот призрак рассказывал, ну а после уж вся деревня об этом заговорила.

Потому что слух насчет привидения в Кастелау давным-давно в ходу был, правда, считалось, что оно вовсе не в «Вацманне» живет, а на мельнице, в Ридграбенмюле, потому как это самое старое здание во всей деревне. И вроде бы это тот самый мельник был, который завсегда людей на муке обвешивал, вот за это и не было ему на том свете покоя на веки вечные.

Мы-то, мальчишки, как это водится в таком возрасте, в призрака вроде как и верили, и не верили. На Новый год, помню, когда все взрослые в «Вацманне» сидели, мы с ребятами собрались и давай друг дружке всякие байки жуткие рассказывать, какие знаем. А ближе к полуночи окошко открыли, чтобы колокол церковный услышать. В другие-то годы у нас по такому случаю обязательно фейерверк устраивали, ну а тогда, из-за затемнения, это запрещено было. И вот, когда окно открыли, мы вдруг странный звук какой-то услышали, вроде как стон. (Теперь, задним числом, я для себя это так объясняю, что кто-то неумело на трубе подудеть попробовал – ведь все, кто у нас в духовом оркестре играл, тогда на фронте были.) Ну а мы ведь уже квелые были, полусонные, потому что тайком пива все-таки хлебнули, – вот и перепугались. Кто-то даже сказал, что когда привидение стонет – это дурной знак, мол, скверные времена будут.

На следующее утро я об этом отцу рассказал и тут же затрещину от него схлопотал. Мол, все это бредни дурацкие, и всему на свете свое логическое объяснение имеется. Что потом и подтвердилось.

Интервью с Тицианой Адам

(8 октября 1986)

Ты погляди на эту гадость… Приказ дяди доктора. Ментоловые сигареты. Дрянь несусветная. И вообще: не верю я, что от курева… Иначе там, в Кастелау, мы бы уж точно все тогда от рака легких загнулись… Потому как, считай, изо рта не выпускали… И после войны еще столько блоков этих сигарет осталось, что я ими…

Ну хорошо, хорошо. По порядку, я помню. Не дашь старухе поболтать вволю. Вечно у тебя эти строгости. Но человек ты все равно милый, несмотря ни на что. И работящий. Вон какую выручку сделал, пока я в койке валялась. Скажи честно, как ты это провернул? Не иначе, пьяненьких клиентов обсчитывал, а?

[Смех, кашель.]

Он строго-настрого наказал: кашлять нельзя. Ему хорошо говорить.

Ну так? О чем тебе…?

Да нет, снова снимать мы только где-то в середине января начали. Во второй половине месяца. Если точно хочешь знать, погляди сводки погоды за то время. Сперва либо снег шел беспрерывно, либо туман был. А своего-то света у нас не было.

На Новый год в «Вацманне» прием был для местных партийцев. То бишь, считай, для всего Кастелау. Уж Хекенбихлер постарался, чтобы у него в деревне все в партию вступили, кто заявление написать и анкету заполнить в состоянии, для отчетности-то… Оркестр духовой играл, вернее, то, что от него осталось, потому как молодые-то все… И пиво бесплатно, пока он отмашку не даст. Считалось, якобы из средств партийной кассы, а на самом деле, разумеется, он Марианне ни одного счета ни разу не… Она бы только отношения с ним испортила. Липовый зал весь в знаменах, все черно-бело-красное, и Хекенбихлер речь говорил нескончаемую. Все на этом языке ходульном, который у них в Баварии литературным немецким считается… Новый год принесет решающий перелом, вождь знает свое дело, окончательная победа несомненна и неизбежна… И все, конечно, аплодировали как миленькие, лишь бы никто не упрекнул, что, мол, не проявлял воодушевления.

Эти байки деревенские тебя не интересуют, я знаю. Но на этом празднике кое-что случилось, что потом для нашего фильма последствия имело. За несколько дней до этого в деревню молодой Хольцмайер вернулся из лазарета. Сын пекарей, у которых в деревне хлебная лавка была. Бастиан Хольцмайер, а попросту Басти. Ну и на приеме он тоже был. В мундире, с Железным крестом, все как положено. Хекенбихлер его как живой пример расхваливал. Дескать, герой, который жизнью рисковал ради отчизны и все такое. Что все ему благодарны должны быть и помогать кто чем может, плечо подставить и под крыло его взять. Что Вальтер Арнольд потом и сделал. Взял его под крылышко, если ты понимаешь, о чем я…

Обхаживать его начал, вот что. Или у вас в Америке такого не бывает?

Я-то сначала вообще не заметила, это Вернер мне сказал. Он в таких вот мелочах ужасно наблюдательный был, наверно, это как-то с писаниной его связано. А притом непрактичный до ужаса. Рассказывала я тебе или нет, как он, когда чемодан паковал, чуть кальсоны свои не…?

Ну, не надо, так не надо.

Вернер на это сборище вообще идти не хотел, но пришлось, потому что он член партии. Не сам, конечно, не как Вернер Вагенкнехт, но как Франк Эренфельз. Он же сам себе это в биографию… И всю эту тягомотину выстоял, прислонясь сбоку к стенке и наблюдая за людьми. Потому-то первым и подметил, что происходит. А Басти малый из себя видный, настоящий баварский здоровяк, только теперь, после лазарета, слабенький ужасно. Легкое прострелено навылет. Это все равно что туберкулез заработать, только за одну секунду. Лицо бледное и ресницы длинные такие. Уж не знаю, всегда ли его на мужиков тянуло или… Среди солдатни, знаешь, иной раз не только стрельбе научат. Так вот, то, что между ними тогда началось, сколько-то недель спустя привело к тому, что…

Хорошо, хорошо. Как скажешь. Подряд так подряд.

Первые недели в январе скука была смертная и ничего больше. Снимать мы не могли из-за погоды, на улице стужа, а в «Вацманне» нам от тоски уже потолок давил на голову. «Хорошо, что только давит, – это Августин пошутил. – В Берлине-то и обрушиться может, и не только потолок». Словом, сидели и мерзли, сколько одежек ни надевай. Марианна старалась, топила то и дело, но в такой мороз все равно толку чуть. Лишь к концу месяца, слава богу, немного потеплело. Но не окончательно. Еще не весна, но впервые за долгое время хоть немного выше нуля. Снег вроде подтаивать начал и днем с крыш лавинами рушился. С грохотом, прямо как бомбы. А ночью опять все замерзает. Каждое утро на улице сплошной каток. Но все равно, днем по сколько-то часов мы наконец-то снова могли… Вернер – тот уже несколько шикарных сцен для меня сочинил. Потому что мне теперь вроде как главная роль полагалась, после того как Хекенбихлеру напели, будто бы я в УФА настоящая звезда и к тому же на самом верху протекцию имею. Ну и еще потому, конечно, что я Вернера как следует попросила. А он влюблен был в меня до беспамятства. Я его тоже любила, но по-другому. Мужчины – они ведь куда больше на всякую романтику падки, чем женщины, просто никогда в этом не признаются. Как, кстати, у тебя с этим делом? Много уже подружек перепробовал?

[Смех.]

Ты просто прелесть, малыш! Все-таки в мужчине, который еще не разучился краснеть, есть что-то невероятно притягательное.

Да, сцены просто шикарные. Маар уже почти ревновать начала… Хотя к тому времени и она уже смекнула, что из фильма-то… Но все равно снималась как миленькая, играла свою старушенцию. В Берлин-то ей тоже не больно хотелось возвращаться.

А Сервациус всерьез со мной работал, можно сказать, частные уроки актерского мастерства давал. Даже не знаю – то ли настолько фильмом был увлечен, то ли просто от нечего делать. Как бы там ни было, я благодаря этому многому научилась. Ну вот, к примеру: когда камера крупным планом, близко-близко тебя берет, лучше о чем-то совсем другом думать. Не важно о чем. Допустим, что тебе вечером еще чулки заштопать надо или сколько будет двенадцать на двенадцать… Только не о том, что ты сейчас сыграть должна. Иначе ты обязательно пережмешь. «Все равно все только в голове происходит, – объяснял мне Сервациус. – Но не в твоей, а в голове зрителя.» Он, кстати, убежден был, что меня большая карьера ждет… У меня тогда еще шрама на лице не было.

[Пауза.]

Какая же гадость! С этими ментоловыми сигаретами все наоборот. Первая затяжка самая противная. Словно аптекаря обсасываешь.

А самая трудная сцена у меня была, где я вообще ни слова не говорю. Весь текст у Августина был. А камера в это время только на меня направлена. И поначалу я такая счастливая, а под конец… Сперва ликую до небес, а потом горем убита. И все это только лицом сыграть надо. На крупном плане.

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

(Вторая редакция)

Крепость Шваненбург. На улице. День.

Рози и Буфф. Рози принесла пирог, куском которого Буфф уже с наслаждением угощается.

Буфф: М-м-м!!! Сама пекла?

Рози: Для него.

Буфф: И для меня.

Берет еще кусок. Немного погодя Рози застенчиво спрашивает.

Рози: Вы ведь давно его знаете, верно?

Буфф (жуя): Сто лет.

Рози: Что он за человек?

Буфф: Солдат.

Рози: Ну, это понятно. А кроме того?

Буфф задумывается. Потом аккуратно кладет остаток своего куска пирога на руину крепостной стены. Берет Рози за плечи, поворачивает к себе лицом, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

Буфф: Послушай, Рози. Ты его любишь?

Рози не отвечает. Но ее счастливое, хотя и смущенное лицо не позволяет сомневаться в ее ответе.

Буфф: А он тебя?

Рози расплывается в сияющей улыбке.

Буфф (зк [63]): Тогда плохо дело.

Рози обескуражена. Не таких слов она ожидала.

Буфф (зк): Не тот Бодо человек, в кого стоит влюбляться.

Замешательство Рози усиливается.

Буфф (зк): Хотя человек он хороший.

Рози вздыхает с облегчением.

Буфф (зк): Даже очень.

Рози радостно кивает.

Буфф (зк): Только вот верен тебе он не будет.

Рози испугана. По следующей фразе Буффа становится понятно, что от него испуг девушки не укрылся.

Буфф (зк): Не бойся. Никакой другой у него нету.

Рози снова обрадована.

Буфф (зк): Но верен он всегда будет не тебе, а только своему долгу.

Рози не понимает.

Буфф (зк): Долгу, который определила для него судьба.

Рози смотрит вопросительно.

Буфф (зк): Бывают сражения, от которых нельзя уклониться. Даже если победить в них невозможно.

Лицо Рози становится серьезным.

Буфф (зк): Как раз потому, что в них невозможно победить.

Рози порывается что-то возразить, но Буфф не дает ей сказать.

Буфф (зк): Ему не выжить, Рози.

Глаза Рози широко распахнуты.

Буфф (зк): Он падет за правое дело. Смертью храбрых.

Рози начинает понимать, что Буфф прав.

Буфф (зк): А ты еще слишком молода, чтобы становиться вдовой.

Лицо Рози искажают подступающие слезы.

Буфф (зк): Лучше тебе его забыть.

Рози плачет.

Буфф (зк): Хотя нет, это я глупость сморозил. Ты будешь о нем помнить. Таких людей, как он, никогда, слышишь, никогда забывать нельзя.

Рози, плача, роняет голову ему на грудь. Буфф бережно ее обнимает.

Интервью с Тицианой Адам

(8 октября 1986 / Продолжение)

Конечно, фильм был мура. Одна сплошная героическая трепотня и ручей за ручьем. Но вот эта единственная сцена…

Ручьи? Я думала, ты правда в кино разбираешься. Ручей – это когда на экране кто-то зареветь должен. Маар по этой части была… Лучшая плакса в мире. Но я, кстати, тоже была неплоха. Знаешь, о ком я все время думала, когда под камеру заплакать надо? Об Уши. Урсуле, парикмахерше на студии.

Нет, ее в том автобусе не было. Она в Берлине осталась. Сколько знаю, с ней ничего… Но для меня-то ее уже рядом не было, понимаешь? Там, в Кастелау, вообще никого не было, кто бы мне волосы подкрасить мог, подсветлить. Гримеров-то у нас вообще ни одного. Нам, женщинам, все приходилось самим… Мужчинам, понятное дело, тоже, но им-то попроще. Вернера, к примеру, я сама стригла. Маар, той вообще повезло, у нее по роли волосы только узлом, сзади закрутил, и готово дело… Зато у меня… И белокурость вся облиняла, да и снизу, от корней, понятное дело, рыжие полезли. И как раз в этой сцене я без дурацкой этой шляпы баварской была. И чувство было такое, будто выгляжу я… Ну вот, стоило об этом подумать, и слезы уже сами собой. В кадре-то, наверно, отлично смотрелось. Сервациус, тот вообще в восторге был.

А главное-то безумие в чем: я ведь ни одного из всех этих кадров так никогда и не увидела. Фильма больше не существует. Вдруг это я только воображаю себе, будто я там хороша, а на самом деле, может… Может, Сервациус только по доброте душевной меня хвалил. «У тебя большое будущее», – так и сказал. Да уж, будущее выпало лучше некуда. Китайской императрице на зависть.

Смотри-ка, это первый раз, когда ты спички даже раньше достаешь, чем я сигарету в рот суну. Кажется, ты и вправду уже неплохо меня изучил.

[Пауза.]

Понимаешь, эта была из тех сцен, когда на самом деле никакого особого дарования и не требуется. Ты просто смотришь в объектив… Но не прямо в объектив, в том-то вся и штука, а самую малость, чуть-чуть в сторону. Этой хитрости Хаук меня научил, оператор наш, ну, который из Мюнхена. Ты просто думаешь о своей парикмахерше, стараешься не моргать, а в зрительном зале публика ревет в три ручья. Вот такая это была сцена. На которой карьеру можно сделать. Было бы можно.

Карьеру-то я себе потом сделала будь здоров какую. Роли играю одна другой лучше. Каждый вечер ровно с шести часов, понедельник выходной. (Напевает.) «Стаканы я мою здесь, господа…»

Знаешь, кого бы я своими руками задушила? Мозгляка, который изобрел ментоловые сигареты!

Письмо

4.02.1989

Привет, Сэмми!

Ты, оказывается, жив еще, старичок! А я-то поклясться был готов, что ты давно уже пылью столетий покрылся в каком-то из обожаемых тобой киноархивов, запеленатый допотопной целлулоидной пленкой, словно мумия древнего фараона. Но это не в укор тебе. Сам-то я тоже ведь о себе знать не давал. Стыд и позор, как быстро мы, старые друзья, друг друга забываем. А ведь в колледже мы не только комнату с тобой делили, но и много чего еще. Одну только малютку-брюнеточку как вспомню, которая, прежде чем целоваться, аккуратненько так очки снимала… Не помнишь, часом, как ее звали? Сколько я тебя, долболоба, знаю, она у тебя обязательно в какой-нибудь картотеке записана.

Сам-то я давно хотел с тобой связаться, но ты же знаешь, как оно бывает. Когда столько всего на тебе висит. Наша жизнь – это крысиные бега, если ты не участвуешь, другие крысы весь сыр без тебя слопают. А я как-никак уже две серии для «Комиссара полиции» продать сумел. Одну даже вроде в производство запускают. И если голливудские боги смилостивятся, я, может, даже получу постоянную работу в «Копах». Так что держи за меня кулачки.

А журналистская поденщина, в которую я вот уже несколько лет как впрягся, это, брат, совсем не то высокое искусство, о котором мы с тобой мечтали когда-то. Что делать – стареем. В юности-то мы с тобой, пожалуй, самыми заядлыми киноманами были во всей Америке. Помнишь, как мы тогда на полной версии уорхолловского «Спи» [64] оттянулись? Четыре с половиной часа или сколько там эта бодяга шла, и только мы двое с тобой до конца досидели, не ушли. А ты потом, никогда этого не забуду, еще сказал, что тебе этот фильм Эрика Сати [65] напоминает. А я только потому ничего тебе на это не ответил, что вообще понятия не имел, кто такой этот Эрик Сати. Какой-нибудь француз из пресловутой «новой волны», так я подумал. Ты-то у нас всегда был мастер для форса всякими именами бросаться.

И вот, пожалуйте, и в самом деле докторская. Я потрясен. Теперь во всех своих резюме указывать буду, что вместе с тобой учился. Уж с таким-то козырем я любую работенку получу. А Стивена Спилберга в ассистенты найму. Шутка.

Но теперь шутки в сторону. Я весьма польщен тем, что ты пожелал узнать мое мнение о твоей диссертации. Хотя, боюсь, по этой части ты мои способности критика переоцениваешь. Членское удостоверение писательской гильдии еще не превращает меня в литературного гуру, а уж в отношении к научному тексту и подавно. Но сейчас попробую сделать все, что в моих силах. Если не возражаешь, буду действовать так же, как привык при обсуждении сценариев. Буду пулять в тебя заметками, которые мне при чтении в голову взбрели, а ты уж сам смотри, что тебе сгодится, а что нет. С какой стати тебе должно быть легче, чем мне?

– Сперва о хорошем. История действительно интересная. Если совсем честно – еще не в той форме, в какой нужно бы, но сама по себе история увлекает. Только, знаешь, когда я, еще совсем зеленым новичком, одному маститому продюсеру слишком пространное экспозе послал, он вдруг возьми да и пригласи меня к себе на отеческую беседу. Никогда не забуду, что он мне тогда сказал: «За всей этой штукатуркой грима может прятаться очень даже хорошенькая блондинка. Весь вопрос – как ее из-под этой штукатурки вылущить». Вот так же и твой текст.

– Научный жаргон при чтении малость отпугивает, но, наверно, в диссертации так и полагается. Я в этих делах ничего не смыслю.

– Саму историю надо бы еще порядком утрясти и подтянуть, чтобы поэнергичней читалась. У тебя на каждой странице чувствуется, что ты уйму всего знаешь и что каждая мелочь тебе дорога, но в этом как раз и загвоздка. Неужели тебе в самом деле так уж важно впихнуть в работу буквально все, что у тебя в картотеках накопилось? Один пример только (уверяю, один из многих): этот эпизод с праздником Солнцеворота. Так ли уж он необходим? В каком-нибудь фильме, думаю, его бы отсняли, а потом вырезали. Слишком далеко уводит от основной линии. «Kill your darlings» [66], – сказал хозяин и придушил своего золотистого (в интернете есть. – М.Р.) хомячка.

(Как уже сказано: я читал эту твою рукопись просто как интересную историю. Интеллектуальные прибамбасы не по моей части. Вся эта теоретическая мура меня еще в колледже в тоску вгоняла. Я люблю сам до сути докапываться, а не когда мне все разжевывают и этой жвачкой кормят.)

– Слишком много персонажей. Ну да, я понял, понял, что все они жили на самом деле, и, зная твою дотошность, уверен: ты про каждого можешь рассказать, какого цвета волосы были у его прабабушки. И тем не менее: слишком много подробностей утомляют зрителя. Вернее, в твоем случае, читателя. Я бы на твоем месте попытался сосредоточить всю историю вокруг одного действующего лица, а что это за лицо, конечно же, само собой понятно. Вот уж не ожидал, что Эрни Уолтон в молодости делал карьеру в нацистской Германии. И что он такой прохвост. Этот аспект, мне кажется, самый захватывающий. Надумай я всучить эту историю какой-нибудь студии, я бы целиком и полностью только на этой линии сосредоточился.

– Но по-настоящему интересно (опять-таки с точки зрения занимательности) все становится только в последние месяцы в Кастелау. Когда обнаруживается, что призрак вовсе никакой не призрак. Нельзя ли ограничиться только этими временными рамками, а всю предысторию совсем коротенько подать?

Даже не знаю, будет ли тебе польза от этой моей болтовни. Я же и сам понимаю: нельзя драматургические принципы киносценария переносить на научную диссертацию. Но история – она на то и история, чтобы рассказать ее как следует. Тут всеми твоими сносками сыт не будешь, да и профессор твой наверняка не захочет, чтобы при чтении от скуки челюсти сводило. Это все еще тот самый Стайнеберг, которым ты всегда так восхищался?

Теперь кое-что совсем другое: прикинь, не стоит ли тебе вместо докторской диссертации сделать из этого книгу? А еще лучше: ты сделаешь и то и другое – диссертацию ради утоления научных амбиций, а книгу ради солидного счета в банке! Я всерьез полагаю: из этой истории может получиться настоящий бестселлер. Разоблачение знаменитостей – это же во все времена ход почти беспроигрышный. А Эрни Уолтон, я где-то недавно читал, как раз автобиографию тиснуть надумал. Вот он – твой шанс! Всякий раз, когда он по телевизору о своих будущих мемуарах распинается, для тебя это, считай, бесплатная реклама. А если повезет, он на тебя еще и в суд подаст! И тогда уж твой издатель сразу может второй тираж печатать. Лучшей рекламы, чем настоящий шумный скандал, и придумать нельзя. Книжные магазины штурмом будут брать! А насчет экранизации – считай, что я уже подал тебе заявку на права!

Это, конечно, как говорится, идея с кондачка, какие иной раз осеняют нашего брата, жадного до денег писаку. Но, даже обитая в башне из слоновой кости, за жилье хочешь не хочешь платить приходится, верно? Или ты в казино джек-пот сорвал?

Давай как-нибудь за кружкой пивка это обсудим, а по мне – так и не за одной кружкой. Ты и сам пишешь, что надо бы встретиться, так я со своей стороны горячо «за». Сейчас, правда, я по уши занят этой морокой с «Копами», но следующий месяц выглядит получше. Так что просто позвони мне, и мы обязательно что-нибудь сообразим!

Твой давний сосед по комнате,

Шон [67]

P. S. Перечитал письмо еще раз и вдруг вспомнил, как звали ту крошку-брюнетку. Тинетта! Притом что она даже не француженка была!

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Январь 1945)

Страшный переполох с самого утра: на улице гололед, госпожа Мельхиор поскользнулась прямо перед входом в «Вацманн» и сломала ногу. Перелом скверный. Я выглянул из окна и увидел: она лежит на дорожке, а нога ниже колена торчит в сторону под немыслимым углом, как оторванная. Даже не знаю, только что это случилось или она уже какое-то время так лежала. Я от ее крика проснулся. Она как-то странно кричала, совсем не так, как представляешь себе крик от боли. И не так, как я еще с войны помню. Надо взять на заметку, когда что-то в этом роде описывать буду. Первое, что мне в еще затуманенную сном голову пришло: кто это с утра пораньше на тирольский лад с переливами петь вздумал?

(Кстати: единственный, кого этот крик не разбудил, был, конечно же, Райтшталлер. Он и все последующее тоже проспал.)

Врача здесь днем с огнем не сыскать, а из нас никто не отваживался даже прикоснуться к несчастной. Кроме Августина, от которого я меньше всего такой храбрости ожидал. Он хотел как можно скорей ногу перевязать, но кровь на снегу, как выяснилось, вовсе не из ноги. Видимо, госпожа Мельхиор при падении себе еще и голову разбила. (Снег вперемешку с кровью вовсе не красный, а бурый.) «Разрыв кожи», – объявил Августин с таким авторитетным видом, будто как минимум десять семестров медицину изучал. Хотя на самом деле всего-навсего в какой-то из своих военных комедий однажды санитара сыграл. Но все-таки собственноручно остановил кровотечение полотенцем. Бинтов в суматохе как-то не нашлось.

Было совершенно очевидно: госпожу Мельхиор надо срочно доставить в больницу в Берхтесгаден. Но как раз это оказалось делом совсем не простым. Зимой дорога на Унтерау становится практически непроезжей, и тогда все, кто здесь, наверху, по сути отрезаны от остального мира. Кроме того: госпожа Мельхиор отправляться в больницу отказывалась наотрез. Не иначе, у нее от боли в голове помутилось. «Мне надо здесь остаться», – снова и снова твердила она. Даже попыталась встать, тщетно, разумеется, только закричала пуще прежнего.

Но тут Тити опустилась рядом с ней на колени и стала ее уговаривать. Обе о чем-то долго шушукались, после чего госпожа Мельхиор и вправду вроде бы слегка успокоилась. Тити приняла от нее связку ключей и прицепила себе на пояс.

К этому времени вокруг них уже полдеревни столпилось. По счастью, утреннее солнышко успело размягчить тонкую ледяную корку, иначе одним переломом дело бы точно не обошлось.

Вальтер Арнольд и молоденький Басти Хольцмайер появились вместе, причем не из гостиницы и не со стороны пекарни. Я, что, правда один такой, кто задается вопросом, где бы они могли вместе пропадать спозаранку, если не с ночи?

Кто-то притащил древнюю старуху, которая когда-то давно была здесь и знахаркой, и повитухой. Вероятно, она единственный человек во всей деревне, имеющий хоть отдаленное представление о медицине. Она дала госпоже Мельхиор испить какого-то самопального зелья. (Типичный для Франка Эренфельза ход мысли! Кажется, писанина сценария изрядно замусорила мне мозги фольклорной дрянью. Это я по поводу самопального зелья. С тем же успехом могло быть и обычное болеутоляющее.)

Я не выношу Хекенбихлера – фраза, впрочем, совершенно излишняя, человека такого пошиба выносить невозможно, – но как раз потому, что он мне неприятен, не могу не отметить: на этот раз он показал себя молодцом. Тут же организовал «рогатые сани» с полозьями – и вправду, как гнутые рога, настоящее чудище, которому место разве что в краеведческом музее. На эти сани с грехом пополам госпожу Мельхиор и взгромоздили, подложив под нее пару циновок. Кое-как подсунули под нее шерстяное одеяло, на нем и перенесли. Она к этому времени была уже тише воды, ниже травы. По-моему, от боли просто потеряла сознание.

Хекенбихлер уселся на передок, несколько человек толкали сани сзади, остальные просто бежали следом. Мы с Тити остались перед трактиром одни.

Кляйнпетер мне потом рассказал, что они довезли Хекенбихлера и госпожу Мельхиор до того места, где дорога начинает катиться под уклон. С трудом представляю себе, каково управляться с такими тяжеленными санями, тормозя и поворачивая только с помощью ног, но Хекенбихлер, не сомневаюсь, способен и на это. Уж он-то наверняка довезет госпожу Мельхиор до Унтерау целой и невредимой. А там и железнодорожная станция, и санитарный вагон, и санитары с носилками. Одним словом, цивилизация.

Фотокопия: Регистрационная карта

Окружная больница Берхтесгаден. Травматология.

22 января 1945

Мельхиор Шаттвальд, Мария Вальбурга, 15.11.1900, вд.

Первичный осмотр: сост. посл. пад., предпол. закрытый перелом голени со смещ.

Периферийное кровотечение, моторика, чувствительность в сохр., сильные боли, шок. возбужд., давл. 150/100, сс 100.

Диагноз: по рентг. снимк. закрытый перелом prox. Tibia и Fibula re [68].

Течение: вправление с прим. аналгоседат. 10 мг морфин вв., Inf. 500 мл. 0,9 % NaCl [69] вв.

Терапия: оперативн., пластиночный остеосинтез при внешн. ротац., постоперативн. аналгезия 2,5 g/d метамизол вв. per Inf. 0,9 % NaCl в теч. недели при стационарном наблюдении.

Прогноз: поражений N. peronaeus [70], признаков инфекции и помех заживлению раны не обнаружено.

Стабильно-функц. остеосинтез, реконвалесценция 8–12 нед.

Особые отметки: 04.02.45 – выписка отложена ввиду неблагоприятных погодных условий (опасность падения).

Выписана 27 февраля 1945.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Январь 1945 / Продолжение)

Когда пишешь пьесу или сценарий для кино, сплошь и рядом бывает, что диалог вдруг поворачивает совсем не в ту сторону, куда предполагалось. Когда одна-единственная фраза придает разговору совершенно иное направление. Сегодня мне довелось испытать это в реальной жизни.

Мы с Тити стояли перед гостиницей и смотрели вслед странному, почти торжественному шествию, которое сопровождало отъезд саней с госпожой Мельхиор. Начинаю все лучше понимать, почему в деревне так чтут обычаи и традиции. Когда жизнь течет столь однообразно, всякое неожиданное событие именно в силу чрезвычайности своей обретает особый, ценностный, смысл. Неважно, что это: крестный ход, майский праздник или чья-то сломанная нога.

Двигавшаяся за санями людская толпа… Хотя нет, какая толпа… Кастелау – маленькая деревушка. Людская гурьба, людской клубок – вот что уходило от нас все дальше и дальше, как в заключительном плане какого-нибудь фильма. Когда самого шествия уже не было видно, но издали все еще доносились возбужденные чрезвычайным происшествием голоса, Тити вдруг схватила меня за руку и сказала: «Пойдешь со мной в подвал. Сегодня в полночь».

Я, конечно, первым делом об истории с призраком подумал. Но Тити, конечно же, сказала «в полночь» просто так, из любви к театральщине. Она обожает драматические эффекты. Ну и еще потому, что весь «Вацманн» в это время дрыхнет мертвым сном. В деревне не принято полуночничать. В трактире даже самые заядлые завсегдатаи не позднее десяти отправляются восвояси.

Если правда то, что госпожа Мельхиор Тити нашептала, если только это не бред воспаленного болью воображения, тогда, выходит, Райтшталлер вовсе не обмишурился. Тогда он и в самом деле там, в подвальной полутьме, кое-кого увидел, кому как раз приспичило горло промочить. И тогда…

Тогда просто уйма всяких «тогда» в голову лезет. Если в подвале «Вацманна» и вправду кто-то скрывается…

Весь вопрос – кто бы это мог быть?

Тити это известно, но она стоит насмерть, не говорит. Что это – все та же любовь к театральщине или ребячество? Даже если так – я не доставлю ей удовольствия, даже не подумаю донимать расспросами. В последние годы мне было предоставлено более чем достаточно поводов уж в чем в чем, а по части ожидания выработать у себя просто железный навык.

Значит, она сказала «в полночь».

Интервью с Тицианой Адам

(9 октября 1986)

Могу начинать? Да я сама микрофон поставлю. Надевай уже свои наушники. Ты иногда такой обстоятельный – никакого терпения не хватает.

«Человек из подвала». Тоже неплохое названьице было бы для фильма. Хотя действительность – это всегда лишь то, что мы случайно успеваем подметить. Что, не ожидал, что я тоже в философию удариться могу? Это я в том смысле, что не сломай тогда Марианна ногу… Я бы и сегодня еще была свято убеждена, что никого там в подвале не было и что Райтшталлеру этот призрак просто померещился. И если бы не тот несчастный случай, она бы ни за что мне… Да и никому на свете. У нее же характер был железный. Она бы эту тайну хранила до Страшного суда. И ни одна душа никогда бы ничего не заметила, уж она-то… У нее же все продумано было. Даже постоялый двор закрыла под тем предлогом, что смысла нет такую махину отапливать, когда постояльцев нет, да и в трактирном зале почти никого, война как-никак. Лишь бы никто не заметил, не разузнал, что у нее там кое-кто… Кому там вовсе быть не положено. Где угодно, только не в Кастелау. Но тут вдруг мы из Берлина нагрянули, и ей волей-неволей пришлось заведение свое открыть. А ему, значит, в подвале укрыться. Что, разумеется, все только еще больше усложнило. Но она бы все провернула, не сомневаюсь. Марианна – она бы с этим…

Кто это был? Ты ведь, кажется, киноведение изучал. Тогда должен понимать: самое интересное под конец полагается узнавать. Малость интриги подпустить тоже не мешает. Чтобы и мне не скучно было рассказывать.

[Пауза. Смех.]

Видел бы ты сейчас свою физиономию. Ну, точь-в-точь малыш-карапуз, который ждет не дождется, когда наконец колокольчик под елкой звякнет и можно будет на новогодние подарки кинуться. Но спокойно, мальчик, старая бабка знает, что делает. Тем сильней потом радоваться будешь.

Словом, Марианне ничего не оставалось, как посвятить в свою тайну меня. Так скоро ей из больницы не вернуться, это ясно было. Ну и действительно, несколько недель… Он бы за это время там просто с голода умер. От жажды – нет, выпить там было более чем достаточно, но от голода точно. Кто-то должен был регулярно ему поесть приносить… А ко мне она… Мне она уже доверяла. Как представлю себе, что она кому-то другому…

Перестань канючить. Пока что все равно не скажу, кто это был. Граф Монте-Кристо.

Только я ни в коем случае никому не должна проболтаться, умоляла она, но Вернеру мне все равно пришлось… Не могла же я каждую ночь тайком от него из комнаты… У него и сон чуткий, да и кровати в этом «Вацманне» вовсе не такие широченные. Мы же тогда, по сути, вместе жили, Вернер и я. Почти как муж с женой. Своя комната у меня, правда, была… Когда он на машинке стучать начинал, надо же мне было куда-то деваться. А сидеть чучелом, когда и глазом не моргни, это не для меня. На роль статуи я не подхожу, это точно. Но жили все равно вместе. Поэтому и пришлось все ему рассказать, иначе не получалось. То есть, вообще-то, я сначала ему толком ничего не рассказала. Хотела немного его заинтриговать. Сказала, мол, надо, чтобы он со мной в подвал… Хочу кое-кого ему показать. Но Вернер не чета тебе, совсем не такой любопытный был. Наоборот даже. Выдержка железная, даже противно. За весь день ни разу ни о чем не спросил, словечком не обмолвился. А день длинный до невозможности, все не кончался никак. Нам же дождаться нужно было, когда все остальные… Уже в пол-одиннадцатого все тихо было, но я же сказала – в полночь, значит, в полночь. Специально даже на улицу вышла, проверить, у всех ли свет погашен… Сама при этом чуть не грохнулась и все кости не переломала. Потому как гололед снова-здорово… Зато уж потом…

[Пауза.]

Вовсе я не хочу специально тебя позлить. Это была художественная пауза.

Наконец, когда на церковной колокольне пробило двенадцать… Стоп, когда для книги перепечатывать будешь, это вычеркни. А то, чего доброго, еще в книжку попадет. Никакие колокола там не били, это я для красного словца. В Кастелау на колокольне автоматического часового боя не было. Чтобы позвонить, надо было на верхотуру лезть и там за веревки дергать. Это только на Новый год, ну или когда свадьба у кого. Или если кому телеграмма пришла, что еще один пал смертью храбрых за вождя, народ и отечество. Так вот, в полночь, значит, мы с Вернером спустились по лестнице. Свет не зажигали, только с карманным фонариком. А ступеньки-то деревянные, старые тогда были, как сейчас, не знаю… Скрипят, я думала, мы весь дом перебудим. А может, это мне только со страху казалось… Конечно, я нервничала. Вставила ключ в замок, повернула. И только дверь в подвал отворила, оттуда голос мужской: «Ну наконец-то, мама. Я уж совсем оголодал».

Ах, черт. Проболталась. Такую песню испортила.

Да, это был ее сын. Ники. В Италии в армии был, оттуда и дал деру. Дезертировал. В горы махнул, а там тропами и до дома, где она его и спрятала. На полгода почти.

Ники-то? Попробую, конечно, хотя как его описать? Он был так себе, ничего особенного. Уж точно не герой и не мученик, вовсе нет. Обыкновенный скорей. Немного вроде тебя. Потому что избалованный. Единственный сынок, сызмальства без отца – остальное представить нетрудно. У Марианны-то муж… Я тебе не рассказывала? Погиб, но не на войне, как я, само собой, думала. Какой-то дурацкий несчастный случай, лес валили, вот его и… Совсем молоденький еще. Ники всего два года было, когда его… Ну и с того дня он у матери, понятное дело, один свет в окошке. Как же, наследник, который когда-нибудь в свои руки трактир… Представляю себе, каким бы он хозяином стал, если бы уже в двадцать лет… С гостями чуток поболтать – это завсегда, зато всю грязную работу Марианна бы… Так бы оно и вышло, кабы не война. Но тут его в солдатики загребли и в Италию отправили. Что, вообще-то, очень даже неплохо было по сравнению с другими… Там-то, в Италии, никаких таких битв ужасных не было. Тогда еще не было. Главным образом облавы на партизан. По сравнению с Восточным фронтом, можно считать, тепленькое местечко, почти курорт. Но ему все равно невмоготу стало, вот он и дал деру. Потом-то это чуть ли не как геройство… Против несправедливой войны, вроде как сопротивление и все такое. Но тогда… Он однажды сам сказал, что только от трусости таким храбрецом оказался. Уж как-то исхитрился до гор добраться, ну а там-то он все стежки-дорожки знал. Перевалы, понятно, охранялись, но там, наверху, столько лазеек, которые только местным… Даром, что ли, контрабандисты… Вот он, несмотря ни на что, и в самом деле до дому добрался, а уж там-то, наверно, только и сказал: «Мама, помоги!» Это на него похоже. Ну, Марианна и помогла.

Как выглядел? Ну как? Молодой. Выбрит чистенько, это первое, что мне в глаза бросилось. Будь я мужиком и просиди столько времени одна в подвале, я бы такую бороду… Но, может, он просто от скуки… Чтобы хоть чем-то заняться. В двух пальто, ведь там, в подвале, холод собачий. Отопление в другом крыле, ему туда никак. Два пальто и еще одеяло шерстяное на плечах. Из-за этого он и крупнее казался, чем был на самом деле. И хромал. Вот Райтшталлеру и померещилось, будто он так странно двигался. А все потому, что он по пути домой свалился неудачно. Кстати, ногу так никогда и не вылечили потом. Где-то есть у меня его фотография. Если найду, покажу тебе.

Да нет, мне-то самой что на него смотреть.

Конечно, он перепугался, когда вместо Марианны мы двое к нему пожаловали. Но не сказать, чтобы он за Марианну как-то заволновался. Даже после того, как я ему о несчастье рассказала… Его куда больше другое интересовало: кто ему теперь три раза в день еду носить будет. Он там, в подземелье своем, приличное пузцо наел. В сорок пятом такой жирок в глаза бросался. Большинство-то скорее тощими были. Вернер как-то сказанул: «Самая лучшая диета – это война. Особенно когда ее проигрываешь». Помнишь этот фильм с Фрёбе? С молодым Фрёбе, который без животика еще? Где он играет Отто, среднестатистического потребителя? [71] Вот так тогда почти все и выглядели. Все, только не Ники. Но мне не хочется, чтобы у тебя о нем превратное представление… Он неплохой был малый, правда неплохой. Только вот избалованный. Привык, чтобы о нем обязательно кто-то заботился.

Вернер его невзлюбил с самого начала. Но потом все-таки довольно много с ним общался, расспрашивал обо всем. Однажды даже в подвале с ним… «Я коллекционирую людей», – так он говорил. Проживи Вернер подольше, я уверена, он бы этого Ники обязательно в какой-нибудь книжке вывел.

