Евгений Шалашов

Чекист. Время перемен

Пролог

Как всегда, если приедешь в Москву, то начинаешь отчитываться. И первым, перед кем должен держать отчет, был Председатель Совета народных комиссаров, хотя, по правилам, следовало вначале доложиться непосредственному начальнику. Но кто эти правила устанавливает? Тем более, что у меня теперь двойное, если не тройное подчинение. Удобно, между прочем. Если ты подчиняешься сразу и ВЧК, и НКИД, и Наркомату торговли, то не подчинен никому. Шучу. На самом-то деле подчинен всем, но в первую очередь Совнаркому и товарищу Ленину. Посему, оставив в приемной товарища Феликса довольно обширный рапорт о проделанной работе, поспешил в Кремль.

– Владимир Иванович, вас пг’игласили, чтобы вы выступили на заседании Политбюг’о, – неожиданно для меня сообщил Ленин. – Мне кажется, не стоит дважды рассказывать об одном и том же. Потому, о своих паг’рижских делах вы г’асскажете позже.

Про выступление на Политбюро я не знал, но какая разница? Если Ленин считает, что о миллионах графа Игнатьева должно быть известно всему Политбюро, так тому и быть. Но о деньгах, полученных благодаря моему уголовнику и о бриллиантах Блюмкина им знать не стоит. Ленину я бы доверился полностью, а еще Сталину с Дзержинским. Зиновьеву у меня веры нет, Троцкому – тем более.

Владимир Ильич вытащил из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой, посмотрел на циферблат:

– До заседания Политбюг’о еще десять минут. Сегодня на повестке дня у нас г’азные вопг’осы, в том числе – что делать с Галицией? Товарищ Чичег’ин говорил, что это ваша идея – признать временную оккупацию Галиции, определить срок вывода наших войск в пять лет. А за пять лет поляки и другие национальности, проживающие на территории области, созреют для создания народной республики. Нам нужен мир с Польшей, но все тог’мозит Львов. Польша не хочет ждать пять лет. Тг’оцкий предлагает вернуть Галицию полякам без всяких условий, Сталин категорически против. Мне бы хотелось услышать ваше мнение.

– Нужно срочно провести референдум по всей территории, – немедленно предложил я. – пусть население само решает, как ему жить дальше.

– Референдум? – не понял Ленин.

– Плебисцит, – подсказал я более привычную форму всенародного голосования. – Львов, прочие города и села на территории Галиции, должны сами решить, как им быть, с кем оставаться: войти ли в состав Польши, или в Советскую Россию? Почему Галиция должна отойти именно к Польше? Из-за того, что она когда-то входила в состав Речи Посполитой? Ну и что? Она и у Габсбургов была, и в составе Российской империи целый год. А может, они хотят стать самостоятельным государством прямо сейчас? К чему нам ждать целых пять лет?

– Интересная мысль, – задумался Владимир Ильич. – Но плебисцит для нас – дело не очень привычное. Но можно провести в Галиции выборы Учредительного собрания. Это и быстрее, и более традиционный способ волеизъявления народа.

Решив блеснуть оригинальным мышлением перед товарищем Лениным, я усмехнулся:

– И совсем необязательно создавать народную республику. Пусть будет конституционная монархия. Почему бы нет? Советская Россия выступает за разнообразие форм собственности, так почему бы нам не выступить и за разнообразие форм государственного устройства – если это выбор народа? – и не поддержать стремление наших соседей стать монархией?

Владимир Ильич изумленно смотрел на меня, а меня, тем временем, несло:

– Может, есть смысл возродить княжество? Чем плохо звучит – Галицко-Волынское конституционное княжество? Глава государства – наследный князь, чья власть ограничена Конституцией и парламентом, лояльным к Советской России. А князя галичане выберут из поляков. Все-таки, основателем Галицко-Волынского княжества является князь Роман Мстиславович, а его мама была дочерью польского короля.

Как звали давно покойную дочь короля, да и имя самого короля я уже подзабыл. Но если понадобится, можно посмотреть в энциклопедии. И национальность-то помню из-за того, что мы на семинаре шутили – мол, ежели, национальность определять по матери, то наши князья – все сплошь греки да половцы, а Юрий Долгорукий, тот вообще англичанин. Правда, тогда получается, что некоторые норвежские, французские и венгерские короли, на самом-то деле русские.

Кажется, товарищ Ленин немного ошалел от услышанного, потому что не заметил, что в кабинет уже дважды заглядывала дама лет сорока, сменившая верного Горбунова на посту личного секретаря Председателя СНК. В третий раз секретарша не выдержала:

– Товарищи, члены Политбюро уже собрались. Лев Давидович начал ругаться.

– Лидия Александг’овна, попг’осите от моего имени извинения у товаг’ищей, явимся через пять минут, – махнул Ленин рукой, а потом, переведя взгляд на меня, спросил: – Владимир Иванович, прошу прощения за нескромный вопг’ос – вы уже узаконили свои отношения с Натальей Андреевной? Насколько я помню ответ на письмо той странной гражданочки из Череповца, то да.

– Увы, – развел я руками, слегка удивившись. – С Натальей Андреевной мы проживаем, так сказать, в фактическом браке. В Париже я обитаю по чужим документам, а в Москву ездим по очереди – то я здесь, а она там, или наоборот.

– Все это решаемо, – отмахнулся Ленин. – Вы можете зарегистрировать брак в Париже, потом переоформить его в нашем ЗАГСе. Вы не хотите взять фамилию супруги? Наверняка графы Комаровские имеют польские корни.

Глава первая. Заседание парткома

Я думал, что заседание Политбюро пройдет в зале, непосредственно примыкавшем к кабинету Владимира Ильича. Так, вроде бы, писали во всех путеводителях по Кремлю, но Лидия Александровна повела нас вглубь квартиры, где, как оказалось, имелся лифт. Не знал. А я-то сюда пешком поднимался. Чувствовалось, что шахту прорубили недавно, а сама кабинка, хоть и приличная, но не новая. Скорее всего, лифт обустроили уже после ранения Владимира Ильича, чтобы ему было легче подниматься на третий этаж.

Кабинка шла медленно, тросы противно скрипели. Я уж решил, что мы направимся в Грановитую палату, но нет, лифт опустился на первый этаж, где оказался специальный человек в военной форме, открывший двери и попытавшийся подхватить товарища Ленина под локоток, на что Председатель СНК лишь раздраженно отмахнулся.

Выйдя из лифта, мы с Лениным пошли по коридору. Двигались чинно, как подобает главе государства, шествующего в сопровождении высокопоставленного сотрудника, зато секретарь понеслась вперед целеустремленно, как молодая лошадка, перешедшая с шага на рысь, и мы с Владимиром Ильичом невольно поддались ее темпу и ускорили шаг. Народ, попадавшийся навстречу, при виде спешившего вождя мирового пролетариата, невольно шарахался по сторонам, вжимаясь в стены, а потом долго провожал нас испуганным взглядом. Правильно – бегущий по коридору начальник всегда не к добру. Бьюсь об заклад, к вечеру по Москве начнут гулять слухи либо о высадке белых на Красной площади, либо о скорой отмене пайков.

Пробежав по коридору почти галопом, уткнулись в двустворчатую дверь, за которой пряталась узкая, словно гроб, приемная с двумя столами. Один пустой, а за вторым, заваленным бумагами, сидел худосочный мужчина лет сорока в новенькой гимнастерке, но без пояса. Вид, скажем так, неряшливый. Не знаю, чем он здесь занимается, кто такой – не то еще один секретарь, не то дежурный при Политбюро. При виде Ленина, худосочный товарищ вскочил:

– Владимир Ильич, вас ждут.

Товарищ Ленин кивнул, и повернулся к женщине:

– Лидия Александг’овна, а когда выступление товаг’ища Аксенова?

Секретарь, взяв со стола бумажку и, поднеся к глазам, словно клюнув, отозвалась:

– Товарищ Аксенов выступает после доклада Сталина о ситуации в Галиции. Значит, – подняв очи вверх, прикинула женщина, – это будет часа через два, а то и через три, не раньше. И сколько еще товарищ Троцкий будет болтать.

Я быстро навострил уши – о чем это Троцкий будет болтать, но, увы, не узнал.

– Лидия Александг’овна, а где заявки в тог’гпредство, поступившие из наркоматов? – поинтересовался Председатель совнаркома. – Я их оставлял здесь, для товаг’ища Аксенова.

Секретарь немедленно метнулась к заваленному бумагами столу и, четко выбрав из груды нужную папочку, вручила ее Ленину.

– Это вам, чтобы не скучали, – улыбнулся Владимир Ильич, передавая мне бумаги. – Г’ассмотг’ите заявки, потом мы с вами обсудим некоторые детали. И я вас очень пг’ошу – не уходите после своего выступления, а подождите меня. У меня есть еще некоторые вопросы.

Ленин хотел еще что-то сказать, но Лидия Александровна уже открывала дверь, придержав ее для Председателя Совнаркома, а через раскрывшуюся щель до меня донеслось:

– И эти твари уже съели половину запасов зерна… Подумайте, вместо семян – сплошное дерьмо. Надо хоть яда где-нибудь отыскать. А где его взять-то? В армейских складах нет, да и не было, вроде бы. В аптеках шаром покати, хоть нэп объявили.

– Аксенов отчитается, так ему и закажешь, – посоветовал голос, показавшийся знакомым. – Только, подождать придется, пока он из Франции привезет. А с тварями с этими только ядом…

Это про каких тварей? Не иначе, про крыс. А что, крысиного яда в России тоже нет? А крысы, это да, бедствие.

Глядя на закрывшуюся за Лениным и его секретарем дверь, я мысленно вздохнул, почувствовав собственную неполноценность. Как же, обидели ребенка, не пустили на заседание Политбюро. А ведь интересно послушать, о чем станут разговаривать творцы истории. В марте, вроде бы, должен состояться десятый съезд партии большевиков. Наверняка на Политбюро речь пойдет о повестке дня. В той истории именно на Десятом съезде РКП (б) и объявили о переходе к нэпу, а здесь он начался раньше. Прошлогодний Декрет только заявил о замене продразвёрстки продналогом, предоставив крестьянам свободу распоряжаться оставшимися после сдачи продналога излишками. Предполагалось, что государство централизованно обменяет эти излишки на промышленные товары, востребованные на селе. Но пока не было заявлено ни о финансовой политике, ни о налоговой. Нужны конкретные законодательные акты, а конкретику мог дать только съезд.

Вспомнил советский спектакль «Заседание парткома» и успокоился. Там ведь тоже на заседание парткома какой-то стройки не всех пускали. А тут, как-никак, заседает главный партком Страны Советов – Политбюро.

Решив, что сетовать глупо, уселся за свободный стол и принялся изучать бумаги. Ну, а коли они снабжены соответствующими атрибутами – подписями и печатями, то документы.

Первая заявка исходила из народного комиссариата здравоохранения. Все честь по чести – угловой штамп, печать и подпись товарища Семашки. Нет, все-таки Семашко, потому что фамилии, оканчивающиеся на «о» не склоняются. И что желает заполучить советское здравоохранение? Не так и много – сто тонн йода, вату в количестве двадцати тонн, аспирин – не менее тонны. Скромно. Кое-что я уже купил. Надо бы пометочки сделать, чтобы не запутаться.

– Товарищ, вы не могли бы одолжить мне свой карандаш? – улыбнулся я худосочному секретарю.

– Карандаш? – недоуменно переспросил тот. Похлопав глазами, переваривая просьбу, продемонстрировал мне свое собственное орудие труда и назидательно сказал: – А карандаш, товарищ Аксенов, нужно всегда иметь свой. Кремль вам не лавка, и не канцелярия. Карандаши, товарищ Аксенов, больших денег стоят.

Я задумчиво почесал затылок, вздохнул, и встав из-за стола, подошел к товарищу. Придержав худосочного за плечо, чтобы не дергался, вежливо попросил:

– Сидите-сидите, я сам возьму…

Вытаскивая из потного кулака карандаш, подумал, что совершил ошибку, не закупив во Франции хотя бы сотню карандашей, а ведь мог бы. Чего-чего, а этого добра в Париже хватает, и стоят они недорого – по десять сантимов за штуку. Про лезвия к безопасной бритве подумал, купив, в пределах разумного (чтобы таможни вопросов не задавали), и для Артура, и для ребят из ИНО, а с карандашами оплошал. Впрочем, в стране сплошного дефицита сложно угадать, что нужно везти, а что нет.

Сев на свое место, начал делать пометки – что я уже купил, и что необходимо еще докупать. Йода приобрел пятнадцать тонн, маловато, зато аспирина и прочих жаропонижающих препаратов взял тютелька-в-тютельку, как чувствовал. И сальварсана не зря закупал. Правда, его хотят целых две тонны, а у меня меньше. Видимо, совсем сифилис народ до ручки довел, если требуется в таком количестве «спасительный мышьяк». С другой стороны, Россия – страна большая, зараженных много. Знаю, что есть целые уезды, зараженные сифилисом. Что такое две тонны таблеток супротив массового заболевания?

А до секретаря, похоже, только сейчас дошло, что с ним проделали, и он начал медленно подниматься с места.

– Да я тебя… – начал он, но я прервал его начавшуюся филиппику благожелательной улыбкой:

– Товарищ, из-за какого-то несчастного карандаша вы собираетесь подраться с начальником отдела ВЧК, да еще во время заседания Политбюро? Я же вам спасибо сказал? Нет? Сейчас подойду, и исправлюсь.

Кажется, улыбка сработала, и секретарь, осознав, что связываться не стоит, угрюмо уселся на свое место. Посмотрев на меня зверообразно, вытащил из ящика стола новый карандаш. Вот ведь жаба! Мы таких в сортире топили.

К машинописной заявке наркомата здравоохранения приколота записка. С трудом «продравшись» сквозь «врачебный» почерк, осознал, что мне предписано приобрести следующие лекарства: Радиум для питья (раствор бромистого радия в подкисленной воде). Пакет содержит три склянки – необходимо десять пакетов; Радиум для ванн (также раствор бромистого радия) – пакет содержит одну склянку, сто пакетов; Радиевые компрессы (наполнены сильно активной радиевой грязью; выпущены трёх различных величин) – двадцать пакетов. И подпись – не то Готье, не то Гетье.

Так и захотелось вскрикнуть, как тот волк из мультика: «Что, опять?». Имею ввиду, что опять на моем пути встречается радий и радиоактивные лекарства. Слов нет. Радиоактивные лекарства, как панацея от всех болезней. Одно лечим, а все остальное калечим. И кто такой умный? Подпись мне ни о чем не говорила, но вот то, что записка напоминала рецепт – не хватало только личной печати врача, навело на некоторые раздумья. А уж не личный ли врач товарища Ленина этот Гетье? И что, он лечит Владимира Ильича радиоактивными лекарствами? У меня вдруг закралось подозрение – а не является ли странная болезнь и последующая смерть Ленина результатом «лечения»? А ведь что самое скверное – я не смогу объяснить вред этих лекарств. Кто мне поверит, если в двадцатые годы двадцатого века опиумную настойку прописывают как средство от поноса, а в Париже не один раз видел объявления, что дипломированный врач излечивает импотенцию с помощью новейших методов электричества? И астматикам доктора прописывают специальные папиросы.

Нет, наверняка в Париже можно приобрести все эти снадобья, но стоит ли это делать? А ведь если я как-то «отмажусь» – дескать, не смог, не приобрел, нет в продаже, то найдутся доброхоты и без меня. Из самых наилучших побуждений найдут, из-под земли достанут и привезут Владимиру Ильичу радиоактивную отраву, и будет его этот Готье-Гетье пичкать, пока вождь мирового пролетариата не умрет. Хм… Думай, башка, шапку куплю. Ладно, что-нибудь да придумаю.

Следующая заявка со штампом Народного комиссариата просвещения. Странно, но она написана на имя товарища Кустова. А почему не на Аксенова? Ох ты, совсем крыша поехала. Все же правильно, начальником торговой миссии «Центросоюза» является сотрудник НКИД Кустов. Наркомпрос, в лице народного комиссара товарища Луначарского, категорически требует закупить для нужд просвещения, образования и науки не менее десяти тысяч пудов бумаги, и три тысячи пудов чернил. Ишь, требуют они… Но для образования и науки надо. И отчего это Луначарский дает заявки в пудах, если на метрические единицы перешли еще в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году? И пусть для населения сделали послабление, но сам-то нарком мог высчитать, а теперь мне самому мучиться. Десять тысяч пудов – сто шестьдесят тонн. Это что, целый корабль загружать бумагой? Ну ни хрена себе! Бумага ладно, куплю, сколько смогу. А вот чернила? Ну совсем ошалели в России. Неужели сажу не смешать с клеем, да не развести водой? Нет уж, чернила из-за границы не повезу. Нэп на дворе, сами научатся делать. И, есть у меня подозрение, что бумага с чернилами станут очень выгодным делом. Вместе с нэпом станет расти родимая бюрократия, а это расходование бумаги с чернилами. Столько, сколько потребуется для отчетов, ни одному школьнику не извести.

Ага, а вот и заявка Наркомата по национальным делам, за подписью товарища Сталина. Интересно, чем я могу помочь в разрешении межнациональных отношений нашего многонационального государства? Закупить во Франции работы по этнографии и этносоциологии? На кой, товарищу Сталину иностранные авторы? Кстати, кроме Конта с Дюркгеймом никого и не вспомню. Конт, насколько помню, основоположник социологии. И его, и Дюркгейма, наверняка уже перевели на русский язык. И сомнительно, чтобы западная наука помогла нам в решении национальных проблем. Напакостить она точно сможет, а уж решать, как правильно налаживать национальные отношения, мы сами будем. Вначале, разумеется, дров наломаем, но потом у нас все получится.

Нет, в заявке отчего-то идет речь о буровом оборудовании. Так – буровое долото – двадцать штук, вертлюги – двадцать, бурильные трубы, тросы… И приписка, сделанная от руки: «Американское и румынское оборудование не брать. Дерьмо!». Сурово. С румынским оборудованием ладно. Не слышал, чтобы Румыния делала качественные машины. А американцы-то чем не угодили? Они же, вроде бы, считаются первопроходцами (или первопроходимцами?) по добыче нефти. Джон Рокфеллер и его «Standard Oil», как помню, получил исключительное право торговли советской нефтью.

С Рокфеллерами вообще интересно. Если верить сторонникам «теории заговора», то вся экономика мира развивалась как следствие борьбы Рокфеллеров и Ротшильдов. Дескать, когда бакинская нефть попала под контроль Ротшильдов, а Россия стала крупнейшим после Соединенных Штатов поставщиком нефти в мире, то Рокфеллер, недовольный подобным положением, устроил в России революцию.

Ладно, «тайную» историю оставим телевидению и «желтой» прессе. А почему заявка не из наркомата торговли и промышленности? Что делать в наркомнаце с бурильными установками? Какая-такая нефть?

А тут до меня дошло. Война с Польшей еще не закончилась и Сталин пребывает в Галиции, где Сходницкое нефтяное месторождение. Я же недавно читал, что ляхи выражают протест американцам, из-за того, что те собираются взять концессию на добычу нефти. Ай да товарищ Сталин. Он не мог передать заявку как член РВС фронта, в этом случае пришлось бы согласовывать с командующим, а как нарком по делам национальностей – вполне себе мог. Значит, будем добывать советскую нефть в Галиции? Может, без акул американского бизнеса обойдемся, а? Пожалуй, эту заявку требуется выполнить в первую очередь. Продовольственная и энергетическая безопасность страны должны стоять на первом месте. Думаю, пару миллионов франков следует пожертвовать на покупку оборудования. Да были бы деньги, так целую буровую вышку притащим. Подозреваю, что наследство графа Игнатьева позволяет купить не одну такую вышку.

Но есть одна беда. Видимо, товарищ Сталин считает меня сильно умным. Это он зря. Нет, я умный, тут я не спорю, но не везде. Знаю, что такое столярное долото, даже что-то когда-то долбил. Вроде, на уроке труда скворечник делал? А вот «буровое» долото представляю смутно. Видел в кино, что землю бурят не то сверлом, не то какой-то штуковиной, похожей на фрезу. А вертлюг? Видимо, что-то такое, что должно вертеться. Бурильные трубы… С этим, более-менее понятно. Труба, она и в Африке труба, но из чего? Ясен перец, что не из дерева. Сталь? Или чугун? Каков диаметр трубы? Не может быть, чтобы они были стандартными. Тросы. Ясно, что стальные. Куплю какие-нибудь тросы, окажется, что он годны лишь для буксировки кораблей, а не для бурения, что тогда? Нет, мне позарез нужен либо горный инженер, разбирающийся в оборудовании, либо мастер-нефтяник. Простой бурильщик с опытом работы тоже сойдет. Пусть Владимир Ильич озадачит наркомат торговли и промышленности, или, нехай студента дадут.

Товарищ Ленин оказался прав. Пока вникал в заявки, ломал голову, заскучать не успел. Из дверей выглянула Лидия Александровна (да, вспомнил даже ее фамилию – Фотиева) и строго сказала:

– Товарищ Аксенов!

Я сделал шаг к двери и услышал шипение в спину:

– Карандаш верни.

В ответ я только сложил за спиной пальцы особым способом, демонстрируя интернациональный символ. Ишь, сволочь. Мало того, что в кабинете сидит, карандаш от чекиста пытается утаить, так еще и обратно его требует. Нет, не выйдет.

Глава вторая. Заседание парткома – 2

Впору воскликнуть, как в старом романе – знакомые все лица! И меня, похоже, все знают. Члены Политбюро при моем появлении дружно закивали, а товарищ Сталин, сидевший почти у дверей, даже встал, чтобы пожать мне руку. Приятно, елки-палки, если сам Иосиф Виссарионович пожимает руку.

А, нет, соврал – вот этого товарища, постарше меня лет на пять, не больше, в круглых очках и с усами, я не знаю, хотя он мне кого-то напоминает. Кажется, Вячеслава Михайловича Молотова в молодости? Непонятно лишь, откуда он взялся. Видимо, вместо выбывшего Бухарина. Но разве членов Политбюро просто кооптируют, а не избирают на съезде или хотя бы на пленуме РКП (б)? Съезда точно не было, а вот про пленум я мог и не знать.

Первый вопрос, как ни странно (а может, совсем не странно?) был задан не по существу дела.

– Товаг’ищ Аксенов, для начала, расскажите товаг’ищам – что говог’ят во Фг’анции о России? – предложил Ленин.

Признаюсь, я даже слегка растерялся. Можно подумать, что я ежедневно слушаю сплетни в кафе, или гуляю по бульварам с целью узнать умонастроение народных масс относительно моей исторической родины. Как объяснить товарищам, что на самом-то деле французов не очень интересуют события в России, если это не касается их собственного кошелька? Потому, начал импровизировать, черпая новости в собственном «послезнании», отчаянно импровизируя.

– Предполагают, что для восстановления промышленности нам понадобится лет сорок, а то и пятьдесят, – доложил я. – Дескать, Россия не сможет воссоздать предприятия, потому что нет ни кадров, ни оборудования. А самое главное – у нас нет средств ни для закупок, ни для подготовки кадров. Французы считают, что если они подсуетятся чуть раньше американцев и англичан, то из нашей страны может получиться полуколония, вроде Алжира или Туниса, из которой они станут выкачивать сырье, и заставлять приобретать готовые изделия. В крайнем случае, можно договориться с другими членами Антанты, чтобы разделить Россию на сферы влияния. Англия пожелает вернуть утраченное в результате национализации и установить над нами внешнее управление.

– С-сукы, – с чувством проговорил товарищ Сталин.

Я лишь кивнул, а остальной народ промолчал, разделяя мнение наркома по делам национальностей.

Что бы еще такое рассказать членам Политбюро? Наверное, об отношении французов к плану ГОЭЛРО, представленному в конце прошлого года в Большом театре. И, только я набрал в грудь воздуха, как товарищ Троцкий брюзгливо заявил:

– Товарищи, у меня мало времени. Все, что сказал Аксенов, можно прочитать в европейских газетах. Давайте все-таки заслушаем отчет по существу дела.

Жаль, а я уже приготовился поведать, что во всех французских газетах, начиная от «Эко де Пари» и заканчивая «Фигаро», написано о том, что свой план ГОЭЛРО большевики сперли у инженера станции «Электропередача», разработанного им еще до войны. Да, а откуда Лев Давидович берет европейские газеты? Международное почтовое сообщение еще не действует.

Кажется, остальной народ не прочь бы послушать байки о Франции, но при словах Троцкого все дружненько закивали, и Владимир Ильич беспомощно развел руками:

– Товаг’ищ Аксенов, если пг’исутствующие товаг’ищи хотят только по существу, значит, по существу.

Сегодня у меня не было при себе наглядных пособий – ни плакатов, ни схем, ни даже простенькой грифельной доски, чтобы доложить руководству партии и государства о проделанной работе, пришлось рассказывать так. Но зато имелась «шпаргалка», в которую я заглядывал, чтобы не запамятовать ни полученные от Игнатьева суммы, ни закупленные товары. Доложил о деньгах, о переводах из одного банка в другие, о приобретенных товарах и путях отправки, и о том, отчего я не стал покупать паровозы и трактора с сеялками. Уложившись за пятнадцать минут, мысленно похвалил себя за краткость изложения и предложил присутствующим задавать вопросы. Первым, как и полагалось, задал вопрос Председатель Совнаркома, хотя он уже полчаса, как знал ответ:

– Товаг’ищ Аксенов, сколько, на сегодняшний день, имеется сг’едств на всех счетах?

– После всех выплат и трат, на моих швейцарских счетах осталось около восьмидесяти миллионов франков. Это порядка десяти миллионов долларов. И на счетах Игнатьева, пока не выведенных, еще сто миллионов франков, – доложил я. Помедлив, и прикинув, уточнил: – Сто миллионов – это со слов самого генерала. Как вы понимаете, узнать точную сумму я не могу. Возможно, плюс-минус миллион, или два. Надеюсь, что удастся в ближайшее время перевести франки в доллары. Значит, у нас имеется более двадцати миллионов долларов.

– А зачем переводить франки в доллары? – удивился Крестинский. – При обмене валюты вы теряете деньги на комиссии. При таких значимых суммах потери составят… – Народный комиссар финансов прищурился, считая проценты и переводя их в номиналы денежных знаков и, через три секунды выдал результат. – Комиссия не менее восьмидесяти тысяч франков.

– Комиссия при обмене наличных денег составляет четыре процента, а при переводе из французского банка в швейцарский, и по безналичному расчету, только два, – пояснил я. – Но эта комиссия компенсируется процентами. Ну, почти компенсируется. А самое главное, что если бы при обмене и шла реальная потеря, то оно того стоило. Буквально за последние два месяца курс франка по отношению к доллару изрядно снизился: в ноябре прошлого года за доллар давали пять франков, то теперь восемь. По расчетам финансистов Парижской биржи, в самое ближайшее время соотношение франка и доллара будет один к двадцати, а то и к двадцати пяти. Поэтому, я принял решение менять франки на доллары.

– Разумно, – кивнул Крестинский. Слегка повернувшись к коллегам, сказал: – Я думаю, следует оповестить об этом всех товарищей, работающих за границей – по возможности, пусть переводят франки в доллары, или в фунты стерлингов.

Эх, слава богу, что члены Политбюро не стали меня расспрашивать – откуда у меня такие сведения. В той истории курс франка к доллару резко снизился после биржевого кризиса тысяча девятьсот двадцать пятого года. Не рассказывать же, что Семенов-Семенцов, не без моей помощи, поспособствовал падению франка? Ох ты, а ведь кризис-то никто не отменял. Правительство, как печатало облигации на восстановление Франции, таки печатает, а обыватели их покупают. Это же на сколько пунктов рухнут биржевые котировки, и куда брякнется франк?

Нет, пока наш рубль не вошел в число мировых валют – реформа Сокольникова еще не случилась, лучше вкладываться в зеленые бумажки.

– Товарищ Аксенов, а почему вы не привезли деньги в Советскую Россию? – спросил Молотов.

Вопрос был странным не только для меня, но и для всех остальных. Но уж коли задали, придется отвечать.

– Во-первых, чисто технически. Одна купюра весит примерно один грамм. Если возьмем миллион долларов, банкнотами по сто долларов, получается…

Математик из меня так себе, и я задумался, считая в уме – сколько же это будет, но меня опередил Троцкий:

– Считать по сто долларов – десять килограммов, а двадцать миллионов – это уже двести.

– А сколько в пудах? – вытаращился Молотов.

– Двенадцать с лишним пудов, – перевел с русской системы измерений в европейскую Каменев.

– И что? – пренебрежительно фыркнул очкарик. – Аксенов, парень молодой, здоровый, утащил бы за два приема. Ну, может за три. И что, не утащил бы?

– Простите, не знаю вашего имени-отчества, – извинился я.

– Вячеслав Михайлович, – буркнул товарищ в очках.

Ага, все-таки я прав, узнал. Странно, что будущий наркоминдел не знает метрической системы.

– Очень приятно, – кивнул я как можно любезнее. – Так вот, Вячеслав Михайлович, предлагаю вам потаскать чемоданы на двести с лишним килограммов, стоимостью в миллионы, да без охраны. Меня бы убили где-нибудь на ближайшей станции, да и с таможней были бы проблемы.

– А если брать купюры крупнее? – не унимался Молотов.

– Слышал, что есть купюры по пятьсот долларов, и по тысяче, но сам ни разу не видел, – вздохнул я. – Да и по сто долларов банкноты в европейских банках нечасто встречаются. Самые ходовые – по десять. И не уверен, что в Париже нашлось бы столько стодолларовых купюр. Боюсь, пришлось бы брать деньги по двадцать и по пятьдесят долларов. Представляете, сколько это весит? Сомневаюсь, что Франция разрешила бы вывезти столько наличности. А если и разрешила, то провезти все легально в Советскую Россию я бы не смог.

Молотов призадумался. Крякнув, виновато сказал:

– Извини, – начал он, потом поправился, – извините, Владимир Иванович, не подумал, глупость сморозил. Я же не разу американских денег не видел. Думал, они как у нас – по пятьсот рублей ходят.

Если я поначалу и разозлился на Молотова, то отошел. Все-таки, когда человек признает свою ошибку, это уже неплохо. И переводить пуды в килограммы и тонны товарищ научится, ничего страшного.

– Владымер Ивановыч, а развэ обязателно было делиться денгами с французскими банкирами? – спросил вдруг Сталин.

Ну, Иосиф Виссарионович, от вас я такого вопроса не ожидал. А еще друг. С другой стороны – объяснять все равно придется.

– Мне пришлось пожертвовать малым, чтобы получить основной капитал, – пояснил я. – Если бы я не отдал часть денег банку, то мне вообще не удалось бы совершить вывод средств в Швейцарию. Банк сумел бы найти повод, чтобы оставить деньги у себя.

– Спасыбо Владымир Ивановив, ви меня убэдили, – кивнул Сталин. – Думаю, что и осталных таварыщей тоже.

Я обвел взглядом присутствующих. Кажется, Политбюро согласно с товарищем Сталиным. Ан, нет.

– А я не считаю ответ торгпреда убедительным. Мне кажется, что товарищ Аксенов совершил предательство. В сущности, он изменил делу революции. Отказ правительства революционной России от уплаты царских долгов был необходимым условием для успешного совершения нашей революции. Революция…

С этими словами Лев Революции встал, поправил пенсне, и принялся вещать:

– Революция – это условие выживания человеческого общества, его непрерывное обновление и развитие, а отказ от революции означает деградацию общества. Общество должно обновляться посредством резкого изменения его основ, и его структуры. Декрет, принятый нами, аннулирование долгов не может рассматриваться с точки зрения естественного – то есть, буржуазного права. И то, что сделал Аксенов, по сути своей, предательство интересов революции. Товарищ Аксенов, заплатив долги, совершил непростительную ошибку. Он создал прецедент, из-за которого правительство Франции, и остальные страны Антанты, потребуют уплатить и все остальные долги.

Ну ничего себе. Лев Давидович шьет мне измену революции и обвиняет в предательстве. Откровенно говоря, мне стало не по себе.

– Товарыш Троцкый, нэ говорите ерунды, – усмехнулся Сталин. – Товарыш Аксенов кавалэр двух ордэнов Краснаго знамэни. У нэго ран на тэле болше, чем у нэкоторых атвэтственных таварыщей естэственных отвэрстий. Это ва-первых. Ва-вторых, у нэго не было другого выхода. Еслы Владымер Ивановыч уплатил часть далгов, он знал, что он дэлает, и зачэм он это дэлает.

После слов Сталина на душе стало легче, но Зиновьев, слушавший Троцкого в оба уха, подскочилс места:

– Да какой тут может идти разговор? О чем разговаривать? Неважно, что торгпред получил деньги, если он преступил закон революции. Я предлагаю от имени Политбюро приказать Дзержинскому, чтобы тот сегодня же снял Аксенова с ответственного поста в ВЧК. А дальше следует отдать товарища Аксенова, а впрочем, какой он товарищ?под суд, за утрату революционного чутья. И нужно сделать это немедленно.

Хм, все страньшее и страньшее, чудесатее и чудесатее. Троцкий, допустим, на меня зуб имеет за Тухачевского, но тебе-то Григорий Евсеевич, когда я на хвост наступил? Какие-то ваши Коминтерновские заморочки? Вроде, Бухарина нет, а тебе-то что надо? Или, Николай Иванович свою нелюбовь ко мне сумел по наследству передать? И как Наташка работает в таком гадюшнике?

В разговор вмешался товарищ Каменев, председатель Моссовета.

– Григорий, – сказал Леонид Борисович, обращаясь к коллеге по имени. – Если мы отдадим Аксенова под суд, то кто деньги из банков вызволять станет? Ты, что ли? У Аксенова и ключи, и шифры, и хорошие отношения с Игнатьевым.

Я решил, что терять мне уже нечего, и решил пошутить. Надеясь, что голос не дрожит, сказал:

– Вывод напрашивается сам собой – как только я выведу деньги из французских банков, отдам их в распоряжении Совета народных комиссаров, то по возвращению домой меня тут же арестуют и отдадут под трибунал. К тому же, если я вас правильно понял, – посмотрел я на Троцкого, – Geld wächst nicht auf Kirschbäumen. – Обращаясь к присутствующим, уточнил. – Это я старую немецкую поговорку вспомнил, что деньги не растут на вишневых деревьях.

Члены Политбюро только запожимали плечами. Никто, даже Владимир Ильич, считавшийся германофилом, не мог сказать – есть ли у немцев подобная поговорка, или нет? А вот товарищ Троцкий все понял правильно.

Смущенно закашлявшись, Лев Давидович сказал:

– Владимир Иванович, товарищ Зиновьев несколько перегнул палку. Никто не собирается вас арестовывать, и уж тем более отдавать под трибунал. Все, что сказано, это всего лишь образ.

– Подождите-ка, Лев Давидович, – возмутился Зиновьев. – А кто только что говорил, что Аксенов изменник делу революции? Если он изменник и предатель, Аксенова следует отдать под ревтрибунал.

Неожиданно, Владимир Ильич сделал то, чего присутствующие меньше всего от него ожидали. Председатель Совнаркома стукнул по столу кулаком и рявкнул:

– Товаг’ищи, вы сейчас занимаетесь глупостями, обвиняя Аксенова в том, чего он не делал. Или вы плохо слушали, или не пожелали понять? Товаг’ищ Аксенов был вынужден пожертвовать малым, чтобы получить большее. Кстати, мы и сами иногда так поступали.

Оказывается, товарищ Ленин может быть и разгневанным? А в фильмах это не показывали. Или показывали, но не в тех, что мне довелось посмотреть.

От гневного голоса Председателя Совнаркома все члены Политбюро враз притихли. И, только Молотов, словно школьник вдруг поднял руку.

– Владимир Ильич, а можно задать вопрос товарищу Аксенову? – Дождавшись кивка Вождя, Вячеслав Михайлович спросил: – Владимир Иванович, как я понял, первоначально деньги числились за графом Игнатьевым, и он выводил их на ваши счета?

– Так точно, – согласился я.

– Тогда получается, что долги французскому банку отдавал Игнатьев, а не вы? Стало быть, товарищи Троцкий и Зиновьев ошибаются, обвиняя вас в измене революции?

Хм, а ведь Молотов-то, на самом деле, человек очень даже неглупый, если он оказался единственным человеком, понявшим самое очевидное.

– Да, долги банку отдавал Игнатьев, но коль скоро его здесь нет, то вся ответственность возлагается на меня. Тем более, что я даже не уверен, является ли генерал гражданином Советской России?

Действительно, является ли бывший генерал и бывший граф гражданином РСФСР, я не знал. Есть ли какие-то законодательные акты, устанавливающие связь государства и человека, ранее являющегося подданным Российской империи, но уже много лет пребывающего на чужой территории?

– Я считаю, что таварыщи Троцкий с Зиновьевым далжны извиниться перед таварищем Аксеновым, – жестко сказал Сталин. Переведя взгляд на меня, Иосиф Виссарионович сказал: – Владымир Иванович, я прошу меня извынить, если мой вопрос показался вам неуместным или обидным.

– Иосиф Виссарионович, ваш вопрос был по существу, никакой обиды здесь быть не может, – старательно помотал я головой.

– Владимир Иванович, если я вас обидел, прошу прощения, – нехотя сказал Троцкий, отводя глаза.

Я кивнул, давая понять, что извинение принято и инцидент исчерпан.

– А я не считаю нужным приносить извинения Аксенову, – усмехнулся Зиновьев. – В конце-концов, он сам виноват. Нужно было сразу сказать, что долги отдавал не он, а бывший царский генерал.

Не хочешь извиняться, так и хрен-то с тобой. Переживу. Улыбнувшись в ответ, я сказал:

– А я бы не и принял вашего извинения гражданин Зиновьев.

Не знаю, чем бы закончилась наша перепалка с Зиновьевым, но вмешался Владимир Ильич.

– Владимир Иванович, как пг’едседательствующий на Политбюро, я пг’иношу вам извинения от имени товарища Зиновьева.

После слов Ленина мне стало стыдно.

– Владимир Ильич, я тоже приношу вам свои извинения за то, что вел себя как капризный мальчишка.

Извинившись перед Лениным, я еще разок посмотрел на Зиновьева и вспомнил, что всесильного властителя Петрограда, «Григория Третьего», по вздорности и злопамятности считают даже покруче, нежели вместе взятых Троцкого и Каменева. Стало быть, я себе приобрел еще одного врага.

– Владимир Иванович, а вы подняли нужный и важный вопг’ос, – хмыкнул вдруг Ленин. – Насколько помню, в наг’комате юстиции готовится декг’ет о гражданстве. Нужно обдумать и внести в него положение о лицах, пг’ебывающих за границей.

– Владимир Иванович, уж коль скоро мы с вами простили друг друга, может быть, вам будет интересно одно выгодное дело? – заявил Троцкий, сделав самый невинный вид. – Мне привезли парочку американских газет. В одной из них размещено любопытное объявление о подписке на покупку очень выгодных акций Акционерного общества «Main road», в отделениях Нью-Йорка и Парижа. Вот я и подумал, что если у вас имеются свободные средства в парижском банке, то их можно очень выгодно вложить. Обещают, что через месяц стоимость акций вырастет чуть ли не в десять раз.

Main road… Где-то я уже слышал это название. Как там? Главная дорога?

Троцкий же, приняв мою задумчивость за интерес, продолжил:

– Есть англо-американское акционерное общество «Main road» с уставным капиталом в сто миллионов долларов, они собираются прокопать тоннель под Ла-Маншем. Дело действительно выгодное, об этом тоннеле уже лет сто талдычат.

Семенов, опять ты?! Ты же хотел по-тихому свалить? И когда же успел?

Глава третья. Французские духи

Я вышел из зала заседания, и на плохо гнувшихся ногах дошел до стула и плюхнулся. Глянув на недовольную физиономию товарища в очках, вспомнил, что до сих пор сжимаю в руке карандаш, который зачем-то взял с собой. Выложил карандаш на столешницу, кивнул парню – мол, забери, но тот отчего-то настороженно замер. Видимо, морда у меня была в тот момент не самая подходящая для дискуссий.

Фух, можно перевести дух. Думаете, если я рассказываю о заседании так легко и свободно, то и сам чувствовал себя также? Ага, как же. Пару раз чувствовал, как по спине течет струйка холодного пота. Надеюсь, моя французская сорочка, с накрахмаленным воротничком, не пострадала? Где я себе в Москве такую найду? И хорошо, что предложение Троцкого сошло за шутку, а иначе, пришлось бы покрутиться.

Слава богу (м-да, даже коммунисты вспоминают о Всевышнем в таких ситуациях) меня не арестовали, не расстреляли, и даже работу миссии признали удовлетворительной, поручив объявить всем сотрудникам благодарность. Что ж, объявлю. И даже премию выпишу, франков по сто. Нет, по сто жирно, и по пятьдесят хватит.

Дух уже перевел, пот благополучно высох, можно подождать товарища Ленина. Интересно, как долго придется ждать?

Словно отвечая на мой мысленный вопрос, дверь отворилась и в предбаннике появилась товарищ Фотиева.

– Владимир Иванович, – сообщила секретарь, поджимая губы. – Владимир Ильич просил передать, что заседание продлиться еще часа два и вы пока можете сходить погулять, а потом он приглашает вас на обед.

Кажется, Лидия Александровна была недовольна, что Ленин приглашает на обед какого-то Аксенова, но вида не показала. И где Председатель СНК отыскивает секретарей, у которых на физиономиях написано страдание от запора?

Я невольно перевел взгляд на огромные настенные часы, показывавшие шесть часов. Через два часа уже не обедать, а ужинать пора, но как знать, не придерживается ли товарищ Ленин английской системы, когда обедают поздно?

Уже собираясь выйти, вспомнил, что свое пальто и кепку оставил в квартире Ленина. Выходить в зимнюю Москву в одном костюме показалось неправильным, а сидеть в этом предбаннике еще два часа нет ни желания, ни сил.

– Мне бы пальтишко забрать, – робко попросил я, а Фотиева, смерив меня еще более недовольным взглядом, ужала губы в тонкую щель и, не говоря ни слова, пошла по направлению к лифту, постепенно ускоряя шаги.

Время не засекал, но как показалось, что секретарь вернулась почти мгновенно. Передавая мне верхнюю одежду, Лидия Александровна соизволила сказать:

– Модное у вас пальто. Заметно, что за границей покупали.

– Увы, мадемуазель, что имеем, то и носим, – вздохнул я.

От такого обращения, товарищ Фотиева обмерла. Вон, даже рот слегка приоткрыла. Вот, незадача. Опять вылезли замашки из будущего, в котором всех женщин от пятнадцати и до шестидесяти пяти называют девушками. Зато Лидия Александровна заговорила вполне человеческим голосом:

– Нет, Владимир Иванович, в Москве нужно что-то потеплее носить. Для Франции ваше пальто сойдет, а для нашей погоды оно неподходящее, да и кепочку лучше шапкой заменить.

Не буду же я говорить, что кроме шинели у меня ничего нет, да еще вспомнить бы, где я ее оставил? Ни в своем кабинете, ни в комнатушке в Доме Советов я ее не нашел. А это пальто мне покупала Наталья, взамен того, в котором я явился в Париж. Дочери графа Комаровского, видите ли, не понравился цвет и фасон верхней одежды своего жениха. Дескать – в таких еще до Первой русской революции ходили. Пальто, кстати, я получал в распределителе на Лубянке, перед своей первой поездкой во Францию в составе делегации НКИД, а выбирать его помогала Лидочка – супруга Артузова. А, вспомнил, куда девал шинель! Мы же тогда отправились на квартиру Артура, я там переоделся, а шинель и оставил, с намерением забрать ее в самое ближайшее время, но стало не до того.

Шаркнув ножкой перед секретарем Ленина, я отправился гулять. Вышел из Кремля через Спасские ворота, прошелся по Красной площади, и понял, что гулять мне расхотелось. Уж слишком холодно в столице моей родины, а пальтишко и кепка и на самом-то деле не спасают ни от мороза, ни от ветра. Пойду-ка я на свое рабочее место, в кабинет на Лубянке. Авось, встречу кого-нибудь из знакомых, да и товарищу Ленину надо бы подарок. Я второй день обитал в Москве, но в комнатке в Доме Советов было только самое необходимое, вроде смены белья и зубной щетки, а чемоданы с подарками оставил в рабочем кабинете. Все-таки, на коллег из ВЧК надежды больше, нежели на неизвестных соседей, пусть они и крупные партчиновники, а открыть замок на дверях моей комнатушки – раз плюнуть.

Эх, нехороший я человек. Почему это не верю в честность и добропорядочность советских людей? Видимо, сказывается буржуазное окружение, в котором я пребываю последние месяцы. В мире капитализма, как-никак, плавают либо акулы, либо рыба помельче, но тоже хищная. И как, скажите на милость, сохранять доверие?

Ежели, понесусь мелкой рысью, вроде той, с которой передвигается товарищ Фотиева, замерзнуть не успею. Но тут, совершенно кстати, со стороны храма Василия Блаженного донесся звонок трамвая.

В вагоне почти также холодно, как и на улице, зато ветром не дуло, а до Большой Лубянки всего одна остановка. Зато была тетенька-кондуктор, в валенках с калошами, потрепанном меховом жилете, наброшенном на телогрейке, зато с новой кожаной сумкой, к которой прикреплены четыре катушки билетов. Услышав, что мне нужно до Большой Лубянки – всего-то одна остановка, кондукторша изумленно вскинула брови и содрала с меня проезд аж десять тысяч рублей. Теперь понятно, почему трамвай едет полупустым. А совсем недавно ездил бесплатно. Стало быть, военный коммунизм на транспорте отменили. Правильно, разумеется, но цены убойные. Инфляция растет, но десять тысяч, как знаю, это стоимость обеда. Билетик сожрал всю имевшуюся в карманах российскую наличность Ладно, все равно надо либо валюту менять на рубли, либо жалованье получать. Любопытно, сколько мне нынче причитается? Нет уж, когда окончательно вернусь в Москву, выбью себе служебную машину. Начальнику ИНО ВЧК положен личный транспорт, а иначе на общественном разорюсь.

В здании Лубянки дежурный, помнивший меня еще со времен учебы на курсах, сообщил:

– Товарищ Аксенов, вас Артур Христианович спрашивал. Велел передать, что очень хочет вас видеть. Мол, чтобы вы к нему зашли, как приедете.

Прежде чем пройти в кабинет Артузова, располагавшегося этажом выше, я заскочил к себе, чтобы захватить подарки, а заодно придумать, что подарить товарищу Ленину? Хотя, для Владимира Ильича есть одна вещь, что может понравиться вождю. Сунув подарки в бумажный пакет, пошел к Артуру.

В отличие от моего кабинета, выходившего прямо в коридор, у начальника ОСО имелась небольшая приемная, где сидела унылая девушка, стучавшая по клавишам «Ундервуда». Чувствовалось, что пишбарышня устала, и ей хотелось домой, но вот работе конца-края не видно.

– Начальник у себя? – поинтересовался я, на что девица только кивнула, не спрашивая, кто таков, и по какому вопросу, хотя секретарям и положено ограждать начальство от лишних, или ненужных посетителей.

Артузов тоже был занят – что-то рисовал. Услышав шум открываемой двери, сделал попытку повернуть бумагу рисунком вниз, но узнав старого друга, расслабился. После рукопожатий Артур кивнул на рисунок и смущенно пояснил:

– У нас большие реформы грядут. Гражданская война заканчивается, нас перестраивать станут. Скоро фронты начнут в военные округа перестраивать, как при царском режиме. Мне послезавтра на коллегии выступать о планах работы Особого отдела, потому решил, по твоему примеру сделать наглядное пособие. Глянь, как тебе? Новая структура ОСО.

Я глянул. М-да. Схема выглядит очень красиво, и рисует Артузов отлично, и почерк, в отличие от моего прекрасный, но…

– Переделай, – предложил я.

– А что не нравится? – удивился Артур.

– Артур, я-то ладно, переживу, но ты должен оценить будущую реакцию Феликса Эдмундовича, да и не только его. Не помнишь, отчего сняли с должности товарища Кедрова? Кстати, моего наставника, да и твоего тоже? Он же сделал из ОСО собственную структуру. А ты что творишь? – ткнул я пальцем в схему. – У тебя отделы контрразведки будут существовать параллельно с территориальными отделами чека. Ну, пусть называть нас станут не Чрезвычайной комиссией, не суть важно. Найдут старшие товарищи название, прикрепят. Вон, у тебя задуманы уездные бюро контрразведки, на кой они нужны? Это и лишние деньги, и штаты.

– Два или три человека на уезд, это разве много?

– Два-три человека, нет смысла и пачкаться. Они ни дежурство организовать не смогут, ни оборону. Уж пусть лучше губчека с уездными отделами милиции сотрудничают. А по России это сколько будет? Сколько у нас губерний? Не помню точно, но что-то около шестидесяти. Опять-таки, за достоверность цифр не ручаюсь, но пусть будет шестьсот уездов. Получается, более тысячи единиц личного состава. На уровне уезда очень мало, а на уровне государства – очень много. А теперь скажи – что будет делать бюро контрразведки в каком-нибудь Мухосранске, где все население тысяч десять, а то и меньше? Они там сопьются за две недели. Не зря же уездные чрезвычайки еще в девятнадцатом году отменили.

– А как нам подозрительные элементы выявлять и на контроле держать? – огрызнулся Артузов. – В каждом уездном городе есть бывшие офицеры, даже белогвардейские, бывшие полицейские, жандармы, да и прочие, типа махновцев. Уездные бюро и будут этим заниматься.

– А зачем? – пожал я плечами. – Пусть в низовым военных комиссариатах – в волостных, уездных составляет общие списки, выделяют подозрительных персонажей, а губернский военкомат направит их в губчека. Губвоенком все равно отчет делает – сколько зарегистрировано бывших офицеров, и бывших белогвардейцев. А губернские чекисты пусть лучше с агентурой работают. Если бывшие по домам сидят, так и хрен с ним, а если трудятся, так не сложно к ним людей подвести, пусть присматривают. Опять-таки, особые отделы в губерниях и губчека станут постоянно натыкаться друг на друга, мешать работать. Может такое быть, чтобы разработку одного объекта вели сразу два подразделения? И на хрена это нужно? Народ же постреляет друг друга к чертям собачьим. А кому особые отделы губерний подчиняться станут? Армейские контрразведчики ладно, напрямую тебе, а как в губерниях? Сам же сказал, что фронты скоро начнут в военные округа переформатировать, куда ты фронтовые отделы контрразведки денешь? Если дивизия в каком-то городе размещена, то все равно без связи с местным чека ничего не выйдет. Пусть особые отделы местным губчека подчиняются, тебе же проще будет. Так что, сделай такую схемку.

Быстро, хотя и коряво, я набросал схему будущей структуры ОСО ВЧК (или уже ГПУ?). Головной отдел, этакий паучок, от которого шли паутинки к военным округам, и к дивизионным отделениям контрразведки.

– Вот так вот, – с удовлетворением констатировал я. Бросив взгляд на часы, спохватился. До встречи с Лениным остался час. Успеваю, разумеется, здесь и идти-то всего ничего, но лучше бы выйти заранее, с запасом, чтобы уж точно успеть. И еще подарки надо отдать.

Артузов тоже спохватился:

– Володя, чай будешь пить? Или, подожди с полчасика, пойдем ко мне в гости, поужинаем вместе?

– Увы, но сегодня я уже приглашен, – вздохнул я. Не стал хвастать, к кому именно приглашен, а только сказал: – Я же сегодня в Кремле был, с отчетом, так меня один товарищ пригласил, а я уже согласился. Знал бы, что тебя встречу, отказался бы, а теперь уже поздно, пообещал.

Вот тут я малость соврал, от приглашений к руководителям государства не отказываются, но эта ложь не такая и страшная. Скажем так, непринципиальная.

– Жаль, но если пообещал, надо идти, – кивнул Артур. – Лидочка на днях о тебе спрашивала – мол, как там Владимир, женился ли на Наталье Андреевне?

– Официально еще не поженились, но мы в процессе, – доложил я, вытаскивая из пакета еще один пакет, поменьше, зато заполненный кофейными зернами, потом еще свертки и сверточки. Почувствовав себя Дедом Морозом, сказал. – Вот, настоящий кофе, из Бразилии. Духи, это для супруги, и чулки для нее же. А вот шоколад.

– Ну, ты даешь! – обрадовался Артузов подаркам, особенно кофе. Взяв коробку с духами, открыл ее, понюхал флакон. – Представь, супруга недавно мечтала – где бы ей хорошие духи купить? В Москву все больше польскую контрабанду привозят, а мне, вроде, неловко такую покупать. Можно, конечно, товарищам французские духи заказать, но сам понимаешь…

Еще бы я не понимал. Начальнику контрразведки республики только свистнуть – ему не то, что флакон, цистерну духов подгонят. Хоть ту же Шанель, хоть Кристиан Диор. Впрочем, я про такие духи здесь еще не слышал[1]. Но французские духи не сегодня придумали, и не вчера. Вообще, Франция и духи – это близнецы-братья. Перефразируя классика «Мы говорим Франция, подразумеваем – духи, мы говорим духи, подразумеваем – Франция». И привезут даже не вражеские шпионы, а «честные контрабандисты», с которыми мы не устаем бороться и в этой, и в той истории. Но Артузов слишком принципиальный человек, чтобы пользоваться служебным положением. Даже я, заработавший репутацию честного человека, по сравнению с Артуром, жулик и двурушник.

– Вот видишь, какой я догадливый, – хохотнул я, прикидывая – не оставить ли Артузову красивый бумажный пакет, с картинкой, изображавшей Эйфелеву башню, или зажать? Решив, что себе я еще найду, великодушно решил оставить.

– Только скажи-ка честно – сам догадался, или Наталья Андреевна посоветовала? – поинтересовался Артур, хитренько посмотрев на меня.

