Ричард Овенден

Сожжение книг. История уничтожения письменных знаний от античности до наших дней

Осторожно: книгоцид

Спрашиваю: «Нравится?» – «Хорошо», – сказал Блок, а потом прибавил: «У меня в деревне библиотеку сожгли».

Из воспоминаний Владимира Маяковского

…Легенда гласит, что однажды к всемогущему царю Рима Тарквинию Гордому подошла дряхлая старуха-чужестранка, которая предложила ему купить за колоссальную сумму девять книг. Царь со смехом отказался, и тогда старуха на глазах правителя сожгла три из них. А затем предложила купить оставшиеся шесть за ту же цену. Тарквиний решил, что старуха сошла с ума, после чего женщина сожгла еще три книги и вновь повторила свое предложение. И тут царь испугался. За оставшиеся книги он велел заплатить незнакомке столько же золота, сколько она просила за девять, и долгие века книги пророчицы Сивиллы помогали Риму находить мудрое решение в самых невероятных ситуациях. В 405 году по приказу узурпатора Стилихона три Сивиллины книги были уничтожены – а 4 сентября 476 года Римская империя пала. Возможно, именно потому, что не было больше чудесного источника мудрости, так долго спасавшего Вечный город.

Конечно, это всего лишь легенда. Однако мысль о том, что утрата книг способна привести к фатальным последствиям, существует столько же, сколько сами книги. Рукописи, к сожалению, горят, что бы там ни говорил известный персонаж Булгакова: из восьмидесяти пьес Эсхила сегодня известно лишь семь. Из девяноста восьми трагедий Еврипида – девятнадцать, и этот печальный список можно продолжать так долго, что только перечисление займет не один том. Автор исследования, которое мы представляем на суд читателя, не смог «объять необъятное», сосредоточившись на тех проявлениях книгоцида, которые по тем или иным причинам показались ему наиболее яркими.

В том, что касается книг, Ричард Овенден – настоящий фанатик. Больше того: он жрец книг, вершащий таинства в своем храме – Бодлианской библиотеке Оксфордского университета, которой руководит с 2014 года. Овенден – единственный библиотекарь, удостоенный за свою профессиональную деятельность Ордена Британской империи.

Всю свою жизнь Овенден посвятил служению тому, что сам он определяет как «сохранение записанных знаний». Казалось бы, сегодня, в цифровой век, когда благодаря интернету любая информация доступна практически мгновенно, бумажные библиотеки утрачивают свою актуальность, однако для Ричарда Овендена это далеко не так. Напротив: чем дальше продвигаются новые технологии, тем важнее сохранить старые собрания. Ведь интернет не только плодит ложную информацию, так называемые фейки, которые очень сложно отличить от истины, но и контролируется крупными корпорациями, имеющими свои резоны искажать и дозировать информацию. Именно поэтому так важно сохранение бумажных книг как эталона истины в специально создаваемых хранилищах – библиотеках.

Понимание этого факта пришло не в последние десятилетия: практически одновременно с появлением письменности появились и те, кто желал уничтожить записанные знания. Начиная с Хеттского царства, с Ниневии и Ассирии всегда находились те, кто хранил знания, и те, кто по разным причинам пытался им в этом помешать. Этому противостоянию, насчитывающему уже не одно тысячелетие, Овенден и посвящает свой труд.

Библиотека Ашшурбанипала и Александрийская библиотека, библиотеки аббатства Гластонбери и Конгресса США, тамильская библиотека в Джафне и многие другие в разное время испытали на себе всепожирающее пламя книгоцида. Костры из книг на площадях средневековой Европы ничем не отличались от костров, пылавших в нацистской Германии или современном Ираке. Многие шедевры, многие бесценные исторические свидетельства прошлого оказались утеряны для человечества навсегда. «Неугодные» книги продолжают сжигать и сегодня, причем даже в государствах, которые принято считать цивилизованными.

Обо всем этом Ричард Овенден, жрец книжного храма, и написал свою книгу. Написал для тех, кто разделяет его ценности и его стремление сохранить «записанное знание».

Разумеется, взгляд автора – это взгляд с Запада. Овенден, к сожалению, практически не затрагивает в своем исследовании российскую историю, множество драматических событий которой сопровождалось сожжением книг.

Еще в «Кормчей книге» конца XIII века предписывается уничтожать огнем «еретические писания». Огромное количество древнерусских рукописей погибло в ходе ордынского нашествия. Сожжением книг сопровождались походы Ивана III на Новгород и борьба с «раскольниками»-старообрядцами. Сгинула без следа таинственная библиотека Ивана Грозного, по слухам, таившая в себе множество сокровищ. В огне Большого московского пожара 1812 года погибло множество уникальных книжных собраний, в том числе библиотека А. И. Мусина-Пушкина, содержавшая единственный оригинальный список «Слова о полку Игореве».

После Октябрьской революции по приказу жены Ленина, Надежды Крупской, возглавившей Главполитпросвет, из библиотек массово изымались для уничтожения книги Платона, Канта, Шопенгауэра, Аксакова, Лескова как «идеологически вредной и устаревшей» литературы. По словам самой Крупской, это начинание встретило такое сопротивление, что «в некоторых губерниях потребовалось вмешательство ГПУ». И разумеется, колоссальный ущерб национальным книжным коллекциям был нанесен во время Великой Отечественной войны: в частности, по данным исследователей, погибло 83 % всех книжных собраний Белоруссии.

Отдельно необходимо сказать о гибели книг в ходе конфликтов на постсоветском пространстве. Так, в 1992 году прогрузинскими ополченцами был сожжен сухумский архив, в 1994–1995 годах были практически полностью уничтожены библиотеки в Грозном и ряде других городов Чеченской Республики…

Но всегда находятся и те, кто, рискуя собственной жизнью, встает на пути у фанатиков с факелами. Неслучайно на латыни слово liber означает и «книга», и «свобода».

Аркадий Рyx,

литературовед

* * *

Посвящается Лин

* * *

Там, где сжигают книги, впоследствии сжигают и людей.

Генрих Гейне, 1823 г.

Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь.

Джордж Сантаяна, 1905 г.

Введение

Десятого мая 1933 года в Берлине на Унтер-ден-Линден, важнейшей столичной магистрали, пылал костер. Место это было крайне символичным – напротив университета, по соседству с собором Святой Ядвиги, Берлинской государственной оперой, Королевским дворцом и прекрасным военным мемориалом Карла Фридриха Шинкеля. Под взглядами ликующей сорокатысячной толпы к костру торжественным маршем прошла группа студентов, неся бюст еврейского мыслителя Магнуса Хиршфельда (основателя новаторского Института сексуальных наук). Распевая «Feuersprüche», или «огненные речевки», они швырнули бюст поверх тысяч томов из институтской библиотеки, за которыми последовали книги еврейских и прочих «ненемецких» писателей (среди которых особо выделялись геи и коммунисты), конфискованные из книжных магазинов и библиотек. Вокруг костра рядами стояли юноши в нацистской форме, вскинув руки в гитлеровском приветствии. Студенты стремились завоевать расположение нового правительства, и данное сожжение книг являлось тщательно спланированной публичной акцией [1]. Йозеф Геббельс, новый министр пропаганды Гитлера, выступил в Берлине с воодушевляющей речью, широко распространившейся по всему миру:

Нет – упадочничеству и моральному разложению! Да – приличиям и морали на уровне семьи и государства!.. Немец будущего станет не книжным червем, но человеком с сильным характером. Именно с этой целью мы хотим вас обучать… Вы правильно поступаете, предавая огню злой дух прошлого. Это здоровое, великое и символическое деяние.

В ту ночь похожие сцены произошли еще в девяноста местах по всей стране. Хотя многие библиотеки и архивы в Германии остались нетронутыми, костры из книг стали отчетливым предупреждением об атаке на знания, которую намеревался развернуть нацистский режим.

Знания до сих пор находятся под угрозой. Упорядоченные хранилища информации сегодня подвергаются атаке точно так же, как подвергались ей на протяжении всей истории. Долгое время общество доверяло сохранение знаний библиотекам и архивам, но и сейчас эти организации сталкиваются с многочисленными опасностями. Они становятся целью для отдельных людей, группировок и даже государств, стремящихся отрицать истину и искоренить прошлое. Вместе с тем библиотеки и архивы страдают от снижающегося уровня финансирования. Нехватка средств сочетается с растущей мощью технологических компаний, которые, по сути, приватизировали хранение и передачу информации в цифровой форме, переведя часть функций финансируемых обществом библиотек и архивов в коммерческую плоскость. Мотивы, которыми руководствуются эти компании, во многом отличаются от мотивов организаций, традиционно предоставлявших обществу доступ к знаниям. В чем смысл библиотек, если компании, подобные Google, оцифровали миллиарды книжных страниц, сделав их доступными в Сети, и если фирмы, подобные Flickr, предоставляют бесплатное место в сетевом хранилище?

Как только общество теряет контроль над информационными потоками, демократические институты, власть закона и открытость общества немедленно оказываются под угрозой. Атаке подвергается сама истина. В этом, естественно, нет ничего нового. Джордж Оруэлл описал подобный сценарий в романе «1984», и сегодня, когда мы задумываемся о роли библиотек и архивов в защите открытого общества, слова эти звучат горьким пророчеством: «Есть правда и есть неправда, и если ты держишься правды, пусть наперекор всему свету, ты не безумен» [2]. Библиотеки и архивы обрели главную роль в поддержке демократии и власти закона, ибо именно они существуют для того, чтобы «держаться правды».

В январе 2017 года прозвучало знаменитое предположение советника президента США Келлиэнн Конуэй о возможном существовании «альтернативных фактов». То был ее ответ на критику утверждения Трампа, будто на церемонии его инаугурации присутствовало больше народа, чем на аналогичной церемонии Барака Обамы пятью годами раньше, хотя фотографии и данные свидетельствовали об обратном [3]. Весьма своевременное напоминание о том, что сохранение информации продолжает оставаться ключевым инструментом защиты открытого общества. Защита истины от волны «альтернативных фактов» означает фиксацию этой истины, а также отрицающих ее утверждений, в результате чего формируются ориентиры, которым общество может доверять и на которые полагается.

Библиотеки критически важны для здорового функционирования общества. Я проработал в библиотеках более тридцати пяти лет, но пользуюсь ими намного дольше и вижу всю ту ценность, которую они несут. К написанию этой книги меня подтолкнуло мое собственное чувство гнева, вызванное недавно произошедшими в разных частях света – как преднамеренно, так и случайно – попытками поставить под сомнение факт, что общество может полагаться для сохранения информации на библиотеки и архивы. Атаки на них, повторяющиеся в течение столетий, нуждаются в изучении как тревожная тенденция в человеческой истории, а невероятные усилия, которые прилагают люди для защиты знаний, достойны восхваления.

О важности архивов свидетельствует открывшийся факт, что миграционные карты, документирующие прибытие в Великобританию «поколения Windrush[1]», были преднамеренно уничтожены министерством внутренних дел в 2010 году. Правительство также начало следовать политике «враждебного окружения» в отношении иммиграции, которая требовала от мигрантов «поколения Windrush» доказать свое непрерывное пребывание в стране или быть депортированными [4]. Им, однако, было гарантировано гражданство по британскому закону 1948 года, и они добросовестно прибыли в Соединенное Королевство, испытывавшее серьезный недостаток в рабочей силе после Второй мировой войны. К весне 2018 года министерство внутренних дел признало неправомерность депортации по крайней мере восьмидесяти трех таких граждан, одиннадцать из которых к тому времени умерли, что вызвало возмущение общественности.

Меня потрясла абсурдность политики, спровоцированной и агрессивно продвигаемой правительственным департаментом (во главе с Терезой Мэй, успевшей стать премьер-министром к тому моменту, когда ситуация получила огласку), в результате которой оказалось уничтожено главное свидетельство, позволявшее многим доказать свое гражданство [5]. Хотя решение уничтожить записи было принято до введения политики в действие и, вероятно, не являлось злонамеренным, это явно сыграло на руку министерству внутренних дел с его крайне негативным отношением к мигрантам. В своей публицистической статье в «Financial Times» [6] я отмечал, что сохранение информации подобного рода жизненно важно для открытого здорового общества, как, по сути, оно было важно с самого начала нашей цивилизации.

С тех пор как человечество начало объединяться в организованные сообщества, требовавшие общения друг с другом, происходило накопление знаний и запись информации. Насколько нам известно, в самых ранних обществах это осуществлялось в виде устных преданий, и единственные сохранившиеся записи дошли до нас в форме изображений на стенах пещер или выбитых на камнях символов. Мы ничего не знаем о том, что побуждало людей оставлять эти знаки; антропологи и археологи могут лишь строить основанные на тех или иных предположениях догадки.

К началу бронзового века сообщества стали более организованными и сложными. Группы кочевников постепенно переходили к оседлости, образуя земледельческие общины, внутри которых складывалась своя иерархия с правящими семьями или племенными вождями, стоящими над остальными.

Примерно с III тыс. до н. э. эти сообщества начали вести записи. Именно из древнейших архивов и найденных в них документов нам известно удивительное множество подробностей о функционировании тогдашнего общества [7]. В других документах люди начали фиксировать свои мысли, идеи, наблюдения и рассказы, сохранившиеся в древнейших библиотеках. Данный процесс упорядочения знаний вскоре потребовал развития специализированных умений, в том числе записи информации и технологий ее копирования. Со временем это привело к возникновению профессий, в широком смысле схожих с профессиями библиотекаря или архивариуса. Слово «библиотекарь» происходит от греческого слова biblotheke, означающего «хранилище книг», а термин «архивариус» – от латинского archivum, которое относится как к самим записям, так и к месту, где они хранятся. Своими корнями это слово восходит к греческому archeia, означающему «публичные документы». Поводы для создания библиотек и архивов отличались от тех, что имеют место в современном мире, и опасно проводить аналогии между древними и нынешними собраниями. Но даже при всем при этом тогдашние цивилизации создали огромную массу информации и разработали средства для ее упорядочения, многими из которых, такими как каталоги и метаданные, мы пользуемся и поныне [8].

Роли библиотекаря и архивариуса часто сочетались с другими, к примеру священника или администратора, становясь более заметными в Древней Греции и Риме, где библиотеки были в большей степени доступны для публики, откуда и начала распространяться вера в доступ к знаниям как неотъемлемый элемент здорового общества [9]. Сохранился перечень имен тех, кто занимал должность главного библиотекаря Александрийской библиотеки в III и II веках до н. э.; многие из них, такие как Аполлоний Родосский (чья эпическая поэма о Ясоне и Золотом руне вдохновила Вергилия на написание «Энеиды») и Аристофан Византийский (изобретатель одной из древнейших разновидностей пунктуации) также известны как ведущие ученые своего времени [10].

Хранилища знаний являлись центрами развития обществ с момента их возникновения. Хотя технологии создания информации и ее сохранения радикальным образом изменились, их основные функции практически остались прежними. В первую очередь библиотеки и архивы накапливают, упорядочивают и сохраняют знания. Посредством даров, обменов и приобретений они собирали таблички, свитки, книги, журналы, рукописи, фотографии и многие другие документальные свидетельства цивилизации. Сегодня к ним добавились цифровые форматы, от созданных в текстовых процессорах файлов до электронных писем, интернет-страниц и социальных сетей. В древности и Средневековье работа по организации библиотек имела религиозный подтекст; архивы древних царств Месопотамии часто хранились в храмах, а король Франции Филипп II Август основал «Trésor des Chartes» (сокровищницу хартий). Она стала первым «передвижным» собранием, но к 1254 году стала храниться в специально для этого построенных помещениях в часовне Сен-Шапель в Париже.

Разрабатывая и публикуя свои каталоги, предоставляя читальные залы, спонсируя науку, публикуя книги, организуя выставки, а в последнее время переводя информацию в цифровую форму; библиотеки и архивы стали частью более широкого процесса распространения идей. Создание национальных библиотек с XVIII века и публичных библиотек с XIX века резко усилило роль, которую эти организации играли в меняющемся обществе.

В основе ее лежит идея сохранения знаний. Информация может быть уязвимой, хрупкой и нестойкой. Папирус, бумага и пергамент легко воспламеняются. Столь же легко может повредить их и вода, а также вызванная высокой влажностью плесень. Книги и документы могут быть похищены, повреждены и подделаны. Еще более мимолетным может стать существование цифровых файлов вследствие технологического устаревания, нестабильности магнитных носителей и уязвимости любой информации, размещенной в Сети. Как известно любому, кто встречал в Сети несуществующую ссылку, доступ к информации может исчезнуть, если ее не сохранить.

Архивы – нечто иное, нежели библиотеки. Библиотеки являются собраниями знаний, создававшимися книга за книгой, зачастую с великой стратегической целью, в то время как архивы документируют непосредственно действия и процессы принятия решений организациями, администрациями и даже правительствами. Библиотеки часто тоже хранят некоторые материалы подобного рода – к примеру, печатный «Journal of the House of Commons»[2], – но архивы по самой своей природе полны материалов, зачастую вполне приземленного характера, не предназначенных для чтения массовой аудиторией. В то время как библиотеки имеют дело с идеями, амбициями, открытиями и грезами, архивы подробно описывают рутинные, но жизненно важные детали повседневного бытия: землевладение, импорт и экспорт, протоколы комиссий и налоги. Часто важной их составляющей являются всевозможные списки, и неважно, списки ли это учтенных в переписи населения граждан или прибывших на корабле иммигрантов. Архивы находятся в самом сердце истории, фиксируя воплощение идей и мыслей, которые могут быть описаны в той или иной книге.

Естественно, есть и обратная сторона – значимость книг и архивных материалов осознают не только те, кто желает защитить знания, но и те, кто желает их уничтожить. Библиотеки и архивы подвергались атакам на протяжении всей истории. Порой библиотекарям и архивариусам приходилось рисковать жизнью и умирать ради сохранения информации.

Я намерен исследовать ряд ключевых эпизодов в истории, чтобы подчеркнуть различные мотивы для разрушения хранилищ знаний и те методы, которые выработали профессионалы, чтобы этому противостоять. Отдельные случаи, которым я уделяю особое внимание (я мог бы выбрать и десятки других), кое-что говорят нам о том периоде, когда происходили события, и увлекательны сами по себе.

Мотивация государств, продолжающих уничтожать историю, будет рассматриваться в контексте архивов. Поскольку все больше информации создается в цифровом виде, будут изучены те проблемы, которые создает эта реальность для сохранения знаний и здоровья открытого общества. Книгу завершит ряд предложений насчет того, как лучше поддержать библиотеки и архивы в текущей политической и финансовой ситуации, а в Заключении будут перечислены пять функций, которые осуществляют в обществе эти организации, чтобы подчеркнуть их ценность, – в том числе для тех, кто находится во власти.

Библиотеки и архивы сами ежедневно уничтожают информацию. От дубликатов книг обычно избавляются, когда требуется лишь один экземпляр. Небольшие библиотеки часто включаются в состав более крупных, что приводит к обеспечению сохранности информации за счет средств последних, но иногда, случайно или преднамеренно, пропадают уникальные материалы. Архивы зачастую проводят оценку хранящихся в них документов, решая, что оставить, а от чего избавиться. Не все можно и нужно хранить. Хотя историкам это порой может показаться чудовищным и непостижимым, сама идея, что сохранять следует любой документ, экономически несостоятельна. Большая часть информации, уничтоженной в подобном процессе, уже хранится где-то еще.

Процесс отбора, приобретения и каталогизации, так же как уничтожения и сохранения, никогда не бывает беспристрастным. Его проводят люди, работающие в условиях своего общества и времени. Книги и журналы, которые стоят сегодня на библиотечных полках или доступны благодаря цифровым библиотекам, или документы и папки, хранящиеся в архивах, находятся там благодаря участию людей. А ведь люди практически никогда не бывают непредвзятыми, беспристрастными и объективными. В собраниях большинства библиотек и архивов имеются крупные пробелы, «белые пятна», часто серьезно ограничивающие доступ к историческим сведениям об отношении, например, к людям с другим цветом кожи или женщинам. Читателям этой книги точно так же рекомендуется учитывать исторический контекст и помнить, что в прошлом люди вели себя иначе.

Изучая историю библиотек и то, как их собрания эволюционировали со временем, мы во многом знакомимся с историей о выживании знаний как таковых. Каждую отдельную книгу, ныне существующую в этих учреждениях, и все собрания, вместе образующие более крупные массивы информации, можно отнести к числу выживших.

До пришествия цифровой эры у библиотек и архивов имелось давно апробированное средство сохранения своих собраний: бумага. Организации делили ответственность с читателями. Все новые пользователи Бодлианской библиотеки, к примеру, до сих пор обязаны принести формальную клятву «не вносить в библиотеку и не зажигать в ней огонь», и этой традиции уже более четырех столетий. Основу стратегии сохранности составляют неизменные уровни температуры и относительной влажности, защита от наводнений и пожаров, хорошо организованное размещение на полках. Цифровая информация по самой своей сути менее устойчива и требует намного более упреждающего подхода, причем не только к самим технологиям (таким как форматы файлов, операционные системы и программное обеспечение). Проблему усиливает широкое распространение сетевых сервисов, предоставляемых крупными технологическими компаниями, особенно из мира социальных сетей, для которых сохранение информации – исключительно вопрос коммерции.