Вернер Вагенкнехт. Хороший стрелок [72]

Когда расстреливаешь, это он со временем понял, лучше всего сосредоточиться на технической стороне дела. Заранее бережно положить указательный палец на спусковой крючок, чтобы твой выстрел не бабахнул в одиночку, после остальных, на потеху товарищам. Помнить, что эти там, у стенки, иной раз от одного крика «Пли!» уже оседают, и надо успеть прицел чуть ниже сместить. Такое особенно часто с бабами случается. Еще имеет смысл, пока готовишься, малость к лейтенанту присмотреться – чаще всего это лейтенанты бывают, – который расстрелом командует, прикинуть, из каких он – из борзых, который команды как из пулемета отбарабанить норовит, или, наоборот, из задумчивых, который иной раз свое «Пли!» уже после выстрелов промямлит. А вот когда все заодно, в едином ритме действуют, тогда и сама процедура по-другому проходит, можно сказать, с достоинством, и ему иной раз кажется, что и сами приговоренные это чувствуют и со своей стороны тоже правила соблюдать стараются.

А вот чего он совсем не любит, это когда кто-то из них пасть разевать начинает, и его нытье, а то и проклятия до последней секунды выслушивать приходится. Когда проклятия – это всегда понятно, даже если языка не знаешь. А уж особенно не по себе делается, когда кто-то молиться начинает. Как-то это совсем не по делу, прямо в «Отче наш» палить или в «Аве Мария».

Сам-то он всегда хорошим стрелком был, уже в шестнадцать свою первую косулю уложил. Выстрелом в лопатку. Он не из тех воскресных мазил, которые бородку серны на охотничью шапку у старьевщика откопали. И тут, в армии, ему это, понятное дело, на пользу зачлось. Других-то в куда более опасные части распределяют.

Не то чтобы он сам себе такое назначение выбрал, нет, конечно: на войне, известное дело, куда прикажут, туда и идешь. А ему еще мальчишкой учиться пришлось, каково это – живой курице голову отрубить. Ему не больше девяти было, ну, от силы десять, и сперва он ревел всякий раз, когда его в курятник за этим посылали. А только кому-то же надо это делать, когда в трактире клиенту жареной курятины захотелось.

Когда он матери писал – не так часто, как она просит, но и не редко, уж это точно, – он подразделение свое, куда его отрядили, дежурной частью охраны порядка называл. Кому охота, чтобы мать тревожилась понапрасну? А она и так до того часто ему пишет, что ему перед ребятами в роте неудобно. Поэтому в доме одном, когда деревню зачищали, он фотографию женщины какой-то прихватил – молодая, хорошенькая, – и теперь всем показывает, когда к нему с расспросами пристают, кто же это ему столько писем пишет.

Иногда он себя спрашивает: а жива ли вообще та женщина?

Дежурные части охраны порядка – это он и впрямь неплохо придумал. Потому как на войне жизнь то и дело из колеи выскочить норовит. И ее твердой рукой, не в лайковых перчатках, снова в колею вправлять надо. Кто-то должен порядок наводить, чтобы все как положено было. Десять за одного, проще некуда. Десять человек, любых, кого прямо на улице взяли, из той деревни, откуда партизаны пришли. Или где они скрывались, а их никто не выдал. А что, им же всем объявили, правило четкое: как только бандитские вылазки прекратятся, ни один человек больше не пострадает. Так и сказано: ни один. Ну а кто придерживаться не желает, пусть пеняет на себя.

Вот и сегодня: он только будет выполнять свой долг, чем спокойнее, тем лучше. Против этих людей, которых шеренгой выстроили там, у стенки, сам-то он ничего не имеет. Как говорится, ничего личного. Если ты внутренне на расстоянии держишься, получается, что ты и к приговоренным по-доброму. Потому как кто себя разъяряет, у того и рука неверная, а значит, добивать придется – с ним такого еще ни разу не случалось, а вообще-то бывает, что не с первого выстрела, и тогда это только ненужная жестокость и больше ничего. Как-то раз, мальчишкой еще, он курицу как следует схватить не успел, и она его в палец клюнула, а он психанул и из-за этого с первого раза топором плохо попал. Больше с ним такого не случалось.

Десять человек, тот, который четвертый слева, – его. В кепке, которая ему велика, вон, аж на уши налезла. Мозгляк, недоросток, здесь много таких. Значит, прицел надо маленько пониже взять. Но стоит хотя бы спокойно, и на том спасибо. А то некоторые не понимают даже, что дерганьем своим себе же вредят. Жаль, глаза не завязаны, с завязанными-то как-то спокойнее. Что хорошего, когда на тебя при этом смотрят. Он и помочиться толком не может, когда кто-то рядом пристроится, да еще и зырит. Неприятно просто.

По команде он вскинул винтовку и прицелился. Остальные, он краем глаза заметил, тоже все четко исполнили, одновременно. Как на учениях. У них рота что надо, давно сработались.

А вот лейтенант, из новеньких, похоже, мямля. Наверно, первый раз командует, вот и тянет. Эти, которые у стены – хотя, может, ему только кажется так, – уже терпение теряют.

И тут, как назло, тот, который его, четвертый, вдруг кепку с головы сорвал.

И пришлось ему достреливать, первый раз, но вовсе не это его потом так мучить стало. Волосы, длинные черные волосы, которые она под кепкой прятала. У той женщины, чей снимок он в солдатской книжке с собой таскает, такие же были.

Девчонка это оказалась – вот что его мучит.

«Ewiva!» [73] Она еще и крикнуть успела. То ли да здравствует, то ли свобода, то ли Италия, лозунг какой-то. Но крик захлебнулся – он в горло ей попал. Не в сердце. Противно. Потому как испугался из-за волос этих.

«Ewiva!» – крикнула. А голосок-то тоненький, девчачий совсем.

И не то чтобы он сразу решение какое-то принял, он ни о чем таком и не думал даже. А получилось, что ему вроде как приказ пришел и надо выполнять.

В ту ночь они в чужих кроватях спали. В деревне вообще никого не осталось, хотя они десять человек расстреляли всего, остальным-то ничего бы не сделалось. Ну а коли ты в солдатах, возможность одному побыть нечасто выпадает, вот они и разместились – на каждого по целому дому, ну или там по отдельной комнате. Одного часовым выставили, только и он уже вскоре в койку завалился. Словно нарочно лазейку для него открыл.

Вечером он напоследок еще раз как следует винтовку почистил, а брать не стал – просто оставил, и все дела.

Пошел на северо-запад, туда, где раньше вершины видел. В первую ночь лунища такая была, что он ясно свою тень различал, как та перед ним шагает.

Днем спал то на куче палой листвы, то в хижинах заброшенных. Деревни старался обходить. Чтобы не встречаться ни с кем, и не то чтобы боялся, просто ему все время мерещилось, будто это опять та самая деревня. Где они десятерых у кладбищенской ограды в шеренгу выстроили, а один девчонкой оказался.

Голод донимал, конечно, но специально он еду не искал. Когда кусты попадались, пригоршнями ягоды ел, да только сытости от них никакой. Да и время года еще не то, чтобы с деревьев вдоволь пропитания добыть. Как-то раз наткнулся на целую поляну летних белых, так, сырыми, и ел. Воду, по счастью, искать не пришлось. Сушь, которая настоящим летом бывает, еще не началась.

Однажды, это уже в горах было, он на осыпи поскользнулся и сильно лодыжку подвернул. С того дня хромать начал. Боль, что стреляла теперь в ногу на каждом шагу, он воспринимал как должное. Словно он этой болью по счету расплачивается.

Сколько-то суток спустя местность стала казаться ему знакомой, а потом и узнаваемой. Тут, будь его воля, он бы побыстрее зашагал, да нога не позволяла.

А что его схватить могут – этого страха почему-то вообще не было.

Все дело в девчонке, девчонок не расстреливают. Всему предел есть.

Распечатка из Википедии

Дезертирство

В Веймарской республике дезертирство квалифицировалось § 64–80 Военно-уголовного кодекса (ВУК) в редакции от 16 июня 1926 года (Имперский законодательный вестник, I.I, с. 275). § 64 и 65 «самовольная отлучка», § 69 – собственно дезертирство. В Веймарской республике подсудность дел по статьям ВУК перешла к общегражданским судам.

Во времена национал-социализма наказания за дезертирство были устрожены. 1 января 1934 года были восстановлены Военно-уголовные суды.

Еще до начала войны учрежденным «Уложением чрезвычайного уголовного права периода войны» (УЧУППВ) устанавливалось: «Дезертирство карается смертной казнью либо пожизненным или долгосрочным заключением в каторжной тюрьме» (§ 6). Обычное тюремное заключение за подобные преступления стало уже невозможно; ввиду отсутствия независимости судов определяющей в подобных деликтах стала цитата Гитлера: «Солдат может умереть, дезертир должен умереть». Еще более сурово, а именно как «подрыв боевого духа» (§ 5, часть 1, ст. 1, 2 УЧУППВ), каралось склонение к дезертирству других лиц, за что предусматривалась смертная казнь за исключением случаев, допускающих наличие смягчающих обстоятельств. Рассматривались подобные дела Военно-полевыми судами.

Органами национал-социалистской военной юстиции в общей сложности было вынесено около 30 000 смертных приговоров, примерно 23 000 из них были приведены в исполнение.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Невзирая на связанные с этим опасности, Тициана Адам и Вернер Вагенкнехт, судя по всему, ни секунды не колебались, беря на себя укрывательство «человека из подвала» и тем самым ответственность за судьбу Николауса Мельхиора. Что касается Вагенкнехта, то его решение не выдавать дезертира вполне понятно: он ведь и сам пребывал в Кастелау под вымышленным именем, и любой контакт с властями не входил в его интересы. Но вот поведение Тицианы Адам – не объявляя ее, конечно, героиней Сопротивления, – безусловно, следует признать мужественным.

Познакомившись с Тити, я всегда видел перед собой лишь довольно болтливую старушку и едва ли мог представить себе, что в молодости она была совсем другой. Тем выше следует оценить тот факт, что почти в течение месяца она вместе с Вернером Вагенкнехтом, по сути, скрывала человека вне закона не только от жителей деревни, но и от товарищей по съемочной группе.

Однако во второй половине февраля в Кастелау один за другим произошли два ареста, причем оба, прямо или косвенно, затронули «киношников». В данной книге впервые разъясняется, каким образом оба эти случая связаны между собой и почему столь долго сохранявшееся в тайне укрывательство дезертира Николауса Мельхиора оказалось изобличено.

Я вполне осознаю, что мое изложение событий встретит резкое неприятие, но готов любое свое утверждение подкреплять конкретными доказательствами.

Интервью с Тицианой Адам

(12 октября 1986)

…и была, быть может, совсем не такой уж бесталанной. Но прежде…

Что?

Нет, подумать только! Я тут распинаюсь с пеной у рта, а господин ученый, видите ли, забыл нажать на кнопку «запись»… Даже наш Райтшталлер себе такого не позволял. Он хоть и глухой был, но все-таки не такой недотепа. Теперь придется тебе все мои мудрые мысли по памяти…

И не подумаю даже. Я тебе старуха, а не попугай.

Знаешь, на кого ты похож, когда с такой вот физиономией «ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» глазками своими меня умоляешь? На Ники. Он точно так же смотрел, когда от кого-нибудь… Небось на Марианну действовало, вот он и приучился. На нее-то он только глянет ласково – да-да, точь-в-точь как ты сейчас, – и она любую прихоть его готова исполнить. Отсюда у него и повадки маменькиного сыночка. Или у нее – любящей мамочки. По телевизору передача была про птичек, там птенцу только клюв раскрыть – и родители ему уже корм прямо в глотку. Просто не могут иначе, даже если сами при этом… Причем как-то это именно с цветом глотки связано у птенцов. На него у родителей сразу рефлекс срабатывает. Вот и у Ники с Марианной точно так же было. Он клянчил – а она обеспечивала. Говорю же, он для нее свет в окошке был.

По-настоящему я это только потом поняла, когда Марианна, на костылях еще, из больницы вернулась. Видел бы ты, как она к нему рвалась. Чуть снова ногу не… До того ей не терпелось сыночка, сокровище свое, снова увидеть. А я еще удержать ее пыталась, потому что Ники-то уже совсем не там был…

Да плевать мне, что это уже к другому времени относится. Я и так каждый раз старалась, чтобы по порядку. Ведь это ты у нас кнопку записи нажать забыл. А я за это буду теперь рассказывать, как мне удобно.

Да уж надеюсь.

У Марианны все отлично зажило. Просто ногу нагружать еще нельзя было. Они бы и раньше ее выписали, но как было ей домой добраться, покуда дороги снова не…? Пёхом по снегу в гору, как Хекенбихлер тогда вернулся? Она и так в первый же день приехала, как только автобус почтовый снова пустили.

В феврале когда-то. Или в марте? Нет, в конце февраля. Во всяком случае, уже после истории с ролью для Басти Хольцмайера, это точно. После арестов. Автобус как раз напротив «Вацманна» останавливался, и Марианна сразу…

Роль для Басти? В фильме. Да я же только что тебе все это рассказала! Как будто я виновата, что ты не умеешь с магнитофоном…

Да нет, я же сказала: нет. В кино тебе тоже на бис ничего повторять не станут.

Ну вылитый Ники, прямо один в один.

Ладно, для науки, так и быть. Но в сокращенном варианте. И на том «спасибо» скажи.

Пожалуйста.

Так вот. Вообще-то, мы эту «Песнь свободы» давным-давно отснять бы могли, но мы же всеми правдами и неправдами съемки как можно дольше растянуть старались. То нас погода не устраивала, слишком пасмурно, или освещение не то, или с камерой неполадки… А Хауку всякий раз два дня, не меньше, нужно было, чтобы ее снова починить, хоть она и исправная была. И не упомнить, сколько раз он эту камеру до последнего винтика разбирал и снова собирал. Кстати, из всей нашей команды я этого Хаука меньше всех знала. Он хромал, ранен был еще в Первую мировую. А больше, по сути, я и не помню о нем ничего. Замкнутый такой, жилистый, что твой Щелкунчик. От нас всех, остальных, всегда слегка на отшибе. Одиночка. По-моему, он в Кастелау одного только и дожидался – когда же все кончится, и он снова к нормальной жизни… С ним тебе тоже не мешало бы поговорить. Он уйму всего… Через «Баварию», на студии, ты наверняка его адрес…

И он тоже уже того…? Я, что и вправду последний из могикан? Этак я себе еще старше кажусь, чем на самом деле. Ну ладно. Так о чем мы?

Именно. Простойные дни, когда съемок не было, выпадали то и дело, и у нас у всех, понятно, уйма свободного времени была. У всех, кроме меня. Потому что «Вацманн», хоть и без Марианны, как-то должен был… Хекенбихлер хотел нам какую-то женщину из деревни прислать, но та бы, конечно, первым делом спросила, почему ей ключи от подвала… Вот и пришлось нашей милой Тициане новую роль осваивать. Стенографистка, манекенщица, начинающая кинозвезда, ну и трактирщица. Вон я какая многосторонняя. А теперь, на старости лет, еще и сказочница для нашего малыша из Штатов.

Честно говоря: я даже совсем не прочь была Марианну заменить… По крайней мере, хоть дело какое-то. Вернер компаньон никудышный, разве что ночью. А день-деньской он за своей машинкой, как дятел. Это прямо одержимость какая-то. Одну за другой истории писал, про самых разных людей, и про знакомых тоже. И про знаменитостей. «Это на потом», – так он приговаривал. Не то чтобы он все мне читать давал, но я иногда все-таки… Хотя под конец уже почти ничего и не разобрать было, шрифт до того слепой. Ленты для машинки у него кончились, а в деревне не достать. Вот и приходилось снова старые вставлять, а они уже никакие совсем… Он даже попробовал однажды ленту подкрасить, чернилами для штемпельной подушечки, которые он в ратуше раздобыл. Он эти чернила в тазике маслом растительным развел. У нас в комнате. Ты себе эту грязищу даже представить… К тому же и не получилось ничего. Только ленту зря извел, пришлось выбросить. Так о чем я…?

Ну да, много времени свободного. Каждый развлекался как мог. Кляйнпетер, к примеру, тот аж два номера занял, один его кабинетом считался. Никогда не понимала, чем он там, у себя в кабинете, цельный день заправляет. Но он, правда, без папок жить не мог – как я без сигарет. А лучше всех Шрамму жилось. Этот с половиной деревни успел передружиться, и желанный гость в каждом доме, и всех вдов утешить готов. И лучше всех знал, у кого в деревне самый хороший самогон… Такой уж у Августина талант был – он везде всеобщий любимец. В отличие от Маар, та как раз полная ему противоположность. Эта у себя в номере окопалась, как… Только поесть ненадолго выйдет, и всё. Ей, наверно, теперь время потребовалось, чтобы весь свой прежний мир как-то переоценить. Ведь с каждым днем все очевиднее становилось, что насчет окончательной победы дело совсем… Значит, надо было к будущим временам подготовиться. Где ей ее дружба с Эмми Зоннеман не больно поможет. Вальтер тоже не слишком часто показывался, но тут другая причина была. Этот своим Басти был занят. Уход за раненым – так, наверно, это у него называлось. И вот однажды он приходит и совершенно безумную идею выкладывает. Которая у тебя давно бы уже на записи была, если бы ты…

Ну хорошо, хорошо. Ты прав, конечно. Не годится человека за одну и ту же промашку… Дай мне лучше огонька, и больше старое поминать не будем.

[Пауза.]

Все еще гадость. Но все-таки лучше, чем ничего.

Так вот, Вальтер однажды пришел и на полном серьезе предложил: для молодого Хольцмайера, дескать, надо в фильме новую роль написать. Сначала Сервациус и Кляйнпетер опешили и его просто… Но Вальтер не отставал. Уверял всех, что Басти – настоящий самородок. И это, мол, просто преступление, загубить такой талант, оставив его прозябать в горной деревушке в какой-то пекарне… Притом что ничего такого особенного в этом Басти не было. Ну, смазливенький парень, само собой, но таких смазливеньких у любого агента на грош пучок. Это если еще агент его возьмет. Как говорится, не все то золото, что блондинка или блондин. Но Вальтер совсем голову потерял. Он, вообще-то, страшно деловой всегда был, все только по расчету, в смысле, хорошо это для карьеры или не особенно. Но уж если влюблялся… Вздумай Басти песенку какую-нибудь немудрящую намурлыкать – для Вальтера он бы сразу был Карузо. «Это природный талант», – только и твердил. Уж представляю, какой там талант на самом деле. Одно слово – природный.

[Смех. Кашель.]

От кашля этот ментол тоже ни черта не помогает.

И как-то постепенно они ему уступили. Не то чтобы Вальтер их убедил, но, по сути-то, совершенно все равно было, кого и что снимать. Лишь бы хоть как-то концы с концами сходились. А из-за этой новой роли опять-таки можно было съемки на пару дней… Они ведь уже не знали, какие еще отговорки придумать, лишь бы эти бесконечные проволочки объяснить. Когда мы уже три месяца, квартал целый, там, наверху, в горах этих торчали. А кроме того… Это был типичный довод Кляйнпетера, обиняком за три угла, но, по сути, совсем не так уж глупо. Мол, с политической точки зрения очень даже кстати будет, если в таком патриотическом фильме на экране появится настоящий человек из народа… Тем более герой войны. Так что Вернеру было поручено сочинить для Басти роль, и он, к моему изумлению, даже не… Совсем не так, как с этим праздником Солнцеворота, когда он насмерть встал… Наоборот: его страшно воодушевила эта идея. И знаешь почему? Потому что в это время он уже только о романе думал, который после войны напишет. А в этом романе, так он себе представлял, только такие вещи будут показаны, какие при нацистах действительно происходили, причем самые безумные, чем безумней, тем лучше. «Репортаж из сумасшедшего дома», – это одно из названий, которые он… Для книги, которую так никогда и не написал, потому что… Что опять-таки с еще одной ролью связано, которую ему в «Песнь свободы» сочинить и вставить пришлось. И с Вальтером Арнольдом связано тоже.

Как, в сущности, и все остальное.

[Долгая пауза.]

Ты клавишу «стоп» хотя бы не разучился нажимать? Вот и нажимай.

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

(Вторая редакция)

Крепость Шваненбург. Во дворе. Вечер.

Ясная звездная ночь. В свете полной луны рельефно обрисовываются руины крепостных стен. Дым к небу из догоревшего, тлеющего костра.

Голова Бодо покоится на свернутой шинели. Он спит. Но даже во сне не выпускает из рук винтовку.

Неподалеку лежит и фельдфебель Буфф, он тоже заснул.

Долгая пауза. Крик сыча.

Бодо беспокойно ворочается, но не просыпается.

В дыму от костра постепенно и смутно, скорее ощутимо, чем зримо, возникает некий силуэт.

Снова крик сыча.

Силуэт проступает отчетливее. Это ландскнехт, наемный вояка XVI века. Он подходит к Бодо и молча оглядывает спящего.

Сыч кричит в третий раз.

Двойная экспозиция: Бодо одновременно и лежит, и приподнимается. С изумлением смотрит на ландскнехта.

Ландскнехт манит его рукой.

Бодо встает.

Ландскнехт отдает честь.

Бодо (удивленно): Ты кто?

Ландскнехт: Сейчас уже никто. Был когда-то. Одним из рода Шваненбургов.

Бодо (протирая глаза): Это сон, что ли?

Ландскнехт: Нет, явь. Да такая, какой ты не видывал никогда.

Бодо: Ты что… (Замявшись.) Ты призрак?

Ландскнехт с усмешкой качает головой.

Бодо: Тогда кто?

Ландскнехт: Солдат, такой же, как ты. Боец. Мне было приказано защищать эту крепость.

Бодо: А ты что?

Ландскнехт: А что мне оставалось? Выполнял свой долг.

Долгая пауза.

Бодо (задумчиво, со значением): Так ты один из Шваненбургов?

Ландскнехт кивает.

Ландскнехт: Мы с тобой одной крови.

Бодо: Ты пришел с вестью?

Ландскнехт: Да. С самой простой вестью, какая есть на свете. И самой важной.

Бодо: И что же это за весть?

Ландскнехт: Умирать легко.

Бодо: Разве это не самая тяжкая вещь на свете?

Ландскнехт: Когда исполняешь свой долг – совсем нет.

Бодо: Но…

Ландскнехт жестом не дает ему договорить.

Ландскнехт: Подумай об этом. И делай, что должно.

Снова крик сыча.

На прощание ландскнехт протягивает Бодо руку.

Бодо хочет пожать ее, но…

Наплыв. Ландскнехт растворяется в воздухе. Рука Бодо утыкается в пустоту.

В мглистой дымке от костра таинственный силуэт какое-то мгновение еще угадывается. Потом исчезает окончательно.

Бодо, еще в полусне, протирает глаза. Крупным планом его испуганное лицо. Он резко приподнимается. Становится понятно: только теперь он окончательно проснулся.

Бодо (громко): Я исполню свой долг!

Фельдфебель Буфф просыпается.

Буфф (ворчливо): Ну что там еще?

Бодо: Тут кто-то есть.

Буфф (испуганно): Неприятель?

Бодо: Нет, к сожалению. Уж не чаю, как его дождаться.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Февраль 1945)

Они приходили – пусть пока еще не за мной. Но теперь я знаю: даже если лавина пронеслась мимо, это вовсе не значит, что ты неуязвим. Законы всемирного тяготения действуют даже на отдаленных планетах.

Конечно, соблазн поверить в мнимую безопасность здешней глуши был велик. Мы уже почти не старались играть свои роли хоть сколько-нибудь убедительно. Словно гастрольная труппа, не удосуживающаяся заметить, что ее перевозные декорации с каждым представлением ветшают все больше.

Да и сами мы ветшаем на глазах. Когда бреешься, из зеркала на тебя глядит физиономия отпетого бродяги. Попытку Тити меня постричь, увы, особо успешной признать нельзя. На всех моих рубашках обтрепались манжеты, а последняя пара ботинок, в которых хоть как-то можно показаться, теперь обзавелась дырой в подошве. С прочей обувкой дела обстоят еще хуже, остается одно – гордо игнорировать собственное босячество. Вырезаешь из картона стельку и как ни в чем не бывало идешь месить слякоть каждодневного безумия.

Мы ведь и вправду уверились в собственной безопасности. Словно финальный свисток уже прозвучал, и итоговый счет уже занесен в протоколы. Ан нет – всемирная история назначила дополнительное время.

Только ложным чувством безопасности можно объяснить беспечность и даже удовольствие, с какими я взялся написать для открытого Вальтером Арнольдом «самородка» насквозь ходульную сцену, где в каждой строчке пафос оборачивается пародией и ироническое подхихикивание просто нельзя не расслышать. Вдохновленный суеверным визионерством нашего звукооператора, я украсил фильм явлением призрака. В доспехах ландскнехта. (Только потому, что «Бавария» великодушно предоставила нам соответствующий костюм.) Там у меня еще и сыч, как в сказке, три раза кричит. (Сычи вообще кричат? Или у специалистов это как-то иначе называется?) В награду за эту муру я ожидал покровительственного похлопывания по плечу или по меньшей мере понимающего подмигивания. Ничуть не бывало. Приняли за чистую монету. Иронии вообще никто не заметил.

Мы отучились различать, где видимость, а где явность.

Теперь начинаем учиться заново. С сегодняшнего утра, с без скольких-то минут одиннадцати.

На первую репетицию в Липовый зал на сей раз пришли все, даже Маар. Отказать себе в удовольствии лицезреть провал Бастиана Хольцмайера никто не смог. Человеку только дай посмеяться. А тут ожидался настоящий шванк [74], где одержимый манией величия дилетант должен был опозориться к нашей всеобщей радости. Что-то вроде шутовских сцен из «Сна в летнюю ночь».

Но Бастиан нас разочаровал. Оказался недостаточным неумехой – и, следовательно, недостаточно смешным. Отработал старательно. Несколько зажато, слегка напоминая истукана, что для потустороннего явления оказалось даже неплохо. И голос бесцветный, конечно, но это из-за легкого. Весь диалог с ним Вальтер Арнольд, конечно, предварительно отработал и от гордости первооткрывателя прямо сиял. Укротитель, чья дрессированная собачка впервые представляет публике разученный трюк.

Но тут, где-то в середине третьего или четвертого повтора всей сцены, громко хлопнула входная дверь. Сервациус – он и здесь, в Кастелау, от любой помехи приходит в ярость – по привычке грозно оглянулся, отыскивая взглядом помощника режиссера, которого у нас, конечно, и в помине нет.

Навестил нас, как выяснилось, сам Хекенбихлер. Чуть ли не строевым шагом он вошел в зал, а вслед за ним, не очень попадая в такт, еще двое в нарукавных повязках со свастикой. Один из них был Хольцмайер-старший, отец Бастиана. Все трое смотрели прямо перед собой тем неподвижным, чуть вытаращенным невидящим взглядом, каким в Германии принято сопровождать отправление официальных надобностей. Как бы подобрать для этого взгляда более точное определение? «Угрожающий» не вполне то. Пожалуй, «казенный». Казенный взгляд.

Что Хекенбихлер отнюдь не любопытства ради из ратуши к нам пожаловал, об этом по одному его облачению сразу можно было догадаться. Я, правда, только задним числом сообразил: во-первых, вдобавок к кителю на нем были форменные брюки, а не его баварские кожаные штаны, которые он, по-моему, даже на ночь не снимает. Ну и вдобавок служебный пистолет в портупее.

Кляйнпетер хотел было осведомиться, с какой стати мешают ходу репетиции, но господин партиец попросту отодвинул его в сторону. И прямиком направился к пивным ящикам, которыми Сервациус велел огородить воображаемое место действия. Как-то странно, неловко подпрыгнув, он вскочил на низкий помост и остановился перед Вальтером Арнольдом.

«Господин Арнольд, – провозгласил он. – Вы арестованы. Не пытайтесь оказать сопротивление».

Раздался вскрик – это испуганно вскрикнул молодой Хольцмайер. (Да нет, не вскрик, вскрик ему со своими легкими не осилить, скорее уж то ли громкий вдох, то ли тихий храп. Как будто душат кого-то.) А Вальтер только голову опустил, медленно так. Используй он всегда столь скупые средства, он бы и впрямь был хорошим актером. Потом – снова не без налета театральщины – протянул Хекенбихлеру руки, как бы подставляя их под наручники. Но Хекенбихлер от него отвернулся, снова совершил этакий странный подскок, на сей раз спрыгнув с помоста, и тем же строевым шагом устремился к выходу. Вальтер последовал за ним. Без колебаний. Как будто они этот уход заранее отрепетировали.

Оба сопровождающих в нарукавных повязках стояли у дверей по стойке «смирно». Я ожидал, что они, взяв Вальтера под стражу, под конвоем поведут его к ратуше. Они так и сделали, но прежде один из них, Хольцмайер-старший, смачно плюнул Вальтеру в лицо. Причем совершенно бесстрастно, скорее деловито. Как бы исполняя возложенную на него необходимую формальность.

Вальтер Арнольд и это стерпел безропотно, даже не отер плевок с лица.

Мария Маар побежала вслед за Хекенбихлером, причитая и уговаривая: «Но Петер, – повторяла она снова и снова. – Но Петер, Петер…» А я-то и не знал, что они уже на «ты». «Что бы там ни было, я уверена – это недоразумение».

«К сожалению, нет, – сухо отозвался Хекенбихлер и продолжил тем же высокопарным штилем, каким произносил свою новогоднюю речь: – Против господина Арнольда поступило заявление».

Интервью с Тицианой Адам

(14 октября 1986)

[На протяжении всего разговора звяканье столовых приборов.]

Надеюсь, тебе не помешает, если я попутно столовое серебро буду чистить? Хотя, конечно, никакое это не серебро. Но тускнеет ничуть не хуже.

Так докуда я в прошлый раз…?

Понятно. Как это произошло, когда они Вальтера Арнольда… Нас всех… «Будто удар хватил», так принято говорить, только это неподходящее выражение. Тут у меня прямо возле стойки одного удар хватил, так он вообще не… Никакого изумления. Скорее будто его кто душит. Язык вывалил, глаза закатил, одни белки только и видно. Пока «скорая» приехала, он уже того… Три пива, три шнапса, пакетик чипсов с паприкой, до сих пор помню. Но не пойдешь же на похороны, чтобы прямо над могилой вдове счет… Так о чем я хотела…?

Точно. Хекенбихлер вошел в Липовый зал и сразу прямо к Вальтеру Арнольду, а тот… В первую секунду у него лицо было как у перепуганного малыша, которого возле буфета застукали, как раз когда он в жестянку с печеньем ручонку запустил. Несмышленыш совсем. «Который даже до 175 сосчитать не может», – это Августин потом сострил. Он даже в этом случае от своих шуток дурацких удержаться…

Или у вас в Америке тоже статья такая имеется? Чтобы мужчины с мужчинами ни-ни…? У нас-то она тогда на полную катушку работала. Я вообще не понимала, почему Вальтер Арнольд так перепугался. Ведь что между этими двумя сизарями происходит – любому в деревне было… А уж когда он захотел из Басти актера сделать – ну, на такой бред только влюбленный способен. И тем не менее его ошеломило прямо, когда Хекенбихлер его… Или он всерьез полагал, что там, в Кастелау, в горах, другие законы? А может, все дело в том, что он уже звездой себя чувствовал. Ведь это, знаешь, очень меняет человека. Когда ты из года в год окружен успехом и славой, когда в любом кабаке тебе сразу же лучший столик, и люди от волнения заикаются, когда к тебе за автографом подходят со своими альбомами, где у них стишки всякие и фотографии кумиров… Тут хочешь не хочешь, а что-то с тобой происходит… Начинаешь и вправду воображать, будто ты пуп земли… Перед тобой все расступаются, все тебе дорогу дают, и ты мало-помалу привыкаешь думать, что так и надо, так и должно быть. Можно понять, так уж человек устроен. И до других тебе уже особо и дела… А они только скажут – «что с него взять, он уже звездюк». Если не что похлеще срифмуют. А Вальтер Арнольд – он ведь еще и тщеславный был, как я не знаю кто. Нет, правда, более тщеславного человека я в жизни не встречала. Ради карьеры он готов был по трупам идти. И даже не в переносном смысле.

[Пауза.]

Это все ты виноват, что я так много курю. Потому что заставляешь меня вспоминать.

Сперва, когда Хекенбихлер перед ним остановился, Вальтер вроде как удивлен был, но лишь в первую секунду. А потом только подчинялся. Беспрекословно. Пошел за Хекенбихлером покорно и униженно, как… Как приговоренный к смерти, который палача рассердить боится. И даже не дернулся, когда Хольцмайер-старший в лицо ему плюнул. Это Хольцмайер-то, пекарь, который перед всеми только и знал, что юлить да заискивать. И это именно он Хекенбихлеру на Вальтера донос написал… Потом-то мы всё узнали. Как раз по 175-й статье. Хотя мне-то кажется – как там эти двое тешились, в «Вацманне» или еще где, по мне так хоть в сарае, – старшему Хольцмайеру это было глубоко… У него и понятия-то об этом особо… Но вот что его Басти ни с того ни с сего в актеры податься захотел, а значит, из Кастелау уехать надумал, – вот это, наверно, ему было совсем не все равно, потому что весь порядок жизни под откос… Его сынок должен был перенять пекарню, это всегда было… А уж после того, как он с войны живой вернулся, тем более. И вдруг такой фортель, и всему виной Вальтер, со своей колокольни он только так это и видел… Можно понять. Хотя вот я лично не верю, что только Вальтер соблазнителем был, а Басти невинной овечкой… Чтобы муку смолоть, два жернова требуется. Но, как бы там ни было, старик на него донес, и Хекенбихлер тут же его арестовал. Позже-то старшего Хольцмайера я куда лучше… Он вовсе не злой человек оказался. Просто для таких людей мир раз и навсегда устроен только так и никак иначе… Как это в деревне почти всегда. Не только в той, а вообще во всякой. После войны он тащил на себе свою пекарню, как вол, несмотря на то что никакого сына уже, которому ее передать… В семьдесят лет каждый божий день в четыре утра вставал… Говорю же, упертый. Одного только не понимаю – почему он потом заявление свое назад забрал. Но вроде именно так все и было. Потому что назавтра уже, где-то около полудня, Вальтер вдруг снова объявился… Уверял, будто все это только недоразумение, а теперь, мол, оно разъяснилось. Маар обняла его прямо как блудного сына. Про Басти больше вообще никто… А уж тем паче о том, чтобы он по-прежнему у нас в фильме… Его как вставили, так и вырезали. Из-за чего потом…

Ну да, да! По порядку.

А следующим номером было то, что Хекенбихлер во второй раз в «Вацманн» заявился. Теперь аж с четырьмя конвоирами. Все с охотничьими ружьями. И сразу у меня ключи от подвала потребовал. Я даже не пыталась… Коли он узнал, значит, узнал. Хотя я до сих пор понять не могу… Кроме Вернера и меня, никто не мог знать, что Ники там внизу… Ну и кроме Марианны, конечно, но та еще в больнице лежала. Да она бы скорей язык себе откусила, чем…

Нет, я действительно себе этого объяснить не могу. Уж сколько раз голову ломала… Весь тот день в памяти перебрала. Даже странно, какие мелочи вдруг всплывают… Мокрые следы на полу, потому что на улице все еще снег… И как Ники сказал: «В тюрьме по крайности хоть холодрыги такой не будет». Он-то думал, что они его, как только дороги снова откроются, в Берхтесгаден отвезут, а уж там… Но оно совсем по-другому обернулось. Только сегодня я уж об этом не расскажу. Слишком долгая история.

Но вот именно тут для меня две самые большие загадки. Почему вдруг Хекенбихлер Вальтера Арнольда, только-только арестовав, снова выпустил. И откуда он узнал… Ты по работе своей, ну, с диссертацией этой, уйму всякого народа расспрашиваешь. Если когда-нибудь докопаешься, как оно все это вышло, обязательно мне расскажешь. Как оно так вышло – это мне и правда очень хотелось бы узнать.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 6

Прошу понять меня правильно – на этот вопрос я ответить не могу, хотя ответ знаю. Когда я Вам все обстоятельства опишу, Вы и сами наверняка со мной согласитесь.

В связи с отцовской должностью мы тогда в ратуше жили, в квартире, что над служебными помещениями была. Ратуша, или Липовое поместье, как она искони называлась, это очень старинное здание, в котором за много лет столько было перестроек и пристроек всяких… Так что нам, любопытным мальчишкам, там всегда можно было что-нибудь интересное «откопать», особенно на чердаке, где полным-полно было всякого старья и хлама. Мы с моим лучшим другом Томасом много часов на этом чердаке провели. Помню, например, там еще деревянный ларь был, который мы всё никак открыть не могли, потому как замок заржавел.

Но в этом доме, где столько уголков и закоулков, что запросто заблудиться можно, было еще одно место, про которое один я только знал. Там в подвале отец арестантскую камеру обустроил, которую, впрочем, использовали редко и то в основном как вытрезвитель. Камера эта находилась прямо стена к стене с кладовкой, где мать всякие припасы и домашние соленья-варенья хранила. Так аккурат в этой кладовке, сразу за полкой с большими стеклянными банками, я вдруг лазейку, можно сказать, почти щель обнаружил, которая в совсем уж малюсенькую каморку вела, низенькую, только-только в рост встать. Я до сих пор объяснить себе не могу, для чего вообще эта каморка предназначалась.

Так вот, если туда протиснуться, то, как я выяснил, любое слово из арестантской там слышно. Я, бывало, этим пользовался, чтобы подслушать, о чем пьяные говорят, а себя при этом секретным агентом воображал на ответственном задании, хотя понять, о чем там эти пьянчуги бормочут, обычно все равно было нельзя.

Так вот, когда актера Вальтера Арнольда арестовали, это, конечно, для всей деревни сенсация была, особенно потому, что это ведь столичных приезжих касалось, а они, известное дело, совсем из другого теста. Так что я своими ушами весь разговор слышал, который в арестантской, а вернее, сквозь решетку арестантской камеры между Вальтером Арнольдом и моим отцом состоялся. И в результате этого разговора – это, пожалуй, я еще имею право разгласить – господин Вальтер Арнольд уже на следующий день снова на свободу вышел.

Только вот потом я, не помню уж точно как, проболтался, и отец понял, что я подслушивал. И взял с меня обещание никогда и никому не говорить о том, что в тот день в арестантской происходило. И я не чувствую себя вправе это обещание нарушить даже теперь, когда отца уже нет в живых. Надеюсь, Вы меня поймете.