– А вот своих товарищей и даже друзей, допрашивать неприлично, – решил я уйти от ответа. – А будешь много болтать – будешь мало кушать!

– Все ясно, – усмехнулся Артузов. – Очередной «аксенизм».

– Что, очередной? – не понял я.

– «Аксенизм», а еще «аксеновщина», – любезно пояснил Артур Христианович. – Словечко у нас новое появилось. Как услышим – «крышу снесло», «чердак протек», «отморожен, на всю голову» – так сразу и говорим – «аксенизм», мол. А товарищ Дзержинский уже пообещал выговоры объявлять за «аксеновщину». А кому объявлять? Недавно на коллегии разбирали жалобу на товарищей из Самары, что медленно дела рассматривают, так Ксенофонтов заявил: «Ёж, птица гордая. Пока не пнешь, не взлетит!» Представляешь, сколько хохоту было? Да что Ксенофонтов. Недавно сам товарищ Дзержинский сказал – мол, что за хренотень ему на подпись принесли? Володя, ты скажи – откуда у тебя столько странных слов?

Ну и чего тут ответишь? И это не первый человек, кто ловит меня на «странных» словах. Та же Наташка уже не раз спрашивала. Ишь ты, «аксенизмы»… Нет, надо бы как-то себя контролировать, вроде, стараюсь, но значит плохо стараюсь.

Раздумывая, чтобы ответить, поймал себя на том, что рука тянется почесать затылок, а этого в присутствии начальника контрразведки республики делать нельзя. Потому, я только раздумчиво пожал плечами и сказал:

– Артур, я и сам не знаю. Вот, появляются они откуда-то, а откуда и как- убей бог не знаю. Может, оттого что с языками иностранными беда – приходится то английский осваивать, то французский, потому и лезут в речь всякие сорняки.

Не знаю, сумел ли убедить Артузова, нет ли, но ничего более умного в голову не пришло. Но вроде, убедил.

– Володя, – слегка замялся Артур, опять принюхиваясь к склянке. – Ты не обидишься, если я духи пока придержу у себя?

– Конечно нет, – удивился я. – Придерживай, сколько хочешь.

– Видишь ли, у Лидочки день рождения через неделю. Я бы ей тогда и подарил. А ничего, если я скажу, что специально тебя просил, чтобы ты из Франции духи привез?

– Конечно ничего. Наоборот – Лидочке будет вдвойне приятно, что ты заранее позаботился. А чисто формально – ты же мог мне заказать, правильно? А может ты и заказывал, а я забыл.

Я посмотрел на часы – полчаса осталось, надо бежать, а иначе опоздаю.

– У входа дежурная машина, водителю приказано мотор не глушить. За десять минут довезет. Хочешь, отправлю? – предложил Артур и сняв телефонную трубку отдал команду.

Хм, а ведь я и сам мог бы взять дежурную машину. Не подумал. Когда я уже стоял в дверях, Артузов спросил:

– Тебя же Владимир Ильич пригласил, правильно?

– Он самый, – не стал я врать, и ломать голову – как это главный контрразведчик страны «вычислил», кто меня пригласил? Сложного ничего нет. О заседании Политбюро Артузову положено знать, а кто мог бы пригласить меня на ужин? Точно, что не Троцкий и не Каменев. Мог еще Сталин, но этот в Москве наездами, сам питается где попало.

– Володя, ходят слухи, что новым начальником ВЧК можешь стать ты. Советую тебе, как другу – откажись. Не знаю, какую причину для отказа можно придумать, но ты человек умный, придумаешь. Но на молодость и на недостаток опыта лучше не ссылаться, сам понимаешь. Как ты говоришь – не прокатит.

[1] И правильно, что не слышал. Хотя «Шанель № 5» и были изобретены в 1921 году, но в продажу еще не поступили, а Кристиан Диор начнет выпускать парфюм еще позже, в 1942 году.

Глава четвертая. Суп с фрикадельками

Не думаю, что в моей истории я сумел бы доехать от Большой Лубянки до Кремля за десять минут – даже «ведерко» не помогло бы. Да и через Спасские ворота, по направлению к Большому Кремлевскому дворцу, тоже бы сразу не пропустили. А тут, часовой, при виде автомобиля, с узнаваемым номерным знаком ВЧК, отодвинулся в сторону и даже сделал попытку вскинуть ладонь к папахе. Будь я комендантом Кремля, отправил бы его проходить курс молодого бойца. Уже и не помню, в который раз я об этом думал, глядя на часовых сердца Советской России? Гонять их, как Сидоровых козлушек, вбивая основы караульной службы.

За время поездки успел слегка поломать голову – почему Артузов советовал мне отказаться от должности руководителя обновленной ВЧК? Считает, что я не гожусь для роли большого начальника? Так я на него не в обиде, сам знаю, что не гожусь. Пока, по крайней мере. Не мой уровень, не дорос я покамест до него. Справлюсь, разумеется, куда я денусь, но месяца два, если не больше, это будет сплошная череда проб и ошибок. Ни опыта соответствующего, а самое главное – связей. И авторитета, подобного Феликсу Эдмундовичу у меня нет. А мне, желательно бы, обойтись без накладок. В идеале – года два, а лучше три, поработать бы на посту начальника Архчека, потом перейти на службу в Центральный аппарат, на должность заместителя начальника какого-нибудь отдела, потом стать замом Председателя ВЧК. Вот, глядишь, лет через пять, я бы дорос и до должности начальника.

Или Артузов считает, что если я займу эту должность, то меня «сожрут» старшие товарищи и коллеги? Такой вариант тоже не исключен. Сожрут, и не подавятся. Чего бы хорошего, а подковерные интриги существовали всегда, в любой стране, как ты ее не называй – хоть РСФСР, а хоть и просто – РФ. Плавали, знаем. А Артур, один из немногих людей, кому я могу доверять почти целиком. Ключевое – «почти», потому что на сто процентов я не смогу довериться никому, даже Наташке. Представляю, что будет, если начну всерьез объяснять жене, что я «попаданец». Потому, о некоторых вещах лучше помалкивать даже с самыми близкими людьми.

Но вот касательно того, займу ли я должность Председателя ВЧК, могу быть совершенно спокоен – нет, не займу. Во-первых, помню, что товарищ Дзержинский останется на своей должности еще пять с лишним лет. А во-вторых, а это на сегодняшний день самое главное для республики – я являюсь владельцем миллионных счетов в швейцарских банках и без меня Советская Россия их не получит, равно как и оставшихся денег графа Игнатьева.

Сейчас, если здраво подумать, я только числюсь начальником ИНО, а реально выполняю роль резидента в чужой стране. В сущности – уровень майора-подполковника, но уж никак не генерала. Мне бы сидеть в Москве, создавать отдел внешней разведки, подбирать людей, получать указания руководства, а потом определять методы и методику работы, писать инструкции и добывать информацию, необходимую для безопасности государства. Понимаю, что на сегодняшний день, для страны важнее, чтобы я вытаскивал из французских банков миллионы, а не просиживал штаны, но все равно, червячок гложет.

В квартире Владимира Ильича меня встретила прислуга – девушка лет двадцати, в фартуке, и в наколке. Симпатичная, чуть полноватая, с курносым носом. По первому впечатлению – приехала откуда-то из деревни в Москву, и очень удачно устроилась. Взяв у меня пальто и кепку, шепотом сказала:

– Оне вас ждут.

«Оне» – Владимир Ильич, так и оставшийся в костюме и галстуке, и его супруга – Надежда Константиновна, не в привычной по старым фотографиям строгой блузке с белым воротничком, а в домашнем халате цвета усталого верблюда, и в каких-то разношенных кожаных тапочках. Мне показалось, что у супруги Владимира Ильича отекают ноги, отчего ей трудно ходить. Но это могло и показаться, не стану настаивать. Про базедову болезнь, которой, якобы страдала Крупская, помню – вон, глаза она пучит, а про все остальное, извините, не знаю. Не изучал я биографию жены Ленина, а ставить диагнозы не обучен, я не доктор.

– Наденька, это тот самый Владимир Иванович Аксенов, о котором у нас очень много говорят, – представил меня Владимир Ильич.

– Очень приятно, – сказала Надежда Константиновна, протягивая руку и крепко, почти по мужски, стиснула мою ладонь.

– Можно просто Владимир, – улыбнулся я, желая оказать впечатление на жену Ленина.

Вот, получилось в рифму, но приятного впечатления, я похоже, не произвел. Супруга вождя только окинула меня пронзительным и, как мне показалось, презрительным взглядом. Но опять же, повторю, могло просто показаться. И взгляд никакой не презрительный, а просто следствие болезни. Да я где-то и понимаю Надежду Константиновну. Женщина хотела провести время в узком семейном кругу, а тут на ужин вваливается совершенно незнакомый человек, без предупреждения. Мне, например, такое бы не понравилось. Но раз уж я приперся, то обратно-то не уйду. Тем более, кушать хочется.

Мы сели за стол, и та же девушка, принялась накрывать.

Если бы я попал за стол к товарищу Ленину с год, а то и с полгода назад, изумился бы изобилию, но после французской кухни, суп с фрикадельками, молочная рисовая каша, сыр, вареные яйца, сливочное масло и свежевыпеченный хлеб, уложенный в корзинку, уже не казались изысками. Конечно же, простой народ так не ужинал, но я бы не сказал, что Председатель СНК питался слишком роскошно.

Владимир Ильич ел жадно, словно крестьянин, уставший и проголодавшийся за день – вон, даже подставляет под ложку кусочек хлеба, чтобы не закапать скатерть. Надежда Константиновна напротив, работала ложкой как-то равнодушно, словно бы выполняла какую-то функцию, или исполняла некий ритуал. Дескать – ну, надо же иногда и поесть? При этом, Крупская постоянно буравила меня взглядом, переводя взор то на меня, но на мужа.

– Владимир Иванович, не желаете стаканчик вина? – неожиданно спросил Ленин. – Сам-то я не буду, вг’ачи запретили, но вам можно.

Слегка удивившись, я только пожал плечами:

– Владимир Ильич, ради меня не стоит. Равнодушен к спиртному.

– Да, я наслышан, – усмехнулся Ленин, пододвигая к себе тарелку с кашей. Выбрав себе яйцо, Владимир Ильич принялся чистить его, обстукивая скорлупу ложечкой, а затем принялся за кашу, заедая ее яйцом.

– А вот мы, в молодости, могли себе позволить и вина выпить, и пива, – заговорила вдруг Крупская, словно бы укоряя меня.

– Да, Наденька, – просветлел лицом Владимир Ильич. – Помнишь, в Лонжюмо[1], когда мы с тобой гуляли, и покупали у кг’естьян молодое вино и багеты?

– Володя, ты же никогда не любил вино, всегда предпочитал ему пиво, – заулыбалась товарищ Крупская. – Помню, как в Праге вы спорили с Шулятиковым – какое пиво лучше? Он предпочитал немецкое, а ты чешское.

– Да как можно считать немецкое пиво пивом? Хуже него только английский эль.

Ишь, какие подробности из жизни вождей открываются. Владимир Ильич предпочитал вину пиво! А ведь я всю жизнь полагал, что Ильич был трезвенником. Если переживу гражданскую войну, доживу до пенсии, то напишу воспоминания о своих встречах с Лениным. А что такого? Чем я хуже тех курсантов, что вспоминали о том бревне, что они тащили на субботнике вместе с товарищем Лениным? Наверняка никто еще не писал о том, как Владимир Ильич приглашал его на ужин? Помнится, кто-то из соратников повествовал о «ленинском» бутерброде – куске хлеба, намазанному маслом, с вареньем и сыром.

– Наверное, только два человека среди моих знакомых не пьют – это вы, да Феликс Эдмундович, – заметил Ленин. – Ну, товарищ Дзержинский ладно, он у нас аскет, считающий выпивку уделом слабых, ну, а вы-то? Или, вы скажете, что из-за религиозного воспитания?

– Нет, не скажу, – не стал я спорить с вождем. – Мои предки из староверов, но меня самого никто не учил, что пить – это плохо. Мне это не нужно, вот и все.

– Странно. Вы ведь по своему происхождению не из рабочих, а из крестьян.

– А чем крестьяне отличаются от рабочих? – удивился я. – Что те пьют, что эти.

– Владимир Иванович, вы не читали исследования по поводу пьянства в кг’естьянской среде? – поинтересовался Ленин.

Читать-то я читал, только эти исследования проводились гораздо позже нынешней эпохи, и я неопределенно повел плечами.

– Прочтите хотя бы работу Павла Гг’язнова[2]. Любое дело у кг’естьян начинается с пьянки. Да что там – четвег’ть года русский кг’естьянин пг’оводит в праздности и пьянстве. Двенадцать главных церковных праздников, храмовые праздники, да еще разные даты, вг’оде тезоименитстваимпег’атора, не говоря уже о свадьбах, крестинах, и всем таком прочем. А из-за взрослых страдают и дети. Сг’едняя смег’тность детей на тысячу человек в Бг’итанской империи пятьдесят человек, а у нас шестьсот. И это данные на миг’ное время. Боюсь, сейчас статистика гораздо хуже.

– Так ведь Владимир Ильич, – решил я заступиться за свой класс. – Крестьяне пьют не от хорошей жизни, да и развлечений у них не так и много. Кабак для них – и клуб, и библиотека. Да и детская смертность зависит не только от пьянства родителей, но и от уровня развития медицины, от нищеты. А чем лучше рабочие? Разве они меньше пьют?

– Пролетариат – восходящий класс. Он цельный, здоровый. Пролетариат не нуждается в опьянении, которое бы его оглушало, или возбуждало. Ему не требуется ни опьянение половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем. Может быть, кто-то из рабочих, еще не оторвавшийся от крестьянского мира, если и позволит себе выпить, то это ненадолго. Как только вчерашний крестьянин врастет в новую среду, станет истинным пролетарием, как он перестает пить.

Владимир Ильич проговорил это с такой убежденностью, что если бы я в своей жизни не видел этого самого «пролетариата», не вылезающего из рюмочных или, «квасивших» в собственной квартире, или в детской песочнице, поверил бы на слово. А уж теперь, во время гражданской войны, так вообще лучше промолчать. Наверное, и на самом-то деле в Советской России не пьем только мы с товарищем Дзержинским.

– Володя, ты опять идеализируешь пролетариат, – вмешалась Крупская. – Вспомни, как в том же Лонжюмо наши молодые пролетарии – некоторые даже потомственные рабочие, накачивались французским вином, а кое-кого приходилось выручать из полицейских участков за дебоши.

– Накачивались, потому что они были оторваны от своей родины, от работы, и от своего коллектива, – парировал Ленин. – А по возвращению в цеха они сразу же переставали пить. Им это просто не нужно. Вон, как Владимиру Ивановичу. Мы уже разрешили открывать частникам рестораны и пивные, где можно продавать пиво. А товарищи из Политбюро настаивают на свободной продаже водки. Дескать, это принесет в бюджет не менее пяти процентов дохода[3]. Но я категорически против. Пиво, это еще туда-сюда, но водки в стране победившего социализма быть не должно.

Я не стал говорить, что товарищи из Политбюро поскромничали. После отмены «сухого закона» доходная часть государственного бюджета, от продажи водки, составит двенадцать процентов. Другое дело, что потери государства от пьянства были гораздо выше, нежели доходы с продаж.

Вошла горничная, унесла опустевшие тарелки, принесла корзинку с сухариками, варенье, а потом чай в стаканах, без подстаканников. Горячо же…

– Владимир Иванович, а в честь кого вас назвали? – поинтересовалась вдруг Надежда Константиновна, проигнорировав предложение обращаться просто по имени.

– Да кто его знает? – честно ответил я, так как и на самом деле не знал, почему меня так назвали. – Родителей у меня давно нет, их не спросишь. Может, священника нужно спросить, который крестил? Но мне как-то все равно было – как назвали, так и назвали.

– Вы сирота? – спросила Крупская.

Теперь я пожалел, что не расспросил поподробнее тетку о своих родителях. Я ведь даже не знаю, сколько мне лет было, когда они умерли, и обстоятельства смерти. И как я жил, и где жил, тоже не знал. Поначалу не интересовало, а потом стало не до того. Да я же и дома-то почти не жил, а потом тетка меня вообще выгнала. Кстати, до сих пор не выяснил – из-за чего? И тетку Степаниду, к стыду своему, почти не вспоминал. Ну, не успел я проникнуться родственными чувствами к незнакомой женщине, что тут поделать? Вон, даже ни одного письма не написал.

– Меня тетки вырастили, – неохотно признался я. – Одна в деревне, другая в городе. Спасибо им, выучили – и в земской школе, и в учительской семинарии.

– Вы же девяносто восьмого года рождения? – продолжала расспросы Надежда Константиновна. А ее супруг, подперев подбородок рукой, просто сидел и устало ждал.

– Так точно, одна тысяча восемьсот девяносто восьмого.

– А число, если по старому стилю? Месяц?

Вот так да… Расспросы товарища Крупской уже напоминали допрос военнопленного, обязанного четко отвечать – как его имя, должность, номер воинской части, фамилия командира, место дислокации.

– Девятнадцатого августа, если по старому стилю, – ответил я, а потом спохватился – если я определил свой день рождения первым сентября, то по старому стилю это будет восемнадцатого августа, потому что в девятнадцатом веке разница между стилями составляла двенадцать дней, а не тринадцать, как сейчас. Впрочем, для Крупской один день значения не имел.

– Это точно, что в августе? – продолжала допрос Крупская.

Подавив в себе накипающее раздражение, ответил:

– Надежда Константиновна, вы можете запросить Череповецкий губисполком. Пусть вышлют мою метрику, или сделают выписку из метрической книги. Меня крестили в единоверческой церкви села Ильинского, все документы на месте.

Товарищ Крупская, как начальник со стажем, предпочла не заметить нарастающее недовольство, а опять задала вопрос:

– А ваша матушка не могла в девяносто седьмом году работать в Петрограде – ну, тогда еще Петербурге, или в Москве в девяносто седьмом году? В крестьянских семьях принято наниматься в город кухарками, няньками, кем-то еще?

Может, подразнить Надежду Константиновну? Дескать, я в дате своего рождения не уверен, все могло быть, но отчего-то стало обидно за незнакомую женщину, считавшуюся здесь моей матерью. Если бы речь шла о моей настоящей матери, я бы уже поднялся и ушел. А мужчине, за такие вопросы, имеющее двойное толкование, следовало дать в морду. Но о своей «здешней» матери я знал только то, что ее звали Елизаветой Дмитриевной, вот и все. Но, начал догадываться, отчего Крупская задает дурацкие вопросы, мое раздражение рассосалось и стало смешно. Не думал, что сплетня о моем происхождении дойдет до Крупской, и так ее заденет.

– В нашей округе вообще на заработки не ездили. У нас зимой выплавкой железа да кузнечным делом занимались – руда болотная скверная, зато своя, можно гвозди ковать, а потом их лавочникам продавать. А женщинам у нас вообще не полагалось куда-то ездить. Чай, раскольники мы, хотя и в храм единоверческий ходим. Тетка в Череповец переехала, потому что муж свою землю братьям уступил, а сам на завод нанялся, не захотел крестьянствовать.

Кажется, Крупская была удовлетворена моими ответами. Товарища Ленина отправили в ссылку в феврале девяносто седьмого года прошлого века, а я родился в девяносто восьмом. Не совпадает. Владимир Ильич с торжествующим видом поглядывал на супругу – мол, я же тебе говорил, а ты не верила, а она даже изобразила смущение.

Надежда Константиновна, допив свой чай, ушла, и мы с Владимиром Ильичом остались вдвоем. Я решил, что Ленин сейчас пригласит меня в кабинет, чтобы поговорить о чем-то действительно важном – о моем назначение Председателем ВЧК, или как нам реорганизовать Рабкрин. Но Владимир Ильич заговорил о другом.

– Владимир Иванович, вы ведь давно не были в Череповце? – спросил Председатель СНК. – Не хотите туда съездить на недельку?

– Получить метрику?

Товарищ Ленин поморщился, махнул рукой:

– Не обращайте внимания на Наденьку. Как всякая женщина она слишком болезненно относится к слухам, и чересчур доверяет сплетням.

– Эх, хорошо, что супруга Феликса Эдмундовича мне допрос с пристрастием не устраивала, – вздохнул я.

– А что, подозревали, что вы еще и сын Дзержинского? – оживился Ленин.

– Ага, – кивнул я. – Первоначально, когда был в Архангельске, меня считали сыном Дзержинского, а по переезду в Москву услышал, что я сын Ленина. Расту. Странно, что миновал стадию сына Троцкого…

– Да, так себе и представил, что вы, с вашей славянской физиономией, сын Троцкого…

Владимир Ильич засмеялся. Смеялся он хорошо, заразительно. Отсмеявшись и стал серьезным, спросил:

– Вы когда планируете возвращаться в Париж?

– Хотел встретиться с товарищем Дзержинским, решить некоторые вопросы по своей основной должности, а потом обратно. У меня там очень много дел.

– Феликс Эдмундович сейчас занят, в Москву вернется не скоро, не раньше, чем через неделю. Он сейчас во Владимире, решает вопросы обеспечения рабочих жильем. – Увидев мое удивление, Ленин сообщил. – Товарищ Дзержинский назначен Председателем комиссии по улучшению труда и быта рабочих.

– Ясно, – кивнул я, осознавая, что зря жалуюсь на несколько собственных должностей. А каково товарищу Феликсу?

– В общем, поезжайте в Череповец, – заключил Ленин. – В роли, скажем… – призадумался Владимир Ильич, – специального уполномоченного Совнаркома. Я дам приказ, чтобы вам подготовили мандат. Побудьте в Череповце с недельку, проедьтесь по губернии, оцените ситуацию. Как крестьяне относятся к нэпу, каковы его достоинства, недостатки? Что вообще творится в нашей глубинке? Скоро состоится съезд партии, мне важно знать картину на местах. Не лакированную, как мне докладывают, а объективную.

– На стопроцентную объективность я не могу претендовать, – признался я.

– Само собой, – не стал спорить Ленин. – Мне очень нужно, чтобы кто-то, словно со стороны, оценил обстановку. Вы человек честный, тем более, вы несколько месяцев провели во Франции, есть возможность сравнения.

Отказываться от поручения у меня не было оснований. Конечно, волновался – как там Наташа, но там же ее родители, наши товарищи. Ленин сказал – неделя, но реальность, как знаю, всегда иная. Но даже по максимуму – месяц, то ничего фатального с торгпредством не произойдет. Народу велено потихоньку покупать зерно, лекарства, и отправлять их в Россию, а белогвардейцы тоже никуда не денутся.

Уже на выходе из Спасских ворот вспомнил, что подарок для Ильича так и остался лежать в кармане. А ведь я ему приготовил отличную автоматическую ручку, с золотым пером. Ладно, вру, с позолоченным, но она обошлась в двадцать франков, стоимость двух обедов. Будь я французом, удавился бы от жадности.

Еще подумал, что поручение съездить в Череповец Ленин мог бы отдать и в официальной обстановке. Спрашивается, зачем вождь меня приглашал? За суп с фрикадельками и кашу отдельное спасибо, но все равно, непонятно. Неужели, Ленин хотел реабилитировать себя в глазах жены? Странно, вроде бы, для великого человека, обращать внимания на такую мелочь, как сплетня. А Крупская, прожив столько лет с любимым (надеюсь!) человеком, до сих пор не научилась доверять собственному мужу? Хотя, они, хоть и великие, а все-таки люди, а значит, ничто человеческое им не чуждо.

[1] Лонжюмо – предместье Парижа, где в 1911 году была устроена «партийная» школа для русских эмигрантов. В основном, молодых рабочих.

[2] Грязнов П.В. Опыт сравнительного изучения гигиенических условий крестьянского быта и медико-топография Череповецкого уезда. С. Петербург. 1886

[3] Товарищи из Политбюро поскромничали. После отмены «сухого закона» доходная часть государственного бюджета, от продажи водки, составляла 12–15 %.

Глава пятая. В белом венчике из роз…

Не сказать, что я соскучился по «исторической родине» и вполне мог бы обойтись без поездки в Череповец, но приказ руководства следует выполнять. Выспавшись, выпив чаю с баранкой в буфете Дома Советов за пять тысяч (тоже веяние нэпа, раньше не было), отправился в свой кабинет на Лубянке, сел на телефон, благо, он у меня ни с кем не спаренный, кроме нашего коммутатора, и можно говорить вдоволь.

Доложив по инстанциям, что убываю в командировку по приказу товарища Ленина, получил ответное распоряжение (у нас – от Ксенофонтова, в иностранных делах, от секретаря Чичерина) о том, что меня услышали, но по возвращению должен предъявить копии командировочного удостоверения и тут, и там. Дескать, порядок превыше всего. Но опять-таки, коли меня посылает СНК, то командировочные средства (термин «суточные» здесь еще не в ходу) должен платить Совнарком.

Позвонил в канцелярию Совета народных комиссаров, выяснил, что приказ они получили, а мандат изладят часам к двенадцати, не раньше, командировочное удостоверение мне не надо, потому что полномочия указаны в мандате, а командировочные, или хотя бы сухой паек, я должен получать либо в ВЧК, либо в НКИД, по месту основной службы. Мол, коли вы, товарищ Аксенов, не числитесь в штате СНК, то отчитаться за траты на вас они не смогут.

Нет, деньги-то у меня есть – валюту обменяю, и все дела, но все-таки, это называется свинством. По мне – коли учреждение отправляет человека в командировку, так оно и расходы должно нести на его содержание. А ведь формально, все кругом правы! Бюрократия, в корягу ее и об пень, посильнее страха перед Чрезвычайно Комиссией. Матернувшись, позвонил напрямую в приемную Владимира Ильича и высказал Фотиевой все, что я думаю о канцелярии Совета народных комиссаров, и об их закидонах. Лидия Александровна только хмыкнула, попросила не беспокоиться и положила трубку.

То, что личный секретарь Ленина, для некоторых структур, значит больше, нежели начальник отдела ВЧК, убедился довольно скоро. Через две минуты, не больше, мне позвонили из канцелярии СНК, и сообщили, что я их неправильно понял, и что я им не так сказал, а они здесь совсем не при чем и почему я сразу же стал звонить и жаловаться, хотя можно было решить все вопросы без Фотиевой? Они прекрасно могут войти в положение, и все понимают. А командировочные средства мне непременно выделят и, даже не в том объеме, который дают начальнику отдела в аппарате СНК, а в размере, положенному заместителю наркома, но не более ста тысяч на день. Но получить их можно будет через неделю, не раньше. А еще лучше, если я вначале съезжу в командировку за свой счет, а они потом все оплатят. Мол – на этот месяц командировочный лимит все равно исчерпан, денег взять негде, зато в следующем месяце, они обязательно все сделают. И вообще, поездки ответственных работников планируются загодя, и бухгалтерия закладывает на расходы строго определенную сумму. Вот, они и мою командировку проведут соответствующим приказом по учреждению, чтобы в случае ревизии никто не подкопался, а иначе получится нецелевое расходование средств. Мол, у них все строго, и ревизии проходят, да и Рабкрин свирепствует. Так что, с коммунистическим приветом.

Плюнув, и матернувшись, вздохнул. Новая экономическая политика длится второй месяц, а бюрократия уже показала свое мурло. Опять-таки, чисто формально, канцелярия и бухгалтерия правы, нет у них лишних денег, а мне-то как быть? Хрен с ним, поменяю бумажку в десять американских рублей на миллион, авось хватит. Не хватит, буду думать. Но все-таки, чтобы стал делать человек, оказавшийся на моем месте, но без гроша в кармане? Пошел занимать? Так у кого сейчас займешь? Разве что, у Артузова, слегка отщипнуть от средства, выделяемых на оперативные расходы. Но это тоже неправильно. Ладно, в прошлый раз я «подоил» друга, но тогда из-за служебных надобностей, все оправдано, а сейчас?

Сто тысяч «суточных» – это много или мало? В тутошних, ежедневно растущих ценах, я пока ориентируюсь плохо, но коли трамвайный билет за одну остановку (по- нынешнему – за одну станцию), обошелся мне в десять тысяч и в московских столовых, средняя цена на обед, тоже десять, но вполне себе ничего. В провинции цены вряд ли выше, хватит и на завтрак и на ужин, да еще и на гостиницу, если они в Череповце существуют. Ничего, предварительно позвоню в губисполком, выясню, или поручу кому-нибудь из подчиненных. Я не ревизор, чтобы нагрянуть без предупреждения, а просто представитель. Получается, не так и плохо замнаркомам ездить в командировки? Да, а сколько получает в командировке целый нарком? А сколько «суточные» у простого совслужащего? Вероятно, нарком обязан кушать больше, нежели его зам, а зам, соответственно, больше, нежели начальник отдела, и так все ниже, и ниже. Ну, ничего я не понимаю в таких расчетах. Да, и вот еще что – предположим, я истрачу за неделю семьсот тысяч, но инфляция-то растет, а компенсируют мне все те же семьсот. М-да, беда.

Созвонился с Ярославским вокзалом, выяснил, что поезда до Вологды ходят два раза в неделю, и следующий отправляется завтра. Бронь для ответственных работников в классных вагонах есть всегда, поэтому решил воспользоваться служебным положением и заказал купе. Ну, не в плацкарте же ехать? Простите, положение уже не то, чтобы в общих вагонах раскатывать. Хватит, наездился.

Странно, но в Москве, да и в Париже, я не особо задумывался, как одеваться. Штаны есть, рубашка тоже, вот и славно. А вот в какой-то зачуханный Череповец, провинциальный городишко, пусть и губернский центр, хотелось отправиться при полном параде. Чтобы, так сказать, въехать в родной город на белой лошади.

Все-таки, есть приятная сторона в том, чтобы быть начальником. Не обязательно караулить начальника интендантской службы, ходить за ним, и выпрашивать, а можно только снять телефонную трубку, представиться, сообщить свою должность, обозначить примерные параметры и размеры, а потом отправляться в подвал, где имеется специальный закуток для большого начальства. Там меня осмотрели, обмерили, и пообещали, что через два часа все подберут в лучшем виде. Стало быть, можно отправляться в Кремль, за документами.

В канцелярии Совнаркома мне выдали мандат, свидетельствующий, что предъявитель сего является специальным уполномоченным Совета народных комиссаров. Две подписи – самого товарища Ульянова (Ленина) и управляющего делами товарища Бонч-Бруевича. Порадовали, что уже созвонились с Череповцом, сообщили, а там встретят, и все прочее.

– Владимир Ильич попросил, чтобы вы посмотрели, – сказала молоденькая девушка-секретарь, протягивая несколько листов бумаги. – Только смотреть нужно прямо здесь, не выносить, а потом написать свое мнение. Сегодня вечером заседание Политбюро.

Вон оно как. Вчера все вопросы обсудить не успели, перенесли на сегодня. Ну, а я здесь причем?

Усевшись в уголке, принялся перебирать странички. Итак, что мы имеем? Во-первых, мы имеем рукописное заявление товарища Блока, написанное на имя наркома просвещения Луначарского, в котором поэт просит отпустить его на два месяца за границу, для излечения. Дескать – у него цинга и астма, появившиеся вследствие недостатка пищи, и высокой занятости. Цинга и астма? Цинга, появившаяся в результате недоедания, недостатка витаминов, вполне могла быть, а вот про астму я что-то не помню. Как-то смотрел передачу, где заочный консилиум врачей пришел к выводу, что у Блока было какое-то сердечное заболевание, а чтобы вылечить, требовались антибиотики, которых, в двадцатые годы двадцатого столетия еще не было.

При мысли об антибиотиках вспомнилось вдруг, что я собирался заняться проблемами пенициллина. Надо бы выяснит, кто этим сейчас занимается. Вернусь в Париж, озадачу Книгочеева. Пусть он параллельно с изысканиями по радиоактивности займется плесенью. Смешно, конечно, сидя в Париже, озадачиться лекарствами, изобретаемыми в своей стране.

Стоп. Отвлекся. Вернемся-ка к заявлению. Заявление адресовано Луначарскому, но почему-то его рассматривали другие люди. Во-первых, председатель Петроградского губчека товарищ Семенов, наложивший собственную резолюцию: «ВЧК в настоящий момент имеются заявления ряда литераторов, в частности Венгеровой, Блока, Сологуба – о выезде за границу. Принимая во внимание, что уехавшие за границу литераторы ведут самую активную кампанию против Советской России и что некоторые из них, как Бальмонт, Куприн, Бунин, не останавливаются перед самыми гнусными измышлениями – ВЧК не считает возможным удовлетворять подобные ходатайства».

И что тут скажешь? Выберется Блок за границу, точно, стихи напишет, что-нибудь антисоветское. Поэты, они такие. У них голова устроена по-другому, их не поймешь.

Вторая резолюция принадлежала моему недоброжелателю – председателю Петросовета и руководителю Коминтерна товарищу Зиновьеву. Григорий Евсеевич предлагал рассмотреть вопрос о выезде Блока за границу на заседании Политбюро. Вот так вот, именно на Политбюро. А потом жалуемся, что заседания проходят допоздна, и ничего не успеваем делать.

Так, что там еще? Справка, составленная Петрочека: «Александр Александрович Блок, сорока лет, дворянского происхождения, сын профессора Варшавского университета. Закончил историко-филологический фак-т императорского университета. Жена – Любовь Дмитриевна, дочь известного ученого-химика Дм. Менделеева, артистка театров. По свидетельству театралов, артистка неважная, и маловостребованная.

Общественно-полезным трудом Ал. Блок не занимался, но и в качестве эксплуататора замечен не был. Как установлено – средства к существованию добывал либо литературной деятельностью, либо за счет помощи родителей. Имел прислугу, но как установлено, ее содержали за счет супруги. После смерти отца получил значительное наследство.

Не годен к строевой службе, но участвовал в империалистической войне в качестве нормировщика инженерной части Земсоюза. При Временном правительстве являлся редактором стенографических отчетов „Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств“.

Ал. Блок поэт-декадент. Начинал как автор множества стихов, посвященных гипотетической Прекрасной даме. Но впоследствии перешел на упаднические стихи. Самое известное произведение – поэма „Двенадцать“, опубликованная в газете социал-революционеров „Знамя труда“, но сам Блок ни к каким партиям не примыкал.

Суть поэмы: В Петрограде идет патруль красногвардейцев из двенадцати человек. Они встречают на своем пути купчиху, буржуя, жандарма и попа. Это эксплуататоры, которые раньше помыкали ими, а теперь пришло время расправиться со старым миром. Старый мир также сравнивается с шелудивым псом, отброшенному на обочину современности. В завершение отряд встречает своего бывшего товарища, изменившему делу революции и казнят его вместе с любовницей. Один из красногвардейцев переживает о смерти, но товарищи его не поддерживают.

Поэма считается революционной, однако, по мнению одного из литературоведов, ее героями является отребье, которое должно превратиться в апостолов нового времени. Сам поэт, неоднократно отрицательно высказывавшийся о „поповщине“, считает, что во время революции произошел перелом, подобный переходу от язычества к христианству. Не случайно, что количество красногвардейцев равно числу апостолов, а тринадцатый апостол – Ванька (Иуда). Петруха (ап. Петр) убивает Катьку (Екатерина – „чистая“) принося, таким образом, очистительную жертву. Христос (партия большевиков) шагает впереди отряда с кровавым знаменем.

Таким образом, Блок, в завуалированной форме насмехается над революцией, и над теми, кто ее совершил, переводя все в религиозную плоскость и отрицая революционный порыв масс.

По личному приказу тов. Каменева Блоку, как выдающемуся деятелю литературы, назначен академический паек. Он также имеет охранную грамоту от Петросовета, ограждающую его квартиру от подселения и уплотнения, так как имеет ценную библиотеку.

Ал. Ал. Блок лоялен к Сов. власти. В настоящее время активно участвует в общественно-политической жизни как Петрограда, так и Р.С.Ф.С.Р. в целом, занимая следующие должности: член Гос. комиссии по изданию классической лит-ры; член репертуарной секции театрального отдела Народного комиссариата просвещения по г. Петрограду, состоит в редколлегии журнала „Репертуар“ (журнал занимает коммунистическую позицию, и занят выработкой единого гос. репертуара соц. театров) лектор „Школы журнализма“, зав. отделом немецкой литературы изд. „Всемирная литература“, член-корр. Вольной философской ассоциации, председатель режисс. Управл. БДТ, а также работает в Союзе деятелей театр. Искусства, член редколлегии Исторических картин, заместителем председателя литературного отдела Наркомпроса в Москве».

Ну ни чего себе! Это уже не справка получилась, а целая статья для литературного словаря. И не лень же было ее составлять? Неужели кто-то не знает биографии Блока, или не знаком с его творчеством? Вон, я до сих пор помню.

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови –

Господи благослови!

Посмотрев на количество должностей и поручений товарища Блока, слегка присвистнул. Ничего удивительного, что поэт чувствует себя усталым. А ведь ему еще и стихи надо писать.

Но при всем моем уважении к великому поэту, такие вопросы следует решать не на уровне Политбюро, занимавшегося выработкой стратегических планов и, даже не Луначарским, а на уровне самого Зиновьева. Не рискнул Григорий Евсеевич взять на себя ответственность.

Нет, а почему Ленин передал заявление мне? Из-за того, что до него дошли слухи, что «архаровцы» товарища Аксенова привезли Блока в Москву, в которой поэт благополучно затерялся? А я потом о нем и забыл, хотя и собирался выдать паек и койко-место. Ну, не маленький, не заблудился. Так, а куда просится гражданин поэт? Посмотрев еще раз заявление, хмыкнул. Понятно, почему его передали мне. Товарищ Блок просился в Финляндию, с которой мы пока еще не заключали мир.

Взяв у девушки карандаш (эта, в отличие от худосочного не возражала) написал на свободной части заявления: «Считаю, что товарища Блока необходимо отпустить на лечение за границу. По моим сведениям, он болен смертельной болезнью. Если тов. Блок умрет в ближайшее время на территории Советской России, то клеветники и завистники России и внутри, и за рубежом, обвинят нас в его смерти. Если Блок останется жив, и за границей присоединится к литераторам, выступающих против Советской власти, то ничего страшного не произойдет. Наша власть крепка, вражеских голосов мы не боимся.

Однако, я предложил бы гр. Блоку избрать себе местом лечения не Финляндию, а иное государство, с которым у нас имеются дипломатические отношения».

Посмотрев на резолюцию, расписался, и остался собой доволен.

Вернувшись на Лубянку, сразу спустился в подвал. И впрямь, все готово. Я сталобладателем нового френча, галифе, хромовых сапог и кожаной куртки, подбитой мехом. Кожаная куртка на чекистах встречается только в фильмах, потому что их и в восемнадцатом-то году было мало, а в двадцатом все кожаное – и куртки, и штаны, и даже фуражки, вообще поотбирали и отправили на фронт.

Более того – мне даже предоставили выбор, какой френч хочу – английский, или французский? Английский очень неплох, но ордена на накладных карманах топорщатся, да и галстук к нему нужен и я выбрал французский – с глухим воротом, с боковыми карманами.

Полюбовавшись на себя в огромное зеркало, прикинул, как прикреплю ордена, забрал свои вещички, и как был, в новом обмундировании пошел к себе.

Пока поднимался на четвертый этаж, встречал народ – и рядовых чекистов, и начальников, с недоумением косившихся на меня. Войдя в свой собственный кабинет, понял, что в новой форме я ни в какой Череповец не поеду. Если даже здесь, на Лубянке, на фоне чекистов, одетых в полувоенную и гражданскую одежду, по здешним меркам выглядевших почти нарядно, мое обмундирование выглядело вызывающе шикарным. Да что говорить, если на заседании Политбюро руководители нашего государства сидели в поношенных френчах и старых костюмах, один лишь Зиновьев, в новом и отглаженном пиджаке, в сорочке с накрахмаленным воротничком, мог соперничать со мной, таким импортным и элегантным. А что будет в губернском городке?

Скажите, кто пойдет на контакт со столичным франтом, приехавшим из Москвы на несколько дней? Френч у меня уже есть, почти новый, и дырки для орденов там уже проткнуты. И шинель у Артузова заберу. Вот, сапоги оставлю, простите. Свои старые перед отъездом кому-то отдал, а отправляться в командировку во французских ботиках, холодновато.

Мне вдруг стало стыдно за свои чемоданы с французским барахлом, которые тащил из Парижа. Буржуин, блин…

Но здраво все взвесил, решил, что в этой жизни случайного ничего не бывает и стыдится нечего. Если всего стыдиться, можно и до маразма дойти, и в Париже, не в «Ротонде» ужинать, а сидеть на вчерашних багетах, да на заплесневевшем сыре. Наоборот, я большой молодец. Дефицитные вещи в нашем деле лишними не бывают. Кое-что оставлю себе, потому что некоторые подарки адресные: ручка для товарища Ленина, трубка для Сталина, а две пары чулок, шоколад и духи собирался в Архангельск послать, Ане Спешиловой. Если самой не пригодится, подарит кому-нибудь, или продаст. Узнать бы еще, как там Витька? Хотел спросить у товарища Сталина, не получилось.

Ну, можно еще чего-то оставить у себя, так сказать, на всякий случай. А еще, как чувствовал, что поеду в Череповец, а иначе на кой было покупать в Париже набивной платок? Скажи кому, что из Франции повезу в Россию павловский платок, засмеют, а я его купил на Монмартре, и не особо дорого. Это для тетушки. Зла я на нее не держу, передам через кого-нибудь.

Часть барахлишка отдам ребятам из Иностранного отдела. Подчиненных я знаю плохо, но нехай Глеб Иванович распределяет по справедливости, а заодно и покажет будущим разведчикам-нелегалам прелести заграничной жизни.

А все остальное пусть забирает Артузов. Иная барышня за шелковые заграничные чулочки, да за духи, много чего полезного для контрразведки сотворит.

Глава шестая. Сухаревский рынок

До отхода поезда в Вологду оставался целый день и можно заняться работой. Утром заскочил в Борисоглебский переулок, вручил своему заместителю неожиданную премию. Глеб Иванович, если и был удивлен, то вида не показал, сообщив, что он все раздаст, а уж как раздавать – подумает.

Ладно, пусть него голова о выдаче импортного барахла болит потом, а пока он должен доложить своему начальнику – как идут дела с планом создания Восточного отдела?

Я, как кое-кто говорит, в некотором отношении зануда, и перед отъездом во Францию озадачил заместителя – составить план охвата сопредельных государств в наши загребущие сети. С Западом и с Северо-Американскими Соединенными штатами мы более-менее разобрались, Африку отложили на потом, а вот Восток оставался «голым». Глебу Ивановичу следовало определиться – а что мы вообще станем считать Восточным направлением, какие государства следует «охватить» в первую очередь? Понятное дело, что «охватывать» нужно все, но сразу ничего не получится. Умница Бокий сразу определил, что нам придется работать не только в Турции и Иране и в прочих, чужих государствах, но и у себя, в Средней Азии, вроде Бухарского эмира или Хивинского ханства, где советская власть еще только-только установилась, а еще в тех местах, что считаются территорией РСФСР, но имеют определенную специфику, а это и Кавказ, и Башкирия, и Казанская губерния. Еще бы Крым не забыть, хотя он у нас в Европейском отделе числится. Что ж, нужно, чтобы ИНО обобщало и систематизировало работу наших коллег, чтобы мы решали, как это использовать для разведывательной работы.

Мы уже говорили, что самым перспективным направлением у нас является Афганистан, с которым установлены дипломатические отношения и, стало быть, советское посольство требуется увеличить хотя бы на пять, а лучше на десять единиц, из тех товарищей, кто владеет восточными языками. Потрясти Академию наук, пусть подскажут толковых людей. В девятнадцатом году мы немного помогли Афганистану настучать по голове англичанам, но увы, не так сильно, как хотелось бы – кое-какое оружие из Туркестана подкинули, но много дать не могли, самим мало. А афганцы умеют ценить добро. Вот и члены российского посольства, что подчиняются не НКИД, а ИНО ВЧК, начнут потихонечку делать добрые дела, а еще налаживать мостики с ближайшими соседями Афганистана, вроде Индии, еще не расколотой на части, и Ираном. Само собой, что наши планы следует утрясти и с Дзержинским, и с руководством страны. Но, как мне кажется, проблемы с этим не должно быть, кроме финансовой, а с этим… Ну, как говорят – решим вопрос. Кое-что я из своей «заначки» выделю, а там посмотрим. Значит, к моему возвращению из Череповца Бокий должен подобрать кандидатов, а уж инструктировать я стану их сам.

Убедившись, что работа идет, отправился в Главный штаб ВЧК, на Лубянку, где у меня еще оставались дела. Например – забрать у Артура шинель, отдать ему оставшиеся подарки, но вначале нужно зайти к секретарю партячейки, заплатить членские взносы за два месяца.

Нынешний секретарь – товарищ Рогушкин, парень, лет двадцати семи, в выцветшей гимнастерке, не смутившись, принял мои американские денежки в развере двадцати долларов, сделал запись в амбарной книге и придвинул ее мне.

– Распишитесь, – предложил секретарь, ткнув указательным пальцем в соответствующую графу. Кажется, у парня проблемы с ногтями. Какие-то они багровые, словно там не ногти, а раны. Когда я оставил подпись, Рогушкин сказал:

– Как хорошо, что я вас увидел.

– А что такое? – слегка насторожился я. Опять меня собираются исключить из партии из-за неявки на партсобрание или за отсутствие на рабочем месте? Но Рогушкин полез в сейф и вытащил небольшой красный прямоугольник.

– Вот, товарищ Аксенов, ваше удостоверение, что вы избраны делегатом десятого съезда нашей партии.

И впрямь. На прямоугольнике сверху – Российская Коммунистическая Партия (большевиков). Справа портрет Карла Маркса. И указано, что предъявитель сего товарищ Аксенов Владимир Иванович избран делегатом на 10-й съезд ВКП (б) с правом решающего голоса от Московской организации. Печать ЦК. Подписи, как водится, неразборчиво.

Может, у кого-то наворачивается на язык штампованная фраза: «Мелочь, а приятно», так я вам скажу так – это вовсе не мелочь. И когда я взял в руки мандат, почувствовал, что мне вручили еще один орден. Впрочем – если кто-то не верит, не настаиваю, как хотите.

– Поздравляю, – сказал Рогушкин, как мне показалось, с некой толикой зависти. – От ВЧК на съезд трое избраны – товарищ Дзержинский и вы от Московской организации, а еще один товарищ из Пскова.

Рогушкин махнул левой рукой, указывая в сторону Пскова. Махнул быстро, но я понял, что на левой руке у него тоже проблемы с ногтями, а мизинец и вовсе отсутствовал.

– Спасибо, – отозвался я, осторожно пожимая парню руку. – Меня Владимир зовут. Можно на ты.

– Сергей, – назвался парень и усмехнулся. – Буду всем хвастать, что с самим Аксеновым на ты.

– А что, Аксенов такой страшный, что с ним и на ты нельзя? – удивился я. – Со мною, вроде бы, все на ты.

Сказал и прикусил язык. А кто со мной на ты в ВЧК? Артур Артузов, который член коллегии и начальник контрразведки ВЧК? Иван Ксенофонтович Ксенофонтов, заместитель Дзержинского? Ксенофонтов уже через раз «тыкает». А все остальные только на вы. Плохо. Скромнее надо быть.

– Страшный вы, то есть, ты, или нет, сказать не могу, а вот про то, что из-за Аксенова некоторые члены Политбюро с должностей слетают и в ссылку едут, а еще про то, что он с самим Троцким собачится, про это слышал, – усмехнулся парень.

– А ты плюнь, – посоветовал я. – Врут это все. На самом-то деле, я ни с кем не собачусь, тем более с самим Троцким. – Не удержавшись, спросил, кивая на изувеченную руку. – У кого побывал?

– Сигуранца, – скривился Сергей.

– Мне больше повезло, – вздохнул я.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись уже по-дружески. Вроде, ничего не сказали, но все и так ясно. Вспоминать о пребывании в контрразведке никому не хочется. Мне повезло больше, а Рогушкину поменьше. Но жив остался – уже неплохо.

– Я говорю, что хорошо, что тебя увидел, а так голову ломал – как мне во Францию твой мандат отослать? По почте не пошлешь, и вообще, его лично в руки положено отдавать.

– Вишь, какой я молодец, что в Москву приехал, – хмыкнул я.

Мы еще разок улыбнулись друг другу и я вышел. Пока шел к Артуру, до меня дошло, что стать участником съезда – это большая честь, но и проблемы. Я ведь не знаю, как здесь обстоят дела с Кронштадтским восстанием? С Тамбовом, вроде бы, все более-менее гладко. Вполне возможно, что крестьян удалось убедить, что скоро все изменится к лучшему, а когда есть надежда, то бунтовать не захочется. По крайней мере, о крестьянском восстании никто ничего не говорил, а если имели место какие-то отдельные выступления, то это не страшно. У нас они, почитай, в каждой губернии есть, справлялись. Главное, что дело не приобрело массовый характер, и на подавление крестьян не кинули армию. А вот что там с Кронштадтом, не знаю. Может и пронесет, а может нет. Иначе, после исторического съезда придется хватать винтовку, идти на штурм фортов. Эх, давненько я винтовки не брал, в атаки не хаживал. И век бы не брать, и не хаживать, а ведь придется. И по льду…

И вот еще что. Если съезжу в командировку, то мне нет смысла возвращаться во Францию, да и не успею. Если бы самолеты летали, можно бы обернуться, а так? Надо телеграмму отбить в торгпредство, чтобы не ждали начальника. А как с Наташей-то быть? Телеграмму-то ей покажут, но хотелось бы что-то получше, подушевнее. Письмо что ли через Артура передать?

Артузова, как водится, на месте не было, но девочка-секретарь сказала, что Артур Христианович звонил, будет часа через три, или через четыре, как пойдет, и про шинель он помнит, привезет.

А не сходить ли на Сухаревку? Погода сегодня ничего, солнышко светит, по ощущениям – минус пять, не больше, так что даже во французском пальтишке не успею замерзнуть.

Говорят, чтобы узнать страну, или город, надо посетить два места – главный собор и базар. С соборами у нас не очень, да и в храм чекисту и коммунисту идти не с руки, а вот на рынок вполне возможно. Гляну, как главный рынок столицы при нэпе. Помнится, его в восемнадцатом году закрывали, а нынче, как слышал, опять открыли. Гляну, что у нас есть, а что требуется пролетариату, авось, пригодится. А нет, так просто так пошатаюсь, может какую книгу прикуплю.

Сухаревка начиналась с сугробов, превращенных в витрины: книжки, деревянные ложки, какие-то игрушки и еще какая-то хрень, вроде флакончиков из-под духов, и футляров для флакончиков. Интересно, а они-то кому нужны? Неподалеку старинные комоды из красного дерева, хрустальные люстры, шитые золотом мундиры. Судя по всему – это притащили «бывшие» люди, чтобы заполучить хоть какую-то копеечку.

У сугробов прохаживались еще какие-то люди. Без товаров, но они что-то предлагали.

Не удержавшись, подошел к книгам. М-да. Княжна Чарская, которая на самом-то деле и не княжна, еще приключения Пинкертона в драных обложках, брошюры за авторством товарища Троцкого, «Азбука коммунизма», житие святого Питирима, какие-то сонники. Оп, а это что? «Житије светитеља Алексија, митрополита московскога и целе Русије». Выходных данных отчего-то нет.

– А это на каком языке? – поинтересовался я у продавца – дородного дяденьки в старом полушубке и тот важно ответил:

– На сербском, молодой человек.

Интересно, кому в Москве нужно Житие на сербском языке? Получается, что кому-то нужно. Мне, например. Я его графу Игнатьеву подарю.

– Сколько? – поинтересовался я.

Книготорговец посмотрел на меня оценивающим взглядом, и назвал цену:

– Десять тысяч. В крайнем – пять.

Я призадумался. Самое смешное, что русских денег-то у меня не было.

– В американских возьмете? Дам доллар.

Книжник, понятное дело, возьмет, потому что доллар стоит дороже (а я пока и не знаю, сколько он стоит), но тут ко мне с двух сторон, подскочили двое- молодой человек и девица довольно вульгарного вида.

– Даю за доллар сто тысяч, – сообщил молодой человек.

– Даю за доллар или сто тысяч, – предложила девица.

И так это у них славно получилось, в унисон, что стало смешно не только мне, но и самим продавцам – и юнцу, и девице. Сунув озадаченному книготорговцу грязновато-зеленую бумажку, забрал Житие и пошел дальше.

Случайные продавцы были в самом начале, а дальше пошли уже профессиональные торговцы.

На Сухаревке торговали сельскохозяйственными инструментами – серпами, косами, топорами. При мне какой-то крестьянин, взяв косу, начал простукивать ее ноготком, прислушиваясь к звукам.

– Наши? – поинтересовался я, кивая на железяки.

– И наши есть, и не наши, – степенно отозвался продавец, самого пролетарского вида. – На заводе Михельсона серпы куют, косы штампуют. Есть еще австрийские косы, но наши надежнее.

Австрийские, это явно контрабанда. Но это ладно. Плохо, что завод Михельсона, выпускавший машины и снаряды, штампует косы, но это все равно лучше, чем простаивать. Глядишь, начнет что-то более серьезное делать.

Неподалеку от железа табачный ряд, представленный двумя продавцами.

– Махорка! – негромко нахваливала свой товар девица, в мужской шапке, закутанная в платок поверх телогрейки. – Кому махорки? Махорка нашенская, тульская! Товарищ иностранец, бери махру. Закуришь, копыта двинешь, буржуй проклятый.

Похоже, это она мне. Ладно, не стану признаваться, что русский.

Напротив барышни парень в старой солдатской шинели и буденовке, заштопанной в двух местах. Несмотря на легкий наряд, красноармеец был бодр и весел, и зазывал народ так:

– Лучший в мире турецкий табак! Кто не курит его – тот дурак!