По мере того как все больше и больше мировых знаний размещается в Сети, мы, по сути, отдаем их на откуп крупным технологическим компаниям, которые теперь контролируют интернет. Фраза «искать информацию» когда-то означала поиск в указателе напечатанной книги или нужной алфавитной статьи в энциклопедии или словаре. Теперь это означает просто ввести в поисковую строку слово, термин или вопрос, а затем предоставить остальное компьютеру. Когда-то общество ценило тренировку личной памяти, даже разрабатывало замысловатые упражнения для лучшего запоминания. Те дни миновали. В удобстве интернета, однако, есть опасность, поскольку нашу цифровую память в огромной степени контролируют крупные технологические компании. Некоторые организации, в том числе библиотеки и архивы, прилагают немалые усилия, чтобы вернуть себе контроль посредством независимо хранящих информацию сайтов, записей в блогах, социальных сетей, даже электронных писем и других персональных цифровых собраний.

«Мы тонем в информации, но страдаем от недостатка знаний», – отмечал Джон Несбитт еще в 1982 году в своей книге «Megatrends» [12]. С техпор возникла концепция «цифрового изобилия», помогающая понять один важный аспект цифрового мира, о котором мне часто приходится задумываться в моей повседневной жизни библиотекаря [13]. Объем цифровой информации, доступной любому пользователю с компьютером и интернетом, чрезвычайно велик – слишком велик, чтобы его можно было постичь. У библиотекарей и архивариусов вызывает глубокую озабоченность вопрос, как вести эффективный поиск среди всей массы доступных знаний [14].

Цифровой мир полон противоречий. С одной стороны, создавать информации сегодня как никогда просто, так же как копировать тексты, изображения и другие ее формы. Хранение цифровой информации в больших объемах теперь не только возможно, но и удивительно дешево. Однако хранение – не то же самое, что сохранение. Знания, сохраненные посредством сетевых платформ, рискуют быть утраченными, поскольку цифровая информация крайне уязвима. Она легко может быть как заброшена, так и преднамеренно уничтожена. Еще одна проблема состоит в том, что информация, которую мы создаем в процессе своей повседневной деятельности, невидима для большинства, но ею можно манипулировать, используя против общества ради коммерческой или политической выгоды. Уничтожение ее может стать желаемым краткосрочным выходом для многих, кого тревожит вторжение в частную жизнь, но в конечном счете это может нанести обществу ущерб.

Мне повезло работать в одной из крупнейших библиотек мира. Формально основанная в 1598 году и впервые открытая для читателей в 1602 году Бодлианская библиотека[3] в Оксфорде продолжает существовать и поныне. Работая в подобной организации, я постоянно имею дело с достижениями библиотекарей прошлого. Сегодня Бодлианская библиотека имеет в своем собрании свыше 13 миллионов печатных томов, а также многие мили рукописей и архивов. Ее обширное собрание включает в себя миллионы карт, нот, фотографий, изданий-однодневок и многое другое, в том числе петабайты цифровой информации: журналы, базы данных, изображения, тексты, электронные письма. Все эти собрания размещены в сорока зданиях, построенных начиная с XV и заканчивая XXI веком, история которых сама по себе не менее увлекательна.

В собрании Бодлианской библиотеки есть первое издание пьес Шекспира (1623), Библия Гутенберга (ок. 1450), а также рукописи и документы со всего мира – к примеру, составленная Селденом карта Китая позднего периода Мин или иллюминированный шедевр «История Александра Великого» XIV века. С каждым из этих экземпляров связана своя увлекательная история о том, как они пережили века, прежде чем оказаться на полках. Фактически это собрание собраний – и истории о том, как эти собрания там оказались, помогли создать библиотеке ее славу за последние 400 лет [15].

На мое собственное образование вплоть до восемнадцатилетнего возраста во многом повлияла возможность пользоваться публичной библиотекой моего родного города Дил. Именно в этом здании я открыл для себя радость чтения. Все началось с бегства от реальности посредством научной фантастики (в особенности Айзека Азимова, Брайана Олдисса и Урсулы К. Ле Гуин). Затем я стал читать Томаса Харди и Д. X. Лоуренса, а также зарубежных авторов: Германа Гессе, Гоголя, Колетт и многих других. Узнав, что в библиотеке можно брать виниловые пластинки, я обнаружил, что классическая музыка состоит не только из увертюры Чайковского «1812 год», что есть еще и Бетховен, Воан-Вильямс, Моцарт. Я мог читать «серьезные» газеты и литературное приложение к «Times». И все это бесплатно – что имело немаловажное значение, поскольку моя семья была небогата и денег на покупку книг не хватало.

Библиотекой, как тогда, так и сейчас, заведовало местное правительство. Доступ к большей части ее услуг бесплатен и финансируется из местных налогов на основе положений, впервые введенных в Акте о публичных библиотеках 1850 года. В то время ряд политиков выступал против подобной идеи. Пока закон проходил через парламент, представитель консервативной партии полковник Сибторп скептически высказывался о важности чтения для рабочего класса на том основании, что сам он «вообще не любил читать, а когда учился в Оксфорде, терпеть этого не мог» [16].

Введенная данным законом система публичных библиотек заменила собой мешанину из дарственных книжных собраний, приходских библиотек, книжных полок в кофейнях, рыбацких читален, а также библиотек по подписке и книжных клубов, являвшихся продуктом «эпохи развития» и концепции «полезных знаний». Этот термин вырос на почве идей XVIII века. В 1767 году группа выдающихся личностей, включая Бенджамина Франклина, основала Американское философское общество для «продвижения полезных знаний». В 1799 году был основан Королевский институт для «распространения знаний и содействия всеобщему применению полезных механических изобретений и усовершенствований». При обеих этих организациях для поддержки их деятельности имелись библиотеки.

Библиотеки играли ключевую роль в продвижении всеобщего образования, что шло на пользу не только отдельной личности, но и обществу в целом. Столетие с лишним спустя Сильвия Панкхерст, вдохновенная поборница прав женщин, писала директору Британского музея, запрашивая допуск в читальный зал тамошней библиотеки: «…поскольку я желаю ознакомиться с различными правительственными публикациями и другими работами, к которым я не могу получить доступ иным способом». В конце своего сопроводительного письма она упомянула тему своей работы: «получение информации о занятости женщин» [17].

Акт о публичных библиотеках дал местным властям возможность учреждать общедоступные библиотеки и оплачивать их за счет «тарифов» (как тогда назывались местные налоги), но данная система была полностью добровольной. Лишь в 1964 году Акт об публичных библиотеках и музеях обязал местные власти обеспечивать библиотеки средствами, и данная система сегодня занимает вполне определенное место в общественном сознании как часть национальной инфраструктуры всеобщего образования [18].

Несмотря на это, публичные библиотеки в Великобритании несут на себе бремя давления, которое сменяющие друг друга правительства оказывают на доступные местным властям бюджеты [19]. Местным властям приходилось принимать весьма непростые решения, многие из которых сказывались на судьбе библиотек и архивов графств. В 2018–2019 годах в Великобритании работали 3583 публичные библиотеки по сравнению с 4356 в 2009–2010 годах, то есть 773 из них закрылись. Чтобы оставаться открытыми, библиотеки во многих общинах все в большей степени зависят от волонтеров – число занятых в данном секторе упало до менее чем 16 000 [20].

За сохранение знаний ведется решительная борьба во всем мире. После падения режима апартеида в Южной Африке для оздоровления расколотого общества был принят подход, заключавшийся в том, чтобы «честно хранить память о страданиях прошлого, позволяя объединенной нации ссылаться на это прошлое как на побуждающую силу для великих преобразований» [21]. В качестве способа «обращения к тяжелому прошлому» была создана Комиссия по установлению истины и примирению [22]. Задача комиссии заключалась в поддержке общественных изменений мирным путем, при одновременном рассмотрении положительных и отрицательных сторон недавней истории, а также ее влияния на общество и на отдельных граждан. Помимо политических и юридических комиссия также ставила перед собой исторические, моральные и психологические цели. Одна из целей продвижения закона о национальном единстве и примирении состояла в том, чтобы установить «как можно более полную картину природы, причин и объема грубых нарушений прав человека». Партнером в данном случае выступал Национальный архив Южной Африки, персонал которого непосредственно обеспечивал надлежащее обращение к событиям прошлого и доступность информации для народа. В Южной Африке, однако, главное значение придавалось не открытию государственных архивов с целью показать «природу, причины и объем» происходившего, как было в Восточной Германии после краха коммунизма в 1989 году, но скорее самим слушаниям, где в процессе свидетельских показаний создавалась обширная устная история, образовавшая новый архив.

Чиновники южноафриканского режима апартеида массово уничтожали документы, что постоянно становилось препятствием для членов Комиссии по установлению истины и примирению. В своем последнем докладе они посвятили уничтожению записей целый раздел, прямо заявив: «История апартеида в числе прочего является историей систематического замалчивания тысяч голосов, которые могли стать частью памяти нации». Доклад возлагал вину на правительство: «Трагедия заключается в том, что бывшее правительство преднамеренно и систематически уничтожало гигантские объемы государственных документов в попытке избавиться от улик и таким образом приукрасить историю деспотического режима». Уничтожение документов подчеркивало критически важную роль, которую те играли: «Массовое уничтожение архивов… оказало серьезное воздействие на общественную память Южной Африки. Бесследно исчезло огромное количество официальной документальной памяти, особенно касавшейся внутренних механизмов государственного аппарата безопасности режима апартеида» [23].

В Ираке, как мы увидим в главе 12, многие имевшие ключевое значение документы были не уничтожены, а перевезены в Соединенные Штаты, где некоторые из них остаются до сих пор. Их возвращение может стать частью еще одного процесса «установления истины и примирения» в этой стране, столь истерзанной гражданской войной.

Библиотеки и архивы делят между собой ответственность за сохранение знаний для общества. Цель данной книги состоит не только в том, чтобы описать отдельные моменты, связанные с уничтожением подобных организаций в прошлом, но также в том, чтобы признать заслуги противостоявших этому библиотекарей и архивариусов, воздав им должное. Именно благодаря их труду знания передаются из поколения в поколение, давая возможность развиваться и искать в них вдохновение народу и обществу.

В своем знаменитом письме 1813 года Томас Джефферсон сравнивал распространение знаний с тем, как одну свечу поджигают от другой. «Тот, кто получает от меня некую идею, – писал Джефферсон, – получает от меня знания, никак не преуменьшая моих, так же как тот, кто поджигает свою свечу от моей, получает свет, никак не затемняя моего» [24]. Библиотеки и архивы играют роль свечи Джефферсона, являясь важнейшим источником идей, фактов и истины. История того, как они противостояли вызовам, охраняя огонь знаний и давая ему возможность освещать путь другим, весьма сложна.

В каждой из глав этой книги наглядно описываются многочисленные угрозы, которым подвергались знания на протяжении истории. Свеча Джефферсона продолжает гореть и сегодня благодаря выдающимся усилиям хранителей знаний: коллекционеров, ученых, писателей, и в особенности библиотекарей и архивариусов.

Глава 1

Глиняные черепки под курганами

Древнегреческий генерал и историк Ксенофонт излагает в своем самом известном труде «Анабасис», или «Отступление десяти тысяч», драматическую историю того, как он вывел заблудившееся войско из десяти тысяч греческих наемников из Месопотамии назад в Грецию. Ксенофонт описывает переход войска через центр нынешнего Ирака и его остановку на берегах реки Тигр, в месте, которое он называет Лариса [1]. Обозревая ландшафт, Ксенофонт отмечает огромный заброшенный город с высокими стенами. Оттуда они двинулись дальше, к другому городу, Меспиле, где, по утверждению Ксенофонта, «когда-то обитали мидяне». Именно здесь, по словам Ксенофонта, нашла убежище Медея, жена царя, пока персы осаждали их империю. Ксенофонт сообщает, что персидский царь не мог захватить город, пока Зевс не «обрушил гром и молнии на его жителей» [2].

То, что видел Ксенофонт посреди этого древнего пейзажа, являлось остатками городов Нимруд (Лариса) и Ниневия (Меспила). Города эти находились в самом сердце великой Ассирийской империи и процветали под властью прославленного грозного царя Ашшурбанипала. После смерти Ашшурбанипала Ниневия была разрушена совместными усилиями вавилонян, мидян и скифов в 612 году до н. э. Ксенофонт путает ассирийцев (которые населяли город) и мидян (которые его захватили) с мидянами и персами, главной силой Востока в те времена, когда он писал [3].

Поразительна сама мысль, что Ксенофонт видел эти огромные курганы более двух тысячелетий назад и что руинам в то время уже было много веков, а события, приведшие к разрушению городов, казались смутными даже для этого великого историка. Греки считали себя создателями библиотек, и к тому времени, когда писал Ксенофонт, они играли весьма важную роль в греческом мире. Ксенофонт наверняка обрадовался бы, узнав о великолепной библиотеке, сохранившейся глубоко под землей, которой предстояло много лет спустя поведать историю ее древнего основателя Ашшурбанипала.

Потребовалось еще двадцать два столетия, прежде чем великая библиотека Ашшурбанипала была обнаружена. Благодаря ей удалось полностью восстановить историю этой империи (а также ее предшественников и соседей). Немалую роль сыграли археологические раскопки ассирийских поселений, но в особенности – найденные при этих раскопках документы.

Письменность воспринимается столь недавней технологией в долгой истории человечества, что возникает искушение предположить, будто большая часть древних цивилизаций полагалась в основном на устную передачу знаний. Эти цивилизации, сосредоточенные вокруг области, известной ныне как Турция, Сирия, Ирак и Иран, оставили после себя не только обширные и впечатляющие физические свидетельства, но также документы, отчетливо доказывающие, что письменность наряду с устным общением существовала за столетия до появления цивилизаций Египта, Микен, Персии и в конечном счете Греции и Рима. Эти письменные свидетельства многое добавляют к нашим знаниям о тех культурах. Народы Ассирии и соседних с ними цивилизаций обладали высокоразвитой культурой документирования событий, оставив нам богатое интеллектуальное наследие.

В середине XIX века земли, описанные Ксенофонтом в конце V и начале IV века до н. э., стали предметом немалого интереса для соперничающих европейских имперских держав. Интерес этот помог восстановить развитую в тех цивилизациях культуру знаний, позволив в итоге обнаружить не только старейшие библиотеки и архивы на планете, но также и первые свидетельства покушений на информацию.

Британское присутствие в этом регионе изначально было связано с деятельностью одного из двигателей имперской экспансии, Ост-Индской компании, которая сочетала торговлю с установлением военной и дипломатической власти. Одним из ключевых ее сотрудников в регионе был Клавдий Джеймс Рич, одаренный знаток восточных языков и древностей, которого современники считали самым могущественным человеком в Багдаде после местного османского правителя-паши. «…Некоторые даже сомневались, не поступает ли сам паша сообразно предложениям и советам господина Рича, а не в соответствии с пожеланиями своих собственных советников» [4]. Стремясь удовлетворить свою «ненасытную жаждуувидеть новые страны» [5], Рич даже сумел в переодетом виде войти в Большую мечеть в Дамаске, что в то время для западного гостя было весьма непросто [6]. Рич активно путешествовал по региону и составил детальное описание его истории и древностей, создав собрание рукописей, которое после его смерти приобрел Британский музей. В 1820–1821 годах Рич впервые посетил раскопки в Ниневии и большой курган Куюнджик (как его называли османские турки), находившийся в центре ассирийского города. Во время своего визита Рич откопал клинописную табличку, сохранившуюся от дворца Ашшурбанипала, – первую из десятков тысяч, впоследствии обнаруженных на этом месте.

Рич продал свою коллекцию откопанных любительским образом артефактов Британскому музею. Прибытие в Лондон первых клинописных табличек вызвало взрыв интереса к этому региону и рассуждений о том, какие еще сокровища могут скрываться в той земле. Коллекцию увидел в Лондоне Жюль Моль, секретарь Французского азиатского общества, который также читал опубликованные отчеты Рича. Моль незамедлительно убедил французское правительство послать свою собственную экспедицию в Месопотамию, ради соперничества с Британией во славу французской науки. В Мосул в качестве консула отправили французского ученого Поля-Эмиля Ботта, дав ему достаточно средств для проведения собственных раскопок, начавшихся в 1842 году. То были первые проведенные в регионе серьезные раскопки, и публикация их результатов в Париже в роскошно иллюстрированной книге «Monument de Ninive» (1849), снабженной рисунками художника Эжена Фландена, прославила их среди европейских элит. Мы не знаем точно, где и когда, но страницы этой книги в какой-то момент со все возрастающим удивлением листал молодой британский искатель приключений по имени Остин Генри Лейард.

Лейард вырос в Европе в богатой семье и провел детство в Италии, где запоем читал книги. Наибольшее впечатление на него произвели «Сказки тысячи и одной ночи» [7]. Со временем он полюбил древности, изящные искусства и путешествия. Повзрослев, он отправился странствовать по Средиземному морю, через Османскую империю, посетив в итоге страну, которую мы называем сегодня Ирак, сперва в обществе старшего товарища, англичанина по имени Эдвард Митфорд, а затем в одиночку. Добравшись до города Мосул, Лейард встретился с Ботта, который рассказал ему о своих открытиях в кургане Куюнджик. Возможно, именно там он увидел экземпляр книги «Monument de Ninive» [8], вдохновившей его начать раскопки, используя в качестве рабочей силы местных жителей, число которых достигало ста тридцати. Несмотря на то что археология как наука в то время находилась в зачаточном состоянии, его усилия оказались удивительно профессиональными и продуктивными. Исследования Лейарда сперва финансировал частным образом Стратфорд Каннинг, британский посол в Константинополе, так как раскопки стали предметом соперничества между Францией и Британией. В течение шести лет командой местных рабочих руководил и оказывал ей поддержку Ормуз Рассам, христианин-халдей из Мосула, брат британского вице-консула. Лейард и Рассам стали не только коллегами, но и близкими друзьями. С 1846 года Рассам исполнял роль секретаря и казначея на раскопках Лейарда, но вместе с тем вносил и немалый интеллектуальный вклад. Участию Рассама в этих сенсационных раскопках придается меньше внимания, чем оно того заслуживает, отчасти потому, что ему недоставало деловой хватки, чтобы продвигать себя посредством быстрых публикаций о своих находках, отчасти же потому, что некоторые его успехи подвергались очернению со стороны расистов, а последние годы его жизни были омрачены судебными тяжбами и утратой иллюзий. Организационные способности Рассама позволили раскопкам Лейарда стать выдающимся успехом, но помимо этого Ормуз Рассам внес свой вклад и в расшифровку клинописи. А после того, как Лейард вернулся в Британию, намереваясь сделать карьеру в политике, Рассам продолжил руководить крупными археологическими раскопками в Ираке, которые финансировал Британский музей [9].

В процессе раскопок были найдены огромные помещения, заполненные глиняными табличками. Лейард и его команда обнаружили не просто разрозненные фрагменты сведений об Ассирийской империи, перед ними во всей красе открылась Великая библиотека Ашшурбанипала. Около 28 тысяч табличек были перевезены в Британский музей, еще тысячи находятся теперь в других собраниях [10].

Помещения заполняли таблички высотой до фута; некоторые были разбиты на куски, но большинство сохранились нетронутыми в течение тысячелетий. В одном из помещений, «охранявшемся богами-рыбами», как писал Лейард, «находились указы ассирийских царей, а также архивы империи» [11]. Он предположил, что на многих из них содержатся исторические сведения о войнах, а «на некоторых, похоже, царские указы, и на них стоит печать с именем царя, сына Асархаддона; другие же, разделенные горизонтальными линиями на параллельные колонки, содержат перечни богов и, вероятно, реестр сделанных в их храмах жертвоприношений» [12]. Особо выделялись два фрагмента глиняных печатей с царскими символами египетского царя Шабака и ассирийского монарха (вероятно, Синнахериба). Лейард предполагал, что они могли украшать собой мирный договор. Подобного рода находки положили начало процессу подведения документальной базы под события, ранее считавшиеся легендарными. Исследования языка, литературы, верований и общественной организации этих древних цивилизаций продолжаются по сей день.

Мне довелось держать в руках некоторые месопотамские глиняные таблички и лично оценить те первопроходческие способы, с помощью которых наши предки документировали знания. Я изучал ряд табличек, хранящихся в музее Эшмола в Оксфорде, по которым видно, насколько развитой была культура того времени. Первыми в хранилищах музея появились маленькие овальные таблички с раскопок в Джемдет-Наср на юге Ирака. Таблички эти весьма практичны, их форма рассчитана на то, чтобы легко помещаться в ладони. Информацию наносили на глину, пока та была еще влажной. Вероятно, эти таблички, содержавшие административные сведения, в основном о количестве проданной продукции (к примеру, на одной из табличек изображены ослы, перед которыми стоит цифра семь, что означает «семь ослов»), выбрасывались после использования, поскольку были найдены в виде сваленных в углу помещения обломков. Другие шли в отходы, использовавшиеся для заделки стен или какой-то другой части здания во время ремонта. На протяжении всей истории записи подобного рода зачастую уцелевают лишь случайно, и древняя Месопотамия в этом смысле не исключение.

Куда интереснее были таблички, которые не выбрасывались, но сохранялись и использовались снова. Я с восхищением смотрел на таблички чуть побольше, содержавшие более плотно нанесенные надписи. Эти квадратные таблички известны как «библиотечные» документы, поскольку они содержат литературные или общекультурные тексты на темы от религии до астрологии и рассчитаны на то, чтобы их хранили для чтения в течение долгого времени. На одной из литературных табличек даже имеются выходные данные: писец записывал подробности о самом документе – о чем текст, кем был писец, где и когда он работал (переписыванием почти всегда занимались мужчины). Эти подробности, наподобие титульных страниц современных книг, указывают, что таблички должны были храниться вместе с другими, и конкретные данные помогали отличить содержание одной таблички от другой. Можно сказать, это своего рода древнейшая разновидность метаданных.