Машинописная копия письма [75]

Movies Forever – The new address for old movies

139 14-th Street, Santa Monica CA 90408,

Tel. (310) 458-63-63 [76]

19 августа 1988

Дорогая Тити!

Я давно тебя не писал. (Или тебе? Твой язык сложный.) Пожалуйста, извини меня за этого. Я имел сделать много работа. Адвокаты из «Макилрой и партнеры» все время снова пишут мене письма. Еще не знаю, смогу ли вообще публицировать книгу.

Они пишут, что вызовут меня в суд на миллион доллар, за диффамация, не знаю, как это слово по-немецкому. У меня один всего шанс: надо иметь доказательств. Теперь вот я через случай нашел контакт с Маркус Хекенбихлер, сын бургомистр Хекенбихлер. Ты конечно его знаешь еще мальчик. Кажется, он имеет очень важная информации, но сказать не хочет. Он об это свой отец поклял (поклялся?). (Я здесь прилагал его ответ на мой вопрос.)

Я для него чужой человек и не могу ему уговорить на что-то другое. Но ты ведь долго в Кастелау жил и лучше понимаешь люди там. Возможность, что вы даже сколько-то время жили одна крыша и ты можешь это вспомнить.

Это было бы очень польза для меня, если ты захотел писать Маркус Хекенбихлер (он сейчас 58 годов) письмо и объяснить ему, почему это так важно получить его информация. Я уверен ты тоже имеешь большой интерес узнавать, потому что этот вопрос, о который ты тоже не мог найти ответ: почему Хекенбихлер мог знать о прятаться человек в подвале?

Пожалуйста, Тити, напиши письма Маркус! Ты женщина и знаешь, как надо на мужчина уговаривать.

Его адрес:

Маркус Хекенбихлер,

Грегор-Менедель-штрассе, 4,

Д-8242 Бишофсвизен,

Германия

Если ты будешь полный успех, я с удовольствия куплю тебе большую пакет сигарет или принесу тебе много туалетная бумага от Кэш-и-Кэрри. Ты еще можешь помнить?

Совсем сердечные приветы,

Сэм Саундерс

P. S. Через телевизион сейчас прямо показывают большого преступление в Гладбек [77]. Я уже не очень хорошо знаю мой путь через Германия, но надеюсь, это далеко от Висбаден.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Март 1945)

Уже неделю я к дневнику не притрагивался. За двенадцать лет впервые такой вот перерыв. 10 мая 1933 года, когда они жгли на кострах мои книги и запретили мне писать, вот тогда я решил: ах так – назло буду. Каждый день. Каждый день по кирпичику в их стену позора, так я себе это представлял. Что делать – я романтик, мнящий себя реалистом. Это было всего лишь бесплодное сопротивление бессильного человека.

И вот уже целую неделю ни строчки.

Все эти годы я оставался всего лишь наблюдателем, зрителем. Смотрел на жизнь, как смотрят фильм. Словно некая газета откомандировала меня в жизнь рецензентом – отсмотреть и сформулировать отзыв. Словно этот мой отзыв хоть какое-то значение имеет. А еще – еще это было мое лекарство против страха. Когда что-то описываешь, фиксируешь это на бумаге, ты вроде как внушаешь себе, что все описываемое неким образом тебе подвластно. И уговариваешь себя – мол, я ведь только смотрю. Все эти смертоубийства – они только на экране. Уж тебя-то пуля не достанет.

Но настал час – и актеры сошли с экрана. Пока что они промаршировали мимо, зато я более чем ясно усвоил – никакой это не фильм, и я не в партере, пятый ряд, середина. Нет, хочешь не хочешь, я тоже участвую. И уж точно не в роли победоносного громилы. Нет, у меня роль эпизодическая, второстепенный персонаж, которого в третьей части сбивает машина, после чего он исчезает из сценария раз и навсегда – фильм-то не про него, а про водителя.

Теперь вот целую пропущенную неделю наверстать надо.

Когда они Вальтера Арнольда увели, Бастиан Хольцмайер мгновенно остался на помосте один-одинешенек – застывшей иконой горя и ужаса. Глаза распахнуты, руки прижаты ко рту, удерживая немой крик. Да нет, не иконой, статуей. Этаким исхудалым, пусть и выздоравливающим истуканом. Штатские одежки, которые, вероятно, так шли ему в молодости, теперь болтались на нем лохмотьями. Хотя он действительно вполне миловидный молодой человек, по сути, можно сказать, почти юноша. Впрочем, достаточно взрослый, чтобы получить на войне сквозное ранение в легкое, однако еще слишком юный, чтобы понять – связь с Вальтером Арнольдом счастья ему не принесет. Но любовь слепа. Уж близорука-то – это точно.

Он стоял там, словно прирос к полу, и все старались держаться от него подальше. Как будто кто барьер вокруг него выставил – по два метра во все стороны. Никому неохота подцепить заразу чужого несчастья. Его вообще старались не замечать. Словно он невидимкой стал. С глаз долой – из сердца вон. А все кругом, то есть все мы, оказались вдруг ужасно заняты. Сервациус с преувеличенно глубокомысленной миной сосредоточенно чиркал что-то в сценарии, будто его только что осенила невероятная режиссерская находка. Кляйнпетер все еще удерживал Марию Маар, которая по-прежнему рвалась бежать за Хекенбихлером. Тити, единственная, кого, казалось, все происходящее нисколько не затронуло, как ни в чем не бывало извлекла из портсигара сигарету, деловито постучала кончиком по крышке, уже совсем было собравшись закурить. И только тут обнаружила, что предыдущая, недокуренная, сигарета все еще у нее во рту.

И я тоже к Бастиану не подошел, хотя лучше всех понимал, каково это, когда тебя в один миг превращают в отщепенца. Я все подыскивал слова, которые надо бы ему сказать. И так долго этот диалог отшлифовывал, что в итоге подходящий момент для выхода упустил.

Да что там, это просто была трусость.

А тут как раз Хольцмайер старший вошел, попросту цапнул сына за руку и вывел вон. Бастиан, как и Вальтер Арнольд, даже не пытался сопротивляться.

Когда мы, киношники, вновь остались, так сказать, в своем кругу, настроение воцарилось похоронное, но такое, когда все чужие ушли и можно наконец вместе с черным галстуком заодно и торжественно-скорбное выражение с физиономии сбросить. Никто – и я в том числе – не спросил, чем мы могли бы сейчас Вальтеру Арнольду помочь. Всех волновал совсем другой вопрос: чем этот злосчастный арест может для нас, остальных, обернуться? Ведь продолжение съемок «Песни свободы» без исполнителя главной роли при всем желании никакими уловками уже не объяснишь.

Совместный ужин таким образом превратился в поминки. Во всеобщем молчании вилки-ножи позвякивают особенно громко. Едва притронувшись к еде, Сервациус отложил свой прибор и заявил: «Ну, вот и всё». По правде сказать, для любой надгробной речи больше текста и не требуется.

Ночью Тити плакала. Уверяла меня, что это от простуды, и я ей не перечил. Каждый имеет право обманываться, и никто не смеет его этого права лишать. Я, вон, тоже уверен, будто вся моя дневниковая писанина имеет смысл.

На следующее утро, без всякой предварительной договоренности, все сошлись в Липовом зале. Как будто в фильме, лишившемся главного героя, еще что-то можно репетировать. На самом деле это была просто беспомощная попытка сделать вид, будто ничего страшного не случилось и все идет нормально. Как во время этих чудовищных посмертных свадеб, о которых с крокодильим пафосом все чаще пишут в газетах. Невеста вся в белом, иногда с черным бантом на груди, об руку с ней какой-нибудь молодец в мундире с фотографией геройски погибшего жениха. Женихи с фотографий, как правило, улыбаются, невесты под стать им тоже геройски силятся изобразить улыбку. Ведь так принято – на венчании положено улыбаться. Даже если еще до первой брачной ночи ты уже вдова.

Говорили немного. Мы сидели на стульях, словно умудренные жизнью старички, которые давно уже сказали все, что суждено сказать человеку на своем веку, и только многозначительно кивали, безмолвно подтверждая друг дружке бессмысленность всякого дальнейшего комментария.

Да. Да-да. Да-да-да.

Меня сложившееся положение удручало больше, чем прочих, ведь они-то, в отличие от меня, смылись из Берлина хотя бы с нормальными документами на руках. И тем не менее по всем ощущением своим я все еще был зритель. Наблюдатель.

Даже когда Вальтер Арнольд вдруг объявился снова. Кто смотрит жизнь, как фильм, готов поверить и не в такие кульбиты сюжета.

Вальтер, проведя ночь за решеткой, теперь настолько неубедительно пытался представить сей факт сущей безделицей, что любой режиссер сказал бы ему: «Господин Арнольд, нельзя же до такой степени утрировать естественность». Его словам, что это, мол, всего-навсего недоразумение, никто не верил. Хекенбихлер – диктатор очень расчетливый. И ничего бы не предпринял, не лежи у него на столе соответствующая бумага. Мы все предполагаем, что этот донос наверняка связан с молодым Хольцмайером. Но Арнольд как-то сумел выкрутиться. И с тех пор как он снова среди нас, он невероятно любезен и предупредителен с каждым. Тити говорит, что однажды уже его таким видела, когда у него в Берлине какие-то трудности начались.

Со своего кресла критика я стараюсь не упустить детали постановки. Вальтер Арнольд, когда врет, глядит человеку прямо в глаза. Не прячет взгляд, как этого следовало бы ожидать, а, напротив, вперяется в собеседника. Не иначе, его в актерской школе таким уловкам научили. Он испытывает этот прием на каждом, и его собеседники – я вынужден был отметить и это – начинают соучаствовать в его вранье. Улыбаются, кивают, подхватывают сочувственно-изумленными «Ах вот как!», «В самом деле?». Хотя ни единому слову не верят. Что и ему самому отлично известно. Но все покорно исполняют на пару с ним этот менуэт вежливого вранья, и никто ни разу не сбился с шага.

Покуда Хекенбихлер не повторил свой вчерашний выход на бис. На сей раз с эскортом четверых вооруженных статистов. Направился прямо к Тити и властно протянул руку: «Ключи от подвала!» – потребовал он наиказеннейшим тоном, на какой только способен. Это всегда дурной знак, когда он начальника из себя корчит.

Я до того струхнул, что только на Тити смотрел, а на Вальтера Арнольда не глянул даже. Иначе говоря, я лица его в эти секунды не видел, но поклясться готов: он один нисколько не был удивлен происходящим.

Тити пыталась отцепить ключ от кольца, но у нее ничего не получалось. Тогда она всю связку ключей с пояса сняла и Хекебихлеру протянула, а тот ключи схватил и в сопровождении свиты прямиком к подвалу устремился.

Все-таки мозг человеческий странно устроен. В голове у меня все это время только две строчки Вильгельма Буша вертелись: «А в подвале том не пусто, там соленая капуста». Из стишка про Макса и Морица, где вдова-старушка Больте в подвал идет.

Ники Мельхиор был бледнее смерти, когда его вывели. Пожалуй, не только от страха. Просто слишком долго в темноте сидел.

Мы ведь все, конечно, сразу потянулись вслед за Хекенбихлером и его командой. Так что, когда все они из подвала выходили, мы в коридоре стояли и нам к стенке прижаться пришлось, чтобы им дорогу освободить, когда они схваченного арестанта мимо вели. Со стороны мы, наверно, как подозреваемые выглядели, которых полиция в шеренгу выстроила для опознания преступника. Хекенбихлер, во всяком случае, на каждого цепко так глянул – снизу вверх, росточком-то он и правда не вышел, – а потом сказал: «Я обязательно выясню, кто этого человека прятал. И без последствий это не останется».

За пособничество дезертирству, кажется, высшая мера полагается.

Письмо

Бишофсвизен, 11 октября 1988

Многоуважаемый мистер Саундерс!

Сегодня я получил письмо от госпожи Адам. Предполагаю, что мой адрес она узнала от вас.

Письмо это меня очень удивило. Конечно, я помнил госпожу Адам, сперва как киноактрису, потом по «Вацманну», но после того, как она после смерти мужа из нашей деревни уехала, мы все уверены были, что еще обязательно о ней услышим. Жить в Кастелау ей и вправду не очень подходило, хотя бы потому, что она после свадьбы мужнину фамилию брать не стала, а свою девичью оставила, что у нас, деревенских, вообще не принято. Думаю, тут в том причина, что она человек искусства и только поэтому фамилию менять не захотела.

У меня, кстати, в этой связи вопрос к Вам, на который Вы наверняка ответить можете. Правда ли госпожа Адам была на студии УФА настоящей кинозвездой? Я как-то раз, когда в Мюнхене был, случайно на магазинчик один набрел, где старые открытки с фотокарточками и автографами продаются, так вот – продавец там ее фамилии никогда не слышал. Зато у него целых три разных фотокарточки Вальтера Арнольда нашлось, одну я даже купил. Он на ней в соломенной шляпе малость набекрень. Если у Вас такой фотографии в вашей коллекции нету, я сделаю фотокопию и с удовольствием Вам пришлю. В том магазинчике такая же фотокарточка и с автографом имеется, правда, вдвое дороже.

Госпожа Адам пишет мне, что хорошо понимает, отчего я не согласен нарушить обещание, которое отцу дал. И тем не менее просит меня рассказать все, что мне известно об аресте Николауса Мельхиора и о других тогдашних событиях в Кастелау. Она просит понять, до чего тяжко человеку всю жизнь думать и гадать о чем-то, не зная правды, когда никто не может ему рассказать, как оно все было на самом деле. Она при этом, по-моему, не только про историю Ники Мельхиора говорит, но и про смерть своего первого мужа, причины которой до сих пор так до конца и не раскрыты. (Я имею в виду писателя Эренфельза. Правда, я не вполне уверен, действительно ли они состояли в браке, просто предполагаю, потому что их ведь всегда вместе видели.)

По правде сказать, я на это дело никогда с такой точки зрения не смотрел, и доводы госпожи Адам меня убедили. Это и правда нехорошо, что она из-за этой истории мучиться должна, когда даже для убийства – и то через тридцать лет срок давности истекает. А с тех пор как отец с меня обещание взял, уже сорок с лишним лет прошло.

О смерти господина Эренфельза, кроме того, что я Вам уже написал, я ничего добавить не могу, но что касается ареста господина Арнольда, то я свой ответ на вопрос № 6 написал по-новому и к этому письму прилагаю. Если Вы что-то из этого в своей книге использовать захотите, я просил бы не указывать, откуда у Вас такая информация. У меня и так хватает неприятностей из-за того, что я сын своего отца, мне, вон, даже в Бишофсвизен пришлось переехать.

Госпожа Адам в своем письме адрес отправителя не указала. На почтовом штемпеле Визбаден значится, но в тамошней телефонной книге я никакой Тицианы Адам не нашел. Поэтому прошу Вас, сделайте копию с моего ответа и перешлите, пожалуйста, ей.

С полным уважением к Вам,

Хекенбихлер Маркус

P. S. Еще одна просьба к Вам от моего сына, страстного коллекционера марок. Если вдруг соберетесь написать мне еще, не могли бы Вы, если не трудно, наклеить марку с двумя голубями и надписью LOVE. У него в коллекции такой нету. Но это только если Вы и правда мне написать надумаете.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты (Дополнение)

Вопрос № 6

Я из окна горницы видел, как эти четверо из «Вацманна» через нашу площадь к ратуше идут. Отец впереди, а за ним мой крестный Отто Хаслингер и наш пекарь Хольцмайер, оба в служебных нарукавных повязках со свастикой. (Я точно не знаю, какие у них там должности по партийной линии были. Отец, правда, всегда говорил: «Хаслингер Отти – мой заместитель», только вряд ли это официальная должность была.) Эти двое чуть ли не строевым шагом шли, а вот господин Арнольд между ними не шел даже, а плелся. Мое самое первое впечатление такое было, что он устал до смерти.

Я, конечно, сразу же в подвал помчался, чтобы до прихода отца в тайнике спрятаться.

Потом было слышно, как арестантскую камеру сперва отперли, а после заперли снова. (Точнее сказать, слышно было, как отпирают и запирают обычный навесной замок. Ведь это только название одно, что арестантская камера, а на самом деле это просто закут в подвале, который крепкой решетчатой дверью отгородили.)

Мой крестный спросил, нужно ли им на смену с Хольцмайером в карауле стоять, но отец ответил, что в этом, мол, нужды нет, замок крепкий, и вообще пусть заключенный для начала малость «потомится». Я хорошо именно это слово запомнил, потому что раньше только в детективных романах его встречал, которые мне читать запрещали, вот я и удивился, что отец, оказывается, тоже это слово знает.

Когда господин Арнольд один остался, он начал стихотворение какое-то декламировать, очень торжественное, как мне показалось. Там что-то про смерть, которая всякую вину смывает, а еще про рвение и примирение, которое надо носить в сердце [78].

Особенно долго мне в подвале оставаться было нельзя, пора было на обед, у нас дома ровно в половине первого положено было уже за столом сидеть. Моя мать хотела тарелку супа в арестантскую отнести, так отец не позволил.

В 13.15 я уже снова в своем укрытии был. (Я время потому так точно знаю, что у нас каждый день все одинаково было: ровно в час обед заканчивался, но из-за стола никому выходить не полагалось, надо было еще всем вместе выпуск последних известий по «Имперскому радио Мюнхена» прослушать, а он всегда ровно четверть часа шел.)

После обеда долгое время ничего интересного не было, пока мой отец в подвал не спустился. Это уже где-то около четырех было.

Ему, чтобы с заключенным поговорить, даже решетку отпирать не нужно было, он просто стул снаружи приставил. Проговорили они полчаса примерно, и думаю, это и был тот самый разговор, который для Вас и госпожи Адам так важен.

Отец спросил, намерен ли господин Арнольд оформить признание, а тот ответил, что ему, мол, признаваться не в чем, он ни в чем не виноват. Я тогда не вполне понимал, в чем вообще дело, ведь сексуального просвещения у нас тогда и в помине не было. Сегодня-то у меня на этот счет мнение твердое: чем бы двое людей, по мне так хоть и мужчин, которые в отношениях состоят, друг с другом ни занимались, это только их приватная сфера и государству туда лезть нечего, покуда они не афишируют это публично.

Мой отец сказал, что Басти Хольцмайер герой войны и как раненый находится под особой защитой общины. (Он вообще любил речи произносить, при этом часто цитировал «Шулунгсбрифе» [79], которые выписывал.)

Но господин Арнольд, похоже, тем временем вполне овладел собой и совершенно спокойно заметил, что на все это дело и совсем с другой точки зрения взглянуть можно. В Берлине хорошо осведомлены о его, если можно так выразиться, предпочтениях, и в самых высоких инстанциях решено закрыть на это глаза, потому что его работа в кино важна для подъема морального духа нации. В столице на подобные вещи вообще смотрят гораздо шире, чем в такой глухой деревушке, как Кастелау; сам Йозеф Геббельс однажды более чем ясно сказал: национал-социалистам чуждо всякое ханжество. Так что его арест может обернуться для моего отца отнюдь не лучшими последствиями, ведь его нетрудно истолковать как срыв съемок важного военно-патриотического фильма.

Все это, однако, моего отца еще не слишком убедило, но тут господин Арнольд сделал ему совсем неожиданное предложение. Арестовать человека по подозрению в гомосексуализме (он какое-то другое слово употребил, но я его сейчас уже не помню) – это, дескать, не бог весть какое геройство и для партийной карьеры особого значения иметь не будет. Зато он располагает информацией, которая может оказаться для моего отца куда полезней. Если такие козыри с толком разыграть, то его даже крайсляйтером, начальником округа могут назначить. По тем временам это важный пост был, на который деревенских очень редко ставили, обычно все только городских, как тогда у нас, к примеру, Штределе [80] был. С этого момента разговор между обоими уже никакой не допрос был, а скорее что-то вроде равных деловых переговоров.

Господин Арнольд, впрочем, козырь свой выложил на стол не сразу, он сперва условия поставил. Отец не только его отпустить должен, но и обеспечить, чтобы Хольцмайер-старший заявление свое назад забрал. Отец сперва такой гарантии давать не хотел, но в конце концов уступил.

Ну а козырем оказалось, конечно, что сын госпожи Мельхиор вовсе не пропал на фронте без вести, как все считали, а дезертировал и теперь в подвале «Вацманна» прячется. Господин Арнольд совершенно случайно это обнаружил, когда однажды поздно ночью к себе в номер в гостиницу возвращался. Ну а дезертира разоблачить – по тем временам за такое вполне можно было орден заслужить и даже повышение.

Они договорились, что господин Арнольд эту ночь еще в арестантской проведет, поскольку отцу время нужно, чтобы Хольцмайера-старшего обломать и заставить забыть все дело. Но господин Арнольд получит и еду, и подушку, и теплое одеяло. Моя мать потом ему и правда все это вниз снесла.

Уж не знаю, как мой отец Хольцмайера убедил, то ли угрозами, то ли посулил что-то. Об этом никогда больше ни слова сказано не было, только Басти снова отцу в пекарне помогать начал.

Как бы там ни было, одно я совершенно точно могу подтвердить: это именно Вальтер Арнольд тогда выдал, где Николаус Мельхиор скрывается. Но позволю себе еще раз напомнить Вам о Вашем обещании в случае публикации моего имени не называть.

Отец мой, кстати, от этой истории ровным счетом ничего не выгадал – ни награды ему не обломилось, ни повышения.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Март 1945 / Продолжение)

Снова и снова упаковываю свой портфель. Так и этак перекладываю самое необходимое, что в тюряге понадобится. Бредовое поведенческое клише из дурацких фильмов. Чуть ли не в каждой второй кинотрагедии, не говоря уж о мелодраме, ожидающий ареста герой первым делом пакует себе тюремный чемоданчик. И, едва заслышав громовой стук в дверь, хватает сей заветный предмет багажа, целует жену и детей и мужественным голосом заявляет: «Я готов!» И зрители, разумеется, потрясены столь железной выдержкой и неколебимым присутствием духа.

По собственному опыту знаю: ничего общего вся эта белиберда с реальной жизнью не имеет. Какой смысл в столь тщательных сборах, когда собранное тебе не пригодится? Тюрьма не отель. Там нет услужливых портье, которые за скромные чаевые отнесут вам багаж прямо в камеру. Едва войдя в тюремные врата, вы лишаетесь всего: у вас конфискуют всякое имущество, вплоть до поясного ремня и обувных шнурков. Своего заветного чемоданчика до конца срока – заключения, а то и жизни – вы уже не увидите. А если бы все обстояло иначе – зачем ограничиваться каким-то одним жалким чемоданчиком? Не лучше ли уж сразу необъятный «трансатлантический» кофр, в котором и вечерний костюм вида не потеряет, и шелковые сорочки не замнутся?

Я был уверен, что меня рано или поздно арестуют. Уж у Ники-то Мельхиора они выспросят, а нет – выпытают или выбьют, кто ему пособничал. А он, чтобы мать выгородить, скажет, будто это только мы с Тити с самого начала его прятали. И Хекенбихлер со своей ударной группой в третий раз заявится в «Вацманн», а уж тогда…

В кино подобные истории не принято досказывать до конца. Героя уводят, предоставляя зрителю все дальнейшие трагические подробности довообразить самому, так же как и картины счастливого будущего влюбленной пары после пресловутого «поцелуя в диафрагму». Крупный план, затемнение и «КОНЕЦ».

Наяву, однако, продолжение во всех его безотрадных подробностях приходится пережить до конца. После сожжения книг в 1933-м я три дня провел в камере. Это называлось «превентивное заключение». Дабы якобы уберечь меня от праведного народного гнева. С той поры я очень хорошо знаю, каково это – оказаться за решеткой.

Тити тоже тряслась от страха, но изо всех сил, на свой наивно-детский манер, не подавала виду. Спасалась от мрачных предчувствий в кипучей деятельности. В гостиничной прачечной, пыхтя от натуги, проворачивала через гладильный каток простыню за простыней. А когда грязного белья не оставалось, она, по-моему, заново пускала в стирку чистое.

Шли дни, опасения мои ровным счетом ничем не подтверждались, но страх все равно не отпускал. Напротив. Он перерос в настоящую панику, завладев всем моим существом. В Берлине, когда после того ночного звонка Тити, вне себя от страха, прибежала ко мне, я как мог пытался ее успокоить. Страху просто не надо поддаваться, внушал я ей тогда. Пустые слова. Теперь сердце мое принималось бешено колотиться, стоило мне еще издали завидеть Хекенбихлера, марширующего через главную деревенскую площадь. (Куда бы он ни направлялся, пусть даже по самому ничтожному и сугубо личному поводу, он всегда не идет, а вышагивает. Марширует. Кажется, по-другому он вообще ходить не умеет.) Но ни разу за это время он не направил свой строевой шаг в сторону «Вацманна».

Наверно, рассуждал я про себя, ему просто не к спеху. Вот он и не торопится нас с Тити арестовывать. Сбежать мы все равно не сбежим. Куда мы отсюда денемся? Кастелау – все равно что снежная тюрьма. А может, он как раз и ждет от нас попытки к бегству? В кошки-мышки с нами играет? На серну-то зимой не больно поохотишься, так почему, потехи ради, охоту на двух врагов народа не затеять?

Что правда то правда: когда ты в опасности, мысли работают быстрее. Вот только путного ничего они произвести не в состоянии.

Среди нашей съемочной группы арест Ники Мельхиора обсуждался весьма живо и не раз, однако очевидного логического вывода о нашем с Тити участии в его укрывательстве все старательно избегали, испуганно обходя эту тему. Райтшталлер, пожалуй, даже слегка разочарован, что его таинственное подвальное приключение разъяснилось столь прозаическим образом. Впрочем, может, мне это только кажется. При его странной манере разговаривать смысловые оттенки различить трудно. Зато Августин Шрамм и тут пытается острить: «Само собой, они хотят отвезти его в Берхтесгаден, – сказал он. – Там он матушку в больнице навестить сможет».

Но пока что ни в какой Берхтесгаден Ники Мельхиора никто не увез. То ли дороги все еще не проезжие, то ли другая какая причина, но факт остается фактом: он по-прежнему сидит в подвале, но уже в ратуше. Похоже, подвал – это теперь его судьба.

Настал день, когда я, не выдержав напряжения, решил все-таки посоветоваться с Кляйнпетером. Он никогда не отказывал мне в помощи. В конце концов, это ему я обязан тем, что не сижу сейчас в Берлине под бомбами. Мы встретились у него в «кабинете», где он каждый день усердно корчит из себя руководителя, хотя чем можно руководить на липовых съемках липового фильма, только ему одному известно. Как бы там ни было, он, занимая два номера сразу, распорядился вынести из одного кровать и поставить вместо нее два письменных стола, на которых аккуратными стопками водружены теперь папки с документацией.

Рассказ мой он выслушал с деликатно-нетерпеливой миной человека, которому все давно известно и который только из вежливости не начинает отвечать на вопросы прежде, чем ему их зададут. У себя в УФА он через столько интриг прошел, что в любой передряге уже чисто автоматически на два хода вперед видит.

Само признание, как выяснилось, требует куда меньше времени, чем обретение решимости на такой шаг. Я и сам не заметил, как изложил все, что хотел рассказать. И объяснил, чего я боюсь. Кляйнпетер посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, и сложил руки домиком – но с такой сосредоточенной физиономией, будто исполняет бог весть какой хитрый фокус. Медленно так – большой палец к большому, указательный к указательному, и так до мизинцев. Потом вдруг резко разъединил руки и показал мне пустые ладони – словно волшебник, в чьих руках некий предмет только что на ваших глазах чудесным образом испарился.

– Хекенбихлер поостережется досконально расследовать это дело, – изрек он.

– То есть как? – опешил я.

– Во-первых, он, разумеется, и так обо всем давно знает. – Большой палец к большому. – Этот человек не дурак, у него только вид такой. – Во-вторых, – указательный к указательному, – ему было бы куда сподручнее вовсе ничего и никогда об этом не узнавать. Потому что, в-третьих, ничего, кроме неприятностей, у него из-за этого быть не может. – Средний к среднему.

– Его поощрят за бдительность. Мы живем в государстве, где любого доносчика славят патриотом.

Со снисходительным торжеством в глазах Кляйнпетер покачал головой – так опытный шахматист реагирует на грубый зевок заведомо более слабого противника.

– Месяц назад я бы с тобой согласился. И даже неделю назад, пожалуй, тоже. Но все это уже не в счет с тех пор, как вокруг появляется все больше этих… – его пальцы прочертили в воздухе воображаемые кавычки, – «драпающих» вояк. О чем и в Берхтесгадене прекрасно известно. Вояк, которые у нас в деревне неким чудесным образом мгновенно превращаются в штатских. Между прочим, при помощи местного, ужас до чего патриотично настроенного населения. Нет, дезертиры – это сейчас совсем не та тема, которую Хекенбихлер захочет поднимать по собственной инициативе. А уж с вышестоящим начальством и подавно. А потому… – И он снова раскинул передо мной пустые ладони. – Он не станет переправлять Ники Мельхиора в Берхтесгаден, а предпочтет со временем потихоньку его отпустить. Не сразу, чтобы не привлекать внимания. Попозже, когда вся история хоть немножко быльем порастет. Он постарается все это дело замять и забыть. И дезертира в подвале, и людей, которые его там прятали.

– Ты уверен? – спросил я. Иной раз гонишь от себя даже надежду. Ибо невыносимо думать, что она может обернуться предательским миражом.

Кляйнпетер не ответил. Он уже взял какую-то папку (ума не приложу, зачем здесь, в Кастелау, в этой глуши, ему столько папок), положил ее перед собой на стол и принялся сосредоточенно листать. Эту его повадку я еще по Берлину знаю. Она означает, что для него тема исчерпана. Снова подняв глаза, он демонстративно удивился, что я все еще здесь, и вдруг сказал:

– В отличие от нашего обожаемого вождя, Хекенбихлер не затевает войну, которую не в состоянии выиграть.

Вояки, о которых он говорил (и об этом тоже давно надо было в дневнике написать), – это разрозненные солдаты, которые, невзирая на снежные заносы, глухими, издавна проложенными в обход перевала горными тропами пробиваются в Кастелау со стороны Австрии. Первые, промерзшие насквозь, еле поддерживая друг друга, объявились в деревне на следующий день после ареста Ники Мельхиора. Потом прибрел еще один, и еще…

Видимо, там, по ту сторону, какое-то крупное сражение произошло, и ничем хорошим оно не кончилось. (Хотя правильней сказать – оно хорошо кончилось. У цивилизации снова появится хоть какой-то шанс, только если эта война будет проиграна.) О произошедшем эти ребята говорят скупо и неохотно, но с одним мне все-таки удалось побеседовать чуть подольше. Я отдал ему один из своих пиджаков – летний, слишком легкий по нынешней погоде, – и он растроганно меня благодарил.

Все эти солдатики входили в состав нашей Десятой армии, которую американские и английские части гнали через всю Италии с юга на север. Похоже, войска союзников сильно превосходят нас, прежде всего по части вооружения и снабжения. «Они на лимузинах воюют, – так тот парень мне сказал, – а нашему брату сапоги подлатать и то нечем». При первом же благоприятном случае он решился на бегство.

(Пожалуй, я не совсем точно выразился, приписав его поступку слишком много решимости. Правильней будет сказать: при первом же благоприятном случае бегство подхватило его и понесло.)

Дезертиров полно.

Разумеется, Кляйнпетер прав: Хекенбихлеру следовало бы всех их арестовать. Теоретически это его долг. Но практически? Большинство из них все еще при оружии и стрелять обучены совсем не в горных козлов. Судя по виду, без сопротивления засадить себя за решетку они не позволят.

Кроме того: даже если Хекенбихлер вздумает неукоснительно исполнять свой долг, в деревне он найдет немного добровольных помощников. Кому же охота лишать себя выгоды – ведь для местных дезертиры лакомый источник дохода. А когда светит легкий и скорый барыш – тут с баварским крестьянином мало кто может тягаться. Самая прибыльная статья – штатская одежда, в которой дезертира не так просто изобличить. В которой легче замаскироваться под мирного жителя. Цены на поношенный костюм и даже на замызганные рабочие брюки с каждым днем взлетают все выше. (Отсюда и не в меру горячая благодарность мне за пожертвованный старенький пиджачок). Ну а уж обращать в звонкую монету добротные съестные припасы немецкий крестьянин наловчился еще двадцать лет назад, когда голодающие горожане скитались по деревням, готовые променять фамильное серебро на полкило сливочного масла.

Все это я, конечно же, и сам знал. Но у меня не хватило ума это учесть при оценке моего нынешнего положения. Когда слишком долго смотришь в зеркало, перестаешь видеть жизнь вокруг.

Конечно, Кляйнпетер прав: ветер с каждым днем все сильнее дует в другую сторону. Поэтому никакого интереса мы с Тити для Хекенбихлера не представляем.

Короче, отбой воздушной тревоги. До поры до времени можно снова вести дневник.

Интервью с Тицианой Адам

(15 октября 1986)

Один вопрос, пока мы не начали: ты посвятишь мне свою докторскую, когда ее закончишь?

Но подписанный экземпляр ты мне уж… Вернер всегда говорил, что свой большой роман обязательно мне посвятит. Мы любили поразвлечься, воображая картины нашего совместного будущего: я кинозвезда, он знаменитый писатель, кому-то из нас то и дело вручают очередную премию, а другой сидит в первом ряду и… Он такой выдумщик был, мой Вернер… Думаю, его роман имел бы огромный успех. Если бы он успел его написать.

Я про Марианну хотела рассказать, как та из больницы вернулась. С первым же почтовым автобусом, который вообще… На колесах цепи, из-за снега. Звук такой странный. Будто не автомобиль даже. И костыли ей дали допотопные совсем. Не такие, как сегодня, до локтя, а тяжеленные эти, которые под мышки… Бедняцкие костыли. Да и те ей велики были. Здоровой ногой она до земли едва доставала. А что поделаешь, война, на всех костылей не настругаешь… Даже не представляю, как она на ходулях этих из автобуса… И сразу: «Дай сюда ключи от подвала!» Ни тебе «здравствуй» или там «ну вот и я», нет, только одно: «Дай сюда ключи от подвала!» Я опешила прямо, а в таких случаях иной раз и не сообразишь, вернее, сразу не сообразишь, что сказать. Вот я с испугу и брякнула: «Так там открыто…» Потому что Хекенбихлер ключ-то мне еще не… А она сразу туда. Вот на лестнице в подвал и чуть не… Я еле подхватить ее успела. И уж тогда, конечно, пришлось всё ей… Как Хекенбихлер с прихвостнями своими заявился и как они Ники… Ну, словом, все, как было. Ну, и тут уж Марианна на меня обрушилась, будто это я во всем… Потом-то она извинилась, но в первые секунды, сгоряча – такая ярость была… Можно понять. Она же столько недель только о сыне и думала, а весточки от него никакой. Или о нем хотя бы. И от меня тоже. Никто ведь ничего не должен был знать, а письмо если вдруг в чужие руки попадет… И навестить ее я не могла, дороги-то не было. Вот она, выходит, все время, что там, в больнице, лежала, нога загипсованная навесу, да еще с такой гирей, – она все время за Ники своего переживала, тряслась, а как приехала, надеялась, что теперь-то уж страхи все позади, и тут вдруг… Я бы тоже психанула.

Сперва она накинулась на меня, изругала на чем свет стоит. А потом сразу наверх бросилась. К Хекенбихлеру, немедленно. На ходулях своих прямиком через всю заснеженную площадь, к ратуше. Я пыталась ее удержать, но куда там. Мать, у которой сына отняли, ты никакими силами не удержишь. «Я его вытащу», – только и твердила.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 7

Ники Мельхиор – он только на пару лет старше меня был, но нам он совсем взрослым казался, особенно потом, когда его в армию призвали. Он же после этого даже один раз в отпуск домой приезжал, весь такой в форме, понятно, нам, мальчишкам, он нравился. Да и вообще его все любили, особенно мы, ребята, он всегда веселый был, и на шутки горазд, и на каждого у него время находилось. Отец считал, что его бы построже держать надо, но и он признавал, что Ники парень воспитанный и со всеми вежлив всегда.

И мы, конечно, все обалдели, когда выяснилось, что он столько времени в подвале в «Вацманне» прятался. Для меня до сих пор загадка, почему он из своей части деру дал, уж больно это на него не похоже. Он скорее из тех, кто исправно делает, что ему говорят, и вообще не особо любит возникать.

Подслушивать его в арестантской я уже не мог. Отец тайник мой мешками с картошкой заложил, чтобы мне туда не пролезть. Но, конечно, я и видел, и слышал госпожу Мельхиор, когда она, сразу, как ее из больницы выписали, к отцу пришла. Она посреди двора встала и как давай в окно ему кричать, где у отца кабинет. Похоже, на костылях ей на крыльцо трудно было взойти, вот она посреди двора и встала, и принялась кричать, отдавай, мол, мне сына, и что она не уйдет, покуда отец мой его не отпустит.

Отец тогда сразу же к ней вышел и любезно так в дом отвел. Мне эта его любезность потому запомнилась, что, вообще-то, он с людьми по большей части надменно, а то и круто разговаривал. А тут они оба в приемной заперлись, это единственная комната в доме, куда по лестнице подниматься не надо. Не знаю, о чем они говорили. Но когда вышли, вид у госпожи Мельхиор был уже спокойный.

Интервью с Тицианой Адам

(15 октября 1986 / Продолжение)

Когда Марианна из ратуши вернулась, ее будто подменили. Передо мной извинилась за то, что наорала на меня, а потом… Знаешь, что она первым делом…? Угадай-ка.

Тебе ни в жизнь не догадаться. На кухню – и готовить! Да, готовить! Это на ее-то ходулях! В итоге дело тем кончилось, что она на табуретке посреди кухни сидела, а я… Омлет из шести яиц. Можешь себе представить: из шести яиц!

Тебя, вижу, не особо удивляет. Ну да, ты же у нас из Америки. У вас там все толстяки. И полдюжины яиц – это так, перекус просто. Но тогда… У нас тогда по нормам на человека одно яйцо в неделю полагалось. Одно. В неделю. «Затянем пояса потуже!» – для нас тогда это не только лозунг был. Но для своего Ники… Хотя ведь в остальном Марианна вполне разумная женщина была. А тут мне было велено ему этот омлет отнести, в его арестантскую в ратуше. Когда нога ее получше стала, Марианна сама туда ходить начала, но покамест пришлось нашей дорогой Тити… Три раза в день. Утром, днем и вечером. Ну конечно, Тити на что угодно уговорить можно. У нее же доброе сердце. [Кашель.] Я-то лично предпочла бы хорошее легкое.