У ног продавщицы стояло два мешка, а неподалеку лежало несколько пустых. Время от времени к ней подходили покупатели и, как правило, договаривались о цене, приобретая махорку увесистыми кульками. Парню, несмотря на его бодрые слоганы, везло меньше. Картонная коробка с «турецким» табаком полнехонька. А, нет, вон к нему подошел дяденька в полушубке, и не торгуясь, купил сразу половину картонки. Верно, нэпман с деньгами.

Посмотрев на «табачный» ряд, пошел дальше. Совсем рядом, в одном шаге, торговали съестными припасами. Прямо на земле стояли кадушки с квашеной капустой, с грибами и с огурцами. Вон, в прошлом году жаловались, что соли нет. Стало быть, и соль отыскали, а еще и для торговли заготовили. Капусту можно было попробовать, захватив горстью щепотку. Я бы побрезговал взять, но здесь пока еще нравы простые, грязные пальцы и общая кадушка никого не смущает. Думается, что некоторые «пробовальщики» могли запросто перекусить, пройдясь по всему ряду. Огурцы и грибы пробовать не разрешали. И правильно.

Между бочками пристроилась крестьянская телега, с горкой капустных кочанов, убереженные с прошлого года. Несмотря на почерневшие верхние листы, кочаны разбирали довольно споро. Есть еще репа, но ее отчего-то берут неохотно. А вот лука и чеснока не видно. Не то на открытом воздухе не торгуют, не то его попросту нет. Жаль. В нынешнее-то время лучшее средство от цинги и авитаминоза.

С лотков торговали картошкой. Я даже приценился. Фунт – восемьсот рублей. А что, по-божески. А вот сало, завернутое в газету, дорого – четырнадцать тысяч за фунт. Масло сливочное, тоже в грязной газете – двадцать тысяч за фунт, а ржавая ветчина – двадцать пять.

На одной из тележек развернулся целый лабаз «колониальных» товаров, причем, все стоило по пять тысяч за фунт: и рис, и чай, и даже кофе. Еще какие-то грязные конфеты ядовито-красной расцветки. Нет, такие бы не рискнул брать. И кофе показалось подозрительно дешевым.

А тут странная картинка – безногий инвалид в полушубке развернул на лотке торговлю обрезками колбасы и кусками сухого сыра. Интересно, где взял?

Как я полагаю, Сухаревский рынок, как место сбора криминального «элемента» никуда не делось, а иначе с чего бы вокруг меня нарезал круги молодой человек? Иностранец в хорошей одежде – лакомая добыча. А вот и второй «случайный» прохожий и тоже, как и первый, в коротенькой куртке, зато в крепких башмаках, в которых хорошо удирать от милиции. Не грабители, а карманники. Щипачи, в общем. Дождавшись, когда парень сделает вид, что он просто рядышком пристраивается, а мои карманы видеть не желает, ухватил его под локоток, подтянул к себе и нежно сказал:

– Гугнявый, хочешь по ширмам пошмонать? Не взыщи, яйца тебе отстрелю, и хана котенку, срать не будет. – Покосившись на замершего подельника, усмехнулся. – И тебе твои Фаберже отстрелю, суслик гобешный и мне за это ничего не будет. Проверим?

Похоже, я немножко перебрал. От того, которого удерживал, вдруг запахло чем-то не очень приятным, я бы даже сказал сортирным. Кажись, обделался. И чего это он? А, так это я слишком сильно надавил на его локоть, а там нервы. Бывает.

– Ну-ка, сдриснули отсюда оба, пока я добрый, – отпустил я парня, и оба незадачливых щипача резко исчезли.

Справа опахнуло рыбным запахом. Ага, два крестьянских воза с морожеными карасями, карпами и щуками. Народ подходит, торгуется, время от времени утаскивает то щучку, то пару карасиков. Ух ты, а тут – не на возу, а на деревянных козлах, покрытых столешницей, громоздится палтус, треска, кáмбала. Вот они-то точно не из подмосковных водоемов. За прилавком стоит продавец, не очень похожий на профессионального торговца – крепкий, седоусый, в зимней шапке с кожаным верхом, в бушлате. И стоит враскорячку, словно привык гулять не по твердой земле, а по палубе.

– С Архангельска? – поинтересовался я. Глупый вопрос. Откуда еще мог взяться палтус? С Баренцева, да с Белого морей, больше неоткуда.

– С Мурмáнска, – нехотя отозвался продавец, а потом, смерив меня взглядом, спросил. – Вы, товарищ, сколько покупать станете?

– Если с Архангельска, или с Мурмáнска, неважно, то все бы купил, токо купилок не хватит, – вздохнул я, – Но не судьба, ужотка вечером уезжаю. Хотя, сёмгу соленую бы взял.

– Ишь, сёмгу ему, – усмехнулся продавец. Потом, еще раз посмотрев на меня, хмыкнул. – Ты сам-то, откуда будешь? Говорок-то у тебя наш, поморский, но по одежде – не то француз, не то начальник большой.

Ого, товарищ во Франции бывал? А иначе, как сумел определить мое французское пальтецо? И говорок-то? Видимо, сам не заметил, как перешел на поморский диалект. Где это я прокололся?

– А куда хаживал-то? В Брест? – спросил я, уже пожалев, что начал разговор. А не то встретится какой земляк, с которым не стоит встречаться бывшему начальнику губчека.

– Фи, Брест, – пренебрежительно ухмыльнулся дядька и горделиво добавил. – Брест – это деревня на море. Да я в Марсель восемь раз ходил, и шесть раз в Булонь. – Потом как-то сник, сплюнул. – Двадцать лет на палубе отстоял, до старпома дослужился, потом айсеи, твари поганые, судно угнали. Теперь вон, рыбой торгую. Кооператив у нас, видите ли. В Мурмáнске рыбу купили, в Москву везем. Позорище.

– Ну дак, что же теперь делать, не вешаться же? Времена такие, – пожал я плечами, потом тряхнул головой. – Как там Архангельск? Губисполкомом по-прежнему Попов руководит?

– Он самый. Михаил Артемович еще осенью велел кооперативы организовывать. В Архангельске рыбу только с баркасов ловят, на город хватает, а на продажу нет, а вот на Кольском куда девать не знают. Вот, рыбу везут из Мурмáнска в Архангельск, а мы уж потом сюда, в Москву.

– Подождите товарищ, пройдет пару лет… нет, пять лет, не меньше, снова в море выйдешь, – утешил я дядьку, хотя и не был уверен – выйдет ли он в море даже не через пять, а через десять лет? Да и возраст у него уже не тот будет, чтобы выходить.

Кивнув, собрался уходить, но услышал:

– Эй, товарищ, ты подожди. Рыбку-то возьми.

– Да говорю, взял бы, да уезжаю сегодня. Что мне с ней делать?

– Отдашь кому-нибудь, а я тебе ее бесплатно отдам. Хочешь, я щас за зубаткой сбегаю? Соленая. Ты ее с собой в дорогу возьмешь, вымочишь, как найденная будет.

– С чего вдруг? – удивился я.

– Узнал я тебя. Ты же Аксенов, бывший начальник чека?

– Н-ну? – Насторожился я, трогая локтем браунинг. Вытащить пару секунд.

– Может, ты-то меня и не помнишь, но я-то тебя хорошо помню. Ты ж нас тогда расстрелять мог, но не стал.

Вот оно как. Мог бы застрелить, а он конфетку дал. И не помнил я этого дядьку, и за что его следовало расстрелять, тоже не помнил. Вслух сказал:

– Не обижайся земляк. Спасибо тебя на добром слове, но рыбу твою, да еще бесплатно, взять не могу. То, что не расстрелял, так это не доброта моя, а работа. – Уже хотел уйти, но тут мне в голову пришла мудрая мысль. – А вот что, товарищ. Ты не можешь часа на два отлучиться? Мне бы в Архангельск подарок хорошему человеку послать. Только подарок не здесь, до него идти.

– Отлучиться? – переспросил бывший старпом. – На пару часов могу, только за Филимоном сбегаю, за напарником. Он-то отдыхает сейчас, но уж ради такого дела переживет. Подожди пару минут, я быстро. Токмо за товаром пригляди, а то разворуют.

Я даже не успел замерзнуть, как вернулся старпом вместе с Филимоном – таким же бывшим морским волком, что и мой новый знакомый. Я первый раз видел этого дядьку, даже имени его не знал, но не сомневался, что он передаст подарок Ане Спешиловой.

Уже на выходе с Сухаревки я услышал.

За Охтою, за Охтою,

На Выборгской стороне

Вчерашние солдаты

Пели о войне.

Мотался дым над трубами,

Закат пылал в окне.

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне.

Я потряс головой. Эту песню я хорошо знал, мне она очень нравилась когда-то, но ее здесь быть не могло. Вспомнилось даже, что-то как-то сделал стойку, услышав про Трансвааль, но там была старая песня, известная еще до Первой мировой. Но эта написана Борисом Алмазовым!

– А это кто? – удивленно спросил я.

– А это Тимоха, – пояснил бывший старпом. – Пацан тут поет, и на гитаре играет. А песни душевные. И знакомые поет, но больше таких, которых никто не слышал.

М-да, приплыли. Или же была такая песня, а Алмазов ее усовершенствовал?

Мы увидели небольшую толпу, сгрудившуюся вокруг кудрявого парня лет четырнадцати, сидевшему на ящике. Играл он классно, не по возрасту. Чтобы так лабать на гитаре, нужно потратить лет пять, а то и семь.

Допев про Трансвааль, парнишка начал тереть замерзшие руки, а потом надел варежки. Кто-то из сердобольных слушателей нахлобучил ему на голову шапку и даже предложил растереть озябшие ладошки самогоном, но парень отказался.

– Все, славяне, еще одну песню сбацаю, и хоре, – сообщил он.

Тут же появился хлыщ, похожий на давешнего щипача, с шапкой в руках. Видимо, «крыша» юного гитариста. А как же в таком месте без «покровителя»? Народ с деньгами расставаться не спешил и покровитель порыкивал:

– А чё, граждане, артист должен на морозе даром вам глотку драть? Ну-ко, не скупись, отстегни пару тысчонок, а лучше десять.

Из толпы вышел невысокий бородатый мужичок. Кинув в шапку деньги, сделал заказ:

– Тимошка, чё ты гнустноту-то развел? Давай-ка лучше про журавля с корабликом! Вот, сто тыщ даю.

Подросток, скинув шапку, снял варежки, тряхнул кудрями, вдарил по струнам, а потом запел:

– Как за меня матушка все молила Бога,

Все поклоны била, целовала крест,

А сыночку выпала ой дальняя дорога,

Хлопоты бубновые, пиковый интерес.

Заказчик, зажмурив глаза, начал подпевать, а за ним и все остальные:

– Журавль по небу летит, Корабль по морю идет,

А кто меня куда влекёт по белу свету?

И где награда для меня, И где засада на меня?

Гуляй, солдатик, ищи ответу!

Журавль по небу летит…

А потом, толпа притихла, а парнишка опять запел соло:

– Ой, куда мне деться?

Дайте оглядеться!

Спереди застава, сзади западня

Белые, зелёные,

Золотопогонные,

А голова у всех одна, как и у меня!

Ну, если из «Бумбараша» поет, теперь уже никаких сомнений. Попаданец. Ну вот, точно приплыли.

Глава седьмая. Проводник

Паровоз загудел, окутав перрон таким облаком пара, что заволокло окна, и показалось, что сижу не в вагоне, а в самолете, проходящем сквозь тучи.

Ну, тронулись-таки. Скорость у нас так себе, плетемся – вон, лошадка, запряженная в сани, нас обгоняет. Елки-палки, до сих пор не могу привыкнуть, что вместо многоэтажек приходится проезжать сквозь длинные посеревшие бараки, или невзрачные домики, из которых когда-то и состояли окраины Москвы. Кажется, когда в прошлый раз ехал по этому направлению, домиков было побольше. А когда я последний раз ехал? Вроде бы, в августе прошлого года получил приказ и отбыл в Москву, а потом пошло и поехало. Сколько времени-то прошло, полгода? Впрочем, и в самой Москве деревянных домов поубавилось. Все, что можно разобрать, разобрано и пущено на дрова. Странно лишь, что электричество работает исправно, трамваи ходят. Насколько помню, в двадцатом и двадцать первом годах были перебои с поставками угля и, стало быть, проблемы с электричеством. Кажется, когда в декабре двадцатого план ГОЭЛРО утверждали, то для карты с подсветкой пришлось оставить без освещения половину Москвы, а в этой истории отчего-то уголь поступает исправно. Может, это как-то связано с польской войной, и с тем, что мы не уступили ни Западную Украину, ни Западную Белоруссию?

А ход у паровоза пока малый, все хорошо видно. Показалось даже, что из одного окна торчит ствол и я инстинктивно пригнулся, хотя это мало бы помогло. Тьфу ты, а это высовывается труба печки-буржуйки, выведенная прямо в форточку.

Отчего-то вспомнился эпизод, рассказанный Блюмкиным про бои в Одессе в январе восемнадцатого года: «Вот, представляете, товарищ Кустов? Видим, местечко удобное – дом угловой, можно всю площадь контролировать. Стучим в дверь, открывает женщина. Мы ей: „Гражданочка, мы у тебя пулемет в окне поставим“. А она – „Ставьте хоть пушку, но что скажут люди? У меня взрослая дочь, а из окна стреляют совершенно незнакомые мужчины!“»

Не уверен, что эпизод реальной, скорее всего, Яшка врал, пересказывая анекдот. Все, о чем рассказывает Блюмкин нужно делить даже не на два, а на двадцать два. Вон, чего стоит рассказ о том, как его ставили к стенке петлюровцы, а он запел «Интернационал»? Еще вспомнилось, как Блюмкин со смешочком рассказывал, как квартировал у своего дяди, бездетного часовщика Арона, а когда молодая супруга дядюшки поинтересовалась – отчего такой мальчик не ходит гулять с девушками, пожаловался, что не умеет целоваться. Юная тетушка предложила давать племяннику уроки, видимо, увлеклась, а через девять месяцев счастливый дядюшка, отчаявшийся заиметь детей, тетешкался с новорожденным. Не знаю, врал Блюмкин, или нет, но, если убрать моральную составляющую, можно лишь порадоваться за старого часовщика.

И тут в дверь моего купе тоже постучали. Собрался достать браунинг, но решил, что с паранойей нужно бороться по-другому, отозвался:

– Да?

Дверь стронулась с места, и в щелку заглянул проводник старорежимного вида – в серой долгополой куртке и фуражке с молоточками:

– Товарищ Аксенов, чайку не желаете?

– Чайку? – удивился я. – У вас что, кубовую открыли?

– Так мы самовар спроворим, только скажите.

– Давайте попозже, через часик, – барственно отозвался я.

– Как вам угодно, – осклабился проводник, и осторожно прикрыл дверь.

Чего это он? Наркомпуть учреждение государственное и железную дорогу на хозрасчет не переводили. И самоваров в поезде не бывает, титаны пока не придумали. Хм… А ларчик-то просто открывается, чего я фигню несу? Все просто. Разумеется, для простых смертных кипяток до сих пор проблема, а вот в вагоне, в котором едет специальный уполномоченный Совнаркома, есть и самовар, а может, и столовое серебро найдется. Специальный уполномоченный Совнаркома, как ни крути, большая шишка. И мое нынешнее удостоверение перекрывает даже мандат начальника ИНО ВЧК. Не может начальник ИНО своей властью снять с должности председателя губисполкома, например, а спецуполномоченный может. И, вроде бы, предгубисполкома и выборная должность, его снимают и назначают на пост Губернский совет, но вы же меня понимаете?

Когда звонил на вокзал, бронировал служебное место, то разумеется представился, кто таков, и чего хочу и билет мне оставили в специальной кассе, куда я прошел без очереди. Не потому, что такой наглый, просто там никого не было, за исключением пары совслужащих, пытавшихся убедить кассира, что им положена льгота. Разумеется, я рассчитывал, что мне оставят место в купе, а не в общем вагоне, надеясь, что больше никого туда не подселят. А тут, вишь, особое купе, типа СВ. Судя по наличию красной мебели, бархатных диванов с уже обтрепанным ворсом, шкафчиков непонятного назначения, вагон принадлежал кому-то из «бывших». Вряд ли самому государю-императору, или какому-нибудь Великому князю – эти вагоны уже забрали себе руководящие товарищи типа Троцкого или Зиновьева, но какому-то генерал-губернатору, не ниже. Не удивлюсь, если окажется, что в вагоне еду один, но вставать с места и проверять было лень.

В один из шкафчиков я пристроил пузатый портфель, реквизированный у Артура. Главному особисту республики он не особо нужен (ишь ты, сострил!), а мне позарез. Как же начальник, да без портфеля? Не с парусиновым же ехать, как простому совслужащему, правильно? Куда я документы складывать стану, подарки? А пирожки с вареными яйцами, которыми меня снабдила в дорогу Лида Артузова? И советских денег, что почти перед отходом поезда наменял на доллары, целая пачка. Не в руках же носить. Артур с полминуты препирался, но вспомнив, что взамен портфеля его отдел обзавелся ценным обменным фондом, притих. Я, кстати, осчастливил семейство Артузовых еще и соленой зубаткой, которую пришлось-таки взять у бывшего старпома, ставшего продавцом. И я нисколько не сомневался, что незнакомый мне человек передаст Аньке Спешиловой и мой привет, и подарки.

На удивление, в вагоне было тепло. Не настолько, чтобы снимать шинель, но уже можно ее расстегнуть.

Паровоз постепенно набирал ход, и чем дальше мы уезжали от Москвы, тем правильнее мне казалась идея не реагировать на появление «попаданца». А ведь вначале, услышав песню из «Бумбараша», собирался кинуться к гитаристу, как к родному, забрать его к себе. То, что на Сухаревском рынке у парнишки есть «крыша», это без сомнений, но она бы меня только посмешила, не более – хоть тамошняя гопота, а хоть и милиция, не те фигуры, чтобы остановить ВЧК. Другой вопрос – возьми я парня к себе, что бы с ним стал делать? Везти вместе с собой в командировку, так на кой он мне нужен, да и как «легализовать» пребывание беспризорника рядом со спецуполномоченным СНК? Был еще вариант – позвонить в отделение милиции, дать команду задержать юного песнопевца Тимошу, доставить на Лубянку, посадить в отдельную камеру, наказав кормить и не обижать. Типа – ждите моего возвращения, приеду и разберусь. Будь это взрослый человек, так бы и сделал, но с подростком такое не прокатит. Феликс Эдмундович всегда лично инспектирует камеры и вернувшись, мне пришлось бы долго объяснять Дзержинскому – на каком основании задержал несовершеннолетнего гражданина РСФСР, почему поместил в камеру, а не отправил в детский приют, как положено? Что бы я объяснял? Мол, увидел и услышал певца, решил, что самородок может мне пригодится во Франции? А для чего пригодится? Исполнять матерные частушки на Монмартре? Так там хватает, кому петь, сам слышал. И оперные партии исполняют, и романсы поют на русском языке. Нет, нужно придумать что-то другое. Пока не решил, но по возвращению из Череповца точно придумаю. Жил парнишка без меня, так и еще проживет. Явно, не вчера он сюда попал, и даже не год назад. Подозреваю, что это кто-то из той же братии, как и я, попавшей под действие эксперимента. Не может такого быть, чтобы из времени выбросило одного меня. Другое дело, а нужен ли мне товарищ из будущего? Я здесь уже попривык, вжился в образ, и врос в это время, оброс кое-какими связями, потихонечку меняю историю, а чего мне ждать? Как знать, не является ли мой товарищ по времени упоротым либералом или наоборот, монархистом? Возможно, самое лучше, что я могу сделать – натравить на парнишку милицию и устроить ему случайную смерть при попытке к бегству? Хотя, чего я ломаю голову? Вернусь, буду думать.

– Чаек, товарищ Аксенов, – сообщил проводник, занося в купе стакан в подстаканнике и устанавливая его на столик. – Сахарку-с, извините нет. Зато чай настоящий, китайский.

Это что, «железнодорожные» подстаканники уже в двадцатые годы были? А, это же персонально для меня.

– Спасибо товарищ, – поблагодарил я услужливого проводника, пытавшегося изобразить не свободного работника Советской железной дороги, а прислугу с дореволюционным стажем. Услужливость-то услужливостью, но взгляд выдает плохо скрытое презрение к тем, на кого он работает. И он мне кого-то напоминал. Не просто крепкий и коренастый, а такой дядька, на которого глянешь и сразу поймешь, что лучше не связываться без браунинга. Вспомнил, на кого похож проводник. Даже лицо очень схожее. На моего «друга» из гостиницы «Виолета».

– Товарищ, а вы раньше силовой акробатикой не занимались? – спросил я, отхлебывая чаек.

– Да, было дело, только давно, еще до войны, – не стал спорить проводник, а потом заинтересовался. – А что, вы меня в цирке видели?

– Нет, вы мне одного знакомца напомнили, силового акробата. Хвастался, что с самим Иваном Поддубным боролся, и непременно бы его поборол, если бы сам Поддубный его на лопатки не уложил, – усмехнулся я.

– А как его звали? – насторожился проводник.

– Почему звали? Живехонек он, а зовут Дорофей Данилович. Ну, он мне так представился, – уточнил я на всякий случай, потому что документов швейцара в гостинице «Виолетта» я не спрашивал, да они мне и не нужны..

– Живой, значит сукин сын, – вздохнул проводник не то со злостью, не то с облегчением.

Вот так да. Кажется, я не ошибся. А самое забавное, что встретил знакомого своего знакомого. Заметив, что дядька опирается на столик, а стоять ему явно тяжело, предложил:

– Вы бы присели, товарищ. Вас-то как звать?

– Спасибо, – поблагодарил проводник, усаживаясь на бархатный диванчик. – Ноги-то у меня худые, устаю быстро. А звать меня просто – Иваном Ивановичем.

– Вон, мы с вами оба Ивановичи, почти тезки, – усмехнулся я. – А что там с нашим общим знакомым? Почему он сукин сын?

– Так потому, скотина такая, что он Лизоньку, нашу воздушную гимнастку обрюхатил накануне гастролей. Девка молодая, талантливая, ее у нас королевой трапеций звали. Мы на гастроли в Париж приехали, а Лизонька беременная, с брюхом уже, какие трапеции? Пузо под платьем еще ничего, а в трико все и видно. Да и куда годится, чтобы беременная гимнастка выступала? Зрители засвищут. А у самого Дорошки в России жена осталась, Машка-клоунесса, да деток четверо. Когда дома-то выступали, Машка сама на арену выходила, а куда в Париж с четырьмя ребятишками? Хозяин наш, Степан Ильич, на Дорошку чуть ли не с кулаками – мол, сукин ты сын, тебе что, Машки мало? А Дорофей, сволочь такая, говорит – ну и идите вы все на три буквы, ухожу я. Немец его какой-то переманил, большие деньги посулил. Тоже, вроде бы дело житейское, но мы-то с ним в паре выступали, как братья-медведи, силовые акробаты! Мы же с ним и фигурой, и мордой похожи. И Лизоньку заменять пришлось на балерину, да и я не подкачал, но опять-таки – афиши уже расклеены, деньги истрачены, новые заказывать поздно, публика недовольна – где королева трапеций, почему всего один медведь выступает? Кое-кто поскандалил, билеты сдавали. Французский антрепренер с нас треть из гонорара высчитал, а что поделать? Домой вернулись, из Франции письмо пришло, мол, разбился Дорофей, похоронили его. А Машке-то каково с четырьмя детьми?

Я догадывался, что у цирковых артистов свои проблемы, своя специфика, но никогда не вникал в тонкости этой профессии. Да я и в цирке-то не помню, когда последний раз был. Разве что, если по телевизору смотрел, но это было давно.

– Так жив, стало быть, Дорофей-то? – вздохнул Иван Иванович.

– Жив, – кивнул я. – Сломался он, было дело, долго болел, но оклемался, а теперь швейцаром работает. Я с ним случайно познакомился – русский все-таки, поговорили.

– Эх, увидеть бы его, да в морду плюнуть, – мечтательно сказал старый атлет. – И Машка-клоунесса, и детки, в восемнадцатом от тифа померли, а он, стало быть, жив-здоров… Ну, пусть ему сладко естся, да спится крепко.

Я не стал говорить, что помимо службы швейцаром, Дормидонт подрабатывает сутенером собственной жены, да и в гостинице занимается всякими грязными делами. Он, мерзавец такой, за скромную мзду, позволяет посторонним людям копаться в вещах постояльцев, да еще и травмы помогает устраивать. Подлец, пробы некуда ставить, но что бы я без таких подлецов делал, а?

– А сам-то, Иван Иванович, как в проводниках оказался?

– Да как, да очень просто, – хмыкнул проводник. – В четырнадцатом, как война началась, хотел на фронт вольноопределяющимся пойти, но не взяли – и возраст не тот, да и плоскостопие у меня, ноги больные. Так я в санитарный поезд подался. Тут я и за санитара, и за медбрата был, и за проводника, всего понемногу. Если понадобится, так и за кочегара смогу. Иной раз даже раненым силовые упражнения демонстрировал – две гири с собой до сих пор вожу. У нас еще медбрат был, Серега, рыжий такой, он все стихи читал. Фамилию не припомню, его через месяц куда-то перевели, но стихи хорошие, душевные. Мы с Северного фронта раненых в Гатчину отвозили, в Царское село.

Вот теперь настала очередь хмыкнуть и мне:

– Если с Северного фронта, то мог твой поезд и меня в Гатчину отвезти.

– А ты, то есть вы, товарищ Аксенов, разве на фронте были? – недоверчиво протянул бывший циркач. Посмотрев на распахнутую шинель, из-под которой выпячивались ордена, спешно поправился. – Это я не в обиду вам, вижу, что вы человек геройский, я про империалистическую войну. Вроде, большевики против войны были, воевать не хотели?

– Так ведь война не спрашивает – большевик ты, или еще кто. Если война началась – болтай поменьше, да в окопы иди, – вздохнул я и усмехнулся. – Уж извините, Иван Иванович, доказывать ничего не стану, да и солдатская книжка дома осталась. Так как в проводниках-то оказался?

– Так после переворота санитарный поезд обычным стал, а я при нем и остался, попривык. Куда только не ездил – и в Харьков, и в Одессу, а один раз даже до Иркутска мотались. Три месяца туда – четыре обратно. Уже не помню, сколько раз нас грабили, не то пять раз, не то десять. Правда, этого вот вагона не было, сегодня прицепили, за ради вас. И меня к вам приставили, как самого опытного. Мол, Иван Иванович, не подведи!

– А с чего вдруг ради меня такие хлопоты? – поинтересовался я ради приличия, хотя и знал ответ.

– Так ведь начальник большой. Такому положено либо в персональном поезде кататься, а то и в бронепоезде.

– Хлопотно это, в бронепоездах раскатывать, – пожал я плечами. – Это же и график перекраивать, да и вообще, неудобно. Да, вот еще о чем спросить-то хотел… А как та воздушная гимнастка, что с ней? Ну, которая Лизонька.

Грустный рассказ проводника навевал на минорный лад. Так и вспомнилась песня Вертинского о похоронах балерины. А тут воздушную гимнастку сопровождал бы старый цирковой атлет.

Но Иван Иванович расплылся в улыбке:

– А что с ней? Слава богу, все хорошо, мальчишку родила, в цирке до семнадцатого года выступала. Ну, потом не до представлений стало, цирк закрыли – кто уехал, а кто работу сменил, так она дома сидит, мужа из рейса ждет. И еще ребеночек есть, девчонка.

Глава восьмая. Нэп глазами транспортного чекиста

В Вологду мы прибыли на следующий день, ближе к вечеру. По сравнению с тем, как это было в восемнадцатом году – явный прогресс. Возможно, доехали бы быстрее, но в Ярославле пришлось простоять четыре незапланированных часа – не то колесо отвалилось, не то тендер прогорел. Все-таки, наши паровозы за время гражданской войны изрядно обветшали, признаю. Нет, надо хотя бы десяток купить. Капля в море, но хоть что-то.

Пирожки и вареные яйца, которыми меня снабдила добрая Лидочка, я честно поделил со своим проводником, а Иван Иванович не только поил меня всю дорогу настоящим чаем, но на стоянке прикупил и вареной картошки, и соленых огурцов и даже сала. Правда, покупки делал на мои деньги, но это не страшно.

Иван Иванович, хотя и душевный человек, но он тяготился присутствием рядом с собой большого начальника и старался особо не докучать, а я, откровенно-то говоря, не очень и стремился к общению. Так, чайку попили, поговорили, и хватит.

Но все-таки, узнал от проводника кое-какие любопытные вещи. Оказывается, ко всему прочему, мне еще полагалась и железнодорожная охрана, но из-за того, что я ее не затребовал, решили, что товарищ уполномоченный возьмет свою личную. Теперь Иван Иванович переживал, что если в дороге кто-нибудь нападет на поезд, то отбиваться нечем, а у него, кроме пудовых гирь, другого оружия нет. А если, не дай бог, что-то случится с уполномоченным, то разбираться не станут, а виноватым сделают его.

А еще в Наркомпути ходят слухи, что по окончанию гражданской войны, отменят не только персональные поезда для высоких чинов, но и особые вагоны. Ну, разве что, разрешат ездить наркомам, да членам политбюро. Вот уж, в чем не уверен, так это в отмене привилегий. С трудом себе представляю народного комиссара, добирающегося из Москвы в Хабаровск, или в Читу в пассажирском поезде или члена ЦК РКП (б), едущего в плацкартном вагоне. По мне – персональные вагоны нужны, а вот личные поезда – излишество.

К моменту прибытия в Вологду успел хорошо выспаться, а теперь переживал – как бы мне увильнуть от торжественной встречи? То, что она будет, я даже не сомневался. Без духового оркестра, разумеется, но парочка чиновников точно будет. Наверняка в канцелярии Совнаркома есть кто-нибудь, кто позвонил в Вологду, сообщив, что через их город будет проезжать специальный уполномоченный товарища Ленина, а он может остановиться, посмотреть, с кем-нибудь поговорить, а потом рассказать вождю что-нибудь несоответствующее надеждам руководства губернии. Потому, данного уполномоченного следует сразу брать в оборот, показывать ему только то, что стоит показывать.

Когда я высказал свои соображения, Иван Иванович ненадолго задумался, потом сказал:

– Сейчас поезд из Екатеринбурга на соседних путях должен стоять, если не опоздал, как и мы. Но там паровозы покрепче, не должен сломаться. – Глянув в окно, проводник кивнул. – Вон, стоит. Я вас через другую дверь выпущу, а вы проводнику денежками махните – дескать, возьми безбилетника. Товарищ вы представительный, он возьмет, а денежка, мимо кассы, нынче не лишняя.

В общем, так я и сделал. Позабыв про начальственную спесь (это иной раз полезно!), выскочил через другую дверь, перебежал пути и рванул к сонным вагонам, к которым стояла парочка командированных, вроде меня, только с портфельчиками поплоше, и с десяток крестьян с мешками. Выбрав себе вагон покрасивее, к которому не было очереди, махнул денежками перед проводником и тот немедленно запустил меня наверх. Забирая бумажки и, пересчитав, проводник честно сказал:

– Только, товарищ командир, если ревизор сядет, я не причем, вы меня заставили.

– А ревизор сядет? – весело поинтересовался я.

– Обычно, либо в Череповце садится, либо в Суде. Увижу – предупрежу.

– Ну, я в Череповце сойду, так что не страшно, – успокоил я человека.

– Так лишка дали-то, товарищ командир, – застеснялся проводник. – Билет от Вологды до Череповца и всего-то тридцать тысяч стоит, а вы мне сто сунули, как до Питера.

Я только отмахнулся от совестливого дядьки, не став объяснять, что сколько ухватилось, столько и сунул. Слегка удивился железнодорожным ценам – в Москве за одну остановку трамвая приходится отдавать десять тысяч, а тут за сто двадцать километров только тридцать, но тем, кто составляет прейскурант, им виднее. Есть, видимо, какие-то соображения и расчеты, неведомые простому пассажиру, вроде меня.

Проводник колебался, а не вернуть ли часть денег, но в конце-концов жадность победила. Но я и сам хорош – способствую распространению коррупции, которая начинается с малого. Но здесь коррупцию победить просто – нужно только разрешить проводникам поездов самим продавать билеты пассажирам, но до такого НКПС дойдет уже скоро, без моего вмешательства.

Зато довольный проводник устроил меня в служебном купе и даже предложил чайку, от которого я отказываться не стал, а зря. Чай был уже остывшим, и по вкусу напоминал березовый веник. Видимо, кипяток набирал на какой-то из предыдущих станций, а заваривал то, что оказалось под рукой. И вагон нетопленный. Как народ из Екатеринбурга в Питер едет в холоде? Вспомнилось, как доводилось ездить в теплушках, в арестантском вагоне, так нынешний – образец комфортабельности, а я недоволен.

– Во сколько в Череповце будем? – поинтересовался я.

– Часика в два ночи, – сообщил проводник и постучал по двери. – Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Часика в два… М-да, кажется, перемудрил самого себя. Надо было остаться в Вологде, переночевать где-нибудь, а потом ехать. Спрашивается – что я стану делать в Череповце в два часа ночи? Гостиницы, если они остались, по ночам закрыты, государственные учреждения, куда собираюсь нанести визиты тоже. К тетушке идти, мириться, тоже рано. М-да, дела. Ладно, решу на месте. На крайний случай, посижу в зале ожидания пару часов, а потом уже отправлюсь к тетушке.

Тащились до Череповца долго, но прибыли. Выскакивая на перрон, обратил внимание, что под фонарем стоит товарищ в армейском полушубке, в шапке с красной звездой, внимательно приглядывающийся к пассажирам. Мужики с мешками у него интереса не вызвали, напротив, судя по приветственным возгласам, кое с кем он был знаком. По виду – не то чекист из транспортного отделения, не сотрудник уголовного розыска. Вполне возможно, что еще недавно товарищ в полушубке отлавливал мешочников, а теперь, вишь, нельзя. Увидев меня, смерил подозрительным взглядом, но зацепится оказалось не за что. А товарищ показался знакомым. Лицо слегка тронуто оспой, пышные гвардейские усы. Точно…

– Иван Афиногенович? Трансчека? – поинтересовался я, протягивая руку.

– Он самый, – кивнул чекист, отвечая на рукопожатие. Прищурившись, хмыкнул. – А вот вас, товарищ, не упомню. Знакомое что-то есть, но…

– Аксенов. Из Москвы, – доложился я, потом предложил. – Может, в отделение пройдем, там теплее? Хотите, мандат покажу?

– Эх, башка садовая, точно! – звучно хлопнул себя чекист Николаев по лбу. – Мы ж с тобой в восемнадцатом виделись, когда мятеж в Шексне подавляли. Сейчас, поезд отправлю, тогда и в тепло пойдем. А мандат предъявлять не надо, я тебя, то есть вас, и так знаю.

Наблюдая, как Иван Афиногенович о чем-то спрашивает начальника поезда, поймал себя на том, что Николаев сейчас должен бы находиться в Красной Армии, чтобы по возвращению стать главным бандитским авторитетом Череповецкой губернии и соратником Леньки Пантелеева. Фигура-то известная, о нем даже книга написана. Или я что-то путаю, или что-то пошло не так? Не исключено, что наша встреча во время мятежа слегка изменила жизнь георгиевского кавалера. Может, и не будет «знаменитой» банды Николаева и трех десятков убитых?

Скоро мы уже сидели в бывшей буфетной железнодорожного вокзала, после революции занятой трансчека. Один стол в углу, два посередине. Дверь, с надписью «Начальник ТО», судя по всему, прикрывала бывшую моечную. Помещение огромное, и холодное. Печка, украшенная изразцами, напоминала айсберг. Правда, имелась «буржуйка» и я попытался согреть об нее руки, но безуспешно.

– Сейчас раскочегарю, – сообщил Иван Афиногенович. Подкинув несколько поленьев в печку, поставил на нее закопченный чайник. – Кипятком со смородиновым листом угощу, еще хлеб есть, а больше ни хрена, так что не обессудьте, – смущенно добавил коллега.

– А где все сотрудники-то? – поинтересовался я. – Начальник один за всех отдувается?

– Так нас еще в конце декабря сократили. Было девять человек, осталось трое, да я, как начальник, – пояснил Иван Афиногенович. – Сверху сказали – раз нэп объявлен, то со спекуляцией бороться не станем, мешочников ловить тоже не будем. Средств лишних нет, как хотите. Вот, теперь ночью дежурим по очереди, а что делать? Мешочники-то мешочниками, хрен с ними, нам меньше мороки, но у нас станция, мало ли что. И война с финнами вот-вот начнется. По нашей дороге военных эшелонов мало, а если пойдут? Может, финские-то диверсанты и не полезут, так ведь свои белогвардейцы могут и стрелку перевести, и полотно разобрать. Думаете, мы всех в восемнадцатом отловили?

Да, про грядущую-то войну я отчего-то забыл, хотя читал во французских газетах о концентрации войск на границе с Финляндией. Может, потому что в России ее всерьез не воспринимали? Наверное, напрасно, но укрепрайоны финны еще создать не успели. Кстати, так и не поинтересовался у Артузова – начал ли он отрабатывать информацию, отправленную из Парижа? Я бы на его месте просто принял к сведению, и все. Никаких зацепок, кроме заметки во французской газете, а что это даст? Ладно, потом разберемся.

– Простите, товарищ Аксенов, имя-отчество ваше запамятовал, – признался Николаев, обращаясь отчего-то на вы, хотя прежде «тыкал». Я, все-таки, помоложе буду.

– Владимир Иванович зовут, можно просто Владимир.

– Не, просто Владимиром нельзя, не положено, – хитренько посмотрел на меня Иван Афиногенович.

– С чего вдруг? – удивился я.

– Как с чего? Вон, сами посмотрите. – Николаев полез в стол и вытащил оттуда книжечку «Телефонный справочник ВЧК РСФСР». Открыв страницу, ткнул пальцем: – Вот, извольте – начальник ИНО – тов. Аксенов, звонок через коммутатор43-11. Был я как-то на совещании в губчека, Есин сказал: «Владимир-то наш далеко шагнул, начальником разведки всего чека стал».

Я посмотрел входные данные – издано в январе этого года. Полистал – а тут весь руководящий состав ВЧК Советской России, по всем губерниям, с фамилиями, номерами кабинетов и с телефонами. Хотя бы гриф «ДСП» могли поставить. Нужная вещь. Надо и себе такой взять, чтобы не выяснять каждый раз номера телефонов.

– Владимир Иванович, вы к нам по делу приехали, или так, родню навестить? – поинтересовался Николаев. – Вроде бы, – пожал он плечами, – у нас не заграница, чего разведке-то в наших краях делать? И шпионов особый отдел ловить должен.

– Да я по другому вопросу, – улыбнулся я, вытаскивая из портфеля мандат, подписанный Лениным. – Велено мне посмотреть – как в нашей губернии дела идут, какие заботы, а потом Председателю Совнаркома рассказать. Как народ при новой экономической политике поживает?

– Ну, что тут сказать? – раздумчиво сказал Николаев, осторожно возвращая мне удостоверение. – Ежели, сам товарищ Ленин интересуется, дело хорошее. Но ведь каждый только со своей колокольни видит, верно? Вот скажите, товарищ Аксенов – а на хрена нам все это?

– Что именно? – не понял я.

– Весь нэп этот, эти налоги. У меня брат в деревне, я ему свой пай земли отдал. А как ему налоги платить, если у него лошади нет, пахать на чем? А у соседа две лошади. А налог что моему брату, что соседу положили, одинаковый. И как быть? Вон, губисполком нас отсюда турнуть собирается – мол, буфет хотят снова открыть. Вон, уже и начальству в Москву отписали – дескать, ввиду новых обстоятельств, просим передать служебное помещение в распоряжение исполкома.

– Так ведь трасчека без помещение не оставят, верно?

– Без помещения-то не оставят, но дело не в этом, – поморщился Николаев, разливая чай по жестяным кружкам. – Будут тут всякие пиво жрать, шампанским запивать, бутерброды с колбасой да икрой харчить, как в старые времена.

– Иван Афиногенович, а чем плох буфет? – заступился я за губисполком, осторожно дотрагиваясь до раскаленного края жестянки. – Народ разный ездит, и не только буржуи. Я вон, от самой Москвы до Череповца проехал, нигде нет ни ресторанов, ни буфетов, а кушать-то хочется. Бабки на перронах картошкой торгуют, лепешками, но у них цены такие – последние штаны снимут. (Про цены я малость соврал, но это для пользы дела.) Понятно, не каждый пассажир бутерброд с икрой купить сможет, но кроме икры-то еще и пирожки будут, яйца, да хоть и простой хлеб. И народ поест, и губисполком копеечку заработает. Чем плохо?

– Ну, буфет ладно, черт с ним, тут вы правы, надо и простому пассажиру где-то перекусить. Но я о главном. Мы для чего революцию-то делали? Для новых буржуев? Я же в уезд летом семнадцатого вернулся, мы землю делили, от счастья плакали. Думали – царя скинули, теперь сами заживем, работать только на себя станем, никаких тебе продразверток. В восемнадцатом в трансчека служил, потом на Юденича ходил. Ладно, думаю, сражаемся, армию кормить надо, продразверстку потерпим, но вот белых побьем, заживем. Пусть еще не всех разбили – и с Польшей еще мир не заключен, с финнами война вот-вот будет, но своих-то побили. Ну, когда же крестьянину льгота выйдет?

– Так чем же новая-то политика не льгота? – парировал я. – Налог все-таки, не продразверстка, едва ли не вполовину меньше. Тогда подскажи, Иван Афиногенович, как же нам дальше-то жить? Согласен ведь, что налоги нужно платить?

– Согласен, без налогов-то государству никак, – вздохнул Николаев. – Но на хрен буржуев опять на шею сажать?

– Правильно рассуждаете, товарищ Николаев, без налогов самого государства не будет. Ни армию не на что содержать, ни нас с вами. Да и детишек учить надо, и все прочее. А теперь, давайте подумаем. Когда-то крестьянин натуральным хозяйством жил – и одевался, и ел от того, что сам добывал. Но даже тогда надо было князю с дружиной долю отдать, а иначе татары да немцы сожрут. А теперь? И соль покупать нужно, и железо, и штаны с рубахами, да и все прочее. На лавке, как в прежние времена, мало кто спит, кровати нужны. И где все взять?

– В городе, где же еще? – пожал плечами Николаев. – Были бы деньги. А в городе шиш с маслом, а не товары.

– Вот-вот. Где заводы наши, где фабрики? Все стоит, не травой, а кустами все поросло, восстанавливать надо. За границей покупать, так денег у нас нет. А буржуй, он хоть что-то да сделает – мастерскую, чтобы штаны шить или обувь тачать, Вон, надо хотя бы чернила самим делать, а то мы их из-за границы возим. Опять-таки – мебель, одежду, что-то по мелочи, но самим производить. Немного, но хоть что-нибудь буржуй нам с вами и даст, а государству налоги. Опять-таки, народ с фронта возвращается, работы нет, а так, хоть какие-то рабочие места.

– С мастерскими, да всякими дельными штуками я согласен. Но ведь открывают-то рестораны всякие, парикмахерские, да прочую ерунду, – усмехнулся Иван Афиногенович. – Мы что, без ресторанов не проживем?

– Так начинать-то с чего-то надо, верно? – хмыкнул я. – А кафе всякие, да рестораны с парикмахерскими гораздо проще открыть, чем какую-нибудь булочную, или сапожную мастерскую. Но в том же Череповце десять ресторанов не откроют, столько не нужно. А кому денежку хочется заработать, станет думать – а не завести ли что-то полезное, вроде маслозаводика, или артели какой, где столы с табуретками будут сколачивать. Все потихоньку на свои места станет, все наладится. Вы же, товарищ Николаев царскую армию прошли. Сами знаете, что новобранца поначалу учат, а уже потом ему оружие дают. Не все сразу. А по налогам, которые и бедняки, и кулаки одинаковые платят, я согласен. Вот, тут-то и нужно что-то решать. Вот, видите, не зря я приехал.

– Не зря, – согласился начальник Череповецкого трасчека. Потом грустно усмехнулся. – А что, товарищ Ленин не знал, что бедняк и середняк один и тот же налог, как кулак, не потянет? Я же читал декрет-то. Там ведь написано, что для маломощных хозяйств налог должен быть пониженным. Хозяйства беднейших крестьян могут быть освобождаемы от некоторых, а в исключительных случаях и от всех видов натурального налога. Так почему Ленин сразу все не разъяснил? А у нас же все делается через задний проход. В январе, как декрет пришел, объявили – мол, налог можно сеном отдать. Народ сразу кинулся сено в волости свозить. А сколько сена свозить, никто не сказал. Потом говорят – не надо было сено возить, зерном отдадите. А в паре мест это сено сожгли, по большой дури, да по пьяни. Милиция ездила, еще хорошо, что сразу разобрались, и чека этим заниматься не стало, а могли бы под контрреволюцию подвести, тогда бы беда. Был бы мятеж похлеще, чем на Шексне, в восемнадцатом. И что, товарищ Ленин про то не знает?

– Про сено он точно не знает, – вздохнул я. – Но дело-то в том, что налоги на местах назначают, а не в Москве. Ну, как Москва за всей урожайностью по России уследит? А тут декрет прочитали, но не поняли, поспешили.

– То есть, товарища Ленина в заблуждение вводят, – мрачно констатировал Николаев. – Это что же, и в Кремле враги?

– Ну, допустим, в заблуждение Владимира Ильича никто не вводит, – еще раз вздохнул я. – Но Иван Афиногенович, сам посуди, не сумеет товарищ Ленин во все вопросы вникать и обо всем знать. Он один, а страна большая. Вот, как налоги-то брать? Помнишь ведь, что налог должен быть меньше чем продразверстка и взиматься будет от произведенных продуктов, от урожайности, да от числа едоков. А какова урожайность, кто его знает? В одной губернии так, в другой этак. А еще – кого маломощным считать, а кого бедным? У нас, если две лошади – середняк, а на юге, там богатство в волах считается. Да при всем желании не сможет Владимир Ильич каждую семью посчитать, сил у него не хватит. Второй месяц как нэп ввели, надо бы определить – как налоги правильно брать? Кое-кто уже поспешил, без расчетов, и без учетов, сразу по башке стукнул. А нужно правила создавать. Такие, чтобы всем сразу было понятно – сколько сдавать, и чего. Установим – кого бедняком считать, кого середняком. И чтобы эти налоги и государство укрепляло, и чтобы крестьянина не душило.

– Так-то оно так, – хмыкнул Николаев. – Но куда лучше бы было, если бы крестьянин никаких налогов не платил. Видел я перечень налогов – восемнадцать пунктов, язви их в качель. Отдельно яйца, отдельно рожь, отдельно сено с овсом.

Эх, опять учебники истории соврали – мол, крестьянин с радостью принял нэп. Нет, не так. Нэп-то крестьянин принял, только не понял, а что с ним делать?

Глава девятая. «Трезвомол» всех стран, соединяйся!

Я любовался штуковиной, напоминающей древнегреческую колесницу. Так себе и представил, как она несется по бранному полю, а герой, стоявший рядом с возницей, посылает во врагов смертоносные дротики. Увы, для колесницы это сооружение было низковато – метнешь копье, попадешь в задницу лошади, да и широковато, потому что предназначалось для совершенно иных целей.

– Как вам наша сеялка? – с гордостью продемонстрировал изделие директор завода «Красная звезда» товарищ Красильников. – Заметьте, мы ее сами сделали, по чертежам. И все про все за полтора месяца! Вот тут короб для семян – можно отрегулировать, что сеять станешь. Вон, от колеса идет зубчатая передача, трубопроводы, чтобы зерно по пашне равномерно засаживать. Здесь только рама металлическая, да трубы. Ну, диски еще, чтобы почву взрыхлить. А короб, колеса – все деревянное, чтобы крестьянин сам сумел починить, да и сеялка гораздо легче получилась. Английская, точно такая же – двадцать пудов, а наша десять. Лошади по пашне такую легче тащить.

Как и положено, столичному гостю показывали достижения губернии, а самые главное, разумеется, находились на единственном промышленном предприятии губернского центра – бывшем судоремонтном заводе братьев Милютиных, ныне именовавшийся «Красная звезда». В гражданскую войну завод перебивался скромными заказами РККА и Волжской флотилии, но рабочие не разбежались по деревням, и не клепали зажигалки, как на большинстве предприятий. Теперь вот, сумел перепрофилироваться и начал выпускать сельскохозяйственные машины и инвентарь. А я, грешным делом, слегка погордился, что когда-то помог заводу остаться в целости и сохранности, потому что в моей истории он сгорел и был восстановлен только в начале тридцатых.

Конная сеялка мне понравилась, но для приличия я спросил:

– И сколько она будет стоить?

– Не знаю, – почесал Красильников лысеющий лоб. – Эта у нас пока единственная, опытный экземпляр, так сказать. Ее еще надо до ума доводить. Может, к осени сумеем дело наладить, если железо добудем. Мы пока старые баржи пилим, но еле-еле хватает. Колесные плуги делаем, бороны. Эти расходятся хорошо. Их даже при «военном коммунизме» брали.

– Конная сеялка – дело хорошее. Другой вопрос – а сможет ли ее купить простой крестьянин, и не бедняк даже, а середняк? – подумал я вслух и сам же ответил. – Хотя, если в складчину, то почему бы и нет?

– Это точно, в складчину сумеет, – загалдели люди, стоявшие неподалеку.

Меня, как уполномоченного из Москвы, сопровождала «свита», человек десять. Не знаю, зачем они здесь, но все таскались следом за мной, с момента появления в губисполкоме. Единственный, кого я тут знал, так это председателя губисполкома Тимохина, опирающегося на палку. Да, мне же говорили, что «красный губернатор» уходил добровольцем против Юденича, был тяжело ранен. Выздоровел, стало быть, и опять его выбрали предгубисполкома. Это хорошо.

В числе товарищей «сановного» вида выделялся небритый дядька, в старой спецовке. Судя по всему – здешний рабочий или мастер.

– А вот скажите, товарищ, а почему бы нам болотную руду не брать? – хитренько сощурился рабочий. – У нас тут болот полно, они сверху красноватой пленкой покрыты. Если есть пленка, значит железо лежит.

– Степан Степанович, я же тебя уже сто раз говорил, – вмешался директор, но работяга его перебил. – Нет, пусть московский товарищ скажет. Мужики в деревнях до сих пор руду на болоте берут, а потом в домницах плавят, топоры да лопаты куют. Уж всяко, завод-то наш такую руду осилит.

Ишь, проверяет столичного гостя.

– Так ведь пытались уже здешнюю руду использовать, – пожал я плечами. – Еще при Петре Великом два завода построили – пушки хотели лить, ядра, только ничего путного не вышло. Болотную руду добывать долго, а качество у нее низкое. Если для дома да для семьи, да делать по осени нечего, то можно, а если что-то толковое ковать, в большом количестве, так уж лучше с Урала везти. Вон, все череповецкие кузнецы давным-давно на привозном железе работают. Плохо, что старый рабочий простых вещей не знает, – не преминул я съехидничать. – Съездите-ка, товарищ, в Кадуй, там неподалеку заводы ставили, до сих пор старые пушечные стволы да ядра валяются. Их даже переплавлять не стали, нет смысла.

– Да знаю я, – не особо смутился бородач. – Я тут уже сорок лет отработал, еще самого Милютина застал, все знаю. И деды-прадеды мои с Уломы, они и болотную руду ковали, и уральскую. Знамо дело, что уральская лучше. Но если уральской нет, то может и наша сойдет? Мы же когда-то пароходы делали, баржи, туеры. А тут, ровно и не рабочие, а невесть кто – плуги клепаем, да бороны из металлолома. Тьфу.

– Степан Степанович, вы уж поверьте – плуги да бороны – лучше, чем ничего, – вздохнул я. – Ваш завод среди сплошной разрухи – яркое пятно на сером фоне. Завод Михельсона нынче примусы делает. Я даже товарищу Ленину вас приведу в пример.

– Ну хоть баржи-то мы бы могли делать, а? Не из металла, так деревянные? – не унимался старый рабочий. – Вон, трезвомольцы наши предлагают. Днище да борта деревянные, а болтов, чтобы бревна скреплять, уж как-нибудь да наделаем.

– Кто предлагает? – не понял я.

– Владимир Иванович, я тебе все потом объясню, – вмешался Тимохин. Посмотрев на директора, сказал. – Давайте-ка, товарищ Красильников, займитесь своими делами, а нам с Владимиром Ивановичем еще много куда съездить нужно.

Сквозь «свиту» вдруг протиснулась молодая женщина. Насмешливо посмотрев на меня, перевела взгляд на председателя губисполкома:

– Товарищ Тимохин, а чего вы сразу Владимира Ивановича увезти хотите? Может, он хочет посмотреть, как живут молодые рабочие завода?

М-да… Полина. Вот уж кого я не ожидал здесь встретить, так это мою бывшую подругу. Хотя, она же писала в жалобе, что вернулась в Череповец. Но я бы не удивился, если бы она, с ее-то буйной энергией, сумела обменять комнату в Череповце на комнату в Москве, поближе к Лубянке.

– Капитолина, а может, Владимир Иванович и не хочет? – поморщился товарищ Тимохин.

И что, Полина опять стала Капитолиной? Ну, она могла. И чего вдруг Иван Васильевич морщится? Неужели рабочие настолько плохо живут, что страшно показывать? Так я разное видел, испугать трудно.

– Нет уж, товарищ Тимохин, пусть Владимир Иванович сам посмотрит, и товарищу Ленину с товарищем Троцким расскажет, как должны жить молодые рабочие.

– Трезвомольцы, – хмыкнул Степан Степанович, но съежившись под пронзительным взглядом мой бывшей подруги, примирительно сказал. – А я чё, чё-то плохое сказал? Я ж говорю – ребята дельные.

Мне стало любопытно, что за «трезвомольцы» такие? Я кивнул, а Тимохин только руками развел – мол, хозяин-барин.