Содержимое уцелевших табличек свидетельствует, что имелись и другие виды архивных документов – сведения об административной и бюрократической деятельности. Группа совсем маленьких табличек, во многом похожих на печенье к завтраку, представляла собой своеобразные «удостоверения личности посыльных», которые забирали или доставляли те или иные товары: посыльный держал их в кармане или в сумке и предъявлял по прибытии. Не вполне ясно, почему они сохранились и не были употреблены для ремонтных работ, – вполне возможно, их предполагалось использовать в дальнейшем.

Благодаря почти двум столетиям археологических раскопок мы теперь знаем, что у этих древних народов имелась развитая культура, предусматривающая поддержку библиотек, архивов и писцов. По мере того как формировались древнейшие цивилизации, переходя от кочевничества к оседлому существованию, возникала потребность в фиксации устного общения и сохранении знаний. В те времена, когда работала библиотека Ашшурбанипала, использовавшиеся тяжелые и громоздкие таблички требовали соответствующих помещений, подобных тем, что обнаружил Лейард, где можно было делать копии и получать информацию. Со временем ученые обнаружили свидетельства того, что таблички хранились в каталогизированном и упорядоченном виде.

В 1846 году Лейард начал отправлять материалы в Британию, и его находки, когда о них стало известно в Лондоне, незамедлительно вызвали сенсацию. Давление со стороны общества, подпитываемое новостями в прессе, помогло изменить взгляды совета Британского музея, который согласился финансировать последующие экспедиции, отчасти под воздействием политиков, рассматривавших успех раскопок как победу над их соперниками-французами. Лейард стал национальным героем, получив прозвище «Лев Ниневии», и смог благодаря своей новообретенной славе сделать карьеру писателя и политика. Вероятно, обнаружение библиотеки Ашшурбанипала стало самой важной его находкой. Скульптуры, керамика, драгоценности и изваяния, выставленные теперь в крупных музеях Лондона, Берлина, Нью-Йорка и Парижа, ошеломляют с эстетической точки зрения, но расшифровка содержавшихся в собраниях библиотеки сведений воистину изменила наши представления о древнем мире.

После изучения найденных при раскопках табличек становится понятно, что царская библиотека Ашшурбанипала, возможно, была первой попыткой собрать под одной крышей весь корпус доступных на тот момент сведений. Библиотека состояла из трех основных групп: литературных и научных текстов, вопросов к оракулам и записей пророчеств, а также писем, отчетов, данных переписей, контрактов и прочих разновидностей управленческой документации. Большое количество тамошних материалов (как и во многих других древних библиотеках, обнаруженных в Месопотамии) касались предсказаний будущего. Ашшурбанипал желал, чтобы имевшиеся в его библиотеке сведения помогали ему решать, когда лучше всего отправиться воевать, жениться, завести ребенка, посеять урожай или совершить какой-либо иной жизненно необходимый акт. Библиотеки были необходимы для будущего благодаря собранным в них знаниям о прошлом, которые оказывались в руках тех, кто принимал решения; в Ниневии важнейшим из таковых являлся Ашшурбанипал.

Литературные тексты охватывали широкий диапазон тем – от религиозных, медицинских и магических до исторических и мифологических. Все они были четко упорядочены по тематике с имевшимися на них соответствующими пометками, которые сегодня можно рассматривать как каталожные записи или даже метаданные. Их хранили как постоянный источник ссылок, в то время как архивные материалы носили более временный характер, будучи средством решения судебных споров о земле и собственности [14]. К числу важнейших открытий, сделанных Лейардом и Рассамом в Ниневии, относится ряд табличек, содержащих текст одного из древнейших сохранившихся литературных произведений, «Эпоса о Гильгамеше». В Ниневии были найдены несколько разных наборов табличек, свидетельствующих, что одним и тем же имевшим ключевое значение текстом владели в течение многих поколений, сохраняя его и передавая от одного царя к другому, даже с пометкой, что он написан собственноручно Ашшурбанипалом.

Изучая археологические находки содержимого месопотамских архивов и библиотек, а также тексты на найденных табличках, мы можем опознать четкую традицию упорядочения знаний и даже личности профессионалов, отвечавших за эти собрания. В отличие от сегодняшнего дня, когда профессиональные роли архивариуса и библиотекаря отчетливо выделяются на фоне других, в древних сообществах это проявлялось не столь явно. Библиотеки, подобные собранию Ашшурбанипала, свидетельствуют о желании управлять информацией, а также позволяют понять, какую ценность представляли знания для правителей и насколько велика была их решимость добыть эти знания любыми средствами.

Проводившиеся в течение последних 40 лет исследования царской библиотеки Ашшурбанипала показывают, что она создавалась не только посредством копирования писцами, но также за счет информации, захваченной в соседних государствах. Сведения об этом основываются на различных источниках, обнаруженных при раскопках в последние десятилетия и неизвестных Лейарду или первопроходцам клинописи. Таблички, в которых сообщается о насильственном завладении материалами для библиотеки, – возможно, древнейшие предтечи того, что мы теперь называем перемещением или миграцией архивов (о чем пойдет речь в главе 11), практики, имевшей место в течение тысячелетий. Немалое количество уцелевших табличек из библиотеки Ашшурбанипала появились в ней именно таким путем [15].

Представление о подобной практике становилось все более полным по мере обнаружения новых табличек в процессе раскопок в других регионах, таких как Борсиппа в нынешнем Южном Ираке. В I тысячелетии до нашей эры Борсиппа была частью Вавилонской империи, порабощенной Ассирией. Раскопанные там таблички содержат более поздние копии письма, изначально отправленного из Ниневии некоему посреднику по имени Шадуну которому было поручено посетить дома ряда ученых и «собрать все таблички, хранящиеся в езидском храме» (храм Набу в Борсиппе, главным образом посвященный науке) [16]. Присутствует подробный список желаемого, из чего можно предположить, что Ашшурбанипал знал о том, что может оказаться в личных собраниях ученых [17]. Указания Ашшурбанипала были четкими и не терпящими возражений:

…все, что требуется для дворца, чем бы оно ни являлось, и все редкие таблички, которые тебе известны, и которых нет в Ассирии – отыщи их и доставь мне!.. А если найдешь любую табличку или описания ритуалов, о которых я тебе не писал, но которые пригодятся для дворца, – возьми их тоже и пришли мне… [18]

Данное письмо подтверждает свидетельства из других табличек в Британском музее, что Ашшурбанипал не только занимался конфискацией, но и платил ученым, чтобы те отдали свои таблички или скопировали некоторые из своих, а также другие из знаменитого собрания в Борсиппе, славившейся искусными переписчиками.

Уцелело небольшое количество записей о пополнениях, что дает нам возможность лучше понять, как эти приобретения помогли создать великую библиотеку Ашшурбанипала в Ниневии (и вновь подтвердить ощущение, что эта библиотека была тщательно организована и упорядочена). Потрясают сами масштабы. Судя по записям о пополнениях, в число 30 тысяч известных уцелевших табличек из библиотеки Ашшурбанипала в свое время влилось около двух тысяч табличек и 300 писчих досок из слоновой кости или дерева. То было огромное приобретение, включавшее в себя материалы тридцати с лишним видов, от астрологических предсказаний до медицинских рецептов. Происхождение материалов описывается далеко не всегда, но ясно, что таблички взяты из частных библиотек Вавилона. Некоторые из них, похоже, были «подарены» их владельцами-учеными – возможно, с целью завоевать расположение царских властей в Ниневии или чтобы отдать часть материалов, сохранив в целости остальную свою библиотеку. Единственные опознаваемые даты указывают на 647 год до н. э., всего через несколько месяцев после падения Вавилона во время гражданской войны между Ашшурбанипалом и его братом Шамаш-шум-укином. Ясно, что царь воспользовался военной победой как возможностью расширить свою библиотеку посредством насильственной конфискации материалов [19].

Библиотеку Ашшурбанипала, однако, вскоре постигла подобная же судьба. Его победа нал Вавилоном вызвала жгучее желание отомстить, и месть обрушилась на внука Ашшурбанипала Син-шар-ишкуна, унаследовавшего власть от отца в 631 году до н. э. Вавилоняне вступили в союз с соседями-мидянами, чьи войска осадили Ниневию в 612 году до н. э., в конечном счете захватив город и высвободив разрушительную стихию, не пощадившую в том числе и собрания знаний, включая созданную Ашшурбанипалом библиотеку. Хотя в процессе работы Лейард обнаружил свидетельства выдающихся достижений в области сохранения и приобретения материалов библиотеки, все его раскопки носят также следы огня и насилия. Повсюду наличествовали слои пепла, преднамеренно разбитые внутри помещений предметы, а археологи более позднего времени в близлежащем Нимруде столкнулись с внушающими ужас останками людей, сброшенными в колодец со скованными руками и ногами [20].

Хотя уничтожение библиотеки Ашшурбанипала при падении Ниневии было несомненной катастрофой, точные детали произошедшего остаются неясными. Основная библиотека и архивные собрания могли быть попросту сметены во время разрушения дворцового комплекса как такового. Пожары и грабежи происходили повсюду, и нам неизвестно, являлась ли библиотека чьей-то конкретной целью, хотя уцелели свидетельства того, что были разбиты вполне определенные таблички (в частности, дипломатические соглашения) [21]. К примеру, в храме Набу в Нимруде были найдены на полуразбитые на куски опечатанные таблички с вассальными договорами Асархаддона, отца Ашшурбанипала, которые остались там во время бушевавшего в великом городе сражения и были найдены лишь два с половиной тысячелетия спустя [22].

Царская библиотека в Ниневии - самое знаменитое собрание подобного рода в месопотамской цивилизации, но не самое древнее. В Уруке на юге Ирака были найдены свыше пяти тысяч табличек, датируемых IV тысячелетием до нашей эры. В основном они касаются экономики, но также содержат ряд имен. Тысячелетие спустя появляются свидетельства из Сирии, древнего города Эбла (к югу от современного Алеппо), о наличии там скрипториев и помещений для архивов и библиотек, включая кирпичные скамьи для сортировки табличек. Хотя библиотеки не имели архитектурного оформления в виде отдельных зданий, начиная с этого периода появляется все больше свидетельств о развитии методов упорядочения информации, включая различные способы ее хранения. В число последних входят такие средства, как деревянные полки или каменные гнезда, найденные в помещении архива в храме Набу в Хорсабаде (бывшая столица Ассирии до ее перемещения в Ниневию), а также полки в храме Шамаша в вавилонском городе Сиппаре, использовавшиеся для сортировки собраний табличек, -судя по всему, число их было столь велико, что для их сортировки и упорядочения требовалась специальная технология [23]. Новаторской чертой среди цивилизаций Месопотамии стало также использование метаданных (в виде меток и иных способов описания содержимого табличек), чтобы упростить поиск информации и копирование текстов писцами.

Необходимость хранить знания в безопасности и иметь возможность распространять их с помощью копирования имеет весьма древние корни, современные самой цивилизации.

Прямых свидетельств существования библиотек и архивов в древнем мире крайне мало, и природа создававших эти собрания обществ столь отлична от нашей, что проводить слишком много близких параллелей опасно. Но несмотря на это, я все же считаю возможным предположить ряд широких закономерностей.

Библиотеки и архивы Месопотамии, особенно библиотека Ашшурбанипала, показывают, что в Древнем мире понимали важность накопления и сохранения знаний. Цивилизации того времени разработали изощренные методы упорядочения глиняных табличек и добавления метаданных, облегчающих хранение и поиск постоянно растущих собраний. Поддерживалось также копирование текстов для распространения среди небольших групп придворной элиты, которым позволялось иметь к ним доступ.

Эти собрания часто создавались правителями, считавшими, что приобретение новых знаний усиливает их власть. Насильственная конфискация глиняных табличек у соседних и враждебных государств лишала врагов знаний, тем самым ослабляя их. Поскольку многие тексты содержали пророчества, захват табличек, по верованиям их обладателей, не только помогал предвидеть будущее, но и закрывал такую возможность врагам.

На примере библиотеки Ашшурбанипала мы имеем возможность осознать всю пользу того, что она сохранила для последующих поколений, поскольку таблички передавались от отца к сыну включая «Эпос о Гильгамеше». Уже тогда имелось понимание, что сохранение знаний имеет ценность не только для настоящего, но и для будущего. То, что уцелели сами эти собрания, -лишь случайность. Цивилизации погибали и больше не возрождались. Их библиотеки и архивы, даже те, которые задумывались с расчетом на многие века, были найдены лишь в последние столетия и лишь благодаря ученым на заре археологии.

Глава 2

Погребальный костер из папируса

Когда мы размышляем о наследии древних библиотек в общественном сознании, сразу вспоминается одна из них, самая легендарная, та, чья слава пережила все остальные, - Александрийская. Несмотря на то что она существовала намного позже библиотек Месопотамии и что от нее самой не сохранилось никаких материальных свидетельств, Александрийская библиотека играет роль архетипа в представлении западного мира и часто упоминается как величайшее собрание, когда-либо созданное великими цивилизациями древности.

Хотя наши знания об Александрийской библиотеке во многом отрывочны - первоисточников мало, и по большей части они повторяют другие источники, ныне утраченные или слишком давние, чтобы их можно было проверить, идея по-настоящему универсальной библиотеки, единого места, где хранились бы все знания мира, вдохновляла писателей и библиотекарей на протяжении всей истории. Нам известно о существовании в Древней Александрии двух библиотек, Мусейона и Серапеума, или Внутренней и Внешней библиотек. Мусейон был храмом муз - девяти греческих сестер-богинь, заведовавших человеческим творчеством и знаниями, от истории до эпической поэзии и астрономии, и именно оттуда происходит наш термин «музей». Мусейон, однако, был далеко не музеем, а живой библиотекой, заполненной не только свитками, но и посетителями.

Мусейон являлся огромным хранилищем знаний, куда со всего света устремлялись для своих исследований ученые. Его здание располагалось в царском квартале, Брухейоне, рядом с дворцом, что ясно свидетельствовало о его важности [1]. Страбон, греческий историк и географ, писавший в первые годы христианской эры, подчеркивал значимость царского покровительства для библиотеки; по его описаниям, там имелось общее обеденное пространство, где к ученым иногда присоединялся сам правитель [2]. Имена этих ученых выглядят словно перекличка великих мыслителей древнего мира, включая не только Евклида (отца геометрии) и Архимеда (отца инженерного искусства), но также Эратосфена, первого человека, с удивительной точностью вычислившего окружность Земли. К их трудам уходят корнями многие интеллектуальные свершения, на которых зиждется современная цивилизация.

Филиал библиотеки находился в Серапеуме, храме «вымышленного» бога Сераписа. Древние писатели спорили о том, кто ввел культ Сераписа в Египте - Птолемей I или Птолемей II, но археологические находки свидетельствуют, что храм был основан Птолемеем III Эвергетом (246-221 годы до н. э.) [3]. Основание библиотеки в еще большей степени узаконило культ. Как и Мусейон, Серапеум представлял собой впечатляющее сооружение. Римский историк Аммиан Марцеллин описывал его как «столь украшенный просторными колоннадами и почти дышащими статуями, а также множеством других произведений искусства, что после Капитолия [центрального храма Рима], возносящегося в вечность вместе с боготворящим его Римом, вряд ли кто-то во всем мире мог лицезреть что-то более величественное» [4].

С момента своего возникновения Александрийская библиотека постоянно росла, судя по любопытному документу известному как «Письмо Аристея», написанному около 100 года до н. э. В этом документе говорится, что за короткий период после своего основания библиотека выросла на 500 тысяч свитков и что добавление к ней Серапеума увеличило ее вместимость.

Римский историк Аул Геллий в своем сборнике «Аттические ночи» приводит число в 700 тысяч томов, разделенных между двумя библиотеками. Иоанн Цец приводит чуть более точные цифры - библиотекари склонны получать удовольствие от точного подсчета своих собраний, утверждая, что в Мусейоне хранилось 490 тысяч томов, а в Серапеуме 42 800. К древним оценкам размера собраний следует относиться с крайней осторожностью. Учитывая объем уцелевшей литературы Древнего мира, вряд ли можно считать подобные данные реалистичными. Хотя на подобные оценки приходится смотреть скептически, они явно свидетельствуют, что библиотека была огромной, намного больше любого другого известного в то время собрания [5].

Что можно сказать о роли, которую играла Александрийская библиотека в свою эпоху? Было ли это нечто большее, нежели просто хранилище знаний? Хотя нам практически ничего не известно о том, как работала библиотека, похоже, что наряду с очевидным стремлением приобретать и сохранять знания имело место также желание поощрять их изучение. Афтоний, писавший в IV веке н. э., говорит о «хранилищах... которые открыты для тех, кто желает учиться, поощряя стремление к обретению мудрости во всем городе» [6]. Возможно, «легенда» об Александрийской библиотеке имеет такое же отношение к доступности содержавшихся в ней знаний, как и к размерам ее собраний. От римского историка Светония нам известно, что император Домициан в конце I века н. э. посылал писцов в Александрию для переписывания текстов, погибших во время пожаров в различных библиотеках Рима [7]. Большой размер двух библиотек, местное сообщество ученых Мусейона и либеральная политика доступа вместе создали вокруг библиотеки ауру, сделавшую ее центром науки и знаний.

При обсуждении Александрийской библиотеки часто упоминается поучительная история ее гибели - будто возвышавшуюся над городом библиотеку, содержавшую бескрайний океан знаний, сровняло с землей яростное пламя. В каком-то смысле разрушение библиотеки стало чуть ли не более важным для ее наследия, чем ее существование, особенно когда мы понимаем, что укоренившаяся в массовом сознании история Александрии, пожранной одним катастрофическим пожаром, на самом деле миф. Собственно, речь идет о некоем собрании мифов и легенд (зачастую противоречащих друг другу), за которые продолжает цепляться широко распространенный вымысел.

Возможно, наиболее известен рассказ Аммиана Марцелла, который в своей «Истории» (написанной примерно в 380-390 годы) заявлял, что «по единодушным свидетельствам древних архивов, 700 тысяч книг, собранных благодаря неиссякаемой энергии Птолемеев, сгорели во время Александрийской войны, когда город осаждал диктатор Цезарь» [8]. Другой античный писатель, Плутарх, приводит больше подробностей. После того как толпа александрийцев выступила против римлян, Цезарь был вынужден забаррикадироваться в дворцовом квартале возле порта. Была предпринята попытка «отрезать его от флота», и «он был вынужден отражать угрозу посредством огня, который, распространившись со стороны порта, уничтожил великую библиотеку». Имеется также слегка иной взгляд Диона Кассия, который в своей «Римской истории» (написанной около 230 г.) сообщает, что хотя «во многих местах пылали пожары», речь идет скорее о гибели портовых складов, а не Мусейона (библиотеки), где «хранились зерно и книги, в большом количестве и самые лучшие» [9].

Данному мифу - о том, что Цезарь каким-то образом повинен в уничтожении библиотеки - на протяжении истории приходилось соревноваться с другими. К 391 году н. э. Александрия стала христианским городом, и ее религиозный лидер, патриарх Теофил, не в силах больше терпеть язычников в Серапеуме, разрушил храм. В 642 году Александрию впервые захватили вторгшиеся в Египет мусульмане, и в одном из источников гибель библиотеки объясняется тем, что ее преднамеренно уничтожил Амр (арабский военачальник, завоевавший город) по приказу халифа Омара. В этом источнике халифу приписывается извращенная логика: «Если эти греческие писания согласны с книгой Бога, то от них нет никакой пользы и их незачем сохранять; если же они ей не противоречат, то они пагубны сами по себе и должны быть уничтожены». По легенде, приказ калифа был «исполнен со слепым послушанием», и свитки распределили по четырем тысячам александрийских бань, где их использовали как топливо для подогрева воды, исчерпав запас за полгода [10].

Древние историки согласны в одном: библиотека была уничтожена. Весомость их мнений помогала распространению мифа, которое существенно ускорилось в конце XVIII века после публикации третьего тома великой эпопеи Эдварда Гиббона «The History of the Decline and Fall of the Roman Empire»[4], которая включает в себя наиболее красочный пассаж об уничтожении библиотеки, какой только существовал на английском языке. Именно благодаря ему потеря Александрийской библиотеки стала ярким символом варварства, каковым она остается и поныне. «Ценнейшая библиотека Александрии была разграблена и уничтожена, и почти двадцать лет спустя вид ее пустых полок вызывал сожаление и негодование у любого, чей разум не был полностью омрачен религиозными предрассудками», - писал Гиббон, подчеркивая потерю «творений древнего гения» и сокрушаясь, что столько трудов «погибли безвозвратно» [11].

Общим для всех этих мифов является то, что все они оплакивают библиотеку как жертву варварства, восторжествовавшего над знаниями. Подобные истории способствовали превращению Александрии в символ; постоянные пересказы мифов приводили к тому, что имя ее почти всегда воспринималось как метафора, воплощавшая в себе либо стремление к накоплению всеобщих знаний, либо попытку выразить сожаление о потере гигантских объемов информации. Но что на самом деле случилось с Александрийской библиотекой? И можем ли мы что-то узнать о ее гибели и о ее существовании помимо мифов?

Тот факт, что библиотека перестала существовать позже классического периода, не подлежит сомнению. Почему именно - не столь ясно. Сам Цезарь сообщал о сожжении Александрии как о случайном последствии войны с его великим соперником Помпеем в 48-47 годах до н. э. Корабли, доставившие вражеские войска, причалили в порту неподалеку от складов, которые подожгли солдаты Цезаря. В последовавших пожарах погибли несколько складов поблизости. Учитывая действовавшее в городе распоряжение, что все прибывающие корабли следовало обыскивать на предмет наличия книг, которые надлежало переписывать для библиотеки, вполне возможно, что эти конфискованные книги временно хранились на портовых складах. Собрания библиотеки понесли материальный ущерб, но это не стало ее концом. С этим согласуется свидетельство географа Страбона, который занимался многими своими исследованиями спустя несколько десятилетий после событий 48-47 годов до н. э., используя источники из библиотеки [12].