Сперва я вообще не понимала, почему вдруг Хекенбихлер… Арестант, а кормежка как в отеле люкс. А люди-то в деревне всё это, конечно… В деревне все про всех все знают… И если я каждый день по три раза со своей корзиночкой с крышкой через площадь, какая уж тут тайна. Но Вернер мне потом объяснил, тогда я только и сообразила. Все из-за солдат, которые, что ни день, из-за перевала к нам… Тут, видно, и до Хекенбихлера мало-помалу доходить стало, что нынешнее положение, может, и не вечно… Вот он на всякий случай подстраховываться начал. Хотя он, конечно, из тех был, у кого «Моя борьба» на полочке в красном углу рядом с Библией стояла. Но он ведь тоже из крестьян, а крестьяне – они такие люди, которые завсегда наперед думают. Он когда дерево сажает, уже заранее прикидывает, не слишком ли много тени от него через двадцать лет будет… Просто взять и отпустить Ники… Нет, до этого он еще не дозрел. Это он после… А вот по возможности ему арестантскую жизнь облегчить и даже приятственной сделать… Чтобы Ники потом всем рассказывал, каким добрым наци этот Хекенбихлер… От этого беды не будет. Вот так он примерно рассуждал. Вроде как девственность еще не потерял, но уже чуть-чуть беременный оказался. [Смех. Кашель.]

А солдаты эти, которые с фронта драпанули… Досталось им изрядно, это сразу было видать. Бывают, знаешь, такие лица, какого ни одному актеру никакими силами и никаким гримом… Для этого что-то пережить надо. Не самое приятное на свете. Выстрадать. Ты можешь десять раз в лотерею выиграть, можешь счастливо влюбиться, а лицо у тебя будет по-прежнему пустое, как дырки в круге сыра. Но если у тебя кто-то умер, или заболел, или дом твой сгорел… Вот такие и у них были лица. Поэтому их и побаивались малость. Они же по большей части еще и при оружии были, вот ты и не знаешь, подходит ли он милостыню попросить или…? Они и воровали иной раз, ясное дело. Когда что-то нужное плохо лежит, а случай подходящий… Это, я считаю, в их положении естественно. Но чтобы по-настоящему напасть на кого-то, ограбить, угрожая оружием… Я ни одного такого случая не припомню. Так ли, этак ли, все мы только одному были рады: что никто из них в Кастелау задерживаться не хочет, а поскорее дальше уйти норовит… Лучше всего в Мюнхен. В большом городе такой новоиспеченный штатский не слишком в глаза бросается. «Если уж оттуда ушли, не дураки же мы, чтобы здесь себя подстрелить позволить, – так они говорили. – У американцев танков тьма, а мы только лозунгами воюем».

Как бы там ни было… Ники в своей камере как сыр в масле… У нас еще говорят: как червячок в сале. Поговорка такая. Но я однажды своими глазами видела. Червячков в сале. Омерзительно. Копошение это, а сало просто выбрасывать надо. Это после войны было, когда я…

Можешь не перебивать. Я уже сама себя одергиваю. Еще раз услышу от тебя «Пожалуйста, по порядку!» – и у меня припадок будет.

По счастью, Марианне вскоре получше стало… Потому что и я уже не могла так часто… Я, видите ли, срочно на съемках понадобилась. Хотя все мои сцены давно… Кроме главной, большой, где я умираю в снегу.

А то, что мы тогда снимали… Если ты вдруг в каком-нибудь архиве это разыщешь, считай, что ты просто исследовательский гений. Величайший на все времена. Только ничего ты не найдешь. Потому что мы вроде и снимали, а в то же время и не снимали.

Да-да, вот и думай-гадай до завтра. Думать – для маленьких серых клеточек это полезно.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Март 1945)

Сегодня почти семь часов подряд работали, от рассвета до заката. Почти семь часов изо всех сил делали вид, будто на самом деле снимаем фильм. Сервациус командным тоном отдавал режиссерские указания, актеры выкладывались вовсю, стрекотала кинокамера, мигала лампочками аппаратура в будке звукооператора. Кляйнпетер носился взад- вперед, изображая помрежа и директора картины одновременно. Даже некто Франк Эренфельз трудился в поте лица, испещряя каракулями лист за листом и время от времени обсуждая свои наброски в яростных дебатах с Кляйнпетером и Сервациусом. Посмотреть со стороны – такой ретивой, прямо-таки одержимой манией трудолюбия съемочной группы еще свет не видывал. Что и требовалось доказать. Вернее, показать.

Дело в том, что поступила новая директива от окружного руководства из Берхтесгадена. А в этой бумаге – новый, значительно расширенный список лиц, подлежащих призыву в народное ополчение, – и лиц этих в нем числится гораздо больше, чем в предыдущем, осеннем списке. Теперь гребут уже всех без разбора и подчистую, включая совсем уж мальчишек из гитлерюгенда. Единственное уважительная причина – служебная необходимость. А посему все мы теперь служебно необходимы, ежесекундно и безотлучно. Ибо геройская смерть всегда желанна только в киносценариях.

Прежде-то, после истории с Бастианом Хольцмайером и недолгим арестом Вальтера Арнольда, мы изображали киносъемки спустя рукава, почти проформы ради. Зато теперь снова вкалываем как очумелые.

Не отсняв при этом ни метра пленки.

Дело в том, – и это главная наша тайна, – что как раз пленки-то у нас и не осталось. Из своих запасов «Бавария» выделила нам совсем немного, а мы поначалу не особенно экономили. Теперь же Хаук как зеницу ока бережет последнюю бабину, наш «неприкосновенный запас», но по делу нам давно бы пора свернуть лавочку и признать, что затея наша лопнула.

Это если по делу.

Но мы, разумеется, на такое не согласны. Особенно глядя на горстку старичков с дробовиками, которых успел изловить Хекенбихлер и которые теперь проходят военную подготовку на деревенской площади. Ведь в любой день может нагрянуть какой-нибудь чинуша из Берхтесгадена с проверкой – как выполняется приказ. Кстати, мальчишки из гитлерюгенда тоже маршируют. У этих вместо дробовиков палки через плечо. Лучше бы лопатами вооружились. Чтобы хоть могилку себе успеть выкопать.

Кому-кому, а уж мне-то меньше всего пристало над ними потешаться. Сам-то чудом спасся, потому только, что военный врач на призывном пункте читателем оказался и даже книжки мои в руках держал. Не то давно бы уже в окопах гнил. Или вообще в сырой земле, хорошо, если с крестом в изголовье.

Но пока что все мы служебно необходимы. Ведь мы снимаем чрезвычайно важный военно-патриотический фильм.

Впрочем, даже в такой ситуации актеры не перестают быть актерами. Иными словами: ведут себя, как дети в песочнице. С тех пор как они знают, что камера жужжит вхолостую, они вконец распоясались и своевольничают, как мартышки в лесу. Вместо текста несут полную отсебятину – слушая такое, честное слово, начинаешь жалеть об изобретении звукового кино. И каждый, буквально каждый норовит свою роль расширить. Мария Маар вчера вдруг закатила такой монолог – его на три фильма хватит. Тити, та вообще себе новую сцену придумала, в которой ее Рози, поскольку Бодо ни о чем, кроме геройства, думать не в состоянии, решает утешиться с фельдфебелем Буффом. Вместе с Августином Шраммом они сымпровизировали любовное свидание – почти на грани порнографии. Но очень смешно. Мне вообще кажется, что будущее Тити в кино – это комедия. Как актриса она все-таки несколько поверхностна. Для трагических героинь ей недостает внутренней значительности.

Кляйнпетер и Сервациус прилагают все усилия, чтобы хоть как-то обуздать эту актерскую вакханалию. В конце концов, если кто-то из деревенских решит поглядеть, не должно создаваться впечатление, что у нас тут не работа, а сплошное дурачество. Впрочем, у местных мы давно уже не вызываем столь повального интереса, как еще пару недель назад.

Интервью с Тицианой Адам

(16 октября 1986)

[Кашель.]

Извини. Всю ночь сегодня вот так. Или ты решил, что я совратить тебя надумала, раз уж в постели принимаю?

Да нет, ерунда. Правда, пустяки. Я могу и лежа.

Да вовсе я не больна, черт возьми! Немножко нездоровится, с кем не бывает. Если у старого драндулета легкий дефект, это еще не значит… Или дефект легкого… [Кашель.]

Смеяться вообще не могу.

Нет-нет, сегодня я как раз хочу. Тем более что нездоровится. Будет совсем уж глупо, если вдруг помру, а историю тебе до конца… Знаешь что? Принеси-ка мне из гостиной валик с софы. Зеленая софа. Сидя все-таки легче дышится.

[Пауза.]

Так. Миленькая ночная рубашка, правда? Кстати, из Кастелау. Этой материи сноса нет. Меня переживет.

Брось ты причитания свои дурацкие. Когда обо мне заботиться начинают, я вообще… Давай я лучше буду рассказывать. Короче, нам все время приходилось делать вид, будто мы ни о чем, кроме работы… Потому что иначе всех мужчин под ружье. Кто еще не…? Кто хочет еще…? Операция «Ищем героев». Меня, скорее всего, на медсестру по-быстрому бы обучили. Сейчас пригодилось бы, кстати. Могла бы сама за собой…

[Долгий кашель.]

Ничего, ничего. Не бойся, у тебя на руках я не… Хотя сцена была бы хоть куда. Ты только вообрази, я говорю тебе: «А теперь, мистер Саундерс, я открою вам самую главную тайну!» – и бац – привет, с катушек долой. А ты стоишь столбом, и на магнитофоне у тебя уже даже хрипа моего не слышно. Не бойся, этого удовольствия я тебе не доставлю. Дурачок, ведь если я так перекинусь, я же не смогу увидеть, как ты на меня таращишься. Так что кончай социальным работничком прикидываться, давай слушай.

В Кастелау, получается, сразу в двух местах спектакли шли. Одно представление мы давали, а второе… Это уже почти цирк был – смотреть, как кучка ополченцев на площади перед ратушей к окончательной победе готовится. Старики и дети. Единственный, кто хоть как-то в вояки годился, Ники Мельхиор был.

Да, Хекенбихлер его выпустил. Вдруг, ни с того ни с сего. Мол, пусть в народном ополчении готовится кровью смыть, и все такое… По-моему, Ники с куда большей радостью в своей уютной арестантской отъедаться бы остался. Но ничего не поделаешь, пришлось и ему теперь на площади маршировать.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

В мемуарах Эрни Уолтона (которые, скорей всего, ему какой-нибудь наемный журналист написал) освобождение Ники Мельхиора интерпретируется совсем иначе [81]. Версию эту стоит изложить хотя бы ввиду ее вопиющей несуразности. Степень ее достоверности соизмерима разве что с диснеевской «Фантазией» [82].

Собственный арест Уолтон объясняет тем, что его якобы заподозрили в антигосударственной деятельности, но ничего конкретного предъявить не смогли. Эта туманная констатация вполне вписывается в постоянное стремление мемуариста выказать себя тайным борцом Сопротивления, однако с реальными фактами ничего общего не имеет. И совсем уж неловко делается за автора, когда он утверждает, что сыграл якобы решающую роль в освобождении арестованного дезертира. Тут перед нами разворачивается до смешного недостоверная сцена (о степени «правдивости» всего рассказа наглядно свидетельствует хотя бы такая красноречивая деталь: Уолтон неизменно говорит о «хауптгруппенляйтере Хекенбихлере», хотя такого звания в нацистской Германии никогда не существовало. Неуемная тяга к преувеличению не позволила автору довольствоваться каким-то заурядным «ортсгруппенляйтером».)

Если верить мемуаристу, после ареста Николауса Мельхиора он сначала пытается взывать к совести Хекенбихлера – «всею силою слова, дарованной мне как человеку искусства». Он апеллирует к отцовским чувствам старосты, напоминая, что Николаус Мельхиор единственный сын у матери, говорит, что «крови и так уже пролито достаточно», умоляет того не прибегать к силе закона, а проявить милосердие. В конце концов, он, по его словам, даже падает перед Хекенбихлером на колени, но и это не способно смягчить «каменное сердце» изувера.

Достаточно вообразить вышеописанную картину чисто пластически, чтобы сразу понять, насколько она неправдоподобна. Пламенный молодой герой на коленях перед деревенским деспотом – такая мизансцена годится разве что для театральных подмостков, но трудно представима в реальной жизни. Подобная нелепость рождена не столько работой памяти мемуариста, сколько его безудержным желанием в любой ситуации выглядеть исполнителем главной роли. Очевидно, ему все трудней отличать факты собственной биографии от сценариев кинофильмов, в которых ему довелось сниматься.

Во второй «серии» уолтоновского «отчета» об освобождении Николауса Мельхиора грань между вымыслом и реальностью стирается окончательно. Эпизод, описанный в этой части книги, почти слово в слово позаимствован из фильма «Бой на славу» (1951). Уолтон играет в этом вестерне молодого человека, отец которого погибает в гангстерской перестрелке. Вследствие чего сын, тоже вступивший было на нехорошую дорожку, решает порвать с преступным прошлым и никогда больше не притрагиваться к оружию. Однако его противником оказывается отпетый бандит, который при нападении на почтовый дилижанс похищает молоденькую сельскую учительницу из убогой деревушки. На попытки героя силой слова убедить громилу встать на путь исправления тот отвечает издевательским хохотом. И вызывает нашего героя на поединок – кто победит, тому и достанется похищенная красотка. Герой принимает вызов. А поскольку право на выбор оружия в дуэли принадлежит ему, он, к полному изумлению противника, выбирает не револьвер и не винтовку, а бутылку. Заключительная сцена фильма – дуэль между главными антагонистами, кто кого перепьет. Кто за барной стойкой первым свалится с табуретки – тот и проиграл. Разумеется, наш герой, благодаря своему криминальному прошлому изрядно поднаторевший в искусстве пития, побеждает и тем спасает юную учительницу. Напоследок, уже по пути домой, оба решают соединить свои судьбы навсегда.

В точности такую же дуэль воспроизводит Эрни Уолтон в своих «воспоминаниях», всего лишь заменив «салун» из типичной американской глубинки на трактирный зал «Вацманна». Он якобы заключает с умело и много пьющим Хекенбихлером пари: если ему удастся споить «хауптгруппенляйтера», отправив его под стол, тогда тот освободит дезертира, если нет – актер обязуется лично отконвоировать заключенного в окружную тюрьму Берхтесгадена. Окруженные плотным кольцом крестьян-болельщиков дуэлянты опрокидывают одну кружку пива за другой, покуда Хекенбихлер не валится без чувств со стула, а Уолтон – или Арнольд, как его тогда величали, – одерживает победу.

Эрни Уолтон выступает здесь в куда как мужественном обличье, весьма схожем с обликом большинства героев, сыгранных им в кино. Но кино и жизнь – вещи разные. О подобном поединке, произойди он на самом деле, Тициана Адам, которая в то время, по сути, исполняла обязанности хозяйки постоялого двора «Вацманн», наверняка бы вспомнила. Да и Вернер Вагенкнехт в своих дневниковых записях мимо такого события не прошел бы.

Как уже сказано: я упоминаю об изложенной в мемуарах Уолтона истории только ввиду ее очевидной несуразности. А еще потому, что все эти насквозь лживые мемуары недвусмысленно показывают, какого звания на самом деле заслуживает их автор: фигляр и враль!

Интервью с Тицианой Адам

(16 октября 1986 / Продолжение)

Кто еще там был, в ополчении? Басти Хольцмайер, конечно. Его-то они даже инструктором назначили, герой войны как-никак… Только ему из-за легкого то и дело передышки требовались… И вот эта инвалидная команда должна была оборонять Кастелау от американцев, такой у них был генеральский замысел. Это все равно что меня сейчас против Кассиуса Клея, или как его теперь там зовут, на ринг выпустить. Не думаю, чтобы кто-то из них всерьез намеревался, если американцы подойдут, и вправду супротив них… Но покуда неприятеля поблизости нет, они как миленькие играли в солдатики. Зато когда американцы на самом деле пришли, никто из всего этого ополчения ихнего… Кроме одного, но у того особая причина имелась.

[Кашель, сильная одышка.]

Дай-ка мне вон тот пузырек с ночного столика. Нет, другой. Который спрей. Он, правда, тоже ни черта не помогает, но можно, по крайней мере, себе внушить…

[Пауза. Хрип, который постепенно стихает.]

Словом, деревенские вовсю играли в войну, а мы, киношники… Даже не знаю, кто смешнее… Но удовольствия мы получали больше, это точно. Потому что могли делать все, что заблагорассудится. С Августином Шраммом мы любовную сцену разыграли, смешную до невозможности. Диалог на ходу придумывали. Ты же знаешь, я за словом в карман не лезу. А Шрамм и правда партнер был отличный…

[Хрип.]

Дай-ка мне снова этот спрей.

В тот день мы с Августином отлично сработали, понимали друг друга с полуслова, а вечером он мне вдруг выложил… Я думала, вообще с ума сойду, до того он меня ошарашил. Представляешь: все мои страхи из-за того ночного звонка, когда я из квартирки своей без оглядки убежала и сразу к Вернеру… Оказалось, зря. Могла бы спокойно в Берлине… Никто ничего против меня не замышлял. Кроме того летчика, который потом бомбу на мою квартирку сбросил… А так… Мне вообще ничто не угрожало. И вот это, представляешь, мне Шрамм уже много месяцев спустя в Кастелау сообщает. И считает еще, что это ужасно забавно. Что ты на это скажешь?

Да разве я только что тебе не рассказала?

Честно? Правда нет?

Вот что бывает, когда ночью не спишь. Так вот: этот звонок в четыре утра, который меня так… Никакое это было не гестапо. Вообще никакое не учреждение. Это Августин решил меня разыграть… Считал, видите ли, что это очень остроумный розыгрыш. А все потому, что я тогда идиотскую байку эту сочинила, будто у меня что-то с Геббельсом. Вот он и решил взять меня на испуг, а заодно и позабавиться. Да я от страха в штаны… А для него это так, вроде как милая шутка. Собутыльников своих поразвлечь. Они все слушали, пока он мне… И с хохота помирали, потому что я перепугалась до смерти. И вот теперь он, как ни в чем не бывало мне все это выкладывает. И еще ждет, что я вместе с ним посмеюсь. Да я бы ему все глаза… Только на Августина невозможно было долго сердиться. Такой уж человек, что просто невозможно, и всё.

[Хрип.]

Куда ты спрей подевал? Конечно нужен. Доктор сказал, чтобы всегда под рукой…

Ничего, сейчас пройдет. Просто подождать чуть-чуть, пока подействует.

Может, ты и прав. На сегодня, пожалуй, хватит… Я и правда что-то не ахти. Если хочешь мое мнение знать – так вот: это все от ментоловых сигарет! Это же чистая отрава!

Завтра обязательно продолжим, даже не сомневайся. Мне бы только денек… Как ты считаешь, ты мог бы еще разочек меня за стойкой подменить? Только на сегодняшний вечер?

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Апрель 1945)

Надо бы книгу написать о поворотных исторических моментах, о тех судьбоносных днях, когда всемирная история, пошатнувшись, из одного равновесного состояния в другое опрокидывается. В каждую историческую эпоху решающий миг нащупать, когда чаши весов под тяжестью перемен вдруг качнутся и наступает новое время.

Иногда это очевидно. После Ватерлоо даже самый ярый сторонник Наполеона уже вряд ли верил, что император способен второй раз вырваться из изгнания и все-таки выиграть проигранную войну. Но ведь был же, наверно, такой исторический миг, когда, к примеру, древним египтянам стало ясно, что времена их величия миновали безвозвратно, что они больше не народ-властелин, а такой же народец, как и все прочие? Должен же был кто-то, волоча отесанную глыбу для очередной пирамиды, сказать товарищу: «Это последняя пирамида, на которой мы корячимся, да и ту достраивать смысла нет». А если даже вот так, вслух, никто этого не сказал – наверно, и в те времена уже имелись слова, произносить которые опасно для жизни, – то многие наверняка так думали. Все-таки когда, в какую секунду смещаются чаши на весах истории? В тот миг, когда большинство людей начинают думать иначе? Или лишь тогда, когда они отваживаются эти новые мысли вслух высказать? Не скажу, чтобы мне хотелось такую книгу написать. А вот прочел бы с удовольствием.

В Кастелау такой вот перелом как раз сейчас и наблюдается. Диски калейдоскопа повернулись, и стеклышки мгновенно сложились в новый узор. Вслух, по крайней мере в разговорах со мной, никто еще ничего такого не сказал, и на площади перед ратушей ополченцы все еще усердно упражняются, – но войну деревня уже сдала. И ждет только официального подтверждения. Кажется, даже без особой суеты. Перемены ощущаются по множеству самых разных признаков, к примеру по неожиданному освобождению Ники Мельхиора. (Кляйнпетер и здесь оказался прав. Он и вправду сильный шахматист.)

Еще примеры: сегодня во время моей ежедневной прогулки по деревне старичок-крестьянин, с которым прежде я и словом не перемолвился, вдруг сам со мной заговорил. Вроде бы вообще ни о чем – что вот, мол, теплеть наконец начинает, и коровы в хлеву совсем беспокойные стали, потому как весну чувствуют, и так далее, и тому подобное, но это все только подготовка была к главному вопросу, который ему не терпелось задать: не говорю ли я, часом, по-английски? Что на самом деле означает: «Когда американцы придут – вы толмачом у нас не побудете?»

Или еще: захожу в хлебную лавку (просто любопытства ради), а госпожа Хольцмайер мне: «Добрый день!» Никакого тебе «хайль Гитлер». И когда выходил, тоже, на прощание: «Всего хорошего». Правда, звучало все это немного натянуто, видно, с непривычки старые добрые формы вежливости еще трудно ей даются.

Но если бы в точности указать момент, когда я, можно сказать, на кончиках пальцев ощутил пульс происходящего изменения, то это произошло на деревенской площади, когда сын Хекенбихлера (не знаю, как его зовут, ему лет тринадцать-четырнадцать), очертя голову мчась домой, чуть не сбил с ног нашего Кляйнпетера. Он, как и все здешние мальчишки, целыми днями шастает по окрестностям в поисках «добычи». Ребята подбирают всякую всячину, выброшенную возвращающимися солдатами, и гордо хвастаются друг перед дружкой своими находками. (Или надо было написать «беглыми» солдатами? Иной раз окружающий нас мир – всего лишь выбор слов, которые приходят нам в голову, чтобы об этом мире сказать.)

Так вот, Хекенбихлер-младший на краю тропы, что ведет от перевала к деревне, нашел вещицу, которую принял за ценное украшение: увесистую, к тому же на солидной цепи, металлическую бляху с имперским орлом и выбитой надписью «полевая жандармерия». Отличительный знак тех совершенно особых фельдъегерей, «полевых охотников», которые за линией фронта выслеживают и без колебаний отстреливают несчастных солдат, уставших от ненавистной бойни. Жандармов этих называют «цепными псами», и все их боятся. Но если уж один из этих подонков сбросил свою бляху и пустился в бега, значит, чашу весов и вправду потянуло вниз. Все, что последует в дальнейшем, решающего значения не имеет.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Ответ № 8

Тут особо рассказывать нечего. В те дни вдоль тропы, что с перевала Ауэн ведет, самые невероятные вещи можно было найти – всё, что солдаты побросали, которые из Италии шли. Наверно, просто не хотели тащить с собой лишнее, что не понадобится уже, ну и всякие военные штуки, от которых они спешили избавиться, чтобы как можно скорее штатскими заделаться.

А мы, ребята, каждый день на поиски уходили, трофеи эти подбирали. Больше всего мечтали настоящий штык найти, но штык так никому и не попался.

А я однажды нагрудную бляху полевого жандарма подобрал и по дурости мальчишеской решил, что она из серебра и, значит, дорогущая. Отец тут же у меня ее отобрал и припрятал куда-то. А потом киношникам продал, которые вроде бы и вправду ее для какой-то сцены использовали.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Апрель 1945 / Продолжение)

На двоих участниках нашей съемочной группы приметы происходящих перемен можно наблюдать крупным планом: это Мария Маар и Вальтер Арнольд.

Маар какое-то время вообще не показывалась на глаза, ее было не видно, не слышно. Что в здешних условиях совсем не так просто. В крохотной деревушке вроде Кастелау чертовски трудно избежать встреч с людьми. Тут хочешь не хочешь, а все равно встречаешься, вот и получается, что всем про всех все известно.

(Задумка для рассказа: в маленькой деревушке у кого-то появилась тайна. Какая-то сущая ерунда, которую он обязательно хочет от всех остальных скрыть. И поэтому ему чудится, будто все кругом его выслеживают и вот-вот выведают его секрет. Измученный манией подозрительности, он начинает одного за другим убивать всех предполагаемых соглядатаев и в итоге истребляет всю деревню.)

Мария Маар между тем снова, что называется, вышла в свет. Но совсем другим человеком, и внутренне, и внешне, причем в перемене этой, сдается мне, все тщательно продумано. Она из тех женщин, кто и в частной жизни зорко следит за выбором собственных ролей. Весьма показательна, к примеру, ее новая прическа: прежде она, как правило, завязывала волосы узлом на затылке, теперь ходит с распущенными, чтобы каждый мог видеть, насколько она поседела. (Наверно, она и раньше седая была, просто хорошо красилась. Тити, кстати, тоже совсем иначе выглядит с тех пор, как выпала из разряда блондинок.)

Но куда больше, чем ее внешний вид, бросаются в глаза разительные перемены во всех ее повадках. Прямо так и вижу, как она, вживаясь в новую роль, разучивает ее перед зеркалом. Прежде каждое ее слово, каждый жест дышали аристократическим высокомерием; дружелюбие и любезность с ее стороны всегда проявлялись свысока, это была милость, которую она вам оказывала в порядке исключения, оставляя за собой право в любой момент взять ее обратно, а то и сменить на гнев. Теперь же она выступает в роли женщины старой, всякое повидавшей и пережившей на своем веку, а потому умудренной и готовой претерпевать любые превратности судьбы. Сколь бы скудными ни были сейчас наши трапезы, она только кротко улыбается и ест, не ропща. Всем видом своим как бы желая сказать: «Мне и не таким случалось давиться. В Тридцатилетнюю войну мы, бывало, крыс сырыми ели, и то ничего».

Вчера после ужина она вдруг объявилась на кухне и пожелала непременно поучаствовать в мытье посуды. Но Тити и госпожа Мельхиор ее не подпустили.

Она теперь любит изрекать философские сентенции вроде: «Человек слаб, и ошибиться хоть раз в жизни случалось всякому». По-моему, она еще не вполне представляет себе, какие именно ей будут задавать вопросы, но ответы на всякий случай репетирует. Заговори с ней кто-нибудь сейчас об Эмми Зоннеман, она, уверен, в ответ только изумленно вскинет брови и твердо заявит, что впервые про такую слышит.

На Вальтере Арнольде происходящие перемены отражаются иначе. Он теперь все больше недоволен фильмом, съемки которого мы столь старательно изображаем, а недавно и в самом деле попросил меня снова переработать сценарий. «По-моему, вся эта история как-то уже не очень соответствует духу времени, – сказал он. – Хотя бы по чисто художественным соображениям надо бы ее…» По чисто художественным соображениям? Я только рассмеялся. Его «художественные соображения» – это страх. Как бы все словеса о стойкости и мужестве до конца, которые я ему настрочил, не повредили его послевоенной карьере.

Послевоенная карьера. Кажется, можно и вправду уже о чем-то таком начинать думать.

Интервью с Тицианой Адам

(17 октября 1986)

Цветы? Мне? Ты что, разбогател?

Да еще и розы! Белые! К похоронам моим, что ли, готовишься? Не настолько я пока что больна. [Кашель.] Но ты ужасно милый человек, да будет тебе известно. Хоть и действуешь на нервы своим магнитофоном и расспросами дурацкими, но ты и в самом деле… Как, кстати, вчера была выручка?

Не страшно. Четверг всегда дохлый день. Они свои денежки на выходные приберегают. Зато уж сегодня… [Кашель.] Ты, кстати, не мог бы и сегодня меня подменить? Только на один этот вечер? Как-то я еще не на все сто…

Я же говорю, милый человек. Американец, но милый.

Ваза? Я тебе что, хозяйственный магазин? Нет у меня вазы. И цветов никогда не покупаю. А уж дарить тем более никто не дарит. Кроме тебя.

На кухне кувшин для воды стоит, можешь в него…

Белые розы…

[Пауза.]

Да нет же, не на ночной столик, там я их только опрокину и всё. Вон туда. К зеркалу. Видишь, их вдвое больше стало, вон какой теперь букет большой.

Нет, красиво, правда. Ты, бедняга, разорился из-за меня. Цветы. Давно уже мне никто… Белые цветы – в них что-то такое особенное, ты не замечал…? Тут и радость, и скорбь. Либо невинность, либо смерть. Там, в Кастелау, когда первые подснежники расцвели…

Подснежники? Не знаешь слова такого? Маленькие такие белые цветочки. Вроде колокольчиков. Самые первые по весне. Еще снег лежит, а они уже вытягивают головки…

Snowdrops? Может быть. В иностранных языках я не больно сильна. И никогда не была. Разве только, если на пластинках что… [Напевает.] „Snowdrops keep falling on my head“ [83]… Так о чем я рассказать хотела? [Кашель.]

Подснежники. Когда в том году первые показались, подумалось: ну вот, уж теперь-то наверняка что-то совсем новое начнется. Глупость, конечно. В том смысле, что подснежники каждую весну расцветают. Но такое чувство было, словно все вокруг тебе говорит: «Теперь все будет хорошо». Ну а получилось потом все… Как обычно в жизни и бывает.

Нет, я не пессимист. Вообще-то нет. Просто опыт…

[Пауза.]

Начало конца было, когда Вальтер Арнольд с этой новой своей идеей возник насчет фильма. Нет бы он очередной «природный талант» где-то откопал. Об этой истории он вообще больше не… Кстати, Басти Хольцмайер то и дело к нам в «Вацманн» заглядывал. Все никак поверить не мог, что его карьере в кино теперь уже… Как и отношениям с Вальтером Арнольдом. И всякий раз ужасно неловко было, потому что Вальтер делал вид, будто он Басти вообще не… А у того это просто в голове не укладывалось. По-моему, для Басти это и вправду большая любовь была, единственная. Поэтому он и потом, когда американцы пришли… Но я же вовсе не об этом хотела рассказывать. О чем, бишь, я?

Ну да, новая идея насчет фильма, конечно. Сейчас скажу. Причем у Вальтера никакие это были не художественные соображения, а только… По-моему, «карьерные соображения» тут самое правильное слово будет. Как он дальше карьеру строить будет, вот что его волновало. Как и всегда у него, вообще-то говоря. Когда коричневые еще в полной силе были, и повсюду эти их знамена, шествия и марши, и повсюду и везде только победы без передышки, он тогда… Короче, старался такие роли играть, чтобы у этих горлопанов на хорошем счету быть. Ну не то чтобы прямо совсем «Гитлерюгендовец Квекс» [84], но этакий немецкий рыцарь. Даже если это всего лишь заурядная любовная комедия… Ромео на арийский манер, если ты понимаешь, о чем я. Аккуратненький пробор и в любую секунду готов на подвиг. Ну в точности как и роль, которую Вернер для него в «Песне свободы» написал… Один против всех несмотря ни на что. Это был его конек, он на этом и звездой стал… Только вот когда американцы войдут… А кто по радио вражеские голоса слушал, тот уже знал, что это американцы будут… Короче, при американцах с таким героем, который до последнего патрона сражается, ты не то что цветов – ты битого цветочного горшка не получишь. Вот и выходило, что роль неправильная. Все равно как узенький галстук, когда в моде опять широкие… Ведь вполне могло случиться, что американцы отснятый материал конфискуют и посмотреть захотят. А он там в каждом кадре образцовый германский вояка. И сплошь патриотические словеса. Впечатление было бы не ахти какое благоприятное… Ты только не подумай… Не то чтобы у него образ мыслей поменялся. Чего нет, того не поменяешь. Просто он новую клиентуру ждал и хотел под нее подладиться, чтобы продать себя получше, а для этого…

[Долгий кашель.]

Извини. Раньше меня всегда кашель разбирал, когда я смеялась. А теперь вот уже и без всякого смеха. Прогресс, верно?

Короче, Вальтер захотел, чтобы его роль ему еще раз переписали. Он на этот счет даже уже кое-что… И не то чтобы совсем чушь. Он ведь не дурак, чего нет, того нет. То, что его герой ни о чем, кроме предстоящих сражений, думать не хочет, этого уже было не… Что отснято, то отснято. Однако против кого он сражаться собирается – вот это вполне можно было, вмонтировав парочку диалогов… В кино такое запросто проходит. Я, к примеру, тебя спрашиваю: «Ты любишь картофельные оладьи?» И ты, конечно, отвечаешь: «Да». А после я свой вопрос переснимаю, иду в монтажную, и там уже… «Мистер Саундерс, вы признаетесь, что это вы убили Лизоньку Мюллер?» Склейка, и ты как миленький отвечаешь: «Да». И отправляешься прямиком на электрический стул. Вот как-то так, в таком примерно духе, и Вальтер себе это представлял.

[Кашель.]

Ну а Вернер, ясное дело, должен был ему соответствующие сцены сочинить. Только он на это не соглашался. Он уже над своим большим романом… Над тем, что должно было стать большим романом. Который он потом так и не…

[Долгий кашель.]

Не знаю, по-моему, это что-то такое в воздухе, от чего у меня в горле першит. Послушай, может, это все твои розы?..

Нет-нет, пусть стоят! Если уж мне раз в кои-то веки цветы… Ты хоть знаешь, когда мне в последний раз большой букет цветов дарили? На мою свадьбу.

Ну что ты уставился на меня вопросительным знаком? Да, я была замужем. Побывала. Вполне могла бы свое заведение назвать «У веселой вдовы». Хотя… Что уж там было веселого…

Нет, об этом мы пока что говорить не будем. Не ты ли у нас все время требуешь, чтобы все по порядку?.. Ну так вот: Вальтер Арнольд. Которому приспичило еще раз наш фильм переписать. А Вернер не захотел. Ну и потом…

[Долгий кашель.]

Этот кашель меня доконает. Если увидишь, что в воздухе какие-то ошметки летают, так и знай – это мои легкие.

[Кашель.]

Извини. Если уж найдет, то…

Кажется, это и вправду из-за роз. Нет, не убирай. Сейчас пройдет. Должно пройти.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Апрель 1945)

Они ведут себя, как школяры, которым прислали нового учителя, а они еще не знают, строгий он или нет. Имей я склонность к злорадству, я бы над ними потешился.

Я имею склонность к злорадству.

Возбуждение, которое чувствуется повсюду, меня воодушевляет. Сегодня утром придумал историю, которую с превеликой охотой сразу бы засел писать, но встряли дела поважнее. Однако само обдумывание доставило мне столько радости и веселья, что Тити не на шутку на меня рассердилась. Решила, что это я над ее новой прической подсмеиваюсь. Сама эта прическа, кстати, тоже отголосок всеобщего ажиотажа.

История разыгрывается в древнем Риме, во времена Пунических войн. В какой-то день по городу расползается слух, что Ганнибал со своим войском уже ante portes [85]. Римляне мало что о нем знают, но одно известно точно: в войске Ганнибала есть слоны. Вот только никто понятия не имеет, что это такое. Каждый представляет себе что-то свое. Все, правда, сходятся в одном: слоны – это нечто ужасно, смертельно опасное. Но то ли это звери, то ли машины, то ли еще какие диковины – на этот счет догадки самые разные. А посему каждый изготавливается к обороне соответственно своим ожиданиям. Один роет нору и прячется в ней, другой решает надеть самую старую тогу и изваляться в золе, третий берет льняной плат и пишет на нем: «Я всегда дружил со слонами!» Конец у истории возможен такой: против всяких ожиданий Ганнибала все-таки удается разгромить, и каждый из горожан твердо убежден, что именно предпринятые им меры предосторожности помогли одолеть и изгнать супостата. Вот только кто или что такое слоны – они до сих пор так и не знают.

В Кастелау, когда и если пожалует Ганнибал, его не встретят наглухо забаррикадированными воротами. И стенобитные машины неприятелю не понадобятся. Но никто здесь не знает, чего ждать от американских карфагенян. Если верить пропаганде, которой нас каждый день пичкают, все они поголовно – кровожадные варвары. Наверно, римские газеты тоже писали, что слоны – огнедышащие чудища и питаются преимущественно человечиной.

Не верю я, что нас ждут скверные времена. Американцы, надо думать, тоже сыты войной по горло. Вывесят какие-то приказы, а население исправно будет их исполнять. Чему-чему, а уж послушанию мы обучены досконально.

Но в том-то и штука: пока что никто не знает, как выглядит этот самый слон и как от него защититься. И каждый готовится по-своему.

Хекенбихлер с недавних пор стал разгуливать по деревне в штатском, и причина, надо полагать, вовсе не в том, что его форменный китель потребовал стирки. Господин партийный начальник готовится перейти на штатский образ жизни. Вечерами он еще иногда сидит в «Вацманне» на почетном месте за столиком завсегдатаев, но уже не витийствует, как прежде, а все больше помалкивает. Хекенбихлер в роли внимательного слушателя – одно это уже знаменательное предвестие грядущих перемен.

Кляйнпетер лихорадочно разбирает папки, словно готовясь к нашествию целой армии ревизоров. Но особых тревог за свое будущее не испытывает. «Дельные организаторы всегда нужны», – говорит он. К сожалению, и в этом он тоже, судя по всему, окажется прав. И это бы ничего, касайся дело только организаторов съемочного процесса и планирования кинопроизводства. Но боюсь, на организаторов сожжения книг и массовых арестов спрос тоже вскоре появится.

Сервациус зубрит английский. У него, правда, нет ни учебника, ни хоть кого-то, кто подсказал бы ему, как правильно произносить слова, но он и в самом деле притащил с собой в Кастелау двуязычное издание Шекспира – такой тяги к самообразованию я от него, признаться, не ожидал. И теперь он, видите ли, мечтает экранизировать «Гамлета». Даже интересно, насколько далеко удастся ему продвинуться по стезе «быть иль не быть».

Тити уйму времени проводит перед зеркалом, пробуя новые прически. Непохоже, что это она ради меня так изощряется. Кажется, вознамерилась укрощать свирепых диких слонов женскими чарами.