От завода до двухэтажного барака, где проживали «трезвомольцы», можно пройти пешком. Введя нас внутрь, Полина-Капитолина принялась комментировать:

– Вот, здесь, на первом этаже, семейные ребята живут, а на втором мы.

Мы поднялись на второй этаж, где имелось восемь дверей, но пользоваться можно было только одной- остальные отчего-то заколочены.

– Вот здесь вот наша коммуна и живет, – гордо сказала Капитолина-Полина, показывая на длинный ряд кроватей, аккуратно заправленных одеялами. – Всего десять девушек, и двадцать мальчиков.

Здесь же находилось два шкафа и длинный стол, на середине которого стояло штук десять мисок, кружки и груда деревянных ложек. Тут же сидели молодой человек и девушка, читавшие газеты. Увидев нас, они встали и сдержанно поклонились.

– Это наши дежурные – Маша и Петя. Пока остальные товарищи на работе, они следят за порядком, полы моют, готовят обед и ужин, – сообщила Капитолина-Полина. – Дежурные вечером политинформацию проводят.

Значит, двадцать мальчиков и десять девочек? Ну и ну. А я-то думал, что после смерти Аглаи идея свободной любви в Череповце исчезла. Вон, Тимохин опять поморщился, словно лимон съел. Но я, как оказалось, плохо подумал, а здешняя коммуна еще интереснее. Правда, слегка напоминает казарму. Троцкому бы понравилось.

– Иван Васильевич, я вам уже много раз говорила – наша коммуна социалистическая. У нас все вещи общие, за исключением нижнего белья. – Топнула ногой Капитолина-Полина. Повернувшись ко мне, гордо сказала. – У нас запрещены азартные игры, непристойные песни и пляски. И никакого разврата здесь быть не может! Ежели, кто из ребят полюбят друг друга, то они женятся и уходят жить в отдельное помещение. Вон, скоро дети пойдут, надо детсад организовывать. А самое главное, что все дают клятву вести трезвый образ жизни. Ведь буржуазный класс своим непристойным поведением уничтожил основы здравого смысла и морали, а мы ее восстанавливаем.

На стенах висели книжные полки и два фотографических портрета – товарища Ленина, и бородатого товарища, чем-то напоминавшего Гришку Распутина. Владимир Ильич был снят по пояс, а вот товарищ с бородой, только по плечи. Не удержавшись, посмотрел книги. Нет, все политически выдержанные – Ленин с Марксом, и Троцкий с Бухариным. Еще затесалось несколько книг Максима Горького, и пара брошюрок пролетарских поэтов.

Нет, это не Распутин, но что-то в товарище меня смущало. И такое впечатление, что я где-то и когда-то видел этот снимок, но вспомнить не мог.

– А это товарищ Чуриков, основатель «Трудовой коммуны трезвенников». Я с ним в Петрограде познакомилась. Очень он умный человек и огромное дело для нашей страны делает – простой народ от пьянства излечивает. В Питере уже на трех фабриках его коммуны открыты, а мы чем хуже?

Вспомнил! Это же «братец» Иоанн Чуриков, лечивший пьянство. Он, вроде бы, был кем-то вроде экстрасенса, а еще организовывал коммуны, напоминавшие секты. Мне, в свое время, пришлось немного поработать по воинствующим сектам, представляющим угрозу для государства и, соответственно, изучать и разновидности русских сект, и биографии основателей.

– Товарищ Полина… – начал я, и сбился. – Или Капитолина?

– Капитолина, – поджала губки моя бывшая подруга. И не лень же ей столько раз менять имена и фамилии? Вспоминай теперь.

– Хорошо, – покладисто кивнул я. – Товарищ Капитолина, а почему здесь товарищ Чуриков не в полный рост?

– Так там крест был и книга какая-то, божественная, – пожала плечами Капитолина. – А у нас в коммуне половина ребят комсомольцы, зачем нам фотография с крестом?

Да, действительно. Зачем комсомольцам портрет священника с наперсным крестом, да еще рядом с товарищем Ленина? А что тут сказать? Не настолько хорошо я знаю учение Иоанна Чурикова, чтобы сразу же заявлять, что это противоречит комсомольской этике. «Трезвомол» Иоанна Чурикова просуществует до конца двадцатых годов, а потом все его коммуны прикроют. Может, и зря? Сектанты они, или нет, но Советскую власть поддерживали, и народ от пьянства отучали. А может, потому и прикрыли?

– Владимир Иванович, а где же ваше колечко? – медовым голосом поинтересовалась Капитолина.

– Колечко? – не враз я и понял, потом дошло. Она же имеет в виду обручальное кольцо. И что соврать-то? Хотел сказать, что колечко в Париже оставил, у жены, побоявшись, что украдут в дороге, но зачем кому-то знать, где я обитаю в последнее время? Ответил просто: – Вначале носил, а потом перестал. Все время казалось, что съезжает.

Не знаю, поверила ли товарищ Капитолина-Полина, но я пересказал ей факт из своей реальной жизни – той жизни, которую вел до попадания в тело Аксенова. Я и на самом деле носил обручальное кольцо только первый год, а потом перестал. Впрочем, все равно женщины говорили, что у меня на лбу написано, что женат.

Пожалуй, про «трезвомол» я Владимиру Ильичу расскажу, пусть посмеется. А может и нет, опечалится. Ленин, хотя и терпит секты, но не очень-то жалует сектантство и оккультизм.

– Товарищ Аксенов, а вы где остановились? У тетки? – поинтересовалась Капитолина.

Я только пожал плечами, потому что и сам еще не знал, где остановился. Может, отправлюсь к тетушке, а может губисполком куда-нибудь да пристроит.

– Капитолина, не привязывайся к человеку. Не видишь, он занят, – слегка приструнил мою несостоявшуюся жену товарищ Тимохин, увлекая меня за собой, на выход.

Преследовать нас Капитолина не стала, и мы с Тимохиным благополучно вышли на улицу, уселись в санки и помчались к зданию губисполкома.

В кабинете у Тимохина было тепло, и я с удовольствием снял шинель. Увидев два ордена, председатель губисполкома присвистнул.

Тимохин перво-наперво напоил меня чаем с сухариками.

– А что, паек для ответственных работников отменили? – удивился я.

– Да ну, Владимир Иванович, какой паек? – махнул Тимохин рукой. – У нас, как у всех совслужащих, общий паек. На месяц положено пятьдесят фунтов муки, картошки тридцать фунтов, да капусты. Мясо, если убоина есть. Но по мясу губерния за прошлый год план не выполнила, все в центр отправлено. Ну, масло там, фунт, сахара фунт, если от детских пайков останется.

– Это как? Что значит – детский паек?

– Мы в прошлом году решение приняли – всем городским детишкам до десяти лет, каждый месяц по десять фунтов манки давать, фунт сахара и два фунта масла. Если на эти пайки хватает, то и нам достается. Нет, значит нет. Не скажу, что шикарно живем, но с голоду не пухнем. Сам вспомни, как в восемнадцатом-то году было?

Вспоминая восемнадцатый год, я кивнул. Да, в том году гораздо хуже с продуктами было, но ничего, пережили.

– А вообще, молодцы, Иван Васильевич, что завод сохранили, – похвалил я Тимохина.

– Так это не я, а рабочие, – застеснялся Тимохин. – Я же, после ранения завземотделом был, насмотрелся, как крестьяне пашут, да чем боронят. Хорошо, если у половины мужиков плуги есть, а ведь кое-кто по старинке, сохой пахал. Это же и для лошади тяжело, и для мужика. А бороны деревянные? Да иная кобыла такую борону с места не сдвинет, а не то, что работать. У нас же, сам знаешь, всех справных коней в армию позабирали, только одры остались. Вот, начали мы с директором завода кумекать – как же нам дальше-то жить? Не век же война будет, верно? А как закончится, так и пахать надо, и сеять. Паек рабочие получают, стало быть, пусть работают. До революции-то четыреста человек трудилось, а нынче половина осталась. А потом кто в армию ушел, кто в деревню уехал. А если суда не ремонтируют, так пусть что-то другое делают. И стали потихоньку плуги делать да бороны. Кое-что у крестьян меняли, но ведь откуда у мужиков лишний хлеб, чтобы на плуг обменять? Но делали, вроде бы, впрок. Вот, дождались.

– Нет, вы все-таки молодцы, – похвалил я Тимохина, а вместе с ним и других земляков.

– Время такое, приходится деньги зарабатывать, – грустно усмехнулся Иван Васильевич. – А кое-кто спрашивает: «За что боролись, за что кровя проливали?» Не понимают, что счастье трудом зарабатывается, а с неба не сыплется.

– Это точно, – поддержал я председателя губисполкома, а потом поинтересовался. – А что там за история с деревянными баржами?

– Да какая там история? – пожал плечами Тимохин. – Деревянную баржу соорудить – невелика наука. Но где материал взять? Вернее, – поправился Иван Васильевич. – Леса в губернии тьма, а кто валить-то станет? Денег на это нет, пайки ужаты. Вон, прошу у Есина, чтобы пленных офицеров дал, так не дает.

– А что за пленные офицеры? – насторожился я. – Вроде, у вас боевые действия не велись, прислали откуда-то?

– Из Питера, а откуда еще? – хмыкнул Тимохин. – Там и после Юденича пленные оставались, еще из Мурманска седьмая армия присылала. Да и царские офицеры есть.

Услышав, что седьмая армия посылала военнопленных из Мурманска, минуя меня, чуть было не взъерепенился, но вовремя вспомнил, что я уже не начальник Архчека и проблемы с бывшими белыми офицерами меня уже не касаются. К тому же, если честно, будь я сейчас в Архангельске и, узнав, что контриков отправляют в Питер, а не ко мне, только порадовался бы – у меня головной боли меньше, и кормить не надо.

– А паек кто контрикам выдает? – поинтересовался я.

– Так уж точно, не Питер, – вздохнул Тимохин. – У нас три тысячи душ сидит. Тысяча в Череповецком уезде, в бывшем монастыре, а остальные по всей губернии распиханы. Вынь и положь им накаждый день полфунта хлеба, да крупы четверть фунта, чтобы похлебку варить.

– То есть, в губернии сидит три тысячи рыл, которых надо кормить, но которые ни хрена не делают? Ну ни хрена себе! – хмыкнул я.

– Слушай, товарищ Аксенов, ты меня лучше не заводи, – слегка разозлился Иван Васильевич. – Ты ж сам чекист, да и начальник большой, чего комедию-то ломаешь? Три тысячи дармоедов за чекой числятся, а нам корми.

Не вступая в препирательства с Тимохиным, кивнул на телефонный аппарат:

– Иван Васильевич, позвони-ка ты Николаю Харитоновичу. Поздороваешься, а потом мне трубочку передашь. Я уж с ним сам переговорю, узнаю, отчего он не хочет военнопленных на работу давать.

– А давай-ка я лучше Есина в гости позову, на чай, – решил Тимохин, начав поглядывать на меня гораздо добрее. Верно, почуял, что от меня может быть какой-то прок. Ай да Иван Васильевич.

От губчека до губисполкома только дорогу перейти, и мой бывший начальник появился в кабинете минут через пять. Завидев меня – такого красивого, заохал:

– Ишь, и года не прошло, а уже второй орден отхватил.

– О, а я-то думаю, что это у Владимира Ивановича на груди, такое блестящее, а это ордена, – сыронизировал Тимохин, а когда я уже собрался обидеться, сказал: – Так я, на самом-то деле, тебя поздравить хотел, но отвлекся.

– Не ордена красят человека, а человек орден, – туманно ответствовал я, делая вид, чторавнодушен к регалиям.

Тимохин налил Николаю Харитоновичу чай, потом сказал:

– Вот, Владимир Иванович у нас вроде бы как особый проверяющий, от самого товарища Ленина. Интересуется он – отчего в нашей губернии три тысячи беляков сидит, тунеядствуют.

– А что с ними делать? – попытался развести руками Николай Харитонович, но помешала кружка с горячим чаем, из-за чего начальник губчека даже слегка облился.

– Я же тебя просил их на работы водить. Сам посуди, сидят три тысячи мужиков, с ума от безделья сходят, – «наехал» председатель губисполкома на начгубчека. – И нам польза будет, и им хоть какое-то развлечение.

– А где я тебе конвоиров на них найду? – огрызнулся Есин. – Сто раз уже говорил, что у меня личного состава сто тридцать человек осталось на всю губернию. Дивизион наш на фронт ушел, там почти все и остались, а кто выжил, калеки сплошные. Я и так в лагерях по пять человек держу, чтобы хоть какой-то порядок поддерживать. Цинцаря просил помощь оказать – говорит, не его это дело, и людей нет. И военком красноармейцев не выделяет – мол, спасибо скажите, что охраняем.

Кажется, перебранка стала для товарищей руководителей привычным делом. Я не стал учить жизни Есина, приводить в пример свои собственные успехи в Архангельске. Здешней ситуации я не знаю, там мне попроще было, потому что использовал личные связи. Зачем договариваться с военкомом, если можно потолковать с начальником дивизии? Или, что тут в Череповце развернуто? Полк?

– Николай Харитонович, а как эти контрики сюда попали? И, вообще, в губернии фильтрационные лагеря, или места заключения? – поинтересовался я.

Есин, немного подумав, ответил:

– Скорее, как ты говоришь, фильтрационные. Контриков этих еще допрашивать нужно, выяснять – что и как. А попали они сюда просто – в свое время товарищ Бакаев, начальник Петроградской губчека, попросил – мол, помоги Питер разгрузить, некуда контру девать. Они, когда Юденич шел, контриков по городу наловили, а куда девать не знали. И пленные потом, уже после Юденича. Расстреливать, так вроде и не с руки, да и жалко всех подряд шлепать. Если бы одни офицеры были, тогда ладно, но тут и простые солдаты, и даже гражданские есть.

– Подожди-ка, Николай Харитонович… Бакаев-то, когда начальником Петрочека был? Вроде, – прикинул я. – С год назад? Нынче, как помню, товарищ Семенов Петрочека возглавляет? Значит, сколько они тут сидят?

Про Бакаева я помнил, а про Семенова мог бы и не знать, если бы недавно не видел его резолюцию на заявлении Блока.

– Так больше года, – вздохнул Есин. – Юденич-то на нас когда пёр?

– В сентябре девятнадцатого, – подсказал Тимохин, невольно потрогав раненую ногу.

– Архангельск мы освободили год назад, – хмыкнул я.

– И что теперь? Я ведь и депеши писал – и в Питер, и даже в Москву, и звонил. А мне в ответ – да-да, разберемся, людей пришлем, чтобы фильтрацию провести. Так все и тянется. А мне-то что делать? И держать худо, и отпускать тоже.

Я почувствовал легкий азарт. Может, не совсем в тему поручения товарища Ленина, но как пройти мимо, если подворачивается интересное дело?

– Иван Васильевич, позвони-ка на коммутатор, пусть свяжут нас с Питером, с приемной начальника губчека.

Связь с Питером была скверная, но все-таки, раза со второго соединились. В трубке донесся уверенный женский голос:

– Приемная председателя чека товарища Семенова.

– А давно ли товарищ Семенов стал председателем? – поинтересовался я.

– Э-э… – донесся ответно уже не очень уверенный голос. – Я хотела сказать – начальника Петроградской чрезвычайной комиссии. А кто говорит?

– А говорит Аксенов, начальник Иностранного отдела ВЧК, – сообщил я. – Борис Александрович на месте?

Через несколько мгновений в ухе раздался уже мужской голос:

– Слушаю вас внимательно.

Эх, как же я не люблю, когда меня «внимательно слушают».

– Аксенов у аппарата, – доложил я. – У меня к вам пара вопросов, товарищ Семенов.

– Вы, наверное, по поводу заявления поэта Блока? – предположил начальник Петрочека, которого секретарша повысила до председателя.

– Нет, по заявлению я уже свое мнение высказал, пусть Политбюро выносит решение, – отозвался я и перешел к делу. – У меня другой вопрос, более важный. Я сейчас по поручению Совнаркома и товарища Ленина нахожусь с инспекцией в Череповецкой губернии, и обнаружил здесь фильтрационные лагеря для белогвардейцев. Говорят – за Петрочека люди числятся. Поэтому, вопрос такой – когда вы сможете ситуацию разрулить?

– Ситуацию разрулить? – ошарашенно переспросила меня слуховая трубка.

Вот ведь, опять меня занесло!

– То есть, когда разберетесь? – поправился я, облекая мысль в более привычную форму слов.

– Товарищ Аксенов, честное слово, рук не хватает, – обреченно отозвался Семенов. – Я помню, что в Череповецкой губернии есть фильтрационные лагеря, но отправить туда некого. У меня почти все люди… Ну, понимаете, где они…

Понял, не дурак. Скоро начнется война с финнами и все чекисты, образно говоря, в «поле». И армейским особистам помогать надо, и в городах усилить несение службы. И молодец, что не стал взваливать вину на предшественников – мол, я в Петрочека всего пару месяцев, не успел во все дела вникнуть.

– Тогда скажите, если я на месте со всем разберусь, возражать не станете? – поинтересовался я.

– Так там же… сколько там человек?

– Говорят, три тысячи.

– И что, всех трех тысяч…? – дрогнул голос Семенова.

– Так что поделать, придется. Кормить-то их все равно нечем.

– Тогда да, не возражаю. Если… ответственность разделю вместе с вами.

Кажется, товарищ Семенов из Петрочека понял выражение «разберусь» своеобразно. Впрочем, мне-то какая разница, как он понял. Но все равно, не побоялся об ответственности заговорить.

Повернувшись к прислушивающимся к разговору Есину и Тимохину, сказал:

– Значит так, Patres conscripti. У нас есть три тысячи человек, которых нужно опросить, записать их данные и профильтровать, но нет специальных людей, которые этим обязаны заниматься. Правильно?

– Ага, – кивнул Тимохин, а Харитон Николаевич озадаченно спросил: – Владимир Иванович, а что такое «патрес конскрипти»?

– Это Владимир Иванович нам свою образованность показывает, – усмехнулся Тимохин, закончивший, как и я, учительскую семинарию. – А означает это – отцы отечества.

– Вот-вот… А раз у нас все так сложно, то мы объявим коммунистический субботник, – весело пояснил я.

– Почему субботник? – озадаченно протянул Есин.

– Ну, можно и не субботник, без разницы. Тем более, что не суббота для человека, а человек для субботы.

– Эх, образованный ты наш, – засмеялся Тимохин. – Ты уж тогда Писание правильно толкуй, потому что там сказано: «Суббота для человека, а не человек для субботы».

Глава десятая. Встреча с тетушкой

Надо бы посетовать на своего бывшего начальника – мол, товарищ Есин, старый большевик, ходивший на баррикады еще в Первую революцию, не проявил должной твердости, приняв из Петрочека этакое бремя забот – три тысячи задержанных. Но ведь и Николая Харитоновича понять можно. Что такое Череповецкая губерния по сравнению с Петроградской, хотя, чисто формально, у них равный статус? Да вся наша губерния раза в четыре меньше одного Питера. И как отказать коллегам, если «колыбель революции» сама постоянно оказывает помощь захолустному Череповцу? Возможно, свой отпечаток накладывает и субъективный фактор. Есин в восемнадцатом году был прислан к нам из Питера, и он до сих пор воспринимает все просьбы из города на Неве, как приказы, требующие безоговорочного выполнения. Тем более, нелепо упрекать старика (м-да, занесло – Есину едва ли пятьдесят лет, мой ровесник) в том, что он не организовал агентуру, не наладил внутрикамерные разработки в фильтрационных лагерях, и все прочее. Работает добросовестно, как умеет. Как тут до сих пор восстания-то не произошло, при таком отношении?

«Субботник», как с моей легкой руки назвали массированную фильтрацию трех тысяч арестантов (или задержанных, кому как нравится), требовал некоторой подготовки. Во-первых, следовало мобилизовать народ, задействовав для этого всех коммунистов, а еще советских чиновников и провести краткий инструктаж. Во-вторых, нужно подготовить опросники, чтобы не терять время.

Первым вопросом озаботили партийную организацию губернии, в кратчайшие сроки привлекшую к нашему делу аж двести человек. Руководить поставили череповецких чекистов, с которыми я провел краткую беседу. Опросники тоже пришлось делать мне. Сложного ничего нет. Получилось не так и много – три странички, теперь их осталось размножить и раздать. Думал, придется задействовать машинисток, но нашлось более простое решение – Тимохин сделал заказ в типографию, и к концу дня у нас уже имелось здоровенная пачка анкет, пахнувшая свежей краской, со стандартными вопросами – где и когда родился, социальное положение, где был во время переворота, как оказался в рядах неприятельской армии, ну и так далее.

Работа пойдет по конвейеру. На первом этапе участвуют коммунисты и активная молодежь Череповецкой губернии. Их задача пропустить сквозь сито вопросов всех содержавшихся в лагере задержанных, выявляя рядовых солдат и случайных лиц, из числа штатских, задержанных в Петрограде. С этими поступать просто – опросить, записать данные и отпустить. Если при себе имеются хоть какие-то документы, подтверждающие личность – идеально. Не исключено, что кто-то имеет «липы», но все равно, по месту жительства гражданина, прошедшего фильтрацию, будет отправлено сообщение. Параллельно выявляются офицеры, выразившие желание служить в Красной армии. Этих передать в распоряжение губвоенкомата, пусть ставят на довольствие и отправляют на фронт. Война с поляками пока не закончилась, на финской границе напряженность, профессиональные военные нужны.

По моему разумению, в «сите» должны остаться старшие офицеры и те лица, что покажутся подозрительными. Вот этих мы пока никуда не отпустим, а оставим в распоряжении особого отдела губчека. Возможно, если у меня появится время, то с кем-то побеседую лично. В самой же массовой фильтрации я принимать участие не собирался. Нет у меня такого приказа, даже то, чем я сейчас занимаюсь – чистейшая самодеятельность. А что я товарищу Ленину скажу? Умолчать, что влез в дело, вроде бы, меня не касающееся, не сумею. А ведь в данной ситуации я должен всего лишь написать рапорт на имя Председателя ВЧК о волокитстве и крючкотворстве Петрочека. Разумеется, будут разборки, вызовы на коллегию, кое-кто полетит с должности (не исключено, что и Есин), а вот что дальше? Разумеется, отыщут людей для проведения фильтрации, организуют и мобилизуют. Вопрос – когда? Петрозаводская губерния уже на военном положении, не исключено, что и Череповецкую поставят под ружье. Может быть, через месяц, а может через полгода.

Стало быть, ломать голову не буду, а объясню Владимиру Ильичу как оно есть. Мол, виноват, но остаться в стороне не сумел.

Был и еще один вопрос, показавшийся для моих бывших начальников странным, а именно – почему губерния должна обеспечивать тех, кого отпускаем, не только пайком, но еще и проездными документами? Они же и так радехоньки обретенной свободе? Посему, пришлось даже слегка повысить голос на Тимохина, объясняя, что человека, просидевшего целый год в лагере, голым и босым отпускать нельзя, а следует дать ему хотя бы минимальный паек из расчета по фунту хлеба на день, и обеспечить проездными документами. А иначе, дорогие товарищи, мы получим всплеск преступности. Да, а еще и справки выдать, что содержались в Череповецком лагере с такого-то по такое-то число, с подписью и печатью, а иначе мы скоро получим их всех обратно.

Подготовка опросника, инструктаж заняли у меня два дня. И хотя гостиница, куда меня поселили, неплохая, а кормили в исполкомовской столовой не хуже, чем на Лубянке, я все-таки решил сходить в гости к тетушке. Надо же выполнять приказ товарища Ленина и пообщаться с народом. А тетка Степанида, чем не народ?

Просить у Тимохина дополнительный паек не позволила совесть, поэтому зашел на местный базар и купил у немолодого пейзанина брусочек сала фунта на полтора, а еще фунт сливочного масла. Хотел еще прикупить муки, но не удалось. Череповец, все-таки не Москва, и выбор поменьше, да и ассортимент победнее.

И вот я переминаюсь с ноги на ногу, обнимаясь с плачущей женщиной, радующейся появлению непутевого племянника и злюсь на себя за то, что не испытываю к ней никаких родственных чувств. И, когда зашел в дом, тоже не испытал никаких эмоций. Дом как дом, крепкий, но далеко не старый, вот и все. Сняв шинель и утвердив на вешалке шапку, принялся изображать деда Мороза.

– Теть Стеша, а я тебе подарки принес, – сообщил я, вытаскивая из начальственного портфеля сало и масло, а потом и изделие русских мастеров, вернувшееся на историческую родину.

– Володька, куда мне такое? – зарделась тетушка, но тотчас же пошла примерять платок. Посмотрев на себя в зеркало, довольно цокнула. – Вот, в церкву завтра пойду, скажу, цто племянник из Москвы привез.

Усевшись на скамейку, я с довольной улыбкой посматривал на прихорашивавшуюся тетушку, а она, бережно убрав павловский платок, принялась суетиться и греметь посудой.

– Володька, хоцешь яишенки?

– Конечно хочу, – обрадовался я. Уже и не помню, когда доводилось есть яичницу. – Только откуда такое богатство?

– Так я же вцера узнала, цто ты приехал, в деревню сходила, десяток яицек в долг взяла. Думала, а вдруг зайдешь?

– Ну, если в долг, тогда не страшно, я рассчитаюсь, – небрежно сказал я с видом богатенького племянника, приехавшего погостить к бедным родственникам.

– Я тебе по башке-то как дам! Не посмотрю, цто нацальник.

Тетушка замахнулась сковородкой, и я притих. Все-таки, несолидно, ежели целый начальник отдела ВЧК огребет по башке. Да и больно.

Чем хороша русская печь, так это тем, что можно обойтись безо всякихпримусов, – утвердить на шестке парочку кирпичей, поставить на них сковороду, а яичницу поджарить на лучинках. И скоро передо мной уже стояла замечательная глазунья, вилка и кусочек хлеба. Еще тетка отрезала по кусочку сала.

– А сама-то, тетя Стеша?

Тетка жеманничать не стала, а с явным удовольствием принялась есть яичницу с другого края. Когда с едой было покончено, сковородка убрана, а на кирпичах утвердился чайник, я спросил:

– Ночевать-то оставишь, тетя Стеша?

Может, не стоило бы и спрашивать, а сделать вид, что ничего не случилось, но я знал, что рано или поздно нам с тетушкой придется все вспомнить. И неважно, что она родственница не Олега Кустова, а Володьки Аксенова.

– Володька, не сердись на меня, дуру старую, – снова заплакала тетка и, похоже, собралась опуститься передо мной на колени.

– Тетя Стеша, да ты что? – испугался я, хватая тетушку, и прижимая ее к груди, поглаживая ее по спине, вздохнул: – Если нельзя, так и скажи, пойду я. У меня в гостинице номер есть, заночую.

– Дурак ты, весь в свою матушку-покойницу.

– Почему я дурак, да еще и матушку? – удивился я.

– Упрямый, потому цто, а понять не можешь.

Тетушка прорыдалась, отсморкалась и уселась напротив меня.

– Вовка, ты же цекист, сам все должен понять.

– Помню, – грустно усмехнулся я. – И про то, что у меня руки в крови, и перед соседями стыдно, что племянник чекист.

– Нет, ну ты тоцно дурак, – вздохнула тетка. – Я ведь, когда тебя выгоняла, из-за тебя и старалась.

– В каком смысле, из-за меня?

– Я же ведь в церковной двадцатке состою, в нашей церкви, древлеправославной, – горделиво заявила тетушка.

– Какой? – не понял я.

– А к той, к которой мы всегда принадлежали. Открылась у нас, аккурат в восемнадцатом, когда ты в цекисты пошел. Можно нынце в единоверцескую-то церковь и не ходить, своя есть.

До меня стало понемногу доходить. После отделения церкви от государства, храмы становятся общенародной собственностью, а юридическим лицом, заключающим договор аренды с городским исполнительным комитетом, на использования помещения для богослужебных нужд граждан, являются «общины» – двадцатки. Они же нанимают на работу священнослужителей. Значит, в Череповце теперь появились вполне официальные старообрядцы, да еще и со своей церковью?

– А сколько у нас в городе церквей теперь? Ваша, древлеправославная, а еще какие?

– Вот, наша, что на Покровском кладбище, – принялась перечислять тетушка, загибая пальцы, – потом «никонианская» – это в бывшем подворье Леушинского монастыря, на Воскресенском проспекте, есть еще две обновленческие – Воскресенская и Троицкая, только там они друг с другом собачатся, не пойми – одна церква, или разные, а в Благовещенском храме какие-то баптисты ныне.

– Это, что получается, на наш городок, аж пять разных конфессий?

– Кунфессия? – не поняла тетушка.

– Конфессия – это религия, или особенность вероисповедания. Вон, как вы и «никонианцы», или, если мусульмане, или иудеи.

– А, так есть еще синагога, – подхватила тетка. – Они под молельню старую баню приспособили[1].

– А евреи-то у нас откуда? – удивился я.

– Так кто их знает? – пожала плечами тетка. – Ну, появились и появились. А люди хорошие, работящие. Вон, акушерка теперь есть, двое зубных врачей. Пойдешь по Воскресенскому – ну, щас-то Советский проспект, там вывески – и граверы, и фотографы[2]. Все с обхождением, люди грамотные.

– Ясно, – хмыкнул я, хотя ничего мне было не ясно. Откуда столько конфессий в крошечном городе, и зачем их столько?

– Мы ж, поцитай, со времен протопопа Аввакума своей церкви ждали, как мне в двадцатку-то не пойти? А за тебя испугалась – я-то ладно, старая уже, а как начальство узнает, что у тебя родная тетка в церковной двадцатке? Знаю, цто коммунистам-то в бога верить нельзя. Ну, сейцас-то все перемешено, а все равно – прознают, цто ты у тетки квартируешь, цто скажут? Всяко уж по головке-то не погладят, да еще из цека выпрут.

Тетушка встала, подошла ко мне, обняла и прижала к себе. И мне отчего-то стало спокойно, словно в детстве.

– Эх, Вовка, у меня же кроме тебя никого нет. Знаешь, сколько я слез пролила, когда тебя выгнала? Но думала, что сам все поймешь, догадаешься. Мне-то ведь цто, я свое отжила. Ну, ты-то всегда нехристем был, как батька твой покойный, что с вас взять? Я уж и так за тебя молилась. А потом, когда ты в больнице лежал, пораненый? Я ведь к тебе много раз ходила, а эта, сучка твоя, Капка, меня не пускала. Мол, нельзя Вовочку волновать. У, стерва, убила бы ее.

– Так убивать-то зачем? – хмыкнул я. – Может, она как лучше хотела?

– Как лучше… Знаешь, цто она мне заявила? Мол – когда твой Вовка выздоровеет, мы поженимся, дети пойдут, тогда придется тебе, тетка, с дома съезжать.

Интересные подробности. Мне она про это ни словечка не сказала.

– Что-то она заговариваться стала, – покачал я головой. – Жениться обещал, врать не стану, так она меня на слове поймала. Пошутил неудачно, а Капитолина-Полина рада-радехонька. Она ведь тоже поранена была, беляки били, жалко мне стало девку. Да и то, жениться я обещал, как война кончится. А про дом, про детей, а уж тем более, чтобы ты из своего собственного дома уходила, у нас и разговоров не было.

– Ох, ворона я, а цайник-то давно кипит, – спохватилась тетка.

Отойдя к печке, тетя Стеша принялась заваривать чай. Ясно, копорский. Впрочем, я к нему уже начал привыкать.

Укутав заварочный чайник полотенцем, тетушка хитренько спросила:

– А Капка-то, небось, еще и легла под тебя?

От такого вопроса я смутился. Замешкавшись с ответом, только и сказал:

– Ну, тетя Стеша, ты и вопросы задаешь.

– Значит, легла, – констатировала тетка.

– Тетя Стеша, какая разница, легла, не легла? – возмутился я и начал заступаться за Капку. – Я же когда в больнице лежал, она мои простыни меняла, горшки выносила. Это ведь тоже не выкинешь, верно?

– Так ведь не за чужим мужиком выносила, а за своим, правильно? Только потом, как из Москвы вернулась, вся расфуфыренная, в нарядах, да заявила – мол, если от твоего Вовки рожу, так к тебе жить приду. И что я скажу-то? Сказала, что если от Володьки родишь, то приходи и живи. А тут в город какой-то толстопузый приехал, из Питера, так Капка на нем сразу повисла. И ко мне прибегала – мол, тетка Степанида, ребенка никакого нет, и даже беременности не было, но не вздумай сказать, что у меня с твоим Вовкой что-то было. У нас с ним и не было ничего. Я говорю – так на хрен ты мне не нужна – я-то другое слово сказала, повторять не буду, грех это – чтобы про тебя говорить. А тут она – мол, Вовка твой непутевый, я бы все равно замуж за него не пошла, а ребятенка бы лучше вытравила.

– А ты чего? – заинтересовался я.

– А я, ухватом ее, да промахнулась. Старая стала, рука не та. Вот, годочков бы пять назад, точно бы попала.

Представив, как тетушка выцеливает ухватом Капитолину, я засмеялся.

– Смешно дураку, что рот на боку, – сообщила тетушка, а потом сама рассмеялась. И опять подошла ко мне, обняла, и поцеловала в макушку. – Эх, Володька, я же по тебе панихиду справляла. Начальник твой бывший с парнями пришли, и сообщили – так мол и так, убили Володьку в Архангельске. Погиб он геройской смертью в боях с белыми. Спрашиваю – сразу погиб-то, али как? Может, от ран умирал? А они запереглядывались, насупились, да говорят – мол, выполнял он ответственную работу в тылу врага, а англичане его насмерть замучили. Я ведь, как стояла, так и упала. Не знаю, как и жива-то осталась. А потом – уже и не помню, сколько и времени-то прошло – Николай Харитонович прибежал и говорит – мол, жив твой Володя, большой начальник теперь. Что же ты Вова, весточку-то мне не прислал? Или так на меня обижен был, что и писать-то не захотел? Уж, всяко бы из Москвы, или из Архангельска письмо-то дошло.

Я не знал, что и ответить. Конечно, была и обида, но если уж совсем откровенно, так я про тетку-то и забыл. Решил, что нужно немножко соврать.

– Я бы и написал, только нельзя, – вздохнул я.

– Подожди-ка, так ты что, опять куда-то уехал, как в Архангельск? Ведь в Архангельске-то тогда белые были да англичане? Это, чтобы опять тебя мучили?

Ох, догадливая у меня тетушка.

– Тетя Стеша, а ты не спрашивай. И про англичан ничего не спрашивай, ладно? Время придет – все сам расскажу.

– И не буду, и не рассказывай, как тебя мучили. Давай-ка лучше чай пить, а не то остынет.

И мне опять был выставлен стакан в шикарном серебряном подстаканнике (не Фаберже, проверял), а себе тетка налила в щербатую чашку.

– А Капка-то твоя, как с мужем-то у нее разладилось – не то бросил ее, не то посадили, домой вернулась. Ко мне приходила, улыбалась, спрашивала – как мол, Володя, так я ей только ухват показала, она и ушла. Сначала с комсомольцами шуры-муры крутила, но те ее отшили, так пошла на завод, секту там организовала. Коммуна, вишь… Я свечку не держала, но где это видано, чтобы парни и девки вместе жили? Свальный грех у них, ровно, как у беспоповцев, прости Господи.

Я не стал убеждать тетушку, что жители коммуны невинны, все равно не поверит, да у меня у самого на этот счет есть сомнения.

Выпив стакан чая, решил попросить у тетушки второй, погорячее, почувствовал, что мне в ногу тычется нечто твердое. Ох ты, а это же Васька!

Посадив кота на колени, принялся гладить его шелковистую шерстку, а он, басовито заурчав, вытянулся во весь рост. Поглаживая Василия, понял, чего же мне не хватало в этой жизни – простого домашнего уюта, пения котика. А еще я вдруг понял, что чужая женщина, бывшая теткой Володьки Аксенова, стала моей кровной родственницей. Эх, сюда бы еще Наташку. Сидела бы здесь, чай пила. Я бы ей даже котика уступил.

[1] Автор слегка сместил события. Синагога в Череповце была организована позже.

[2] Более подробно см. в блоге автора «Череповецкая синагога». https://author.today/post/98698

Глава одиннадцатая. Автограф императора

В кои-то веки у меня выдался отпуск – целых три дня. Пока партактив губернии, а также задействованные сотрудники милиции «шуршали», занимаясь проверкой задержанных, я отдыхал – гулял по городу, разговаривал с народом о сути и проблемах новой экономической политики, ходил с тетушкой Степанидой на рынок. Купил, кстати, ей мешок муки, подсолнечного масла, настоящего чая и сахара.

Встречались знакомые, но больше попадалось крестьян, приезжавших в губернский центр по каким-нибудь бюрократическим делам, или на рынок, или просто, ищущих по зимнему времени подработку – дрова поколоть, снег с крыш почистить, а те, у кого уцелели лошади – перевезти что-нибудь, а то и прокатить с ветерком новоявленных буржуев, желающих покрасоваться перед девушками.

Я тоже занимался хозяйственными делами – почистил от снега двор, починил покосившуюся дверь в дровяном сарайчике, а обнаружив, что он почти пустой, поговорил, на рынке с мужиками, а наутро, когда мы с тетушкой только-только проснулись, на двор привезли распиленные и расколотые дрова – и сарайчик доверху забили, да еще и поленницу сложили. И обошлось мне все удовольствие в сто тысяч. Тетушка причитала – мол, можно бы и дешевле, тыщ за тридцать, если только бревнышки привезти, а мы бы их сами и распилили, а коли любимый племянник бы чурбаки расколоть не успел, она бы уж как-нибудь дотяпала. А уж то, что за укладку в поленницы Вовка заплатил лишние пять тысяч, так это расточительство, и от соседей стыдно. Но мне, сколько себя помню, работать руками лень, а если есть деньги, так лучше я заплачу. И тетушке хорошо, и мужики довольны.

Но самое большое счастье случилось на третий день, когда тетка договорилась о бане, в которой я не бывал со времен Архангельска. Нет, вру, в Смоленске мы с Артузовым ходили в городскую баню, но мыться приходилось то в ванной, а то и вообще, «фрагментарно», в тазу или в корыте. Жаль, париться пришлось одному, а куда лучше бы улечься на полке, да чтобы тебя охаживали веничком (даже и мысли нездоровые появились – кто бы меня охаживал, но проговаривать вслух не стану).

Намывшись, вышел в предбанник и, развернув белье, выданное тетушкой, рассмотрел на подоле рубахи и на кальсонах лиловый штамп, утверждающий, что это «Каз. бѣлье 282 Черепъ. Пехъ. полкъ» понимающе хмыкнул – во все времена солдаты меняли казенное имущество на самогон, потом сообразил, что это мое собственное белье, в котором пришел с фронта. Беда, а ведь в памяти это должно быть вбито, как и «шестьдесят пять – двести двадцать восемь». Надеюсь, расшифровывать эти цифры не нужно?

В полнейшем умиротворении – и на хрена мне теперь какой-то Париж, где бани нет? – пошел в дом тетушки, пить настоящий индийский чай с оладушками. И, как это водится, не успел я допить четвертый стакан, как в дом пожаловал незваный гость – мой бывший начальник.

– Здравия желаем, – поздоровался товарищ Есин, входя в комнату. Увидев меня, распаренного и счастливого, виновато улыбнулся: – Владимир Иванович, прощения прошу, что отвлекаю.

Раздеваться начальник череповецкого губчека не стал, давая понять, что он ненадолго, и по делу, но шинель расстегнул.

– Присаживайтесь, – предложил я. – Чай?

– Как говорят: «Чай без вина, пей без меня», – улыбнулся Есин, снимая таки шинель и шапку, а покосившись на тетушку, вздохнул. – Ну, если в хорошей компании, то можно и чаю выпить. Но я бы покурил лучше.

Только Николай Харитонович уселся на лавку и вытащил из кармана портсигар (раньше, сколько помню, не пользовался), как мы услышали недовольное покашливание тетушки:

– Кхе-кхе.

Есин испуганно уставился на хозяйку дома, а я и сам не враз понял – чего это она, потом вспомнил:

– Николай Харитонович, так старообрядцы мы, нам курить не положено и дым дьявольский вдыхать тоже.

– А… – растерянно протянул начальник губчека, и уже собрался убрать папиросы обратно в карман, как тетя Стеша пробурчала:

– Так курите уж, что с вами поделать.

– С нехристями, – добавил я со смешком.

– С такими вот…

Тетка демонстративно задернула занавесочку, прикрывая домашний киот, а входную дверь напротив, открыла и мой бывший начальник с удовольствием закурил. Судя по дыму, он по-прежнему предпочитал набивать в гильзы самосад. Затянувшись, Николай Харитонович сказал:

– Владимир Иванович, я ведь вас поздравить забыл.

– Как это, забыл? Вы же меня поздравляли, – удивился я.

– Да я не про ордена, – отмахнулся Есин. – Я вас с женитьбой хотел поздравить. Стало быть, от всей души.

– С женитьбой?! – ахнула тетушка. – Володя, а чего же ты мне не сказал?

– Так не было пока свадьбы-то, потому и не сказал, – принялся я оправдываться, а потом поинтересовался у Есина. – Неужели Полина-Капитолина доложила?

– Капитолина… – фыркнул Есин. – Телеграмма правительственная пришла, так на телеграфе все на ушах стояли. Мол, кто же это такая, Полина Степановна, которой сам Владимир Ильич телеграммы шлет? Потом дошло, что это Капка наша.

– А что в телеграмме было?

– Сейчас я тебе дословно процитирую, – пообещал Есин. Нахмурившись, Николай Харитонович продекламировал: «Череповец т. ч.к. Гражданке Полине Степановне з.п. т. в девичестве Капитолине Филимоновой з.п.т. Аксеновой з.п.т. Архиповой т. ч.к. Товарищ Аксенов не может на вас жениться т. ч.к. Он уже женат т. ч.к. Председатель Совнаркома Ленин. т. ч.к.» Стали выяснять, оказалось, что Полина, тьфу ты, Капитолина, на вас жалобу товарищу Ленину накатала – мол, мужа у нее посадили за кражу, она теперь женщина свободная, а Аксенов когда-то обещал жениться, так что пусть теперь выполняет обещание.

– Капка-то, она совсем дура? – ошарашенно проговорила тетушка. – К самому товарищу Ленину с такой ерундой. Она бы еще товарищу Троцкому написала.

– Владимир Иванович, я вам честно скажу – на моей памяти, это четвертая телеграмма от товарища Ленина, но когда прочитали, разобрались, то все от смеха лежали, – сообщил Есин. – Хотели Капитолину на пару суток арестовать, чтобы Совнарком по ерунде не беспокоила, но вспомнили, что девушка имеет заслуги перед чека, провели беседу, да отпустили. Стыдоба перед Владимиром Ильичом из-за нее.

– А про комнату там ничего не было? – вспомнил я. – Капитолина у товарища Ленина требовала ее комнату в Череповце поменять на комнату в Москве, да чтобы мне было ближе на работу ходить.

– Еще и комнату? – вздохнул Николай Харитонович. – Ну, точно надо было на пару суток посадить. А лучше на десять, на хлеб с водой.

– Ничего, зато Владимир Ильич повеселился, – усмехнулся я.

– Владимир Иванович, скажите – а что, товарищ Ленин, вот так вот с вами запросто? – растерянно поинтересовался Есин.

– Да когда как, – пожал я плечами. – Когда и запросто, а когда и нагоняй может дать. Все тоже самое, что у нас с вами, когда вы моим начальником были. Я ведь, не часто с Владимиром Ильичом и вижусь, все больше по делу. А с этой телеграммой ведь тоже как? Вроде, и ответ официальный требуется дать, если уж жалоба пришла. И посылать подальше девушку неприлично, и я, вроде как, за свои слова отвечать обязан. Вот, я и попросил, чтобы товарищ Ленин сообщил – мол, женат Аксенов. И не соврал, потому что мы считаем себя мужем и женой, но официально у нас пока нет возможности расписаться, то я где-то болтаюсь, то невеста, но как возможность появится, сразу распишемся.

– Володя, а кто хоть невеста-то? – поинтересовалась тетушка.

– Скажу, так ведь недовольна будешь. Ты же ее знаешь, да и товарищ Есин тоже.

– Наталья Андреевна? – усмехнулся Есин.

Тому, что мой начальник был в курсе моего скоротечного романа с редактором губернской газеты, я нисколько не удивился. Удивился бы, если бы ему об этом не доложили. Неважно, что роман случился еще в мою бытность репортером. К тому же, Наташа сама говорила, что созванивалась с Есиным, интересовалась делами.

– Подожди-ка, Володь. Наталья Андреевна, так это цто, редакторша твоя бывшая, цто ли?

– Ну да.

Тетя Стеша от изумления аж присела. Глянув на меня вытаращенными глазами, сказала:

– Подожди, ты же сам говорил, что она старуха? Мол, ей лет сорок, не меньше. А еще говорил, что графская дочка, вся расфуфыренная.

Интересно, когда я такое говорил? А, наверное, это своей тетке говорил тот Володя Аксенов, а не я. Так ведь для двадцатилетнего паренька все, кто старше тридцати лет, кажутся стариками, а у меня-то башка немного иначе устроена.

– Ей и всего-то тридцать два года. А что я когда-то говорил, так дурак был, не сразу свое счастье рассмотрел. И все, обсуждение моей невесты закончили.

– Тогда понятно, почему вам пожениться не удается. Она в Коминтерне, а вы в ИНО, – пришел к правильному выводу товарищ Есин, а потом все-таки решил перейти к делу. – Владимир Иванович, мне с вами посоветоваться нужно. Хотел вас в губчека позвать, но сейчас даже и не знаю…

– Куда его звать, если парень только из бани пришел? После пара-то на холод, так ведь застудиться, заболеет, – вмешалась тетушка.

– Тогда, давай-ка до завтра? – предложил начальник губчека.

– Так уж чего до завтра-то? – хмыкнул я. – Вижу, что вы по делу пришли. Сейчас чуток поостыну, да и пойдем.

Я оделся, и нехотя поплелся на улицу, где у начальника Череповецкого губчека имелся свой персональный транспорт – саночки, в которые запряжена вороная кобылка.

– Думал, не совладаю, – смущенно пояснил Есин, кивая на лошадь. – А ничего, и запрягать научился, и править. Уж не извозчика ли персонального брать, верно?

Я политкорректно повел плечами. Как по мне, так я бы и взял. Делать больше нечего руководителю губчека, как с кобылой возиться, но мой бывший начальник ловко уселся на облучок, и словно ямщик со стажем прикрикнул:

– Н-но, милая!

Пешком от теткиного дома до здания губчека идти минут пятнадцать, а мы домчались минут за пять. Надеюсь, за это время я простудится не успею?

– Как там в лагерях-то дела? Закончили? – поинтересовался я.

– Да ты что, Владимир Иванович? – оторопел Есин. – Только начали.

А, ведь точно. Я иногда меряю доступность населенного пункта по меркам двадцать первого века. Дескать – Кириллов от Череповца в часе езды на автомобиле, а на лошадке это совсем другое.

– Я ведь чего хотел-то, – смущенно сказал Есин, почесывая затылок. – Ситуация здесь такая, что не знаю – не то человека под трибунал отдать, не то похвалить.

– А что случилось? – заинтересовался я.

– У Череповецкого шлюза – где раньше военнопленные венгры жили, там теперь тысяча человек сидит. И начальником лагеря назначен Масленников. Помнишь такого?

Я только пожал плечами. Фамилия мне ни о чем не говорила, но лагерь поблизости шлюза я помнил, как и то, что пленных там было человек сто.

– А, точно, откуда вам знать. Его к нам в двадцатом перевели, из Петрограда. Так вот, этот Масленников, для своих заключенных санаторий устроил.

– В каком смысле – санаторий? – не понял я.

– Ну, санаторий-то образно, а он в бараках двухъярусные нары сколотил, кое-где ремонт сделал, с пропитанием дело наладил получше, чем в других лагерях.

– А как умудрился-то? Ремонт да нары ладно, лес кругом, а с пропитанием?

– И ремонт-то тоже неладно, он же где-то досок нашел, и не горбыль, а отрезная доска, их теперь днем с огнем не сыскать. А еще наладил заключенных на работы крестьянам сдавать, а они ему за это продукты давали.

Интересный товарищ. Ежели, под трибунал подводить, так можно «пришить» злоупотребление служебным положением, вкупе с преступной халатностью (в чем именно он ее проявил, пока не знаю, но в приговор вписать можно, не ошибешься). Чем-то этот товарищ меня заинтересовал.

– А как у него с личным составом? Задержанные не разбежались по деревням?

– Порядок идеальный, – ответил Есин. – Ежели, и убежали, то человека два, может три, не больше. В других лагерях недочет по двадцать, а то и по тридцать человек.

Маслеников меня заинтересовывал все больше и больше. Ишь ты, сумел наладить связь с крестьянством, организовать работы для общей пользы, а беглецов почти нет. Два или три человека в тутошнем бардаке – ерунда.

– А где сейчас-то этот Масленников?

– Сюда его привезли. Арестовать пока не арестовали, но задержали. Сейчас объяснительную возьмем, сотрудников лагеря опросим, красноармейцев, что охрану несли. Надо бы еще местных жителей допросить, но это потом. Разберемся, а там видно будет.

– Не возражаете, если я с этим Масленниковым поговорю? – поинтересовался я.

– Да я для этого вас сюда и вытащил. Чтобы посоветоваться, так сказать, со старшим товарищем.

Называя меня «старшим товарищем» Есин даже не усмехнулся. А кажется, совсем недавно и он, и даже я, были убеждены, что начальник губчека и коммунист с дореволюционным стажем – огромный авторитет для вчерашнего журналиста.

Товарищ Масленников оказался крепким мужчиной лет тридцати пяти, ростом с меня, со жгуче черными волосами, и уже начинающими седеть усами.

– Садитесь, рассказывайте, – предложил я, кивая на стул. – Да, а как вас по имени-отчеству?

– Юрий Васильевич, – степенно отозвался Масленников, усаживаясь на стул. – А рассказывать-то особо и нечего. Если виноват – судите, но я так не мог. Тысяча человек живет, словно скот, а не люди. Да что там – даже скот в такой тесноте не живет. Вот, я с местным населением начал контакты налаживать. Когда в прошлом году о нэпе-то объявили, народ-то и встрепенулся. Можно же лишнюю запашку сделать, верно? А мужиков-то по деревням почти нет, а землю пахать надо. Я по осени по деревням проехал, поговорил – не нужны ли кому батраки? Большинство бы и радо, да рассчитываться нечем, зерна нет. Но те, кто позажиточнее, согласились. Те, кто в батраки шел, жили неплохо – их хозяева сами кормили, а паек, что на них положен был, в общий котел шел. Опять-таки – хлеб можно было в городе поменять на пшено, или на сало, да хоть на квашеную капусту. Какое-никакое разнообразие.

– Юрий Васильевич, а как вы не побоялись задержанных отпускать? – поинтересовался я. – Сколько арестантов вы по деревням отдавали?

– Так я же не всех отпускал, – усмехнулся Масленников. – Я ж сам в чрезвычайной комиссии с восемнадцатого года служу, понимаю. Я же, как лагерь получил, начал задержанных изучать – кто и что. Знал, кто у меня ненадежный, и сбежать может, а кто нет. У меня даже и свой актив есть, из тех, кто случайно против Советской власти пошел.

– Товарищ Масленников, – вмешался в наш разговор начальник губчека. – А скажи-ка лучше – ты тес откуда брал? Или тоже кого в батраки отдал?

– Так с досками совсем просто, – хмыкнул Масленников. – В деревне Ручьи – это от нас две версты, у мужика одного, Силантия Пахомова, лесопилка на паровом ходу. Локомобиль у него не то в пятнадцатом году, не то в шестнадцатом сломался. Ну, повозиться пришлось, но починил. Пахомов за это нам несколько саженей досок и привез.

– Да, товарищ Масленников, – протянул Есин. – Тебе бы нэпманом стать, а не в чека работать. – Посмотрев на меня, Николай Харитонович спросил. – Вот, скажите-ка, товарищ Аксенов – что мне с таким инициативным товарищем делать?

– Вот тут да, виноват, – кивнул Масленников. – Надо было доложить, и с вами согласовать. Но думал – чего докладывать, если все равно фильтрация скоро, а меня в Петроград вернут?

– А вы сами из Петрограда? – поинтересовался я.

– Не совсем, – ответил Масленников. – Я сам из Коломны, в девятнадцатом на Юденича ходил, ранили меня там. А после госпиталя в Петрочека оставили, а потом в Череповец отправили, на усиление.

– И в паровых котлах разбираетесь?

– Хм… Чего бы не разбираться? Я же с пятнадцати лет на Коломенском паровозостроительном заводе работал. И рабочим был, и помощником мастера, а потом десять лет мастером отработал. Что мне какой-то локомобиль? Тьфу.

– А в чрезвычайную комиссию как попали? – спросил я.

– Так я же член партии большевиков еще с шестнадцатого года. В семнадцатом в Коломне Советскую власть устанавливал, а потом, по призыву, меня в чрезвычайку перевели. Я в Коломне начальником транспортного отдела ЧК был.

Хм, а ведь интересный товарищ. Большевик, с дореволюционным стажем, да еще и мастером был на паровозостроительном заводе. А мастер с большим опытом, это иной раз лучше, чем начинающий инженер.

– Юрий Васильевич, а вы иностранные языки знаете?

Масленникова вопрос удивил, зато внимательно слушавший нас Есин сразу все понял, и встрепенулся:

– Владимир Иванович, ты совесть-то поимей. Я же и сам теперь вижу, ценный кадр. Выговор ему объявлю, да назначу всеми лагерями руководить.

Пропустив мимо ушей слова Есина, повторил вопрос:

– Так что с иностранными языками-то?

– Да какие там языки? В техническом училище немецкий учил, так уже и не помню. Ну, разве что, кое-какие термины, которые по работе нужны. У нас на паровозостроительном и немцы были, и оборудование в Германии закупали.

Ну у него еще и техническое училище закончено! А говорят, что чудес не бывает?