Обе библиотеки были крайне уязвимы. Серапеум, похоже, пострадал от пожара где-то около 181 года н. э. и еще раз в 217 году, но был перестроен, хотя нет никаких указаний на то, пострадала ли от пожара библиотека или только храмовый комплекс [13]. В 273 году н. э. император Аурелиан вновь отвоевал Александрию после ее захвата восставшими мятежниками из Пальмиры, разрушив дворцовый комплекс и почти наверняка причинив ущерб библиотеке (хотя никто из античных писателей не подтверждает этого прямо), но если эти сведения верны (а столетие с лишним спустя та территория так и не была отстроена), то вполне возможно, что библиотека Серапеума могла пережить Мусейон [14].

Проникновенное заявление Гиббона о потере библиотеки стало результатом тщательного изучения большого объема материалов по теме, и его мнение о наиболее вероятной причине ее гибели может многое прояснить. Он отвергал идею, что в разрушении библиотеки следует винить мусульманских завоевателей Египта и распоряжение халифа Омара. О подобной версии событий сообщали некоторые раннехристианские авторы (такие, как Абу-ль-Фарадж), в особенности о запоминающейся истории свитков, ставших топливом для тысяч городских бань . Гиббон знал, что рассказ об этом вызвал резкую реакцию со стороны ученых, которые «оплакивали непоправимый крах знаний, искусств и гения античности» [15]. Скептик эпохи Просвещения подверг данную теорию разгромной критике: вряд ли для калифа было логично сжигать иудейские и христианские религиозные книги, которые также считались священными текстами в исламе. Более того, эта история выглядела неправдоподобной с практической точки зрения, поскольку «пожары быстро бы погасли из-за недостатка материала» [16].

Для Гиббона Александрийская библиотека являлась одним из величайших достижений классической эпохи, и ее гибель - к которой, по его мнению, привел долгий и постепенный процесс пренебрежения и растущего невежества, - стала символом варварства, которое охватило Римскую империю, позволив цивилизации лишиться всего того, что возрождалось и ценилось в его собственное время. Пожары (как случайные, так и преднамеренные) стали главной причиной гибели многих книг, но сама библиотека приходила в упадок постепенно, как из-за отсутствия надлежащей организационной поддержки, так и из-за устаревания самих папирусных свитков.

Рукопись ученого-медика Галена, найденная относительно недавно в одной из монастырских библиотек Греции, содержит прежде неизвестные сведения о пожаре в 192 году н. э. в имперской библиотеке в Риме. Библиотека, известная как «Domus Tiberiana», находилась на Палатинском холме в центре города. Пожар уничтожил оригинальные свитки, содержавшие труды Гомера, одного из самых влиятельных авторов классической эпохи - а возможно, и всех эпох [17]. Важно то, что эти свитки были привезены в Рим из Александрийской библиотеки в качестве трофея. Захваченные Люцием Эмилием Павлом, отцом знаменитого римского генерала Сципиона, у побежденного царя Персея Македонского в 168 г. н. э., они стали первым крупным собранием папирусов, доставленным в Рим, и оказали глубокое влияние на литературную жизнь города [18].

В качестве материала для письма папирус начал использоваться в Египте. Он изготавливался из одноименного тростника, от стебля которого можно было отделить мякоть. Слои этой мякоти укладывались один на другой, склеивались с помощью воды, высушивались на солнце, а затем разглаживались, что позволяло наносить на их поверхность некое подобие чернил. Листы папируса обычно соединялись вместе и наматывались на деревянный стержень, образуя свиток (называвшийся по латыни «liber», откуда происходит слово «library» - «библиотека»). Папирус впоследствии сменила более надежная технология - пергамент, появившийся в Западном Средиземноморье и позже по всей Европе, а затем бумага, привезенная на Запад из Азии арабскими ремесленниками и торговцами. Однако на протяжении четырех столетий папирус оставался господствующим носителем для письма.

Одна из проблем папируса состоит в том, что он легко воспламеняется. Сделанный из высохшей органики и плотно намотанный на деревянный стержень, он по определению горюч, а когда помещен в библиотеку из таких же материалов, эти его недостатки становятся потенциально катастрофическими. Большая часть уцелевшего папируса была найдена в виде отбросов в египетских мусорных кучах (например, в знаменитом Оксиринхе) или бинтов, которыми обматывали мумифицированные тела. Число уцелевших папирусных библиотек крайне невелико, и самая знаменитая из них находилась в Геркулануме, где в середине XVIII века была обнаружена «Вилла папирусов», погребенная под завалами вулканического пепла, извергнутого находящимся неподалеку Везувием в 79 году н. э. Всего там было откопано свыше 1700 свитков, большинство которых обуглились или полностью склеились от вызванного извержением жара. Ждалось, однако, прочитать достаточное их число, чтобы понять, что собиравший библиотеку явно увлекался греческой философией (особенно трудами Филодема) [19]. Хрупкие свитки разворачивают и расшифровывают и поныне, в последнее время посредством рентгеновских лучей; в 2018 году было объявлено, что на одном из них обнаружена часть знаменитых утраченных «Историй» Сенеки.

Среда, в которой хранится папирус, играет ключевую роль для его долговременной сохранности. Влажный климат прибрежного порта Александрии повлиял на более старые свитки, приводя к возникновению плесени и прочих признаков органического распада [20]. Другие крупные библиотечные собрания папируса (например, в Пергамоне на территории нынешней Турции) прошли через процесс переноса текстов с папирусных свитков на пергамент, письменный материал на основе выделанной кожи животных - своего рода технологическое преобразование информации из одного формата в другой.

Судя по всему, конечной причиной гибели Александрийской библиотеки стало отсутствие надлежащего присмотра, руководства и вложений. История Александрии скорее поучительна не тем, что она подчеркивает разрушительную природу варварского невежества, восторжествовавшего над цивилизованной истиной, но тем, что предупреждает об опасности ползучего упадка из-за недостатка финансирования, неверной расстановки приоритетов и общего пренебрежения организациями, сохраняющими и распространяющими знания. В противоположность Александрии ее великий соперник Пергамон развивал и поддерживал свои собрания.

Современная наука датирует основание библиотеки в Пергамоне концом III века до н. э., хотя античные писатели, такие как Страбон, относят ее основание к началу II века до н. э., приписывая его царю Эвмену II (197160 гг. до н. э.) из династии Атталидов [21]. Собрание Пергамона больше всего угрожало репутации Александрии как величайшей библиотеки Древнего мира, и соперничество их основывалось не только на количестве свитков, но и на статусе работавших в библиотеке ученых [22]. Согласно нескольким античным писателям, соперничество двух библиотек стало вопросом государственной важности, спровоцировав конкуренцию между двумя царями, Птолемеем V (204-180 гг. до н. э.) и Эвменом. В обеих библиотеках имелись свои звездные ученые. В Александрии таковым был Аристарх, знаменитый комментатор трудов Гесиода. С ним соперничал выдающийся ученый из Пергамона Кратет Малльский, комментатор Гомера. Как и в случае Александрии, не сохранилось никаких конкретных остатков, которые могли бы указывать на физическое местонахождение этой библиотеки, и ее упадок, похоже, имеет непосредственное отношение к упадку династии Атталидов, связывавших престиж библиотеки со своим собственным статусом. Как только царство Атталидов было завоевано римлянами в 133 году до н. э., столь критически важная связь библиотеки с государством прервалась, что положило начало ее собственному упадку.

Александрийская библиотека помогает нам понять идеалы библиотеки как таковой, ибо она стала образцом, которому стремились подражать многие другие библиотеки в последующие столетия (хотя подробности о том, что она в точности собой представляла, весьма туманны). Именно пример Александрии показывает, насколько велика важность громадного книжного собрания, поставленного на службу сообществу ученых, получивших возможность делиться знаниями и создавать новую информацию в процессе своих изысканий. Страбон, занимавшийся своими географическими исследованиями в Александрии, упоминал библиотекарей и ученых как «синод», или сообщество, которое составляли от 30 до SO умудренных знаниями мужчин (женщины, похоже, в это число не включались). Сообщество это носило интернациональный характер; многие прибыли из правившей Александрией Греции, но там занимались переписыванием и комментированием греческой поэзии и драмы также ученые из Рима.

Крайне важную роль для успеха этой организации играло ее руководство. Пятеро из первых шести библиотекарей входили в число важнейших литераторов и мудрецов классического мира: Зенодот, Аполлоний Родосский, Эратосфен, Аристофан и Аристарх [24]. Около 270 года до н. э. руководство библиотекой перешло к Аполлонию Родосскому, автору великого эпоса «Аргонавтика», который, как считается, побудил молодого ученого по имени Архимед Сиракузский приехать в Мусейон. Во время своего пребывания там Архимед, наблюдая подъем и падение уровня воды в Ниле, изобрел механическое устройство под названием «винт», который до сих пор носит его имя [25]. Присоединиться к сообществу в Александрии пригласили математика Евклида, который предположительно именно там составил свои знаменитые «Начала», во многом легшие в основу современной математики, а также, возможно, обучал своего последователя Аполлония Пергамского. Библиотекари и ученые Александрии не только сохраняли информацию, но и стандартизовали тексты, добавляя к ним собственные идеи для формирования новых знаний. В Александрии было создано то, что не могли уничтожить ни огонь, ни долгий процесс упадка, -подход к обретению познаний, который мы теперь называем научным .

Трудно доказать прямую связь между библиотеками древности и подобными им собраниями последующих поколений, но вполне возможно заметить общечеловеческую практику организации и сохранения информации. Прямого наследия профессиональной практики библиотекарей из Александрии или Ниневии не существует. Не создавались никакие учебники, не передавались далее глубокомысленные изречения. То, что сохранилось, скорее можно назвать неким духом, утверждающим, что в знании заключается великая сила, что собирание и сохранение знаний -достойная цель и что утрата их может стать ранним предвестником упадка цивилизации.

Прогуливаясь сегодня по Бодлианской библиотеке, я постоянно встречаю напоминания об истории библиотечной практики. В двадцати восьми зданиях, составляющих Бодлианскую библиотеку, можно увидеть эволюцию практических методов сохранения и распространения информации. Мы продолжаем использовать эти строения, многие из которых изначально строились как библиотеки (некоторые больше шести столетий назад), и сам этот факт продолжает вдохновлять всех, кто там работает. В этих зданиях теперь есть электрический свет, центральное отопление, компьютеры, беспроводная сеть и прочее, что помогает обретению знаний, но начало процессу возникновения новых идей было положено почти за 2000 тысячи лет до основания Александрийской библиотеки.

Изучая материальное наследие древних библиотек, мы воистину удивляемся тому что сумело уцелеть. К примеру в конце 1940-х годов юный козопас по имени Мухаммед эд-Диб обнаружил в пещерах Кумрана в Иудейской пустыне несколько глиняных сосудов, внутри которых оказались сотни свитков с древнейшими сохранившимися экземплярами текстов почти всех книг Ветхого Завета. По данным археологических раскопок, окружавшая совокупность пещер местность была населена в период примерно между 100 годом до н. э. и 70 годом н. э., в то время как написание текстов относится к периоду между IV веком до н. э. и 70 годом н. э. (разрушение Второго Иерусалимского храма). Удивительно, как смогли уцелеть эти свитки, известные как «свитки Мертвого моря», учитывая их хрупкость и фрагментарность. Мы не располагаем точными сведениями о том, как именно эти документы оказались сохранены (или, возможно, «укрыты») в пещерах Кумрана, но по общему мнению, их преднамеренно спрятала там некая иудейская секта, предположительно ессеи, во время преследований со стороны римлян после первого иудейского мятежа в 66-73 годах н. э. Условия пустыни и способ хранения данного архива обеспечили его сохранность. Большинство свитков Мертвого моря были написаны на пергаменте, хотя небольшая их часть - на папирусе. Документы на пергаменте более устойчивы ко времени.

Главный урок Александрии состоит в том, что ее гибель стала предупреждением для последующих обществ. По общепринятому мнению, которое поддерживал Эдвард Гиббон, за падением Римской империи последовали «темные века». Нынешним историкам ясно, что никаких «темных веков» после уничтожения Александрийской библиотеки не было. Любые темные пятна, существующие поныне, - лишь следствие отсутствия каких-либо свидетельств сохранившихся знаний. Накопление знаний никогда не прекращалось, и наука процветала по всей Европе, Азии, Африке и Ближнему Востоку, продолжая начатое в Александрии и подобных ей центрах. Знания о греческом мире лучше всего сохранялись в арабской культуре благодаря копиям и переводам. Крупные сообщества в арабских научных центрах, таких как Тебриз в современном Иране, позволили передать следующим поколениям греческую культуру и науку, большая часть которых вернулась в западный мир посредством повторного перевода на латынь и культурного обмена в многонациональных городах, подобных Толедо в аль-Андалусии (как называли мусульманскую Испанию) [26].

Александрийская библиотека превратилась в прах в первые века I тысячелетия н. э., но знания о древнем мире продолжали сохраняться посредством других библиотек. Свидетельство существования одной из таких ранних библиотек можно найти на мозаичном изображении на гробнице императрицы Галлы Пласидии в Равенне, в часовне, построенной специально для этой цели примерно в 450 году н. э. На мозаике изображен шкаф для хранения книг, с двумя полками, на каждой из которой лежат плашмя отдельные книги, в том числе четыре тома с именами каждого из евангелистов на корешке. Шкаф стоит на прочных опорах и приподнят над уровнем пола (вероятно, для защиты его содержимого от наводнений) [27].

Капитолийская библиотека в Вероне, Северная Италия, ведет свое происхождение от соборного скриптория. Самая старая из связанных с этой библиотекой книг, относящаяся к 517 году н. э., была написана неким Урсицином, занимавшим в соборе незначительную должность, но в библиотеке также имеются книги как минимум на столетие старше, когда, вполне возможно, Александрия еще обладала остатками былой славы. Вполне вероятно, что они были переписаны в тамошнем скриптории с книг, привезенных с целью положить начало новому книжному собранию. В VI веке одна из религиозных общин построила в Синайской пустыне монастырь в честь святой Екатерины и создала библиотеку, где хранились библейские рукописи чрезвычайной важности, в частности знаменитый Синайский кодекс, самая древняя и наиболее полная рукопись Библии на греческом языке, относящаяся к первой половине IV века. В этой библиотеке и поныне хранятся рукописи и печатные книги, которыми пользуется как местная община, так и другие ученые.

Большинство имеющих ключевое значение трудов, однако, погибли в период, который мы теперь называем «поздней античностью» (примерно с III по VIII века), о чем нам известно по их иногда встречающимся призрачным следам в более поздних книгах или по случайным находкам фрагментов папирусных свитков, на которых при археологических раскопках в последние 150 лет обнаруживаются прежде неизвестные тексты, в том числе более качественные версии классических произведений, чем те, которые знали в Средние века. Иоанн Лид из Византии VI века обладал более полными, чем дошедшие до нас, текстами Сенеки и Светония. Североафриканский епископ святой Фульгенций в V веке и святой Мартин, архиепископ Браги в Португалии, в VI веке цитировали (или скорее выдавали за свои) тексты Петрония и Сенеки, не дошедшие до нас в общем корпусе латинских авторов [28].

Наилучший пример литературной утраты - греческая поэтесса Сапфо, родившаяся на острове Лесбос в VII веке до н. э. и являвшаяся столь важной культурной фигурой античного мира, что Платон именовал ее «десятой музой». Она прославилась своей обращенной к женщинам любовной поэзией, и от ее имени и названия ее родного острова происходят понятия «сапфический» и «лесбийский». Ее творения упоминались всеми, от Горация до Овидия, и пользовались такой популярностью, что ученые Александрии составили не одно, но целых два девятитомных собрания критических изданий ее стихов, однако от них сохранились лишь фрагменты текстов. Единственное стихотворение, дошедшее до нас в полном виде, взято из антологии греческой лирики, а остальные были собраны из цитат, найденных на глиняных черепках, а то и на обрывках папируса, обнаруженных в мусорных кучах - например, в египетском Оксиринхе. Стихотворение № 38 представляет собой фрагмент, который попросту гласит: «ты меня сжигаешь». Как и в случае Александрийской библиотекой, существуют конкурирующие теории насчет того, почему не сохранились творения имевшего столь ключевое значение автора. Наиболее популярной из них долго считалась та, по которой их из моральных соображений преднамеренно уничтожила христианская церковь. Литераторы эпохи Возрождения даже утверждали, будто творения Сапфо были сожжены в Риме и Константинополе в 1073 году по приказу папы Григория VII. В действительности творения Сапфо (написанные на трудном для понимания эолийском диалекте), вероятно, были утрачены, когда из-за падения спроса их стало невыгодно переписывать на пергамент после того, как на смену папирусным свиткам пришли переплетенные рукописные книги. Мусорная куча в Оксиринхе, раскопанная в 1897 году Обществом исследователей Египта, содержит свыше 70 % сохранившихся папирусов с литературными произведениями.

По мере установления христианства книги и библиотеки распространялись по всей Европе и Средиземноморью. Даже в Британии, на самой границе Римской империи, как можно предположить по имеющимся обрывочным свидетельствам, существовали библиотеки (поэт Марциал, умерший во II веке, язвительно отмечал, что его творения читают даже в Британии). В крупных центрах наподобие Константинополя (известном до 330 года н. э. как Византии) вновь ожил дух Александрии после того, как император Феодосии II основал в 425 году имперский университет и создал новую духовную академию [29]. В VI веке ученый и государственный деятель Кассиодор удалился со двора короля Теодорика в Италию, где стал монахом; там он основал монастырь Виварий в Калабрии и построил имевшую важное значение библиотеку. Тамошний скрипторий стал значительным источником знаний, и по крайней мере две хранившиеся там книги были переписаны и отправлены в раннехристианскую общину в аббатстве Монквермут-Джарроу в Северной Англии. Одной из них были «Комментарии к псалмам» самого Кассиодора (копия VIII века теперь находится в Кафедральной библиотеке в Дарэме), а второй - экземпляр Библии. Позднее его переписали в скрипторий в Монквермуте-Джарроу, в результате чего возникла книга, известная ныне как Амиатинский кодекс, отправленный в качестве подарка обратно в Рим. До него она, однако, так и не добралась и теперь находится в Лаврентийской библиотеке во Флоренции. В Амиатинском кодексе имеется даже изображение библиотеки, вместе с книжным шкафом, книгами и увлеченно пишущим рядом пророком Ездрой [30].

В этот период информация переписывалась и распространялась за пределами христианского мира посредством мусульманских и иудейских общин. В соответствии с иудейской верой, переписывание Ветхого завета и других священных текстов являлось столь важным, что возникли религиозные законы, определявшие, как следует обращаться с писаным словом [31]. В исламском мире, хотя там все еще преобладала устная традиция заучивания Корана, книга стала важным интеллектуальным механизмом для распространения как Священного Писания, так и прочих идей. Исламские сообщества научились изготовлению бумаги у китайцев; по словам энциклопедиста XIII века Якута аль-Хамави, первая бумагоделательная фабрика в Багдаде была основана в 794-795 годах н. э., и там производилось достаточное количество бумаги, чтобы заменить пергамент и папирус для нужд чиновников [32]. Подобная массовая доступность бумаги (менее хрупкой, чем папирус, и намного более дешевой, чем пергамент) позволила мусульманам развить передовую книжную культуру. В итоге библиотеки, продавцы бумаги и книжные лавки стали обычным явлением в Багдаде, где торговцы книгами и бумагой воспринимались как образованные люди. Подобная культура вскоре распространилась по другим городам исламского мира.

Библиотеки возникали повсюду - от мавританской Иберии на территории нынешней Испании до царства Аббасидов в Ираке. Существовали крупные библиотеки в Сирии и Египте, свыше 70 библиотек в Иберии, и 36 в одном лишь Багдаде. Первая общедоступная коллекция в этом великом городе была собрана во время правления аль-Мансура (754-775); основателя Багдада, и его последователя Гаруна ар-Рашида (786-809). Сын Гаруна, халиф аль Мамун, основал Дом Мудрости, созданный в VIII веке как библиотека и академический институт, где занимались переводами, исследованиями и обучением и куда съезжались ученые со всего мира, принадлежавшие к различным культурам и религиям. Здесь вновь правил дух Александрии, и студенты работали вместе с преподавателями, переводя греческие, персидские, сирийские и индийские рукописи. Под покровительством калифа ученые в Доме Мудрости могли изучать греческие пергаменты, привезенные из Константинополя, переводить труды Аристотеля, Платона, Гиппократа, Евклида, Птолемея, Пифагора, Брахмагупты и многих других. В последующие столетия создавались другие библиотеки, такие как Дом Знаний, построенный в 991 году персом Сабуром ибн Ардаширом. В нем хранились свыше 10 тысяч томов научной тематики, но он был разрушен во время вторжения сельджуков в середине X века [33].

Один из комментаторов, египетский энциклопедист аль-Кашканди, сообщал, что «библиотека халифов Аббасидов в Багдаде... содержала безмерное количество книг невероятной ценности». Этим библиотекам предстояло пострадать как от преднамеренных действий, так и косвенно во время вторжения монголов в XIII веке [34]. Исламские ученые также создали свою собственную передовую науку, и собирание европейскими библиотеками книг об исламской науке в последующее тысячелетие способствовало появлению новых научных подходов [35].