Все, все поголовно готовятся предстать перед посланцами Нового Света в новом свете. Основательнее других переписывает свою роль Вальтер Арнольд – причем в буквальном смысле. Он совсем недавно ко мне приходил и, без шуток, в подробностях излагал, какие две новые сцены он придумал. А мне, дескать, надо их только чуточку отшлифовать. Совсем как в старом анекдоте, где некий ловкач пытается всучить простофиле-покупателю обломок скалы, уверяя, будто это Венера Милосская. «Просто лишнее собьете, и все дела». Он там такое сальто-мортале придумал, что эти сцены к сюжету не то что за волосы – за лысину притягивать придется. Бодо фон Шваненбург, видите ли, у него теперь пацифист.

Разумеется, ради такого непотребства я даже лист бумаги в машинку заправлять не стану. Время, когда меня можно было гнуть и ломать, как вздумается, подходит к концу. Франку Эренфельзу недолго жить осталось. И я уже предвкушаю, с каким востргом буду отплясывать на его могиле.

Интервью с Тицианой Адам

(18 октября 1986)

Спасибо, я тронута. Лучше. Слухи о моей смерти несколько преувеличены. Это Августин всякий раз говорил наутро после очередной попойки… Несколько преувеличены.

[Смех. Кашель.]

Только смеяться мне все еще не…

[Кашель.]

Нет, правда. Гораздо лучше. Я бы, пожалуй, даже встала, но в кровати так уютно… Кстати, как вчера выручка?

Правда? Ты подумай. Я потрясена. Может, мне лучше так и оставаться в постели, а заведение доверить тебе?… И мы оба станем миллионерами.

[Смех. Кашель.]

Нет, смеяться еще не получается. Но в остальном… Так что не строй из себя сестру милосердия, а лучше задавай сразу свои вопросы.

Новые сцены? Их было две всего. Зато их действительно снимали по-настоящему. Первая между Арнольдом и Августином, а вторая… Вторая – это как раз та, когда несчастье… Несчастный случай… Если это и вправду был несчастный случай, а не умысел. Я до сих пор сомневаюсь. То есть, вернее, я даже и не… Просто доказать не могу. Фильма-то нет.

Да хорошо, хорошо, хорошо! По порядку! Закажи себе татуировку такую… на животе.

Вовсе не плохое у меня настроение. Когда я к тебе цепляюсь, это, наоборот, хороший знак. Уж настолько-то пора бы тебе меня знать. Говорю же, мне лучше.

[Кашель.]

Пленки в камере у нас давно уже не было, но мы все равно усердно делали вид, будто… Потому что иначе мужчин в ополчение забрали бы. Это и была единственная причина. На Берлин мы уже не оглядывались. Представить себе, что кто-то из министерства и вправду вздумает осведомиться, как идут работы и идут ли вообще… Это было… Я даже не уверена, можно ли было еще по телефону… Или хоть письмом… К тому же и у Хекенбихлера теперь совсем другие были заботы. Если ты капитаном на «Титанике» поставлен и только что в айсберг врезался, тебе, уж поверь, совершенно все равно… [Кашель.] До чертиков все равно, действительно ли у тебя корабельный оркестр сам играет, или это они пластинку завели. Тебя совсем другие вопросы волнуют. Намерен ли ты геройски пойти ко дну вместе с твоим плавучим гробом или все-таки обеспечить себе местечко в спасательной шлюпке… Полагаю, примерно то же самое и у Хекенбихлера в душонке творилось. И вообще – в последние недели войны все вдруг планы на будущее ковать начали. Хаук, оператор наш, который из Мюнхена, он, помню, семью из города вывез, подальше от бомбежек, к какой-то родне в деревню, и теперь только одного и ждал – когда же все это кончится… А Кляйнпетер, тот в голове уже все немецкое кинопроизводство по-новому перестраивал… Геббельс-то все объединил в одну гигантскую контору, теперь надо было все это на части растаскивать. Вот в этом он, Кляйнпетер, и видел теперь свою задачу. И он действительно потом важной птицей стал в этом деле. Он вообще славный человек был, наш Кляйнпетер. Немножко занудливый, на мой-то вкус, но славный. А Сервациус, ну как же, режиссер-звезда, мысленно уже вот такой список фильмов составил, которые он все… Как только возможности откроются. Только одно и прикидывал – с кем именно он новый почин сделает. Вернер – тот только о своем большом романе и думал. Ну а актеры мыслями все давно уже снова в Бабельсберге витали. У Маар и Августина многолетние контракты были с УФА, вот они и надеялись, что после войны снова… Со мной-то иначе дело обстояло. Меня разово брали, то на одну картину, то на другую… Но, конечно, я рассчитывала, что теперь-то Сервациус… Зря, что ли, он про мой талант твердил и про мое большое будущее… Ну а Вальтер Арнольд…

Нет, не думаю я, чтобы он уже тогда о Голливуде мечтал… У него такого и в мыслях не было… А если даже и было в мыслях, то не так, чтобы всерьез в это поверить. Пропойца тоже о собственном спиртовом заводике мечтает, но вряд ли всерьез верит, будто кто-то ему такой заводик…

[Смех. Кашель.]

Ему другое рисовалось – что после войны перед ним в УФА ковровую дорожку расстелют… Просто от радости, что он жив остался, к тому же цел и невредим, а не изувечен. Я как-то краем уха разговор его с Сервациусом слышала, так Вальтер говорил… Мол, война очень даже на пользу ему пошла. Потому что типаж его нынче в большом дефиците… Молодых героев сейчас поискать, с фронта-то не больно много их вернулось. И это все по-деловому так, словно весь смысл войны только в том и состоял, чтобы ему ролей побольше обеспечить… «Тщеславие» – очень хорошее слово. Это Вернер однажды мне растолковывал. Потому что там и «слава», но и «тщета» присутствуют. Человек к славе рвется, да только рвение это в конечном итоге тщетным оказывается. Хоть он эту славу у кого угодно отобрать норовит. А уж то, что Вальтер не в УФА прославился, а в Голливуде – это скорее дело случая. Не окажись тот американский культур-офицер тоже киношником, а будь он, допустим, музыкантом… Эрни Уолтон… Дурацкая кличка, кстати. Настоящего героя, на мой-то вкус, никто Эрни не назовет.

Ах, премного благодарю, господин профессор. Где уж мне, старой дуре, сообразить, что Эрни – это немецкий Арнольд, только на ваш американский лад. Уж такую-то премудрость мог бы мне и не объяснять. У меня легкие слабые, но пока что не голова, слава богу.

Да ладно, ладно. Все в порядке. Ты у нас ученый, как же ученость свою не показать…

[Кашель.]

Так о чем я…?

Ну да, новые сцены, которые он предложил, потому что считал, что так лучше будет для карьеры. Американцы, по его расчетам, допустят в кино только тех, кто политически вне подозрений… Само по себе членство в нацистской партии, такая у него была теория, еще ничего не значит. На это они наверняка сквозь пальцы… Хотя бы потому, что с одними беспартийными ты в ту пору даже на двух актеров ни фильм, ни пьесу поставить не смог бы. Вот если кто совсем коричневый был, на все сто процентов, тогда… Маар ужасно перепугалась, когда он такое сказал. Еще бы, когда она чуть ли не в каждом интервью свои посиделки у Герингов упоминала. И даже Августин, с его-то бонзами в друзьях-приятелях, тоже на какой-миг лицо потерял. Я этот разговор и физиономии их хорошо помню… Мы тогда режиссерский столик из «Вацманна» на террасу выставили, не только ради весеннего солнышка, но и чтобы деревенские видели, как мы не покладая рук… Вот мы и обсуждали. Надо показать американцам, что в душе мы всегда были против, так Вальтер и сказал. И в этом смысле наш фильм о великой стойкости, мягко говоря, не совсем то, что нужно. Надо бы всему этому какой-то совсем другой поворот придать. – И как же это он подобный фортель провернуть собирается, – это Сервациус сердито так его спросил. Но у Вальтера Арнольда и вправду…

[Долгий кашель.]

У него и вправду уже была идея.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Апрель 1945)

Теперь все они окончательно спятили. Даже Сервациус и Кляйнпетер, хотя эти-то уж должны бы соображать.

Они все без ума от этой совершенно бредовой идеи. Видят в ней панацею от всех будущих несчастий. С пеной у рта пытаются себя же убедить, что если мы на оставшейся пленке этакую чушь снимем, американцы примут нас с распростертыми объятиями. Красную ковровую дорожку нам раскатают. Уже видят себя почетными гостями на торжественном приеме с шампанским в главной квартире союзников. «Моя фамилия Эйзенхауэр, весьма рад с вами познакомиться. Прошу вас, угощайтесь, господин Арнольд!»

Они и правда в это верят.

Верят, потому что очень хочется. Еще немного, и все они будут твердо убеждены, что всегда были против. Не сомневаюсь, вскоре это будет утверждать вся Германия. Поголовно, хором и поодиночке. Дитя, правда, без глазу, зато нянек днем с огнем не сыскать.

Идея Вальтера Арнольда полностью соответствует их взгляду на жизнь. Это взгляд людей, слишком долго проработавших в кино и наживших себе на этом деле профессиональную слепоту. Им кажется, будто в жизни, как в кино, мир можно переиначить хоть тысячу раз – и все по собственному усмотрению. Какую картину мира закажешь, такую и получишь. А если что вдруг не подходит, не вписывается – так ведь всегда вырезать можно. Но ведь и зрители в кино заранее готовы видеть только то, что им хотят показать. И верить, как верят в варьете иллюзионисту, когда он исполняет очередной фокус. Двойного дна никто замечать не желает.

Я и сам, грешен, однажды участвовал в исполнении такого вот фокуса, в картине «Мой лучший друг», когда нам пришлось нудную сентиментальную драму по мановению волшебной палочки превращать в комедию. Съемки шли уже дней десять, как вдруг откуда-то с самого верху поступила директива: отныне и присно выпускать фильмы только со счастливым концом. Кассовые сборы недвусмысленно показывают: люди теперь готовы платить свои денежки, только если им покажут мир и благолепие, молочные реки и кисельные берега. Так что, было сказано нам, придумывайте что хотите, но подавайте счастливый конец и вообще сахарной ваты побольше.

Ага. Заказывали зразы по-кенигсбергски, а вместо них теперь требуют сливочный торт. Причем из тех же ингредиентов, потому что отснятый материал, уж будьте любезны, должен быть использован полностью. Из соображений экономии. «Да уж вы-то обязательно найдете выход из положения, господин Вагенкнехт. Мы вам полностью доверяем».

Тогда мне еще дозволялось зваться Вернером Вагенкнехтом.

Труднее всего было спасти большой эпизод, который мы отсняли в Хоппегартене [86]. Это были самые затратные съемки во всей картине. Хуго вместе с семьей пришел на бега, все в приподнятом настроении. Он сделал ставку, и даже выиграл, и уже радуется удаче, как вдруг получает известие о смерти своего лучшего друга. Он потрясен, его мир рушится. Бегут ручьи, как сказала бы Тити. Она нахваталась профессиональных словечек и не прочь при случае ими щегольнуть.

Эпизод был настолько затратный, что выбросить его было ну никак нельзя. Хоть умри, его надо было использовать в картине, хотя, видит бог, ровным счетом ничего комедийного, а тем паче хеппиэндистого в нем не было. По правде говоря, задача была неразрешимая, но как раз это меня тогда и раззадорило. И я действительно нашел решение, которого, кроме меня, пожалуй, никто бы не придумал. Я дописал сцену, в которой зритель узнает, что престарелый консул свою смерть, что называется, инсценировал, желая проверить верность и искренность своих друзей-приятелей. И теперь, когда зрители в зале об этом его замысле знали, они во время сцен безмерной скорби в Хоппегартене, когда слезы именно что льются ручьем, не лезли за носовыми платками, а наоборот, потешались от души.

В кино такие номера проходят. Там и мертвого можно воскресить. В жизни все эти чудеса вряд ли сработают. Американцев на такой мякине не проведешь, это тебе не простецкая публика с кулечками леденцов и билетами на самые дешевые места.

Мы уже которую неделю, – да что там, который месяц – снимаем здесь фильм о великой стойкости арийского духа. Каждый диалог выходит на одну и ту же сквозную мысль: сражаться с врагом до последней капли крови. Сплошное геройство и готовность к борьбе по самое некуда. И чтобы теперь все это превратить в призыв к миру?

А из маринованных огурчиков извольте приготовить лимонад.

«Нам надо только парочку новых фраз вставить, – уверяет Арнольд. – Ну и эти новые сцены доснять».

Сцены, которыми он так гордится.

Даже столь благоразумный человек, как Кляйнпетер – и тот всей душой загорелся этой идеей (загорелся идеей? или душой? – Надо бы, пора бы от подобных огненных, чтобы не сказать – солнцеворотных метафор отучаться как можно скорей). Я был единственным, кто на этом совещании дерзнул возражать. Так они меня даже слушать не стали, только смотрели этак снисходительно, как на капризного ребенка, а во взглядах недвусмысленно читалось одно: «Наш писака опять заартачился, ломается, хочет, чтобы его поупрашивали».

Вот это меня больше всего и бесит: все они твердо убеждены, что в конце концов я, конечно же, соглашусь соучаствовать, примкну к их бригаде наперсточников. Даже Тити, хотя уж ей-то пора бы меня знать. Ни у кого и намека на сомнения нет, что я в этом их подлоге тоже замараюсь. Возомнили, будто знают меня лучше, чем я сам. Но если ты привык встречать человека в неглиже, сталкиваясь с ним у дверей ванной, это еще не значит, что ты его вдоль и поперек изучил.

Ничего им обо мне неведомо. Им знаком Франк Эренфельз, этакое чучело из папье-маше. Марионетка, которая, стоит только подергать за ниточки, тут же послушно запляшет под их дудку. И марионетка, конечно, исправно исполнила бы их желания. Но я уже не марионетка, я Вернер Вагенкнехт.

ВЕРНЕР ВАГЕНКНЕХТ.

Новоиспеченный гимназист, я был до того горд самим собой и своей новехонькой гимназической фуражкой, что однажды целую страницу ученической тетради своим именем исписал. Вернер Вагенкнехт. Вернер Вагенкнехт. Вернер Вагенкнехт. Я бы и сейчас не прочь проделать то же самое.

Тогда мне пришлось злополучную страницу аккуратненько бритвой из тетрадки вырезать, лишь бы учитель об этом припадке тщеславия ничего не узнал. Зато теперь какие-то дни, ну, от силы какие-то недели остались – и мне больше не придется таиться. Наконец-то я снова обрету право быть самим собой.

Двенадцать лет правда была только по карточкам, крохотными порциями. Теперь она снова поступит в свободную продажу. И Вернер Вагенкнехт сможет позволить себе роскошь честности. Покончить с лицемерием и фальшью. В отличие от всех прочих мне не придется доказывать американцам, будто бы вообще-то, вообще-то, вообще-то я всегда был против. Мои книги бросали в огонь, мне на двенадцать лет запретили заниматься своим кровным делом. Теперь мне никакие пропуска не понадобятся – достаточно судьбу предъявить.

Они-то думают, я тут у себя в номере засел, чтобы все-таки эти новые сцены им написать. Ему же ничего не стоит настучать на машинке – парочку диалогов сочинит, и все дела, так они думают.

Да, мне это ничего не стоит. Не стоило бы. Но до чего же приятно наконец-то снова посметь сказать «нет».

Интервью с Тицианой Адам

(20 октября 1980)

С тех пор как снова на ноги поднялась, квартира мне что-то великовата стала. Покуда до кухни доплетусь… Но кофе я все-таки для нас…

Да, я встала на путь выздоровления. Если это действительно путь, а не тупик. Какие пирожные ты…?

Шарлотка с яблоками. Ну что ж. Тарелки на кухне.

[Себе под нос.] Шарлотка. Скучнее не придумаешь.

[Пауза.]

Нет, это не те… Для пирожных я всегда подаю… Хотя ладно, пусть. Будем смотреть на вещи шире. Садись лучше.

Кофе с пирожными. Ничего не скажешь, уютненько. Наш малыш пришел навестить бабулю. Мне будет тебя недоставать, когда ты снова в свой Лос-Анджелес… И за стойкой тоже. Как ты полагаешь, из твоих коллег никто не захочет иногда на выходные…?

Ну да, это было бы слишком просто. А жизнь – она никогда простой не бывает. Так когда ты летишь?

А знаешь, я ведь никогда еще на самолете… Тоже вот как-то мимо прошло. А в сорок пятом, когда все уже знали, что войне недолго осталось, – тогда каждый говорил себе: вот теперь-то начнется жизнь! А она, оказывается, уже… Для меня, по крайней мере, уже… Ты магнитофон не хочешь…?

Включен? Все это время? А я тут болтаю почем зря.

Я тебе хоть фотографию Вернера показывала вообще? Единственную, какая у меня есть? Из газеты? Где ему премию вручают, а у него вид такой смущенный, будто ему неудобно, что он…?

Я тебе ее найду. Я точно помню, где она… Где она должна лежать. Довольно точно. Там, на снимке этом, сразу видно, до чего он щупленький был. Совсем худышка. Да и с чего бы ему здоровяком… С утра до ночи за письменным столом, и курево, сигарета за сигаретой. А все равно на Вальтера Арнольда тогда бросился. Который на двадцать лет моложе и вдвое сильней. И если бы они его не оттащили, все втроем, я думаю, он бы его вообще…

Ну конечно. По порядку. Сама хотела тебе напомнить. Вовсе не обязательно всякий раз меня перебивать.

Это все из-за новых сцен, которые Вальтер для фильма вроде как придумал. Они считали, можно Вернеру их просто заказать, как официанту два яйца всмятку на затрак. Эти сцены им до зарезу, до смерти были нужны, а Вернер вдруг тоже встал насмерть… И никакими силами… «К Франку Эренфельзу обратитесь, – говорит. – А у меня с этим господином ничего общего». Он в то время вообще как-то переменился сразу. Вдруг вроде как строптивый стал. А правильней сказать – в себе уверенный. А я даже толком сообразить не могла, он такой больше мне нравится или… Так до конца и не уяснила. Не успела уяснить. Как знать, может, мы бы с ним уже вскоре разбежались тогда… А может… Мне до сих пор кажется, что он и я… может, что-то бы и сложилось. Если бы времени у нас побольше… Если бы он…

[Долгая пауза.]

Все могло бы совсем иначе повернуться. Согласись он тогда им одолжение сделать и эту сцену… Если бы да кабы…

[Сопение. Одышка.]

Вовсе я не грустная. Задумчивая просто. Это совсем другое. У нас кофе еще…?

Спасибо.

Опять уже остыл.

Да нет, сиди. Холодный кофе женщину только красит.

Сперва они вообще поверить не могли, что он всерьез говорит. Ведь раньше-то он всегда… Но потом до них все-таки дошло, что на сей раз его не уломать. И тогда они решили…

Ешь спокойно и мой кусок. У меня сегодня аппетита нет. А ты у нас молодой. Тебе еще расти и расти.

Вот и умничка.

Вернер номер свой, уходя, всегда на ключ запирал. Это он все из-за Хекенбихлера. Да только замки эти в «Вацманне» в ту пору – их зубочисткой можно было… Вот Вальтер Арнольд в номер к нему и пролез. Когда Вернер на свою ежедневную прогулку по деревне отправился… Попросту вломился в номер и пишущую машинку… Ведь другой-то в Кастелау больше негде было… Ну, кроме как в ратуше, разумеется, но туда они так просто не… А все потому, что сцены эти они сами решили написать. Уж вместе-то как-нибудь осилим, так они думали. Сервациус – тот вообще всю жизнь повторял, что куда лучше любого автора со сценариями работать умеет. Это я от него своими ушами слышала. Ты только представь себе: у Вернера его пишущую машинку… Это все равно что руку ему оторвать… Заживо. Когда он вернулся, с ним такое сделалось… Я в такой ярости его вообще никогда… И он сразу понял, что это Вальтер… Ему и объяснять ничего не пришлось. Для него это было… Эти четверо, Кляйнпетер, Сервациус, Августин Шрамм и Вальтер Арнольд, они в номере сидели, который Кляйнпетер себе под кабинет оборудовал. Августин, который всего понемножку в жизни нахватался, тут секретаря из себя строил – печатал на машинке все, что эти трое на ходу придумывали. Пока Вернер к ним не ворвался, неистовый, как… Зорро, заступник обездоленных… Я, конечно, пыталась его остановить, но куда там… Он в Вальтера Арнольда сразу вцепился и как давай душить. А тот вообще не сопротивлялся. Не знаю уж, то ли от неожиданности, то ли струсил. Вернер в такой ярости был, они втроем его… Но он все равно вырвался, всю закладку бумаги с копиркой из машинки вырвал точно мерзость какую, на пол швырнул, а сам с машинкой своей ушел, как… По телевизору как-то репортаж был, там малыш в колодец провалился, так пожарной команде целый день понадобился, чтобы его… А когда младенца наконец вытащили, целого и невредимого, но заплаканного и перепуганного насмерть, отец его на руки взял… С такой нежностью… Вот и Вернер точно так же свою машинку… А сцену они потом от руки… И Вернеру в конце концов даже пришлось… Два дня спустя это было. У нас кофе еще остался?

Сделаешь сам? Мне до кухни сегодня и правда что-то…

Дневник Вернера Вагенкнехта

(Апрель 1945)

Это моя машинка. Моя. Я купил ее в конце 1925 года, в маленьком магазинчике на Мюнцштрассе. Девяносто восемь рейхсмарок выложил, это больше, чем жалованье рабочего, с моего первого гонорара за «Команду ноль». Тогда это была новейшая модель. Литерные рычаги усилены стальными вставками, это меня особенно впечатлило тогда.

Машинка, на которой я «Стальную душу» написал.

На заднем фланце корпуса, за валиком каретки, куда бумагу вставляют, большими буквами выведено название модели. Волне подходящее название для единственного оружия, каким владеет пишущий человек. «Торпедо». Изготовлена на фабрике металлоизделий во Франкфурте-Рёдельхайм. Цела ли еще та фабрика? На Франкфурт много налетов было.

Это портативная пишущая машинка, что было для меня особенно важно. Можно в поездки с собой брать. Так и представлял себе: сижу на балконе гостиничного номера, где-нибудь, допустим, на юге Франции, из парка снизу – благоухание сирени, а я стучу на машинке, пишу свой следующий успешный роман.

Во Франции я так и не побывал никогда. Даже в Париже.

Да и в поездку машинку с собой брал только однажды. Жара стояла несусветная, пот лился с меня ручьями, капал на клавиатуру, а сценарий «Доктора Фабрициуса» не продвигался ни в какую. И тогда я поехал на Гарц, в Вернигероде, но там, в саду курортного пансиона, работа вообще застопорилась наглухо. Тенистый уголок, холодное пиво – и ноль вдохновения. Ни одной складной фразы родить не мог. Четыре дня промучился, пока не решил, что с меня хватит.

После той поездки сломан замок на транспортировочном футляре. Когда в Кастелау уезжали, пришлось футляр бечевкой перевязать. Но даже будь машинка на замке, будь она хоть за тремя засовами и семью печатями, Вальтера Арнольда это ни на секунду бы не остановило. Когда ему что-то требуется, он это берет. Неважно что – новую роль, Басти Хольцмайера или мою машинку.

На маленьком «е» много лет назад откололся кусочек нижнего хвостика. Можно, конечно, целиком заменить литерный рычаг, продавец тогда мне это как особое достоинство новой модели расхваливал. У меня и мысли такой ни разу не возникло. Сердечную подругу любишь, даже когда у нее зуб со щербинкой.

Вот и моя «Торпедо» не обижается, что я так неумело на ней барабаню. Печатаю, по сути, пятью пальцами. Оба указательных и правый средний – это для букв, а оба больших – для междустрочного рычага и клавиши горизонтальных пробелов. В тридцать третьем, когда мне запретили писать, я попытался освоить машинопись вслепую всеми десятью пальцами. Тем более что времени для упражнений было вдоволь. Только ничего из этой затеи не вышло. Руки не желали слушаться ни в какую. Видно, не создан я для работы в машбюро.

До пресловутого «перехода власти», когда мне еще дозволялось числиться в штате УФА, мне, если в эпизоде что-то не клеилось, частенько случалось сочинять мелкие вставки прямо на съемках. И там же, на студии, срочно печатать их на чьей-нибудь казенной машинке. И всякий раз, хотя клавиатура-то везде одинаковая, я делал гораздо больше опечаток, чем дома. Все движения давались иначе, вернее, вообще почти не давались. Такое чувство, будто ходишь на костылях.

(Госпоже Мельхиор, кстати, костыли больше не нужны. Она повесила их на стену возле двери на кухню. Это смахивает на пожертвование в католических храмах обета. «В благодарность за чудо спасения».)

Иногда, – правда, слишком редко – я устраиваю своей красавице «Торпедо» основательную чистку. Клавиши букв, по которым стучишь чаще – я всякий раз об этом забываю и удивляюсь заново, – загрязняются гораздо сильнее своих подружек. Зато «икс» и «игрек» сияют нетронутой, девственной чистотой. Я протираю клавиши влажной тряпицей, бережно, одну за другой. Это очень нежная процедура.

Потом, расстелив на столе газету, я переворачиваю машинку вверх ногами и всякий раз изумляюсь, сколько всякого хлама в ней накопилось. Волосы, хлебные крошки, пепел от сигарет. Тити однажды сказала: «Другие пишут, покуривая, а ты куришь, пописывая».

В лавке старьевщика я как-то по случаю купил ручную масленку с длинным носиком в намерении время от времени смазывать механические узлы моей пишущей машинки. Но так никогда и не удосужился поточнее узнать, куда именно надо капать масло. Масленка так до сих пор и стоит в Берлине без дела.

На чашечке звонка, который позвякивает в конце каждой строчки, отчетливо видна царапина. Понятия не имею, как и отчего она возникла. Но сам звонок для меня важен чрезвычайно. Ритмичность его позвякивания дает знать, насколько бодро или, наоборот, вяло идет у меня работа. Иногда, когда последняя строчка абзаца оказывается короткой, всего пара слов, я нарочно клавишей пробелов достукиваю строчку до конца, лишь бы звоночек услышать.

Это моя пишущая машинка. Моя! Моя! Моя! Я скорее последнее исподнее с себя отдам, чем эту машинку в чужие руки. Только Вальтеру Арнольду какое до всего этого дело. Он попросту забрал ее из моего номера. Из моего запертого номера. Да он у любого маэстро скрипку Страдивари отнимет, если ему вздумается пару раз смычком пиликнуть.

Но со мной такие штуки не проходят. Я не позволил. И настоял на своем.

«Настоять на своем». Какой красивый оборот, и как вовремя язык его подсказывает. Настоять. На своем.

Я настоял на том, что я больше не Франк Эренфельз.

А чушь свою пусть сами пишут. От руки.

Два эпизода из сценария «Песнь свободы»

(Третья редакция)

Крепость Шваненбург. Двор. День.

Теплый весенний день. Слышно пение птиц. На переднем плане Бодо. В руке у него пистолет, который он задумчиво разглядывает.

На заднем плане Буфф, он сидит под обломком стены, прислонившись к камням спиной, и греется на солнышке.

Бодо принял решение. Он говорит тихо, но убежденно.

Бодо: Нет. Никогда впредь. Никогда, никогда больше.

Роняет пистолет на землю.

Буфф вскакивает, хочет подобрать пистолет. Бодо его останавливает.

Бодо: Пусть валяется. Там ему и место, как и всякому оружию, – в грязи.

Буфф: Но ведь не положено…

Бодо: Когда-то должен быть этому конец.

Буфф: Но наш долг. Наш бой…

Бодо: Слепцы мы были, вот что. Поклялись в верности там, где верности нет места. Нас обманули.

Буфф: А если враг нагрянет?

Бодо: Ты все еще не понимаешь? Те, в ком мы все это время видели врагов, – они-то и есть наши истинные друзья. Они освобождают нас от тирании зла.

Буфф (в нерешительности): Так нам, что же, не сражаться?

Бодо: Отчего же? Сражаться.

Наклоняется, чтобы поднять пистолет.

Бодо: За свободу. За справедливость. За мир.

Убирает пистолет в кобуру.

Бодо: Ты со мной?

Долгая пауза. Затем:

Буфф: Я с тобой!

Они протягивают друг другу руки.

Узкая горная тропа. День.

Бодо и Буфф спускаются по тропе вниз, в долину. Оба тихонько напевают.

Бодо и Буфф:

Ты, моя свобода, / Сердце мне томя, / Ангелом у входа / В рай зовешь меня. / Пряча дивны очи, / Где свой лик таишь? / Или в безднах ночи / Звездами горишь? / Ты, моя свобода… [87]

Из-за выступа скалы, за которым он притаился, появляется полевой жандарм. Направляет на Бодо и Буффа винтовку.

Полевой жандарм: Стой!

Бодо и Буфф останавливаются.

Полевой жандарм: Вы куда?

Бодо: Домой.

Полевой жандарм: Это трусость!

Бодо: Напротив. Это и есть мужество. (Буффу.) Пошли.

Оба хотят пройти мимо. Полевой жандарм преграждает им путь.

Полевой жандарм: Ни шагу дальше!

Бодо (с издевкой): А то что?

Полевой жандарм: За дезертирство – расстрел на месте.

Бодо: Хочешь заставить меня продолжать бессмысленную войну?

Полевой жандарм: Бессмысленную? Да это предательство!

Бодо: Это голос разума.

Полевой жандарм: Сдать оружие! Ты не достоин его носить.

Бодо нарочито медленно извлекает из кобуры пистолет. Полевой жандарм требовательно протягивает руку [88].

Полевой жандарм: С предателями у нас разговор короткий – пуля в лоб.

Кажется, Бодо вот-вот отдаст ему оружие.

Буфф: Не надо!

Бодо: Он прав. Кто предает свободу – заслуживает только смерти.

Бодо стреляет. Обливаясь кровью, полевой жандарм падает замертво. Бодо какое-то время смотрит на убитого. Потом отворачивается.

Бодо: Идем, Буфф! Нас ждет новая жизнь.

Больше не оглядываясь, оба продолжают свой путь по тропе вниз, в долину.

Интервью с Тицианой Адам

(22 октября 1986)

Я чувствую себя хорошо. Я хорошо себя чувствую. Заладил одно и то же спрашивать.

Крепкое спиртное у тебя неправильно стоит. Бутылки на полке слишком глубоко задвинуты. А стоять должны на самом краешке, будто вот-вот упадут. Когда они к стенке жмутся, получается, ты их вроде как прячешь. Выручка сразу упадет.

Но вообще-то – мои поздравления. Все в лучшем виде. Жаль, что тебе так приспичило диссертацию свою… Я бы тебя сразу… И кабак бы тебе завещала… С названием проблем не будет. Вместо «У ТИТИ» назовешь просто «У МАЛЫША». [Смех.]

Видишь, даже смеяться уже могу.

Достань-ка маленькую бутылочку шампанского со льда. Отметим мое воскресение по всей форме.

[Пауза.]

Ваше здоровье, господин доктор Саундерс.

Как бы я хотела именно сегодня рассказать тебе что-нибудь веселенькое… Что-нибудь этакое, с розовым бантиком. Только вот розовые бантики кончились все… У этой истории счастливого конца не будет. Жизнь вообще довольно скверный фильм, ты не замечал? После такого кино я бы в кассу пошла и деньги за билет назад потребовала.

[Пауза.]

Твое здоровье.

Этот новый сюжетный поворот, который Вальтер Арнольд выдумал… Который они все вместе сочинили… В нем только одна неувязка имелась – по части исполнителей. Актеров-то мужчин только двое было – Вальтер и Августин. А для одной из двух сцен обязательно еще третий был нужен. На роль полевого жандарма, который нашего Бодо обратно на передовую… Роль-то сама по себе пустяковая. Выскакиваешь из-за скалы, произносишь несколько реплик, а потом застреленный падаешь. Такую, вообще-то, кто хочешь… Падать замертво – это один из первых, самых легких актерских этюдов. Потому как в жизни падать каждому приходилось… Хочешь не хочешь, рано или поздно.

Ты свой бокал так и не выпьешь? Тогда давай сюда. Что-то у меня сегодня во рту пересохло.

[Пауза.]

Конечно, можно было еще Басти Хольцмайера… Но это теперь было табу. Кроме того, он же в ополчении состоял, обучал своих героев-новобранцев: «Напра-во! Нале-во!» – и все такое. Да он на эту роль и не очень-то годился. Для жандарма, этакого цепного пса, молоденький слишком. К тому же и голос бесцветный. Вечно запыхавшийся, словно он только что стометровку… А в остальном для этой сцены у них все имелось. Я имею в виду – по части техники. Да там много и не нужно было. Пистолет с холостыми патронами. Пистолет и до этого уже в реквизите числился. «Вальтер» тридцать восьмого калибра.

Ну да, тот самый, который я у тебя…

С маленькой бутылочкой – это у нас промашка вышла. Принеси-ка лучше нормальную бутылку.

Да мне плевать, любишь ты шампанское или нет. Можешь не пить, если не хочется. Никто тебя не неволит.

[Пауза.]

[Напевает.] «Открою шампанское вам, господа…» Смотри-ка, а ты здорово наловчился. С такими ухватками тебе в любом баре сразу же работенку… Жаль, за это докторскую степень… Что?

[Пауза.]

М-да…

Чего у них не было и что им действительно нужно было, так это такие специальные капсулы… Которые под одеждой закрепляются, а потом от сжатого воздуха… Чтобы кровь брызнула прямо… Такого в реквизите не нашлось. А даже если бы и имелось… Слишком велик риск, что штуковина эта не сработает как надо. А снять надо было с первого же дубля. Потому что пленки на второй… Ведь собирались еще какие-то мелочи доснимать. Отдельные фразы какие-то. Вот они и решили, что в сцене с жандармом тот после выстрела просто за грудь схватится, там, где рана… Ну и упадет замертво. Чего уж проще. Вот только исполнителя у них не было.

Ты правда шампанского не хочешь?

Наверно, кое-что получше привык пить. Согласна, марка не ахти. Но мои клиенты – они что подороже не заказывают.

Будь здоров.

[Пауза.]

Вот они мудрили-мудрили и надумали, что жандарма им Кляйнпетер сыграет. Голь на выдумки хитра. Короче, обрядили его в мундир и попробовали репетировать. Поглядел бы ты на это! Наш голубчик Кляйнпетер, всегда такой уверенный, тут вдруг… Бывают такие люди – ты их только перед камерой поставь, и всё, они будто деревянные сразу, ни одного нормального движения… Таких, кстати, по-моему, большинство. И не то чтобы это волнение какое-то, просто… Они тут же думать начинают, как надо стоять, как рукой-ногой… А в этом деле стоит только задуматься, всё, пиши пропало. Попробуй, спроси у сороконожки, с какой наги она ходить начинает. Она тебе тут же носом в землю уткнется… Вот и с Кляйнпетером так же было, а ведь он в кино, казалось бы, собаку съел. Уже лет двадцать каждый день на студии… Но когда его самого перед камерой… Словно евнух в гареме, от которого потребовали, чтобы он сам… Хотя знает ведь прекрасно и объяснить может, что и как делается, но сам никакими силами… Когда ему упасть надо было, ну, после выстрела, он, казалось, очки уронил и поднять хочет. Словом, дохлый номер, непригоден совершенно. Вот тогда им и пришло в голову…

Когда у дамы в бокале пусто, что настоящий джентльмен должен сделать?

[Пауза.]

Будь здоров.

[Пауза.]

Нет, эту марку я все-таки сменю. В этой шипучке вообще никакого градуса… Я все еще трезва до омерзения. И это притом…

[Долгая пауза.]

Да нет же, я хорошо себя чувствую. Сколько раз тебе повторять. Я себя чувствую хорошо. Теперь вот я тебе уже почти всю историю рассказала, осталось только самый конец досказать. Со всем кошмаром, который к нему…

Короче, они эту сцену один раз прорепетировали, потом еще раз, каждый, конечно, с советами лез, но толку… А тут еще Августин хихикал все время, что, понятное дело, тоже на пользу не шло… А он уже сдержаться не мог. Ему, коли уж смешинка в рот попала…

Смешинка. Ну, это когда перед камерой вдруг кто-то некстати смеяться начинает. Не тем словам тебя учили, малыш.

Короче, в конце концов, хочешь не хочешь, пришлось им признать, что с Кляйнпетером каши не сваришь. С ним хоть пять лет репетируй, а где сядешь, там и слезешь – дилетантство так и прет… А как раз эта сцена должна была особенно… Она потом и вышла очень даже убедительно. Они своего добились. Вальтер Арнольд своего добился.

[Долгая пауза.]

У тебя платочка не найдется?

Тогда давай сюда. Что-то в глаз попало.

[Пауза.]

Будь здоров.

[Пауза.]

Нет, я им в «Кэш и Кэрри» жалобу напишу. В этой дряни алкоголя меньше, чем в микстуре от кашля. В лучшем случае это просто виноградный сок. Если вообще не какая-нибудь гадость, которую они в лабораториях своих из картофельных очисток… Сегодня что ни возьми, все искусственное, все поддельное. Точь-в-точь как тогда.

Вот они и решили, что надо Вернера попробовать. Мол, две-три фразы произнести, а потом мертвым брякнуться – это даже писатель сумеет… Я-то сразу им сказала, пусть не спрашивают лучше. Он-то уж наверняка не… Да только если Вальтер Арнольд что в голову себе втемяшит… Ну и остальные тоже. Все. Вот они к нему Кляйнпетера и отправили, чтобы тот его уломал. Самого-то Вернера на той репетиции не было. Он у себя в номере сидел и печатал как угорелый. Удивляюсь, как он пальцы в кровь не сбил. Вся эта киношная мура его уже не интересовала. Он в последние дни вообще изменился очень. В последние недели даже. Как бы тебе это объяснить? Словно он… Это глупость, конечно, говорить такое, но он… Словно вдруг повзрослел сразу. И даже вроде как ростом повыше стал. И внушительнее. Сильнее. Другим-то это, пожалуй, не бросалось в глаза, потому что… Когда каждый день человека видишь, ты его вроде как и замечать перестаешь. Ты заранее знаешь, как он и что… Но Вернер… Оказалось, понимаешь, что он потрясающий мужчина был… Я и сама слишком поздно это заметила.

[Долгая пауза.]

Теперь бы мне сигаретка не помешала.

[Пауза.]

Нет уж. Спасибо. Можешь это пойло в раковину слить. Мне сейчас что-нибудь покрепче требуется.

Дневник Вернера Вагенкнехта

(20 апреля 1945)

Конечно, я не хочу в этом участвовать, разумеется, нет. Но у меня нет выбора. Франк Эренфельз запросто мог бы уклониться, но не Вернер Вагенкнехт. По счетам надо платить.