– Николай Харитонович, хочешь обижайся на меня, но я у тебя этого товарища заберу.

Есин от огорчения только рукой махнул, а Масленников с некоторым испугом спросил:

– Куда вы меня заберете? В трибунал?

– А заберу я вас в Москву, а может и дальше, – сообщил я. Видя, что Масленников пытается что-то возражать, хмыкнул. – А вот это, дорогой товарищ, уже не обсуждают. Вы же чекист, да еще и член партии большевиков. Мне такой человек как вы нужен позарез. Чтобы и в технике разбирался, и образование было. Начиная с сегодняшнего дня вспоминайте немецкий язык. Но сразу предупреждаю – если всплывет нечто подобное, вроде вашей инициативы, о которой мне, как начальнику, неизвестно, то трибунала у вас не будет. Понимаете?

Я пристально посмотрел в темные глаза товарища Масленникова, улыбнулся ему, стараясь не особенно сильно напугать человека, и он обреченно кивнул.

– А, вот еще что. Там еще кучка гражданских есть, человек пять, их только осенью прошлого года прислали, так у одного книжка с собой была. Говорит – антикваром когда-то был, а книгу с собой случайно прихватил. Может, и внимания бы не обратили, если бы вы, товарищ Аксенов не сказали – мол, все, что непонятно и интересно, тащите мне. А здесь, такое вот.

Я уже хотел «закругляться» и отправляться к тетушке доедать оладушки, как товарищ Масленников вытащил из кармана шинели небольшую книжечку в потрепанном кожаном переплете. Обращаясь к Есину, сказал:

– Товарищ начальник губчека. Я еще пока не переведен, так что докладываю вам. Вы приказали, что если наткнемся на что-нибудь интересное, сообщать вам.

– Ну, коли товарищ Аксенов здесь, то можно прямо ему, – усмехнулся Есин. – Это Владимир Иванович приказал, чтобы ему докладывали.

Масленников покладисто кивнул и повернулся ко мне.

– Вот, посмотрите. Судя по всему – старинный французский молитвенник. А что самое любопытное – вот, гляньте.

И впрямь, на первой странице крупными корявыми буквами написано выцветшими чернилами – Napoléon.

– Ишь ты, автограф Наполеона, – протянул я.

– Надо бы специалистам показать, а вдруг и на самом деле императору книга принадлежала? – заинтересовался Есин. – Она же, больших денег может стоить, как считаете?

– Может и подлинник, а может и нет, – пожал я плечами. – Если автограф императора настоящий, то франков пятьдесят за него дадут.

– А сколько на наши? – спросил Николай Харитонович. – А не то у нас крыша прохудилась, уже полгода денег прошу. Велено изыскивать собственные резервы.

– На наши? – стал я прикидывать. – Французский франк за последний год сильно подешевел, если пятьдесят франков в долларах считать, то десять долларов. А в Москве один доллар сто тысяч рублей стоит. Так что, сам посчитай, Николай Харитонович, хватит на крышу, или нет?

– Миллион? – сразу же сник Николай Харитонович, осознав, что на ремонт крыши ему не хватит. – А чего так мало?

Я не стал объяснять, что в Париже автографами Наполеона торгуют в каждой антикварной лавке, а просто сказал:

– Так много их, этих подписей. Любил гражданин Бонапарт бумагу марать. Как-никак император, подписывал бумаги частенько. Опять-таки – очень много подделок. Было бы доказательство, что книга самому Наполеону принадлежала, другое дело, тогда бы она не меньше тысячи франков стоила. Значок какой-нибудь, или еще что-то.

– Вроде этого?

Николай Харитонович раскрыл книгу и ткнул пальцем в экслибрис, который я просмотрел.

А что тут изображено? А изображен всадник на белом коне, протыкающий копьем чудовище. Если это Георгий Победоносец, то изображен непривычно. У нашего святого Георгия голова обращена вправо, а здесь влево, а лошадиная задница – прошу прощения, конский круп, занимает почти половину картинки. Но главное не это. Главное, что внизу подпись владельца книги «Sidney.G.Reili». Ё-моё! А ведь экслибрис-то покруче автографа Наполеона будет.

Старательно скрывая нетерпение, спросил:

– А где гражданин, у которого книгу нашли?

– Так сидит пока, но его отпускать собирались, – ответил Масленников.

– Значит, придется повременить. Товарищ Масленников, вам все равно дела придется сдавать. Езжайте, а обратно привезите-ка антиквара сюда, я его тоже с собой возьму. А еще, без обид – книгу я забираю. С крышей попытаюсь помочь, но еще лучше – Тимохина потрясти, он теперь от лишних ртов избавится, лишние деньги будут.

Глава двенадцатая. Кися и Ося

Итак, товарищ Масленников пристроен на Малую Лубянку, в общежитие ВЧК, к столовой я его прикрепил, карточки выписаны, удостоверением от народного комиссариата торговли озаботится товарищ Бокий. Гражданин Рискин (почему не Ирискин?), антиквар, тоже определен на Лубянку, только на Большую, под надзор товарища Дукиса[1]. Думаю, Рискин у нас надолго не задержится, и после беседы с Артуром, надобность в нем отпадет. Пусть себе возвращается в Петроград и восстанавливает свой бизнес, благо, закон это позволяет. А мы подумаем, возможно, чем-нибудь и поможем гражданину. Антиквары в нашем деле очень даже способствуют установлению взаимоотношений с иностранцами.

Разумеется, пока ехали из Череповца в Москву, я беседовал с Рискиным. Узнал, что книга была им приобретена еще в восемнадцатом году, в декабре, у высокого иностранца с оттопыренными ушами, именовавшего себя Бергманом, но говорившего по-русски чисто, словно природный русак, да еще и с южным говором. Оному гражданину срочно понадобились деньги, и он просил за книгу сто английских фунтов, но Рискин давал только двадцать пять. Четверть стоимости за раритет вроде и маловато, потому договорились, что молитвенник, как бы и не продан, а отдан в залог, и Бергман через пару месяцев его выкупит за пятьдесят, потому что книга – гвоздь его коллекции. Но время истекло, иностранец не появился, а вся антикварная деятельность, да и не только она, покатилась в тар-тарары, тем более, что и в восемнадцатом-то купля-продажа велась незаконно. А на молитвенник французского императора за два года никто так и не позарился, в эпоху гражданской войны не до артефактов эпохи Бонапарта, а сам антиквар сто раз пожалел, что отвалил двадцать пять фунтов за ненужный хлам, а ведь мог бы жить на них целую зиму. Но вот, в ноябре одна тысяча девятьсот двадцатого года, гражданин Рискин, уже готовившийся, в свете предстоящего введения свободной экономической деятельности, к открытию собственного антикварного магазина на Лиговском проспекте, узнал, что в Петрограде скоро появится господин Бергман, страстно желавший вернуть обратно гвоздь коллекции, даже не за пятьдесят, а за семьдесят, а то и за сто фунтов стерлингов. Увы, через пару дней антиквара «замели» в чека при самой банальной облаве на спекулянтов, когда он случайно шел мимо, и отправили в Череповецкий уезд.

Нет, Рискин мне рассказал далеко не все. Во-первых, если в восемнадцатом году он занимался антикварной деятельностью подпольно, кто свел его с Бергманом? Сам антиквар уверяет, что случайный знакомый, но можно ли в это верить? Во-вторых, от кого он узнал, что прежний владелец книги появился в Петрограде? Из записки? Хм… В-третьих, почему молитвенник, оцененный в сто фунтов (кстати, даже для англичанин неплохие деньги) оказался вместе с ним при облаве?

Детально допросить Рискина возможности не было, потому что я не стал выбивать персональный вагон, а возвращались мы в Москву «на перекладных», но я об этом не переживал. Куда спешить? На Лубянке, в рабочей обстановке, антиквар нам расскажет все. Однако, на всякий случай, по дороге телефонировал в Череповец, чтобы губчека попридержало всех тех, кого «замели» вместе с Рискиным. Вдруг пригодятся?

Покамест я понял две вещи. Первая – осенью двадцатого года в Петрограде планировал побывать (или побывал?) Сидней Рейли. Вторая – у английского шпиона имеется хобби. Что это нам даст, я пока не знаю, но что-нибудь даст, потому что разведчику нельзя иметь увлечения. Пример тому – мой бывший директор библиотеки. Третье – торопиться нам уже некуда. Ежели, Рейли и побывал в Петрограде, то уже скрылся, но высока вероятность, что появится вновь. Но Рейли на территории Советской России – это функционал Артура Артузова, а вот за ее пределами – мой. Ничего, Сидней Георгиевич, отловим мы тебя, никуда не денешься.

А мне надо двигать в Кремль, к товарищу Ленину, но до встречи еще два часа, так что можно зайти куда-нибудь перекусить. Вон, хвалят ресторации на Кузнецком мосту, зайду куда-нибудь, самолично проверю. Еще надо поменять одежду. Хотел пойти к Владимиру Ильичу во френче, с орденами, но если заходить в ресторан, то лучше всего переодеться в костюм, чтобы не привлекать внимание.

Кузнецкий мост выглядел похуже, нежели в мое время, но гораздо опрятнее, нежели полгода назад, когда я здесь был в последний раз, – снег собран в аккуратные, хотя и грязные сугробы, и нет надобности протаптывать тропки. Нэп-то еще только-только вошел в силу, а тут уже открылись и магазинчики, и ресторанчики. Оперативно, однако. Вот в этом доме, на первом этаже, в будущем расположится «Букинист», в который я иногда заглядывал, а нынче тут висит вывеска, зазывающая в ресторан «Европейский». Что ж, глянем.

Забавно, что персонал обряжен в русские косоворотки и жилетки, а в меню наличествовал суп Харчо. Да-да, названия яств обозначались с большой буквы. Посему, я выбрал Харчо, Антре-кот и Оливье, а запивать полагалось Морсом. Что ж, Грузия расположена на перепутье Европы и Азии, равно как и родина морса.

В ожидании заказа я, как мой коллега из анекдотов «раскинул мозгами», прикидывая – а что Владимиру Аксенову положено знать о деятельности Сиднея Георгиевича Рейли, одесского еврея Георгия Розенблюма, ставшего английским шпионом? И, вообще, с каких-таких рыжиков Владимир Иванович заинтересовался Рейли и почему он так уверенно опознал его в Бергмане? И впрямь, об англичанине «одесского» разлива мне ни Артузов, ни другие товарищи не говорили. Или все-таки говорили? Вполне возможно, что это имя звучало в сцепке с именем Савинкова, его приятеля. Нет, не упомню. И фамилия Бергман, под которой Рейли удирал из России, не упоминалась. Стало быть, что мне могло быть известно? Допустим, «заговор послов», о котором писали и в «Правде», и в «Известиях», упирая на главенствующую роль английского посланника Локкарта, а также на активное участие господина Рейли. В газетах же писали, что Локкарт был выслан из страны, а Рейли заочно приговорен к высшей мере наказания. Пожалуй, этого мне достаточно, чтобы. увидев книгу с экслибрисом, «сделать стойку».

Раздумывая, я умял салат оливье, даже не почувствовав вкуса, а официант немедленно принес суп-харчо. Нет, надо отвлечься и есть не торопясь, вдумчиво. Кстати, суп неплох, хотя каких-то специй в нем и недоставало.

Зал ресторана потихонечку заполнялся, и за мой столик подсадили мужчину и женщину, лет тридцати. Мне показалось, что это супружеская пара с изрядным стажем семейной жизни, потому что мужчина даже не озаботился отодвинуть стул и помочь женщине сесть, а она приняла это как должное. Напротив, сама заботливо осмотрела стул своего партнера, провела рукой в перчатке по сиденью – не испачкано ли? Супруг (если это действительно супруг?) даже не помог жене снять шубку, но она, привычно стряхнула свои меха на соседний стул, заботливо уложив сверху зимнее пальто супруга и его шапку.

Женщина – вполне себе симпатичная, с круглым лицом, пухлыми губами, одетая по последнему писку моды – в узкое платье, на голове шляпка. Очень интересные серьги – в виде крупных золотых мух. Мужчина – усатый, в круглых очках, чисто выбрит, в хорошем, хотя и не новом костюме в полоску. Муж, судя по внешним признакам, относился к семитскому типу. Кажется, женщина тоже.

Я, тем временем, доел харчо и принялся за антрекот.

Мужчина принялся изучать меню, а женщина, усевшись рядом со мной, развлекалась тем, что рассматривала не то меня, не то мой костюм, и, как мне показалось, даже принюхивалась. Чего это она? Интересно, чем здесь может пахнуть, кроме запахов кухни? От меня? Невольно я тоже начал принюхиваться.

Но неожиданно, женщина пригнулась ко мне и понюхала рукав моего пиджака, а потом закатила глаза к небу.

– Ces parfums viennent de France? – услышал я вопрос и чуть было не ляпнул в ответ: «Oui, Madame», что выдало бы, что я и на самом-то деле приехал из Франции. А ведь интересная постановка вопроса. Интересуется – не из Франции ли духи? Нет бы спросить: «Это французские духи?»

Я старательно похлопал глазами, делая вид, что я и слов-то таких не знаю, прикидывая, откуда на моем костюме взялся запах духов? Не иначе, Наталья Андреевна решила слегка «надушить», а больше некому.

– Молодой человек, ваши духи определенно из Франции, – с убеждением сказала женщина.

– Кися, возможно, молодому человеку неприятны твои вопросы? – хмыкнул мужчина, отрывая взгляд от меню, в котором он что-то искал, хотя перечень блюд умещался на одной странице.

– Ося, а что неприятного в моем вопросе? – пожала плечами женщина. – Элегантный молодой человек, мужественный, в красивом французском костюме.

От этих обращений так и повеяло незабвенным Остапом Сулейманом. «Киса и Ося здесь были!»

– А почему костюм французский, а не английский? – небрежно поинтересовался я.

– Мне доводилось бывать в Париже. Люди со вкусом, вроде вас, покупают одежду именно там. В Берлине, или Лондоне – я там тоже бывала, шьют другую одежду. Она неплохая, не спорю, но в ней меньше вкуса и больше практичности. А запах тонких французских духов – признак того, что у вас есть женщина, которая вас искренне любит. Только любящая женщина делает метку на своем мужчине, давая понять остальным женщинам, что он – ее собственность.

Эх, как давно меня не осыпали комплиментами. И про любимую женщину… Елки-палки, приятно.

– Я надеюсь, вас не затруднит прислать мне из Парижа флакон духов? Адрес я вам оставлю. А еще лучше, если вы сами его запомните…

Женщина посмотрела на меня карими глазами, провела язычком по пухлым губам, суля неземное наслаждение. Нет, не сиди в башке Володьки Аксенова циничный дядька пятидесяти с лишним лет от роду, то мой чекист, скорее всего уже бежал бы вприпрыжку через три границы, чтобы доставить этой кареглазой красавице склянку духов. Да что там флакон – цистерну бы прикатил. Я же, отрезая кусочек от антрекота, старался не рассмеяться. Поздно меня на такие крючочки брать, да и опыт имеется изрядный.

– А еще, – добавила женщина, окинув меня цепким взглядом, словно снимая мерку, перевела взор на супруга. – Вы крупнее моего мужа, но хороший портной сумеет перешить ваш костюм под фигуру Оси, а вы потом купите себе новый.

– Вы предлагаете мне раздеться прямо сейчас? – поинтересовался я, словно бы подхватывая игру. – А в чем же останусь я?

– Нет, зачем же сейчас? – повела плечиком женщина. – Наша квартира неподалеку, мы могли бы пойти туда. Вы разденетесь, а я посмотрю, оценю фигуру. А на замену вашего костюма я что-нибудь подберу.

Нет, даже Яшке Блюмкину до такого нахальства еще расти и расти. А ведь дамочка, абсолютно уверена, что я сейчас встану и пойду вместе с ней, и расстанусь со своим костюмом, пошитым на rue de Richelieu[2]. Интересно, а харю ей вареньем не намазать? Плохо, что поехал в Россию в новом костюме. Вот, что мне стоило надеть свой старый, пошитый в Архангельске? Он же, вполне приличный, а по тутошним меркам так и нарядный.

– А что скажет ваш спутник… – начал я, но женщина бесцеремонно меня перебила: – Это не просто спутник, это мой муж. Любимый…

Женщина нежно погладила по руке своего супруга, а тот лишь кивнул, продолжая изучать меню. Он что, собирается выучить его наизусть?

Слегка ошарашенный, я спросил:

– А что скажет ваш любимый муж, если вы приведете домой незнакомого человека, да еще и заставите его раздеваться?

– Вот, заодно у нас с вами и будет повод познакомиться, – улыбнулась женщина белозубой улыбкой. – Разве вы не знаете, что лучшее место для знакомства – это постель? Верно, Ося?

Ося не обратил внимания на жену, зато он созрел для заказа. Щелчком пальцев подозвал официанта и сделал грандиозный заказ – два салата оливье и два стакана компота. Женщина же продолжала расхваливать супруга:

– Мой муж – настоящий рыцарь. Он взял меня замуж после моего первого аборта, презрев все условности, хотя родители настояли, чтобы мне возвратили девственность. У меня нет от него тайн. Знаете, что он сказал, когда узнал, что напившись пьяной, я отправилась в номера и переспала с двумя мужчинами сразу?

– Предложил съесть лимон, – брякнул я, вспоминая старый анекдот.

– Лимон? – удивилась женщина. – Почему лимон?

– Чтобы физиономия не была довольной, – подсказал Ося, с неким недовольством в голосе. – Кися, я же тебе рассказывал этот анекдот, неужели забыла?

Забавно, я и не знал, что анекдот такой старый.

– Да, точно, рассказывал, – улыбнулась женщина. – Но Ося всего лишь сказал: «Дорогая, прими ванну, и забудь о такой ерунде». Жаль только, что я была слишком пьяна, и абсолютно не помню – давала ли я им по очереди, или обоим сразу?

Официант принес их заказ, а я прикончил свой антрекот, и уже принялся за компот, мечтая побыстрее уйти, но дамочка, ловко орудуя вилкой и ножом, продолжала вещать:

– Главное в супружеской жизни – это любовь, а сохранение верности – это пошлость и мещанство. Ваша жена, или невеста – тоже мещанка, раз она пометила ваш костюм собственным запахом.

– А венерических заболеваний не боитесь? – поинтересовался я. – С этакими вольностями нравов, недолго и заразу в дом занести.

– Главное, чтобы не сифилис, а если триппер, то ничего страшного, он легко излечивается, – отмахнулась женщина. Посмотрев на мужа, спросила с улыбкой. – Ося, а помнишь, как в пятнадцатом году ты заразил меня триппером?

– Это не я тебя заразил, а ты меня, – буркнул Ося. – А ты подцепила его от Щена, а он от какой-то курсистки. Кстати, если ты собираешься пойти знакомиться с молодым человеком, нужно спешить, потому что через два часа придет Щен и он опять будет недоволен, а мне не хочется слушать его причитания.

– Да, Щен иной раз ведет себя, как мещанин, хотя он великий поэт, – вздохнула Кися.

Мне были несимпатичны оба соседа по столику. Чем вызывала неприязнь женщина – это вполне понятно, а он… Нет, не за то, что он позволяет жене спать с кем попало – это их право, пусть живут, как хотят, а тем, что не обращает внимания, что супруга треплется об этом с кем попало. И оба отчего считают, что правы-то именно они, а все остальные должны следовать их примеру. И ведь похоже, она-то его действительно любит. Вишь, как заботится об одежде, а сейчас, увидев, что испачкал физиономию в соусе провансаль, начала вытирать его физиономию кружевным платочком.

Женщина повернулась к своему мужу в профиль, и я вдруг ее узнал. Да, в году так… в две тысячи шестнадцатом, или в семнадцатом, мы с супругой ходили в Дом фотографий Ольги Свибловой, на выставку Александра Родченко и видели снимок, ставший образцом для плаката. А этот плакат, с женщиной, напечатан во многих учебниках по истории, но не все знают, что это реальная женщина.

И кто такой Щен, я тоже понял. Вона как… В общем-то, нового для себя я ничего не открыл, и об этой любви «втроем» уже читал, но не задумывался, что со стороны это выглядит так противно. Наверное, я все-таки мещанин, если мне претят «свободные» отношения. Написать, что ли служебную записку на имя товарища Ленина об учреждении Комитета о защите нравственности граждан Советской России от всяческого тлетворного влияния? И не от проституток. С этих-то что взять? Кажется, я уже говорил, что ни одна женщина не пойдет торговать своим телом от хорошей жизни? А чтобы победить проституцию, нужно бороться не со «жрицами любви», а с потребителями этой любви.

Как бы таких, как Кися и Ося, отправить куда-нибудь на лесоповал, чтобы поработали хотя бы часов по шесть в день, тогда вся дурь вылетит?

Мне вдруг захотелось вылить недопитый компот на голову «прототипа» с плаката Родченко, а Осю засунуть головой в унитаз, но сдержался. Оставив на столе деньги, отправился в гардероб. Надеюсь, мое пальто дамочка не успеет рассмотреть, а то беда.

[1] Дукис Карл Янович – начальник Внутренней тюрьмы ВЧК.

[2] Улица Ришелье

Глава тринадцатая. О налоговой реформе

В кабинете Предсовнаркома меня ждал не только товарищ Ленин, но и нарком финансов Крестинский. Оба товарища стояли около большой карты, висевшей на стене и что-то внимательно рассматривали. Владимир Ильич еще и показывал карандашом какие-то направления. Любопытственно.

– Разрешите, Владимир Ильич? – поинтересовался я.

– Пг’оходите, Владимир Иванович, – благодушно отозвался Ленин. Проследив мой взгляд по направлению к карте, пояснил, потыкав в нее карандашом. – Ночью пришли хорошие новости от товарища Фрунзе. Седьмая армия начала наступление вот здесь, – провел Владимир Ильич невидимую линию, – через Финский залив и от Петрозаводска, а шестая тут – от Кольского полуострова.

Мысленно представив себе красные стрелки, понял, что ошибку Тухачевского, допущенную несостоявшимся «красным маршалом», на финском направлении повторять не станут – Михаил Васильевич атакует по сходящимся линиям, используя железную дорогу. Помнится, численность финской армии в европейских газетах оценивали тысяч в десять, а силы Фрунзе гораздо выше. Не такие, как пишут французские газеты, но все равно, изрядные. Укрепрайонов на перешейке еще нет. Так что… Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Интересно, где Фрунзе собирается остановится? Или планирует сделать всю Финляндию частью РСФСР? Спрашивать Председателя Совета народных комиссаров не стал. Если и есть какие-то глобальные планы, он не скажет, и правильно сделает.

– Присаживайтесь товаг’ищ Аксенов, – сказал Владимир Ильич, пожимая мне руку и одновременно косясь на Крестинского. – Николай Николаевич, я вам уже говорил, что нам пг’игодится «свежая голова», не зашог’енная повседневностью, и умеющая мыслить нестандартно.

– Я помню выступление товарища Аксенова, – усмехнулся Крестинский. – Пытался в наркомате внедрить его систему «наглядной агитации», не получилось.

– Товаг’ищ Аксенов ездил в Чег’еповецкую губернию, чтобы своими глазами посмотреть на влияние новой экономической политики на население.

Как водится, я начал с хорошего. Рассказал о том, как прекрасно трудятся рабочие Череповецкого завода «Красная звезда», сумевшие перепрофилировать предприятие на изготовление сельскохозяйственных орудий. О «трезвомольцах» рассказывать не стал, зато поведал об инициативе товарища Тимохина проводить по зимнему времени соревнования жеребцов, где победителей (не жеребцов, понятное дело, а их хозяев) ждут призы – яловые сапоги, самовары, и прочее, что может раздобыть исполком.

– А для чего нужны сог’евнования? – поинтересовался Владимир Ильич.

– Во время гражданской войны из Череповецкой губернии ушло на фронт почти четверть коней, а обратно вернулась десятая часть. Без лошадей поднять сельское хозяйство невозможно, поэтому губисполком хочет восстановить лошадиное поголовье, – пояснил я. – А соревнования покажут лучшего жеребца-производителя. Губерния покажет пример, идея пойдет в уезды. Они даже лозунги для газеты придумали: «Каждую кобылу – под жеребца!». Если все пойдет по плану, то через три или четыре года поголовье коней они восстановят. В перспективе – каждому крестьянину иметь собственного коня. Кстати, Владимир Ильич, – вспомнил я еще одну затею своих земляков. – В Череповце обдумывают идею создания собственного ипподрома.

– Ипподг’ома? – с удивлением переспросил товарищ Ленин.

– Ну да, ипподрома, – с удовольствием подтвердил я. – С одной стороны – ипподром позволит выявить лучших коней – частных ли, государственных, это детали, а с другой – заработать денег. Какой-нибудь богатенький… э-э (чуть было не сказал Буратино, но вовремя прикусил язык) гражданин из Петрограда, или Москвы, может приехать в Череповец – всего одна ночь в поезде, поставить на полюбившегося коня, спустить энную сумму денег, и уехать. Но мои земляки – люди законопослушные. Поскольку азартные игры запрещены, а игра на тотализаторе тоже относится к числу азартных игр, то ждут, не выйдет ли ослабления.

– Интг’есные у вас земляки, – покачал головой Владимир Ильич. Потом сделал себе пометочку на листе бумаги. – Навег’ное, стоит поставить вопг’ос на рассмотрг’ении Совнаркома? Как вы считаете, Николай Николаевич? Вон, коневодство восстанавливают, дело хог’ошее.

– Почему бы нет? Интересное дело. Азартные игры загнаны в подполье, но они никуда не делись. Если мы их легализуем, то государство сможет получить неплохую прибыль, – кивнул Крестинский. Посмотрев на меня, улыбнулся. – Владимир Иванович, а вы не хотели бы помочь землякам? – Увидев мой недоуменный взгляд, пояснил: – Вы же можете купить во Франции десяток, а то и сотню тракторов, и прислать их в Череповецкую губернию?

– А зачем? – пожал я плечами. – Даже если я куплю сотню тракторов, то распределять их стану не я, а Совнарком. К тому же, не вижу смысла отправлять трактора ни в Череповецкую, ни в другие губернии. Скажу больше – имей я возможность приобрести сейчас хоть тысячу тракторов за бесценок, не стал бы это делать. Два – три трактора, десяток, на нужды армии, это куда ни шло, но не в сельское хозяйство.

– Поясните, – предложил нарком финансов.

– Да все просто, – пожал я плечами. – К тысяче, или к сотне тракторов понадобятся трактористы, а где их взять? Еще понадобятся механики, запасные части, гаражи. Ах да, еще горючее. Получится, что машины, прибывшие в Россию, будут стоять под открытым небом год, два, а то и пять лет, пока мы не подготовим специалистов. Боюсь, к этому времени техника проржавеет, и будет годна только для переплавки. К тому же – я сейчас говорю только о Череповецкой губернии, хотя думаю, и в других регионах не лучше, на сегодняшний день трактора просто нерентабельны. Машины нужны, если имеются крупные земельные хозяйства, а что у нас? В том же Череповце рабочие создали конную сеялку, но продать они ее никому не могут. Трактора будет смысл покупать лет через пять, или семь.

– Почему через семь лет? – с подозрением спросил Крестинский.

– Возможно, что через десять, возможно и раньше, – хмыкнул я. – Но на примере Череповецкой губернии: в семнадцатом году крестьяне забрали землю у помещиков, распределили ее по справедливости. Как мне объясняли – каждая семья получила по сорок десятин. По сравнению с прежним, когда имели по десять десятин – шикарно. А вот у нас на дворе двадцать первый год – то есть, после распределения прошло всего-то четыре года, а количество наделов увеличилось. Как говорит губисполком – среднестатистический надел по губернии составляет двадцать одну десятину.

– М-да, это так, – кивнул Ленин. – Родители должны выделять женатым сыновьям свою долю, а семьи у крестьян большие. Как следствие – постоянное дробление наделов.

– А дробление крестьянских хозяйств приведет к обнищанию, – поддержал Крестинский.

Как мне кажется, старшие товарищи не хуже меня понимали ситуацию с дроблением крестьянских хозяйств, и уже обдумывали пути ее решения. Но коли меня спрашивают, отвечаю:

– Через пару лет в Череповецкой губернии опять будет по десять десятин на хозяйство. А если в других губерниях десять десятин – достаточно много, то на моей родине, где очень низкая урожайность и много болот, очень мало. Как мне кажется, через семь, или десять лет появятся не такие кулаки, что имеются в современных деревнях – нынче кулаками именуют тех, кто батраков нанимает и сумел-таки сохранить коней, а настоящие, которые начнут скупать мелкие хозяйства. Вот они-то и станут покупать трактора, а остальной народ ринется в город, искать работу.

Чтобы картина не выглядела совсем уж печальной, я улыбнулся:

– Но я оптимист. И думаю, что мои земляки, из числа беднейших крестьян, просто начнут образовывать коллективные хозяйства – объединят землю, тягловый скот, начнут совместными усилиями обрабатывать почву. А освободившиеся рабочие руки уйдут в промышленность, создавать те самые трактора, что понадобятся крестьянам.

Слушая меня, товарищ Ленин смурнел лицом. Наконец, он махнул рукой, в которой был зажат карандаш:

– Ну, это отдельный вопрос. Будем его решать. А покамест, Владимир Иванович, что можете сказать об отношении крестьян к налогам?

– А вот с этим, Владимир Ильич, сложно. Беда в том, что губернские исполнительные комитеты, на которые возложено взыскание налогов, имеют самое смутное впечатление о том, как это надо делать, и как высчитывать.

– Так они же должны понимать, что из центра трудно подсчитать доходы крестьян на местах, – хмыкнул Крестинский. – Мы поэтому и возложили ответственность за сбор налогов на власть на местах.

– Они это прекрасно понимают. Но если люди привыкли, что раньше центр давал им определенную цифру для продразверстки, а они уже раскидывали ее по уездам, а те – по волостям, то нынче сложнее. Губерниям нужна хоть какая-нибудь инструкция. Я бы, например, предложил обратиться к дореволюционному опыту. Не помню, сколько платили крестьяне до девятьсот семнадцатого года?

– Около двенадцати процентов, – подсказал Крестинский.

– Ну вот. А нам следует установить налоги в десять процентов от прибыли, – пожал я плечами. – Тем самым мы продемонстрируем, что Советская власть относится к крестьянам более лояльно, нежели царская, с другой.

Высокопоставленные товарищи закивали, а я продолжил:

– Обязательно установить единый сельскохозяйственный налог. Я думаю, не только в Череповецкой губернии установлены разные показатели и разные виды налогов?

Мы с Владимиром Ильичом дружно посмотрели на наркома финансов, и тот кивнул:

– Да, мне докладывали, что в настоящее время по губерниям налоги установлены по восемнадцати показателям. Хлеб, зернофураж, яйца, масло животное, шерсть, кожа, овчина и овчинные изделия, картофель, масляничные семена, сено… Что-то еще.

Похоже, народный комиссар финансов запамятовал, а что там еще в списке обязательных налогов?

– Вот-вот, – кивнул я. – Прошло еще только два месяца от объявления нэпа, а люди уже ошалели. В газетах уже прописано – что и когда сдавать. Возможно, что налоги-то в реальности небольшие, но их разнообразие вызовет недовольство. Опять-таки – налоги станут взымать постоянно и непрерывно. Они же запутаются – что, где и когда. А налоговая политика государства – это определенные правила, которые граждане должны знать. Так пусть крестьяне платят зерном – рожью, пшеницей, ячменем, а земельные отделы установят определенную норму платежей, с учетом плодородности земли, ее количества. Крестьянин станет платить налоги один раз в год. И ему легче, и нам спокойнее.

Товарищ Ленин посмотрел на Крестинского, а тот, также, как и Председатель СНК, сделав себе заметку, кивнул:

– Изучим вопрос, а течение месяца разошлем инструкции.

– Что еще? – поинтересовался Владимир Ильич, посмотрев на меня.

– Опять-таки, в губерниях нет специалистов по налогам.

– Это известно, – перебил Крестинский. – Мне уже жаловались, что в налоговые органы набирают людей, не имеющих представление о налогах. Предпочитают крепких партийцев, но, увы, инициативность и подвижничество не заменят знания финансовых вопросов.

– Навег’ное, стоит организовать куг’сы для фининспекторов? – предложил товарищ Ленин, на что Крестинский задумчиво почесал бороду: – Это же будут не курсы, а академия. Сколько потребуется людей? Хотя, можно организовать курсы для начальников губернских финотделов. Научатся сами – разъяснят подчиненным.

Кажется, я уже малость «подзагрузил» народных комиссаров, но мне нужно было сказать еще кое-что.

– Еще момент, – сообщил я. – Я считаю, что имеет смысл применить к налогообложению классовый подход.

И Председатель СНК и нарком с удивлением посмотрели на меня. Крестинский спросил:

– Владимир Иванович, в декрете о переходе к продналогу мы заявили о равенстве в сборе налогов. Получится, что мы отступаем от собственных принципов?

– Не совсем, – покачал я головой. – Как я полагаю, что уже в этом году появятся недоимщики. За время продразверстки часто платили богатые крестьяне, а бедные сидели в сторонке. К тому же, из-за безлошадности не все смогут распахать пашни, получить урожай, с которого государство возьмет налог. Недоимщиков местная власть начнет определять в тюрьму. Не следует всех грести под одну гребенку. Я предложил бы разбить все крестьянские хозяйства, всех «уклонистов» на три категории. Первая – сильные хозяйства, которые могут выплатить налоги, но не хотят. То есть, откровенные уклонисты. Вторая категория – хозяйства средней мощности, желающие платить налог, но по каким-то причинам не укладывающиеся в сроки. И третья категория – беднейшие хозяйства, которые не в состоянии платить. И по всем этим категориям проводить индивидуальную политику. Кому-то давать отсрочку, кого-то пожалеть и простить, а кого-то наказывать.

– Однако, – хмыкнул Крестинский. – Инструкция получается очень подробная.

– Вы дайте лишь общую канву, а детали пусть додумывают на местах, – предложил я. – Все равно, губисполкомы сами придут ко всему тому, о чем мы здесь говорим. Через полгода, возможно, что через год.

А про себя я подумал, что на самом-то деле все это губисполкомы начнут внедрять года через два, а то и три. И сколько успеют дров наломать, людей пересажать – жуть.

– М-да, Владимир Иванович, – протянул Владимир Ильич. – Пожалуй, не зг’я вы съездили в командиг’овку, не зг’я.

– Владимир Ильич, а может, предложим кандидатуру товарища Аксенова на пост наркома финансов? – вдумчиво поинтересовался Крестинский.

Это он что, всерьез? А ведь всерьез.

– Если перевести товарища Аксенова ко мне в замы, чтобы он поработал у нас месяц-другой, набрался опыта, то вполне-вполне. Он и денежную реформу проведет.

– Боже упаси! – испугался я. – Если я стану народным комиссаром финансов, то рухнет вся финансовая система Советской России.

– А куда ей еще рушиться? Кажется, дальше-то некуда, – вздохнул Крестинский. – По сравнению с семнадцатым годом рубль обвалился на пятьдесят тысяч, а цены выросли почти в сто тысяч раз.

– Нет, товарищи, – залепетал я. – Не надо меня в наркомы финансов, У меня с арифметикой туго. Вон, если не верите, могу показать свидетельство об окончании учительской семинарии. По математике удовлетворительно, по физике тоже.

Свидетельство я и на самом деле получил, посетив родную семинарию, равно как и выписку из метрической книги. Но это так, к слову.

– А по остальным предметам? – заинтересовался Владимир Ильич.

– По истории и географии отлично, а по всем остальным удовлетворительно, – вздохнул я, понадеявшись, что товарищ Ленин не станет смотреть мои документы. Соврал я самую малость. По математике с физикой Володька Аксенов меня не подвел – у меня у самого с ними нелады были, а вот по чистописанию у него стоит «отлично», чего не сказать обо мне, всегда писавшему, как курица лапой.

– Неужели и по Закону Божию удовлетворительно? – изумился Владимир Ильич. – Насколько помню, по нему у всех бывало только «отлично». Вон, даже и у меня, хотя аттестат «некруглый».

Ишь, скромничает Владимир Ильич. Аттестат-то да, «некруглый», с одной четверкой. Помню это со школьной скамьи, равно как и то, что ее поставил Федор Михайлович Керенский[1]. А вот отчего у меня по Закону Божиему «удовлетворительно», сложно сказать. Может, Володя Аксенов, подобно одному из литературных героев, подсыпал своему законоучителю махорку в тесто[2]? Чтобы отвлечь внимание от отметок, сказал:

– Так что, не стоит брать в наркоматы плохих учеников. А денежную реформу Николай Николаевич вы сами проведете. Задействуете ученых.

– Тогда, Владимир Иванович, кого посоветуете взять в наркомат? – поинтересовался нарком финансов. Это он так иронизирует? Мол – суди не выше сапога? Но нет, не похоже.

– Я не бог весть, какой знаток, но в Архангельске слышал о Леониде Юровском.

– Юровский – автор книги по теории цен? – спросил Крестинский.

– Кажется, да, – кивнул я. – Еще предложил бы Николая Дмитриевича Кондратьева.

– Кондг’атьев – талантливый экономист, – кивнул Владимир Ильич. – Но он, кажется, из бывших эсеров? И как бы не член «Союза возг’ождения России»?

Если бы мне еще помнить всех членов «Союза Возрождения», кроме главы Северного правительства Чайковского, я был бы гением. Но на всякий случай кивнул:

– Ученый талантливый, потому только арестовали и даже не расстреляли.

– Кондратьев сейчас трудится в сельскохозяйственной академии. Что-то там уже создал, – пояснил Крестинский. – Кажется, конъюнктурный институт, наподобие американских. Захочет ли он?

– Так забиг’айте его к себе, вместе с институтом, – хмыкнул товарищ Ленин. – Вон, если Владимир Иванович сказал, что не расстреляли из-за его таланта, так пусть потрудится. А захотеть – захочет. В крайнем случае, товарища Аксенова попросим с ним поговорить, он убедит.

– Еще, Владимир Ильич, уж коли мы о деньгах заговорили, и о дальнейшем развитии страны, – начал я, подбирая слова. – Есть у меня один «пунктик» – развитие русского севера. Как-никак, провел там полтора года, немного изучил этот край. Мне кажется, у него огромные перспективы. Может, есть смысл составить докладную записку для Совнаркома?

– Безусловно, – кивнул Владимир Ильич. – Но желательно – покороче. Сами понимаете, чем больше текста, тем меньше к нему внимания.

[1] Керенский Ф.М. - директор Симбирской гимназии. Считал, что логику знает на «отлично» только он сам, а всем остальным ставил «хорошо».

[2] Надеюсь, моим читателям не нужно растолковывать, что это за персонаж?

Глава четырнадцатая. Даешь металлургию!

Два часа просидел в Борисоглебском переулке. Надо же иной раз показать подчиненным, что их начальником является товарищ Аксенов, а не товарищ Бокий, правильно? Но мой «показ» являлся символическим, потому что по собственному опыту знаю – нет хуже внезапного появления начальника, который после длительного отсутствия начинает руководить, расстраивая уже созданные схемы и планы. Посему, я просто послушал своего заместителя, покивал, похвалил его за проявленную инициативу – завербовать парочку сотрудников НКИД из числа шифровальщиков, направляемых в Афганистан, пообещал подкинуть на нужды нашего отдела немножко валюты (зря что ли тащил?) и с чистой совестью умотал на Лубянку, в собственный кабинет, где мне никто не станет мешать. Останусь здесь – придется заниматься непосредственными функциональными обязанностями, с которыми я в данный момент не справлюсь. Надеюсь, не нужно пояснять, почему? Чтобы вникнуть в суть дел, мне нужно не меньше недели, а лучше двух. А Бокия, проводив взглядом начальника отдела, вздохнет с облегчением и продолжит прерванную работу.

Но все-таки, чтобы Глебу Ивановичу жизнь медом не казалась, поставил ему задачу – разыскать на Сухаревском рынке одного любопытного юношу, поющего песни, доставить на Лубянку, оформив задержанного на меня. Зовут Тимофей, при себе имеется гитара, пользуется чрезвычайным вниманием как среди продавцов и покупателей, так и среди криминальных элементов. Для чего мне понадобился певец, пояснять не стал, да и не дело начальника растолковывать подчиненным собственные приказы. Глеб Иванович, будучи человеком дисциплинированным, тоже не стал заморачиваться вопросами. Его дело маленькое – получить приказ и исполнить. Вернее – перепоручить кому-то из подчиненных.

И вот, я сижу в собственном кабинете, обложившись бумагами, среди которых имеется «Атлас Российской империи», и мои собственные разрозненные черновые наброски, которые я вел еще с Архангельска.

Итак, с чего же начать? Можно рассказать о Северном морском пути, о стратегическом значении русского севера, о Кольском полуострове, как базе для будущего Военно-морского флота России, но об этом не стану. Да и неладно будет, если я залезу в чужой «огород» – пусть об этом пишут адмиралы, а среди них есть умнейшие люди. А еще можно рассказать о полезных ископаемых Кольского полуострова – железе, никеле, меди, цирконии, бериллии, а также апатитах. Впрочем, для чего нужен цирконий с бериллием, я не помню. Фосфорная кислота – тут более-менее понятно, равно как и значение фосфорных удобрений для сельского хозяйства Советской России. Остановиться, что ли, на Хибинском месторождении? Уже и не помню, исследовал ли его Ферсман, или только собирается?

Но мы не ищем легких путей. Начну-ка я с конкретного предприятия, предназначенного для выпуска чугуна и стали. Значит, вначале, немного патетики, почерпнутой из работ товарища Ленина – Российской Советской республике необходимо самостоятельно снабжать себя всеми главнейшими видами сырья и промышленности, а для развития социалистической промышленности потребуется металл. Много металла. И следует отойти от классических формул строительства металлургических предприятий: «на руде» или «на угле», а перейти на новый, революционный способ строительства – создавать производство поблизости от «потребителя» металла.

Скажу честно – идею я украл у академика Ивана Бардина, но отчего-то не стыдно. Покажите мне «попаданца», который бы что-нибудь не украл? А я ворую с чистой совестью, приближая торжество индустриальной революции в нашей стране. Значит, воровство с добрыми намерениями не есть кража. Опять-таки, по определению, кража – это тайное хищение чужого имущества, а я стану воровать совершенно открыто и абсолютно бескорыстно. Премии пока не изобретены, а орденов у меня целых два, хватит.

Идеальным «потребителем» я назову Петроград, где сохранилась и промышленная база, и рабочие, и вообще, город на Неве, он символ и революции, и светлого будущего. Кстати, какие ассоциации с промышленностью Петрограда? Сразу же на ум идет Кировский, виноват, пока еще Путиловский завод – крупнейший артиллерийский завод России, Охтинские верфи, Балтийский судостроительный завод. А Сестрорецкий оружейный завод, который когда-то возглавлял легендарный Мосин? Нет, все промышленные предприятия я не вспомню, но даже те, которые напрямую, вроде бы, не выпускают ни оружие, ни машины, все равно нуждаются в металле, даже если они выпускают бумагу, или ткани.

Как писал Владимир Ильич, необходимо «Рациональное сосредоточение производства в немногих крупнейших предприятиях». Правильно, а где брать людей? Стало быть, нужно предприятие, расположенное неподалеку от Петрограда, на пересечении дорог. Стало быть, очевиден выбор – Череповец, имеющий и железную дорогу, и Мариинскую водную систему. А если мы немного «подкорректируем» Мариинку, углубим, усовершенствуем шлюзы, соорудив Волго-Балтийский канал, то можно создать гидроэлектростанцию, а то и две, позволяющую питать завод электричеством и увеличить пропускную способность по доставке металла в Петроград. В перспективе можно получать шестьсот тысяч тонн чугуна, семьсот тысяч тонн стали и еще сколько-то тысяч тонн проката в год.

Написал, и сам ужаснулся. Это что же, я сейчас описал «Русскую Атлантиду» – будущее Рыбинское водохранилище, поглотившее сотни деревень и несколько городов, затопившее тысячи гектаров пашен и лесов? Может, без него обойдемся?

Мои сетования прервал телефонный звонок. Слегка раздосадованный, я взял трубку. Но том конце провода был Бокий.

– Владимир Иванович, вашего певца нет на Сухаревке, – сообщил Глеб Иванович. – Установлено, что несколько дней назад его задержали сотрудники МУРа.

– Так в чем проблема? – удивился я. – Позвоните в МУР, пусть они передадут парня нам. Или мне самому звонить?

– Да нет, вам самому не нужно, – вздохнул Бокий. – В МУР я уже звонил, они очень интересуются – зачем он вам нужен? Дескать, не может ли родное чека обойтись без певца? Мол, за парнем много художеств поднакопилось и, соответственно, вопросов к нему много.

Я уже приготовился налиться начальственным гневом, рыкнуть на своего заместителя и ехидненько поинтересоваться – а с каких это пор Чрезвычайную комиссию волнуют интересы уголовного розыска, но выдохнул, и передумал. Будь этот самый Тимошка нужен мне по служебной надобности, я бы уже так и сделал, не погнушавшись отправить в МУР пару сотрудников, а при необходимости поставив на уши весь Гнездниковский переулок. Как ни крути, с певцом меня связывают собственные интересы, не касающиеся безопасности государства, а это, простите, совсем другой коленкор. Парни из уголовного розыска свое дело делают и мешать им без необходимости не стоит.

– Ладно, Глеб Иванович, сам позвоню, – сообщил я в трубку. – Начальник МУРа у нас Никуличев?

Нынешний начальник МУРа, сколько помню, один из помощников Юровского. Не того, который экономист, а того, кто расстреливал царскую семью. Я уже сталкивался с ним однажды.

– Никулин, – поправил меня Бокий, потом уточнил. – Но делом Тимофея Крюкова занимается некто Быстров.

– Быстров? Не Георгий ли, часом? – повеселел я, вспомнив, что мой друг писал книгу про «попаданца» в тело оперуполномоченного во времена новой экономической политики[1]. Я всю жизнь воспринимал «попаданчество» как псевдонаучную фантастику, не подозревая, что сам сюда попаду. Вдруг встретится еще один «попадос», только литературный? Я теперь уже ничему не удивляюсь. Но ответ заместителя меня разочаровал.

– Иваном Петровичем его зовут.

Решив, что мне самому лень звонить в МУР, и разыскивать ретивого опера тоже лениво, приказал:

– Позвоните муровцам, скажите – пусть Быстров сам свяжется со мной. Телефон мой отыщет, в крайнем случае, узнает на коммутаторе.

Чем это певец провинился перед законом? Не иначе, помимо пения, Тимошка выполнял и иную функцию – отвлекал внимание посетителей Сухаревского рынка. Стоит этакий нэпман, уши раскинул, рот открыл, и невдомек дураку, что в это время его карманы быстро и аккуратно вскрывают не пиской[2] даже, а бритвой, очищая их содержимое от всего ценного. Отвлекать внимание потенциальной жертвы – прием не новый. Даже Фрэнк Синатра когда-то был задействован в такую схему. И ничего, стал-таки звездой.

Положив телефонную трубку на место, придвинул к себе лист бумаги. О чём, то бишь, я? Ага. Итак, место для комбината выбрано. Потребитель металла недалеко, а людей для металлургического производства потребуется гораздо больше, нежели для добычи железной руды, или каменного угля. Вроде, пока все логично. Вот теперь нужно обосновать, что сырье для выплавки металла следует получать с Кольского полуострова. Почему именно оттуда? Да потому, что Курская магнитная аномалия пока не разведана, а с Урала везти руду гораздо дальше и, соответственно, дольше. По железной дороге с Кольского полуострова до Череповца – два дня пути.

Теперь – откуда мне известно о залежах железной руды? А это разведданные, полученные от военнопленных, знавших о геологической разведке англичан на территории Колы. Вполне правдоподобно, тем более, что я уже об этом говорил на одном из заседаний Совнаркома. И что хорошо – поблизости от рудных залежей имеется железнодорожная станция, именуемая Оленья. Стало быть, с дорогой проблема решена. Безусловно, потребуется комплексная экспедиция советских ученых, способных подтвердить наличие полезных ископаемых, оценить их практическую значимость, чтобы не получилось, как с серебром при Иване Третьем – нашли на Печоре, но транспортировка оказалась дороже самого серебра. Пусть отправляют и оценивают. Премии и регалии оставлю им.

Идем дальше. Для того, чтобы выплавлять железо из руды, требуется топливо. А вот его-то как раз нет ни в Петроградской, ни в Череповецкой губерниях. Донбасс далеко, да и уголь там неважный, Англия не даст, а использовать торф или дрова, как предлагали в тридцатые годы – нерентабельно. Стало быть, следует предложить уголь Печорского бассейна. Вроде бы, бассейн еще не открыт, но запишу, что по «оперативным данным, французские промышленные круги выражали особый интерес к Печоре, так как там имеется каменный уголь, содержавший…». Да, а чего он содержит-то? Высокое октановое число? Нет, это не про уголь, а про бензин. Не помню. Ладно, напишу просто, что «уголь высокого качества». Вероятно, французы проводили собственную разведку в районе реки Печора, что подтверждается косвенными данными. Какими именно, пока не знаю, но придумаю. То, что уголь там есть, я знаю на сто процентов, а подтвердить это сможет геологическая экспедиция. Им и труда-то особого не составит отыскать уголь. Насколько помню, на обрывистом берегу реки Воркуты есть место, где угольные пласты выходят наружу.

В моей истории освоение месторождений Печорского угольного бассейна началось в первой половине тридцатых годов. Как следствие – среди тундры и на вечной мерзлоте вырос город шахтеров. Стало быть, можно приблизить этот момент. Рабочие руки есть, деньги тоже.

А вот теперь самая главная трудность. У будущего Воркутинского угольного бассейна нет прямого транспортного сообщения. Стало быть, нужно построить железную дорогу от Печоры и до… Может, до Котласа? Ну, пусть транспортники гадают.

Для того, чтобы теория обрела жизненную плоть, следовало провести огромную подготовительную работу: организовать промышленные испытания железных руд, установить возможность коксуемости угля, построить железнодорожные магистрали к источникам сырья и топлива и многое-многое другое.

Теперь нужно придумать красивую концовку. Впрочем, зачем думать, если можно выдернуть цитату из товарища Ленина. Виноват, не из самого Владимира Ильича, а из его речей. Значит, пусть будет так: «Рациональное размещение промышленности в России с точки зрения близости сырья и возможности наименьшей потери труда при переходе от обработки сырья ко всем последовательным стадиям обработки полуфабрикатов вплоть до получения готового продукта».

Самое интересное, что все здесь реально. И наличие железа на Кольском полуострове и присутствие каменного угля на Печоре – для русских геологов не секрет. Стало быть, если мою записку передадут в соответствующие инстанции, а геологи подтвердят потенциальное богатство (а они подтвердят!), а Совнарком все утвердит, так я лепешку разобьюсь, но раздобуду деньги, даже если придется обвалить французский фондовый рынок, а заодно и английские биржи. Черт с ними, все равно скоро Великая депрессия. Зато Череповецкий металлургический комбинат выпустит первый чугун не в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, а в году так… Ну, пусть в тридцать четвертом, или тридцать пятом, а к тридцать седьмому получим первую сталь… А, может, и раньше.

А начинать можно именно с Печорского угольного бассейна. Даже без Череповецкого металлургического завода, каменный уголь нужен. Донецк, это здорово, но дополнительный источник, тем более, содержащий топливо более высокого качества, не помешает. В блокадный Ленинград, кстати, везли уголь именно из Воркуты. Значит, первое, что требуется сделать – организовать экспедицию. Второе – подготовить проект шахты. Третье – начать строительство железной дороги. Безработных нынче немало, а с завершением гражданской войны их количество увеличится. Не факт, что все они рванутся на строительство, но кое-кто, кому нечего терять, поедут. А если организовать работы по прокладке дороги вахтовым методом, сменами по два или три месяца, вполне возможно.

И вот еще что. В моей истории Северо-Печорскую железную дорогу строили заключенные. Боюсь даже предположить, сколько людей нашло свое последнее пристанище в тундре, в неглубоких ямах, потому что долбить могилы глубиной в два метра, в вечной мерзлоте тяжело, а то и невозможно[3]. А если мы используем труд вольнонаемных, обеспечив людей достойной зарплатой, продовольствием, теплой одеждой и передвижными вагончиками, в которых можно погреться? Пожалуй, можно будет сберечь тысячи, если не десятки тысяч жизней. Да и за зарплату люди работают гораздо охотнее, чем за пайку.

Только я решил полюбоваться самим собой, как зазвонил телефон.

– Аксенов, слушаю вас, – снял я трубку.

– Быстров это, из МУРа, – донесся с того конца провода молодой уверенный голос. – Сказали, что нужно позвонить в ВЧК, по этому номеру.

– Иван Петрович, если не ошибаюсь? – поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, спросил. – Скажите товарищ Быстров, если это не сверхсекретно – певец с Сухаревского рынка, Крюков, насколько серьезно провинился? Как я понимаю – парень на тамошних карманников работал, отвлекал внимание? Или что-то еще?

– Если бы только внимание отвлекал, так полбеды, – вздохнул Быстров в трубку. – Есть подозрение, что данный гражданин причастен как минимум к двум грабежам, и к трем убийствам с ограблением жертвы. При задержании применил оружие против сотрудника угро, едва скрутили.

Я призадумался, потом осторожно поинтересовался:

– По преступлениям – только подозрения, или имеются доказательства?

– Есть показания свидетелей, есть протоколы допросов преступников, – сообщил Быстров, – Вещи убитых изъяты. У самого Крюкова Тимофея при себе перстень старинный был, который он с покойника снял. Причем – палец отрубил. Сам певец в полный отказ пошел – мол, ничего говорить не стану, так его свои же подельники изобличили. Такое чувство, что парень едва ли не главарем был, и его все остальные боялись.

Я не стал поправлять агента угро, что преступником человека может назвать только суд. Неважно сейчас это. Спросил о другом:

– Товарищ-то ваш в порядке?