К VII веку в Северной Европе существовало немало монастырей, и при многих из них имелись библиотеки. Собрания эти были невелики. В Британии раннехристианские общины в Кентербери, Мальмсбери, Монкуирмут-Джарроу и Йорке обладали достаточным количеством книг, чтобы их можно было назвать библиотечными собраниями, но лишь немногие книги на Британских островах пережили вторжение викингов [36].

В начале IX века монахи Айоны, островной общины, основанной святым Колумбой, были жестоко перебиты викингами, а их игравший важную роль скрипторий разрушен. По одной из теорий, знаменитая иллюминированная рукопись, известная как Келлская книга, была на самом деле написана на Айоне и перевезена в Келлс в страхе перед набегами викингов [37]. Одна из книг, переживших вторжения викингов, знаменитое во всем мире Евангелие из Линдисфарна (хранящееся ныне в Британской библиотеке), была создана в христианской общине Линдисфарна в VIII веке и покинула остров около 150 лет спустя, когда община перебралась в более безопасное место на материке, забрав с собой книгу и тело их духовного лидера святого Катберта. Книга эта наиболее знаменита сегодня как произведение раннехристианского искусства, с впечатляюще прекрасными и замысловатыми иллюстрациями, но в свое время она играла важную роль могущественного символа христианизации Северной Европы.

Столетие спустя после того, как великая книга, роскошно украшенная драгоценными металлами и камнями, покинула остров Линдисфарн, она вместе со своей религиозной общиной нашла покой в Дарэме. Здесь в середине X века Алдред, монах, впоследствии имевший отношение к родственной общине в Честер-ле-Стрите, добавил клатинскому тексту Евангелия староанглийские записи между строк, являвшиеся, по сути, старейшим переводом Нового Завета на английский язык. Он также добавил своего рода выходные данные, где указывается, что книга была написана Эдфритом, епископом Линдисфарна (ок. 698-722), переплетена Этильвольдом, последующим епископом (умершим в 740 году), а Биллфрит украсил переплет золотом, серебром и драгоценными камнями. В XII веке Симеон, монах из Дарэма, признавал, что книга, «сохраненная в этой церкви», является не меньшим сокровищем, чем само тело святого Катберта [38].

В Бодлианской библиотеке имеются две книги, находившиеся в тот период в одной из библиотек Константинополя, - самые старые сохранившиеся полные копии «Начал» Евклида и «Диалогов» Платона. В конце IX века обе они хранились в библиотеке епископа Арефы из Патры.

Ко времени норманнского вторжения в 1066 году самые большие собрания, такие как в Или, имели лишь несколько сотен томов, намного меньше, чем в их аналогах в исламском мире. Большинство библиотек в Англии до норманнского завоевания были достаточно малы, чтобы поместиться в нескольких прочных сундуках или шкафах, и лишь в небольшом числе монастырей имелись библиотечные помещения. К примеру, в аббатстве Питерборо, основанном в VII веке, имеется сохранившийся перечень книг, подаренных ему епископом Винчестерским Этельвольдом (заново отстроившим аббатство в 970 году). Он насчитывает всего двадцать книг [39]. Беда Достопочтенный сообщает, что папа Григорий Великий послал немало книг Августину Кентерберийскому но, возможно, это были богослужебные книги и Библии. Беда прямо упоминает лишь одну библиотеку в Хексэме в Нортумберленде, в которой, судя по всему, хранились истории страданий мучеников, а также другие религиозные книги [40].

Библиотеки продолжали существовать и после конца античных цивилизаций, хотя ни одна из библиотек Греции, Египта, Персии или Рима не имеет неразрывной истории. В процессе переписывания вскоре начали возникать новые библиотеки для хранения вновь создаваемых книг. Некоторые из этих новых христианских библиотек, такие как библиотека монастыря Святой Екатерины или Капитолийская в Вероне продолжали свое существование с момента их возникновения в последние годы античности. Сохранились и многие другие, основанные в последующие столетия. Они создали базу для распространения знаний и породили сеть организаций, поддерживавших общества Запада и Ближнего Востока в период Средневековья.

Легенда об Александрии породила идею, что именно в библиотеках и архивах могут создаваться новые здания, что мы можем видеть на примере Мусейона. Слава Александрии разошлась по всему античному миру и передавалась из поколения в поколение, вдохновляя других на то, чтобы по ее примеру собирать и упорядочивать мировые знания. В предисловии к «Жизни сэра Томаса Бодли», опубликованной в 1647 году, хвастливо утверждается, что основанная им великая библиотека превосходит даже «гордую славу Египетской библиотеки» [41]. Наследие Александрии также вдохновляет библиотекарей и архивариусов в их борьбе за защиту и сохранение знаний.

Глава 3

Когда книги стоили гроши

В средневековой Англии был человек, который странствовал по всей стране, от монастыря к монастырю, по поручению короля Генриха VIII. Путешествуя в одиночку и верхом, Джон Леланд удивительным образом выделялся на фоне бурного периода правления Тюдоров, а его путешествие дало нам последнюю возможность взглянуть на содержимое монастырских библиотек, прежде чем они были уничтожены во имя Реформации.

Леланд родился в меняющемся мире. Образованием и знаниями в течение тысячелетия с лишним руководила католическая (или «всеобщая») Церковь. Сеть монастырей и религиозных орденов поддерживала существование библиотек и школ. Англия все еще приходила в себя после долгой и кровавой гражданской войны, на троне находилась новая королевская династия Тюдоров, и по всей Европе росло беспокойство по поводу богатства и власти церкви. Новое интеллектуальное движение, гуманизм, поощрявшее изучение языков и классических авторов, привело к появлению новых взглядов на мир. Среди европейских элит росло стремление оспаривать существующие идеи, обращаясь к их источникам. Ведущие английские гуманисты: Томас Мор, советник короля и автор «Утопии», и Джон Колет, декан собора Святого Павла, - хотели обучить новое поколение ученых, которые распространили бы это послание. Хотя Леланд рано осиротел, приемный отец определил его в числе первых учеников во вновь основанную школу Джона Колета, где преподавали древнегреческий и латынь. Эта школа сильно отличалась от существовавших прежде, поскольку поощряла своих учеников к чтению классики помимо священных текстов и церковных авторов.

После обучения в Кембридже Леланд стал наставником сына Томаса Говарда, второго герцога Норфолкского, а затем продолжил учебу в Оксфорде, где, вероятно, имел отношение к Колледжу всех душ. Хотя Леланд не обладал ни богатством, ни благородным происхождением, он был столь же умен и тщеславен, как его покровитель кардинал Уолси. При содействии последнего он перебрался через Ла-Манш в Париж, где вращался в кругах величайших интеллектуалов того времени, включая ученого Гийома Бюде, королевского библиотекаря, и выдающегося Франсуа Дюбуа, профессора риторики. При содействии этих людей он работал над своей поэзией и погружался в науки, разыскивая и изучая рукописные источники [1].

Когда в 1529 году Леланд вернулся из Франции, Уолси уже не пользовался прежней благосклонностью, и, подобно своему новому покровителю Томасу Кромвелю, Джону пришлось выживать в крайне неблагоприятном климате, сложившемся при дворе Генриха VIII, полном интриг, ударов в спину, обвинений и казней.

В то время Генрих VIII искал все новые доводы против католической церкви. Сперва его целью было найти способ развестись с королевой Екатериной Арагонской и жениться на юной придворной красавице Анне Болейн. Лучшие советники короля использовали богословские аргументы в его поддержку, но то, что началось с желания оправдать развод, затем переросло в более фундаментальное сражение за власть папы римского в Англии. Дебаты становились все ожесточеннее, и в случае удачи Генрих мог получить контроль не только над религиозной властью в своем королевстве, но также завладеть огромными богатствами, накопленными католической церковью за предшествующие столетия. То была английская версия Реформации - явления, начавшегося в Германии в 1517 году с мощного движения во главе с Мартином Лютером и распространившегося по всей Европе в течение XVI века. Как Леланд, так и Кромвель твердо намеревались оставаться в самой гуще событий.

Генрих был лишь вторым правителем из династии Тюдоров, и без наследника мужского пола его шансы удержать трон представлялись весьма хрупкими. Манипулирование прошлым стало его важнейшим оружием. Рукописные истории и хроники, найденные в монастырских библиотеках, стали крайне ценным свидетельством независимости Древней Англии от папской власти, особенно до норманнского завоевания. К дебатам привлекались даже истории о мифических британских персонажах вроде короля Артура. Таким образом, содержимое этих библиотек могло являться ключом к будущему Генриха. Леланд воспользовался шансом применить свои знания ученого, чтобы укрепить свои позиции при дворе. Став редким экспертом по эпохе короля Артура, он написал два труда, доказывавших историческую подлинность этой фигуры. Он стал известен как «антиквариус», что не являлось официальной должностью, но вполне подходило тому, кто глубоко интересовался прошлым.

Планы короля постепенно давали плоды. Анне Болейн устроили триумфальный въезд в Лондон 31 мая 1533 года, а на следующий день ее короновали как королеву в Вестминстерском аббатстве. Для этого блистательного спектакля, не менее блистательно поставленного Томасом Кромвелем, Леланд даже написал официальные торжественные стихи на латыни, в которых восемь раз упоминалось о надежде короля на способность Анны произвести потомство. Однако Генрих хотел, чтобы Леланд на него работал, вовсе не из-за его поэзии. После коронации, как позднее вспоминал Леланд, ему было дано «милостивейшее поручение... ознакомиться с библиотеками всех монастырей и церковных обществ в стране и прилежно их изучить» [2]. Исполняя это поручение, Леланд принял активное участие в «великом деянии» короля, ища аргументы в поддержку расторжения его брака с Екатериной Арагонской и законности его новой жены Анны Болейн. Впоследствии эти дебаты вылились в формальное отделение Англии от Святого Престола и признание короля, а не папы верховным главой церкви в Англии.

За время своего выдающегося путешествия Леланд изучил книги, найденные на полках ста сорока с лишним библиотек. Будучи страстным исследователем, он документировал изученные им книги и в конце каждого путешествия писал заметки о том, что ему встретилось. После смерти Леланда его друзья пытались привести эти заметки в порядок, что было непросто. В 1577 году историк Джон Харрисон сообщал, что они «изъедены молью, заплесневели и сгнили» и что его записные книжки «крайне изуродованы, испорчены влагой и непогодой и в конечном счете неполны из-за недостатка места». Со страниц прямо-таки звучит разочарование от попыток хоть как-то разобраться в подобной мешанине: «его пояснения столь путаны, что никто не в состоянии найти в них хоть какой-то смысл» [3].

Когда заметки Леланда оказались в XVIII веке в Бодлианской библиотеке (весьма удачно для меня), они были аккуратно переплетены, но изначально представляли собой лишь массу бумаг, испещренных почерком Леланда, с многослойными зачеркиваниями и правками; некоторые носили следы складывания, некоторые были запятнаны и повреждены влагой, разорваны и потрепаны. Хотя Леланд перечислял лишь книги, которые считал особенно интересными, в его заметках содержится множество подробностей о том, что было уничтожено, и это помогает нам определить происхождение многих книг, которые смогли уцелеть, иногда непосредственно благодаря деятельности Леланда. Его заметки также дают достаточно хорошее представление о библиотеках тех мест, куда он путешествовал. Заранее планируя свои долгие поездки, он часто составлял упорядоченные списки, а иногда даже грубые карты, помогавшие найти дорогу.

Мы воспринимаем использование карты для ориентирования на местности как нечто само собой разумеющееся, но путешествия Леланда происходили за тридцать лет до того, как Кристофер Сакстон изготовил первую печатную карту Англии. Записки Леланда содержат все признаки тщательной подготовки, списки библиотек, которые предполагалось посетить, и даже небольшие наброски местности, чтобы более эффективно организовать свое время. В числе прочего там имеется карта дельты реки Хамбер, с отмеченной на ней группой монастырей в Линкольншире и Йоркшире, которые он посетил в 1534 году [4].

То, что Леланд пытался свести воедино, представляет собой огромное количество информации, разбросанной почти по шестистам библиотекам средневековой Британии, из которых уцелело свыше 8600 томов. Средневековые собрания варьировались от горстки богослужебных книг в маленьких приходских библиотеках до больших, хорошо организованных книжных собраний религиозных орденов. Одной из самых знаменитых в средневековой Англии была библиотека бенедиктинского аббатства Святого Августина в Кентербери, в которой находилось почти 1900 томов на тот момент, когда был составлен последний из ее средневековых каталогов (между 1375 и 1420 годами, с добавлениями между 1474 и 1497 годами) Насколько известно, на сегодняшний день из них уцелело лишь 295 [5]. Библиотека в аббатстве Святого Августина была велика по средневековым стандартам, и ее каталог включал книги, созданные в аббатстве или подаренные ему начиная с конца X века. Большинство этих книг являлись религиозными трудами - библейскими текстами, комментариями к Библии авторства более поздних богословов (например, Беды Достопочтенного) или трудами Отцов Церкви. Библиотека позволяла монастырскому сообществу знакомиться с многими областями человеческих знаний: от истории (как древней, так и современной) до науки (включая астрономию, математику, геометрию) и медицины. Имелся также большой отдел трудов Аристотеля, этого великого античного эрудита. В каталоге имелись также разделы поменьше: поэзия, книги о Франции, грамматика, каноническое право, логика, жития святых и письма.

Крайне желанной целью для Леланда стал Гластонбери на западе Англии, один из крупнейших монастырей страны. В аббатстве не только находилась могила короля Артура (что являлось существенным политическим аргументом для Генриха), но также располагалась одна из самых знаменитых библиотек страны. Леланд красочно описал свой первый визит: «Едва я перешагнул порог, как меня поразил один лишь вид самых древних книг, повергнув в оцепенение, и оттого я на какое-то время застыл на месте. Затем, отдав честь духу этого места, я несколько дней с немалым любопытством изучал все книжные полки» [6]. В заметках Леланда упоминаются лишь сорок четыре книги, наиболее соответствовавшие главным целям его антикварных поисков. Он изучил труды великих летописцев английской истории: Вильяма Мальмсберийского, Гиральда Камбрийского, Гальфрида Монмутского и доминиканца Николаса Тривета. Но он также уделил немало времени многим древним рукописям: копиям трудов Алкуина, Беды Достопочтенного и Эльфрика, а также трудам Отцов Церкви, таких как святой Августин или Григорий Богослов. Все они хранились в Гластонбери в течение столетий. Некоторые из этих книг играли ключевую роль в политической кампании Генриха, но другие интересовали Леланда чисто как материал для собственных проектов, в особенности его великого труда «De uiris illustribus» («О знаменитых людях»), собрания сведений обо всех основных сочинителях Англии. Его статья о Гальфриде Монмутском подтверждает, что он знакомился с верительными грамотами от Генриха II, а также с надписями на камне, но наиболее «жадно» в библиотеке Гластонбери он читал рукописи, подобные «Жизни Мерлина» [7]. Гластонбери, по словам Леланда, было «самым древним и в то же время самым знаменитым аббатством на всем нашем острове». Позднее Леланд рассказывает, как, «устав от долгих исследовательских трудов, я освежал свои силы благодаря милости Ричарда Уайтинга [аббата]... самого добродетельного человека и особенного моего друга» [8]. Леланд встречал удивительно радушный прием в библиотеках и монастырях, где он бывал, и можно представить, какое удовольствие получали некоторые из принимавших его хозяев от разговоров о прошлом Британии с таким ученым гостем. Мельком это можно заметить посредством одной из более поздних статей в «De uiris illustribus», где он описывает, как увидел рукопись Джона Корнуольского, когда Уайтинг вел его среди полок: «Книга оказалась в моих руках, и первые от нее ощущения доставили мне немалое удовольствие», но аббат «отвлек мое внимание», и Леланд «забыл снова ее отыскать» [9].

Некоторые из увиденных там Леландом книг уцелели, и величайшие из них хранятся в Бодлианской библиотеке. Самая знаменитая из книг Гластонбери известна как «Учебник святого Дунстана», составной том, части которого датируются IX, X и XI веками, привезенный в Англию из кельтских земель Уэльса и Бретани [10]. Рукопись состоит из четырех отдельных элементов. Каждая часть выглядит и ощущается совершенно иначе, от почерка до пергамента, на котором она написана. Некоторые части напоминают замшу - мягкую, толстую и почти бархатистую на ощупь, в то время как остальные намного тоньше и жестче, что демонстрирует различные традиции изготовления пергамента в раннем Средневековье.

Эта книга дает редкую возможность заглянуть в период британской истории, от которого осталось относительно мало следов интеллектуальной жизни. Первая и самая старая часть представляет собой книгу грамматических сочинений античного автора по имени Евтихий (текст, известный как «De Verbo»), с комментариями на латинском и бретонском языках IX и X веков, что показывает его связь с европейскими идеями. Вторая часть, написанная во второй половине XI века, является староанглийской проповедью о поисках истинного креста, а третья и четвертая, написанные в Уэльсе в IX веке, включают антологию полезных знаний и знаменитую римскую поэму об искусстве соблазнения, «Ars amatoria» Овидия, с пометками на полях на валлийском языке, комментирующими текст. Мы не можем с определенностью утверждать, когда эти отдельные части были собраны вместе, но на титульном листе имеется рисунок, изображающий святого Дунстана, впоследствии епископа Вустерского и Лондонского, а затем архиепископа Кентерберийского с 959 по 988 год, - он стоит на коленях у ног Христа, умоляя о защите. В соответствии с более поздней надписью, рисунок принадлежит самому святому [11]. Святой Дунстан являлся одной из самых влиятельных фигур в ранней английской церкви, возглавляя ее в период, известный влиянием европейских монастырских идей в Англии, в особенности реформой бенедиктинского движения.

Благодаря уцелевшим средневековым каталогам из Гластонбери мы знаем, что этот том присутствовал в библиотеке аббатства в 1248 году, и нам также известно, что он находился на попечении одного из монахов, брата Лэнгли, в XV веке. Эта книга была одной из тех сорока, что произвели ошеломляющее впечатление на Леланда во время его визита в 1530 году, и он отметил ее в своей записной книжке как «Грамматику Евтихия, ранее принадлежавшую святому Дунстану».

Однако дни пребывания «Учебника» и его соседей на полках библиотеки были сочтены. В 1534 году Акт о супрематии сделал Генриха VIII главой англиканской церкви, обозначив формальное отделение власти Папы от религиозной жизни Англии и Уэльса. С этого момента начался формальный роспуск монастырей, достигший значительных масштабов после 1536 года с принятием Акта о суде приумножений (создавшего механизм для управления бывшей монастырской собственностью) и Акта о роспуске малых монастырей. После короткой передышки, когда некоторые из более крупных аббатств предположили, что им удастся избежать той же судьбы, план Томаса Кромвеля заработал на полную мощность, и в 1539 году был принят Акт от роспуске больших монастырей, что позволило подвергнуть инспекции оставшиеся организации подобного рода, после чего те были вынуждены подчиниться, добровольно или силой. Одним из таких «больших монастырей» был Гластонбери, которому предстояло стать местом одного из последних и самых жестоких событий английской Реформации.

В течение лета 1539 года, если судить по уцелевшим финансовым документам аббатства, это крупное сообщество, по-прежнему руководимое семидесятилетним аббатом , продолжало жить в естественном ритме, как и многие века до того: покупалась еда для трапезной, поддерживалась в порядке территория и очищались источники воды [12]. Возможно, Уайтинг считал, что его аббатство могут пощадить благодаря его дружбе с Леландом, а также тому, что он не препятствовал Реформации в парламенте (где заседал в палате лордов), и подписал, как и многие его коллеги-аббаты, клятву о принятии верховенства короля. Но Гластонбери славилось своим богатством, а король отличался непомерным аппетитом к увеличению собственного состояния. В сентябре 1539 года Кромвель послал в аббатство уполномоченных, распространив обвинения, будто Уайтинг «не признает ни Господа, ни принца его, ни религии христианской». 19 сентября он был допрошен в своем доме в Шарпхэм-парке, где уполномоченные объявили о найденных доказательствах его «порочной и предательской души». Но когда Уайтинг отказался добровольно отдать аббатство, уполномоченные провели обыск и «нашли» изобличающие документы, осуждающие королевский развод, а также спрятанные деньги. Больше им ничего не требовалось. 14 ноября 1539 года Уайтинг был предан суду в соседнем городке Уэллс, где в качестве главного обвинения против него было выдвинуто «ограбление церкви Гластонбери». На следующий день его проволокли по улицам, а затем отправили на холм Гластонбери-Тор, где он «попросил милосердия у Бога и короля за свои великие прегрешения» и был повешен. Его тело разрубили на части, одну из которых отправили на всеобщее обозрение в Уэллс, другую в Бат, а остальное в Илчестер и Бриджуотер. Голову его выставили на воротах аббатства в самом Гластонбери.

Этот кровавый процесс уничтожил аббатство. В течение нескольких дней его разграбили, обшарив каждый закуток [13]. Все имущество аббатства было выставлено на торги - не только серебряные подсвечники и чаши, облачения и церковное оснащение, такое как органы, но также вполне обычные вещи: кухонная утварь, посуда и столовые приборы, даже стаканы, кровати, столы и плиты мостовой. Особенно ценились свинец с крыши и металл колоколов.

Книги быстро разошлись. Записки Леланда - единственные имеющиеся у нас сведения об этой библиотеке на заре Реформации, но на основе старых каталогов и представления о масштабах потерь в других подобных домах можно предполагать, что погибли, вероятно, около тысячи рукописей. В тридцати современных библиотечных собраниях по всему миру остаются около шестидесяти томов, которые можно опознать как принадлежавшие библиотеке Гластонбери, но весьма вероятно, что есть и другие, поскольку на многих рукописях отсутствуют пометки, по которым их можно было бы отнести к конкретной средневековой библиотеке.