Кляйнпетеру я, судя по всему, обязан жизнью. И он, если не считать поручений по работе, никогда ничего за это с меня не спросил. Зато теперь предъявил мне мои долговые расписки. Правда, ни единым словом о них не упомянув, ведь он человек с манерами.

«У меня к тебе личная просьба, – так он начал. – Это дело касается только нас двоих. Вальтер Арнольд человек неприятный, я знаю. Он не из тех, кому хочется сделать одолжение. Но на сей раз…» – Он не договорил.

Кляйнпетер, кстати, снова в костюме и при галстуке. До этого чуть ли не под деревенщину рядился, при своей-то городской физиономии. Теперь он снова господин руководитель кинопроизводства, которому место только в просторном кабинете, за начальственным письменным столом, при телефоне и секретарше, охраняющей его от назойливых посетителей. Складкой на брюках хоть колбасу режь, белоснежная сорочка – будто только что из магазина. Понятия не имею, как ему это удается. Мы-то, все остальные, в лучшем случае способны продемонстрировать потрепанную элегантность оборванцев, некогда знававших лучшие времена. А у него и ботинки начищены до блеска, я этой пары и не видел на нем никогда. Словом, он и собственную жизнь умеет организовать куда лучше, чем я свою. Не важно, как будет выглядеть мир через пару дней, Кляйнпетер в любую секунду готов выполнить любое задание. На руководящей должности, разумеется.

«Не знаю, выйдет ли что-нибудь из этой затеи, – сказал он. – Но попытаться стоит. Новому начальству надо понравиться в первый же день. На второй можно уже не успеть».

Кляйнпетер, когда уговаривает, делает это абсолютно по-деловому. Без всяких там дешевых приемчиков, без пошлой лести вроде «уж для тебя-то это сущий пустяк» и без дурацких посулов типа «вот увидишь, тебе даже понравится». Он сразу выкладывает карты на стол. «Мне от тебя нужно то-то и то-то». Доводы, подкрепляющие это пожелание, обычно даже не упоминает. Исходя из того, что собеседнику они известны ничуть не хуже. Сам-то он помнит их досконально. Бухгалтер взаимных обязательств.

«Мне это неприятно», – сказал я. На что он только кивнул. Мои душевные издержки в его калькуляции, разумеется, уже учтены.

Он мог бы напомнить, что много лет давал мне работу, хотя для него это было связано с определенным риском. Мог бы упомянуть наши встречи на Анхальтском вокзале. Или что взял меня в Кастелау. Обо всем этом он и слова не проронил. Полагается на мою совесть.

Он слишком хорошо меня знает.

И даже не удивился, когда я ответил согласием. Сильный шахматист, он знает, после какого хода противник роняет короля на доску.

«А если мне мундир не подойдет?» – спросил я. Цепляясь за последнюю хиленькую надежду, что меня спасет мое тщедушное телосложение.

Он и к этому был готов.

«Камерой все поправим», – проронил он.

Меня бы не удивило, вытащи он сейчас из кармана доскональнейший план съемки и протяни мне. С распределением ролей, где уже черным по белому обозначено: «Полевой жандарм – Вернер Вагенкнехт».

«Так мы ждем тебя в Липовом зале на репетицию», – бросил он уже с порога.

В сущности, роль-то совсем не сложная. Несколько фраз всего произнести – диалог, конечно, идиотский, но Франк Эренфельз сочинял не лучше, – а потом меня застрелят. «Сцены смерти – самые выигрышные», – говорит Тити. Она до сих пор переживает, что ей так и не доведется замерзнуть в снегу. Последнюю драгоценную бабину пленки они угробят на этакую чушь, ни секунды не сомневаясь: у американцев, когда они войдут, других дел не будет, кроме как срочно посмотреть, что за фильм тут снимали. Ну конечно, они, может, полевую кухню забудут или боеприпасы не удосужатся подвезти. Зато уж передвижная фотолаборатория у них при каждой роте непременно имеется. Чтобы любой клочок негатива тут же, на месте, проявить. Ведь важнее кино ничего на свете нет и быть не может.

Они и в самом деле примерно так на жизнь смотрят.

С другой стороны: если я так уверен, что всю эту чушь никто никогда не увидит, – почему все во мне противится такой ерундовой уступке? Почему мне так трудно сделать Кляйнпетеру это маленькое одолжение? Почему не покончить с этим одним махом, разом расплатившись с Кляйнпетером по всем долгам, и дело с концом?

Да потому, что это еще одно «творческое задание» для Франка Эренфельза! Потому что придется еще раз переступить через себя, прогнуться, подчиниться, внушая себе, что дерьмо, которое они мне подсовывают, на самом деле всего лишь противное лекарство. Но за все эти годы я слишком много подобных пилюль проглотил, и всякий раз на то были весомые причины. Чтобы не отправляться второй раз в жизни на фронт, чтобы иметь возможность заниматься любимым делом, чтобы, наконец, просто отсидеться, переждать лихие времена, которые оказались куда длинней и куда черней, чем я в самых страшных фантазиях мог себе представить. Да, пророком я оказался никудышным. Знай я заранее, как оно обернется, уехал бы в Америку, когда приглашали. Но я тогда испугался – без языка кому я там нужен, на что гожусь? Жизнь научила: бывают беды и похуже.

А сейчас мне не было бы так противно, не внуши я себе, что всё уже позади. «Одичавший пес никогда ручным не будет». В каком сценарии я это написал?

Я просто ломаюсь. Хотя кто двенадцать лет в борделе отработал, сколько стыдливой девственницей ни прикидывайся, ломаться будет только для вида.

Но если Вальтер Арнольд торжествующей ухмылкой меня встретит, если он только намек на такую ухмылочку себе позволит, слово даю – я тут же на каблуке повернусь и уйду. (Почему, собственно, на каблуке? Мысленно-то я это движение совсем по-другому вижу.) Только он не улыбнется. Поведет себя как ни в чем не бывало, словно это не я давеча чуть его не придушил. Профессионала из себя скорчит, будет деловитость изображать, слишком старательно, чтобы выглядеть достоверно. Как он всех своих героев играет – с едва заметным перебором по части естественности. Скажет что-то вроде: «Вы нас очень выручили, согласившись помочь». Мы с ним так и не перешли на «ты», даже после этой совместной альпийской зимовки.

Я честно отработаю текст и вовремя, на нужной реплике, упаду замертво. Я справлюсь, я хорошо сыграю свою роль, как тогда Полония в школьной постановке «Гамлета». Похоже, я становлюсь мастером одной мизансцены: долго прятаться за ширмой, а под конец рухнуть на сцену бездыханным телом.

Так покончим же с этим [89].

Письмо [90]

Дорогой малыш!

Я просила передать тебе, что чувствую себя неважно и поэтому лучше тебе сегодня не приходить. Это была ложь. Чувствую я себя неплохо, по крайней мере, не хуже, чем все последние дни. Но то, что я в этот раз хотела рассказать тебе про Кастелау, хотела, потому что не могу вечно держать это в себе, а если ты этого не запишешь, то когда-нибудь никто на свете уже не будет, да и не захочет этого знать, – так вот, досказать эту историю я просто не могу. Не могу, когда ты вот так, прямо передо мной, со своим магнитофоном сидишь и во все глаза на меня смотришь.

Ты еще такой молоденький, ты еще совсем ничего не знаешь об этой поганой жизни. И даже не догадываешься, как я тебе завидую.

Я все ночь глаз не сомкнула, все думала и вспоминала о том, что тогда случилось. Знаешь, как бывает, когда мысли по кругу бегут, и всё об одном и том же, и сколько ты ни пытаешься их отогнать, они снова и снова к одной точке возвращаются, как навозные мухи на кучку дерьма? И все время у меня перед глазами одни и те же картины, особенно одна, и я вдруг поняла, что говорить об этом просто не смогу. Не смогу, чтобы кто-то это слушал. Я просто не выдержу. И какой тебе тогда прок от того, что старая бабка перед тобой сидит и ревет в три ручья?

Вот я и решила, раз уж я все равно не сплю, лучше мне за стол сесть и все тебе написать, настолько точно, насколько смогу. Но ты мне должен пообещать, должен честное индейское слово дать, или как там у вас в Америке это называется, что больше об этом меня не спросишь и вообще не заговоришь, никогда и ни под каким видом. Я этого просто не вынесу, хотя столько лет внутри себя держу, что язву желудка впору было заработать. Но одно дело хранить воспоминание для себя одной, и совсем другое – с кем-то его разделить. Со старой раной жить можно, она то больше болит, то меньше, человек ко всему привыкает, но когда кто-то в этой ране копаться начнет – тут уж я точно сбегу. Хотя человек ты ужасно милый. Как раз поэтому.

А от легких язву желудка можно заработать?

Начать придется со ссоры, которая у Вернера с Вальтером Арнольдом случилась. И это не из-за кражи пишущей машинки, машинка днем раньше была, – тогда каждый день вдруг столько всего происходить стало, столько перемен сразу, что двадцать четыре часа, казалось, бесконечно тянутся. Про машинку они оба уже вроде как забыли или вид делали, что забыли. По телевизору тоже иной раз смотришь, как двое политиков перед журналистами выступают, и ведь известно, что они друг друга терпеть не могут, а они, вон, даже улыбаются друг дружке, правда, улыбка замороженная такая, и рукопожатием обмениваются перед камерой. Вот так и эти двое тогда общались.

Вернер, чего я совсем не ожидала, на репетицию пришел, непринужденно так в Липовый зал заглянул, вроде бы невзначай, нарочито случайно, словно дверью ошибся и, раз уж распахнул, заодно поинтересоваться решил, что тут творится. А они сразу же выяснять кинулись, годится ему мундир или нет. Кляйнпетеру-то он в самый раз был, но Вернер – он худее гораздо, чем все они, на брюках ремень ему узлом завязывать пришлось, как мешок картошки. Да и китель был велик, но Сервациус сказал, мол, так даже убедительнее, человек в боевых походах исхудал и вообще изможден, на солдатском-то пайке.

А Вернер терпеливо все позволял с собой делать, даже когда они втроем вокруг него вертелись, щупали, одергивали, я еще удивилась, обычно-то он совсем не любит, когда его трогают. Мне-то можно, я другое дело, но если еще кто просто так, за разговором, ему руку на плечо положит или за рукав теребить начнет, тогда сразу было видно, что ему это неприятно. Но тут он все безропотно терпел.

А все равно – в мундире он как-то не так выглядел. Даже объяснить не могу, в чем тут дело, в конце концов, в солдаты каждый угодить может, а уж в то время и подавно. Думаю, мне оттого так казалось, что я Вернера знала уже очень хорошо, хотя иной раз я и на совсем незнакомого человека гляну – и тоже сразу чувствую: что-то с ним неладно. Взять, к примеру, хоть нашего почтальона – у него лицо музыканта. Посади его в оркестр, и ты в жизни не скажешь, что ему тут не место. А почтальонская фуражка на нем – как на корове седло. Притом что музыкой он вообще не интересуется, я как-то спросила, – и тем не менее…

Ты уж извини, видишь, меня и на бумаге в сторону заносит, это вечная моя беда.

Это вообще первое мое письмо даже не упомню, за сколько лет. Ума не приложу, кому бы еще мне писать понадобилось. Поэтому и почерк такой ужасный. Но уж ты-то разберешь. Ты же у нас ученый.

Я что хочу сказать: не всякая одежка любому подойдет. Разве что лицо у тебя совсем пустое, как вот у Вальтера Арнольда. Рамочное лицо, так Вернер говорил, в том смысле, что в это лицо что угодно вставить можно. На Вальтера что хочешь надевай – на нем все смотреться будет. Ну, может, не совсем тютелька в тютельку, но для камеры сойдет. А вот Вернер в мундире – это было не то. Типичное не то.

Но он безропотно все позволял с собой делать, пока Вальтер Арнольд что-то ему не сказанул, не знаю что, но Вернер сразу взвился, вспылил, ты не представляешь, как. Это тоже одна из загадок, над которой я много раздумывала все эти годы: отчего тогда весь сыр-бор разгорелся, с какого словца или, может, фразы у них эта ссора началась. Не то чтобы, знай я это словцо или фразу эту, что-то задним числом изменилось бы, нет, конечно, тут другое: что понимаешь, то легче вынести.

Зато что Вернер ему ответил, это я уже слышала. И каждый слышал. У него в тот день голос был не как всегда, а твердый, неуступчивый, даже вроде как бы ищущий ссоры, – таким голосом говорят, зная, что другой от этого в ярость придет, а тебе только того и надо. «Напрасно стараетесь, – так он им заявил. – Я, конечно, вам подыграю, потому что я у Кляйнпетера в долгу, только стараетесь вы напрасно. Когда это все кончится, я, так и знайте, язык за зубами держать не буду, я всем расскажу, как оно было на самом деле, каждому, кто захочет слушать, а кто не захочет, тому тем более». А это, ясное дело, и было самое страшное, ведь на том и весь расчет у них строился: мы сейчас по-быстрому фильм совсем другой стороной повернем, вот янки и убедятся, что на самом-то деле мы всегда против были, против нацизма, против войны и вообще против. Но, конечно, если тут же объявится этакий правдолюбец и скажет: «Это все ложь и показуха, вам просто очки втирают» – это, конечно, совсем другой коленкор, для них это угроза была, а для Вальтера Арнольда тем паче. Ведь для него важнее карьеры вообще ничего на свете не было, а теперь вдруг выяснилось, что Вернер все его будущее под откос пустить обещает.

Но тут Кляйнпетер вмешался, как-то успокоил обоих, и Вальтер Арнольд сразу этакую непроницаемую маску на себя нацепил, как бы всем своим видом Вернеру показывая: «Я на твои провокации больше не поддамся».

После чего они репетировать начали. Сервациус режиссерские указания давал, позицию камеры с оператором определял, и если не знать, как эти двое совсем недавно сцепились, можно было подумать, что идет самая обычная репетиция и самый обычный диалог. Вернер текст очень быстро выучил, да там и слов-то немного, и, наверно, оттого, что внутренне он все еще от ярости кипел, в роли своей он очень даже убедительно выглядел. Ему же надо было сыграть человека, который дезертиров задерживает. В конце сцены, когда его застреливают, он очень профессионально упал, одной рукой незаметно опереться успел, другую к груди прижал, в том месте, куда его ранило. Один только Райтшталлер, звукооператор наш, этим голосом своим монотонным громко так бубнил, мол, уж он-то вдоволь на передовой проторчал, навидался, как подстреленный человек падает, и выглядит это, дескать, совсем иначе. Но его никто и слушать не стал, хотя он прав был. По крайней мере, насчет Вернера он прав оказался.

А в остальном все быстро прошло, как по маслу, только настроение в Липовом зале какое-то напряженное было, как перед грозой, когда первый раз громыхнуло уже и всякому ясно – сейчас такое начнется…

У Августина в этой сцене работы почти не было – Вальтер почти весь текст себе забрал, Августину какие-то крохи осталось, – вот он и начал шуточки в адрес Вальтера отпускать, подкалывать его, мол, как бы Вернер его не затмил, он, дескать, актер от бога, природный талант, самородок – буквально теми же словами, которыми Вальтер Арнольд беднягу Басти Хольцмайера расхваливал. Это он всё, конечно, нарочно, чтобы Вальтера позлить. По-моему, Августин единственный всего этого дела особо всерьез не принимал. Потому, наверно, что он ведь комик, вот и думал, что уж он-то при любой власти без работы не останется. Посмеяться-то люди всегда не прочь.

В тот день они с утра уже кое-что отсняли, сцену между Вальтером и Августином и несколько отдельных фраз для Маар и для Вальтера, я не знаю, каких именно. Скорее всего, они просто импровизировали на ходу. Ведь я все собрала, что в Кастелау потом от сценария нашлось, только фраз этих отдельных нигде не было. Да и съемки очень быстро шли. У них ведь всего одна бабина осталась, так что все с одного дубля делали. А после репетиции все сразу, и я тоже, место для последней сцены, которая с Вернером, искать отправились. Вышли на улицу, что к перевалу Ауэн ведет, вообще-то, это как раз та самая горная дорога была, по которой дезертиры к нам пробирались. В последние дни, кстати, их уже и не стало почти, Кляйнпетер объяснял, мол, это оттого, наверно, что фронт уже близко совсем, кто хотел смыться, давно смылся, а остальным теперь, хочешь не хочешь, придется героями заделаться. Кляйнпетер – он тебе что угодно растолкует.

Это довольно узкая тропа или, вернее, тогда это узкая тропа была, сейчас-то, по-моему, они там хорошую дорогу проложили, для туристов. А тогда мы гуськом шли, друг за дружкой, я сразу за Вернером. Он в этом мундире своем, который на нем мешком, и еще бляха на шее, значок полевой жандармерии. Вид у него немного смешной был, не только из-за мундира, но и из-за обувки, обувь на нем совсем неподходящая была. Сапоги, которые для него приготовили, ему малы оказались, у Вернера нога большая. Он из-за этого над собой подтрунивал: «Если по ногам мерить, я бы величайшим немецким писателем был», ну и всё в таком же духе. Так что на нем полуботинки были, к тому же дырявые. Он, правда, стельками из картонки их проложил, как все тогда делали, но и стельки тоже прохудились, и в дырку носки были видны. Серые носки.

Хорошо все-таки, что я тебе все это пишу, а не рассказываю, потому что из-за носков этих дурацких только что ревела. Сама не знаю почему. Когда я маленькая, совсем еще девчонкой, плакала, мама всегда говорила: «От слез пятен не остается». Еще как остаются. Просто это такие пятна, что их не видно.

Смотри-ка, полшестого уже. В такую рань я уже целую вечность на ногах не была, разве что из-за кашля.

Они такое место нашли, где тропа поворачивает. Поворотов-то на этой тропе, конечно, полно было, тропа горная как-никак, но это место для съемки особенно удачным оказалось, потому что там прямо по курсу выступ скалы торчал, куда камеру установить можно. И солнце с нужной стороны, всё как по заказу. Мне кажется, я бы это место и сейчас с закрытыми глазами нашла, хотя ни разу там не была больше, ни разу за все те годы, что потом еще в Кастелау жила. Я бы не выдержала. Говорила всем, что у меня боязнь высоты, вот я в горы и не хожу.

Они хотели всю сцену одним непрерывным планом снять, не как обычно, без всяких там перестановок и монтажных хитростей. Не до жиру, когда пленки в обрез. Хаук вообще заявил, мол, сколько в камере пленки, он на сто процентов сказать не может, но точно знает, что мало, поэтому снять надо все одним планом и с первого дубля.

Из деревенских там никого не было. У них теперь совсем другие заботы были, чем на нашу киношную суету глазеть.

И вот, значит, Вальтер с Августином вниз по горной тропе идут, а Вернер из-за скалы выскакивает и их останавливает. И обратно на фронт их отправить хочет, а они отказываются. И тогда он требует, чтобы Вальтер ему свой пистолет сдал, и тот вроде как пистолет ему протягивает, но тут вдруг…

Семь часов уже. Нет уж, допишу до конца. Ничего не поделаешь.

И тут Вальтер Арнольд моего Вернера [Неразборчиво, написанное многократно зачеркнуто].

Условлено было, что это холостой патрон будет, просто бабахнет, и всё. Вальтер Арнольд потом говорил, что вообще не понимает, откуда боевой патрон взялся, это, мол, просто уму непостижимо, и он в отчаянии, что такой несчастный случай приключился, и он, получается, замешан, хотя он ни словом ни духом не виноват. Но я-то не дальше двух метров от камеры стояла, и с моего места всю сцену отлично было видно, так вот, я поклясться готова: Вальтер вообще не испугался, когда увидел, что это не холостой выстрел был. Я бы и на суде, под присягой, то же самое показала.

Только никакого суда так никогда и не было. Куда удобнее оказалось просто поверить Вальтеру Арнольду на слово, что это несчастный случай. Тем паче что и остальные всё подтвердили.

Но я лично – не верю.

Вижу, почерк у меня все неразборчивей становится. Такие воспоминания, что пришлось их малость запить.

Райтшталлер прав оказался, говоря, что, когда в человека пуля попадает, он не так падает. Вернер за грудь не хватался, как они на репетиции задумали, у него руки вверх взметнулись, выстрелом его будто назад отбросило и на спину опрокинуло, и опереться он тоже не успел. Упал, как поваленное дерево. Я даже подумала, господи, он же ушибся, ему больно будет, – но больно ему уже не было.

Сперва все решили, что Вернер просто сыграл иначе, не так, как наметили. Августин – тот зааплодировал даже. Не сразу, конечно, а только после того, как Вальтер последнюю реплику всей сцены произнес: «Идем, Буфф! Нас ждет новая жизнь».

Но Вернер не сыграл. Он по-настоящему мертвый был.

Я потом около него сидела, голову себе на колени положила. На мне юбка была, которую Марианна мне одолжила, темно-зеленая, материал плотный такой, толстый, помню, я еще думала, такие пятна крови – их нипочем не вывести. Они и правда так и не сошли.

У Вернера лицо было – как будто он улыбается, но этак с хитринкой. Словно он что-то такое знает, чего другие еще не заметили. И вот эта картина – она до сих пор у меня перед глазами. Эта его полуулыбка на мертвом лице.

Вот и вся история, и больше я о ней говорить не хочу. Чтобы никаких вопросов, вообще ничего. Когда в Америку свою вернешься, Эрни Уолтона разыщешь, его и спрашивай.

Скоро восемь уже, попробую все-таки немного поспать. Когда проснусь, отнесу письмо на почту.

Или просто суну тебе в руки, когда ты снова со своим «Ухером» ко мне пожалуешь. Только рассказывать-то уже почти нечего. Всего лишь про остаток моей жизни.

Тити

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 9

Об этой истории я только по рассказам знаю, про то, что потом в Кастелау говорили. Меня в тот день в ополчение призвали. Судя по всему, что люди рассказывали, это несчастный случай был. Там в какой-то сцене холостым патроном должны были стрелять, но патрон по недосмотру почему-то боевой оказался. Вообще-то по долгу службы именно моему отцу тот случай полагалось расследовать, и он сперва распорядился убитого в подвал «Вацманна» отнести, в самый низ, к пивным бочкам, там холоднее всего. Но потом решили господина Эренфельза просто так, без всякого расследования похоронить.

После, правда, кое-кто у нас в деревне в эту историю про перепутанные патроны не очень верил. Но, по-моему, стоит учесть, что произошло все это с актерами, то есть с людьми, в обращении с оружием не очень-то опытными. Кроме того: какая такая выгода была Вальтеру Арнольду господина Эренфельза убивать? Старушка госпожа Вальдройтер, единственная, кто у нас в деревне такими вещами интересовалась, потом нам фоторепортаж из журнала показывала, – у нее этот журнал за много лет собран, – с фотографиями с бала, на котором госпожа Адам и господин Арнольд вместе были. По ее версии, это вообще убийство из ревности было, потому, дескать, что господин Эренфельз у господина Арнольда подружку увел. Только вряд ли это так, ведь мы-то все знаем, что господин Арнольд женщинами вообще не интересовался.

Мне очень жаль, что по этому вопросу я так мало могу Вам сообщить.

Интервью с Тицианой Адам

(25 октября 1986)

Теперь ты все прочел и знаешь, что тогда случилось. И на этом баста. Сорок лет прошло. Сорок с лишним. Не смотри на меня так. Расскажи лучше, чем ты займешься, когда снова в свою Америку… Диссертацию свою, конечно, писать будешь. Ну а еще? Родителей навестишь, все семейство, или что? У вас ведь еще этот праздник есть, когда индейку… Как же он называется?

Thanksgiving [91]. Когда все садятся за стол и благодарят друг друга. За что, собственно?

Хорошо вам. Мне бы нечего было праздновать. На благодарности у меня никакого таланта. Да и причины никакой. И семья – тоже не по моей части. У меня никогда своей семьи не было. В детстве, разумеется, у каждого семья есть, или почти у каждого. Но потом, после…

20 апреля. День рождения вождя. Я только задним числом сообразила, какой это день был. Там, в Кастелау, по календарю не живут. Назначенных дел, сроков, совещаний ни у кого нет. 20 апреля. Это пятница была. Похороны в понедельник. Он всегда говорил: самое красивое в Кастелау – это кладбище. Сначала собирались вроде расследование провести, но потом… Просто решили, что это несчастный случай. Никакой это не был несчастный случай, я совершенно уверена.

[Пауза.]

[Кричит.] Это вообще дурацкий вопрос! Потому что я доказать ничего не могла! Ну как? Как?! Вернер ему поперек дороги встал, а человеку вроде Вальтера Арнольда поперек дороги…

Мы так не договаривались. Мы условились, что ты больше ни одного вопроса…

Один? Знаю я тебя! А потом еще один и еще, и так без конца… Сколько катушек пленки у тебя осталось?

Ну хорошо. Один-единственный.

Нет, нет и нет, ты это понял совершенно неправильно. Дело совсем не в том, что Вальтер Арнольд мерзкий тип. Хотя, наверно, мерзкий. Даже наверняка. Но ты в корне заблуждаешься, если видишь в нем какого-то несусветного злодея. Он совсем не из тех, кто в черных шляпах в ваших фильмах про индейцев… И не было у него к Вернеру ненависти или чего-то такого. Нет. Он из практических соображений это сделал. Исключительно из практических соображений. Потому что иначе Вернер всем бы рассказал, чего они до смерти… Он бы рассказал, что единственной целью фильма было одно – смыться из Берлина. И что с самого начала и почти до конца это был не фильм даже, а обычная нацистская пропаганда, и только в последние дни они попытались сделать из него фильм про Сопротивление… Вернер без всяких обиняков все бы выложил. Он ведь даже пригрозил им, что так и сделает, и только поэтому Вальтер его…

Вероятно… возможно… не исключено… Мне плевать, как ты в своей работе про это напишешь. Для меня в этом деле все ясно. Не верю я в такие случайности. Если крякает как утка – значит уж точно не кролик.

Да куда? К кому? К Хекенбихлеру? Ты просто не представляешь, как оно все тогда было. Не такое это было время, чтобы просто куда-то пойти и заявление подать. «Тогда-то и там-то такой-то припарковал машину в неположенном месте. В неположенный день выставил свои мешки с мусором у калитки. Ах да, а еще кто-то моего любимого застрелил, вы уж этим займитесь». Да никто бы тогда…

Нет. Больше никаких вопросов. Расскажи мне лучше о Калифорнии. Какая там погода. Какие кабаки… Все равно что, пусть хоть неинтересное. Как там пляжи выглядят. Я один только раз на море была. В Херингсдорфе. Слыхал про Херингсдорф?

О’кей, про то, что потом было, можем… Но не про само это дело. Я тебе все отписала как есть, и на этом баста.

Потом они Вернера в подвал отнесли. Ополченцы. Для них это заодно и учения были, вроде как подготовка. В пивной подвал в «Вацманне». Ты, наверно, себе все это как в телевизионном детективе представляешь, чтобы сначала врач, который смерть устанавливает, и все такое… Во-первых, никакого врача вообще не было, а во-вторых…

[Долгая пауза.]

Прямо на пол его положили. «Там холоднее всего», – кто-то сказал. «Там холоднее всего».

[Долгая пауза.]

Да потому что в церкви занято было. Обычно-то покойников сразу в церковь… Но Хекенбихлер решил там укрепленный оборонительный пункт оборудовать. Дабы геройски защищать Кастелау от неприятеля… Чего потом, конечно, никто и не подумал… Дураков-то нет.

20 апреля 1945-го. День рождения вождя. Может, он как раз поэтому так и улыбался, мертвый уже.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 10

Отец нас на всевозможные работы посылал. Вот так и вышло, что мне с другими ополченцами для господина Эренфельза могилу рыть пришлось. Своего могильщика ведь в Кастелау не было.

Место нам определили прямо у ограды, со стороны Штайнгассе, где по нашему обычаю всех нездешних хоронят, а еще самоубийц. Могилы эти потом ликвидировали, чтобы деревья рядком вдоль ограды высадить, вроде как живая изгородь, чтобы не видно, а то туристы жаловались – неприятно им в отпуске из окошка гостиницы на неухоженные могилы смотреть.

На похороны не одни только люди со студии пришли, но и из деревни многие. Большинство, наверно, из любопытства просто, посмотреть, как актеры себя ведут, как держатся, на похоронах-то. Оказалось, ничего особенного, разве что эти киношные совсем не так прилично одеты были, как наши, из Кастелау. В деревне для такого случая у каждого в шкафу уж по крайности черный костюм или черное платье всегда висят.

Госпожа Адам – та очень сильно плакала; как-никак все-таки мужа хоронила. (По крайней мере, я так думаю.) Отец мой прощальное слово произнес, а потом и господин Арнольд над гробом что-то говорил.

После нам, ребятам, могилу засыпать пришлось. Мы, помню, спешили очень, думали, в «Вацманне» какая-никакая кормежка будет. Но когда мы туда подоспели, уже кончилось всё.

Интервью с Тицианой Адам

(27 октября 1988)

Вот. Дарю. На прощание.

Я знаю. Но чемоданы паковать ты уж, наверно, начал?

Бери-бери, не стесняйся. Над кроватью у себя повесишь. Или в клозете. Мне все равно.

Да брось ты эти церемонии. Я все эти словеса терпеть не могу… К тому же – когда меня не будет, весь этот хлам отправится известно куда…

[Кашель.]

И оставь наконец эту отвратительную привычку сестру милосердия из себя строить. И за легкое мое не переживай, еще попыхтит. Оно как хорошая ветчина, чем больше прокоптилась, тем дольше хранится. Я просто старье разбирала, вот и всё.

Если ты еще раз «спасибо» скажешь, я заберу эту штуку обратно.

Ну да, хлопушка от «Песни свободы». Название фильма я соскребла еще тогда. Только одного и хотела – забыть.

Потом уже. Когда все миновало. Война кончилась. И Вернера…

[Долгая пауза.]

Ах черт! И зачем только ты из Америки своей пожаловал со всеми расспросами этими. Я ведь уже почти научилась о том времени не помнить.

Да убери же наконец хлопушку эту дурацкую! Видеть ее не могу. Только напоминает…

Похороны… Когда все изощряются в лицемерии и лжи, каждый только и норовит другого в лести переплюнуть. Так уж принято. Но что Вальтер Арнольд тоже… Я тебе рассказывала, что он речь говорил? Там, у могилы?

Он и в самом деле с прощальным словом выступил. И как только наглости набрался. Не знаешь такого выражения?

Наглости набраться. В словаре посмотри. Да, стоял над могилой с этаким сокрушенным лицом, как в актерской школе учат, и говорил какие-то слова. На похоронах Вернера.

Да не помню я, что он говорил. Может, «привет, это я его укокошил, мне ужасно жаль, но надеюсь, вы все равно меня любите». Не помню уже. Какие-то слова произносил. Рот открывался и закрывался. Звуки издавал. Я ничего из этого… Вообще ничего. Для меня это было как немой фильм. Или как когда отснятый материал смотришь еще без озвучки… С тобой так бывало? Как будто ты и здесь, и не здесь? Вроде как тело свое припарковал, а сам…

[Пауза.]

Как ты думаешь, у человека есть душа?

Что за идиотский ответ? Что значит «надеюсь»? Вероятно, этого вообще никто не знает. А уж меньше всего те, у кого… Может, только у некоторых людей она есть, а у остальных просто часовой механизм встроен. Его заводят, когда ты появляешься на свет или когда мама с папой тебя сделали, а когда завод кончается… Конец сеанса. Вот у Вернера душа была, уж это я точно знаю… Вернер, он такой был…

[Пауза.]

Я недостаточно это ценила, тогда. Совсем молоденькая была, моложе, чем ты сейчас. И во всяком случае такая же несмышленая.

[Пауза.]

Сам видишь, в такую минуту как бы хорошо сигаретку закурить.

[Пауза.]

Ники Мельхиор крест на могилу смастерил. Это он, конечно, не сам придумал, такое не в его характере. Скорей всего, это Марианна ему… Но все равно очень трогательно. Имя-фамилию по дереву выжег, искусно так, мастерски прямо. А что имя-фамилия не настоящие, так откуда же ему было знать? Руки-то у него золотые были, у Ники. Не то что у Вернера… Вернер, он такой… Вернер такой был…

[Долгая пауза.]

Когда человек умер, он больше не меняется. В то время Вернер намного старше меня был, больше чем вдвое, а сейчас… Я старухой стала, а ведь думала, что ни за что… Умереть – да, этого я тогда себе желала. Но чтобы старухой – нет. Мне это не идет. Не мое амплуа.

Тогда, прямо у могилы, я упала без чувств. Звучит высокопарно, но на самом деле… Просто брякнулась… Ники меня подхватил, и меня в «Вацманн» отнесли… Сама я этого уже не… Помню только самое последнее, что на кладбище мне… И вот эта картина отпечаталась, как… Словно фотография на стене, снимок, на который я будто каждый день смотрю. Это горка выкопанной земли, комьями, но не коричневой или там не черной, как обычно земля бывает, а желтоватой, и в ней лопаты торчат и крест приготовленный лежит. Они, после того как могилу засыплют, в землю его воткнуть собирались. Поэтому Ники нижний конец заострил. И я, как только вот этот кол заостренный увидела… Представила себе, как они его в землю вколачивают, а там Вернер лежит, с дыркой в груди, и кол этот точнехонько в дырку… И так явно себе представила, будто воочию, ну, тут я и…

Они в кровать меня уложили, в той комнате, которую мы с Вернером делили. Там все еще как при нем было, машинка его на столе и вообще всё. Пиджак просто на стул брошен, не как положено, на спинку повешен, а второпях шваркнут. Словно он на секунду только выскочил. Тапочки его под батареей. Войлочные.

[Долгая пауза.]

Я там не выдержала. К себе в комнату перебралась, там полегче стало. Нет, не лучше. Тоже худо, но по-другому. Лежала в постели, целыми днями не… Просто сил не было. Как будто часть меня вместе с Вернером… Кляйнпетер однажды ко мне заглянул, а больше из всей группы никто. Ни одна душа. Марианна за мной ухаживала, уже второй раз. И немного позже потом…

Да не делай ты такое почтительное лицо – и все из-за того, что я невеселые вещи рассказываю. Это же сорок лет назад было, бог ты мой. Так давно, что скоро уже и неправда. Я одна-единственная на свете осталась, кто знает и помнит, как оно на самом деле… Ну и еще Вальтер Арнольд, конечно.

Нет, я ничего против него… Ни тогда, ни после. Когда все случилось, я сначала вообще ни о чем думать не могла. А позже… Ах да, позже… Знаешь, что со мной было после того, как они Вернера в подвал…? Я перед ванной, той самой, одной на всех, на колени встала и давай кровь с юбки… Потому что юбка-то не моя, а Марианны, вот я и хотела отстирать… Все терла, терла часами. Как будто ничего важнее на свете нет… Голова вообще не работала, понимаешь? Может, начни меня тогда кто-нибудь расспрашивать… Но никто… Они и не хотели ничего такого… Потом похороны были, а потом вообще ничего. А когда я на ноги встала, кое-как, слабая еще, тогда уже другие вещи… Они поважнее были. Не для меня поважнее, но для всех остальных. Для всего мира, наверно. Шестого мая в Кастелау американцы вошли.

Старший сержант Дерой К. Мартенсен. Воспоминания

(неопубликованная рукопись)

(Из собрания материалов к истории 101-й воздушно-десантной дивизии, Музей-мемориал им. Дона Форреста Пратта [92], форт Кэмпбелл, Кентукки)

Берхтесгаден у нас из-под носа увели. Хотя директивой ГКСС [93] однозначно было определено: честь взятия второй правительственной резиденции немецкого рейха предоставляется нашей дивизии, «Атакующим орлам» [94], совместно со второй французской танковой дивизией. Но 3-я пехотная ловким финтом нас опередила. Она контролировала оба неразрушенных моста через реку Заалах и самым подлым образом использовала эти позиционные выгоды, до тех пор не пропуская наш головной отряд, пока не обеспечила своим частям недосягаемое дистанционное преимущество. Что нетрудно было сделать, поскольку немцы к тому времени практически не оказывали никакого сопротивления. Среди немецких офицеров, которые в Берхтесгадене им сдались, оказался и племянник Германа Геринга.

Мы-то сами в Берхтесгаден лишь на следующий день вошли, пятого мая. В самом городе вообще не было разрушений, только Бергхоф, резиденция Гитлера, в нескольких милях от города, был в конце апреля уничтожен дотла ударами RAF [95] с воздуха. Туда я, к сожалению, так и не добрался.

Берхтесгаден оказался совсем не таким, каким мы его себе представляли. «Альпийская твердыня», то есть крепость, где мы ожидали встретить ожесточенное сопротивление, существовала только в измышлениях нацистской пропаганды. Вместо бетонных дзотов и укрепленных огневых позиций нас встретил живописный городишко, чистенький и аккуратный, как в старинной детской книжке с картинками. Лишь белые полотнища, свисавшие изо всех окон, оказались приметой, так сказать, злобы дня.

Сегодня приходится слышать множество самых невероятных россказней о пьянках, которые тогда в Берхтесгадене происходили. Одно скажу: что бы вы на сей счет ни услышали – в жизни все было куда круче. Мы там обнаружили винные погреба – с вином, шампанским и крепким спиртным, какое только душе угодно, включая наше американское виски. Рассказывали, что это личный алкогольный запас Германа Геринга. Всего около шестнадцати тысяч бутылок. Мы не жалели сил, пытаясь все их освободить, и они не оказывали сопротивления. Кто-то из наших взломал склад сыров, я как сейчас вижу эти сыры, огромные, с колесо величиной, и как их по главной улице Берхтесгадена катят. Сыр вроде не очень к виски подходит, но по-настоящему мы это только на следующее утро осознали. Страшнее похмелья у меня в жизни не было.

По счастью, мы от штаба 506-го полка получили отличное боевое задание, в самый раз, чтобы голову прочистить. Берхтесгаден – большая община, с разбросанными вокруг деревнями, некоторые от центра довольно далеко, но все равно к общине относятся. Нам было поручено эту местность проверить и очистить от гнезд неприятельского сопротивления, ежели таковые обнаружатся. Но это уже не операция оказалась, а настоящая загородная прогулка, словно в школе на каникулах, с приятной весенней погодой, по живописным окрестностям. Сопротивления мы не встречали. Легендарные оборотни «вервольфы», которые якобы из засады на наших солдат нападают, так нигде носа и не высунули. Только в самой отдаленной, выше всех расположенной захолустной деревушке под названием Кастелау из окна тамошнего трактира по нам был произведен один-единственный выстрел. Но очередью из M2HB [96] эта огневая точка сразу была подавлена.