Кажется, Быстров удивился вопросу. Ответил слегка сдержанно:

– В плечо ранен, но доктор сказал – выкарабкается.

– Ясно, – вымолвил я, собираясь распрощаться и повесить трубку.

– Так будете Крюкова забирать? – поинтересовался Быстров.

Если у меня и возникало такое желание, то после слов агента оно улетучилось. Нет уж, такого «коллегу» мне и за даром не надо, и за деньги.

– Нет, такие «кадры» нам не нужны.

– Я ведь отчего спрашиваю, – заторопился Быстров. – За этой бандой еще художества числятся, жмуриков десять, а может больше, но доказательств нет. Остальную-то шушеру к стенке поставят, а Крюкову-то снисхождение сделают по малолетству. А вы можете его под трибунал подвести.

– То есть, если Крюкова в чека сдать, то мы его шлепнем, а вы чистенькими останетесь? – догадался я.

– Так товарищ Аксенов, зачем так сразу-то? – обиделся оперативник. – Крови на нем, как на мяснике, а судить его будет народный суд, а несовершеннолетнему льгота выйдет.

– Так можно его под трибунал подвести, если указать, что он в сотрудника угро стрелял, – предложил я. Подумав, спросил. – А сколько певцу этому лет?

– Четырнадцать, – вздохнул Быстров.

– Четырнадцать, это с его слов, да? – переспросил я.

– С его слов. Документов-то на него нет.

– Врет он, – убежденно сказал я – Парню лет шестнадцать – семнадцать, как минимум. Я его на «Сухаревке» видел, слышал, как он на гитаре играет. Чтобы так играть, лет семь нужно, а то и десять.

Быстров снова вздохнул:

– Так-то оно так, но как доказать-то?

– Доктора найдите, – предложил я.

– Доктора? Какого доктора? – не понял агент.

– Как какого? Правильного доктора, а лучше двух, – пояснил я. – Оформите как врачебную комиссию, или консилиум. А доктора парня осмотрят, вердикт вынесут – мол, лет ему на самом-то деле шестнадцать, а то и семнадцать, врет он, как сивый мерин.

Быстров парень толковый. Схватив на лету мою идею, радостно затараторил:

– Спасибо, товарищ Аксенов. И чё я сам-то не догадался?

– Вот видите, и от ВЧК польза бывает, – хмыкнул я. – Что ж, до свидания Иван Петрович, удачи.

Я с минутку посидел, раздумывая – а правильно ли поступил, подводя «коллегу» из своего времени под расстрел? Говорят же, что своих не бросают. Он не виноват, что попал в тело подростка и стал убийцей. Каждый выживает как умеет.

Посидел еще с полминуты, прислушался к голосу совести. Но совесть молчала.

[1] https://author.today/work/99008

[2] Напомню, что писка – это монетка с остро заточенным краем. Та самая, которой пользовался в трамвае Кирпич и успел ее «сбросить» при появлении Жеглова с Шараповым. Отсюда и выражение: «Я тебя попишу».

[3] Автор присутствовал на похоронах в городе Оленегорске. Чтобы отогреть землю зимой, пришлось два дня жечь покрышки.

Глава пятнадцатая. Мистер Рейли

Кто сказал, что начальству хорошо живется? Да нам, начальникам, надо молоко за вредность давать. С одного совещания отправляешься на второе, оттуда на заседание, потом на коллегию. Артузов, кстати, со мной согласен, но он предложил вредность оценивать коньяком. Бутылка на день – многовато, но если на неделю, то уже и неплохо. Правда, когда я предложил внести подпункт в новое Положение о ВЧК, мой друг и коллега пошел на попятную. Мол – с тебя-то, все равно, как с гуся вода, отбрешешься, а ему от товарища Дзержинского попадет.

Кстати, оказывается, я теперь еще и член Коллегии ВЧК. Случайно узнал, потому что Ксенофонтов поинтересовался – а где, мол, товарищ Аксенов изволил прохлаждаться, когда рассматривали новую структуру Особого отдела? Как хорошо, что я как раз исполнял приказ Председателя СНК и пребывал на «исторической родине», в Череповецкой губернии, а иначе огреб бы выговор за недисциплинированность. С этим у нас, у начальников, тоже быстро – чуть что, сразу выговор, а то и строгий.

Ладно, чего это я, распричитался? Наверно, потому что сегодня приехал Феликс Эдмундович, ожидавшийся через три дня. Разумеется, получив рапорт Артузова, захотел встретится и с ним, и со мной.

Товарищ Дзержинский внимательно и, как мне показалось, с уважением, листал старый католический молитвенник. Может, зря говорят, что Феликс Эдмундович атеист? Уважение-то явно не из-за автографа Наполеона или экслибриса Сиднея Рейли. Представив, сколько эта книжечка будет стоить лет через сто на каком-нибудь аукционе, типа «Сотсбис», мысленно усмехнулся и подумал, что неплохо бы сделать «заначку» для будущих коллег.

Отложив молитвенник, Председатель ВЧК спросил:

– Артур Христианович, что можете доложить?

– Информация о приезде Рейли проверяется, – сообщил Артузов- Антиквар допрошен, устанавливаются его связи. В Петроград выехала группа в составе пяти человек. Произведут аресты всех контактеров.

– Контактеров? – наморщил лоб Председатель и перевел взгляд на меня. – Владимир Иванович, опять?

Что опять? А, так я опять внес очередной «аксенизм»? Когда и успел-то?

– А что, хорошее слово, – принялся я оправдываться. – Постоянно говорить – «вступившие в контакт», или «общавшиеся» – долго, а «контактер» – четко и ясно.

– Слово странное, не то больницей попахивает, не то инфекцией, – вздохнул товарищ Дзержинский и махнул рукой. – Ладно, что дальше?

Кроме молитвенника, Артузов прихватил с собой еще и папочку, в которой, как я полагаю, у него имелись документы по мистеру Рейли. Артур начал вытаскивать из нее листочки, и деловито докладывать:

– Установлено, что Рейли действовал под фамилией Бергман в тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда сбегал из России по подозрению в организации переворота. Далее – в марте девятнадцатого года, во время оккупации Одессы французами, Рейли был замечен в знакомстве с начальником контрразведки Гришина-Алмазова[1] небезызвестным нам Владимиром Орловым.

При упоминании фамилии Орлов, товарищ Дзержинский нахмурился. Еще бы. Как выразился Артур, «небезызвестный» Орлов, ранее бывший контрразведчиком императорской армии, поступил на службу в ВЧК под именем Болеслава Орлинского. Надо сказать, Орлов-Орлинский успел плодотворно поработать на благо белого дела – передал, например, не только списки, но и фотографии агитаторов и подпольщиков, действовавших на Дону и в тылу Добровольческой армии. Но самое забавное, что до Первой мировой войны Орлов был следователем Охранного отделения Департамента полиции и вел дело… Феликса Эдмундовича Дзержинского. Кстати, Председатель ЧК, встретив Орлинского, порадовался, что профессионалы помогают молодой республике создавать систему государственной безопасности. Возможно, именно поэтому, товарищ Дзержинский, столкнувшись с предательством, с тех пор не желал, чтобы в ВЧК служили бывшие жандармы и следователи «охранки».

– С Орловым Рейли был знаком еще раньше, – хмуро уточнил Дзержинский. – Орлов, будучи Орлинским, выписал Рейли мандат на имя Сиднея Рейлинского, уполномоченного ВЧК. Впрочем, теперь это неважно. Продолжайте, Артур Христианович.

– Есть предположение, что именно Рейли выдал белогвардейцам Жанну Лябург и других товарищей[2]. Есть еще две версии – не то подпольщиков раскрыла контрразведка Орлова, не то «Азбука» Шульгина[3], перехватив их переписку. Но с гибелью «группы одиннадцати» не все ясно. А вот в расстреле товарища Лафара точно виноват Рейли.

Артузов полез в папку и зашелестел газетными вырезками:

– Одесская газета «Призыв» напечатала любопытный очерк про иностранца, знающего Россию. Вслух я его зачитывать не стану, но это короткая биография Рейли. Вопрос – зачем кому-то нужно публиковать биографию неизвестного иностранца, упомянув его участие в «заговоре послов», и о том, что он приговорен к смертной казни? Как мы считаем, это намек. В другом номере появилась заметка «Большевики-гастролеры», где был упомянут «Граф де Ля-Фер – член Московской чрезвычайки». Товарищ Лафар и Рейли были лично знакомы. Членов французской миссии, проходящих по делу о заговоре послов, допрашивал именно Георгий Лафар. Кроме того, они могли встретиться в бывшем ресторане «Эрмитаж», на литературном вечере. В восемнадцатом году там размещался «Дворец свободного искусства», куда захаживали иностранные дипломаты, а Георгий Лафар иногда читал там свои стихи.

– А какой смысл Рейли информировать своего противника? – пожал я плечами. – Предупрежден – значит, вооружен. Если бы я прочитал в парижской газете – мол, у нас советской торговой миссией заведует начальник ИНО Аксенов, я бы подался в бега.

– Подожди, еще и напишут, – хмыкнул Артузов. Верно, Артур хотел пошутить, но осекся под пристальным взглядом нашего начальника. Смутившись, начальник контрразведки Советской России сказал: – Извини, шутка дурацкая.

– Шутка и на самом деле дурацкая, но за каждой шуткой есть доля правды, – вздохнул товарищ Дзержинский. – Несколько дней назад сообщили из Крыма, через канцелярию Слащева – в Константинополе, где сейчас сидят Врангель и Кутепов, суд офицерской чести приговорил вас к смерти. Как я понимаю, ваш знакомец Келлер сейчас возглавляет разведку и контрразведку Крымской республики, поэтому он плотно работает по своим бывшим коллегам. Генерал Слащев опасается, что Врангель захочет вернуться.

Ну вот, до чего же странные люди. Чуть что – все бы им чекистов к смерти приговаривать. Спрашивается, что я плохого им сделал? На сапоги, что ли, барону Врангелю плюнул?

– Ну, к смерти приговорили, это ладно, – проговорил я. – Но интересно, каким боком я причастен к суду офицерской чести? Я же нижний чин, а не офицер. Слышал, что на меня приказ отправляли, но самого приказа не видел, а к тому времени, как мне прапором стать, я уже из армии выбыл по ранению. Да и услышал, когда уже в Архангельске был – вроде бы, в фильтрационном лагере мой бывший ротный командир сидел, и он, якобы, меня узнал, но я так и не удосужился уточнить.

– А вот у Врангеля уверены, что вы бывший офицер, не ниже поручика, – сообщил Дзержинский. – Поэтому, суд офицерской чести вашу судьбу и решал.

– Ну, хотя бы поручик, – обрадовался я. – Меня, когда узнают, что вольноопределяющимся на фронт ушел, вечно в прапорщики определяют. Нет бы в штабс-капитаны. А прапорщик – как-то несерьезно.

– Не переживайте, Владимир Иванович, у меня на вас четыре доноса лежат. Мол, Аксенов – замаскированный белогвардеец и бывший жандарм. Кстати, в двух случаях вы штабс-ротмистр, а двух – полковник корпуса жандармов. Один, кстати, товарищ Троцкий лично мне передал, а ему его кто-то из штабистов подкинул. Лев Давидович сказал – поверил бы, что Аксенов бывший полковник, если бы он постарше был.

– О, поздравляю вас, Владимир Иванович, – покачал головой Артузов. – Полковник Корпуса жандармов – это постараться нужно. Да, у меня тоже новость – Савинков, и иже с ним, и вас и меня тоже к смерти приговорили. Буквально за час до нашего совещания пришло сообщение.

– Ладно, товарищи, не будем отвлекаться, – постучал товарищ Дзержинский карандашом по столу. – Вернемся к теме. Да, касательно того, для чего Рейли газетные публикации, мне кажется, что здесь все просто. Я пару раз сам с ним общался, и у меня сложилось впечатление, что он не столько разведчик, сколько авантюрист и позер. Любит прихвастнуть, пустить пыль в глаза. Его увлекает не столько цель, а сам процесс. Тайны, интриги, вся прочая мишура. Вот и в газете он хотел сказать – дескать, иду на вы, бойтесь! И ему ужасно хотелось поквитаться с нами за провал «заговора послов».

Дзержинский не стал разглашать подробности, но мне они известны. В августе восемнадцатого, английские и французские послы[4], считавшие себя крутыми профессионалами (а какой посол не является шпионом?), отыскали слабое звено – командира Латышской стрелковой дивизии, согласившегося за некую сумму провести государственный переворот, убив товарищей Ленина и Троцкого. А посредником между послами и латышами был Рейли. Какова же была досада «профессионалов», узнавших, что вся операция проходила под пристальным надзором ВЧК, организации, которую они считали сборищем деревенщины и дилетантов?

– В общем, мы сумеем узнать, причастен ли Рейли к гибели наших товарищей, только тогда, когда поймаем его самого, – резюмировал Артузов. Посмотрев на Дзержинского, перевел взгляд на меня, и спросил. – Владимир Иванович, у вас есть какие-нибудь идеи?

– Есть идея выловить Рейли на «живца», – начал я вещать, делая вид, что идея только что пришла мне в голову. – В идеале – использовать вариант, с помощью которого шпионы Наполеона выманили во Францию герцога Энгиенского. Отыскать какую-нибудь любовницу Рейли, вывезти в Россию и пусть он за ней приедет. Но, как мне кажется, такой вариант не пройдет. Его любовницы нам неизвестны, а даже и станут известны, то не факт, что Сидней Рейли рванется за ними в Россию. Можно пойти по другому пути. Я предлагаю отпустить нашего антиквара в Петроград, пусть он открывает свою антикварную лавку, а мы за ним станем присматривать. Можно еще и в Москве открыть подобный магазинчик, заполнить его «наполеоникой» – гравюрами, подзорными трубами, шпагами эпохи империи. Рекламу магазинов дадим во французских газетах, я позабочусь. Соответственно, приказчиками при антиках будут наши люди, знающие приметы Рейли. Хорошо бы фотографиями разжиться, но в крайнем случае, можно отыскать толкового художника, чтобы сделал портрет. Наверняка остались полицейские рисовальщики, составлявшие портреты по описаниям. Как я понял – Сидней Рейли сходит с ума от всего, что связано с эпохой Наполеона. Не удивлюсь, если выяснится, что о н приезжал в Россию лишь для того, чтобы вернуть свою вещь в коллекцию. Значит, приедет еще раз.

– Интересная идея, – кивнул Артузов, потом озадаченно спросил. – Но где мы отыщем столько старинных вещей, да еще связанных с Наполеоном?

– Ну, Артур Христианович, ты как маленький, – хмыкнул я. – Пройдемся по рынкам, я тебе столько антиквариата наберу, на десять магазинов хватит. А уж взять, да превратить какую-нибудь шпажонку в шпагу императора, раз плюнуть. У нас что, граверов нет? Вензель сбоку нарисовать, герб. Опять-таки, можно порыться в театрах, у бутафоров есть старые костюмы, треуголки, башмаки. Скажем – ботфорт с левой ноги императора, накануне битвы под Ватерлоо. Привезен русскими казаками из Парижа. Сама нога отсутствует. Или – мундир Наполеона, поеденный молью, куплен Рябушинским у внучатого племянника императора, подарен им же Павлу Третьякову. А к этому барахлу свидетельство, за подписью экспертов – так мол и так, мундир подлинный, и сама моль это подтверждает. Можно еще книг набрать. Их на развалах – пруд пруди. Автограф императора нам известен, позвоним в угрозыск, у них наверняка в камерах свои умельцы сидят, нарисуют такую подпись, что не то, что Рейли, а сам Бонапарт за свою примет. Прорекламируем – в Москве отыскалась библиотека Наполеона, вывезенная из Парижа как трофей, и долгие годы лежавшая в подвалах. Фотографии сделаем, в газетах напечатаем, любо-дорого. Пусть гражданин шпион приезжает, определяет – подлинник, или туфта, мы ему рады будем. Он не купит, другие возьмут, а для ВЧК прибыль. Авось, что-то полезное в хозяйстве приобретем.

– А мне казалось, что товарищ Аксенов – честнейший человек, – вздохнул Дзержинский. – А он предлагает изготавливать поддельный антиквариат, да еще и торговать им в Советской России. И работа в торгпредстве его испортила. Все начинает мерить с точки зрения денег.

– Нет, товарищ Дзержинский, это нам с вами только казалось, – кивнул Артузов. – Владимир Иванович, он, хотя и мой друг, но жук тот еще.

– Артур, а лично тебя, я когда-то обманывал? – обиделся я. – Между прочем, стараюсь для пользы дела. А деньги, между прочем, никогда не мешают. Вон, возьмут, да финансирование нам урежут.

– Хм… А мне казалось, что у товарища Аксенова все хорошо с чувством юмора, – удивился Дзержинский. – А он, видите ли, на шутки обижается.

Вон как. Оказывается, Железный Феликс еще и шутить умеет? Я махнул рукой – дескать, все понял, осознал, и сказал:

– А есть еще вариант для поимки Рейли – создать псевдоантисоветскую организацию и заманивать в нее всех желающих. В нее можно не только Рейли поймать, но и гусей покрупнее. Я бы с Врангеля начал, или с Савинкова.

Поймав быстрый перегляд Артузова и Дзержинского, понял, то операция «Трест» уже запущена, но мне о ней не полагается знать. Обижаться на такое глупо, понадобится – проинформируют, вовлекут и все такое прочее. Первым-то, кажется, Савинкова в силки поймали? А этот-то дока был по части конспирации.

– Владимир Иванович, вы, как всегда, проницательны, – только и сказал Феликс Эдмундович. – Но вас решено в это дело не вовлекать. А идея с антикварными магазинами – очень интересна. Я думаю, вы ее позже обсудите с Артуром Христиановичем.

– Обсудим, – пообещал Артур, приподнимаясь с места и, поглядывая на меня – мол, пойдем, пора и честь знать. Но у начальника были свои планы.

– Товарищ Артузов, вы можете быть свободны, – сказал Дзержинский, давая понять, что ко мне у него еще есть вопросы. Ну, кто бы сомневался. Вон, Феликс Эдмундович уже вытащил из зеленой папочки мой доклад. Судя по красному карандашу, подчеркивающему некоторые строчки, у него есть вопросы, а то и претензии. И впрямь, Председатель ВЧК начал с плохого: – Владимир Иванович, когда вы научитесь писать разборчиво? Такое впечатление, что в учительских семинариях не преподавали чистописание. Как же вы детей-то бы стали учить, с таким-то почерком?

[1] Гришин-Алмазов А.Н. - военный губернатор Одессы с декабря 1918 г. по март 1919 г.

[2] «Группа одиннадцати» – коммунисты, расстрелянные французами без суда и следствия. Их тела были брошены на дороге. Группа вела активную пропаганду среди французских солдат и матросов, призывая их прекратить войну против Советской России. Несмотря на гибель, коммунисты свою задачу выполнили.

[3] «Азбука» – разведывательная и контрразведывательная сеть, созданная известным политическим деятелем В.В. Шульгиным. Занималась выявлением агентов большевиков и деятелей революционного подполья. К слову – в современных биографиях Шульгина об этом упоминают редко, все больше уповая, что несчастный старик провел долгие годы в заключении.

[4] Послы – условное название. У Советской России на тот момент не было дипломатических отношений с другими государствами. Но это отдельная история.

Глава шестнадцатая. Группа ликвидаторов

– С математикой у меня еще хуже и, ничего, – парировал я. – Вон, товарищ Крестинский предлагает Владимиру Ильичу поставить меня на наркомат финансов.

– Я в курсе, – суховато ответил Дзержинский. – Николай Николаевич уже звонил, справлялся. А Чичерин предлагал вас своим заместителем сделать.

– Надеюсь, вы им меня не отдадите? – насторожился я.

– Здесь, Владимир Иванович, может вопрос стоять по-иному – чтобы вы меня кому-нибудь не отдали, – покачал головой Дзержинский.

– Феликс Эдмундович, а можно прямо? – не выдержал я. – Я уже и так всякими сплетнями и слухами оброс, словно барбоска блохами – и палач Архангельска, и сын Владимира Ильича, и полковник жандармов, а теперь узнаю – мол, меня прочат на ваше место. Откуда такие слухи?

– Допустим, это не слухи, – слегка нервно сказал товарищ Дзержинский, поднимаясь из-за стола.

Председатель ВЧК отошел к окну и закурил, выпуская дым в открытую форточку. А я-то и подзабыл, что он курит. Но эпоха еще не та, чтобы запрещать курить в кабинетах, а уж тем более спрашивать у подчиненных разрешения закурить. Затягиваясь, Феликс Эдмундович продолжил:

– Вопрос о вашем назначении – это мнение ряда членов Центрального Комитета. Понятно, что существует Политбюро, но и ЦК РКП (б) покамест никто не отменял, а его члены – довольно уважаемые в партии люди, с которыми считаются. Так вот, существует мнение, что ВЧК не соответствует задачам текущего момента. Гражданская война почти закончилась, декретом Совнаркома объявлен нэп. Стране необходим экономический подъем, а поднять экономику без участия экономистов и инженеров невозможно. ВЧК же, с арестами и внесудебными приговорами наводит страх на специалистов и они просто боятся выходить на работу, чтобы не попасть под наш надзор. Поэтому, необходимо реорганизовать Чрезвычайную комиссию, а во главе нового инструмента защиты государства поставить человека иной формации – умного, дисциплинированного, а самое главное – уважающего законы. Случайно, или нет, но все указывают на товарища Аксенова, как на моего потенциального сменщика. Молодой, перспективный, умеющий доводить до конца любое задание. При этом – не лебезящим перед авторитетными товарищами. Недавно меня вполне серьезно спросили – а не отправил ли я Аксенова в Париж нарочно? Дескать – с одной стороны, Аксенов занимает высокую должность в ВЧК, член коллегии, и все прочее, а с другой – находится достаточно далеко, чтобы в нужный момент стать во главе нашего учреждения. А не задвинул ли товарищ Дзержинский своего потенциального конкурента?

Кстати, мысль дельная, не лишенная здравого смысла. Если бы я не был твердо уверен, что это не так, сам бы так решил.

– Объясните этому умнику, что Аксенов еще лет десять не сможет стать руководителем ВЧК.

– Этот «умник», как вы его назвали, не кто иной, как сам Владимир Ильич, – хмыкнул товарищ Дзержинский, доставая еще одну папиросу. – Думаю, единственное препятствие – это ваш сравнительно небольшой стаж в рядах РКП (б). Два с небольшим года – это нормально для вашей должности, или для должности моего заместителя, но для поста руководителя ВЧК маловато. Так что, еще год, и я буду вынужден уступить вам свое место. Скажу откровенно – мне будет жаль, но я привык подчиняться партийной дисциплине.

– Нет, Феликс Эдмундович, так не пойдет. Минимум, лет десять, – покачал я головой. – И то, при условии, что вы займете более высокий пост. Мне гораздо удобнее находиться в подчиненном положении, нежели стать руководителем такой организации.

– Почему это? – заинтересовался Дзержинский. – Понимаю, опыта у вас мало, но это дело наживное.

– У меня уже достаточно недоброжелателей, – пояснил я. – И Троцкий меня не жалует, и товарищи Каменев с Зиновьевым. Если судить по последнему совещанию Политбюро, они бы меня без соли сожрали. Хорошо, Владимир Ильич заступился. Но все время находиться с ними в состоянии войны – плохо и лично для меня, и для работы. Так вот, мне гораздо удобнее работать, если меня прикрывает такая мощная фигура, как вы. Только, не сочтите это за лесть, это реальность. Вы уж простите Феликс Эдмундович, но мне проще жить, если уверен, что могу спрятаться за вашу спину. К тому же, даже если товарищи из Центрального комитета считают, что я такой вот перспективный и умный, им неизвестны наши собственные «подводные камни». Для ВЧК Дзержинский является безусловным лидером, организатором, а кто такой Аксенов? Выскочка. Молодой и ранний. Став руководителем, я столкнусь с элементарным саботажем. Иной начальник губчека упертый, как сто ослов. И сотрудники центрального аппарата, и руководители на местах упрутся, перестанут исполнять мои приказы. И что тогда? Менять состав ВЧК? Так мне придется организацию заменить на треть, если не больше, а кто работать станет? Люди без опыта и умения? Вы ВЧК с нуля создавали, сотрудники опыт потом и кровью добывали. Но если в семнадцатом и восемнадцатом году можно было облавы проводить, аресты, подозрительных расстрелять, то теперь ситуация иная. Сейчас и работать следует тоньше, а где люди опыта наберутся? Я просто угроблю всю нашу организацию, а какой смысл?

– Однако, Владимир Иванович, – покачал головой Феликс Эдмундович. – Со стороны и не понять – не то вы законченный карьерист, не то светлый рыцарь революции.

Слегка помедлив с ответом, я сказал:

– Скорее, и то, и другое сразу. Я бы назвал свою позицию позицией советского чиновника. С одной стороны – инициативного, но не желающего рисковать карьерой по пустякам, из-за сиюминутной выгоды. Вы же знаете – я должности не просил, они меня сами все время находили. Я считаю, что человеку нужно расти, а резкие изменения в карьере – это вредно и для человека, и для дела. Нельзя, чтобы командир взвода прыгал на должность командира дивизии, а применительно к вашей – так на должность командующего армией. Тухачевский прыгнул из ротных командиров в командармы, ничего хорошего не вышло. Моя бы воля, остался бы начальником губчека в Архангельске, хотя меня и тогда считали молодым выскочкой. Я там только-только работу поставил, а тут бах – в Москву переводят. А коли на должность попал, приходится соответствовать. Феликс Эдмундович, а может, есть смысл перевести меня на другую должность? – поинтересовался я. – Пусть начальником Иностранного отдела станет товарищ Бокий. У него все отлично получается. К тому же, человеку может быть обидно, что он проделывает всю работу, а уже несколько месяцев числиться «исполняющим обязанности»? А я бы занялся конкретной работой по налаживаю нашей разведки в Европе.

– Владимир Иванович, – оборвал мою тираду Дзержинский. – Покамест, вы не заняли мое место, я являюсь Председателем ВЧК, поэтому сам решаю все кадровые вопросы. Ваш отдел с порученной задачей справляется, а кто находится во главе – не суть важно. Вот, если иностранный отдел допустит какой-то промах, тогда и станем рассматривать вопрос о вашем понижении.

Весело. Если, предположим, в мое отсутствие Бокий забудет, что в Москве следует отыскать пару-тройку человек, владеющих языками дари и пушту, для отправки в Афганистан, виноват окажусь я? А ведь и окажусь. Другое дело, что план работы отдела, составленный мной, молодчага Бокий выполняет исправно. И Эстония с Латвией у нас нынче «прикрыта». И для Финляндии с Польшей готовятся «дипломаты в штатском».

– Давайте забудем о слухах, вернемся к текущим делам, – прервал мои размышления Феликс Эдмундович, придвигая к себе доклад. – Я с трудом продрался сквозь ваши каракули, но кое-что разобрал. Считаете, что «Ассоциацией франко-российской дружбы», принесет результаты?

– Уже приносит, – бодро доложил я. – С помощью нехитрых анкет, мы выяснили, что из себя представляют различные эмигрантские общества, определили, какое может представлять реальную угрозу для РСФСР, а на какое можно не обращать внимания. Также мы взяли на контроль около сотни белоэмигрантов, готовых к активной деятельности внутри Советской России. Пока им не хватает лидера, и финансирования. Но лидеры появятся, источники финансирования тоже. На Западе немало и наших, и европейских богачей, желающих сделать Советской России хоть какую-нибудь да пакость. Самая ближайшая наша задача – передать в КРО приметы потенциальных диверсантов. В идеале – еще бы и их фотографии, но с этим пока у меня сложности. Если в белоэмиграции появится лидер, способный объединить наиболее активных врагов советской власти, мы об этом узнаем. Но есть проблема. Пока мы выявили лишь тех эмигрантов, которые появились в Париже в восемнадцатом и девятнадцатом годах. Думаю, скоро туда нагрянет очередная волна – те, кого Слащев выкинул из Крыма. Эти пока обитают либо в Турции, либо в Румынии. Часть бывших белогвардейцев, пожелавших найти спокойную работу, «рассосется» и по Европе, и по Америке, но самая непримиримая часть появится в Париже, Берлине или Праге.

– А почему они не останутся в той же Турции, и не начнут готовить высадку десанта в Крыму? Слащев очень этого опасается.

– Для возвращения в Крым Врангелю не хватит не людей, ни денег, ни оружия. Да и кораблей у него нет. В Европе они быстрее отыщут сторонников. Но то, что Слащев опасается, это хорошо. Чем больше он опасается угрозы извне, тем проще нам с ним поладить. Я, например – если бы вы не стали возражать, отправил бы к нашему капитану первого ранга своего представителя, чтобы координировать совместные действия против разведки Врангеля. А заодно бы воспользовался Крымом, чтобы засылать нашу агентуру и на Ближний Восток, да и в Европу.

– Этим уже занимаются наши коллеги, – сообщил Феликс Эдмундович.

– Хм… – насторожился я. – Не сочтите за наглость, но у меня вопрос, как у начальника ИНО – почему мне об этом неизвестно?

– Да потому что эти товарищи и меня-то ставят в известность лишь по приказанию Владимира Ильича. А чтобы они поставили в известность вас, так это нонсенс. Вы поняли, что я говорю о Коминтерне?

Я кивнул. Еще бы не понять. Коминтерн, в какой-то мере, и государство в государстве, и надгосударственное устройство.

– Вы догадываетесь, что у Коминтерна имеется собственная разведка?

А я не просто догадывался, я знал. Официальной разведки у Коминтерна нет, но ее функции исполняют три отдела: специальный, отдел международных связей и военно-конспиративная комиссия Исполкома. А еще при Коминтерне есть секретные военно-политические курсы, на которых слушатели изучают основы конспирации, шифровальное дело, радиосвязь, общую военную подготовку и иностранные языки. Другой вопрос – а известно ли об этом Дзержинскому? Коминтерн представляет собой внушительную силу, способную поспорить даже с ВЧК, а делиться собственными секретами не желает даже со членами ЦК РКП (б), коим является мой начальник. Да что там – даже в мое время основные документы Коминтерна, касающиеся его разведдеятельности, до сих пор засекречены.

Но если я сейчас раскрою собственное «послезнание», почерпнутое в книгах, то Феликс Эдмундович решит, что меня просветила Наталья, а это не так. Поэтому, я ответил осторожно и обтекаемо:

– Сложно не догадаться. Как проводить в массы идею мировой революции, не изучив эти самые массы и все прочее?

– Кстати, вы тут жаловались на Троцкого и Зиновьева… – начал товарищ Феликс, а я позволил себе его перебить:

– Ну, не то, чтобы жаловался, а констатировал факты. Не очень понятно, за что они на меня взъелись?

– Так все просто. Товарищ Зиновьев считает, что вы с неуважением относитесь к Коминтерну.

– С неуважением? – возмутился я. – Да у меня невеста, почти что жена, сотрудница Коминтерна. Как же это, с неуважением?!

– Так вы еще не оформили отношения с Натальей Андреевной? – заинтересовался Дзержинский.

Ну вот, и этот туда же. И супруга Артузова интересуется, и даже супруга Ленина и сам Владимир Ильич. А теперь еще и Председатель ВЧК. Сговорились, что ли?

– Так я во Франции под чужими документами живу, как оформлять?

Феликс Эдмундович посмотрел на меня с осуждением.

– Владимир Иванович, я редко вмешиваюсь в личную жизнь сотрудников, но на этот раз сделаю исключение. Я знаю, что Наталья Андреевна очень вас любит, а жить с женщиной, не оформив брак, неприлично. Вам следует заключить брак во Франции, а по возвращении в Москву просто переоформите документы.

Ну ничего себе! Феликс Эдмундович стал моралистом? Или, он и был им?

– Слушаюсь, Феликс Эдмундович, – кивнул я, а потом поинтересовался. – Как вы считаете, стоит ли во Франции взять фамилию Комаровский? Отец Натальи очень на этом настаивает.

– Если настаивает, то и берите, – тряхнул товарищ Дзержинский мушкетерской бородкой. – Род Комаровских – старинный и уважаемый польский род, а вам лишняя фамилия и документы вполне могут пригодится.

Чтобы не «запшекать», я лишь кивнул. Что ж, теперь придется стать Вовкой Комаровским. Нет, графом Комаровским, пся крев! Ладно, с графьями потом разберемся. Мне сейчас другое интересно услышать.

– Феликс Эдмундович, вы начали объяснять, отчего меня невзлюбил Коминтерн?

– По мнению товарища Зиновьева, когда вас назначили – пусть даже это и формальность – главой Польчека, вы должны были явиться к нему, или к Бухарину, получить инструкции, но вы этого не сделали.

– А почему я должен был куда-то являться? – удивился я. – Зиновьев не мой начальник, а вы мне такого приказа не отдавали. Если бы приказ исходил от Председателя ВЧК – явился бы по первому требованию товарища Зиновьева.

– Зиновьев считает, что все коммунисты, особенно руководители, задействованные вне территории Советской России, автоматически переходят в его подчинение, – с толикой назидательности в голосе сказал начальник. – И это даже не требуется оговаривать специально, или отдавать кому-то приказы. Коль скоро вы большевик, то получив руководящую должность, просто обязаны явиться в Коминтерн и доложить о своем назначении. Товарищ Зиновьев, кстати, собирался докладывать о вашем поведении на Политбюро, но там решили оставить дело без рассмотрения и не включили в повестку дня. Как я полагаю, Владимир Ильич не посчитал это важным, да и к вам он питает добрые чувства. Григорий Евсеевич не стал настаивать, но обиду затаил. Тем более, что у него еще есть к вам претензии за своего заместителя, товарища Бухарина.

Будь передо мной кто другой, а не товарищ Дзержинский, которого я очень уважаю, сказал бы, где я видел и Зиновьева, и Коминтерн. Но пришлось быть вежливым:

– Так я мысли товарища Зиновьева пока улавливать не научился. В принципе, он мог бы сам позвонить, или поручить кому-то, пригласить меня к себе.

– А вы бы явились по его требованию? – полюбопытствовал Председатель ВЧК.

– Сначала бы доложил вам, или товарищу Ксенофонтову, а там по ситуации. Если начальник дает «добро», то явился, а нет – извините, – покачал я головой. – Я с уважением отношусь к Коминтерну, но это не повод нарушать дисциплину и субординацию.

– Вот здесь, Владимир Иванович, нарушения дисциплины нет. Вы в первую очередь коммунист, а уже во вторую – чекист. Если бы вы пришли к товарищу Зиновьеву без моего ведома, вам это никто не поставил бы в вину. Хотя, – улыбнулся товарищ Феликс, – вы все правильно сделали. Все-таки, у нас с Коммунистическим интернационалом немного разные задачи. У нас – охранительные функции, а они экспортируют революцию. А уж если мы занимаемся охраной нашего государства, вернемся к делам насущным. Как вы считаете, кто может стать лидером белой эмиграции?

– Безусловно, формальным лидером остается Врангель. Но Врангель не сторонник силовых действий. Терроризм не его метод. Как я полагаю, реальным лидером, у которого будут и деньги, и активные боевики станет Кутепов. Есть еще Барбович, но он не пользуется таким авторитетом. Барон будет сдерживать ретивых помощников, но недолго. Среди белогвардейцев хватает оголтелых антисоветчиков, они потребуют активных действий. Думаю, случатся теракты против наших товарищей и в Европе, и в России. Что-то я смогу предотвратить, но, увы, за всеми не уследить. Когда у нас появятся официальные представительства, станет полегче, но это еще нескоро.

– Владимир Иванович, вы человек проницательный. Вы уже поняли, что товарищ Артузов собирается создать «антисоветскую» организацию, чтобы использовать ее как приманку. Как вы считаете, можно ли воспользоваться эмигрантами, которых вы взяли под контроль, для выполнения этой миссии?

Я ненадолго задумался, прикидывая возможности. Наконец, ответил:

– Я бы предложил другой вариант. У меня катастрофическая нехватка людей, а работы много. Вербовку французов и белоэмигрантов не следует проводить в спешке, а иначе могут случиться неприятности с французскими властями. Мне бы не хотелось рисковать торгпредством, а то и будущими дипломатическими отношениями с Францией. Лучше переправить ко мне десятка два надежных людей. Кого-то я оставлю себе, использую для расширения резидентуры, а часть потихоньку внедрим в ряды белоэмигрантов. Мы с товарищем Бокием поработаем, подберем нужных кандидатов. Было бы совсем неплохо, если бы Артур, – я хотел сказать, товарищ Артузов, – поправился я, – подкинул бы еще и своих людей, человек пять, владеющих информацией о предстоящей операции, тогда вообще прекрасно.

– Думаю, с этим трудностей не будет. Кстати, – кивнул Дзержинский на мой доклад. – Вы предлагаете создать резидентуры в Берлине и Праге, а почему не в Лондоне?

– В Лондоне – обязательно, но потом, позже. Англия неохотно принимает у себя русских, а по моим данным, Берлин и Прага следующие после Парижа места концентрации эмигрантов. Все-таки, пока главный объект Иностранного отдела – контрреволюционеры, но постепенно мы перейдем и к отработке иностранных политиков. Но для этого потребуется время. В Англии уже действует наше торговое представительство[1], во главе с товарищем Красиным, но я подозреваю, что его сотрудники тесно связаны с Коминтерном и в случае чего они будут представлять удобную мишень для английских спецслужб. Поэтому, я стану искать иные подходы.

Дзержинский не опроверг, ни подтвердил связь АРКОСА с Коминтерном, но я не сомневался, что она есть.

– Есть что-то еще, о чем вы не упомянули в докладе? – спросил товарищ Феликс, пристально посмотрев на меня.

– Много о чем, – ответил я без колебаний. Вытащив из кармана уже истрепавшийся листок бумаги, придвинул его к Председателю ВЧК. – Вот, например.

Феликс Эдмундович прочитал «приказ», усмехнулся и положил его в одну из своих папочек. Верно, чтобы пополнить досье Якова Блюмкина.

Я вкратце пересказал историю появления главного авантюриста Советской России в моем торгпредстве, не забыв рассказать о камушках, и о той пользе, что принес Блюмкин, нанявший парижских громил. Единственное, что упустил – роль Наташи.

– Сами камни тащить в РСФСР не рискнул, да и смысла нет. Продавать, так уж лучше в Европе. Если прикажете вернуть – найду оказию, переправлю.

– Можете поступать с ними по своему усмотрению, – отмахнулся Феликс Эдмундович. – Про Якова впору романы писать. Артузов докладывал, что Блюмкин искал к вам подходы. Не опасаетесь, что пришлось воспользоваться услугами бандитов? У Аксенова репутация чистоплюя.

– Репутация дело наживное, а вот жизнь сотрудников миссии – это важнее. Но с бандитами я лично на связь не выходил, и они в лицо меня не знают, равно как и то, кто их наниматель. И меня куда больше беспокоит длинный язык товарища Блюмкина, нежели наемные убийцы. От языка Якова больше вреда, нежели от всех парижских бандитов.

– Согласен, – кивнул товарищ Дзержинский. – Я сам порой удивляюсь – отчего Блюмкин до сих пор не расстрелян?

Мне бы тоже впору спросить – отчего это Яша до сих пор не расстрелян? Как я полагаю, Блюмкин, по каким-то причинам получил «охранную» грамоту. Вот, только, от кого? Председатель ВЧК на этот вопрос мне не ответит.

– А вы не обдумывали такой вариант – организовать при торгпредстве особую группу, которая при необходимости, будет ликвидировать нежелательных лиц?

Вот, за что я уважаю товарища Дзержинского, так это за то, что он называет вещи своими именами. Феликс не стал разводить сопли – мол, займется охраной или станет исполнять особые поручения. Скорее, это я так бы сказал.

– Думал, – кивнул я. – Но эту группу – назовем ее «Л», или ликвидаторы, лучше создавать здесь, в РСФСР и не при Иностранном отделе, а при ВЧК. Группа должна иметь очень высокий уровень профессионализма, постоянно совершенствовать свои умения и навыки. За границей такой возможности не будет. И отдавать ей приказы должен Председатель, а еще лучше – коллегия ВЧК, чтобы это выглядело как заседание суда, а не как акт расправы. И нам следует составить список врагов нашего государства, распределив – кого следует убрать втихую, кого-то напротив, демонстративно, а кого представить на всеобщее обозрение.

– А у вас есть такой список? – усмехнулся Феликс Эдмундович.

Список-то у меня был. И даже знаю, с кого начать. Но вслух сказал:

– Будь моя воля, ликвидировал бы бывшего посланника Временного правительства в Париже Маклакова.

– Вот как? – удивился Дзержинский. – А вы что, антисемит?

– Почему антисемит? – не понял я.

– Маклакова ненавидят антисемиты. Он же защищал интересы Бейлиса во время процесса.

– А кто такой Бейлис?

Я и сам-то начал забывать «дело Бейлиса», а семинаристу из далекого Череповца об этом скандальном деле и вообще можно было не знать.

– Было такое нашумевшее дело, по обвинению евреев в убийстве мальчика, – пояснил Дзержинский. – Дескать, евреи убивают детей, чтобы добавить кровь христианских младенцев в мацу. Убийство случилось в не то в десятом, не то в одиннадцатом году, а процесс шел в тринадцатом. Вам же в ту пору уже лет шестнадцать было, должны были газеты читать. Или в Череповце не читали газет?

Пожав плечами, я ответил начальнику:

– Нет, газеты у нас читали, но в тринадцатом – мне как раз пятнадцать лет было, у нас другое громкое дело было – председатель Земской управы застрелил своего сотрудника[2]. Так что – зачем нам какие-то евреи? У нас, в Череповце, их почти и не было – не то один, не то два. Нет, не отложилось у меня «дело Бейлиса», а уж тем более – кто его защищал. А Маклакова я бы к стенке поставил за то, что он в Америку архив Охранного отделения вывез. А там столько интересного было[3]! И списки агентов, и провокаторов, и рапорты начальников. Это же мы сколько бы нарывов вскрыли! А главное, что с помощью этого архива, легко теперь и провокацию устроить в отношение известных людей.

– Поясните, – нахмурился Феликс Эдмундович.

– Предположим, мне нужно кого-нибудь скомпрометировать, – пояснил я. – Ну, хотя бы товарища Артузова. Я печатаю в газете заметку – мол, Артур Христианович – агент охранки, доказательством этого являются документы, хранящиеся в Гуверовском институте, в США. Дескать – кто хочет проверить, приезжайте и проверяйте. Понятно, что с Артузовым, или со мной, по нашей молодости не прокатит, а вот со старшими товарищами пройдет. У меня, например, есть мысль про Савинкова такую заметку написать, пусть его эсеры ликвидируют, нам меньше мороки.

– Савинков необходим нам живой и невредимый, чтобы дал показания, – покачал головой товарищ Дзержинский. Посмотрев на меня, не то попросил, не то приказал: – И очень вас прошу – больше ни с кем этой идеей не делитесь. Идея опасная, она может стать сильным оружием. А по группе ликвидаторов интересная мысль, ее нужно как следует обдумать, обговорить. Но даже не на уровне коллегии ВЧК, а на уровне Политбюро, или Центрального Комитета.

Феликс Эдмундович опять отошел к окну и закурил. Выпустив очередной клуб дыма, сказал:

– Кстати, хотел вам сказать. Не исключено, что товарища Бухарина вернут в Москву. Николай Иванович хорошо поработал в Тамбовской губернии, некоторые товарищи считают, что его можно простить. Неправильно, чтобы заслуженный большевик пребывал в провинции, не его это уровень. Серьезной должности ему не предложат, но что-нибудь подберут.

Самое интересное, что я не удивился возможному возвращению Бухарина. Но вот следующая фраза Председателя удивила.

– Владимир Иванович, очень вас попрошу – если Николай Иванович вернется, пусть себе спокойно работает. У него навязчивая идея, что пропажа товарища Склянского – ваших рук дело. Поэтому, он и возвращаться боится.

– Нет уж, к пропаже Склянского я точно рук не прикладывал, пусть не выдумывает, – слегка оскорбился я.

А что, я разве неправду сказал? Своих рук не прикладывал.

[1] АРКОС – All Russian Cooperative Society Limited, Всероссийское кооперативное акционерное общество.

[2] Дело генерала Левашова. Оно есть в моих «Хрониках русской провинции».

[3] А еще представляет собой историческую ценность.

Глава семнадцатая. Стенограмма Десятого съезда

Москва. Фойе Большого театра. Суровые люди, проверяющие мандаты и партийные билеты у делегатов съезда РКП (б). Когда очередь дошла до меня, проверяющие отчего-то резко подтянулись, расправили плечи, а один даже принялся лихорадочно застегивать верхнюю пуговку гимнастерки. И чего это они? Не то ордена смутили, не то знают меня в лицо. Ордена – ладно, даже приятно, а вот то, что начальника ИНО знают в лицо рядовые чекисты, это плохо.

Эх, не подсказал старшим товарищам, что неплохо бы каждому делегату приготовить подарок – блокнотик с профилем Маркса, карандаш и брошюру. И польза, и память. Но прикинув, что участников съезда более тысячи[1], решил, что в качестве сувенира достаточно и мандата. Карандаши и блокноты мне бы и пришлось закупать, а франки лучше потратить на более важные вещи. Так что делегаты обойдутся брошюрой товарища Троцкого.

Место мое в партере, в пятом ряду. По привычке оглядел зал. Рядом устраивались люди, одетые в военную форму, но изредка попадались и гражданские. В партере обустраивались журналисты. Вон, еще и снимать нечего, а сверху уже вспыхивает магний. Интересно, а ложи проверили должным образом? А тутошних папарацци обыскали?

Нет, у меня определенно либо паранойя, либо профессиональное выгорание, или мания величия. Думаю, мои коллеги, кому поручена охрана съезда, свое дело знают лучше меня. Поискал глазами кого-нибудь из знакомых, но не нашел. И товарищ Дзержинский, видимо, сидит где-то в другом месте.

Так, а что у нас было на десятом съезде РКП (б)? В той истории Владимир Ильич выступил с докладом «О замене продразверстки продналогом». А что еще? Кажется, Троцкий «навязал дискуссию о профсоюзах». Но явно, на Десятом съезде обсуждали не только эти вопросы. Ах да, еще приняли запрет на существование фракций внутри партии. Возможно, кто-то скажет, что это нарушение демократических основ, но я проголосую за запрещение фракционной борьбы внутри партии двумя руками, а непонятливым объясню, что демократия хороша, пока решение не принято. Но коли оно принято, то будьте добры исполнять, и не вякать. А фракция, имеющая собственную программу и платформу, представляющая собой «партию в партии», соперничающая с большинством членов партии за лидерство внутри. Вот это самое «партийное меньшинство» непременно начнет заигрывать с народом, заниматься популизмом ради привлечения к себе симпатий. И чем это закончится? Совершенно верно – расколом существующей партии. Ежели у вас имеется собственная программа, будьте добры, выходите из РКП (б), организовывайте свою собственную и боритесь за власть легальными методами. Нет, уходите в подполье, и ожидайте, что за вами придут мои коллеги из ВЧК.

Как и положено, перед открытием заседания мы встали, спели «Интернационал», избрали президиум. Кстати, могли бы и меня в него посадить. Шучу. На самом-то деле я был рад, что не попал в президиум. Сидеть под прицелом нескольких сотен пар глаз – то еще удовольствие. Ну, разве что рисовать чертиков в блокноте, делая вид, что ты записываешь умные мысли.

Как мне показалось, съезд начался как-то неправильно. Историю коммунистической партии я изучал не по учебнику, а по стенограммам съезда. Как-никак, истфак заканчивал, а История КПСС, как сами понимаете, числилась едва ли не главнейшим предметом. По логике, в начале съезда, с политическим докладом должен выступать товарищ Ленин, как глава государства. Потом-то выступать с отчетом станет Генеральный секретарь, но его у нас пока нет. Стало быть, Владимир Ильич должен оценить деятельность партии за минувший год, отметить, что гражданская война практически закончилась, что внутри России уже нет фронтов, и пора переходить от войны к миру.

Однако, после выборов Президиума, председательствующий на заседании Каменев сказал:

– Товарищи, при подготовке к съезду, на заседании Политбюро, мы решили, что пунктом один нашего заседания станет обсуждение введения в прошлом году новой экономической политики. И первым предоставим слово делегатам, прибывшим на съезд с фронтов гражданской войны. Напоминаю, что по регламенту каждое выступление не должно превышать пяти минут. Итак, предоставляем слово товарищу Акперову, рабочему Ижорского завода, комиссару запасного батальона РККА.

Акперов не выглядел ни классическим рабочим в косоворотке под пиджаком, ни комиссаром в кожаной тужурке. Напротив – он был в костюме, и при галстуке. Опершись на трибуну, оратор сказал:

– Товарищи, я хочу вам напомнить, что означает понятие «диктатура пролетариата». Это, товарищи, такая форма власти, при которой рабочий класс – то есть, тот самый пролетариат, к которому принадлежит большинство из нас, обладает властью. А что такое власть, товарищи? Власть – это отношение господства и подчиненности. Так вот, рабочий класс, в союзе с крестьянством занимает руководящее положение в стране. А что же мы видим? Мы видим, что верхушка нашей партии, не посоветовавшись с нами, большевиками, плотью от плоти, так сказать, рабочего класса и трудового крестьянства, снова решила навязать нам господство буржуазии. И я, от имени многих рабочих, коммунистов, делегат от Ижорского завода, хочу твердо сказать – не выйдет, не пройдет! Мы требуем, чтобы съезд партии немедленно отменил ту часть декрета, в которой идет речь о введении частной собственности.

Товарищ с Ижорского завода хотел еще что-то сказать, но председательствующий Каменев постучал карандашом по графину, а когда комиссар запасного батальона его не услышал, то зазвонил в колокольчик.

– Товарищ Акперов, регламент. Следующий товарищ – сотрудник Политотдела Десятой армии.

Следующий оратор, в потрепанной гимнастерке, с живописной заплатой на подоле, и с орденом Красного знамени на груди, говорил, отчаянно рассекая воздух, словно шашкой рубил:

– По мнению коммунистов и беспартийных Десятой армии, пославшей меня сюда, новая экономическая политика должна быть немедленно отменена. Ведь что мы видим, товарищи делегаты? Мы видим отход от классовых идей нашего дорогого товарища Маркса и товарища Энгельса, завещавшего нам идею всеобщего равенства. Что произойдет, если все крестьяне начнут платить налог? Наша армия состоят, в основном, из беднейшего крестьянства, ушедшего на фронт добровольцами. Они знают, что если при продразверстке в деревне платил богатый крестьянин, то теперь станет платить и бедняк. А если богатей мог платить в пользу государства, и не поморщиться, то как станет платить бедняк? У бедняков просто нет средств, чтобы заплатить налоги в полном объеме. И в результате, богатые станут еще богаче, а бедные беднее. Такого нельзя допускать.

Странный, кстати, оратор. Непонятно, против чего он протестует? Против уравниловки в выплате налогов или против расслоения трудового крестьянства?

Таких докладов уже было штук пять. Я сидел и тихонько злился, раздумывая о том, что товарищей ораторов не клевало в одно место Тамбовское восстание, постоянные выступления крестьян в других местностях. Зажрались, паразиты! Да если бы Совнарком не принял декрет о переходе на нэп, уже полыхало половина страны, а в нынешних условиях неизвестно, чем это могло закончиться. И с Польшей еще мир не заключен, и с финнами. В той истории новую экономическую политику ввели из-за «малой гражданской войны», крови пролилось много, но тогда, по крайней мере, границы Советской России были уже сравнительно спокойны.

И вот, когда зал уже начал наливаться неприязнью к тем людям, что принимали решение, не посоветовавшись с большинством членов партии, не вынося программу экономических изменений на рассмотрение съезда, слово взял Владимир Ильич.

Вместо того, чтобы встать за трибуну, Ленин вышел на сцену, приблизившись к рампе, и начал говорить:

– Да, товарищи, вы все совершенно правы. Введение новой экономической политики неизбежно повлечет за собой изменение в экономической структуре общества. Но вдумайтесь – в течение трех лет все наши усилия были направлены на войну с внутренним врагом, и с капиталистическим окружением. И мы победили!

Разумеется, после этих слов весь зал разразился аплодисментами. Мне же вдруг показалось, что Владимир Ильич говорит не для участников съезда, а именно для меня. Переждав шквал аплодисментов, Владимир Ильич продолжил:

– Сегодня все наши усилия направлены на то, чтобы добиться перехода от отношений войны с капиталистическими странами к отношениям мирным и торговым. Понимаю, что это будет нелегко. Но нам необходимо менять свое отношение к текущему времени. Тот декрет, принятый по решению Совнаркома, и за который проголосовало Политбюро, был принят так быстро из-за острейшей нехватки времени. Согласитесь, чтобы каждому из вас приехать на съезд, в Москву, вам пришлось потратить изрядное количество времени. А вот времени, для того, чтобы вовремя все обсудить у нас и не было. Нам требовалось укрепить реальный союз рабочих и крестьян не на словах, а на новой экономической основе. Продразвёрстка, проводившаяся в условиях «военного коммунизма» и гражданской войны, была вынужденной мерой, но она легла тяжким грузом на плечи крестьянства. Поясню – в конце прошлого года руководство партии и государство осознало, что гражданская война уже заканчивается, но в наших силах было ускорить ее конец. И вот этим ускорением и стал декрет «О замене разверстки натуральным налогом». Крестьянство и в годы империалистической войны, и в гражданскую, понесло огромные потери – и людские, и материальные. Необходимость перехода от продразвёрстки к продналогу диктуется тем, что нужно всемерно облегчить положение трудящегося крестьянства и создать условия для подъёма сельского хозяйства и всего народного хозяйства. Мы часто повторяем, что крестьянство – это мелкобуржуазный класс, привязанный к своей земле, к своему дому. И это так, товарищи. Но давайте посмотрим на «мелкобуржуазность» крестьянства с другой стороны. Да, крестьянство – это мелкая буржуазия, но это наши братья, трудящиеся. Перестроить крестьян, перевести их с «мелкобуржуазных» позиций на пролетарские – это задача не одного дня, и даже не одного года. Но наша задача состоит еще и в том, чтобы совершить переворот в сознании крестьянства. Нам необходимо, чтобы он перешел от индивидуального хозяйства к коллективному. Укрепление союза рабочего класса с крестьянством на экономической основе обеспечит успешное строительство социализма.