Случившееся на холме Гластонбери-Тор - лишь малая часть всей той жестокости и разрушений, которые Реформация принесла Британским островам и Европе. В одной лишь Британии десятки тысяч книг были сожжены или проданы на вес; по словам писателя и историка XVII века Энтони Вуда, «книги стоили гроши, и за сущую мелочь можно было приобрести целые библиотеки» [14].

В Европе Реформация также причинила немало бед монастырям и другим религиозным общинам. В Нижней Саксонии сносились монастырские здания, а все движимое имущество, включая книги, забирали с собой спасавшиеся бегством католические монахи и священники. Во время Крестьянской войны 1525 года многие библиотеки и архивы стали целью крестьянских банд, поскольку в них содержались феодальные хартии и налоговые ведомости, удерживавшие крестьян в крепостной зависимости. Реформация здесь стала поводом для появления более широких общественных движений, целью которых в числе прочих являлось документированное прошлое. Немецкий историк XVI века Иоганн Летцнер, занимавшийся исследованиями в городе Валькенрид, оплакивал утрату библиотеки, сожженной в 1520-х годах. Драгоценные тома из монастырской библиотеки подкладывались под ноги при ходьбе по грязным дорогам. Кириакус Шпангенберг описывает, как в 1525 году рукописи сбрасывались в монастырский колодец. В Каленбурге, как отмечает Летцнер, горожане сжигали книги из-за их связи со старой религией [15].

Джон Бэйл, последователь Леланда, в своем опубликованном отчете о «The Laboryouse Journey»[5] Леланда пишет более подробно:

Уничтожение всего без разбора есть и будет самым ужасным позором для Англии. Великое множество тех, кто приобрел эти внушающие суеверный ужас дома, избавлялись от библиотечных книг, а некоторые вытирали о них сапоги. Часть книг продавали бакалейщикам и торговцам мылом, а часть отправляли за море переплетчикам, иногда целыми кораблями, на удивление чужим народам... Что может стать для нашего королевства большим бесчестьем и укором, чем поведать всему миру, что мы презираем учение? [16]

О преднамеренном уничтожении книг свидетельствуют их фрагменты, которые можно найти в переплетах того периода. До механизации книжного производства в середине XIX века книги переплетались вручную, укрепляя переплеты в той части форзаца, которая приклеивалась к крышке, бумажными или пергаментными отходами. Часто для этой цели повторно использовался материал из выброшенных книг.

Практика подобного использования старых книг продолжалась все Средневековье: некоторые из них (как правило, богослужебные, требовавшиеся священникам для совершения религиозных ритуалов) разбирались на части и либо продавались, либо использовались заново после того, как устаревали или становились чересчур изношенными от постоянного употребления. Листы пергамента использовались повторно не только для укрепления книг. Как оказалось, одна исландская рукопись, находящаяся сейчас в Копенгагенском университете, использовалась для придания жесткости митре епископа.

Реформация дала переплетчикам, в основном сосредоточенным в главных центрах книжного производства, огромное количества материала для работы. В Англии таковыми являлись Лондон, Оксфорд и Кембридж, и практика использования фрагментов рукописей в переплетах в мельчайших подробностях изучалась в Оксфорде [17]. Между 1530 и 1600 годами переплетчики использовали печатные материалы из устаревших или слишком изношенных книг, особенно тех, которыми пользовались студенты университетов. По мере неудержимого наступления Реформации мы находим свидетельства ее влияния на книжные собрания в переплетах более поздних книг, многие из которых и поныне остаются на полках библиотек Оксфорда. Богослужебные книги редко использовались для проклейки переплетов в Оксфорде до 1540 года, но подобное стало частым начиная с 1550-х. Изучение уцелевших переплетов этого периода показывает, что в отходы для переплетчиков превращались богослужебные книги, библейские комментарии, жития святых, творения Отцов Церкви, труды по каноническому праву, схоластическому богословию и средневековой философии.

Благодаря тщательному сохранению ведомостей колледжей Оксфорда мы располагаем даже более подробными примерами. Библиотеке Колледжа Всех Душ было подарено в 1581 году знаменитое печатное издание Библии, сделанное в Антверпене в 1569-1573 годах. Библия Плантена представляет собой большой восьмитомный труд, и оксфордскому переплетчику Доминику Пинарту, которому колледж платил за ее восстановление, требовалось немало пергамента для укрепления ее обтянутого кожей переплета. От 36 до 40 страниц были изъяты из крупноформатного комментария XIII века к книге Левит, подаренной колледжу в XV веке. Часть этих листов можно также найти в переплете книги, которую Пинарт изготовил для Винчестерского колледжа. Как ни странно, другие листы не использовались, и изуродованная рукопись поныне остается в библиотеке колледжа [18].

Уничтожались и рассеивались не только монастырские библиотеки -уничтожению подвергались и другие книги. К их числу относились ставшие незаконными богослужебные книги католической церкви: мессалии, антифонарии, требники, наставления и прочие, в течение долгого времени использовавшиеся священниками и другими для надлежащего совершения сложных богослужений в нереформированной средневековой церкви. Эти книги начали уничтожать в монастырях и церквях на ранних этапах Реформации, но после принятия в 1549 году «Акта о запрещении и отмене различных книг и изображений» государственная поддержка данного процесса только усилилась.

Это вовсе не означает, что подобному уничтожению и цензуре не оказывалось сопротивления. Один из антифонариев (большая богослужебная книга с музыкальной нотацией, использовавшаяся для хора), изготовленных для приходской церкви Святой Елены в Рэнворте, уцелел и поныне. Он был тщательно адаптирован в соответствии с новыми религиозными законами о цензуре, которым подчинялась жизнь приходского священника, церковных старост и прочих служителей церкви Святой Елены. В соответствии с Актом от 1534 года требовалось изъять все упоминания об английском святом Томасе Беккете (чьи муки стали следствием его неподчинения английскому королю) из календаря - части всех богослужебных книг, где перечислялись даты по годам, когда следует отмечать дни каждого из святых и прочие важные религиозные праздники (часто они адаптировались с включением в них местных святых). В Рэнвортском антифонарии упоминания о святом Томасе лишь слегка перечеркнули крест-накрест, оставив возможность с легкостью прочитать слова. Как только к власти пришла Мария Тюдор, восстановив католицизм, текст о святом Томасе был снова вписан в антифонарий [19].

Сколь бы ни были велики потери во время Реформации, уцелевшие книги из библиотек средневековых монастырей на Британских островах - сегодня их известно лишь чуть более пяти тысяч - являются ярким свидетельством того, как отдельные люди способны сопротивляться уничтожению знаний. В некоторых случаях это оказывались монахи и каноники, вынужденные покинуть свои монастыри, иногда забирая с собой самые ценные книги. Ричард Барвик, бывший монах бенедиктинского аббатства в Йорке, сохранивший книги из монастырской библиотеки, завещав их своему другу-мирянину Уильям Браун, последний настоятель аббатства Бреттон в Йоркшире, забрал с собой 148 томов. К моменту своей смерти в 1557 году Филип Хоуфорд, последний аббат бенедиктинцев в Ившеме в Вустершире, владел 75 книгами, в основном приобретенными во времена его монашества [20]. Даже самая знаменитая средневековая рукопись, Келлская книга, являющаяся сейчас величайшим сокровищем Тринити-колледжа в Дублине, вероятнее всего, была спасена из аббатства Святой Марии в Келлсе Ричардом Планкетом, последним аббатом. То были опасные сувениры, особенно в самый напряженный протестантский период Реформации, когда по всей Северной Европе церкви лишались украшений, скульптур и икон.

«Учебник» святого Дунстана уцелел, став собственностью коллекционера эпохи Возрождения Томаса Аллена.

Аллен собирал книги из ликвидированных монастырских библиотек по всей стране. Один оксфордский книготорговец; похоже, приобрел множество старых рукописей, поскольку «во времена правления короля Эдуарда VI, когда реформировалась религия, целая повозка рукописей была вывезена из библиотеки Мертон-колледжа... Мистер Аллен говорил, что старый книготорговец Гарбрэнд. купил их у колледжа. а мистер Аллен купил у него их часть». Предположительно, Гарбрэнд Харкс (о деятельности которого известно с 1530-х годов до по крайней мере 1570-х) имел возможность добывать рукописи из более дальних краев для своих постоянных клиентов [21].

В конце XVI века для коллекционеров, даже из отдаленных частей страны, стали доступны и другие рукописи из Гластонбери. В 1639 году Джеймс Асшер, образованный архиепископ Армы, видел громадную «Magna Tabula» из аббатства Гластонбери, широкую складывающуюся деревянную панель с приклеенными к ее доскам листами пергамента, в замке Ноуорт в отдаленном уголке Камбрии, недалеко от вала Адриана. «Magna Tabula» содержит легенды об основании аббатства Гластонбери, написанные Иосифом Аримафейским (предполагаемым дядей Христа) и сведения о похороненных там святых; судя по всему, она должна была стоять в церкви аббатства, чтобы ее могли видеть и читать монахи и другие верующие. Даже в сложенном виде она имеет размер в два с лишним на три фута и является одной из самых тяжелых рукописей в Бодлианской библиотеке (доставщики книг стонут каждый раз, когда кто-нибудь из ученых хочет на нее взглянуть). Вряд ли легко было перевезти ее из Гластонбери в Ноуорт, что впечатляюще доказывает: торговля старыми книгами в Англии позднего Средневековья велась не только со всей решимостью, но и была удивительно эффективной [22].

Одной из значительных фигур, ответственных за спасение некоторых из этих книг от уничтожения, был тот же самый человек, который поддерживал требования короля, - Джон Леланд. В своем «The Laboryouse Journey» он описывает, как «консервировал» монастырские книги, а в своей поэме «Antiphilarchia» он сообщает о том, как обставлял королевские библиотеки в Гринвиче, Хэмптон-Корте и Вестминстере новыми полками для размещения собраний из ликвидированных монастырей, часть которых нашел он сам. Немало книг, многие из которых теперь считаются культурными сокровищами, были идентифицированы Леландом для Королевской библиотеки. К примеру, находящееся ныне в Британской библиотеке Евангелие IX века, близко связанное с англосаксонским королем Этельстаном, входит в число книг, которые Леланд приобрел для короля у аббатства Святого Августина в Кентербери. Связь этой книги с англосаксонскими королями вполне ясна, но труднее понять, почему относящаяся к XII веку копия невразумительных комментариев Клавдия Туринского к Евангелию от Матфея, которую видел Леланд в монастыре Ллэнтони в 1553-1554 годах, также была отобрана им для королевской библиотеки в Вестминстере [24].

Возможно, Леланд выбирал книги во время своих визитов и практически сразу же отправлял их по назначению, но более вероятно, что они оставались на месте, пока монастыри не посещали уполномоченные. Большинство книг, уцелевших в Королевском собрании (которое теперь в основном находится в Британской библиотеке в Лондоне), не содержат никаких конкретных признаков того, что они прошли через руки Леланда, но он определенно сыграл главную роль в их сохранении [25]. Намек на то, как это могло происходить, имеется в письме, касающемся большой библиотеки бенедиктинского аббатства в Бери-Сент-Эдмундс в Саффолке. Всего через пять дней после формального роспуска монастырей, 4 ноября, Леланд вернулся в Бери, чтобы «посмотреть, какие книги остались в тамошней библиотеке или перенесены оттуда в какой-то другой уголок бывшего монастыря» [26]. Мы также знаем, что по крайней мере 176 томов имелись в личной библиотеке Леланда, когда ее видел его друг и последователь Джон Бэйл, причем Бэйл, вероятно, перечислил лишь часть собрания. Хотя Леланд несет ответственность за некоторые из потерь, он был потрясен масштабом уничтожения. Он писал Томасу Кромвелю, своему поручителю, что «немцы теперь поняли наше пренебрежительное отношение... и каждый день присылают сюда молодых ученых, которые крадут [книги] и забирают их из библиотек, возвращаясь домой и превращая их в памятники своей собственной страны» [27]. Но полное осознание воздействия Акта о роспуске на библиотеки и понимание того, как далеко он ушел от своих гуманистических воззрений, возможно, снизошло на него лишь через десятилетие или около того, после завершения напряженного этапа его путешествий, когда в сорок с небольшим он лишился благосклонности при дворе. Сохранилось письмо, где он «с тоской оплакивает свое внезапное падение» [28].

В 1547 году Джон Леланд сошел с ума. Он впал в неуправляемое состояние, его маленькое жилище на территории бывшего картезианского монастыря в Лондоне, известного под названием Дом престарелых, превратилось в хаос с разбросанными повсюду бумагами. Ему на помощь пришли друзья, но было уже слишком поздно. Леланд впал в «глубокое безумие, внезапно поразившее его разум, из-за дефекта мозга, чрезмерной скорби, меланхолии или иной душевной болезни». 21 февраля 1547 года, всего через несколько недель после смерти Генриха VIII, он был официально объявлен душевнобольным, «и с этого дня оставался слабоумным». В официальном документе от 1551 года отмечается, что он был «безумен, ненормален, помешан, неистов и бешен» [29]. Возможно, он оказался чересчур восприимчив к душевному заболеванию. У нас нет возможности восстановить причины его психической деградации, но для подобного ему книжника могло стать невыносимым само осознание того, какую роль сыграл он сам в столь разрушительном процессе. В апреле 1552 года Леланд умер, но Реформация упорно продолжалась [30].

Разорение не ограничивалось уничтожением текстов, относящихся к старой религии, и организаций, в которых они хранились. Пострадали также средневековые архивы монастырей и прочих религиозных заведений. Их сохраняли главным образом ради того, чтобы новым владельцам собственности было проще собирать ренту с арендаторов. Обладание документами было жизненно важным для организации сбора арендной платы или последующей продажи имущества. В 1520-х годах одним из предвестников Реформации стало подавление двух религиозных организаций в Оксфорде - монастыря Святой Фридесвиды и аббатства августинцев в Осни. Оба они были закрыты, а часть их собственности передана вновь созданному Кардинал-колледжу который начал перестраивать старые здания и возводить новые в 1525 году. Новый колледж стал «подарком» Генриха VIII кардиналу Уолси. После того как Уолси лишился благосклонности короля в 1529 году; Кардинал-колледж претерпел ряд дальнейших изменений и стал в 1546 году протестантским учреждением, церковью Христа, а старая монастырская церковь Святой Фридесвиды стала новой кафедральной церковью Оксфорда. Новое руководство церкви Христа было полно решимости распорядиться по-своему обширными землевладениями, которыми они теперь обладали. Содержимое хранилищ документов двух аббатств, вероятно, было перемещено в некий центральный архив где-то в 1520-х годах, где началась их сортировка. В итоге все документы оказались собраны в одном из помещений за пределами монастырей в церкви Христа, где их исследовал антиквар Энтони Вуд в середине XVII века.

Процесс сортировки документов о праве собственности и прочих сведений о владении землей привел к тому, что частью документов преднамеренно пренебрегали: «А поскольку многие свидетельства не касались собственности на землю, о свидетельствах этих не заботились, а убирали их в дальний угол, где они подвергались воздействию непогоды и становились нечитаемыми» [31]. Буду была предоставлена полная свобода распоряжаться найденными материалами, и среди сохраненных им документов оказались по крайней мере две, а может, и три относящиеся к XIII веку оригинальные официальные копии Великой хартии вольностей, важнейшего политического документа средневековой Англии.

Оригинал соглашения, заключенного на поле Раннимид после последней встречи короля Иоанна и английских баронов в июне 1215 года, не сохранился. Зато сохранился ряд копий, сделанных официальными государственными писцами в Королевской канцелярии (юридической администрации английских монархов), которые были скреплены королевской печатью и обладали той же законной силой, что и сам оригинал. Подобные документы периодически издавались в течение XIII века и рассылались по графствам, где их зачитывали вслух королевские представители, шерифы. Затем шерифы находили надежные места для хранения документов. В Оксфордшире ближайшим таким местом было аббатство Осни. Именно из аббатства Осни копии Великой хартии 1217 и 1225 годов были перевезены вместе с остальным монастырским архивом в Кардинал-колледж в 1520-х годах.

Поскольку Великая хартия не имела никакого отношения к собственности на землю, ее копии были отправлены в груду ненужных бумаг. Энтони Вуд тотчас же понял значение этих документов и сохранил их; в конечном счете они оказались в Бодлианской библиотеке. Благодаря сохранению копий Великой хартии такими людьми, как Вуд, и организациями, подобными Бодлианской библиотеке, ее текст стал ключевым аргументом в пользу демократии и власти закона в XVII-XVIII веках и продолжает оказывать немалое влияние на наши представления о хорошем правительстве.

Европейская Реформация XVI века во многих отношениях стала одним из худших периодов в истории знаний. Сотни тысяч книг были уничтожены, а бесчисленное множество других изъяты из библиотек, где они хранились, многие на века. Архивы монастырей, находившихся на переднем краю Реформации, не изучались в той же степени, но как показывает пример Великой хартии, погибло огромное количество архивных документов. Монахи и монахини, исполнявшие роль библиотекарей и архивариусов, были бессильны перед натиском Реформации, и потому задача сохранения архивов легла на плечи группы людей, которые, по словам писателя XVII века Джона Эрла, «отличались странной бережливостью по отношению к прошлому», как правило, «восхищались ржавчиной старых монументов» и «пребывали в восторге от морщин и обожали (как голландцы сыр) все заплесневелое и изъеденное червями». Люди эти были антикварами, и по словам Эрла, типичный антиквар принадлежал к числу тех, кто любит «бесконечно корпеть над рукописью, особенно если ее обложка изъедена молью» [33]. Их крайне интересовало прошлое, и они стремились собрать остатки библиотек. Отчасти движущей силой для них являлся их католицизм (как в случае лорда Уильяма Говарда), но иногда и протестантизм (Леландом, в конечном счете, двигало желание поддержать аргументы Генриха в пользу развода и отделения от Рима). Но всех их объединяла страсть к прошлому и возвращению прежних идей и знаний. Они образовывали сети, позволявшие переписывать книги друг у друга, и даже создали в 1607 году общество; сперва просуществовавшее недолго, оно было основано заново столетие спустя и продолжает существовать сегодня как Общество антикваров. Эти люди помогли сохранить существенную часть знаний средневекового периода. Их работа способствовала созданию многих важнейших современных библиотек и поддерживала профессии библиотекаря и архивариуса.

Глава 4

Ковчег, спасший знания

По мере того как монастырские библиотеки либо закрывались, либо лишались финансовой поддержки, в деле сохранения знаний появлялись пробелы, в заполнении которых важную роль играли отдельные личности.

Одним из важнейших представителей тех, кто пытался закрыть эти пробелы, являлся сэр Томас Бодли. Величайший английский интеллектуал того времени Фрэнсис Бэкон описывал вклад Бодли - создание библиотеки, и поныне носящей его имя, - как «ковчег, спасший познания от потопа» [1]. Под потопом, который упоминал Бэкон, естественно, имелась в виду Реформация. К тому моменту, когда над Оксфордом прокатилась волна религиозных беспорядков, университетская библиотека значительно выросла в размерах и качестве, став одним из главных собраний подобного рода, самым крупным за пределами монастырей.

Первые зачатки университетской библиотеки Оксфорда возникли четырьмя столетиями ранее, вместе с концепцией закладных контор, где можно было брать взаймы деньги под залог представлявших немалую ценность книг. Немалую роль в развитии библиотечной культуры в городе и развивающемся университете сыграли религиозные ордена. Самые старые организованные библиотеки в городе были созданы в XII веке орденом Святого Августина, основавшим аббатство Осни и монастырь Святой Фридесвиды, и в XIII веке монахами-цистерцианцами, основавшими аббатство Рьюли. Во всех имелись библиотеки, хотя они и не являлись частью университета. Нищенствующие ордена (религиозные мужчины и женщины, путешествовавшие и жившие в городах, где занимались главным образом просвещением и проповедями) имели с университетами намного больше общего, в особенности монахи-доминиканцы и францисканцы, имевшие в Оксфорде свои библиотеки [2]. В общине доминиканцев также имелся librarius - монах, ответственный за хранение и использование их книг. Колледжи побогаче вскоре начали расширять свои собрания, подражая монахам, которые с конца XIII века разработали систему организации своих книгохранилищ таким образом, что часть книг стала «переходящими», чтобы студенты (монахи-послушники) могли брать их, записывая их на себя, и хранить в своих кельях для личного пользования. Наряду с этим оставалась общая библиотека, игравшая роль справочно-информационного фонда и располагавшаяся в специально выделенном помещении, где книги часто крепились цепями к мебели. Первые упоминания о подобной практике в Оксфорде относятся к XIII веку, когда библиотека францисканского монастыря (libraria conventus) хранилась отдельно от студенческой (libraria studencium) [3]. Подобный подход «двух собраний» вскоре переняли колледжи университета. Формально данный факт был зафиксирован в новом уставе Университетского колледжа в 1292 году, но подобное имело место также в других колледжах - Ориел, Мертон, Эксетер, Королевском, Линкольн и Магдален-колледже. Несмотря на искушение назвать физическое помещение «библиотекой», на самом деле библиотеку составляли оба собрания вместе [4].