Взятие Берхтесгадена только потому не повлекло тогда за собой громких газетных заголовков, которых оно, вообще-то, заслуживало, что сразу после этого в Реймсе была подписана немецкая капитуляция.

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 11

Как американцы вошли, я толком не видел.

Когда стало известно, что Мюнхен взят, мой отец отдал последнее свое распоряжения: сопротивления не оказывать. После чего спустил флаг перед ратушей.

Потом отец, мать и я стали дожидаться прихода американцев в ратуше, в подвале. Никто ведь не знал, как оно обернется. Но все-таки это странное было чувство: получалось, мы самих себя взаперти держим.

Один раз были выстрелы, всего одна короткая очередь, а потом снова все стихло. По крайней мере, мы у себя в подвале больше ничего не слышали.

Когда мы снова на улицу выбрались, все уже кончилось. Американцы дальше ушли, даже пост нигде не выставили. Видно, посчитали, что Кастелау не больно-то важное место. Потом, правда, они снова кое-кого к нам прислали, это офицер был, который очень хорошо по-немецки говорил. Но он больше с киношниками дело имел.

По части имущества только «Вацманн» слегка пострадал. Ну и еще Басти Хольцмайера убили.

Когда люди пришли отца спрашивать, как им дальше быть, он ответил, пусть, мол, к кому-то еще обращаются, он здесь больше не начальник.

Интервью с Тицианой Адам

(29 октября 1986)

Ну что? Чемоданы собрал?

Мне тебя будет недоставать, ты хоть понимаешь? Я ведь уже привыкла, что ты мне тут постоянно…

Ну нет, даже не надейся. Письма писать – это не для меня. Но ты можешь при случае иногда мне открыточку… Что-нибудь этакое из Голливуда, очередную кинозвезду. Чтобы в баре на стенку повесить.

Давай-ка лучше начнем. Сегодня, я так решила, я доскажу тебе всю историю до конца. А завтра уж встретимся в последний раз и вместе напьемся.

Ну, значит, я одна напьюсь.

Как-то это тоскливо получается: на все про все, что я после смерти Вернера пережила, всего одна катушка… А мне ведь тогда всего двадцать один исполнился. Только-только совершеннолетие. Вернер мне тогда ко дню рождения стихи подарил, сам, от руки написал. Я долгое время думала, что он их и сочинил. Оказалось, вовсе нет. Но это я только много после обнаружила, когда в газете однажды… Но стихотворение все равно красивое. «И подарил бы, наконец, от моей печки изразец» [97].

Опять я забыла, кто на самом деле это… Ну да все равно. Для меня только одно было важно: что Вернер мне это подарил. Вернер был в моей жизни… Как бы тебе объяснить? Августин меня однажды спросил: «А вот как понять, кто в фильме главную роль играет?» Это у него одна из таких шуток-загадок была. А ответ простой: «Если он умирает и на этом фильм кончается – тогда, значит, он и был в главной роли». Вот и мой фильм, когда Вернер умер, будто остановился… Все, что потом было, по мне так спокойно можно вырезать.

Приход американцев. Все вообще прошло бы тихо мирно, не взбреди Басти Хольцмайеру в голову во что бы то ни стало героя из себя разыгрывать. Потому что он думал, Вальтеру Арнольду это… По всей деревне белые простыни из окон висели. Словно в этот день во всем Кастелау большую стирку затеяли. Все прослышали, что американцы уже в Бертесгадене, а значит, ждать недолго осталось… Большинство просто по домам сидели. Хекенбихлер, это уж после рассказывали, аж в подвал забился, ну это вряд ли. Потому что потом, задним-то числом, в деревне о нем только плохое говорили. Киношники, вся группа наша, к развалинам замка подались… Не для съемок, пленки-то не осталось уже. Просто чтобы от деревенских отделиться. Пусть, мол, американцы сразу заметят, что они здесь на отшибе и вообще что-то особенное. Только американцы до замка даже и не… А я в тот день в первый раз с постели встала. Может, я бы и раньше поднялась, но я вообще не представляла, как я Вальтеру Арнольду в глаза… Да и всем остальным тоже. Вот я и думала: лучше уж еще полежу. Пока ты болен, можно ничего не решать… Ну а тут я в трактирный зал спустилась, кофе выпить. Настоящий кофе, в то время это вообще немыслимая роскошь была. Но Марианна так меня жалела, что последние тайные припасы… Ну и для Ники, конечно. Ради него она что угодно… И вот сижу я перед чашечкой кофе, как вдруг Басти Хольцмайер заходит. В мундире и с винтовкой. Я тогда не очень-то еще соображала и ничего странного в этом не нашла. Только и подумала: «Ополчение». А что они игры свои военные давным-давно закончили, этого я вообще… Я вроде как напрочь из времени выпала. Так вот, Басти винтовку свою аккуратно так к столику прислоняет и за столик садится. Но робко так, словно в приемной к зубному врачу, когда очередь до тебя еще не дошла. И ни слова не говорит, молча сидит, довольно долго. А потом вдруг спрашивает: «Господин Арнольд, случайно, не здесь?» Так и говорит: «господин Арнольд», хотя понятно ведь, что уж они-то друг с дружкой, мягко говоря, не на вы. Но вот бывают же ситуации, когда… «Господин Арнольд, случайно, не здесь?» Я отвечаю: «Они около замка», а он мне на это: «Я вам не помешаю, если здесь его подожду?» Вежливо так. Вообще невозможно было догадаться, что он… Шестого мая сорок пятого года это было. Войди американцы в Кастелау хоть на день позже, я была бы сегодня кинозвездой.

Да потому что седьмого мая немецкую капитуляцию объявили. Конец войне. И уже нельзя было просто так палить друг в друга. Но случилось-то всё шестого числа.

Вот этого мне будет недоставать. Твоих одергиваний. «По порядку, по порядку». Надо бы тебе для меня мраморную табличку заказать с этими словами. Но, чур, золотыми буквами.

Хорошо, по порядку так по порядку. Вот, значит, так мы и сидим, Басти и я, каждый о своем думает, но только некоторое время спустя он снова меня спрашивает: «Вы правда уверены, что господин Арнольд не здесь?» Этим своим задыхающимся голосом, который так подходил к его роли солдата-призрака. И еще добавляет: «Он так красиво говорил, там, у могилы. Как вы думаете, обо мне он тоже скажет?» Так и сказал: «скажет». Не какое-то там «сказал бы», а совершенно определенно: «скажет». То есть вполне конкретный, практический вопрос. Только я тогда вообще не… А самое-то поразительное, что он все время такой ужасно вежливый был. И никакого там отчаяния в голосе или чего-то такого. Ни за что не скажешь, что самоубийца. «В пекарне все время мучная пыль, – говорит, – это вредно для моего легкого. Пора мне что-то с этим делать». А я, дуреха, все еще сижу, мне все еще невдомек… Думала, он работу сменить собрался. Ведь он же актером стать хотел, так, может, Вальтер Арнольд ему… Пойми я тогда, что он замыслил, я бы… Не знаю что. Вероятно, я бы даже не попыталась его удержать. Но в ресторане я бы точно не осталась. Я бы в безопасное место… Если бы сообразила вовремя. Да что там – если бы да кабы…

[Пауза.]

Ну а потом шум послышался со стороны площади. Похоже немного на почтовый автобус зимой, когда цепи на колесах. Только громче гораздо. Потому что на гусеничном ходу. Тут Басти встает, спокойно так, створку окна отворяет и винтовку свою берет. Только тут до меня дошло, что он… Надо было мне, дуре, сразу под стол лезть, это единственно разумное было, да только голова у меня… Все как в замедленной съемке. «Не делай этого, Басти!» – только и успела крикнуть, но он уже… А они тут же в ответ жахнули.

Басти убило на месте, это мне потом сказали. А меня ни одна пуля не задела даже, только щепка от оконной рамы. Но мне и этого хватило. Еще бы чуть-чуть, и в глаз, но зато уж по щеке до самого подбородка. Красивый шрам, верно? Шик, да и только. Сегодня такое как-то хитро зашивать научились, вроде совсем тоненькая линия остается, которую под камерой… Но тогда… А кроме того – кому зашивать-то, в гиблой деревушке, где лекаря нет? Только Марианна – она меня и выхаживала. Ну и Ники еще. Накладывать повязку – это единственное путное, чему он там, в солдатах, научился. Но рана все равно потом воспалилась. Гной и все прочее. Жар. И знаешь, кто мне жизнь спас? Вальтер Арнольд. Чуднее не придумаешь. Он к тому времени уже настолько с этим американцем, с культур-офицером, сдружился, что тот ему лекарство достал, которое иначе нипочем бы… Для немцев ни за какие коврижки. Порошок, который прямо на рану… Сульфа и как-то там еще. Вот так я и выкарабкалась. Иногда, правда, до сих пор подумываю, что из нас двоих Басти Хольцмайеру, наверно, все-таки больше повезло.

Ведь правда…

Фильм? О нем я больше ничего и никогда… Вообще ничего. Когда снова выздоровела… Ну, так, более менее. К тому времени уже целый месяц прошел, если не больше, и из киношников наших никого не осталось… Все смылись, потихоньку, один за другим. Я от Марианны узнала. Хауку и Райтшталлеру ближе всех добираться было, до Мюнхена только. За Августином и Маар машину прислали. Служебную. Водитель в форменной фуражке. Марианна рассказывала. Может, и вправду из УФА. Или Августин через кого-то из своих влиятельных друзей организовал. У него же друзей всегда полно было. Последними Сервациус и Кляйнпетер отчалили. На том самом розовеньком автобусе, «боргвард», на котором мы все приехали. С прицепом. «Бравур & Мажор». А Вальтер…

Да тоже по рассказам. Но, наверно, все так и было. Марианне-то какой резон был…

Вальтер… Знаешь, я что предлагаю? Давай сегодня напьемся. А остальное я тебе завтра доскажу. Так оно лучше будет. У тебя ведь самолет послезавтра, так чтоб с похмелья не лететь…

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

(1988)

Вопрос № 12

К сожалению, позабыл я его фамилию. Помню только, что с каким-то городом связана. (Вроде как Франкфуртер или Винер, на город другой.)

Самое яркое мое воспоминание для Вас вообще без пользы – это о жевательной резинке «Ригли». Тот офицер иногда мог пакетик жвачки подарить, если ты ему вежливо ответишь или дорогу покажешь. Эти пакетики – они у него разноцветные были, и мы, мальчишки, обертки от них, как марки, собирали.

Поначалу он в деревню вроде бы совсем не из-за киношников приехал: американцы думали, что у нас в горах где-то тайник имеется, и там сокровища спрятаны. В Берхтесгадене-то они уйму ценных картин нашли, со всей Европы украденных, которые у Германа Геринга хранились, вот и искали, не припрятано ли в окрестностях еще что.

Офицер этот по-немецки очень хорошо говорил, правда, с заметным австрийским акцентом. Сколько мне известно, он, вообще-то, в Вене родился и только потом в Америку эмигрировал.

Но когда он про фильм прослышал, он вообще поисками исчезнувших художественных ценностей интересоваться перестал. Все больше с киношниками из УФА сидел, а через несколько дней уже на джипе прикатил, персональном, который только в его собственном распоряжении имелся, и вместе с господином Арнольдом уехал. Думаю, они в Мюнхен поехали, ведь они еще обоих техников с собой прихватили, которые в Мюнхене жили и домой рвались.

А потом недели через две господин Арнольд и тот культур-офицер снова, уже в последний раз, к нам в деревню заехали, но ненадолго совсем. Только багаж господина Арнольда забрать.

Если я вдруг фамилию того офицера все-таки вспомню, обязательно вам напишу.

Интервью с Тицианой Адам

(30 октября 1986)

Это мне? И что же это? Для бриллиантовых сережек коробочка, пожалуй, великовата.

[Смех. Кашель.]

Потом? Ну нет, я слишком любопытна. Ты тем временем можешь бутылку… Вино должно подышать. Не знаю, говорят так.

Понятия не имею. Я в этом вообще ничего не смыслю. Но должно быть что-то очень хорошее. Бутылку эту мне подарили, когда я трактир… Союз трактирщиков. Хотели, чтобы я в их союз вступила, нашли дурочку, болваны. Стану я членские взносы платить, чтобы потом кто-то на мои денежки… А бутылочку я приберегла для особого случая… Только вот случая все не было. Все мои особые случаи бог весть когда уже случились.

Это ты так все завязал? Дай-ка сюда нож!

[Пауза.]

Ой, прелесть какая. Все-таки чувство юмора у тебя есть. Спасибо, малыш…

[Пауза.]

На вот, салфетку возьми. Помада если с губ сходит, то и со щечки тоже сойдет.

Нет-нет, это пряничное сердце вниз, в бар, ни за что. Я его у себя над кроватью повешу. И когда мужики в следующий раз ко мне в очередь выстроятся, вот тогда пусть и прочтут: «Пожалуйста, по порядку!» [Смех.]

Смотри-ка, впервые за столько времени засмеялась, и не…

Ну ладно, давай к делу. Я все по-быстрому доскажу, а потом уж чокнемся. За твою докторскую степень. Так вот: тот культур-офицер, который порошок, сульфу эту, для меня раздобыл, он вроде как из Вены был, в смысле, родился там. Еврей, наверно, иначе с чего бы… Лично с ним я так и не познакомилась. Я же все это время пластом лежала, у меня одна забота была – не окочуриться. Это уж я всё потом от Марианны… И от Ники. Но все наверняка так и было. В такой деревушке все про всех знают. Так вот, этот австрийский американец или американский австриец, он каким-то боком с кино был связан. Не по армейской линии, конечно. По гражданской. В личном порядке.

Не знаю. Может, продюсер, а может, всего лишь помощник бухгалтера на какой-нибудь студии. В нашем деле каждый ведь строит из себя бог весть что. Хотя… Кем-то важным он все-таки был, наверно… Иначе не смог бы Вальтера в Америку вывезти. Как бы там ни было, но он «Песнью свободы» заинтересовался, и наши ему ее аккурат под тем соусом и преподнесли, под каким намеревались… Как подпольный фильм, акт сопротивления, невероятно мужественный. А Вальтер Арнольд, разумеется, главный герой, и в фильме, и вообще. Видимо, они очень убедительно все это разыграли, потому что этот янки…

Тебя не обижает, когда я «янки» говорю?

Все никак не отвыкну, еще с тех времен. Так вот: этот американец решил, что надо поехать в Мюнхен и там пленку проявить. Очень захотел фильм посмотреть. И Вальтер Арнольд с ним поехал. Чтобы насчет монтажа ему объяснить.

Ну и вопросы у тебя. Откуда мне знать, было между ними что-то еще или нет? Я, по крайней мере, ничего такого не слышала. Даже в нашем деле не обязательно все голубые.

А потом какое-то время спустя они оба из Мюнхена вернулись, через неделю или что-то вроде того, но американец сразу обратно умчался. Наверно, несусветную сенсацию учуял с этим фильмом. А уж после оба они окончательно… Больше я не знаю ничего. Следующее, что я про Вальтера Арнольда услышала, это что он уже в Америке и под новым именем… Так, а теперь мы чокнемся и начнем отмечать твой отъезд.

Да что же еще? Я правда больше ничего не знаю.

Я? Я в Кастелау осталась на первое время. Ненадолго только в Берлин съездила, вещички свои забрать, ну, те, что из квартирки моей, которая была да сплыла, а потом… Куда еще мне было податься? Про кино можно было забыть, с таким-то шрамом на всю физиономию. Столько фильмов ужасов в Германии не… А обратно в Тройхтлинген… Там тоже у меня ничего, кроме развалин, не осталось. Об этом уж ваши бомбардировщики позаботились. Так что в Кастелау. Там я хоть кому-то была нужна.

Да это же все для твоей работы никакого значения… И с фильмом вообще никак не… Но если уж тебе прямо позарез нужно…

[Пауза.]

Ну, я за Ники замуж вышла. Не столько по любви, скорей из благодарности. А потом ради него в «Вацманне» хозяйкой стала, когда у Марианны беды с почками начались. Через какое-то время все заведение мне перешло, а потом я его продала. В самое неподходящее время, разумеется. Только я так умею. Чуток бы попозже – и деревушка вдруг модным зимним курортом стала. Сегодня бы такую кучу денег… Одно местоположение чего стоит, да и вообще. Ты же сам видел. Ну а я потом вот этот свой кабачок…

Висбаден? Это случайно вышло. Просто объявление в газете прочла и написала… Могло и что-то другое подвернуться… Лишь бы куда-нибудь, где гор нет.

Ники? Ну уж он-то для твоей работы вообще никак…

[Пауза.]

Ну ладно, а то начнешь опять из меня жилы тянуть… Ники повесился. На чердаке. Когда расследование началось про его часть, что они там в Италии вытворяли, вот тогда он и… Слава богу, Марианна не дожила.

[Долгая пауза.]

Вечно эти расспросы твои. Теперь вот мне и вина расхотелось. И вообще всякое настроение пропало.

Знаешь что? Забирай-ка ты свой магнитофон и уходи.

Да-да, так лучше. Гораздо лучше. Поезжай в свой Франкфурт в аэропорт… По крайней мере, на рейс наверняка не опоздаешь. И пряник свой можешь с собой… Будет чем перекусить в дороге.

Нет. Всё, я сказала. Кончено. Оставь меня в покое. И диссертацию твою я тоже не хочу…

Говорю тебе, уматывай. Одной куда лучше оставаться. По крайней мере, никто к тебе не… Старое поминать – хуже нет.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Диссертация, которую я в итоге написал, оказалась не совсем обычной работой. Это была, черт возьми, лучшая из всех докторских, какие созданы по этой тематике. Summa cum laude [98]. Не что-то понатасканное-понадерганное из библиотек, кое-как сляпанное из чужих сносок, а полностью, от начала до конца самостоятельно проведенное исследование. Совершенно неизвестный эпизод из истории кинематографа. Свидетельства современницы, которую до этого никто не удосужился расспросить. И всё, до последней мелочи, подтверждено документально.

И что это дало?

Когда профессор Стайнеберг назначил мне встречу, я решил, что речь пойдет о штатном месте в институте, на которое я претендовал – я ведь подал документы на конкурс. Работу свою я ему тогда даже не представил еще. Все оттягивал, то и дело тут и там обнаруживались кое-какие «блохи», пустяки всякие, которые надо было либо уточнить, либо исправить.

Когда я точно в назначенный час явился к нему в приемную, его самого еще не было. Секретарша, которую все мы промеж собой мисс Мени-Пенни звали, хотя по фамилии она была всего лишь Смит, любезно предложила мне пройти в профессорский кабинет и подождать там. Она, судя по всему, тоже понятия не имела, что меня ждет. Иначе не смогла бы скрыть жалости – ведь она хорошо ко мне относилась.

Этот кабинет! Я помню его до мельчайших подробностей, как, наверно, приговоренный к смерти помнит судебный зал, где была решена его участь. На стенах афиши мировой киноклассики, которыми Стайнеберг так гордился. Ни одной копии, только оригиналы. «Кинг-Конг». «Касабланка». «Призрак оперы». Он, должно быть, кучу денег за эти афиши выложил. На письменном столе – самодельная копия статуэтки премии «Оскар», которую студенты вручили ему к шестидесятилетнему юбилею. «Лучшему в мире учителю». На книжных стеллажах фотография, запечатлевшая его вместе с президентом Никсоном на открытии Центра Кеннеди. После Уотергейтской аферы он пририсовал Никсону дьявольские рожки, но саму фотографию с почетного места убирать не стал. Можно быть невероятно либеральным, но при этом и невероятно тщеславным. И вообще невероятно подлым, лживым мерзавцем.

Я и до этого у Стайнеберга в кабинете много раз бывал. Только вот не думал, не гадал, что этот раз последним окажется.

Он вошел с кружкой кофе в руке, сел за письменный стол и устало провел ладонью по лбу, словно ему, столь занятому человеку, сперва припомнить надо, чего ради, собственно, он меня вызвал. Хотя он прекрасно это помнил, лицемер несчастный. Волосы, как всегда, растрепаны. Вероятно, каждое утро он перед зеркалом тщательно работает над своей прической, добиваясь такого вот художественного беспорядка. Это все составная часть его «нестандартного» имиджа, вдобавок к пестрым бабочкам на шее, которых у него огромная коллекция. В тот день на нем была бабочка с узором из сигнальных флажков.

Я помню всё. До последней мелочи.

Ему попал в руки рабочий вариант моей диссертации, так он начал. Совершенно случайно попал. Об этом он и хотел бы со мной поговорить. Я только потом, задним числом, задумался, каким образом у него вообще мой текст оказался. Но тогда я только обрадовался, это была спонтанная реакция. Думал, он хвалить меня будет.

Вот тут-то и прозвучал смертный приговор.

В целом из всего этого получилась лишь монография об Эрни Уолтоне, сказал он, и подобная работа о выдающейся творческой личности еще при ее жизни абсолютно некорректна. «Абсолютно некорректна». Он, должно быть, долго эту формулировочку обдумывал. Такую диссертацию даже подавать не следует, сказал он, иначе ему лично придется ее отклонить, а это плохо скажется на моем резюме. Таков его совет, для моего же блага, ведь я один из любимых его студентов.

Нелюбимых студентов он, вероятно, просто расстреливает без суда и следствия.

Но это же реальные факты, – пытался возразить я, однако аргументы его вообще не интересовали. Возможно, «Макилрой и партнеры» и ему пригрозили процессом. Или Эрни Уолтон собственной персоной предложил щедрый благотворительный взнос в пользу Института киноведения.

«У вас нет доказательств», – сказал Стайнеберг на полном серьезе. – Все, о чем вам рассказала госпожа Адам, это информация понаслышке».

«А все остальные свидетельства? А документы?»

«Понаслышке», – повторил он и, наверно, еще сотню раз сказал бы то же самое. Это была отговорка, которую он сам для себя придумал.

«Принесите мне фильм, – сказал он. – Покажите мне эту „Песнь свободы“, и я с удовольствием приму вашу работу к рассмотрению».

«Но пленки не осталось. Ее просто не существует».

«Вот именно, – согласился Стайнеберг, не сумев скрыть легкие нотки торжества в голосе. – Нельзя писать диссертацию о фильме, которого никто не видел. Это, полагаю, и вам должно быть ясно».

На этом, собственно, наш разговор был закончен. Почти закончен.

«Ах да, – добавил он, когда я уже вставал. – Со штатным местом в институте, учитывая сложившиеся обстоятельства, разумеется, тоже ничего не получится».

Я не особый охотник до алкоголя, но в тот день я вернулся домой на бровях. [Зачеркнуто, приписано от руки: «пьяный».] Перед дверью, на коврике для ног, лежало письмо от «Макилроя и партнеров». Я поднял его и положил на стол. Прочел только на следующее утро.

Не иначе, они этот срок друг с другом согласовали. Макилрой и Стайнеберг. Срок моей казни.

Сперва я был в отчаянии и только. Вся работа, можно сказать, псу под хвост. Виды на академическую карьеру тоже перечеркнуты. Целыми днями я не выходил из дому. Заказывал пиццу и даже не притрагивался к ней. Жалел себя и упивался собственным страданием. Пока до меня не дошло, что один, пусть призрачный, пусть самый последний шанс у меня все-таки есть. Пусть пленка «Песни свободы» не сохранилась, но, может, еще жив тот культур-офицер, который тогда в Кастелау объявился. Единственный человек, который фильм видел. Кинопродюсер с венским прононсом, до такой степени увлекшийся Вальтером Арнольдом, что обеспечил ему здесь, в Америке, вторую карьеру, уже как Эрни Уолтону. Если удастся этого человека разыскать, если он еще что-то про фильм помнит, если способен хоть как-то изложить содержание – у меня будет доказательство, которого столь лицемерно потребовал профессор Стайнеберг.

На поиски этого человека у меня ушли годы. Конечно, я не мог уделять этому все свое время. Надо ведь было еще и на что-то жить. Я открыл свою видеотеку, и поначалу дело пошло очень даже неплохо. Возни с ней было много, но, казалось, дело того стоит. Своими «Фильмами навек» я открыл на рынке новую нишу. Нишу на рынке, который сейчас неумолимо, день за днем, сходит на нет.

Однако главную свою цель я никогда из вида не терял. Едва выпадал хоть один свободный час, я снова брался за поиски. Хотя задача казалась неразрешимой. Слишком мало было исходных данных.

Трудности начались с того, что самого понятия «культур-офицер» во время интересовавших меня событий еще не существовало, хотя и Тициана Адам, и Маркус Хекенбихлер в своих воспоминаниях его употребляют. Успев за истекшие годы стать настоящим докой по части военно-административных вопросов в первые послевоенные месяцы, я теперь свободно ориентируюсь в должностях и служебных функциях того времени, а заодно и в буквенной чехарде их аббревиатур.

Сам термин «культур-офицер» был введен лишь с сентября 1945 года новообразованным тогда OMGUS [99] как официальное должностное звание тех сотрудников ICD [100], которые отвечали за контроль и организацию культурной жизни в американской оккупационной зоне. Должности эти – что опять-таки подтверждается предположениями Маркуса Хекенбихлера – нередко поручались эмигрантам из Германии или Австрии, получавшим таким образом возможность вернуться на свою бывшую родину уже в американской военной форме.

Маркус Хекенбихлер вспоминал и о том, что тот офицер первоначально появился в Кастелау, поскольку был занят поисками украденных художественных ценностей. Это позволяло предположить, что он состоял в штате ALIU [101], который в качестве подотдела разведслужбы OSS [102] подчинялся Министерству обороны; откомандированные в Европу сотрудники этого подотдела придавались отдельным армейским подразделениям и частям. Личные дела служащих OSS хранятся в различных национальных архивах США, доступ к ним открыт, но таковых дел насчитывается около 24 000, и они не классифицируются по месту службы. Поскольку я располагал лишь более чем приблизительными данными («фамилия с каким-то городом связана»), продолжать поиски в этом направлении не представлялось целесообразным.

Однако после расформирования OSS осенью 1945 года многие ее сотрудники были переведены в OMGUS. Понадеявшись, что и разыскиваемый мною культур-офицер перешел туда же, я отправился в штат Мэриленд, чтобы в городке Колледж-Парк неподалеку от Вашингтона прочесаеть в Национальном архиве гораздо лучше каталогизированные личные дела сотрудников OMGUS. И мне повезло! Я нашел! В списках личного состава E & CRD [103] в подразделении, ответственном за административный округ Верхняя Бавария, я и в самом деле обнаружил фамилию, «с каким-то городом связанную», – это был некто Курт Прагер. Тот же Курт Прагер фигурировал и в IMDb [104] в качестве продюсера студии «Уорнер Бразерс» (1937–1940), а также студии «Юнайтет Артистс» (1948–1951). Мне казалось, вот она цель, совсем близко. Но кроме имени-фамилии нужен ведь еще и адрес…

Мне пришлось бы непомерно расширить рамки данного повествования, вздумай я во всех подробностях описать здесь все трудности и препоны моих следопытских приключений. В конце концов я все-таки своего добился. Заветный адрес – Бойнтон Бич, Флорида – был у меня в руках. Но, увы, слишком поздно: к этому времени Курта Прагера уже два года не было в живых. Никаких записей или воспоминаний о своей службе в Германии он не оставил. Его дочь, миссис Дора Уитакер, послала мне копию фотографии с автографом, которая всегда висела в рабочем кабинете отца. На этом снимке Курт Прагер запечатлен рядом с Эрни Уолтоном, который дружески обнимает его за плечи.

Да, я нашел нужного человека. Только его уже ни о чем не расспросишь.

Но потом, годы спустя, судьба приготовила мне новый кульбит.

E-Mail

От: janet.westhoffer@drygoots.net

Кому: info@movies-forever.com

Копии:

Тема: Кастелау

Надеюсь, Вы тот самый Сэмюэль Саундерс. Я забила в Гугле Вашу фамилию, и меня вывело на сайт «Фильмы навек». А мама припоминает, что Вы вроде бы чем-то по части видео занимались.

Я дочь Доры Уитакер, которой Вы несколько лет назад звонили. Вы тогда с ней связались, потому что разыскивали моего покойного дедушку Курта Прагера.

Моя мать все еще в ясном уме, но из-за тяжелой болезни Паркинсона сама написать имейл не в состоянии. В связи с недугом ей вскоре предстоит переехать в дом престарелых, там уход лучше, я ей такого обеспечить не могу. Мы с мужем оба работаем и привязаны к нашей фирме в Майами.

В данное время я занимаюсь разборкой вещей в доме в Бойнтон Бич. Мои родители прожили там несколько десятилетий, и даже вообразить невозможно, чем они тут только не обросли. (Не сомневаюсь, и мои дети когда-нибудь то же самое о нас с мужем скажут! [Смайлик.]) Эти труды отнюдь не облегчает требование матери, чтобы каждый предназначенный на выброс предмет я ей непременно показывала. Ей, конечно, нелегко расставаться с вещами, среди которых прошла столь длительная часть ее жизни.

И вот в большой картонке в гараже я обнаружила несколько металлических коробок с кинопленкой. Как вы наверняка знаете, мой отец по работе сотрудничал с киностудиями – как с «Уорнер Бразерс», так и с «Юнайтет Артистс». Я не знаю, что там на этих пленках, но на коробках написано «Кастелау», и моя мать смутно припоминает, что это вроде бы название фильма, которым Вы тогда особенно интересовались. Впрочем, может, она уже что-то путает. В интернете по названию «Кастелау», кроме горнолыжного курорта в Германии, я ничего не нашла.

Если коробки эти Вас действительно интересуют, я охотно Вам их вышлю за Ваш счет через экспедиционную фирму «Федерал Экспресс». Если же в течение ближайших двух недель сообщений от Вас не поступит, я буду считать, что эти коробки для Вас интереса не представляют и вместе с остальным хламом отправлю на свалку. У меня вывозной контейнер во дворе уже наполовину заполнен.

Мама передает Вам привет. Вспоминает, что Вы тогда по телефону очень вежливо с ней разговаривали.

Жанетт Вестхоффер

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Курьер «Федерал Экспресс» не знал, как благодарить, – столь щедрых чаевых ему никогда еще не платили. Ему ведь невдомек, что значит для меня посылка, которую он только что доставил ко мне в лавчонку.

Десять старых жестяных коробок для кинопленки, все еще во вполне приличном состоянии. Прозрачная клейкая лента, скрепляющая дно и крышку, от времени пожелтела, но бумажные печати Art Looting Investigation [105] целы и невредимы. Должно быть, это те самые наклейки, которыми опечатывали тогда упаковки с найденными художественными ценностями. «Property of the U. S. Government» [106]

Ну нет, теперь это уже моя собственность.

На каждой коробке наклеена фирменная трафаретка студии «Bavaria Filmkunst GmbH» [107], с графами «Название фильма», «Производственный номер» и «Дата». В графе «Производственный номер» на каждой коробке от руки вписано «Майор Прагер», и дата на всех одна и та же: 11 июня 1945.

«Название фильма: Кастелау».

Я открыл коробки не сразу. Сперва разложил их перед собой на прилавке и долго перекладывал так и этак, всякий раз в новом порядке, наверно, примерно так же, как мультяшный утенок Дагоберт Дак [108] свои ненаглядные золотые слитки. Складывал из них пирамиду: снизу четыре, потом три, две, одна. Начисто протер каждую влажной тряпочкой.

Кастелау.

Разумеется, называть так фильм никто не собирался. Сколько мне известно, никакое другое название, кроме «Песнь свободы», даже не обсуждалось никогда. Но в те минуты мне казалось – лучше названия, чем «Кастелау», и придумать нельзя.

Коробки не были пронумерованы. Когда я начал распаковывать первую, я приговаривал считалочку, с какой мы в детстве перед игрой на команды делились: «На златом крыльце сидели…»

Клейкую ленту я отрывать не стал, а аккуратно бритвенным лезвием по всей длине разрезал ее посередке, вместе с печатями. В коробке оказались только короткие обрезки пленки, где-то кадрики, где-то просто оптическая звукозапись. Некоторые обрезки не больше чем на двадцать-тридцать клеточек. Я было огорчился, но потом сообразил: это же обрезки, которые после монтажа остаются! Значит, пленку не только проявили, но с ней еще и работали, монтировали фильм!! Вероятно, на студии «Бавария». Иначе зачем еще Курту Прагеру вместе с Вальтером Арнольдом в Мюнхен понадобилось ездить?!

Вторую коробку я открывал с той же тщательностью, но на третьей, уже не в силах сдержать нетерпение, попросту отодрал ленту. Но и в этих коробках ничего, кроме обрезков, не нашлось.

Зато в четвертой…

Как назвать то, что я испытал? Торжество? Облегчение? Счастье? Пожалуй, все это вместе и нечто гораздо большее. Удовлетворение.

В коробке была катушка – весь фильм целиком с оптической звукозаписью. Вероятно, это и был результат монтажа, сделанного по приказу Курта Прагера. И по подсказкам Вальтера Арнольда.

То самое доказательство, которое я столько лет тщетно искал.

Во всех остальных коробках тоже оказались только остатки и обрезки. Я живо представил себе, как трясся монтажер, боясь, что его уличат в хищении хотя бы сантиметра пленки, принадлежащей не кому-нибудь, а американскому правительству. Кто двенадцать лет прожил под диктатурой, тот от новых, пришлых властей тем более ничего хорошего ждать не станет.

Своего монтажного стола у меня нет, но это пустяки. Мы, горстка сумасшедших, кому старое штучное кино куда интереснее нынешнего конвейерного ширпотреба, привыкли выручать друг друга. Вечером того же дня я уже заряжал пленку в проектор.

Никакого названия, разумеется, ни «Кастелау», ни «Песнь свободы». Им в спешке было не до таких мелочей. 72 кадрика черного экрана, а затем долгий безмолвный план с заснеженными руинами крепости. Вероятно, снято про запас для окончательного монтажа.

Первая сцена: обер-лейтенант Бодо фон Шваненбург и фельдфебель Буфф встречаются на холме, на той самой высотке, которую им предстоит оборонять от неприятеля. Рядом с пухленьким уютным Августином Шраммом молодой Вальтер Арнольд неожиданно оказался совсем худышкой. Неожиданно для меня, ведь я-то знал его по более поздним американским картинам, уже как Эрни Уолтона. Там он, что называется, заматерел и выглядит скорее массивным, причем не очень понятно, то ли это мускулы, то ли просто жирок. Здесь же он смотрелся стройным юнцом, можно сказать, почти танцором. Одним словом, привлекательный молодой человек, которому, впрочем, слишком часто говорят, до чего он привлекательный.

Или это все моя пристрастность высматривает в нем изъян за изъяном? Но он ведь жизнь мою разрушил – тут трудно сохранять объективность.

Операторская работа выполнена очень профессионально. Никаких тебе вычурных экспозиций, которые нынче в такой моде во всевозможных киношколах, – только строгие, чисто выстроенные кадры. Видимо, Матиас Хаук и вправду знал толк в своем деле. (Список фильмов, в которых он для «Баварии» работал, хоть и не слишком велик, но все это солидные картины.) Приятно удивило качество монтажных стыков, хотя снималось-то все без режиссерского сценария. Хаук, должно быть, это учитывал и поэтому особенно старался. Отсутствие музыкального фона только усиливало визуальный ряд.

Звуковая дорожка таким профессионализмом не отличалась, однако оказалась лучше, чем можно было ожидать от глухого звукооператора. Полагаю, Райтшталлер налаживал звуковую аппаратуру именно что на глазок, то бишь наугад, просто по опыту и по наитию. Иногда его подстерегала неудача. В некоторых пассажах диалогов почти не слышно вовсе, в других, наоборот, звук зашкаливает. Тем не менее в общем и целом почти весь произносимый текст можно разобрать. Он оказался – за исключением мелких изменений, какие почти всегда возникают по ходу съемок, – в точности таким, каким сочинил его Вернер Вагенкнехт.

Словом, типичный Би-муви, малобюджетный коммерческий фильм, чистенько сработанный, только сюжет, пожалуй, слишком очевидный, предсказуемый до банальности. Классическая схема: молодой голубоглазый герой и его скептичный друг-ординарец получают боевое задание. Всякий сколько-нибудь искушенный кинозритель уже через пять минут знает: столь наивный поначалу молоденький офицеришка к концу фильма превзойдет самого себя и совершит геройский подвиг. Разумеется, предварительно преодолев немалые препоны и трудности. Все строго по «The Writer’s Journey» [109].

Развитие действия – в точности такое, каким я его знал по сценарию. Пока дело не дошло до сцены, в которой вдруг встретилась одна из позднее доснятых текстовых вставок. Отклонения от исходного текста были почти неотличимы и заметны только при очень внимательном прослушивании.

Запись по фильму

Сцена из фильма «Песнь свободы / Кастелау»

Развалины крепости Линденкастель под Кастелау. Зимний день.

Вальтер Арнольд и Мария Маар. Перед ним на полуразрушенной крепостной стене разложены детали разобранного пистолета.

Мария Маар: Ты готовишься к бою, в котором победить невозможно.

Вальтер Арнольд: Вероятно. Но с национал-социализмом надо сражаться.

Мария Маар: Но у этого врага превосходящие силы…

Бодо (перебивает ее): Не бывает превосходящих сил против правого дела.

Мария Маар: И за это правое дело ты готов жизнь отдать?

Вальтер Арнольд: За правое дело и за свободу.

Долгая пауза.

Параллельный монтаж: сосредоточенное лицо Вальтера Арнольда и умоляющее Марии Маар.

Мария Маар: Но почему должен именно ты…?

Вальтер Арнольд: А кто же еще?

Мария Маар: Но исход войны решается не здесь. Не в этом богом забытом захолустье.

Пауза. Вальтер Арнольд берет Марию Маар за плечи и поворачивает ее к разложенным на стене деталям пистолета.

Вальтер Арнольд: Смотри, мама. Что это?

Мария Маар смотрит на него непонимающе.

Вальтер Арнольд (берет маленькую деталь и протягивает ей): Вот это.

Мария Маар: Какая-то металлическая штучка.

Вальтер Арнольд: Правильно. Но без этой металлической штучки весь пистолет – просто никчемная железяка. Потому что он не будет стрелять, если каждая деталька не сработает как надо. Не выполнит свой долг.

Мария Маар: Но ты не какая-то деталька! Ты мой сын!

Вальтер Арнольд: Как раз потому, что я твой сын. Надо, чтобы ты гордилась мною. Обещай мне хранить мужество!