Ленин именно говорил, а не выступал. Он позволял себе проходить вдоль рампы, иногда засовывать руки в карманы брюк, браться за вырезы жилета. И говорил он без пафоса, без надрыва, чем страдают иные ораторы. В нем не было монументальности, как в Троцком, ни сознания собственного величия, как в некоторых из членов Политбюро, но от этого речь казалась еще роднее, еще доступнее. Та «картавость», что прорывалась в разговоре Владимира Ильича куда-то ушла, а легкое грассирование лишь добавляло обаяния его голосу, делало его речь еще более убедительной. Кажется, перед тобой не глава государства, обладающий чудовищной властью, а старый друг, приехавший пообщаться.

И я, пытающийся изо всех сил быть отстраненным (я что, Ленина не видел? Да я с ним даже чай пил!) кажется, раскрыл рот и слушал, норовя вобрать в себя каждое слово.

Владимир Ильич вел разговор дальше, но теперь, в некоторых местах, он подпускал в голос немного «металла»:

– Сегодня уже немало сказано о предательстве интересов социализма. Но разве нэп является предательством интересов социалистического государства? Нет, не является. Большевики не допустят, чтобы политическая власть ушла из наших рук. В распоряжении государства останутся «командные высоты социализма»  - крупные предприятия, железнодорожный транспорт и недра. Земля тоже не будет отдана в частные руки. Мы сохраняем государственную монополию во внешней торговле. Одной из первейших задач новой экономической политики станет кооперация, как фактор социалистической экономики.

Надо ли говорить, что после выступления Ленина делегаты единогласно одобрили декрет «О замене продразверстки продналогом», да еще и какую-то резолюцию? Нет, название я слышал, но пропустил мимо ушей, да и какая разница, если сам Ленин предлагает[2]?

За выступлениями не заметили, как наступил обеденный перерыв и делегаты съезда повалили в фойе, где были развернуты столы с горячим чаем и бутербродами. Тут тебе и сыр, и колбаса, и черная икра. Но знающие люди подсказали, что можно спуститься в подвал, где имеется столовая, а там можно перекусить чем-нибудь посущественнее.

Странно, но большинство делегатов предпочли бутерброды, а мне захотелось либо супчика, либо каши. В общем, что дадут, то и съем.

– Товарищ Аксенов! – услышал знакомый голос, и скоро я уже обнимал своего самого лучшего друга – Витьку Спешилова.

– А я гляжу – весь такой важный, во френче, с двумя орденами, – восхищался Спешилов. – Поздравляю!

– Вить, пошли есть, а там и поговорим, – предложил я, и мы спустились в столовую.

К нашему удивлению, в столовой был выбор, и мы остановились в некотором раздумье: что брать – борщ со сметаной или куриный суп? А еще картофельное пюре с венскими сосисками или гречневую кашу с котлетой? Я для себя выбрал борщ и гречку, а Спешилов – куриный суп и пюре.

– У меня уже этот борщ – вот где, вместе с гречкой, – рубанул Витюха себе по горлу, показывая, где сидит у него борщ. Я же, напротив, по куре и сосискам не скучал, а вот борщ с котлеткой с удовольствием наверну. В Париже эти блюда редкость, а Спешилов, скорее всего, «наелся» борщами в Галиции.

Усевшись, принялись жевать. Вначале молчали, но потом не выдержали.

– Вот как ты считаешь, кто мощнее? – поинтересовался Витька, сдирая с сосиски шкурку. – Товарищ Троцкий или товарищ Ленин?

Эх, Витька-Витька. Как был ты в восемнадцатом году «троцкистом», так им и остался. Если доживем мы с тобой до тридцать седьмого года, то и сам себя подведешь, да и меня заодно. Хотя, в нынешних условиях, тридцать седьмой год как символ террора может и не состояться, а коли и состоится, так мне еще до него дожить надо.

– Конечно товарищ Ленин, – хмыкнул я, доедая котлету. Вкусная, кстати, гораздо лучше французских.

– Вот и я так думаю. А раньше, когда товарища Троцкого слушал, думал, что он в революции самый главный.

– Скажи-ка лучше, как супруга поживает? – спросил я, желая перевести разговор на другую тему.

Витюха, услышав про супругу, аж расцвел.

– Анечка сейчас со мной. Представляешь, явилась во Львов, не выдержала. Правда, жить приходится в казарме, не очень удобно, но кому-то еще хуже приходится.

– Ну вот, – огорчился я. – Я твоей Анне в Архангельск подарочек посылаю, а она, видите ли, во Львове.

– А что за подарок? – оживился Виктор.

– Так если она во Львове, так там у вас этого добра полно. Духи да чулки.

– Добра-то полно, да стоят они – будь здоров, – вздохнул Виктор. Потом, хитренько посмотрев на меня, спросил. – Володя, а духи-то французские?

– Вить, а ты не спрашивай, так я и врать не стану, – отозвался я фразой, вычитанной у своего любимого писателя. Интересно, откуда он про Францию может знать?

Виктор если и обиделся, то вида не показал.

– Да ладно, можешь не отвечать. Просто я как в Москву приехал, на ваш коммутатор позвонил, хотел с тобой поговорить, а мне ответили – мол, товарищ Аксенов в служебной командировке, в Париже.

Я чуть не выматерился. Допустим, мое пребывание во Франции не такая уж великая тайна, но зачем об этом трепать? Пожалуй, придется составить рапорт на имя Председателя, чтобы он взгрел, как следует телефонистов. А ведь это уже не первый раз, когда выбалтываются вещи, не подлежащие огласке.

– Я ведь почему про товарища Троцкого спрашивал, – сказал вдруг комиссар Спешилов. – У нас с Анечкой ребенок будет. Вот, я и думал, что если родится сын, то назову его Львом, в честь Льва Давидовича. А теперь думаю – а может, в честь товарища Ленина назвать, Владимиром?

А ведь мог бы, лучший друг, назвать сына и в мою честь. Чтобы отомстить, предложил:

– А ты его Владиленом назови. Влад-И- Лен. Сокращенно от имени – Владимир Ильич Ленин. А если девчонка, то Владилена.

Комиссар дивизии задумался, потом тряхнул головой:

– Слушай, а ведь и точно – Владилен, Владилена. И звучит красиво.

– Девочку еще можно Нинель назвать. Тоже Ленин, только в обратную сторону.

– Слушай, здорово! – пришел комиссар в восторг. – Правда, Анечка хочет ребенка Степаном назвать, в честь деда. Слушай, Володя, а давай мы с тобой вместе сядем? У меня свободное место рядом.

Но посидеть рядышком нам с комиссаром не удалось. Только мы уселись, как на сцену выбежал взъерошенный товарищ Каменев, и трагическим голосом сообщил:

– Товарищи делегаты съезда. Должен вам сообщить, что у нас случилось чрезвычайное происшествие. В крепости Кронштадт произошло восстание. Контрреволюционные матросы захватили власть, убили своих командиров и комиссаров. Поэтому, от имени партии большевиков, предлагаю всем желающим записываться добровольцами, чтобы ликвидировать мятежников. Сами знаете, рядом с Петроградом идут бои с белофиннами, любое промедление смерти подобно. Запись проводится в фойе.

Ну ешкин же кот! В моей истории матросы хотели избавиться от «продразверстки», а нынче-то им какого рожна надо?

– Ну что, особоуполномоченный ВЧК, пойдешь в добровольцы записываться? – толкнул меня в бок Спешилов. – Или тебе нужно у товарища Дзержинского отпрашиваться?

– А сам-то ты как считаешь?

– А чего тут считать? – хмыкнул Витька. – Я сам-то пойду, а как иначе? Я уже в восемнадцатом записался, значит, снова пойду. Но ты, если нельзя, то лучше оставайся.

Я посмотрел на своего лучшего друга. Вообще-то, будь я умным человеком, сказал бы ему: «Виктор, прости, но такому большому начальнику, вроде меня, вызываться добровольцем и идти штурмовать укрепрайоны – это глупость». Но так как я умным человеком себя не считаю, то только пожал плечами и сказал:

– Так куда тебя одного-то отпускать? Опять ведь во что-нибудь вляпаешься.

И вот, по меркам будущей эпохи два генерала (дивизионный комиссар Спешилов был бы с одной звездой на погонах, а у меня, как у начальника крупного отдела, их должно быть две, как минимум) отправились записываться в добровольцы. В общем, два придурка, решившие «сбегать на войну».

[1] 717 человек с решающим голосом, и 418 с совещательным.

[2] Наверное, тов. Аксенов имеет в виду резолюцию «Об улучшении положения рабочих и нуждающихся крестьян».

Глава восемнадцатая. От православия – к марксизму

Нет, дорогие мои, не зря Иван Сергеевич говорил, что русский язык – это великий и могучий. И я сегодня лишний раз в этом убедился, выслушав, что было высказано нам со Спешиловым на грузинском и на польском. Фи, ну это же детский лепет. Вот, если бы Сталин с Дзержинским послушали те «рулады», что выдавал наш ротный старшина Казачок на вечернем построении, они бы сразу прониклись. А что бы они сказали, послушав, что говорил наш любимый старший прапорщик провинившемуся бойцу?

М-да, о чем это я? Нет, не о матах. Просто наше со Спешиловым появление возле столика, где составлялись списки добровольцев, отправляющихся на подавление Кронштадтского мятежа (или восстания, но про то мы пока не знаем), не прошло незамеченным со стороны старших товарищей – членов ЦК РКП (б) и делегатов съезда – Феликса Эдмундовича и Иосифа Виссарионовича. Только-только мы с комиссаром вписали свои фамилии и должности, как были отловлены и увлечены в гримерку, где на момент работы съезда развернули временные кабинеты для руководителей партии и правительства. Комиссару шестой дивизии делал «внушение» его непосредственный начальник – член РВС фронта товарищ Сталин, а мне, соответственно, товарищ Дзержинский.

Нет, дорогие мои, полякам и грузинам, пусть они и старые большевики, русскому нелитературному языку еще учиться и учиться. Ну что такое пожелание отправить глупого хлопака (это меня, если кто не понял) в дупу и оторвать ему гральник? Витюха, являвшийся по мнению товарища Сталина «бозишвили» (это я понял), которого нужно каргис траки моутхан (не понял, но догадался по смыслу).

Нет, вру, конечно, и хорохорюсь. Скажите, кому приятно получить разнос от начальника? Поэтому, голос Владимир Ильича, с его легким грассированием, на тот момент показался самым родным и близким в этом мире:

– Товаг’ищи, а что здесь у вас за мелодия на два голоса, да еще и с использованием непаг’ийной лексики?

Товарищ Ленин, появившийся неожиданно, с интересом смотрел, как перед двумя разъяренными членами ЦК стоят, вытянувшись по стойке смирно два делегата съезда, два очень ответственных товарища, занимавших важные должности в РККА и ВЧК.

– Ну-с, товаг’ищ Сталин, в чем пг’овинился этот товарищ красноармеец, или же кг’асный командир? – полюбопытствовал Владимир Ильич. – Как я полагаю, в том же, в чем и Владимир Иванович? Да, товаг’ищ Дзержинский?

– Так точно, Владимир Ильич, – по-военному доложил Дзержинский. – Товарищ Аксенов решил, что он всего-навсего рядовой сотрудник чека, рядовой большевик, который может позволить себе так просто взять и отправиться добровольцем, хотя у него есть очень важные дела, которые никто не сможет выполнить. Я считаю, что это мальчишество и недисциплинированность. Я поставлю вопрос на коллегии о наказании товарища Аксенова. Если у начальника отдела и члена коллегии ВЧК отсутствует выдержка, такого начальника нужно отстранять от должности.

Спешилов с удивлением скосил на меня глаза. Нет, Виктор знал, что я шишка в ВЧК, но вряд ли предполагал, что такая большая.

Вроде, недавно сам был не против, чтобы меня сняли с должности, и перевели в обычные резиденты, но слова Железного Феликса отчего-то резанули по сердцу. Все-таки, хотя и есть в должности начальника свои минусы, но плюсов-то больше.

– То же самое, таварищ Ленин, касается и комиссара шестой дивизии таварища Спэшилова, – кивнул товарищ Сталин на побледневшего Витьку. – Камиссар должен рукавадить и образовывать байцов, доносить до них политическую абстановку, а нэ бегать с винтовкой. Я также паставлю вапрос о понижении в должности товарища Спэшилова. Нэ скрою, у нэго огромные заслуги, но камиссаром дивизии ему быть еще рано.

– Владимир Иванович, – укоризненно посмотрел на меня товарищ Ленин. – Я всегда считал вас выдержанным человеком, а вы сорвались, словно мальчишка.

Мне отчего-то захотелось пошутить: ткнуть пальцем в Витьку, и наябедничать на него – мол, это комиссар во всем виноват. Дескать, предложил мне – мол, давай-ка, товарищ Аксенов, пока начальство не видит, сбегаем быстренько на войну. И вообще, комиссары, они такие – то из концлагеря предлагают сбежать, то в штыковую идти. Глядишь, свел бы все к шутке, но все испортил Спешилов.

– Товарищ Ленин, Владимир Аксенов очень выдержанный человек, – заявил Виктор. – И то, что он решил отправиться добровольцем, характеризует его как настоящего большевика, не боящегося за свое теплое местечко. И я тоже не боюсь понижения в должности. Если товарищ член РВС армии решит снять меня с должности, это его право. Я могу принять роту, взвод, а то и встать в строй как рядовой красноармеец.

Ух, Витюха, как же загнул! Молодчага. Но на душе стало легче, как и тогда, в концлагере, когда мы встали спина к спине. А должность… Так и хрен-то с ней. На Колыму не пошлют, потому что в Париже без меня не обойтись, а быть простым резидентом и не ломать голову о сотне подчиненных и обо всех хитросплетениях внешней разведки – это и лучше. А пусть и на Колыму или на Сахалин. Южная часть острова у японцев, надо бы им немного напакостить. Интересно, Наташка поедет со мной, или нет? Ну, поглядим.

– Мы считаем, что невзирая на наши должности, мы лишь рядовые бойцы революции и рядовые большевики, – заявил и я. – И если делегатов съезда призывают записываться добровольцами, то это не от хорошей жизни и это значит, что воинских частей не хватает, а ситуация в Кронштадте очень тяжелая. Не переломим ситуацию, нам уже и должности не понадобятся. Но странно, если начальники средней руки, вроде нас с товарищем комиссаром, станут увиливать, а простые делегаты съезда отправятся воевать.

– Мысль правилная, – рассек воздух кулаком с зажатой трубкой товарищ Сталин. – Обязателно нужно снять Аксенова с должности и уволить из ВЧК. Но я вас папрашу, товариш Дзержынский, сразу же пазваните мне.

– Согласен, нужно снять товаг’ища Аксенова с должности, – поддержал товарища Сталина Владимир Ильич. – Феликс Эдмундович, не сочтите за труд – как только снимете, то позвоните не только товарищу Сталину, но и мне.

– Обязательно сообщу, – хмуро отозвался Дзержинский. – Но я не говорил о снятии Аксенова с должности, а только об отстранении. Тем более, решение о его отстранении должно выноситься коллегиально.

– Я же говорил, что товаг’ищ Дзержинский так просто Аксенова ни вам, ни мне не отдаст, – хохотнул Владимир Ильич.

– Запретить Аксенову и Спешилову отправляться в Кронштадт?

– Нет, не стоит, – покачал головой Владимир Ильич. – Пусть товарищи орденоносцы едут на подавление восстания. Думаю, мы поручим товарищу Аксенову возглавить особый отряд, из числа самых проверенных коммунистов, а товарищ Спешилов поедет при нем комиссаром.

Мне бы обидеться, что ко мне, такому проверенному товарищу, приставляют комиссара, но не стал. Все-таки, и к Чапаеву комиссар был приставлен, и к самому Фрунзе, а мне уж и подавно не стоит вякать. Потому, я решил озаботится провиантом и вооружением. Оружие нам должны были привезти прямо к поезду, а с продовольствием обещали что-нибудь «изыскать». Ага, знаю я эти «изыскания». Не дожидаясь, пока нам кто-то выдаст пайки, мы совершили «налет» на продовольственные запасы столовой партсъезда, реквизировав самое нужное – хлебушек, из расчета по две буханки на человека (ладно, вру, по четыре), колбаса (палка на троих) и по две банки мясных консервов. Может, даже и лишка, но кто знает, сколько мы до Питера ехать станем? По идее, должны ехать ночь, но может топливо закончится, вода в котле вытечет. Нет, лучше с запасом. До Петрограда доедем, а там стребуем паек с товарища Зиновьева. Витюха еще предлагал забрать черную икру, но я не стал – пованивает, зато обнаружил четыре ящика с шоколадом. Заведующий столовой что-то проверещал – мол, шоколад для особых делегатов, вроде членов ЦК, но товарищ из Иркутска (кстати, кузнец), назначенный каптенармусом, продемонстрировал ему пролетарский кулак, и зав умолк.

Надеюсь, остающиеся делегаты уже поели, а нет, так пусть идут ужинать в городские столовые, или в рестораны, а нам нужнее. Я по восемнадцатому году помню, что значит везти толпу голодных мужиков подавлять восстание. Я же и до противника не доживу, съедят по дороге. Меня съедят, а комиссаром закусят. А Виктора жалко – вон, какой красавец в долгополой шинели с «разговорами», в буденовке, да еще и при шашке с маузером. Маузер, кстати, у него с серебряной пластинкой, за взятие Львова. Мне даже завидно стало. Может, потеребить кого-нить из военных, чтобы и мне что-то наградное выдали? Можно шашку, я бы ее на стенку повесил.

В восьми вагонах разместилось триста добровольцев из числа делегатов съезда, а еще пулеметная рота, в составе тридцати человек, при шести «Максимах». Кажется, рота полного состава должна иметь не то восемьдесят, не то девяносто бойцов, и пулеметов не меньше двенадцати, но где же их взять-то? В этом двадцать первом году гражданская война еще не закончилась.

Зато ящиками с боеприпасами к пулеметам забито аж два купе, но кто же их, такие тяжеленные, таскать-то станет? Видимо, придется по примеру революционных матросов обматывать себя пулеметными лентами – и красиво, и польза. Оружие и впрямь подвезли – «мосинка» с примкнутым штыком, по два десятка патронов и по две гранаты. Винтовки бы пристрелять, но ни времени уже не было, ни смысла. Вряд ли нам придется вести перестрелку, а стрелять мои «добровольцы» уже не научатся. Скорее всего, произойдет артобстрел фортов, а потом штурм. Конечно, предварительно постреляем, но при атаке и от хорошего-то стрелка толку мало, а уж тем более по противнику, укрывавшемуся за стенами. Как-нибудь добежим, а там придется в штыки.

При воспоминании о штыковой атаке меня передернуло. Сам пережил в этом теле две рукопашные (ту, что случилась с Володькой не помню), хорошего мало. А в Кронштадте матросы, в основной своей массе, вкусившие все «прелести» гражданской войны. Сколько моих добровольцев переживет рукопашную, если половину составляют гражданские люди?

Хотя, не стану раньше времени хулить своих сотоварищей. Гражданская война штука такая, что все может быть. Возможно, именно наша «часть» и переломит ход сражения.

Если вдуматься в приказ товарища Ленина, то наш «особый» отряд должен выполнять функцию заградительного отряда. Кстати, ничего против заградотрядов не имею, а рассказы о том, что они только тем и занимались, что стреляли в спины убегавшим с поля боя, не более, чем миф. Нет, бывало, что и стреляли, если понадобится. Петр Великий, кстати, перед Полтавской битвой приказал, чтобы в беглецов стреляли безо всякой пощады, включая и его самого. Вот, только сможет ли? Географию Финского залива я представлял себе в общих чертах, но помнил, что крепость Кронштадт располагается на острове Котлин и штурм, стало быть, пойдет от Петрограда и Сестрорецка, а также от Ораниенбаума и Петергофа. Фронт получается немаленький, и от моих трехсот бойцов в качестве «заградотряда» толку мало. Тут дивизию надо ставить.

Первым делом мы с комиссаром превратили наш «особый» отряд в боевую единицу, разделив его на роты и на взводы, назначив командиров из числа людей, имевших боевой опыт. Они же должны познакомить личный состав с оружием и прибрать куда подальше все гранаты, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не начал изучать их самостоятельно. Доедем до места, пожертвуем парой-тройкой, чтобы поняли, как пользоваться, а пока не стоит.

Пока народ знакомился, мы со Спешиловым уселись в нашем «штабном» вагоне, чтобы изучить кое-какие документы. Прежде всего – «Постановление собрания представителей команд с кораблей и крепости Кронштадт». И что они там постановили?

Отменить органы центральной власти - Всероссийский съезд советов, Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК), Президиум ВЦИК; Совет Народных Комиссаров (СНК) и Народные Комиссариаты. Признать на территории России высшими органами власти органы местных Советов – городские, фабрично-заводские и сельские. Ввиду того, что настоящие Советы не выражают волю рабочих и крестьян, немедленно провести выборы городских, фабрично-заводских и сельских Советов, введя в них все социалистические партии, за исключением РКП(б). Освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями. Сохранить основные положения декрета «О замене продразверстки продналогом», но убрать из него следующее положения: «Ответственность за выполнение налога возлагается на каждого отдельного хозяина, и органам Советской власти поручается налагать взыскания на каждого, кто не выполнил налога. Круговая ответственность отменяется», дополнив его положением о том, что налог должны платить только «богатые крестьяне». Отменить право на частную собственность и свободное предпринимательство, так как они противоречат идеям социализма. Отменить государственную собственность на землю, сделав ее общенародным достоянием. Заведовать землей должны органы народного самоуправления. Пользование землёй должно было быть уравнительно-трудовым. Земля должна быть у того, кто её обрабатывает.

Резолюция принята бригадным собранием единогласно при двух воздержавшихся.

Председатель Бригадного собрания Петриченко

Секретарь Перепелкин

С Кронштадтским мятежом и в моей-то истории не все ладно. Считается, что к новой экономической политике большевики перешли из-за Тамбовского и Кронштадтского восстаний, испугавшись волны народного гнева, более опасного, нежели белые. Допустим, моряки взбунтовались из-за продразверстки, потребовали убрать из сел и деревень продовольственные отряды, но ведь они не могли не знать, что на Десятом съезде как раз и будут решать вопрос о введении нэп? А здесь-то что происходит? Матросы не хотят ввести нэп и протестуют против индивидуальной ответственности за налогообложение?

– И что скажешь? – поинтересовался Спешилов, прочитав Постановление.

– А что тут сказать? – пожал я плечами. – Полная каша. Тут тебе и эсеры, и анархо-синдикалисты, и правые коммунисты.

– Все, кроме большевиков, – подытожил Спешилов.

– Именно, – кивнул я. – Но больше всего анархизмом пахнет. Махновщина. Чует мое сердце, среди «братишек» много анархистов осталось. Вот, они свою программу и впихнули.

– Махно в январе решил в Крым сходить, через Херсонскую губернию, – хохотнул Виктор. – Зажали мы его, с двух сторон: с одной стороны дивизия Пархоменко, а с другой – Слащев. У генерала на Махно зуб имеется, и у Пархоменко тоже. Так батька еле-еле ноги унес, и казну бросил, и штаб свой. Как с Польшей мир заключим, надо с Махно кончать.

– Согласен, – не стал я спорить. Потом поинтересовался. – Что там в Галиции-то творится?

– А что в ней творится? – скривился Спешилов. – Ни то, ни се в этой Галиции. Вроде как существует ВРК, как высшая власть, из местных товарищей, но есть и мы, Красная Армия. Польские коммунисты хотят создать Львовскую Польскую республику, хохлы, украинцы, то есть, присоединить Львовщину к Украине, а товарищ Сталин считает, что мудрить ничего не нужно, а сделать Львовскую и Станиславскую губернии, соединить их с Николаевской и Херсонской, да и присоединить их к России.

– А сам-то как думаешь? – поинтересовался я.

– А я бы эти губернии, что Львовскую, что Станиславскую полякам отдал, – признался Виктор. – Проку от них никакого, разве что, нефть есть, а возни много. И ляхов я не люблю. Чуть что, гонор свой показывают, а по шеям бить нельзя, не положено. Я бы и сам им по шее двинул, а приходится бойцов стыдить. И чтобы паненок пердолили лишь по согласию, а если силой – тогда расстрел.

– И много расстреляли?

Спешилов только махнул рукой.

– Двоих пришлось, а так, кому это надо, силой-то? Бойцы у нас справные, недавно новое обмундирование получили, а паненки таких любят.

– Ну тебе и не угодишь, – хмыкнул я. – Ляхи с гонором, а паненок пердолят по согласию. И нефть еще есть.

– Так нефть еще добыть нужно, а для этого оборудование требуется, а него денег нет. Товарищ Сталин при мне бумагу составлял, чтобы оборудование в Париже купить. И кто его покупать-то там станет? А на какие шиши?

– Ну, товарищ комиссар, есть такие специальные люди, которые в Париже оборудование купят, – улыбнулся я.

– Подожди-ка, Володя, – призадумался комиссар. – А ведь фамилия-то Аксенов звучала. Я решил, что однофамильцы. А почему ты в Париже, если ты здесь?

– Так сам понимаешь, как партия скажет – и здесь, и там.

– Это точно, – вздохнул комиссар. Припомнив что-то, Спешилов спросил. – Хочешь посмеяться? Недавно слух прошел. Мол, в Галиции будут княжество восстанавливать, Галицко-Волынское. Глупость какая-то, зачем нам княжество? Я не поленился, в библиотеку пошел, там на русском языке книга есть. Две ночи читал. Понял, что основано оно было еще при тех князьях, что родственниками нашим Рюриковичам приходятся. Сильное княжество было, русское, но сожрали его Литва и Польша.

– Да, эти кого хошь сожрут, – согласился я, уже не особо и помнивший, что там происходило после смерти Даниила Галицкого.

– А знаешь, что я понял? Ну, почему Галицию Литва с Польшей съели? Потому что они от России откололись, да еще и свою Малороссийскую митрополию создали. Вот, смотри. – Комиссар с азартом начал пересказывать события четырнадцатого века, а я с интересом слушал. – Вначале создали Галицкую митрополию, которая Московскому митрополиту отказалась подчиняться, а через два года Галицию ляхи и захватили. Не смогли они без Великой-то Руси прожить, не смогли. А церковь-то православная, хотя мы с ней нынче и боремся, она словно стержень была, вокруг которого все русские люди объединялись. Чуешь? – Я кивнул, а Спешилов с решительным видом заявил. – Вот видишь, если православная церковь всю Россию сумела объединить, то марксизм, он весь мир объединит.

Глава девятнадцатая. Пропустите Гумилева, он – почетный пассажир

Сколько себя помню, любому прибытию воинского эшелона сопутствует если не полный бардак, то хотя бы некий беспорядок. Иной раз запаздывает поезд, а нередко и те лица, которые должны этот поезд встречать, а бывает и так, что воинскую команду просто никто не встретит – начальники передоверились, позабыли, или перепутали время. Как следствие – командование эшелона мечется туда-сюда по перрону, обрывает телефон, пытаясь определить – куда выгружаться, где строиться, а самое главное – куда отправлять бойцов? Бывает и так, что личный состав выгружается прямо в поле, и ждет команды сутки, а то и дольше.

Наш эшелон был заполнен не только делегатами съезда. Как я успел узнать, ехали курсанты академии Генерального штаба и различных курсов комсостава РККА. Будущие командиры среднего звена добрались скромно, без происшествий, а вот «академики» дали жару. Накупили на стоянках самогона, и хлестали его всю ночь, да еще пытались пробраться по сцепкам, чтобы познакомиться с остальными пассажирами. Одного, наиболее ретивого комэска, умудрившегося притащить в наш с Виктором «штабной» вагон четверть «косорыловки», пришлось невежливо успокоить, связать и уложить отдыхать в тамбуре, прикрыв шинелями, чтобы не замерз. Я его вообще хотел выкинуть по дороге, но комиссар пожалел. Будь я начальником эшелона, приказал бы отцепить вагон будущих командиров полков и дивизий где-нибудь в Малой Вишере, а чтобы оттуда добирались пешком. Но я, наверное, чересчур суров. Говорят, из-за постоянных «боевых» командировок убыль курсантов в академии Генерального штаба как на переднем крае. Из ста человек, поступивших на курс, учебное заведение заканчивает лишь половина. Правда, не очень понятны причины убыли – не то гибель, не то отчисление? По мне – коли в академию посылают самых лучших командиров, потенциально способных возглавить высшее звено РККА, то посылать курсантов на смерть во время учебы – нерационально. Но, видимо, есть какие-то высшие соображения, из-за которых «академиков» то и дело снимают с лекций и отправляют воевать.

К моему удивлению, как только наш поезд встал у перрона Московского вокзала, а отцы-командиры принялись выводить на построение «войско», все «академики» вышли и встали в строй и, хотя кое-кто тряс башкой, но на четыре кости не встал ни один. А я сделал вид, что не заметил, как сердобольные делегаты выпускают через вторую дверь нашего «арестанта», да еще и суют ему бутыль с остатками самогонки. Ишь, не всю вылакали, оставили парню на опохмелку.

Принимающая сторона тоже сработала четко. К вагонам сразу же подошли товарищи из Петроградского гарнизона и начали выводить наши разношерстные отряды в город.

К нам тоже подлетел круглолицый военный. Посмотрев на Виктора, спросил:

– Товарищ Аксенов?

Нет, я тоже хочу себе красивую форму и будёновку, как у комиссара шестой дивизии Первой конармии. А еще взаправдашнюю саблю. Барабан и красный галстук, равно как и щенок бульдога, необязательны.

– Комиссар Спешилов, – представился Виктор и кивнул на меня. – Вот это командир отряда товарищ Аксенов.

– Виноват, обознался, – слегка смутился круглолицый товарищ и, по старорежимному, вскинув ладонь к фуражке, отрекомендовался. – Симоненко, порученец командующего армией товарища Надёжного.

Ага, значит Надёжного снова поставили на Седьмую армию. С командармом-семь я не пересекался, но наслышан о нем. В не таком и далеком прошлом генерал-лейтенант царской армии, добровольно перешедший в Красную Армию, осенью восемнадцатого года командовавший Северным фронтом, с чьим именем связана наша первая победа – разгром под Шенкурском белогвардейцев и англичан. Отличился во время наступления Юденича на Петроград, участвовал в освобождении Русского севера от интервентов. Не сомневаюсь, что и он обо мне слышал.

– Здравия желаю, товарищ Симоненко, – вскинул и я руку в воинском приветствии, заработав неодобрительный взгляд от Виктора и, слегка удивленный, но довольный взгляд Симоненко. Парень-то, судя по всему, из бывших унтер-офицеров.

– Товарищ Аксенов, приказано ваш отряд, кроме пулеметной роты, отправить в личный резерв командующего армией.

Что ж, приказано, так приказано. Жаль, что автомобилей не подано, но от вокзала, и до казарм на Фонтанке, где некогда обитал лейб-гвардии Измайловский полк – рукой подать.

Я думал, что мы пойдем прямо по Невскому, но порученец знал более короткий путь – по Лиговскому, а потом на Набережную Фонтанки.

Пока шли, мы с комиссаром негромко переговаривались.

– Володя, сколько отсюда до Кронштадта? – поинтересовался Виктор.

– Если по льду, напрямую, то верст пятьдесят, – прикинул я. – Плюс-минус пара верст. А что?

– Думаю, а не далековато ли нас поставили для резерва? – хмыкнул Спешилов. – Я в Петрограде всего один раз в жизни был, а где Кронштадт, даже не представляю. Но как я понял, остальных куда-то поближе к крепости направили. Пятьдесят верст, да еще по льду, мы одним махом не пройдем, а уж тем более, если прямо в бой вступать, так смысла нет.

Я в Петроград (а еще Ленинград и Петербург) наезжал почаще, учился тут полгода, а в Кронштадт добирался на общественном транспорте, но уверенно заявил:

– Штурмовать станут со стороны Ораниенбаума и Петергофа. От тех городков до крепости верст десять, не больше. Поэтому, основные силы туда и направили. Еще от Сестрорецка пойдут, там тоже за один переход можно управиться. А нас, если что, на автомобили посадят, или на автобусы, за пару часов доедем.

Комиссар кивнул, но было заметно, что что-то его смущало. Не знаю, что именно, но Виктор в военных делах гораздо опытнее меня.

– Переживаешь, что в добровольцы пошли, а нам и повоевать не дадут? – спросил я. Оглянувшись через плечо – не слышит ли кто из бойцов, признался. – Вить, я тебе честно скажу, врать не стану – если повоевать не удастся, типа, что и без нас справятся, я не расстроюсь. Мы, хоть и добровольцы, но наше дело солдатское – куда поставили, там и стой.

– А я спорю? – хмыкнул Спешилов. – Я тоже так считаю. Пошлют в атаку, пойду, а сам впереди тачанки не побегу.

Ишь, какими выражениями пользуется комиссар. Раньше бы сказал – впереди паровоза, а теперь вишь, тачанки. Да, о тачанках…

– Вить, вот скажи-ка лучше… Вы пулеметные тачанки используете?

– Тачанки? – удивился Виктор. – Мы пулеметы на них перевозим, боеприпасы, иной раз раненых, а так, куда они еще годны?

– А если во время атаки рвануть вперед, выйти во фланг противника и пострелять?

– Пока выезжаешь, пока во фланг заходишь – и лошадей в повозке, и тебя вместе с ними раз двадцать убить успеет. И стрелять удобнее от земли, из окопов или укрытий, чем с телеги. Нет, можно конечно, если противник стоит на месте, и ждет, пока ты не выскочишь, не развернешься, да вдоль его строя не проедешь, а потом очередями палить начнешь. Но таких дураков я еще не видел, а жаль.

– А как же батька Махно? – не унимался я. – Слышал, что он у белых два полка из тачанок пострелял.

– Два полка? – протянул Виктор с недоверием. – Слышал, что было дело, один полк у Слащева перебил, так потому, что ночью навалились, и полка-то того на роту едва хватило. Но Слащев все с лихвой вернул. У махновцев пулеметы сзади стоят, чтобы удирать удобнее было и отход прикрывать. Но и то, не очень ненадежно. Телегу трясет, кони скачут, а на скаку ты хрен куда попадешь.

Ну вот, развеялся еще один миф о гражданской войне. Даже жалко стало.

Пока болтали, уже и дошли, а я даже толком не успел покрутить головой, осмотреть, насколько изменился тот Петербург, который я люблю и помню, по сравнению с этим Петроградом.

– Товарищи, казарма офицерская, комнаты небольшие, – предупредил товарищ Симоненко, проведя нас на первый этаж. – Можете занимать любые, но для тепла лучше устроиться в гимнастическом зале, там печки есть. Дров, правда, пока нет, но скоро подвезут.

Действительно, гимнастический зал офицерской казармы был превращен в огромное спальное помещение, с металлическими кроватями и провисшими панцирными сетками. Разумеется, никаких матрасов и одеял и в помине не было, а уж про постельные принадлежности я вообще молчу. Но здесь собрались люди бывалые, которым и на земле спать доводилось, а уж кровать, так это вообще барство.

Посередине зала стояли две чугунные «буржуйки», с трубами, проходившими под потолком, выведенными прямо в форточки. Всюду копоть, а кого нынче копотью удивишь?

Как и положено начальникам, мы со Спешиловым устроились около самого выхода. Там холоднее, но все-таки, кое-какие преимущества есть. Те, кому довелось ночевать в одном помещении, где спит больше сотни мужиков, меня поймут.

Пока обещанные дрова не привезены, быстренько отправили парочку самых хозяйственных товарищей на поиски хоть какого-нибудь топлива. В крайнем случае – «Апрашка» недалеко, а вязанку-другую хвороста можно купить и там. Нэп на дворе, а имея деньги можно сделать если не все, то почти все.

Пока народ готовил спальные места, я решил сделать одно важное дело. Оставив Виктору адрес, по которому, если случится тревога, следует отправить гонца, отправился на угол Мойки пятьдесят девять и Невского, по давно известному мне адресу.

В этом здании, где нынче висит плакат с надписью «ДИСК[1]» на первом этаже в советские времена была «Котлетная» и будучи в Ленинграде, я считал своим долгом ее посетить, съесть офигительно вкусную котлетку и какую-нибудь булочку, запивая все это дело кофе с молоком. В девяностые годы вместо котлет стали продавать винегреты с костлявой селедкой, подавая их на тарелочках из фольги, зато можно было к ним взять полстаканчика водки. Ну, а теперь (имею в виду двадцать первый век) здесь расположилось пафосное кафе, с ценником, показывавшим, что даже простенький «Оливье» съеденный на Невском проспекте, стоит в четыре раза дороже своего собрата близ метро «Автово».

Но меня интересовали не воспоминания, нахлынувшие из будущего, а обитатель комнаты на втором этаже.

Дверь не заперта, но как воспитанный человек я постучался. Николай Степанович Гумилев известен своими амурными похождениями, мало ли что.

– Заходите, – услышал я глуховатый голос.

Комната, которую занимал великий поэт, была большая и абсолютно пустая. То есть, свободная от столов, шкафов и прочей мебели. Кажется, мебелью здесь служили стопки книг. На них сидели, за ними работали и обедали, на них и спали.

– Любопытное использование пространства, – хмыкнул я, оглядевшись по сторонам. Посмотрев на вставшего при моем появлении человека, решил, что раз приметы совпадают с приметами Гумилева – худощавый, лет тридцати пяти, слегка косивший на один глаз, то можно поздороваться, да и самому представиться. – Николай Степанович, здравствуйте. Фамилия моя Аксенов, зовут Владимир Иванович. – Чтобы расставить все точки над «i», сказал. – Руку я вам не подаю, потому что наслышан, что Николай Степанович руки чекистам не подает. А я, как раз, служу в ВЧК.

– Я вообще незнакомым людям руку не подаю, – сообщил поэт и кивнул мне на стопку книг, изображающую гостевой табурет. – Присаживайтесь.

– Это правильно, что не подаете, – похвалил я Николая Степановича, осторожно усаживаясь на книги. – Мало ли, когда человек последний раз руки мыл?

– А можно поближе к теме? – недовольно поинтересовался Гумилев. – У меня, знаете ли, очень много работы и выслушивать всякий вздор нет никакого желания.

Николай Степанович показал на открытые книги и рукописи, лежавшие на подоконнике.

Я был слегка обескуражен. Нет, ну вы посмотрите, какой ершистый. Мало того, что не боится чекиста, так еще и хамит. Впрочем, Гумилев ушел добровольцем на фронт, заслужил два солдатских «георгия» и чин прапорщика. Такие ни черта, ни ВЧК не боятся.

– Ну вот, – искренне огорчился я. – А я специально из Москвы ехал, хотел с известным поэтом и литератором пообщаться, а у него времени на меня нет.

– Не ерничайте, Владимир Иванович, – насупился поэт. – Я знаю, чем занимается чека. Кстати, – слегка оживился он. – А почему из Москвы, а не из Архангельска? Как я помню, товарищ Аксенов, начальник губчека.

– Это уже в прошлом, – отмахнулся я, и поинтересовался. – А что, мои архаровцы у вас все-таки побывали?

– Были у меня в прошлом году два пьяных клоуна, – усмехнулся поэт. – Едва ли не в стихах описали красоты Архангельска. Дескать – дрейфующие льдины в Белом море, игра всполохов на небе ночном! Мол, наш начальник шибко желает, чтобы я все эти красоты описал.

– И чего же отказались?

– Решил, что это глупая шутка, – отрезал Гумилев.

– Жаль, – вздохнул я. – А они мне Александра Александровича Блока привезли. Дескать, раз Гумилев отказался, так пусть товарищ Блок красоты опишет. Но Александр Александрович болен был, да и вообще…

Я не стал рассказывать, что Блок в Москве ушел по знакомым, и куда-то пропал, а у меня не было ни времени, ни сил его разыскивать.

– Николай Степанович, вы занятой человек, поверьте, и я тоже. Поэтому, сразу скажу, что как поэт вы мне сейчас не нужны, да и не напишет поэт ни по политическому, ни по социальному заказу. Скажите мне – не хотите ли съездить куда-нибудь? Понимаю, вы бы в Абиссинию съездили, но туда пока путь заказан.

– А куда, в Индию? – с иронией поинтересовался Николай Степанович.

– А почему в Индию, а не в Персию? – удивился я. – Еще можно в Афганистан, если захотите.

– С год, или чуть больше, ко мне заявилась какая-то немолодая дама, – пояснил Гумилев. – Показала записочку, этакий вопросник – когда планируется поход в Индию, кто планирует, какими силами… Вопросы такие, словно я заместитель товарища Троцкого. Ответил ей, что о походе я ничего сказать не могу, и вообще, это не по адресу. Она повздыхала, да и ушла.

Любопытно, что это за немолодая дама? Провокатор? И отчего явилась именно к Гумилеву? Помню, что полтора года назад Троцкий действительно планировал пойти в поход, постирать портянки в Индийском океане, но передумал. И была секретная записка, предназначенная лишь для членов ЦК РКП (б). Стало быть, не такая уж записка и секретная, если о предполагаемом походе писали даже в европейских газетах. Скорее всего, мои коллеги из контрразведки искали источник «утечки» информации, и для порядка проверяли всех мало-мальски подозрительных лиц. А Гумилев – фигура очень подозрительная. Путешественник, бывал еще и в Англии накануне революции. Странно даже, что Николай Степанович умудрился прожить три года в Советской России, и до сих пор остался политически нейтральным, вроде Волошина. Но Волошину легче, он в Крыму, а этот-то здесь. Кто у нас в девятнадцатом году заведовал контрразведкой? Павловский, как первый заместитель Дзержинского по ОСО? Нет, в девятнадцатом, когда Троцкий накатал свой проект, начальником был мой «крестный» товарищ Кедров. Этот мог использовать и даму. Правда, «источник» не там искал Михаил Сергеевич. Чтобы знать секретный план похода, нужно иметь контакты либо в ЦК, либо в Коминтерне.

– А вам не предлагали устроить революцию в Абиссинии? – поинтересовался я.

– Нет.

Слишком поспешно ответил. И взгляд стал какой-то странный.

– Предлагали, – констатировал я. Усмехнувшись, продолжил. – Предлагали в очень высоком кабинете. Григорий Евсеевич предлагал? – Гумилев только скривился, а я продолжил. – Понял, кто предлагал. Но вас попросили никому об этом не говорить. Вы, разумеется, отказались проводить революцию в стране, где до сих пор существует рабство, но слово никому не говорить дали, а свое слово вы сдерживать умеете.

– Это лишь ваши предположения, – сухо отозвался Гумилев.

– Мои, разумеется, а чьи же еще? – улыбнулся я и решил сделать еще одну попытку. – Так как насчет поездки? Любая европейская столица – выбирайте.

– Вы так всемогущи, что можете отправить меня в любую европейскую столицу? – усмехнулся Николай Степанович.

– Даже в столицу Северо-Американских соединенных штатов, – сообщил я. – Я вам представился не полностью. Я не только сотрудник ВЧК, я начальник Иностранного отдела. То есть, начальник внешней разведки.

– Политической разведки, – уточнил поэт.

– А чем она хуже военной разведки? – удивился я. – Ваши поездки в Африку кто финансировал? Только не говорите, что вы путешествовали за свой счет, или за счет Музея антропологии и этнографии Императорской Академии наук. У музеев на такие предприятия денег не хватит. А ваш меморандум о военном потенциале Абиссинии, что вы передали в Генеральный штаб накануне войны?

Гумилев продолжал хранить молчание, ни опровергая, ни соглашаясь с моими доводами, а пытался достучаться до его разума.

– Николай Степанович, пока я не смогу отправить вас в Абиссинию – не та ситуация, но через год, или два, обещаю. Вы хорошо знаете страну, людей, вы даже знакомы с императрицей и регентом Тафари – а он не сегодня-завтра станет императором[2]. Рано или поздно Италия заявит свои права на Эфиопию, чтобы соединить Эритрею и Сомали в единое целое, снова начнется война эфиопов и итальянцев, и нам нужно иметь в этой стране своих людей. Не хотите?

– Нет, Владимир Иванович, не хочу, – отозвался Гумилев. Поднявшись, он сказал. – Не смею вас больше задерживать.

Теперь поднялся и я. Посмотрев на поэта, грустно продекламировал:

– Рота, стройся! Рота, целься!

Эй, конвойный, не зевай!…

Убегает вдаль по рельсам

Заблудившийся трамвай.

Ни кондукторов, ни штрафов…

По дороге в никуда

Для изысканных жирафов -

Безбилетная езда…

Вечный путь конкистадоров:

Дело сделал и – адью!

Из тюремных коридоров

На Харонову ладью,

Что давным-давно готова

К переправе в лучший мир.

Пропустите Гумилева!

Он – почетный пассажир…[3]

– Хорошо сказано, правильно, – улыбнулся Гумилев. – Я бы так про себя не написал. – Неожиданно Николай Степанович протянул мне руку и сказал. – Спасибо Владимир Иванович за заботу. Я даже стал несколько лучше относится к чрезвычайной комиссии. Если бы вы появились хотя бы год назад, я бы дал согласие. А теперь…

Что случилось теперь Гумилев не сказал, а я не стал спрашивать. Попросил только:

– Николай Степанович, если, не дай Бог, вас все-таки арестуют, скажите вашему дознавателю, что вы беседовали с Аксеновым, и тот предложил вам сотрудничество, а вы обещали подумать. Хорошо?

– Я скажу, что Аксенов предлагал мне сотрудничество, но я отказался.

[1] Дом искусства

[2] Тафари станет императором в 1930 году.

[3] Стихи Андрея Широглазова

Глава двадцатая. Дискуссия о военной реформе

Я добирался до Фонтанки в расстроенных чувствах. Скажите, бывали ли у меня раньше такие «обломы»? Возможно, что и бывали, но отчего-то не вспомню. Я-то рассчитывал с ходу убедить Николая Степановича Гумилева в необходимости поработать на русскую разведку, но он уперся. А ведь казалось, поэт должен был ухватиться за шикарное предложение – уехать из голодного Петрограда в одну из европейских столиц! Догадывался, что русские поэты (имею в виду, настоящие!), контужены на всю голову, но, чтобы настолько, как Гумилев! Прекрасно зная мои возможности, не побоялся указать на дверь. Смелый парень. Интересно, почему? Нет, не почему смелый, а почему отказался? Объяснений может быть несколько. Первое: он настолько ненавидит ВЧК, что даже мысль о сотрудничестве с нашей «конторой» кажется нелепой и недостойной дворянина и офицера. Второе: Гумилев устал от предыдущих приключений, войны, и он, как Мастер желает только покоя. Будет сидеть в скромной комнатке, дождется своей Маргариты (правда, у Николая Степановича почти все женщины были Аннами) и заниматься литературными делами. Третье: заговор Таганцева, за участие в котором поэта расстреляли, не досужая выдумка чекистов, а Николай Степанович и на самом-то деле готовился принять в нем активное участие, а мое предложение могло помешать его планам. Четвертое: Гумилев на самом-то деле принял предложение Зиновьева и собирался отправляться в Абиссинии.

Четвертая объяснение притянуто за уши, потому что прими поэт предложение, он бы о нем не стал рассказывать. К тому же, Григорий Евсеевич лично курировал расследование по заговору Таганцева, и Николая Степановича приговорили к расстрелу не без его участия. Может, это на самом-то деле была месть руководителя Коминтерна за отказ от сотрудничества? Кстати, не лишено смысла. Были бы у меня подходы к Коминтерну, узнал бы.

Пятый вариант заключался в том, что великому поэту не понравился лично я, но это я тоже отметаю. Чтобы я, такой обаятельный, да не понравился?

И что же теперь? Предоставить Гумилева собственной участи, или сделать еще одну попытку? Надо подумать. Нет, если бы была такая необходимость, нашел бы средства давления на поэта, тем более, что знаю детали его биографии, его слабости. Другое дело, что мне нужен не сломанный Гумилев, а человек, искренне убежденный в правоте своего дела, готовый трудиться не за страх, а за совесть. Другой вопрос – а насколько лично мне нужен Николай Степанович? Иностранный отдел ВЧК не погибнет без сотрудничества с поэтом, а вот сам поэт, без сотрудничества с нами, точно не выживет. Стало быть, позвоню-ка я для начала начальнику Петрочека товарищу Смирнову, чтобы взял Николая Степановича под свою опеку. Нехай присматривают питерские товарищи за поэтом, а там посмотрим. Глядишь, и об аресте меня предупредят, а там видно будет.

Еще кое-что смущало. Пока я шел туда и возвращался обратно, не оставляло чувство, что меня кто-то «пас». Причем, очень качественно и профессионально, что в условиях зимнего города и монументальной архитектуры сделать сложно. Неужели коллеги? Странно.

В общем, я явился в казармы бывшего Измайловского полка изрядно не в духе, с желанием сделать разнос кому-то подчиненных. Не придумал, за что разнести, но придумать не сложно. Но к моему неудовольствию, все было в порядке. У входа стоял дневальный, печки, хотя и дымили, но топились, винтовки составлены в пирамиду, а личный состав попивал свежий чай. Вон, даже пол подметен.

Мой боевой заместитель и комиссар вел с увлекательную беседу с товарищем интеллигентного вида, в военной форме, но в очечках. Можно бы его принять за пролетария умственного труда, если бы я не знал, что товарищ Приходько когда-то работал электрослесарем в Шепетовке. Впрочем, электрослесарь по меркам девятьсот двадцать первого года, это все равно что компьютерщик для моего времени.

– Чай будешь? – поинтересовался Виктор, прерывая разговор.

– Ага, – кивнул я. Принюхавшись, обратил внимание, что пахнет настоящим чаем, а не бурдой, что обычно потчуют, поинтересовался. – А где чайник надыбали и заварку?

Товарищ Приходько удивленно вытаращил глаза, а комиссар, знакомый с моим жаргоном, наливая чай, улыбнулся:

– Как ты ушел, из седьмой армии привезли – и дрова, и чайники и заварку и даже хлеб. Утром обещали сухой паек подвести.

Попивая крепко заваренный чай, как я люблю, поинтересовался:

– О чем разговоры вели, если не секрет?

– Так уж какой тут секрет? – хмыкнул Витька. – Об армии мы разговоры вели, о ее будущем. Ты разве за дискуссией о реформе армии не следишь? И в «Правде» регулярно печатают материалы, и в «Известиях».

– Товарищ комиссар, а когда мне за ней следить? – удивился я. – Я ведь и газеты-то наши читаю крайне редко.

Вот теперь на меня вытаращились оба. И, как мне показалось, в один голос спросили:

– Как так?

– А так вот, – ушел я от ответа.

Виктор сообразил, почему его друг не читает советские газеты, а Приходько насупился:

– «Известия»-то еще ладно, а «Правду»? «Правду» каждый член РКП (б) должен читать.

Кажется, электрослесарь из Шепетовки (почему название города кажется знакомым, хотя я там ни разу не был?) не мог уразуметь, что делегаты съезда РКП (б) не читают партийную прессу. Не скажешь ему, что во Франции с советскими газетами дела обстоят хуже, нежели в Советской России с французскими. Хотя, по приезду в Москву мог бы прочитать подшивку в нашей библиотеке, но не собрался. Поэтому, ответил так:

– Товарищи, была бы возможность, читал бы газеты внимательно и регулярно, даже бы выписки делал. Но коли такой возможности нет, так и суда нет. А почему не читал, вы меня не спрашивайте, все равно не отвечу. Лучше просветите, что новенького происходит?

– А, так вы во вражеском тылу были? – догадался Приходько, и поинтересовался. – Новости в мировом масштабе, или общероссийском?

– В общероссийском, – попросил я и уточнил. – Россия центр мира, так что все, что у нас происходит, оно на всем мире отражается. О чем пишет газета «Правда»? Какие новости с фронтов гражданской войны?

– Фрунзе вчера Выборг взял, ведет наступление по всем направлениям. Финны уже из Гельсингфорса драпают, и столицу в Або перенесли, просят о мире.

– Просят о мире – это хорошо, – одобрил я. Решив, что новости о наступлении лучше прочесть самому, спросил: – А что вы там о реформе армии говорили? В чем суть дискуссии?

Товарищи политработники (не сомневаюсь, что и Приходько был комиссаром) переглянулись, а Спешилов принялся объяснять:

– Ты понимаешь, что гражданская война заканчивается и огромная армия Советской России будет не нужна?

– Понимаю, – покладисто кивнул я.

– Но даже если наступит мир, то нам все равно придется содержать армию, верно? Советская власть должна уметь себя защищать, а капиталистическое окружение не успокоится, и будет постоянно пробовать нас на крепость. Так?

– Ага.

– А раз так, то мы должны суметь противостоять вражеской угрозе, верно?

Не выдержав подобного «разъяснения», я спросил:

– Товарищ комиссар, а ты сейчас с кем разговариваешь?

– А что такое? – не понял Спешилов.

– Виктор, ты мне сейчас прописные истины разъясняешь, словно перед тобой новобранец из деревни, а не член коллегии ВЧК.

– Володь, извини, привычка, – смутился комиссар дивизии. – Мне иной раз не только рядовым бойцам, но и крупным политработникам приходится объяснять, для чего нужна армия.

Интеллигентный электрослесарь аж взвился:

– Товарищ Спешилов, вы на меня намекаете?

– А хоть бы и на вас, – огрызнулся Виктор.

Чувствуя, что товарищи слишком углубились в дискуссию, и скоро она может перейти рамки дозволенного, я слегка повысил голос:

– Ну-ка, товарищи политработники, без резкостей! Давайте излагать по порядку. Представьте, что перед вами сидит человек, приехавший издалека, и не понимающий сути вопроса. Какова численность РККА на сегодняшний день?