Университетские книжные собрания (в отличие от собраний отдельных колледжей и монастырей), принадлежавшие закладным конторам, начали столь разрастаться, что к началу XIV века для хранения книг потребовалось новое, специально предназначенное для этой цели помещение библиотеки. Предлагалось построить здание рядом с университетской церковью (где хранились сданные в залог книги), но между 1439 и 1444 годами библиотека увеличилась вдвое благодаря пяти выдающимся книжным дарам от Хамфри, герцога Глостерского, младшего брата Генриха V, впервые добавившего труды выдающихся гуманистов к уже имевшимся в средневековой библиотеке схоластическим текстам. Кроме древних авторов, таких как Платон, Аристотель и Цицерон, среди них были также труды французского гуманиста Никола де Клеманжи и переводы Плутарха итальянского гуманиста Леонардо Бруни [5]. Университетские власти незамедлительно решили внести изменения в уже шедшее строительство (величественный средневековый зал, известный сегодня как Духовная школа), добавив над ним еще один этаж для университетской библиотеки. Новое библиотечное помещение предназначалось как для хранения собраний, так и для доступа к ним ученых университета. Просторное каменное сооружение чудесным образом не изменилось до сегодняшнего дня и продолжает работать как библиотечный зал, несмотря на все ошеломляющие перемены в городе и университете, произошедшие с середины XV века [6].

Книги в этом зале, известном сегодня как библиотека герцога Хамфри, были прикованы цепями, чтобы столь ценные тома всегда оставались на месте. Библиотека стала центром знаний. Посетители библиотеки и ныне могут видеть каменные карнизы на окнах и под потолком с головами людей и животных, созданные за четыре года до того, как Христофор Колумб высадился на Американском континенте.

Доступ ученых средневекового университета к собраниям его библиотеки был жестоким образом прерван. В 1549-1550 годах в университете побывали уполномоченные короля Эдуарда VI, и хотя нам неизвестны точные обстоятельства; к 1556 году в нем не осталось ни одной книги, и университет выбрал группу чиновников, чтобы организовать распродажу мебели. По имеющимся оценкам, было утрачено 96,4 % изначально имевшихся в университетской библиотеке книг [7]. До сегодняшнего дня дожили всего несколько томов и тени полок XV века на каменных опорах.

Что стало с этими книгами? Энтони Вуд, писавший более столетия спустя после этих событий, в своей работе «History and Antiquities of the Universitie of Oxford»[6] (1674) предполагал, что «некоторые из этих книг, изъятых реформаторами, были сожжены, некоторые проданы за гроши книготорговцам, перчаточникам для набивки перчаток, портным, чтобы делать мерки, или переплетчикам для переплетов своих книг, а некоторые реформаторы оставили себе» [8].

Уцелело всего одиннадцать томов. В фондах Бодлианской библиотеки сегодня остаются три: экземпляр «Комментариев к книге Исхода» Джона Кэпгрейва, «Письма» классического автора Плиния Младшего (переписанные в Милане около 1440 года), а также экземпляр «Трудов» Никола де Клеманжи, подаренный университету в 1444 году [9].

Но несмотря на все эти разрушительные процессы, в итоге возникла одна из самых выдающихся библиотек мира - Бодлианская. В новейшей ее части, Уэстонской библиотеке, висит картина XVI века, изображающая основателя, сэра Томаса Бодли. Взгляните сегодня на портрет Бодли - и перед вами предстанет бросающееся в глаза обаяние этого человека. Он изящно одет, его борода аккуратно подстрижена, а в глазах отчетливо виден блеск. Бодли родился в богатой семье в 1547 году, но его детство было омрачено жестокостью и неопределенностью времен Реформации. Его родители без колебаний приняли протестантизм, и когда взошедшая на трон Мария Тюдор восстановила католицизм в Англии в 1553 году, все Бодли были отправлены в изгнание. После ее смерти семья вернулась назад, и Томас поступил в Магдален-колледж в Оксфорде, который окончил в 1566 году. В последующие тридцать лет он сочетал успешную карьеру торговца в Эксетере (чему существенно помогла его женитьба на богатой вдове, сделавшей состояние на торговле сардинами) и дипломата на службе Елизаветы I, войдя в круг ее приближенных. Вернувшись в 1590-е годы в Оксфорд, он вместе со своим старым другом, сэром Генри Сэвилом, занялся восстановлением университетской библиотеки [10].

В своей автобиографии сэр Томас Бодли описывает свою личную миссию: «Я наконец принял решение обосноваться по соседству с библиотекой в Оксфорде, - пишет он, - будучи убежденным, что... для меня не может быть лучшей цели, чем вернуть ее, лежащую ныне в руинах и запустении, во всеобщее достояние студентов» [11]. Он уже высказывал подобную мысль в 1598 году вице-канцлеру Оксфорда, отметив: «Как вам известно, помещение, где раньше находилась публичная библиотека Оксфорда, существует и поныне, и с вашего позволения я готов взять на себя всю ответственность и расходы, чтобы вернуть ей прежнее предназначение, оборудовав ее скамьями, полками и столами, а также. помочь снабдить ее книгами». Бодли сам был готов вложить в свой проект огромные средства [12].

С 1598 года новая библиотека начала быстро заполняться книгами, что свидетельствовало о том, насколько велика была в ней потребность. Сэр Томас пожертвовал свыше ста пятидесяти рукописей из своего личного собрания, в числе которых самая, возможно, роскошно иллюминированная рукопись, которой владеет Бодлианская библиотека: экземпляр «Романа об Александре» Александра Парижского, написанная и иллюминированная во Фландрии в 1338-1344 годах, вместе с которым также переплетен рукописный вариант той же истории на среднеанглийском языке и среднеанглийский перевод «Li livres du Graunt Caam» Марко Поло. В этой части тома находится одно из самых знаменитых живописных изображений Венеции, выполненное в Англии около 1400 года, которое в течение многих лет воспроизводилось почти в каждой книге по истории этого города. «Роман об Александре», несомненно, был заказан неким весьма богатым покупателем - вполне возможно, могущественным вельможей или даже членом королевской семьи, - поскольку к созданию этой книги приложили совместные усилия лучшие писцы и художники. Она весьма велика для средневековой рукописи данного периода, и каждая ее страница богато украшена узорами из цветов и чудесным образом пробуждающими воображение иллюстрациями на полях, изображающими сцены из повседневной жизни. Даже после того, как я проработал семнадцать лет в Бодлианской библиотеке, этот том до сих пор вызывает у меня приятную дрожь, когда я наслаждаюсь блестящим золотым листом, расцвечивающими страницу богатыми красками в сочетании с красотой рукописного текста, и тяжелым звуком, который издают большие листы пергамента при переворачивании страниц. Это одно из величайших культурных сокровищ мира.

27 апреля 1857 года молодой студент Эксетер-колледжа получил особое разрешение ознакомиться с «Романом об Александре». Студентом этим был Уильям Моррис, который впоследствии стал одним из самых влиятельных художников, дизайнеров, писателей и политических мыслителей XIX века. Вскоре после знакомства с рукописью Моррис, Эдвард Берн-Джонс и их коллеги-прерафаэлиты украсили стены библиотеки Оксфорд-Юнион темами в стиле короля Артура, вдохновившись миниатюрами из рукописи с изображениями сражающихся рыцарей, рыцарственных поступков и придворных церемоний. Знакомство со столь богато иллюминированными книгами глубоко повлияло как на Морриса, так и на Берн-Джонса, помогая им сформировать твердое представление о средневековой эстетике [13]. Моррис продолжал черпать вдохновение из средневековой эстетики и обычаев до конца жизни, создавая собственные книги в том же стиле, для чего он даже основал книгопечатню, «Келмскотт-Пресс», в Лондоне.

Томас Бодли получал множество даров от друзей и коллег в виде рукописей, архивов, печатных книг, монет, карт и прочих материалов, а также денег для приобретения новых книг. В число этих материалов входили многие рукописи из закрытых монастырей, а также документы, касавшиеся государственных дел предыдущего столетия. По общему мнению, новая библиотека обладала рядом черт, не свойственных другим библиотекам того времени. В числе первых дарителей были антиквары, такие как великий историк Уильям Кэмден, сэр Роберт Коттон, Томас Аллен (владелец «Учебника святого Дунстана») и сэр Уолтер Коуп, а также члены семьи самого Бодли, как, например , его брат Лоуренс, каноник Эксетерского собора, убедивший тамошних декана и коллегию пожертвовать в 1602 году 81 рукопись из библиотеки. Но Бодли не только стремился сохранить прошлое. Он также хотел, чтобы библиотека продолжала играть не меньшее значение в будущем. В 1610 году он заключил соглашение с Лондонским обществом книгоиздателей, по которому экземпляр каждой опубликованной членами общества и зарегистрированной в нем книги передавался новой библиотеке [14].

Западная цивилизация всегда мечтала о том, чтобы собрать все документированные знания в одной библиотеке. Мечта эта началась с мифа об Александрийской библиотеке и вновь вернулась в эпоху Возрождения, по мере того как росло ощущение, что библиотеки могут помочь людям преодолеть все стоящие перед человечеством проблемы или по крайней мере могут дать им возможность получить доступ ко всей необходимой для важной научной работы информации. Реформация разорила многие библиотеки Европы, в особенности на Британских островах. Потери невозможно точно оценить, но из различных источников нам известно, что было утрачено от 70 до 80 % собраний существовавших до Реформации британских библиотек и чуть меньший процент книг на полках библиотек европейских монастырей.

Реформация причинила немалый вред книгам и в других отношениях: в частности, противники Реформации выступали за уничтожение иудейских книг. Глядя на немногие книги, пережившие подобного рода атаки, можно не сомневаться, что мы потеряли огромный объем знаний времен католического средневековья - не только погибшие тексты тех или иных авторов, но также свидетельства того; что хорошо известных авторов читали самые разные люди в различных религиозных общинах. В результате понесенного средневековыми монастырскими архивами ущерба мы лишились документальных свидетельств повседневной жизни, а как нам известно на примере Великой хартии, в архивах этих хранились порой неожиданные, но крайне важные документы.

В учредительном уставе библиотеки сэр Томас Бодли изложил множество подробных условий, касавшихся обеспечения сохранности ее собраний, отчасти как прямой ответ на случившееся ранее уничтожение знаний. Обеспечивая сохранность материалов, сэр Томас мог также обеспечить к ним доступ не только для преподавателей и студентов университета, но и для тех, кого он называл «всей республикой ученых». Его идеи были внове для того времени - ни одна другая библиотека в Европе не посвящала столько сил сохранению своих фондов, быстрому росту книжного собрания и одновременно расширению доступа к нему для широкой публики. В собственном архиве Бодли имеются документы, свидетельствующие об использовании собрания библиотеки после ее формального открытия в 1602 году, в которых упоминаются ученые из Данцига, Монпелье и Гамбурга, а также из других частей страны [15].

Другим новшеством, которое ввел сэр Томас, стала публикация каталога фондов библиотеки. Впервые свой каталог опубликовала библиотека Университета Лейдена в 1595 году, одновременно с открытием ее нового библиотечного здания. На знаменитой гравюре, сделанной в 1610 году, видно, что книжное собрание расставлено по семи категориям: богословие, право, медицина, математика, философия, литература, история [16].

«Ничто не создает библиотеке большей репутации, чем возможность для каждого найти то, что он ищет», - писал влиятельный библиотекарь Габриэль Нодэ в 1627 году, критикуя Амброзианскую библиотеку в Милане (одну из немногих общедоступных в Европе) за отсутствие тематической классификации и «беспорядочную расстановку книг» [17]. В противоположность ей Бодлианская библиотека отличалась превосходной организацией. Это была первая библиотека в Англии, каталог которой был отпечатан и распространен в 1605 году (через три года после открытия библиотеки для читателей). Каталог делил всю информацию на четыре группы: искусство, богословие, право и медицину, но также содержал общий указатель авторов и отдельные указатели к комментариям к Аристотелю и Библии. Составителем каталога был Томас Джеймс, первый главный библиотекарь. Сохранилась большая часть переписки между ним и Бодли, которая во многом посвящена каталогам.

Первые каталоги представляли собой списки (именовавшиеся «таблицами»), которые размещались в деревянных рамах в конце каждого ряда полок во вновь восстановленных помещениях, которые мы сегодня называем Библиотекой герцога Хамфри: «Следует в первую очередь обратить внимание на соблюдение порядка при расстановке книг в их библиотеке, как алфавитного, так и по тематике» [18]. Внешне каталог выглядел как небольшая книга размером, обычно именовавшимся «кварто»; хотя он имел всего 22 сантиметра в высоту, в нем содержалось свыше четырехсот страниц текста, свыше двухсот страниц приложений и шестьдесят четыре страницы указателя, что дает право считать его значимой публикацией. Каталог широко распространялся, продавался на Франкфуртской книжной ярмарке (которая и сегодня остается главным ежегодным сбором издателей, где представляются новые книги) и начал использоваться другими собирателями книг и библиотеками. К примеру, экземплярами каталога 1605 года владели великий французский коллекционер Жак-Огюст де Ту в Париже и шотландский поэт Уильям Драммонд в Эдинбурге. В 1620 году Бодлианская библиотека ввела новшество, выпустив новое издание каталога, упорядоченное по алфавиту авторов, - практика, ставшая стандартной в последующие столетия, но тогда явившаяся очередной вехой в истории человеческой мысли [19].

Бодлианская библиотека отличалась от других библиотек Европы позднего Средневековья подходом к доступности своих собраний. Сегодня поиск в ее каталоге может осуществляться из любой точки мира, и в 20182019 учебном году было сделано свыше 14 миллионов поисковых запросов; ее читальные залы посетили более 3 миллионов читателей за пределами университета, а еще миллионы загружают наши цифровые собрания из всех стран мира (за исключением Северной Кореи). Подобное сочетание сохранности фондов и доступа к ним привело к тому, что Бодлианская библиотека в XVII и начале XVIII века стала де-факто национальной библиотекой.

Изменения произошли также в хранении документов в архивах. В средневековом Оксфорде сложная структура университета с его множеством колледжей, залов и общежитий означала необходимость хранения огромного количества документальной и административной информации. Как только университет получил права самоуправления и право давать своим членам ученые степени, выросла и потребность в содержании архивов. К числу самых ранних архивных сведений относятся уставы и распоряжения, касающиеся учебы и дисциплины студентов. Самое старое сохранившееся из написанных университету писем - возможно, самый первый знак признания его заслуг - было адресовано ему папским легатом (представителем Папы) кардиналом Гуалой в 1217 или 1218 году [20]. По мере того как университет постепенно расширялся и упорядочивался, его первые официальные лица (некоторые из этих должностей, такие как прокторы, существуют и поныне) начали вести реестры матрикуляций (формальных зачислений студентов на обучение) и реестры конгрегаций (перечни преподавателей и прочего академического персонала). Современный эквивалент этих перечней существует и поныне как «главный архив», где перечисляются все, кто получил степень или иные привилегии, связанные с принадлежностью к университету.

Тот же самый подход распространился и за пределы университетов. Процесс сбора информации для целей правительства начался еще в средневековый период, но резко шагнул вперед в Англии в XVI веке под воздействием религиозных перемен, принесенных Генрихом VIII и его министрами, кардиналом Уолси и Томасом Кромвелем. Результаты проведенной Уолси в 1520-х годах проверки, Valor Ecclesiasticus (большой каталог отчетов о проверке доходов церкви, предпринятой королевскими уполномоченными Генриха VIII в 1535 году), а также сведения комиссий по пожертвованиям 1540-х годов с точностью сообщают о финансовом положении Церкви, давая королю возможность получить над ней власть. Введенный в 1538 году Кромвелем закон, требовавший от всех приходов вести реестр крещений, браков и похорон, и введение регистрации передачи собственности на землю привело к беспрецедентному росту собираемой государством информации, что положило начало правительственному мониторингу данных, который со временем стал вестись в государственных архивах [21].

До этого в вопросах, связанных с сохранением информации, использовался термин, ныне редко употребляемый, но обобщающий в себе всю ценность, которую это сохранение представляло, - «грамота» (muniment). Грамоты - записи, хранившиеся как свидетельства тех или иных прав и привилегий. Практика хранения подобных документов развилась до высокоорганизованного уровня. Первый централизованный государственный архив был создан в 1542 году в Симанкасе императором Карлом V для документов Испании. В 1610 году в Англии Яков I назначил Левинуса Монка и Томаса Уилсона «хранителями и регистраторами бумаг и документов» [22]. Некоторым, таким как Сципио ле Скьер, помощник управляющего в Суде казначейства, было поручено не только обеспечивать сохранность вверенных им документов, но и составлять их сложные перечни [23]. В 1610 году также возник в своем нынешнем виде архив Ватикана.

Процесс упорядочивания информации не только играл важную роль в управлении государственными финансами и их приросте, но также начал рассматриваться как идущий на пользу обществу. В конечном счете, роль правительства заключалась в числе прочего в том, чтобы обеспечивать благосостояние граждан. В XVII веке выдающиеся интеллектуалы в кругах Королевского общества и Грешэм-колледжа в Лондоне продвигали сбор общественной статистики как средство сделать правительство «более надежным и квалифицированным» и обеспечить «счастье и величие» для народа [24].

Также начала находить понимание идея, что информация должна свободно распространяться и быть доступной для общественности, на основании чего могли бы вноситься поправки в деятельность правительства. Ключевую роль в этом сыграл Джон Граунт, который в своих «Natural and Political Observations... Made Upon the Bills of Mortality»[7] (1662) размышлял о том, следует ли данные, объединенные в биллях о смертности (документах, где перечислялось количество смертей в Лондоне и анализировались их причины), считать полезными лишь для правительства страны или же для более широкой общественности: являлось ли это «необходимым для многих»? [25]. Билли публиковались с целью предоставить «чистые сведения» для более полного понимания состояния общества в Лондоне, а также побудить отдельных граждан к лучшему поведению, или, как выразился Граунт, обеспечить «преграды, которые станут держать некоторых в узде» и подальше от «сумасбродств» [26]. Оригинальные данные, на основе которых составлялись билли, можно найти в архиве Почтенной компании приходских клерков, отвечавшей за их сбор, и как позднее свидетельствуют дневники Сэмюэла Пипса, обычные граждане в самом деле полагались на эти отчеты, в той или иной степени меняя свое поведение. 29 июня 1665 года Пепис писал: «В этих краях с каждым днем растет число жертв чумы. В билле о смертности говорится о 267 умерших, что почти на 90 больше, чем в прошлый раз, и из них только 4 в городе, что для нас великое благословение» [27].

Ученый-теоретик Сэмюэл Хартлиб предложил создать «Справочное бюро», которое предоставляло бы общественности большой объем экономической, географической, демографической и научной информации: «Все, что хорошо и желанно для всего королевства, может таким образом сообщаться любому, кто в том нуждается». План Хартлиба получил немалую поддержку от ряда влиятельных реформаторов, особенно в Оксфорде, а когда Джон Роуз (второй библиотекарь) заболел, Хартлибу всерьез предложили стать его преемником, поскольку в то время считалось, что план Хартлиба по созданию крупного информационного агентства лучше всего мог быть воплощен в большой библиотеке, где он хотел разместить «центр и место встреч для советов, предложений, договоров и всевозможных интеллектуальных редкостей». Однако у него нашлись противники, и в итоге на это место был назначен Томас Барлоу, симпатизировавший роялистам, который, по словам историка Чарльза Уэбстера, исповедовал «академически ортодоксальные взгляды» [28].

В Бодлианской библиотеке сохранились многие важные документы. Один из них - Великая хартия вольностей, оказавшая самое глубокое влияние на всю последующую цивилизацию; мы до сих пор придерживаемся ее статьи 39, которая гласит, что ни один свободный человек не может быть лишен свободы или собственности, «за исключением законного приговора суда равных или по законам его страны», и статьи 40, объявляющей незаконным «продажу справедливости, отказ в ней или промедление с ее осуществлением». Эти положения и сегодня закреплены в английском законодательстве, и их можно найти по всему миру, в том числе в американской конституции; они также являются ключевым источником для Всеобщей декларации прав человека ООН [29].

Один из величайших мыслителей-юристов эпохи Просвещения, Уильям Блэкстоун, привнес более широкое понимание юридической и политической значимости Великой хартии, повлиявшее на последующие дебаты на эту тему в XVIII веке. Его книга «The Great Charter and the Charter of the Forest»[8] (1759) основана на пристальном изучении копии Великой хартии, которая была завещана Бодлианской библиотеке в 1754 году [30]. Эта книга, а также его главный труд «Commentaries on the Laws of England»[9] (1765-1769) оказали огромное влияние на отцов американской революции (к примеру, их экземпляры можно найти в личной библиотеке Томаса Джефферсона), и на интеллектуалов в революционной Франции. Если еще остаются какие-то сомнения в могуществе реальных документальных остатков Великой хартии XIII века - одна из семнадцати уцелевших копий была послана Уинстоном Черчиллем в Америку в 1941 году как талисман, гарантировавший американское участие в операции союзников во Второй мировой войне.

Уничтожение библиотек и архивов в период Реформации побудило целое поколение антикваров к спасению документов прошлого и собиранию как можно большего количества подобных материалов. Многое изменилось с тех пор, как Леланд с гордостью принял на себя роль «антиквара» при Генрихе VIII столетие назад. Антиквары теперь казались современникам столь странными людьми, что над ними часто издевались в пьесах, стихах и карикатурах. «Новый словарь древних и современных жаргонных терминов» в 1698 году даже определял антиквара как «диковинного любителя старых монет, камней и надписей, изъеденных червями документов и древних манускриптов, а также того, кто слепо обожает реликты, руины, старые обычаи, фразы и манеры». Но «изъеденным червями документам и древним манускриптам», которые спасали эти люди, предстояло стать основой для крупных библиотек конца XVI и XVII веков [31]. Страстный интерес антикваров к прошлому сохранил его для будущего.