Пауза.

Мария Маар: Обещаю.

Они обнимаются. Следующий кадр – монтаж по контрасту: крупным планом лицо Марии Маар. Она плачет.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Ловко сработано. Очень ловко. В первоначальном варианте говорилось: «Но на то и враг, чтобы с ним сражаться». Теперь же Бодо фон Шваненбург изрекает: «Но с национал-социализмом надо сражаться». Подгадав по хронометражу, заменили лишь часть фразы – а вся сцена обрела совершенно иной смысл. Да и весь фильм. Верноподданнический пафос войны до победного конца сменился беззаветным мужеством сопротивления режиму.

И все это – заменой кусочка фразы, какой-то пары слов.

В одной из своих дневниковых записей Вернер Вагенкнехт бросает вскользь замечание про ортсгруппенляйтера Хекенбихлера: «Я не выношу Хекенбихлера, но на этот раз он показал себя молодцом». Нечто в том же духе я вынужден сейчас сказать и о Вальтере Арнольде: я его не выношу, но этот подлог был сработан мастерски.

Они эту вставленную фразу переснимали крупным планом, так, чтобы лицо героя занимало едва ли не весь экран. Только если очень внимательно присмотреться, можно успеть заметить, что в этом месте на заднем плане не видно снега, который, вообще-то, остается доминирующим фоном на протяжении всей сцены. Разумеется, в мае, когда фразу переснимали, снега в Кастелау уже не было. Но это единственная, едва уловимая неувязка, по которой можно догадаться: доснято позднее.

Ну и еще резкий перепад звука. Однако у глухого Райтшталлера и при нормальной съемке такие перепады были в порядке вещей.

Курт Прагер, похоже, на подобные мелочи внимания не обратил. А если даже что-то и заметил, так ведь любые его подозрения нетрудно было развеять более чем убедительным объяснением. Отважный борец Сопротивления Вальтер Арнольд, разумеется, этот самый крамольный кадр снимал тайком, отдельно, в другое время.

Кино – не помню уж, кто эту мысль высказал, – это единственный продукт культуры, где ложь возведена в ранг высокого искусства. Но, разумеется, вполне справедливо повернуть ту же мысль оборотной стороной: из всех видов искусства кино – самое лживое. Где еще картину жизни можно видоизменять столь же легко?

Трагедию здесь ничего не стоит переделать в комедию, подменив хеппи-эндом трагический финал. Оставим Ромео и Джульетту в живых – и в мгновение ока затихнут слезливые всхлипывания в зале, а бурные злоключения влюбленных задним числом превратятся в забавную, даже смешную историю. И точно так же оказалось совсем нетрудно трусливого приспособленца и прихвостня Вальтера Арнольда превратить в героя.

Весь фильм, не считая незначительных мелочей, строго следовал сценарию. Но все сцены, в которых столь истово прославлялась борьба до последней капли крови, внезапно обрели совершенно иной смысл. Враг, сражаться с которым столь велеречиво и многословно призывала картина, – уже не подступающие войска союзников, а заправилы преступного режима.

В чем в чем, а уж во вранье Эрни Уолтон знает толк.

Текст рекламной аннотации: From Berlin To Hollywood: An Actor’s Journey [110]

Невероятная, но доподлинная история двукратной карьеры великого актера и его неустанной пожизненной борьбы против диктатуры и несвободы.

«Увлекательней любого киносценария!» («Паблишерс викли»)

Странным и неожиданно трогательным оказалось для меня новое свидание с Тицианой Адам – теперь уже на экране. При первом своем появлении – встрече с главным героем перед церковью – она даже в старообразном народном одеянии буквально лучилась обаянием и свежестью юности. И выглядела просто замечательно. Так, как она сама о себе сказала: не красавица, но чертовски хороша. Можно понять Вернера Вагенкнехта: в такую влюбиться сам бог велел.

Однажды у меня даже увлажнились глаза. Хотя я ведь и сценарий помню, и знаю прекрасно, какими средствами в подобных случаях из зрителя выжимают соответствующие эмоции. Несмотря на все это – магия кино сработала. Это я о той сцене, где фельдфебель Буфф объясняет влюбленной Рози, что Бодо вовсе не о счастливой любви мечтает, а о геройской смерти.

Запись по фильму

Сцена из фильма «Песнь свободы / Кастелау»

Крупным планом, во весь экран, лицо Тицианы Адам. Во время всей сцены камера направлена лишь на нее. Голос Августина Шрамма звучит только за кадром.

Августин Шрамм: Не тот Бодо человек, в кого стоит влюбляться.

Тициана Адам вздрагивает.

Августин Шрамм: Хотя человек он хороший.

Тициана Адам вздыхает с облегчением.

Августин Шрамм: Даже очень. Только верен тебе он не будет.

Тициана Адам испугана.

Августин Шрамм: Не бойся. Никакой другой у него нету.

Тициана Адам снова обрадована.

Августин Шрамм: Но верен он всегда будет только своему долгу.

Тициана Адам смотрит вопросительно.

Августин Шрамм: Бывают сражения, от которых нельзя уклониться. Даже если победить в них невозможно.

Лицо Тицианы Адам становится серьезным.

Августин Шрамм: Как раз потому, что в них невозможно победить. Ему не выжить, Рози.

Глаза Тицианы Адам устремлены в пустоту.

Августин Шрамм: Он падет за правое дело. А ты еще слишком молода, чтобы становиться вдовой.

Глаза Тицианы Адам увлажняются.

Августин Шрамм: Лучше тебе его забыть.

По щеке Тицианы Адам стекает слеза.

Августин Шрамм: Хотя нет, это я глупость сказал. Ты должна о нем помнить. Таких людей, как он, никогда, слышишь, никогда забывать нельзя.

Долгая пауза. В объективе по-прежнему лицо Тицианы Адам крупным планом.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Я остановил пленку и на стоп-кадре, вглядываясь в лицо Тицианы, силился распознать в ней ту Тити, с которой много позже меня свела судьба в Визбадене. Даже сорок лет спустя что-то в ее лице осталось неизменным. Эта женщина и в пожилом возрасте сохранила прежнюю живость черт. Правда, в то время, когда мы впервые встретились в Висбадене, подлинная жизнерадостность давно уже сменилась на этом лице напускным весельем хозяйки питейного заведения, которая привыкла и умеет развлекать своих гостей. Не слишком-то убедительной была эта веселость. Не всякий шрам скроешь под гримом.

В мизансцене, на которой я остановил фильм, слеза на щеке у Тицианы поблескивает в случайном солнечном блике. (Это никакой не эффект, искусно организованный осветителями, в Кастелау не было технической возможности для подобных трюков.) Да, с такого лица хотелось отереть слезы. Такая Рози была достойна своего Бодо, а такая Тициана – своего Вернера Вагенкнехта.

Диалог с Августином Шраммом был последним эпизодом с участием Тицианы в «Песне свободы». Эпизод, когда она замерзает в снегу, так и не отсняли, так что при монтаже все связанные с этой сценой сюжетные ответвления пришлось отбросить. В итоге она из картины попросту исчезает. Тити, конечно, была бы этим очень расстроена.

Довольно долго мы смотрели в глаза друг другу – я и Тициана Адам с экрана. Потом – хотя на современных монтажных столах такого обычно не происходит – я вдруг испугался, что остановленная пленка, этот драгоценный целлулоид, перегревшись в свете лампы, еще, чего доброго, загорится. И запустил фильм дальше.

Картина была сделана очень неплохо, и я вполне могу понять, почему Курт Прагер клюнул на такую наживку. Разумеется, его готовность поверить в легенду, которую ему столь услужливо подсунули, объясняется и особой атмосферой тех первых послевоенных месяцев. А еще заветной мечтой, какая тайно согревает душу всякого, даже самого прожженного голливудского продюсера: открыть новую звезду и оказаться причастным к ее будущим успехам. Кстати, в данном случае, после превращения Вальтера Арнольда в Эрни Уолтона, эта мечта даже сбылась.

Полагаю, очевидные технические несовершенства, в первую очередь зашумленная, с прыгающей громкостью, звуковая дорожка, ничуть его не насторожили. Напротив, только укрепили его доверие. Ведь эти отчаянные люди уверяли его, что снимали всё подпольно, что этот фильм – подрывной акт, направленный против преступных властей. Кстати, если бы в Третьем рейхе кто-то и в самом деле отважился снимать фильм подобным образом, это и впрямь было бы геройством.

Снимать кино – значит лгать.

«Песнь свободы» оказалась весьма убедительной ложью, как раз такой, какую любят в Голливуде: молодой офицер осознает, что его истинный враг – это изуверский режим, отправивший его на несправедливую войну, и решает, рискуя жизнью, начать с ним борьбу, а в конце фильма совершает действенный акт этой борьбы, застрелив полевого жандарма, который пытается загнать его обратно на передовую.

Застрелив живого человека.

Когда в кадре появился Вернер Вагенкнехт, я остановил фильм еще раз. Я и по телевизору стараюсь не смотреть на экран, когда показывают репортажи из района боевых действий или хотя бы о дорожно-транспортном происшествии. Другое дело кино – там я невозмутимо смотрю на любые, самые кровавые ужасы. Потому что знаю: все эти изувеченные, обугленные, бездыханные и полуживые жертвы, едва прозвучала команда «Стоп!», преспокойно поднялись на ноги и отправились к бутафорам смывать с себя искусственную кровь. Если только это и вправду были живые люди, а не компьютерные фантомы.

Но здесь я знал: Вернера Вагенкнехта сейчас убьют. И это будет не постановочная, а самая настоящая смерть.

Я представлял его моложе. Может, просто потому, что во влюбленном человеке нам всегда грезится что-то юношеское. Очень худой, с угловатыми движениями. Мундир полевого жандарма был ему явно велик, но, может, я потому только это заметил, что Тити мне об этом рассказала. Лицо я лишь смутно мог разглядеть, ведь всю сцену – поскольку единственной незасвеченной бабины ни на какие изыски уже не хватало – снимали, по необходимости, с одной точки. По этой же причине задуманное начало эпизода, когда Бодо и фельдфебель Буфф появляются в кадре, распевая песню, пришлось опустить, как и заключительную фразу и уход героев. С помощью современной камеры продолжить движение вместе со снимаемым объектом вообще не проблема, но возможности быстрой смены фокуса у тогдашних объективов еще не было. Вот почему весь эпизод короче, чем в сценарии, и начинается прямо с появления полевого жандарма.

Я все-таки его посмотрел. Должен был посмотреть.

Запись по фильму

Сцена из фильма «Песнь свободы / Кастелау»

На повороте горной тропы. Слева в кадре появляются Вальтер Арнольд и Августин Шрамм.

Вернер Вагенкнехт внезапно выходит из-за выступа скалы.

Вернер Вагенкнехт: Стой! Вы куда?

Вальтер Арнольд и Августин Шрамм останавливаются.

Вальтер Арнольд: Домой.

Вернер Вагенкнехт: За дезертирство – расстрел на месте.

Вальтер Арнольд: Хочешь заставить меня продолжать бессмысленную войну?

Вернер Вагенкнехт: Бессмысленную? Да это предательство!

Вальтер Арнольд: Это голос разума.

Вернер Вагенкнехт: Сдать оружие! Ты не достоин его носить.

Вернер Вагенкнехт требовательно протягивает руку.

Вальтер Арнольд нарочито медленно извлекает из кобуры пистолет. Он колеблется.

Вальтер Арнольд: А дальше что?

Вернер Вагенкнехт: С предателями у нас разговор короткий – пуля в лоб.

Пауза. Оба напряженно глядят друг на друга. Потом:

Вальтер Арнольд: Ты прав. Кто предает свободу – заслуживает только смерти.

Вальтер Арнольд стреляет. Вернер Вагенкнехт вскидывает руки. Какое-то мгновение кажется, что он просто хочет сдаться. Но потом, отшатнувшись, он падает на спину.

За кадром, едва слышно, раздается вскрик. Возможно, это Тициана Адам.

Вальтер Арнольд с дымящимся пистолетом в руке и Августин Шрамм смотрят на неподвижное тело Вернера Вагенкнехта. На лице Августина Шрамма внезапно проступает ужас; выражение лица Вальтера Арнольда определить затруднительно.

Обрыв.

Черный экран.

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Чем чаще смотришь такое, тем слабее ощущение реальности происходящего. Расстрел Вернера Вагенкнехта я просмотрел уже не меньше двух десятков раз, кадр за кадром, и первоначальное чувство ужаса постепенно сменилось привычкой. Просто сцена из фильма, каких я видел тысячи. Шериф убивает конокрада, полицейский – преступника, Вальтер Арнольд Вернера Вагенкнехта. Рано или поздно на экране все превращается в клише.

В конце концов я сосредоточился только на одном: вперяясь в физиономию Вальтера Арнольда, пытался отыскать в ней подтверждение версии Тицианы Адам, что он, мол, холостой патрон подменил боевым умышленно. Пришлось признать, что это совершенно никчемная, пустая затея. Глядя на экран, – и в этом тоже особое коварство кино, – в лицо человека можно вложить, «вчитать» что угодно. Зритель видит то, что ожидает увидеть.

Но даже без этого последнего наиважнейшего доказательства никто теперь не посмел бы утверждать, что работа моя недостаточно подкреплена фактами. «Принесите мне фильм», – сказал мне Стайнеберг, и это был убийственный аргумент, которым он отклонил мою диссертацию, а самого меня изничтожил, изгнал из научного сообщества. Теперь фильм был у меня в руках. Работа студии УФА, о которой никто ничего не знает, и история этой работы, о которой никто ничего не должен был узнать. Иными словами – сенсация в истории кинематографа. Ваша честь, я требую возобновления судебного разбирательства.

Как по заказу, в ту же самую неделю пришло и то самое письмо от «Макилроя и партнеров» с разрешением студии на публикацию моей книги и даже с обещанием финансовой поддержи. Наконец-то, подумалось мне, наконец-то, полжизни спустя, все-таки хеппи-энд!

Ну а потом, мало-помалу, осознание горькой истины: моя книга уже никому не интересна. Издательства, если вообще снисходили до ответа, ограничивались стандартными, заранее заготовленными отказами.

Письмо

Lighthouse Books – A Globe Books Company [111]

Бостон, 18.04.2011

Дорогой господин Сандерс (sic!),

Благодарим Вас за присылку Вашей рукописи «Kastelau: Killing Time In The Bavarian Alps» [112].

Наши редакторы внимательно изучили Вашу книгу и пришли к заключению, что она, к сожалению, не подходит к тематическому профилю нашего издательства.

Поскольку к Вашему почтовому отправлению не приложен конверт франкированного ответа с обратным адресом, уведомляем Вас, что возвращение рукописей, присланных подобным образом, к сожалению, не предусмотрено деловой политикой нашего издательства.

С уважением,

по поручению Джиллиан Ф. Уайт

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Конечно, я мог бы на этом материале сделать диссертацию заново. Профессор Кислевска, полагаю, ее примет, даже без модного словечка «гендер» в названии. Но на это у меня больше нет сил. И на что мне сейчас ученое звание? Я сегодня старше, чем Вернер Вагенкнехт в год своей гибели. А банкротство моих «Фильмов навек» никакими учеными званиями не предотвратить. Арендодатель, владелец дома, уже уведомил меня о повышении арендной платы вдвое. Помещением интересуется «Баскин Роббинс». И в самом деле: что такое «Рождение нации» [113] против шарика мороженого с вкусовой комбинацией нуга – сливки – чизкейк – жженый сахар?

На последние деньги я на целый год арендовал в банке сейф, куда и сложил все десять коробок фильма. Может, когда-нибудь кто-то и возьмет на себя труд заняться изучением обрезков, оставшихся после монтажа. Как знать, вдруг оператор, подыскивая удачный план для последней сцены, совершенно случайно снял Вальтера Арнольда как раз в тот миг, когда он подменивает патроны. Я лично в это не верю, но чего только не бывает на свете.

Счастливых поисков! У меня на это уже не осталось сил [114].

Все остальное – фильмы, фрагменты, вырезки, – все, что я собирал всю жизнь, – отправится на помойку. Ибо никого больше не интересует.

Ну а я?

Я мог бы застрелиться на могиле Эрни Уолтона. Форест-Лаун [115], разумеется, разрядом ниже никак нельзя, не по чину. Удивляюсь, как это они не сподобились похоронить его на кладбище героев в Арлингтоне [116]. А что, столь драматическое самоубийство – подходящий финальный аккорд в похабной комедии его жизни.

Но я боюсь промахнуться. В моей жизни и так уже столько промахов – с какой стати на сей раз я должен попасть в цель?

Я неудачник, а он звезда. Голливудская звезда со своей личной звездой на Аллее Славы. Только не заслужил он этой именной звезды.

Нет, не заслужил.

Приложения

Список № 1

Эрни Уолтон – американские фильмы

The Other Side Of Hell (1946)

Real Men (1947)

The Prize Of Freedom (1947)

Walter And Lydia (1948)

Whom The Gods Love (1949)

Mountains Are For Climbing (1950)

The Secret (1950)

Don’t Ask (1951)

The Good Fight (1951)

For Ever And Ever (1953)

Golder Than Ice (1954)

Number 13 (1955)

When A Tree Falls (1957)

A Day To Remember (1959)

Sing While You Can (1960)

History Class (1963)

The Tall And The Small (1965)

Terence (1971)

No Time For Tears (1974)[2]

Список № 2

Вальтер Арнольд – немецкие фильмы

«Первый ученик» (1936)

«Любезная барышня» (1937)

«Путь к счастью» (1937)

«Голубой цветок» (1938)

«Всадники в тумане» (1938)

«Кто не хочет, у того уже есть» (1939)

«Двойная жизнь Шультце» (1939)

«Ефрейтор Гебхардт» (1940)

«Вечный холостяк» (1941)

«Железный кулак» (1941)

«Дорога без конца» (1942)

«Восстание в кукольном доме» (1943)

«Песнь свободы» (1944)

Список № 3

Фильмы студии УФА, находившиеся в производстве или еще не вышедшие в прокат к маю 1945 года:

«Закон любви»

(режиссер Ханс Швайкарт,

сценарист Эрнст фон Заломон)

«Маленький придворный концерт»

режиссер и сценарист Пауль Верховен

«Невероятное дело»

(режиссер Карл Антон,

сценарист Отто Бернхард Вендлер)

«Человек, у которого украли имя»

(режиссер Вольфганг Штаудте,

сценаристы Йозеф Мария Франк,

Вольфганг Штаудте)

«Летучая мышь»

(режиссер Геза фон Больвари,

сценарист Эрнс Маришка)

«Ночь двенадцати»

(режиссер Ханс Швайкарт,

сценарист Фред Андреас, Пауль Май)

«Сердце бьется для тебя»

(режиссер Джой Штёкель,

сценаристы Вильгельмина фон Хиллерн,

Алоиз Йоханнес Липпль)

«Очаровательное семейство»

(«Спасибо, у меня все хорошо»;

режиссер Эрих Вашнек,

сценарист Густав Кампендонк)

«Нахальный и влюбленный»

(режиссер Ханс Швайкарт,

сценаристы Фред Андреас,

Эрнст фон Заломон)

«Весенняя мелодия»

(«Весенние денечки»;

режиссер Ханс Роберт Бортфельд,

сценарист Вальтер Лик)

«Деньги в дом»

(режиссер Роберт А. Штеммле,

сценаристы Эрна Фентч, Роберт А. Штеммле)

«Светящиеся тени»

(режиссер и сценарист Геза фон Чиффра)

«Песнь свободы»

(режиссер Райнхольд Сервациус,

сценарист Франк Эренфельз)[3]

«Петер Фосс, миллионщик»

(режиссер Карл Антон,

сценаристы Карл Антон, Феликс фон Экардт)[4]

«Нечисть в замке»

(режиссер и сценарист Ханс Х. Церлетт)

«Ветеринарный врач д-р Флиммен»

(режиссер Болеслав Барлог,

сценарист Конрад Бесте)

«Via Mala»

(«Дорогой зла»;

режиссер Йозеф фон Баку,

сценарист Тереза фон Харбоу)

«Венские девушки»

(режиссер Вилли Форст,

сценаристы Вилли Форст,

Франц Грибитц, Эрих Медер)

Примечания

1. «Фильмы навек» (англ.).

2. Доступны в архиве кино и телевидения Калифорнийского университета (302 East Melnits, Box 951323, Los Angeles, CA 90095; http://www.cinema.ucla.edu), конволют Saunders Estate P.). Авт.

3. Набранные более мелким шрифтом фрагменты текста в рукописи Саундерса подчеркнуты красной волнистой линией. В большинстве случаев это места, которые, очевидно, показались автору слишком личными и эмоционально окрашенными. Вероятно, в несохранившемся окончательном варианте рукописи они были либо вычеркнуты, либо сформулированы иначе. Авт.

4. См. письмо на с. 223 и далее. Авт.

5. Фильм Д. У. Гриффита (1909), в главной роли Мак Сеннет. Авт.

6. From Berlin To Hollywood: An Actors’ Journey. New York, 1984. (От Берлина до Голливуда: дороги актерской судьбы. Нью-Йорк, 1984). Авт.

7. Книги и вещи (англ.).

8. Перечень важнейших фильмов с участием Эрни Уолтона приводится в Приложении, список № 1. Все три списка, помещенных в Приложении, были найдены в бумагах Саундерса. Авт.

9. From Berlin To Hollywood, с. 24. К сожалению, мне не удалось получить от издательства разрешения на прямое цитирование этого и любых других пассажей книги. Авт.

10. Англ. UFA, Universum Film AG. Авт.

11. Перечень важнейших фильмов киностудии УФА с участием Вальтера Арнольда см. в Приложении, список № 2. Авт.

12. В архиве кино и телевидения Калифорнийского университета в фонде Саундерса найти этот список не удалось. Авт.

13. О компетентности Саундерса по части немецкого языка можно судить по его письму, приведенному на с. 266. Авт.

14. Фильм Вольфганга Штаудте (1945), в главной роли Аксель фон Амбессер. Упоминаемая Саундерсом реконструкция на самом деле была произведена гораздо позже. Премьерный показ восстановленной авторской версии фильма «Человек, у которого украли имя» состоялся 2 июня 1996 г. в Берлине. Авт.

15. Магнитофонные записи интервью, взятых Сэмюэлем Саундерсом у Тицианы Адам, к сожалению, технически выполнены не вполне профессионально. В частности, совершенно не слышно вопросов и реплик интервьюера, хотя их и не трудно реконструировать из контекста. Стенографическая расшифровка бесед публикуется впервые. Авт.

16. Марка немецкого магнитофона.

17. Из «Трехгрошовой оперы» Брехта (1928), перевод С. Апта.

18. Полный перечень фильмов см. в Приложении, список № 3. Авт.

19. Единственная страница этой редакции сценария, найденная в архиве Сэмюэля Э. Саундерса. Она сохранилась лишь потому, что ее оборотную сторону использовали для наброска заявления. (См. также примечание к с. 137.) Авт.

20. Конец страницы. Авт.

21. Намек на высшую военную награду Третьего рейха, Рыцарский крест Железного креста, учрежденную с началом Второй мировой войны 1 сентября 1939 г.

22. Дневниковые записи Вагенкнехта не датированы. Поскольку они сохранились лишь частично, отдельными листами, даже определение их последовательности остается проблематичным. В связи с чем все указываемые датировки носят предположительный характер и основаны на выявленной последовательности событий. Авт.

23. Намек на скандальный эпизод драмы Гете, где главный герой, мятежный рыцарь Гёц фон Берлихинген, на требование сдаться просит передать императору оскорбительный ответ: «Поцелуй меня в зад».

24. «Люди в отеле» (1929) – нашумевший в свое время роман австрийской писательницы Вики Баум (1888–1960), экранизированный в Голливуде под названием «Гранд-отель» (1932).

25. Луи (Алоиз Франц) Тренкер (1892–1990) – альпинист, актер, режиссер и писатель, известный своими фильмами с альпийской тематикой. Авт.

26. О соотнесенности нижеследующего текста с реальными жизненными обстоятельствами см. соображения Сэмюэля Э. Саундерса на с. 78. Авт.

27. Название рассказа перекликается с популярной игривой песенкой 1930-х годов «Мой добрый доктор мне сказал…» австрийского композитора, шансонье и кабаретиста Петера Игельхофа (1904–1978).

28. Режиссер Хельмут Койтнер, в главных ролях Ханнелора Шротт, Густав Кнут, Карл Раддац. В 1945 году фильм не был допущен в прокат цензурой и вышел на экраны только в 1946-м. Авт.

29. «Die Deutsche Wochenschau» («Еженедельное немецкое обозрение») – регулярный выпуск пропагандистской кинохроники в гитлеровской Германии.

30. Другие сюжеты этого выпуска «Вохеншау»: В генерал-губернаторстве (административное образование на территории оккупированной Польши. – Пер.) рабочие-шахтеры роют противотанковые рвы. / Молодых латышских добровольцев принимают в ряды вермахта во вспомогательные отряды ВВС. / Боевые самолеты фоке-вульф-190 бомбардируют вражеские позиции на Западном фронте. / Мотопехотные части атакуют советские войска в Курляндии. / Разгром народного восстания в Варшаве. / Бои за Люневиль. / Геббельс побывал на Западном фронте и выступил с патриотической речью на митинге в Кёльне. Авт.

31. Гертруда Шольц-Клинк (1902–1999) – руководительница национал-социалистического Союза немецких женщин; ее старомодная прическа служила предметом постоянных насмешек. Авт.

32. From Berlin To Hollywood, p. 84. Авт.

33. Цитата из баллады «Проклятие певца» немецкого поэта-романтика Людвига Уланда (1787–1862).

34. Ничего кроме хорошего (лат.).

35. «Borgward» – западногерманская автостроительная компания, основанная в 1929 г.; просуществовала до 1961 г.

36. Грюндгенс Густаф (1899–1963) – известный немецкий актер и театральный деятель, в 1937–1945 гг. главный режиссер Прусского государственного театра.

37. Эмми (Эмма Йоханна Хенни) Зоннеман (1893–1973) – актриса, вторая жена Германа Геринга. Авт.

38. Сэмюэль (Сэмуэл) Голдуин (1879–1974) – патриарх Голливуда, один из самых успешных кинопродюсеров США.

39. Майер – одна из наиболее распространенных немецких фамилий.

40. From Berlin To Hollywood, p. 104 ff. Авт.

41. В отрицательном смысле (лат.).

42. From Berlin To Hollywood, p.119 f. Авт.

43. См. соображения Сэмюэля Э. Саундерса на с. 79. Авт.

44. Буквально: товарищ по нации. В гитлеровской Германии обозначение людей немецкой либо родственной крови.

45. Набросок этого от руки написанного заявления обнаружился на обороте единственной сохранившейся страницы первого варианта сценария фильма «Песнь свободы» (см. с. 45). Авт.

46. Оберзальцберг – горный курорт, расположенный над городом Берхтесгаден в Баварии, примерно в 120 километрах к юго-востоку от Мюнхена, недалеко от границы с Австрией. Наиболее известен как место горной резиденции Адольфа Гитлера, Бергхоф, и вершины горы Кельштайнхаус, именуемой также «Орлиное гнездо».

47. По названию горы в Альпах, третьей по абсолютной высоте вершине в Германии.

48. Цвинк Франц Сераф (1748–1791) – баварский живописец-самоучка.

49. Непереводимая игра слов, «Atzmann» по-немецки – что-то вроде «обжоры».

50. Составленная Сэмюэлем Э. Саундерсом анкета не сохранилась. Однако по пронумерованным ответам Маркуса Хекенбихлера ее структура и существо вопросов легко угадываются. Авт.

51. «Поможет только Господь» (лат.).

52. См. примеч. к с. 45. Авт.

53. ГЮ – гитлерюгенд, детско-юношеская нацистская организация.

54. «Gloria-Palast» – один из наиболее известных берлинских кинотеатров, с 1925 по 1998 г. находился на фешенебельной улице Курфюрстендамм.

55. Харун ар-Рашид (763–809) – арабский халиф, правитель Аббасидского халифата (786–809), прославившийся своей жестокостью.

56. Представительская резиденция рейхсмаршала Геринга на севере современной федеральной земли Бранденбург.

57. «Сила через радость» – в нацистской Германии политическая организация, занимавшаяся вопросами организации досуга населения в соответствии с идеологическими установками национал-социализма.

58. Почти сразу после появления на фронте советских ракетно-артиллерийских установок, любовно именовавшихся у нас «катюшами», в немецких войсках за ними закрепилось боязливо-уважительное прозвище «сталинский орга́н».

59. Вольная цитата из арии «Светлячок» (идиллия) из оперетты «Лисистрата» (1902) популярного немецкого композитора Карла Линке (1866–1946).

60. Возникшая в ходе национально-освободительных войн против Наполеона и ставшая практически народной песня (на слова Кристиана Нонне, музыка Карла Глэзера), в годы гитлеризма широко эксплуатировалась нацистской пропагандой.

61. Кристль Кранц (1914–2004) – немецкая горнолыжница, двенадцатикратная чемпионка мира, олимпийская чемпионка 1936 г. Авт.

62. Эрик Ян Хануссен (настоящее имя Герман Хаим Штерншнайдер, 1899–1933) – фокусник, иллюзионист и «ясновидец». Авт.

63. За кадром. Авт.

64. «Спи» (1963) – первый фильм Энди Уорхолла. Фильм более пяти часов демонстрировал спящего актера Джона Джорно.

65. Эрик Сати (1866–1925) – эксцентричный французский композитор и пианист, один из реформаторов европейской музыки первой четверти XX столетия.

66. «Убей своих любимцев» (англ.). Вошедший в поговорку совет начинающим авторам британского журналиста, критика и романиста Артура Квиллера-Куча: «Когда вы чувствуете позыв к написанию исключительно красивого текста, поддайтесь ему – всей душой – а после, перед тем как отослать рукопись в издательство, удалите. Убейте своих любимцев». Эту рекомендацию охотно повторяли Марк Твен, Уильям Фолкнер, Фрэнсис Скотт Фицджеральд и многие другие именитые авторы.

67. Личность отправителя установить не удалось. Авт.

68. Большой берцовой кости в проксимальном отделе и малой берцовой кости (трещина; лат.).

69. Раствором хлорида натрия (лат.).

70. Малого берцового нерва (лат.).

71. Карл Герхард Фрёбе (1913–1988) – известный немецкий актер. Фильм, о котором идет речь, называется «Берлинская баллада» (1948, режиссер Роберт А. Штеммле).

72. И в отношении этого текста нельзя с определенностью установить, в какой мере он базируется на реальных фактах, почерпнутых Вернером Вагенкнехтом в беседах с Николаусом Мельхиором. (См. об этом соображения Сэмюэля Саундерса на с. 78). Авт.

73. «Да здравствует!» (итал.)

74. Средневековый жанр немецкой народной комедии.

75. Это письмо написано по-немецки. Я привожу его с сохранением всех грамматических и орфографических ошибок, чтобы читатель имел представление об уровне языковых познаний Сэмюэля Саундерса. Авт.

76. Фильмы навек – Новый адрес для старых фильмов: 139 14-я стрит, Санта-Моника, Калифорния 90408, Тел.: (310) 458-63-63. Авт.

77. В августе 1988 года в немецком городе Гладбек двое рецидивистов при попытке ограбления банка захватили заложников и автотранспорт, на котором дольше двух суток перемещались по стране, сопровождаемые армией журналистов. В итоге двое заложников погибли, преступники были схвачены и приговорены к пожизненному заключению.

78. Скорее всего, имеется в виду фрагмент из последнего действия драмы Клейста «Принц Гомбургский», заглавную роль в которой Вальтер Арнольд исполнял с большим успехом. Соответствующий текст гласит: «А ты, мой князь, которого я встарь / Когда-то звал нежней, – дай опущусь / В последний раз к твоим ногам. Прости, / Когда тебе в то роковое утро / С незрелым рвеньем я служил. Прими, / Что этот промах завтра смерть отмоет. / Дай думать мне, что мы примирены». <Перевод Б. Пастернака. – Пер.>.

79. «Schulungsbrief» – ежемесячный «Вестник пропагандиста» нацистской партии, издавался с 1934 по 1945 г.

80. Штределе Бернхард (1911–1981) – начальник округа Берхтесгаден. Авт.

81. From Berlin To Hollywood, p. 278 ff. Авт.

82. Полнометражный мультфильм 1940 г.

83. Искажанная цитата из песни «Raindrops Keep Fallin’on My Head» («Капли дождя падают на мою голову»; англ.), написанной Бертом Бакараком и Хэлом Дэвидом для фильма «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969). Авт.

84. В оригинале «Hitlerjunge Quex» (1933) – фильм «о жертвенном духе немецкой молодежи», один из первых художественных продуктов национал-социалистской пропаганды.

85. У ворот (лат.).

86. Берлинский ипподром.

87. Ставшая почти народной песня времен национально-освободительных войн против Наполеона, стихи Макса фон Шенкендорфа (1783–1817), музыка Карла Августа Грооса (1789–1861).

88. Начиная с этого места – текст от руки. Авт.

89. Эта последняя запись Вернера Вагенкнехта занесена им в дневник в день его гибели. Авт.

90. Написано от руки. Авт.

91. Благодарение (англ.).

92. Дон Форрест Пратт (1892–1944) – бригадный генерал, заместитель командира 101-й воздушно-десантной дивизии армии США, погиб в Нормандии.

93. Supreme Headquarters Allied Expeditionary Force – Главное командование союзных сил (англ.).

94. Screaming Eagles – Грозные (буквально: клекочущие) орлы (англ.) – официальное боевое наименование 101-й воздушно-десантной дивизии.

95. Royal Air Force – Королевские ВВС Великобритании (англ.).

96. Browning M2HB – станковый пулемет. Авт.

97. «Я так тебя люблю» Йоахима Рингельнаца (1883–1934). Авт.

98. Буквально: с наибольшом почетом (лат.); здесь: максимальный балл по оценочной шкале.

99. Office of Military Cuvernement for Germany /U.S. – Управление военной администрации США в Германии (англ.).

100. Information Control Division – Отдел информации и контроля (англ.), по сути – цензуры.

101. Art Looting Investigation Unit – отдел розыска украденных художественных ценностей (англ.).

102. Office of Strategic Services – Управление стратегических служб (англ.), первая объединенная разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны.

103. Education and Cultural Relations Division – отдел образования и культурных связей (англ.). Авт.

104. Internet Movie Database – интернет-база фильмов (англ.). Авт.

105. Розыск украденных художественных ценностей (англ.).

106. «Собственность правительства Соединенных Штатов» (англ.).

107. «АОО киностудия „Бавария“» (нем.).

108. Утенок Дональд Дак, персонаж многих мультфильмов Уолта Диснея, в немецкоязычной версии фигурирует под именем Дагоберт.

109. «The Writer’s Journey» by Christopher Vogler – популярный самоучитель по написанию сценариев (немецкий переводназвания: «Die Odyssee des Drehbuchschreibers»). Авт.

110. От Берлина до Голливуда: дороги актерской судьбы (англ.).

111. Книжный светоч – Всемирное книгоиздательство (англ.). Авт.

112. Название, которое Сэмюэль Э. Саундерс дал своей книге, однозначному переводу не поддается. Оно может означать как «Убитое время в Баварских Альпах», так и «Время убивать в Баварских Альпах». Авт.

113. Фильм Д. В. Гриффита, 1915. Авт.

114. Мне не удалось установить банк, в котором Сэмюэль Э. Саундерс оставил на хранение материалы фильма. Вероятно, после его смерти, ввиду неуплаты за аренду сейфа, ячейка была вскрыта, а содержимое выброшено. Авт.

115. Частное кладбище в северном пригороде Лос-Анджелеса, место захоронения многих голливудских знаменитостей.

116. Арлингтонское национальное кладбище под Вашингтоном – государственный пантеон США.

Примечания

1

Тото, сдается мне, мы больше не в Канзасе (англ.). Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, примечания переводчика.

2

«Ад изнутри» (1946), «Настоящие мужчины» (1947), «Наградой будет свобода» (1947), «Уолтер и Лидия» (1948), «Любимец богов» (1949), «На то и горы, чтобы их покорять» (1950, «Тайна» (1950), «Не спрашивайте» (1951), «Бой на славу» (1951), «На веки вечные» (1953), «Холоднее льда» (1954), «Номер 13» (1955), «Когда падают деревья» (1957), «День воспоминаний» (1959), «Пой покуда поется» (1960), «Классная история» (1963), «Верзила и коротышка» (1965), «Теренс» (1971), «Не время веселиться» (1974; англ.).

3

Вписано от руки в машинописный текст. Авт.

4

Под этим названием более известен ремейк Вольфганга Беккера, выпущенный двенадцатью годами позже (1958).

Content

Шарль Левински
Кастелау

Фрагмент текста Сэмюэля Э. Саундерса

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Заметка Сэмюэля Э. Саундерса (приписано от руки)

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Вырванная заметка из «Холливуд Репортер» от 10.09.1991

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Рукописная заметка Сэмюэля Э. Саундерса

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Страница сценария «Песнь свободы»

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Дневник Вернера Вагенкнехта

Фотокопия

Дневник Вернера Вагенкнехта

Вернер Вагенкнехт. Сервациус на приеме у доброго доктора

Рукопись Сэмюэля А. Саундерса

Вернер Вагенкнехт. Актер и актер

Интервью с Тицианой Адам

Запись по фильму: Дойче Вохеншау, выпуск № 736

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Письмо

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Вернер Вагенкнехт. Имеющий уши да не услышит

Интервью с Тицианой Адам

Интервью с Тицианой Адам

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Дневник Вернера Вагенкнехта

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Пресс-релиз

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

Интервью с Тицианой Адам

Письмо

Дневник Вернера Вагенкнехта

Фотокопия: Регистрационная карта

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Вернер Вагенкнехт. Хороший стрелок

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Отрывок из сценария «Песнь свободы»

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Машинописная копия письма

Дневник Вернера Вагенкнехта

Письмо

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты (Дополнение)

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Два эпизода из сценария «Песнь свободы»

Интервью с Тицианой Адам

Дневник Вернера Вагенкнехта

Письмо

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Старший сержант Дерой К. Мартенсен. Воспоминания

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Маркус Хекенбихлер. Ответ на вопрос анкеты

Интервью с Тицианой Адам

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

E-Mail

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Запись по фильму

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Текст рекламной аннотации: From Berlin To Hollywood: An Actor’s Journey

Запись по фильму

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Запись по фильму

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Письмо

Рукопись Сэмюэля Э. Саундерса

Приложения

Примечания

Примечания