– Товарищ Троцкий говорит – пять миллионов, – без запинки отозвался Приходько.

У меня были сомнения в данных, приведенных Троцким, но даже если численность Красной армии сегодня составляет три миллиона, то для нищей и полуголодной страны – это очень много. А сколько чиновников, рожденных «военным коммунизмом» сидит в кабинетах? Как бы не больше, чем в Красной армии[1].

– А сколько на фронте? – поинтересовался я.

Политработники запереглядывались и запожимали плечами и опять пришлось отвечать самому:

– По моим расчетам, на фронте не больше трехсот-четырехсот тысяч человек. Вопрос – а где околачивают груши остальные красноармейцы? Ответим – в глубоком тылу. У нас, в каждом городе стоит воинская часть. В тылах больше народа, чем в окопах. И на хрена нам столько бойцов? Но так вот сразу мы их по домам распустить не сможем. Итак, первая задача, стоящая перед нами – проведение демобилизации, и решение вопроса о трудоустройстве красноармейцев? – Спешилов и Приходько закивали, а я продолжил. – Демобилизацию проведем, красноармейцев трудоустроим. Как быстро все сделаем – это другой вопрос. Но мы этот вопрос пока выпускаем, а подумаем, что станет с Вооруженными силами республики потом, после гражданской войны. Правильно? Нам нужно знать численность вооруженных сил в мирное время.

– Главный вопрос в другом – не в количественном, а в качественном составе армии, – сообщил Приходько. – Есть мнение, что должна существовать небольшая армия, и большое количество резервистов. Значит, опять нужно вводить всеобщую воинскую повинность, чтобы каждый мужчина РСФСР прошел срочную службу, а по возвращении числится в запасе. Но в этом случае мы потратим кучу денег, а денег-то лишних у нас нет.

Я хотел сказать, что армия требует очень много средств, но деваться некуда и уже открыл рот, чтобы высказать свое мнение, но товарищ Приходько меня перебил:

– А есть и другое мнение, с которым я совершенно согласен – армия в мирное время вообще не нужна.

– Это как? – удивился я.

– А так, – веско сказал Приходько. – При старом режиме армия существовала как опора самодержавия, а у нас мир совсем другой, свободный. У нас есть милиция, есть служба охраны границ, есть ВЧК, так зачем нам еще и армия? А на случай войны каждый гражданин Советской республики обязан пройти первичную подготовку на курсах Всеобуча. Мне, лично, больше всего этот вариант нравится. И от дома людей отрывать не нужно, и воевать научатся. А главное, что средств нужно гораздо меньше. Винтовку освоить, пулемет, гранату – времени много не нужно.

– А специалистов тоже Всеобуч станет готовить? – хмыкнул я. – Летчиков там, артиллеристов, танкистов? Опять-таки, связисты нужны, пулеметчики. А автомобили кто водить станет? На курсах Всеобуча у нас только стрельбе по мишеням учат, да штыковому бою. Даже кавалеристов нужно учить не день, и даже не месяц.

– А почему не научат? – возмутился Приходько. – На курсах опытные инструкторы будут, всему научат.

– То есть, инструкторы станут людей постоянно переучивать? А сами, когда учиться станут? – уточнил я.

– А зачем переучивать? – не понял Приходько.

– Так техника-то постоянно меняется, совершенствуется, – пояснил я. – Вы товарищ, пока война не началась, о танках что-нибудь знали? Вот и я не знал. И аэропланы теперь бомбы бросают, а не только разведку ведут. Я в шестнадцатом, когда на фронт пошел, об автомате Федорова и слыхом не слышал, а он уже появился. На курсах Всеобуча учатся в свободное от работы время. Ладно еще из винтовки стрелять, час или два выделить можно, а как мы летчиков станем готовить? Я уж про моряков молчу. Если город в степи, где мы подводную лодку поставим? Технику нужно осваивать непрерывно. В армии, куда новая техника поступает, и инструкторы станут учиться.

– Мы можем моряков около моря учить, летчиков тоже где-нибудь, по клубам. Вот, пусть туда техника и поступает, – не унимался Приходька. – Курсы Всеобуча все равно дешевле содержать, чем армию.

– Хорошо, – не стал я спорить. – Смоделируем ситуацию. У нас имеется пограничная стража, отряды ВЧК и милиция. Еще есть курсы Всеобуча. Пусть они будут в каждом городе, в каждой волости. Туда поступает лучшая техника, все учатся, занятия не пропускают. И тут, нападает на нас какая-нибудь Польша, или Финляндия. Пограничная стража встречает врага на границе, и героически гибнет через день, или два. Максимум – через неделю.

– Почему? – в один голос спросили политработники.

– У пограничников нет тяжелого вооружения, у них только винтовки, да пулеметы с гранатами, а против них авиацию кинут, танки и броневики. Пока пограничники погибают, им на подмогу спешит милиция и чекисты. Вступают они в борьбу с врагом, и тоже гибнут. И что в это время делают курсы Всеобуча?

– Как что? – не понял Приходько. – Они направляют красноармейцев на борьбу с врагом.

– Пока найдут командиров, организуют в отряды, раздадут оружие, то сколько времени пройдет? А нужно еще доставить людей к месту сражения. Техника? Кони? И красноармейцев кормить придется. Я уже молчу про горючее, и сено. Где это все сразу взять, если война начнется? Даже при наличии армии время нужно, а когда все на пустом месте создавать? Пока курсы Всеобуча шевелятся, поляки уже и Москву возьмут, а финны Питер. Нет, нужна организованная структура, чтобы могла быстро отвечать на угрозу.

Приходько собирался поспорить, но вмешался Спешилов:

– А как тебе территориальная система, если в каждой губернии полк стоять будет?

– Ничего нового, – покачал я головой. – Еще при Петре Первом такую систему пытались ввести. В каждой губернии дивизия стоит, в каждой провинции полк. В мирное время солдаты вроде полиции, а как война начинается, то воевать идут. Стоит, скажем, Белозерский пехотный полк в Белозерской провинции, то офицерами идут служить местные дворяне, а крестьян тамошних в рекруты забривают, а население в полковую казну деньги платит. Провели всеобщую перепись населения, с каждого мужика стали брать подушную подать – не то восемьдесят, не то семьдесят копеек на содержание армии. И выборные люди контролируют – не потратил ли господин полковник средства на свои хоромы, вместо нижних чинов?

– А что, неплохо, – восхитился Спешилов. – И удобно, и в смысле контроля хорошо. А еще можно за плохую службу семье пожаловаться.

– Неплохо, только из этого ничего не получилось. – вздохнул я. – Россия в те времена – а когда по другому-то было? из войн не вылезала, какое мирное размещение? Полки свои названия по имени городов носили, а размещали их где попало. И налоги собирать вовремя не могли, потому офицеры и нижние чины жалованье по году, а то и больше, не получали. К тому же, крупные воинские части лучше держать поближе к границе, на потенциально опасном направлении.

– У нас такого не будет, – категорично заявил Спешилов. – Средства само государство станет выделять, централизованно. И всех будут формой снабжать, пайками. Тут еще и другое задумано. Служить красноармейцы станут четыре года, по четыре недели в году.

– То есть, реально они прослужат четыре месяца? – уточнил я. – И на кой хрен нам сдалась такая армия? Боец четыре недели прослужит, а потом одиннадцать месяцев дома станет сидеть. Да он за это время забудет, чему его научили. Надо его обучить года два, не меньше и непрерывно, чтобы все вбито было, на подсознании. Если в штыки пошел, чтобы за тебя руки думали, а не мозг.

– Но в губерниях будет еще и постоянный состав – командиры полков, комиссары, штабы, младшие командиры, как инструкторы, – не сдавался Спешилов. – Полк развернут до дивизии, батальоны до полков, а взвода до рот.

– А толку-то от них? Развернуть-то развернут, но, если мы призовем человека, прослужившего четыре месяца, успевшего все забыть, его опять переучивать придется. А еще, чего я очень боюсь, даже четыре недели в году призывника будут не военному делу учить, а на хозяйственные работы таскать. Кто станет казармы строить, стрельбища?

– Стало быть, ты за регулярную армию и всеобщую воинскую повинность? – не то спросил, не то констатировал Виктор.

– Именно так, а никак иначе, – твердо заявил я. – Нужно иметь небольшую армию мирного времени, но так, чтобы в случае войны можно было ее численность увеличить раз в пять. А назвать лучше не повинность, а обязанность. И в Конституции прописать – мол, защита родины, это священная обязанность гражданина РСФСР.

– Тогда, товарищ Аксенов, может вы и подскажете товарищу Троцкому, какова должна быть численность Красной армии? – ехидно поинтересовался Приходько.

– А Троцкому-то зачем? – хмыкнул я. – Если понадобится, на Политбюро доложу, или на заседании Совнаркома. Такие вопросы не только товарищ Троцкий решает, а правительство.

Приходько слегка оторопел. Видимо, удивился тому, с какой легкостью я произношу фамилию, которую положено произносить с придыханием, хотел еще что-то сказать, но посмотрев на мои ордена и вспомнив, что если командовать отрядом не рядовых партработников, а делегатов съезда, поставили именно меня, то это о чем-то говорит, промолчал.

– Но я пока точную цифру армии сказать не смогу. Вот, проведем всеобщую перепись населения, тогда станет известно. А армия не должна превышать одного процента от населения государства, – сообщил я.

– Почему одного? – опешил Виктор, а Приходько с недоумением спросил: – Товарищ Аксенов, откуда у вас эти данные? В газетах о них не писали.

Не стал объяснять товарищам, что нужно не только газеты читать, но и книги, а процентное соотношение армии мирного времени и населения просчитано давно, просто сделал многозначительный вид – мол, чека все знает, сказал:

– Чем больше численность армии, тем больше нагрузка на экономику. Виктор, ты помнишь по Архангельску? При численности населения губернии в пятьсот тысяч человек белые создали армию в пятьдесят тысяч штыков, и экономика сдохла. С одним процентом экономика выдержит, почти не поморщится, а вот если больше, то напрягаться надо. Поэтому, дорогие товарищи, самое лучшее, чтобы армия не превышала одного процента. То есть, чтобы у нас всегда был мир.

[1] Называют цифру в 7 миллионов человек.

Глава двадцатая первая. Вблизи Кронштадта

Ночь прошла скверно. Отвык я от таких ночевок, чтобы и жестко, да чтобы еще и пар изо рта валил. Нам бы со Спешиловым, как в старые добрые времена, кинуть одну шинель на пол, а второй укрыться. Так нет же – лег матрац, укрылся и всю ночь боролся с холодом. Но, как говорят, нет худа без добра. Под утро учуял, что с нашими печками что-то не так, голова тяжелая и, не поленившись, пошел проверить. Оказалось, что кто-то из бойцов умудрился задвинуть заслонку на печной трубе. Еще немножко и добровольцы надышались бы угарным газом. Интересно, что бы про нас в некрологах написали? Дескать, погибли при выполнении боевого задания? Да, а где, кстати, дневальный?! Спит, собака такая. Мать его и так, и этак, а еще в душу деда за ногу! И дверь с окнами настежь, чтобы народ прочухался.

А ты, товарищ дневальный, будь добр на воздух, там никто не увидит… И говоришь, по шее тебя бить нельзя? Типа, непедагогично? А, так педагогика тут не причем, а ты товарищ заслуженный, полком в дивизии самого товарища Щорса командовал? Убедил, больше тебя бить не стану, а отправлю под трибунал, как переодетого петлюровца, проникшего в ряды РККА. Не поверят? Наивный. А кто же еще триста делегатов съезда пытался убить, как не петлюровец? А может, ты еще и с мятежниками из Кронштадта связан? Ну вот, под трибунал тоже не хочешь? Тогда еще разочек по шее, пока никто не видит, чтобы не губить авторитет.

Короче, недосып и головная боль нам теперь обеспечена, но все-таки, это лучше, нежели бесславная гибель в старой казарме. И чайку бы неплохо попить, пока седьмая армия сухой паек не привезла, но не судьба. Сквозь открытую дверь раздался рокот автомобиля, и вскоре явился и круглолицый посыльный товарища Надёжного. Правда, выглядел он еще хуже, чем мы – помятый, небритый, словно не спал всю ночь.

– Товарищ Аксенов, вы нам срочно нужны, – с порога заявил Симоненко. Парень прибыл сюда на машине, но запыхался, словно бежал от Финского залива и до Фонтанки.

– А кому именно? – поинтересовался я, косясь на закипающий чайник.

– Командующему армией, – сообщил порученец, а потом уточнил. – Но нужны только вы, а не ваш отряд. По делегатам съезда дополнительных указаний не поступало. У нас там дела такие творятся…

Симоненко посмотрел на добровольцев, навостривших уши, и многозначительно затих, давая понять, что дело конфиденциальное. Что ж, придется отрывать задницу от уже насиженного места, надевать шинель, нахлобучивать шапку и выходить в мартовскую непогоду. Вон, на улице пурга, словно не весна на дворе, а январь. Посмотрев на Спешилова, хотел сказать, что оставляю его за старшего, но Виктор только покачал головой и тоже влез в шинель.

– Простите, товарищ Аксенов, – подчеркнуто официально сообщил мой лучший друг. – Но я обязан быть с вами. – Скривившись, попросил. – Можно я тебе потом объясню, ладно?

Я пожал плечами, слегка удивившись, что Виктор навязывается мне в няньки, но это уж его дело и, посмотрев на добровольцев, прикидывая, кого бы можно назначить исполняющим обязанности командира? Пожалуй, подойдет вон тот товарищ – немногословный крепкий латыш, исполняющий в моем отряде обязанности командира роты. У него, как и у меня, на груди два ордена Красного знамени. Серьезный человек, и не юнец.

– Товарищ Фабрициус, – позвал я дважды орденоносца, а когда тот быстро, но без суеты подошел, сказал. – Товарищ Фабрициус, вы назначаетесь исполняющим обязанности командира отряда.

– Слушшаюсь, – с легким акцентом ответил тот.

– Спасибо, – поблагодарил я легендарного военачальника, добавив. – Ян Фрицевич, вы опытный командир, сами знаете, что делать.

– Так точна, – вытянулся Фабрициус. Но на короткий миг ему изменила прибалтийская сдержанность, и он с удивлением спросил. – Тофарищ Аксёноф знает мое имя и отчестфо?

Я не стал говорить, что еще в детстве читал книгу «Четыре ордена Железного Мартина»[1], а лишь загадочно улыбнулся, пожимая ему руку. Ух ты, ну и хватка у дяденьки! Я-то считал, что прозвище ему дали за упрямство, а у него силенок побольше, чем у того циркача из Парижского отеля. В моей истории Фабрициус командовал полком при подавлении мятежа и свой третий орден получил именно за Кронштадт. Ну, если сейчас не получит, то орден его все равно найдет.

– Еще такая просьба, – попросил я Фабрициуса, кивая на проштрафившегося дневального. – Придумайте этому товарищу какую-нибудь работу, чтобы проникся серьезностью момента.

– Слушшаюсь, – ответил Ян Фрицевич, а по тому взгляду, который бросил латыш на комполка, стало понятно, что работа парню предстоит трудная.

Мы уселись в машину. Симоненко за руль, я рядом, хотя в автомобиле без стекол предпочел бы сесть сзади, но там угнездился Виктор. Когда выехали, спросил:

– И что там стряслось?

– Товарищ Аксенов, меня не уполномочивали вести с вами разговор, – покрутил головой порученец. – Мне приказали срочно вас доставить в Ораниенбаум, в расположение командующего армией.

– А вот я сам вас и уполномочиваю, – хмыкнул я. Прикрываясь ладонью от ветра, сказал. – Я же вас не прошу выдавать секреты, но лучше бы мне быть готовым к тому, что меня ждет. – Видя, что парень колеблется, поднажал. – Давайте-ка в двух словах. Мне же придется что-то полезное для вашего начальника делать, правильно? А вы, как я понял, вместе с командующим еще с империалистической?

– Так точно, – подтвердил мои соображения Симоненко, не отвлекаясь от дороги. – Я у него посыльным при штабе служил, в шестьдесят восьмой дивизии.

– Тогда говорите, господин фельдфебель, что случилось? И не делегату съезда, а члену коллегии ВЧК.

– Не дослужился я до фельдфебеля. Младший унтер-офицер… – вздохнул Симоненко. Верно, либо страх перед ВЧК победил, либо уважение к командующему армией, но бывший унтер-офицер сказал. – Тут, в общем, такое дело, товарищ Аксенов. Из Петрограда люди прибыли, из губчека, чтобы командующего армией арестовать.

– А с каких пор губчека имеет право арестовывать командующих армией? – удивился я. – Если уж арестовывать, так это либо члены РВС армии должны делать, либо особый отдел. И то, по согласованию с товарищем Троцким.

– Губчека сейчас с особым отделом спорят – мол, им товарищ Зиновьев приказ отдал, обязаны выполнить, а особый отдел Дмитрия Николаевича не отдает, требует подтверждения от товарища Дзержинского. Позвонили товарищу Дзержинскому, а тот ответил – мол, у вас там Аксенов сидит, пусть на месте разберется и доложит.

Я чуть было не выматерился по адресу Зиновьева – он-то какого лешего лезет в армейские дела, но вспомнил, что коли седьмая армия не расформирована, так Григорий Евсеевич, ко всем прочим титулам и должностям, еще и член РВС армии. А с ОСО свои тонкости. Вроде бы, в девятнадцатом году решали, чтобы особисты подчинялись комиссарам, но уперся товарищ Дзержинский. Стало быть, Зиновьев решил пойти другим путем.

– А с чего вдруг товарищ Зиновьев решил командующего арестовать?

– Так товарищу командарму приказ был и от товарища Троцкого, и от товарища Зиновьева – немедленно начать штурм Кронштадта, никаких переговоров с мятежниками не вести, а генерал, виноват, товарищ командарм уперся – мол, подготовка нужна. А еще он вчера с представителями ревкома Кронштадта встретился и разрешил уйти из крепости женщинам и детям.

– И что еще? – спросил я, но Симоненко уперся: – Простите, товарищ член коллегии, но это лучше у самого Дмитрия Николаевича спрашивать. Я только порученец, если что-то ляпну, не подумавши, с меня-то спрос маленький, а товарищу командующему отвечать.

Пожалуй, Симоненко прав. Он и на самом деле человек маленький, но по своему складу, скорее походил на старого денщика, преданному своему командиру, а не на порученца при командующем армией. Этакий Савельич при юном прапорщике, но с поправкой на реалии гражданской войны.

До Петергофа, где командующий седьмой армией устроил свою ставку, мы доехали за пару часов.

Сам штаб располагался в павильоне Марли. Скромно, зато удобно. Правда, у входа стояло с десяток автомобилей, толпились водители, охрана и Симоненко едва нашел место, чтобы приткнуть автомобиль командарма.

На первом этаже сутолока, на втором, где находился рабочий кабинет, еще хуже. В «предбаннике» толпятся люди, словно тут Смольный образца семнадцатого года, а не штаб армии. А здесь… Какой-то бородатый дядька в матроской форме, но с бородой, еще какие-то люди в военной и полувоенной форме. Используя комиссара в качестве «ледокола», я пробился к самой двери, за которой сидел командующий армией. Стараясь перекрыть шум, громко сказал:

– Моя фамилия Аксенов, я член коллегии ВЧК. Кто здесь представляет Петроградскую чрезвычайную комиссию?

Ко мне тут же придвинулся человек в пенсне, в кожаной куртке на меху, и в фуражке с наушниками. Вылитый Лев Давидович, только без бороды.

– Корейбис, заместитель начальника Петрочека, – представился он.

– Отлично, – зачем-то похвалил я замгубчека, потом спросил: – Товарищ Корейбис, вам в Петрограде заняться есть чем?

– Да, но… – начал Корейбис, но я его перебил: – Если у вас там много работы, то я не стану вас отвлекать. Забирайте своих людей, и – в Петроград. – Видя, что тот пытается возражать, сказал. – Товарищу Зиновьеву передадите – мол, по приказу Председателя ВЧК товарища Дзержинского явился Аксенов, сказал, что сам во всем разберется, отыщет виновных и накажет кого попало.

Увидев совершенно одуревшую физиономию «маленького Троцкого» не знакомого с армейской идиоматикой, нежно ему улыбнулся:

– А вам нужно сосредоточиться на внутреннем положении Петрограда. Все-все, спасибо товарищ, вы свободны. Рекомендую срочно заняться оцеплением по берегу Финского залива. Скоро из крепости мятежные матросы побегут, станете их принимать и окучивать.

Товарищ Корейбис закивал и, в полном обалдении удалился, уводя с собой остальных чекистов. И сразу стало свободнее.

– А кто здесь начальник особого отдела?

– Временно исполняющий обязанности начальника особого отдела армии Побажеев, – отрекомендовался товарищ лет двадцати пяти-двадцати семи. Ишь, такой молодой, а уже на такой должности.

– Правильно поступили, товарищ Побажеев. – похвалил я начальника ОСО, но на этот раз искренне. Не дожидаясь ответа, спросил. – Командарм здесь?

– Так точно. Командарм и начальник штаба, – доложил Побажеев и спросил. – Я еще нужен?

Признаться, я и сам не знал, будет ли мне нужен начальник ОСО? Арестовывать командарма я точно не собирался, но кто знает?

– У вас сейчас какие дела? – поинтересовался я.

– Надо людей в Териоки отрядить, особому отделу фронта помочь, – улыбнулся Побажеев.

– А Териоки уже наш? – удивился я.

– Ночью взяли. Была радиограмма от Фрунзе. Сообщили, что там задержали Петриченко, назначенного председателем ревкома мятежников.

– Вона как… – протянул я. – Тогда, не смею задерживать. Надеюсь, допросите Петриченко о связях с Финляндией?

– Допрашивать его сам товарищ Артузов собирался, – вздохнул Побажеев. – Звонил уже.

– Так, предварительный-то допрос кто помешает вам провести? – заговорщически подмигнул я начальнику ОСО. – А с Артузовым, если что, вопрос решим. Скажете – мол, Аксенов очень просил, не смог отказать. А еще лучше, чтобы и мне в допросе поучаствовать.

Нет, Петриченко я тоже хочу подопрашивать. Особенно про финнов интересно. Но это позже. Кивнув Побажееву, уже приплясывающему в ожидании встречи с главным мятежником, призадумался на краткий миг – даже не знаю, хорошо это, или плохо, что Териоки наш? В моей истории, когда город был финским, туда ушло около восьми тысяч мятежников вместе с семьями, после чего оставшиеся в Кронштадте сдались. А вот не лягут ли костьми тутошние матросы, узнав, что отступать некуда?

А в приемной осталось народу всего-то ничего. Человек семь. Пристально посмотрев на пожилого товарища в матроске, вспомнил, где я его видел. В школе увлекался филателией, так он был изображен на почтовой марке, но в гимнастерке. Один из организаторов Октябрьской революции, председатель Центробалта. М-да, бурная биография у товарища. Он же возглавлял один из отрядов во время штурма крепости. Как я понял, остальные присутствующие тоже командуют отрядами.

– Товарищи, потерпите десять минут, и вы получите все указания от товарища командарма, – попросил я, открывая дверь в кабинет.

Командующий армией Надёжный мрачно сидел за столом и шелестел бумагами. Рядом с ним товарищ, хотя и во френче, перетянутом ремнями, но какого-то простоватого, я бы даже сказал – крестьянского вида. Впрочем, чего это я? Я же и сам крестьянин, хоть в той жизни, хоть в этой.

– Разрешите? Аксенов, член коллегии ВЧК, – представился я, а потом сказал. – Дмитрий Николаевич, приношу вам свои извинения за действия моего коллеги. Больше вам никто не станет мешать, работайте.

Командарм поднялся с места, и пожал мне руку.

– Если не ошибаюсь, Владимир Иванович? – улыбнулся бывший и будущий генерал-лейтенант. – Хотел вам сказать огромное спасибо.

– Так не за что, – смутился я. – Извините, ошибки у всех бывают.

– Да я не про арест, – отмахнулся командарм. – Меня уже раза три арестовывали. Можно сказать, что привык. Я вам за Архангельск хотел спасибо сказать. Ваши сведения, особенно касающиеся технической подготовки белых и их союзников, очень пригодились и мне, и шестой армии. Я даже отправлял аэропланы бомбить аэродромы противника.

Мне бы порадоваться, но взяла досада.

– Нескромный вопрос, – поинтересовался я. – Какая э-э… зараза называла мою фамилию?

– Нет, пока вы были в тылу, ваша фамилия не называлась, – усмехнулся командарм. – Вы проходили под псевдонимом «Орешек», а фамилия стала известна позже, на одном из армейских совещаний. Товарищ Троцкий сказал, что ваша настоящая фамилия Аксенов, и вы погибли в застенках английской контрразведки. Мы вас даже почтили минутой молчания.

Ишь ты, «Орешек». Это все шуточки товарища Кедрова. Ну, ладно еще, что не шишка, хотя Артузов меня и шишкой именовал.

– Ладно, это все дело прошлого, – вздохнул я, хотя иногда и жалел о том времени, когда пребывал в тылу у белых. Странно, вроде бы, но что-то в этом было такое, интересное. Враги кругом, зато интриг не было. Поинтересовался для приличия: – Не возражаете, если я у вас посижу, узнаю текущую обстановку?

Разумеется, командующий армией не возражал, и я, расстегнув шинель, уселся неподалеку от начштаба.

– Как я понял, товарищи из Политбюро хотели заставить вас начать штурм Кронштадта силами пехотных подразделений?

Ишь ты, как я заговорил, пообщавшись с бывшим генералом.

– Совершенно верно, – кивнул Надёжный. – Товарищ Зиновьев приказал идти на Кронштадт с развернутыми знаменами, и с пением «Интернационала». Не знаю, кто бы еще позволил себе подобную глупость?

Не скажешь же бывшему генералу, что бывший поручик Тухачевский сделал именно такую глупость, да еще и не один раз. В моей истории будущий маршал несколько раз отправлял людей в штыковую атаку на форты, подставляя их под артиллерийский огонь.

– Ну, товарищ Зиновьев не стратег, а политик, – зачем-то вступился я за Григория Евсеевича. – А что же товарищ Троцкий?

– Товарищ Троцкий приказал ни в какие переговоры не вступать, парламентеров расстреливать, и всех, находящихся в крепости считать мятежниками независимо от пола и возраста.

– Ясно, – кивнул я, раздумывая – как я стану «отмазывать» командарма от Троцкого? Ну, придумаю. В крайнем случае – поругаюсь. Спросил у Дмитрия Николаевича: – Вы, как я полагаю, вступили в переговоры, и разрешили всем гражданским лицам уйти?

– Совершенно верно. Я с женщинами и детьми не воюю. И солдат, прошу прощения, красноармейцев, понапрасну под шрапнель отправлять не стану. Если бы была в том необходимость – одно дело, а сейчас такой необходимости нет. Падение Кронштадта – дело не одного дня, но куда спешить?

– Разумно, – согласился я с таким умным видом, словно бы каждый день провожу совещания с генералами, да еще и учу их воевать. – Стало быть, после эвакуации мирного населения, вы отдадите приказ об обстреле Кронштадта? Или поначалу проведете переговоры? Как я понимаю, руководство восставших уже сбежало?

– Сбежали единицы, но основное руководство, включая начарта крепости осталось на месте, – покачал головой Дмитрий Николаевич. – Нет, вначале нужно отбить форты, занятые мятежниками, захватить «Севастополь» и «Петропавловск», а уже потом можно начать артбострел. Вначале показательный – на пару часов, подождать, не выбросят ли белый флаг, а уже потом интенсивный.

– Товарищ командующий, – развел я руками. – Я в военном деле полный профан, но даже я понял, что план толковый, а торопиться не стоит.

– Вы зря прибедняетесь, товарищ Аксенов, – подал голос, молчавший до сей поры, начальник штаба. – Я как раз оперативным отделом штаба дивизии заведовал, так вот, по вашим донесениям мы отправляли диверсионные группы резать телефонные кабели у американцев.

А я и не знал, что я такой молодец. Оказывается, какая серьезная работа проводилась. Не зря Артузов ломал голову над «Историей Архангельска».

– Да, Владимир Иванович, я вам не представил своего начальника штаба – Толбухин Федор Иванович.

– Временно исправляющий обязанности, – скромно сообщил начштаба. – Начштаба армии вместе с основными силами армии задействован в Финляндии, у товарища Фрунзе.

Толбухин?! Ни ничего себе. Значит, по поводу ликвидации Кронштадтского восстания можно не волноваться. Конечно, Федор Иванович – это еще не Маршал Победы, но ведь и штурм Кронштадта – это не Ясско-Кишиневская, или Венская операции.

[1] В повести Бориса Лозового именно Мартин, а не Мартын.

Глава двадцатая вторая. Штурм Кронштадта

Наша молодость, ты быстротечно

Пронеслась по гражданским фронтам,

Ты, права обретая на вечность,

Подступала к кронштадтским фортам.

В. Семернин

Я честно пытался вспомнить, что мне известно о силах и средствах мятежников в моей истории, но вспомнил только, что к финнам через залив ушло около восьми тысяч человек, около двух тысяч погибло при штурме, и еще сколько-то сдалось в плен. Прикинул, что восставших должно было быть не меньше пятнадцати тысяч[1].

Сейчас же численность противника гораздо меньше. По данным будущего кавалера ордена Победы, а пока исправляющего обязанности начштаба армии товарища Толбухина, в крепости и мятежных фортах сидело около трех тысяч человек. Могло быть и больше, но основная часть солдат и матросов отправлены на финский фронт, вместе с пушками-трехдюймовками и пулеметами. Остались лишь слушатели минных курсов и курсов радиотелеграфистов, орудийная прислуга и часть моряков, списанных на берег с кораблей. Это, разумеется, очень радует, но ведь и наши силы нынче гораздо меньше, чем те, что оказались в подчинении Тухачевского. Сколько у него имелось войск? Ну, никак не меньше тридцати или сорока тысяч. А у нас? Точных цифр я не знаю, неудобно расспрашивать, но судя по всему – не больше пяти тысяч. Что делать, если здесь еще не закончилась гражданская война и Западный фронт, хотя и изрядно поредевший, сидит в окопах (ну, не совсем в окопах, но близко), а Фрунзе увел с собой самые боеспособные части? Стало быть, воюй тем, что имеется в нашем распоряжении.

Иной раз задумаешься, а не привело ли мое вмешательство (пусть и минимальное), к ухудшению положения? Пора бы уже с войной заканчивать, и переходить к миру, а вот, поди же ты, не получается. И еще мятеж этот дурацкий. А я-то считал, что раз Тамбовское восстания не случилось, то удастся и Кронштадтского избежать.

В той истории довелось читать пространные рассуждения о том, что бы было, если бы Кронштадтский мятеж начался не в конце февраля, а в конце марта – начале апреля, когда двухметровая толща льда прекращается в кашу? Мол, в этом случае пехота красных не прошла бы через Маркизову лужу[2], а линкоры «Севастополь» и «Петропавловск», сумев выбраться из ледяного плена, получили бы свободный ход, вырвались на оперативный простор и стали дополнительной защитой крепости. Но отчего-то никто не говорит, что кроме вышеупомянутых линкоров в Финском заливе имелись другие корабли, не примкнувшие к мятежникам. Они бы тоже освободились ото льда и вступили в бой. Эх, «весело» бы пришлось Петрограду, если бы линейные корабли затеяли морской бой.

Но даже если предположить, что оставшиеся верными законной власти суда не вступают в бой, а дружно идут на дно, что дальше? «Севастополь» и «Петропавловск», лишившись поддержки с суши, превращаются в кусок ржавого железа с оголодавшим и завшивевшим экипажем, жить которому останется неделю, максимум – месяц, а любая осажденная крепость, без помощи из внешнего мира, рано или поздно сдается. Кто станет кормить моряков и их семьи, сидевшие за укрепленными стенами, доставлять им лекарства? Есть, разумеется, и такой вариант: мятежники начнут отправлять линкоры в пиратские рейды на Балтику, матросы берут на абордаж шведские и датские транспортные корабли, налагают дань на прибрежные города, включая Ригу, Гельсингфоргс и Петроград. В общем, Кронштадт превращается в нечто похожее на Порт-Ройаль, с поправкой на двадцатый век. Кстати, если вернусь в собственное настоящее, предложу кому-нибудь из писателей сочинить занимательную книгу – что бы было, если бы мятеж удался, а остров Котлин превратился в столицу пиратского мира? Может, предложить Иванаеву? Нет, этому отдавать такой «вкусный» сюжет чревато. Пожалуй, додумается до дрессированных дельфинов, которых мятежные моряки станут использовать для прорыва блокады или снесет из корабельных орудий парочку прибалтийских городов в назидании остальным.

Можно только порадоваться, что операцией по подавлению Кронштадтского мятежа руководит опытный генерал, а не вчерашний командир роты. Может быть, бывший генерал Надёжный и не имел славы выдающегося полководца Первой Мировой и гражданской войн, но свое дело он знал хорошо. Поэтому, действовал не спеша, но основательно и добросовестно. Он[3] не стал атаковывать везде и сразу, а потихонечку отрезал от Кронштадта форты и корабли. «Севастополь» и «Петропавловск», вмерзшие в лед, забросали дымовыми шашками с аэропланов, а пока экипажи фыркали и ругались, отряды из сводной дивизии Дыбенко приблизились вплотную к судам, форсировали полыньи с помощью досок и пошли на штурм. Конечно, не все складывалось гладко и хорошо, наши понесли потери, но к ночи в штаб было доложено, что уцелевшие моряки с линкоров сдались. Повезло, разумеется, что экипажи имели лишь четверть от штатного состава, чтобы поддерживать жизнеобеспечение линкоров в зимнее время. Но как бы то не было, теперь линкоры уже в наших руках, а жерла орудий развернуты в сторону крепости.

Но пока суть да дело, мы с комиссаром сидели в штабе и прислушивались к разрывам снарядов, которыми обменивался Кронштадт и линкоры, а также сухопутные батареи, установленные в Ораниенбауме и Петергофе.

В распоряжении командарма Надёжного имелись карты с огневыми позициями противника, по которым и садили наши артиллеристы, да и снарядов у нас побольше. Но все равно, в крепости оставалось более сотни орудий, а линкоры, вмерзшие в лед, представляли собой прекрасные мишени. Два метра брони, это конечно серьезно, но все равно, орудия крепости как раз и предназначались для поражения бронированных кораблей.

Можно еще поднять в воздух имеющуюся в наличие авиацию, набросать на позиции мятежников ручных бомб, но бывший генерал пока этого не делал. Почему, мне стало ясно спустя час, равно как и то, отчего и мы, и мятежники, били друг в друга только бронебойными снарядами, не используя ни осколочных, ни зажигательных. Я таких тонкостей не знал, но выяснилось, что в форте «Павел», что и всего-то в двух милях от Котлина, на складах хранится четыре сотни гальваноударных мин и около тысячи тонн тротила в слитках. Ежели шальной снаряд пробьет перекрытие, а какой-нибудь кирпич или балка разобьет стеклянную ампулу с электролитом, пиши пропало. Мины начнут взрываться, а тротил, вполне возможно, что будет плавится, словно пластилин на ярком солнце, а может и попросту сгорит. Но вполне возможно, что и рванет. И не надо быть сапером-профессионалом, вроде Александра Петровича Исакова, чтобы сообразить, что дальше в самом Кронштадте сдетонируют собственные склады с боеприпасами, потом крюйс-камеры линкоров, зацепит и пороховые погреба других фортов. Понятное дело, что от крепости на острове Котлин мало что останется, да и фонтанам Петергофа не позавидуешь. Надеюсь, что Петроград отделается выбитыми стеклами, да снесенными крышами, но не факт…

Нам бы с Виктором стоило вернуться в расположение отряда, чтобы не стоять над душой у командующего, но, во-первых, отправить нас обратно никто не предложил, а идти пешком от Петергофа до Набережной Фонтанки лениво, да и долго, а во-вторых, коль скоро я спас Надёжного от ареста, то как минимум рассчитывал на завтрак. А в-третьих, надо еще было доложить товарищу Дзержинскому, что поставленную задачу я выполнил. Но действовать пришлось в обратном порядке. Вначале дозвонился до приемной товарища Дзержинского, изложил ситуацию и получил одобрение. Потом был завтрак с командующим. Порученец (или он все-таки денщик?), притащивший два котелка горячей гречневой каши с тушенкой и хлеб, худого слова не сказал, но посматривал на нас с комиссаром с явным неудовольствием – как же, объедаем его начальника.

Но все-таки, чтобы не толкаться в штабе, куда к командарму то и дело приходили порученцы, надрывался телефон, мы с Виктором решили-таки пойти погулять. Быть в Петергофе и не посетить фонтаны, куда же это годится?

От дворца Марли (кстати, почему он прозван дворцом, если больше напоминает двухэтажный дом?) до Нижнего парка рукой подать. Впервые в жизни был здесь зимой, а лучше бы не видеть. Грустное зрелище. Большой дворец с обвалившейся штукатуркой и окнами, заколоченными досками, и Большой каскад фонтанов, утопающий в сугробах. Замерзшие фигуры. Разве что, Самсону, продолжавшему бороться с несчастным львом, потеплее.

Мне довелось видеть Петергоф в будущем, во всем его великолепии, и сейчас я был не очень доволен. Тем более, что со стороны залива доносились не только разрывы снарядов и выстрелы, а еще и мокрый ветер, забиравшийся под шинель.

Виктор Спешилов не разделял мое недовольство. Напротив, товарищ комиссар был доволен по уши – ахал и охал, облазил все ступени каскада, начерпал сапоги, промок, но осмотрел едва ли не все фигуры и композиции и, даже попытался допрыгнуть до одной из бронзовых девушек.

– Супруге нажалуюсь, – пообещал я.

– За что? – удивился комиссар.

– При живой жене пытаешься чужих девок за задницу трогать, – пояснил я.

– Так не потрогал же, не дотянуться, – обиделся Виктор.

– Вот-вот, Анечке так и скажу – мол, попытался девку – да не простую, а богиню, за попу ущипнуть, но дотянуться не смог.

– Шуточки у тебя, – обиделся Виктор, но прыгать больше не стал. А вдруг да лучший друг все расскажет, но не уточнит, что девки не девки вовсе, а статуи?

– Пойдем-ка обратно, товарищ комиссар, – предложил я. – Вымок, небось, а где мы тебе теперь сухие портянки найдем?

– Да шут с ними, с портянками, – отмахнулся Спешилов. – Когда я еще такую красоту увижу?

– Как война закончится, так и увидишь, – пообещал я. – Летом сюда надо приезжать, когда фонтаны работают и все цветет. И тепло чтобы было. Простудишься, зачем ты Анне такой сопливый нужен?

Ухватив сопротивляющегося Виктора под ручку, поволок его к штабу. Авось там отыщем печку и отогреем товарища комиссара.

Пока тащил упиравшегося Спешилова, пришла пора задать несколько вопросов. Поинтересовался:

– Вить, ты мне друг?

– Ты чего? – остановился Витька, упершись, как вкопанный.

– А вот если ты мне друг, а не конфетный фантик, тогда скажи – чего я такого не знаю, что знаешь ты? А главное – почему?

Комиссар зафырчел, как простуженный чайник, сделал удивленные глаза:

– Вить, не юли, – вздохнул я. – У тебя все на морде твоей комиссарской написано.

– Ты о чём? – продолжал увиливать Спешилов. – И морда у меня самая обычная, рабоче-крестьянская.

– Товарищ рабоче-крестьянин, – насмешливо сказал я. – Ты меня за дурака считаешь, да? Людей для штурма фортов не хватает, а наш отряд отправляют в резерв. Это первое. Второе: твоя фразочка – мол, одного тебя не отпущу. И третье – кто меня пас, когда я на Невский ходил? Ладно, если это секрет, то можешь не говорить, чёрт с тобой.

Отпустив комиссара и сделав обиженный вид, пошел к дворцу Марли. Разумеется, через пару шагов Виктор меня догнал.

– Володя, не секрет это, но я думал, что ты обидеться можешь, – сообщил Спешилов. – Про резерв ты лучше у командарма спроси, он ответит. А мне приказано о тебе позаботится, чтобы ты, как дурак, башку под пулю не подставлял. И не пасли тебя, а охраняли. Товарищи надежные, опыт подпольной работы большой. Я их еще в эшелоне подобрал.

– Кстати, ты мне этих товарищей покажи, могут потом пригодится, – попросил я и поинтересовался. – А кто обо мне такую заботу выказал?

– А вот, этого не скажу, извини, – помотал головой Виктор. – А с товарищами, которые тебя охраняли, познакомлю.

– Ну и на том спасибо, – хмыкнул я.

Когда мы явились во дворец, то Виктор сразу же устроился у печки на первом этаже и, стянув намокшие сапоги, размотав портянки, принялся сушиться, а я отправился в кабинет командующего армией.

– Товарищ Аксенов, как хорошо, что вы пришли, – обрадовался командарм. – Только-только хотел отправить посыльного за вами.

– Нужен резерв? – догадался я.

– Нужен, – вздохнул командующий. – Думал, удастся обойтись собственными силами, не использовав делегатов съезда, но, увы. Практически все форты отрезаны, на штурм самой крепости пойдем завтра утром, а вот с «Тотлебеном» плохо. Рассчитывал, что сегодня прибудет не меньше тысячи штыков с Финского фронта, но Фрунзе может дать только пятьсот, остальные завязли в боях. На «Тотлебен» могу выделить не больше двухсот, а этого мало.

– Какие там силы? – поинтересовался я.

Вместо командующего армией ответил начштаба:

– Предварительно – не меньше двухсот человек и два пулемета. Есть еще трехдюймовка, но к ней мало снарядов. Есть еще мортиры, но они вам не страшны. Но данные, сами понимаете, неточные.

То, что данные не могут быть абсолютно точными, это понятно. Там может оказать не двести, а триста бойцов, а моряки вполне себе могли отыскать сломанные пулеметы, и собрать из них действующее оружие. В общем, все может быть. Ладно, хрен с ним, с пулеметами разберемся. Где там Симоненко с машиной? Да, еще комиссару нужно сухие портянки найти.

Ближе всего выдвигаться от Сестрорецка, откуда до «Тотлебена» остается четыре километра. Туда нас довезли английские автобусы. «Мэны» рассчитаны на двадцать девять бойцов, плюс оружие и амуниция, но коли нам их подали только пять, пришлось потеснится. Главное, что штыком никому в глаз не заехали.

Нас там уже ждали красноармейцы, прибывшие от Фрунзе. Замерзнуть парни не успели, уже хорошо. У этих, как и у нас тоже простыни, вместо маскировочных халатов. М-да… Так и вспомнишь про привидение с моторчиком. Но так вроде и ничего, а в предрассветных сумерках от форта нас могут и не заметить.

– Строимся, – без лишних слов махнул я рукой, сразу же взяв командование обоих на себя.

Надо бы что-то сказать ободряющее, но не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Страшно? – не дожидаясь ответа и волны возмущений, сказал. – Знаю товарищи, что страшно. Сам в рукопашных бывал, каждую ночь снится, так и хрен с ними, пусть снятся. Переживем. Плохо, что у нас знамени нет, но пусть оно в сердце будет. Ну, пошли?

И мы пошли. Без песен и знамен идти было как-то не по себе, но топали. По моим прикидкам мы уже прошли половину пути, потому что впереди уже обрисовывались контуры башенок и причальной стенки, занесенной снегом.

И тут нас осветил мощный луч прожектора, а со стороны форта открыл стрельбу пулемет. Рановато, не дотянулся. И, как на грех, первый выстрел сделала трехдюймовка. Изрядный недолет, но кто-то истошно заорал:

– Ложись!

Нет хуже, если кто-то запаникует. Честно – после вопля сам чуть не брякнулся на грязный лед, но вовремя вспомнил, что если упасть, то можно и не встать. Рявкнул, что есть мочи:

– Отставить! За мной!

Потом добавил кое-что нелитературное. Но на ногах мало кто остался. Вон. Фабрициус с матюгами пинает распластавшихся делегатов съезда, Спешилов пытается поднять кого-то за шиворот.

Отойдя на пару шагов, я запел:

– Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная,

И нету других забот!

Орудие рявкнуло еще раз, выбив ледяную крошку уже перед нами. Похоже, следующий выстрел будет по нам. Народ понуро молчал, не двигаясь с места, кое-кто начал обреченно садиться на лед.

– И что, сидеть будете? Ну и сидите, хрен с вами. Тогда я один пошел. Лучше сдохнуть, чем такое увидеть. Делегаты драные…

Я усмехнулся и, повернувшись спиной к бойцам, пошел прямо по направлению к форту. А пока шел, запел второй припев:

– И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт.

За спиной услышал легкий топот, и знакомый голос подхватил песню. Эх, так это же Витька! Ишь, запомнил песню-то. Ну, вдвоем нам уже ничего не страшно. Эх, мы сейчас покажем анархистам, сколько бы их там не было. И мы с комиссаром драли глотки на мартовском морозе:

– Пускай нам с тобой обоим

Беда грозит за бедою,

Но дружба моя с тобою

Лишь вместе со мной умрёт.

Нет, мы уже не вдвоем. За нашими спинами раздался не топот, а грозный гул.

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперёд!

Куплет закончился, пора затягивать новый, и тут нас начали обтекать бойцы, закрывавшие своими телами. И Фабрициус пытается прикрыть меня плечом.

– Товарищ Аксенав, вы пойте. А мы сами!

И я опять начал петь, а от «Тотлебена» по нам вовсю палили из пушки, а к первому пулемету подключился второй. Но мы начали ускорять шаг, стараясь не потерять единого ритма.

А что было дальше я не знаю. Внезапно в лицо полетели крошки льда, и кровь… Услышал раскат. Вроде бы, он был где-то далеко-далеко. Понял только, что лежу, смотрю в сумрачное балтийское небо, и мне совсем хорошо. Кто-то пытается меня тормошить, кричит и ругается беззвучно, а я шевелю губами, и кажется, что еще пою.

Уже сверху увидел, что склонившийся Спешилов трясет чье-то тело, с лицом, которое вроде и незнакомо, но я в последнее время постоянно видел его в зеркале. Поднимаюсь выше и вижу, что бело-серая волна схлестывается с черной волной под алым стягом, но черная, поколебавшись, растекается и отступает. Все. Мы победили. Радости нет, жалею, что не успел допеть. Ну да ладно, допоют без меня.

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт.

[1] Восставшие имели около 18 тысяч личного состава из числа солдат и матросов, а также более 140 орудий, не считая тех, чем располагали линкоры и свыше сотни пулеметов.

[2] Маркизова лужа – просторечное название Невской губы от устья Невы и до острова Котлин.

[3] Как федеральный эксперт ЕГЭ по истории, скажу, что такая постановка фразы неправильна. Не мог командарм сам атаковать и все прочее. Но вы меня поняли.

Эпилог

Стою. Если кому-нибудь интересно, то я стоял на странной дороге. Порядочной дороге положено идти по земле, чтобы вокруг расстилалась зеленая трава или черная пашня, рыжая глина, камушки, или что-то еще – снег там, или лед. На березки и сосенки, на автостраду справа и слева я тоже согласен. Да что там – терпеть не могу болото, но пусть будут кочки и ржавая жижа. Пусть хоть что-то да будет! А тут… Тропа словно бы существует сама по себе – не то висит в воздухе, не то проходит сквозь какой-то туман. Ах, это не туман, а облака? Ладно, придется наощупь.

Что-то у меня нехорошее подозрение закрадывается и по поводу облаков, и по поводу дороги. Судя по всему, попал-таки в мир иной, но куда именно, непонятно. Вроде, раз есть облака, то это рай. Это меня-то в рай? Жаль, что все книги, прочитанные о потусторонней жизни, не стоят тех денег, что за них платят. Авторы, даже самые лучшие и талантливые, будь то Вергилий, Данте, а хоть и сам Михаил Афанасьевич, все писали при своей жизни. Никто еще не явился с того света, чтобы рассказать нам, каково же Там. Видимо, там неплохо, а иначе народ сбегал бы обратно.

Туман развеялся и передо мной оказались люди. Много людей. Кое-кого я узнал. Те, кого убил собственноручно, кого подвел под расстрел. Вон товарищ Склянский стоит, улыбается злобно. А что, у иудеев рай тот же, что и у староверов? Ба, и не доживший до звания маршала Тухачевский здесь. Я и не знал, что и его тоже, тогось.

Детей нет, уже хорошо, но откуда женщины-то взялись? Трои женщины, в возрасте, смотрят на меня с укоризненным видом. Уж не те ли, кто плыл на «Козьме Минине» вместе с генералом Миллером? Как ни крути, а причастен я к потоплению ледокола, хотя мину закладывали подпольщики.

– Нет!

Кто это сказал? Скорее всего, это единодушное утверждение всех тех, кому я поспособствовал отправиться на тот свет. Похоже, в рай меня нынче не пустят. И куда тогда? Я бы обратно не возражал отправиться, да кто отпустит? Эх, сюда бы Витьку Спешилова, мы бы пробились. Но у Витьки ребенок скоро появится, рано комиссару сюда. Стоп, а у меня-то…? Ну, у Наташки родители графья, помогут внуку, да и товарищи по партии пропасть не дадут. Жаль, за меня пенсию не назначат.

– Да.

Хм… Кто это? Немножечко наособицу стоит человек в генеральской форме, с аксельбантами, грудь крестах. С чего вдруг генералы решили замолвить словечко за чекиста? Не могу припомнить, но я его где-то видел. Точно, видел. Изможденного, небритого, в грязной шинели. И было это в арестантском вагоне, в котором я ехал от Вологды до Москвы. Так это тот самый арестант, у которого конвоиры собирались украсть паек, а я не позволил. Вон как интересно. И, похоже, одного мнения достаточно, чтобы толпа начала рассеиваться.

А где мои-то, или наших здесь нет?

Нет, бегут. Первым пробивается Сашка Павлов – мой первый друг в этом мире. На новенькой гимнастерке орден, которым его наградили посмертно. Целехонький, словно и не взрывал себя вместе с орудием. А вот и товарищ Андрианов, погибший во время разоружения «мятежного» эшелона. Вон, улыбается Колька Иваненко. И ребята из моего отдела, убитые восставшими мужиками возле Яганова. А это кто? А, мы же с ним вместе на курсах учились, его живьем в землю закопали. Подпольщики из Архангельска, расстрелянные или повешенные, ребята из шестой армии. И комбриг Терентьев подходит. И еще люди…

– Володя. Владимир Иванович. А я хочу тебя со своим мужем познакомить.

Боже ты мой, Танюшка! А рядом с ней подтянутый молодой человек, с погонами на плечах. Так он, вроде бы, был командиром РККА, так откуда погоны взялись?

– Борис Покровский, – улыбается мне Танькин муж, убитый на Западном фронте.

Танюшка в шикарном платье, с прической, словно только что вышла от куафера. Хватает меня под руку, отводит в сторону и страшным шепотом говорит:

– Расскажешь про нас Борису, убью. Он, хотя и любит, но страшный ревнивец.

– Тань, а чего рассказывать-то? – пожал я плечами. – Да и как ты меня убьешь, если меня уже убили?

– Тебя убили? – удивилась Таня. Посмотрев на меня, хмыкнула. – Никто тебя не убивал.

– Но здесь же все мертвые.

– Разве? – покачала головой Танюшка и протянула мне руку. – Потрогай.

Теплая. А ведь я помню другое…

– Хм… И что мне теперь делать? Куда идти? – поинтересовался я, оглядываясь в поисках подсказки.

– А ты куда хочешь? – поинтересовалась девушка. Подумав, вздохнула. – А знаешь, Владимир Иванович или, как тебя правильнее, Олег Васильевич?

– Откуда знаешь? – удивился я.

– Я даже знаю, что твоя дочка – которая из другого мира, недавно замуж вышла.

Вот эта новость меня огорошила. Как это так? Вышла замуж без папкиного разрешения? Открыл рот, чтобы узнать подробности, но вместо этого спросил:

– Тань, а каково здесь?

Татьяна смерила меня странным взглядом, так, как умудренный жизненным опытом учитель смотрит на нерадивого ученика.

– Вот, когда твое время придет, так и узнаешь. А пока – иди-ка ты отсюда.

– Куда иди? – опешил я.

– Куда подальше. Нечего тебе здесь делать. Вон, Боря уже начал коситься, а у нас с ним медовый месяц. А тебя в Париже невеста ждет. Ты же жениться хотел, помнишь? А еще к тебе девушка пришла, вторые сутки сидит.

– Какая девушка? Где сидит?

– Увидишь, – пообещала Таня и, зачем-то толкнула меня в грудь, да так сильно, что я полетел назад.

Конец 9-ой книги

Content

Евгений Шалашов
Чекист. Время перемен

Пролог

Глава первая. Заседание парткома

Глава вторая. Заседание парткома – 2

Глава третья. Французские духи

Глава четвертая. Суп с фрикадельками

Глава пятая. В белом венчике из роз…

Глава шестая. Сухаревский рынок

Глава седьмая. Проводник

Глава восьмая. Нэп глазами транспортного чекиста

Глава девятая. «Трезвомол» всех стран, соединяйся!

Глава десятая. Встреча с тетушкой

Глава одиннадцатая. Автограф императора

Глава двенадцатая. Кися и Ося

Глава тринадцатая. О налоговой реформе

Глава четырнадцатая. Даешь металлургию!

Глава пятнадцатая. Мистер Рейли

Глава шестнадцатая. Группа ликвидаторов

Глава семнадцатая. Стенограмма Десятого съезда

Глава восемнадцатая. От православия – к марксизму

Глава девятнадцатая. Пропустите Гумилева, он – почетный пассажир

Глава двадцатая. Дискуссия о военной реформе

Глава двадцатая первая. Вблизи Кронштадта

Глава двадцатая вторая. Штурм Кронштадта

Эпилог