Бодли принадлежал к тем, кто был полон решимости не допустить повторного уничтожения знаний. В их число входил и герцог Август Брауншвейг-Люнебург-младший, страстный коллекционер. К моменту смерти герцога в 1666 году в его библиотеке имелось 130 000 печатных книг и 3000 рукописей - намного больше, чем в то время в Бодлианской библиотеке [32]. Целью герцога, молодость которого прошла в Германии в окружении религиозных беспорядков и насилия, в конце концов переросших в Тридцатилетнюю войну, стало сохранение знаний. Как и Бодли, он пользовался услугами помощников (вплоть до Вены и Парижа) и даже побывал в Бодлианской библиотеке в 1603 году, всего через несколько месяцев после ее официального открытия. Библиотека Бодли вдохновила герцога на новые высоты в коллекционировании, и его книги стали основой для большой независимой научной библиотеки (финансируемой федеральным и земельным правительствами) в Вольфенбюттеле, известной как библиотека герцога Августа.

Бодли тщательно готовился к будущему. Составлялись уставы и жертвовались средства, перестраивались старые здания и проектировались новые. Бодли хотел, чтобы новую роль библиотекаря исполнял «кто-то, отличавшийся прилежанием в учебе, достойный доверия, деятельный и скромный, имеющий степень лингвиста, не обремененный узами брака и не находящийся в бенефиции прихода» (то есть не являющийся приходским священником). Когда на эту должность был назначен Томас Джеймс, выдающийся ученый, работавший над Библией короля Якова, основатель и покровитель библиотеки постоянно стоял у него за спиной. Их уцелевшая переписка рисует захватывающую картину множества мелочей, связанных с созданием великой библиотеки. Должность эта и поныне называется «Бодлианский библиотекарь» (я двадцать пятый из них).

Ковчег должен быть непотопляем. В 1609 году сэр Томас составил договор о пожертвовании, «сочтя очевидным, что основной причиной полного ниспровержения и гибели некоторых знаменитых библиотек христианского мира стало отсутствие надлежащих средств для их постоянного сохранения» [33]. А затем Бодли соответствующим образом распорядился своими деньгами, лишив наследства собственную семью.

Глава 5

Трофеи завоевателя

Небо ярко освещалось заревом множества пожаров, и темно-красный отблеск падал на дорогу, позволяя каждому отчетливо видеть лицо товарища... Не помню, видел ли я когда-либо в жизни нечто столь потрясающее и столь возвышенное.

В 1814 году Джордж Глейг, молодой шотландец, служивший в британской армии, со смешанными чувствами смотрел на пылающий Вашингтон. Он пересек Атлантику в составе экспедиционного корпуса во главе с адмиралом Кокберном и генералом Россом, чтобы воевать против Соединенных Штатов, и участвовал в самой разрушительной атаке, какую когда-либо видел этот город. Увиденное крайне обеспокоило Глейга, хотя вряд ли его можно было назвать беспристрастным свидетелем британской военной экспедиции в Америку 1812-1814 годов.

Атаковав Вашингтон, британцы подожгли Белый дом (известный в то время как Президентский особняк) и Капитолий, где располагалась библиотека Конгресса. Капитолий гордо возвышался на холме, «изящно сработанный и отполированный до блеска», с «множеством окон», «красивой висячей винтовой лестницей» и апартаментами, «обставленными как публичная библиотека; в двух, что побольше, размещались ценные книги, в основном на современных языках, остальные же были отданы под архивы, национальные законы, законодательные акты и так далее, а также использовались как личные комнаты для библиотекарей». В описании Глейга явно чувствуется некоторая неловкость: «Замечательная библиотека, несколько типографий и все национальные архивы были преданы пламени, хотя, возможно, их лучше было бы пощадить, даже если они несомненно являлись собственностью правительства» [2].

Сожжение Вашингтона стало воистину тяжким ударом для Соединенных Штатов, который предстояло ощущать многим будущим поколениям.

Британцев настолько ненавидели за их варварство, что оно легло в основу мифа, который помог объединить американскую нацию в течение последующих поколений, - в подтверждение того, что, преодолев вражду и заново отстроив столицу, их правительство продемонстрировало устойчивость, способность найти выход из любого положения и решимость добиться успеха.

В 1814 году библиотека Конгресса была еще совсем молода. После победы над британцами в Войне за независимость основу нового правительства составил Конгресс из двух палат, Сената и Палаты представителей. Первый Конгресс (1789-1791) обсуждал, где разместить столицу и правительство, и трое отцов-основателей Соединенных Штатов, Томас Джефферсон, Александр Гамильтон и Джеймс Мэдисон, согласились выделить для этого территорию на берегах реки Потомак, которую облюбовал сам Джордж Вашингтон. На месте нынешнего Вашингтона в округе Колумбия находились леса и сельскохозяйственные угодья, вдали от больших американских городов типа Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка.

Размещение правительства в отдалении от крупных городских центров символизировало намерение ограничить его влияние на зарождающееся государство, своего рода политический троп, который и поныне остается в сердце американской политики.

По мере развития и роста правительства росла и его потребность в доступе к информации и знаниям. Политики и правительственные чиновники в основном были хорошо образованными людьми, но уже в 1783 году в Конгресс вносились предложения об импорте книг из Европы. Джеймс Мэдисон, которого сегодня считают «отцом американской Конституции», возглавил комиссию Конгресса, рекомендовавшую приобретение трудов «по международному праву, договорам, переговорам и т. д., надлежащим образом описывающих соответствующие процедуры», а также «любых книг и трактатов, относящихся к американской старине и делам Соединенных Штатов» [3]. Речь шла не о чисто историческом интересе - поводом служило обеспечение необходимых доказательств с целью защиты от возможных притязаний европейских властей на американские территории [4].

В 1800 году был принят закон, позволявший использовать средства Конгресса для приобретения книг. Составленный комиссией Мэдисона перечень из трехсот с лишним наименований включал великую Библию эпохи Просвещения, «Энциклопедию» Дидро и д’Аламбера (1782-1832), изданную Шарлем-Жозефом Панкуком в 192 томах, и труды теоретиков права, таких как Гуго Гроций и Эдвард Кок, но в особенности труды английского юриста Уильяма Блэкстоуна: «Commentaries on the Laws of England»[10] в четырех томах (1765-1769) и «The Great Charter»[11] (1759). Представлены были также политические теоретики, например Локк и Монтескье, и оказавший немалое влияние трактат экономиста Адама Смита «An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations»[12] (1776). В список мыслителей XVIII века вошли также Эдвард Г иббон и Дэвид Хьюм, но перечислялись также более практичные приобретения, такие как карты [5].

Несмотря на столь захватывающий перечень наименований, Конгресс сперва не выделил комиссии средства на покупку книг. Впервые имела место ставшая затем хорошо знакомой проблема: в финансовом отношении библиотека зависела от Конгресса, но Конгресс не всегда рассматривал библиотеку как один из приоритетов.

После Войны за независимость Соединенные Штаты придавали огромное значение образованию, и в государстве процветала торговля книгами, многие из которых поступали из британских и других европейских типографий. В Америке первых десятилетий имелось большое количество коммерческих библиотек, а также некоммерческих библиотек на общественных началах, удовлетворявших потребности в новостях и знаниях для тех, кто не мог позволить себе покупать книги [6]. Частные библиотеки оставались уделом высшего и среднего класса, но рост числа библиотек, которыми можно было пользоваться за небольшую плату, а также библиотек в кофейнях и им подобных заведениях сделал информацию более доступной для широкой аудитории, и процесс этот продолжался в течение всего XIX века по обе стороны Атлантики. Первые конгрессмены в основном происходили из богатых семей, многие имели хорошее образование, и большинство владели собственными личными библиотеками - возможно, отчасти поэтому они не видели необходимости в централизованной библиотеке Конгресса.

В 1794 году Конгрессу были выделены средства на приобретение «Commentaries» Блэкстоуна и «Law of Nature and Nations»[13] Эмериха де Ваттеля для использования Сенатом, но подобное стало примечательным исключением - библиотека начала получать средства лишь в 1800 году, после переезда Конгресса в Вашингтон и принятия закона Мэдисона. Даже тогда подписанный в том году президентом Джоном Адамсом закон «О дальнейшем обеспечении переезда и размещения правительства Соединенных Штатов» больше касался вопросов мощения улиц и президентского жилья, чем библиотеки. Средства, которые все же выделялись им библиотеке, предназначались для:

..приобретения книг, которые могут быть необходимы для использования Конгрессом в упомянутом городе Вашингтоне и оборудования подходящего помещения для их содержания, на что настоящим предусматривается сумма в пять тысяч долларов... упомянутое приобретение надлежит совершить... в соответствии. с каталогом, составленным совместной комиссией обеих палат Конгресса, специально для этой цели назначенной, и упомянутые книги надлежит поместить в подходящем помещении в Капитолии упомянутого города, для использования их обеими палатами Конгресса и его членами, в соответствии с правилами, которые названной комиссии надлежит разработать и установить [7].

Указанные здесь приоритеты крайне важны, поскольку первым инстинктивным желанием Конгресса было ограничить свои информационные потребности чисто функциональными нуждами - по сути, связанными с решением юридических и управленческих вопросов. И особенно существенным это являлось потому что, в отличие от Нью-Йорка и Филадельфии, других библиотек в Вашингтоне не было.

Собрания библиотеки, поначалу не слишком обширные, быстро росли.

Первый отпечатанный каталог, выпущенный в 1802 году, включал 243 книги, и в последующем году к нему потребовалось дополнение. В этой первой библиотеке имелись основные труды по праву и государственному управлению, в том числе британские «Statutes at Large»[14], «Journal of the House of Commons»[15] и «State Trials»[16] в четырнадцати томах [8]. У лондонских книготорговцев и издателей приобретались и другие книги [9]. Первый глава библиотеки Конгресса, Патрик Магрудер, даже размещал объявления в газетах, предлагая авторам и издателям дарить библиотеке книги, рекламируя тем самым себя как самых выдающихся людей страны. В одной из заметок в «National Intelligencer» хвастливо заявлялось: «Мы с удовольствием наблюдаем, как авторы и издатели книг и карт постепенно обнаруживают, что поместив экземпляр своих работ на полки данной организации, они вносят куда больший вклад в распространение знаний, чем обычно можно достичь посредством каталогов и рекламы» [10].

К 1812 году каталог насчитывал свыше 3000 томов книг и карт, для описания которых требовалась 101 страница [11]. В первые годы независимости библиотека Конгресса, а также ее быстро растущее собрание томов, охватывающих широкий диапазон тем, символизировали государство, формирующее свою идентичность. Как гласит старое изречение, знание -сила, и хотя библиотечные собрания все еще оставались крайне невелики, они росли вместе с правительством, которому призваны были служить.

Так что неудивительно, что библиотека Конгресса стала одной из ключевых целей британской армии, когда та добралась до Вашингтона. Война уже принесла огромные разрушения, и это была далеко не первая уничтоженная библиотека. Так, во время атаки американской армии на британский город Йорк (современный Торонто) в апреле 1813 года, одного из первых столкновений двух войск, сгорела местная библиотека [12].

В 1813 году Патрик Магрудер из-за болезни долгое время не мог работать в библиотеке, и обязанности управляющего исполнял его брат Джордж. 19 августа прибыли британцы. При первых известиях об их приближении начались приготовления к эвакуации [13]. Джордж Магрудер распорядился, чтобы библиотеку не эвакуировали, пока чиновники Военного департамента не упакуют свои архивы. Ему не пришло в голову, что большинство правительственных департаментов уже начали паковаться и реквизировали повозки, чтобы увезти самое важное в сельскую местность.

Хотя многие правительственные служащие поступили добровольцами в защищавшее город ополчение, некоторые остались, включая Дж. Т. Фроста, помощника библиотекаря, в задачу которого входило открывать и проветривать книги (что было крайне важно в очень влажной атмосфере летнего Вашингтона). Вечером 21-го числа было позволено покинуть свой пост в ополчении и вернуться в библиотеку Сэмюэлу Берчу 22-го им с Фростом сообщили, что чиновники Военного департамента начали покидать Вашингтон.

Решение наконец было принято, но с опозданием. Остальные департаменты реквизировали все оставшиеся в городе повозки, и Берчу потребовалось несколько часов, чтобы найти хотя бы одну в деревне под Вашингтоном. Он вернулся с повозкой и шестью быками, и вместе с Фростом они до конца дня 22-го погрузили в нее часть книг и документов, а утром 23-го отвезли их в безопасное место примерно в девяти милях от города. Элиас Колдуэлл, чиновник Верховного суда, забрал часть судебных томов к себе домой [14]. Однако все эти усилия были лишь каплей в море.

Британские войска вошли в Вашингтон 24 августа, и с тех пор ситуация начала резко ухудшаться. Генерал Росс сперва послал парламентера с условиями перемирия, но его обстреляли, убив его лошадь. То, что произошло после, красочно описал Джордж Глейг. Стоит, однако, отметить, что обвинение в обстреле парламентера широко использовалось как оправдание и в других эпизодах уничтожения библиотеки:

Все мысли о примирении были тут же отброшены прочь; войска вступили в город, первым делом перебив всех, кто оказался в доме, откуда раздались выстрелы, и превратив его в пепел, а затем двинулись дальше, незамедлительно сжигая и разрушая все, что могло быть хотя бы отдаленно связано с правительством. Уничтожены оказались здание Сената, президентский дворец, обширные верфи и арсенал, казармы для двух или трех тысяч человек, несколько крупных флотских и военных складов, несколько сотен пушек разных видов и почти двадцать тысяч единиц стрелкового оружия [15].

Историк библиотеки Конгресса Джейн Эйкин сообщает, что британские войска складывали в груды книги и другие горючие материалы, которые имелись в здании, и поджигали их. Хотя мы не знаем точных подробностей произошедшего, уже начала создаваться легенда. Рассказ об этом пожаре в «Harpers New Monthly Magazine», опубликованный намного позже, четко приписывает начало пожара британским солдатам, использовавшим библиотечные книги [16].

Случившееся серьезно затормозило деятельность американского правительства (хотя и не настолько, чтобы помешать их армии одержать решающую победу в Балтиморе, в сражении за форт Мак-Генри). Хотя библиотека не являлась единственной целью врага, ее местоположение внутри центрального здания правительства США превращало ее в идеальный источник горючего для продолжения пожара. И тем не менее, похоже, по крайней мере один представитель британских войск понял символическое значение уничтожения библиотеки. Посреди разрушений в центре Вашингтона, который Глейг описывает как одни лишь «груды дымящихся руин», одна из книг была взята в качестве подарка для предводителя армии завоевателей [17]. Экземпляр «An Account of the Receipts and Expenditures of the U.S. for the Year 1810[17] (Washington: A & G Way, Printers, 1812)» с кожаным титульным ярлыком на обложке и надписью «Президент С. Штатов» был подарен библиотеке Конгресса легендарным книготорговцем А. С. У. Розенбахом 6 января 1940 года. Книга, в свою очередь, была подарена контр-адмиралом Джорджем Кокберном своему брату и явно считалась сувениром. Неизвестно, выбрал ли эту книгу сам Кокберн или ее нашел какой-то британский солдат, но то, что из всех трофеев была выбрана именно книга, говорит о многом. «По всем обычаям войны, - писал Джордж Глейг, - любая общественная собственность, оказавшаяся в захваченном городе, по общему признанию становится собственностью завоевателя» [18].

В последовавшие за пожаром дни стало ясно, что библиотека уничтожена безвозвратно: каменное здание уцелело, но все находившееся внутри погибло. Британцы нанесли удар прямо в сердце недавно созданного правительства. Члены Конгресса не пострадали, но после сожжения их здания и гибели информации, на которую они полагались, требовалось быстрое восстановление их политического статуса.

На пепелище первой библиотеки Конгресса предстояло появиться новой, намного лучшей. Главным руководителем ее восстановления стал один из интеллектуальных архитекторов американской революции и основания Соединенных Штатов Томас Джефферсон. К 1814 году бывший президент жил наполовину в отставке в Монтиселло, штат Вирджиния, в ста милях к юго-западу от Вашингтона. Личное книжное собрание Джефферсона, возможно, самая передовая и обширная частная библиотека в Америке того времени, создавалось в течение всей жизни серьезного читателя, каковым тот являлся. Джефферсон понимал, что значит потерять библиотеку в огне пожара: его первая коллекция книг по юриспруденции сгорела в 1770 году, и ему пришлось восстанавливать свое собрание заново. Несколько недель спустя после пожара Вашингтона Джефферсон написал тщательно заготовленное письмо Сэмюэлю Харрисону Смиту редактору базировавшейся в городе ведущей республиканской газеты: «National Intelligencer»;

Уважаемый сэр,

Я узнал из газет, что вандализм нашего врага восторжествовал в Вашингтоне как над наукой, так и над искусством, воплотившись в уничтожении публичной библиотеки... Из этого события... мир вынесет лишь одно чувство. Все увидят нацию, которая, будучи во всеоружии, воспользовалась преимуществом над другой, которую они недавно втянули в войну, безоружной и неподготовленной, чтобы предаться актам варварства, неприемлемым в цивилизованную эпоху.

Полагаю, одной из первых задач Конгресса станет возобновление их книжного собрания. Это будет непросто, пока продолжается война, и контакты с Европой связаны с немалым риском. Вам известно мое собрание, его состояние и объем. Я собирал его в течение пятидесяти лет, не скупясь на страдания, возможности и расходы. и собрание это, которое, я полагаю, включает от девяти до десяти тысяч томов, имеющих ценность не только с точки зрения науки и литературы, но и того, что важно для американского государственного деятеля. Особенно полно оно в том, что касается парламентаризма и дипломатии. Я давно уже здраво рассудил, что оно не должно оставаться частной собственностью, и предусмотрел, что в случае моей смерти Конгресс имеет право первого выбора по назначенной им цене. Ввиду понесенной им потери считаю данный момент подходящим для подобного решения, сколь бы времени мне еще ни осталось. И потому обращаюсь к вам с дружеской просьбой сделать от моего имени соответствующее предложение Библиотечной комиссии Конгресса. [19]

Последовал долгий период дискуссий и споров о ценности предложения Джефферсона, включая напряженные дебаты об относительной пользе крупных денежных трат на восстановление утерянной библиотеки, когда в стране не хватает ресурсов и средства лучше направить на военные цели. В последующие столетия в истории библиотеки подобные аргументы повторялись много раз.

Предложение Джефферсона снабдить «американского государственного деятеля» всем необходимым (естественно, в те времена все эти политики были мужчинами) оказалось счастливой случайностью, поскольку как на восстановление изначального собрания в 3000 томов, так и на создание подобия личной библиотеки Джефферсона из 6000 или 7000 книг потребовалось бы немало времени и сил. Соответственно, Джефферсон предлагал короткий путь к крупному библиотечному собранию, дополнительная ценность которого состояла в том, что оно было собрано человеком, построившим систему правления нового государства, время от времени пользуясь в качестве интеллектуальной подпитки теми же самыми книгами.

Предложение Джефферсона не являлось в полной мере актом альтруизма, поскольку у него имелись значительные долги, которые требовалось покрыть. Он также четко дал понять, что поддерживает соотечественников в час нужды, но в то же время требует гарантий, что его собрание будет продано как единое целое, избежав «растаскивания», которого опасаются после продажи своих коллекций многие книжники. «Не знаю, содержится ли в нем какая-либо отрасль, которую Конгресс пожелал бы исключить из своего собрания; фактически нет ни одной темы, на которую член Конгресса не мог бы при случае сослаться», - писал он Смиту, ясно давая понять, что речь идет о сделке «все или ничего» [20].

В октябре 1814 года Конгресс начал всерьез рассматривать вопрос о восстановлении библиотеки, создав объединенную комиссию для независимой оценки, которая могла бы помочь принять обоснованное решение по поводу предложения Джефферсона. Комиссия, а за ней в ноябре и Сенат внесли законопроект, «разрешающий приобретение библиотеки Томаса Джефферсона, бывшего президента Соединенных Штатов», и в декабре этот законопроект был принят.

Палата представителей, однако, отложила обсуждение до января. Дебаты оказались долгими и ожесточенными. Федералисты были убеждены, что собрание Джефферсона выдает его атеистические и аморальные склонности. Один из их политиков считал, что подобное приобретение «обанкротит казну, приведет к обнищанию народа и опозорит нацию». Другие противники ссылались на труды мыслителей эпохи Просвещения, таких как Джон Локк и Вольтер, присутствие которых свидетельствовало о неприемлемом «атеизме, аморальности, упадочническом интеллектуализме и преклонении перед Францией» [22]. Сообщавшие об этих дебатах американские газеты вступали в них с обеих сторон, причем «American Register» предсказывал, что «следующее поколение будет... краснеть от стыда из-за возражений в Конгрессе против приобретения библиотеки господина Джефферсона» [23].

Выступавшие за приобретение рассматривали его как возможность положить начало «великой национальной библиотеке». Возможно, они использовали эти слова не в том смысле, как мы понимаем их сейчас, но собранию Джефферсона вполне хватало объема, чтобы начать данный процесс, даже если бы в конечном счете его библиотека была куплена не целиком. 30 января 1815 года Мэдисон подписал закон, разрешающий покупку; после того, как он прошел в Палате представителей большинством всего в десять голосов. Сделка, заключенная с Джефферсоном и проведенная в Вашингтоне, включала приобретение 6487 книг на сумму в 23 950 долларов [24]. В мгновение ока библиотека Конгресса стала одной из крупнейших и самых передовых в Северной Америке, за исключением библиотеки Гарвард-колледжа, которая к 1829 году насчитывала от 30 до 40 тысяч томов [25]. Библиотека Конгресса более чем вдвое увеличилась по сравнению с тем, что было до пожара, и существенно возрос охват имеющейся в ней тематики, включая издания эпохи Просвещения со всей Европы, почти отсутствовавшие в каталоге 1812 года.

Несмотря на столь чудесное пополнение, библиотека Конгресса оставалась невелика по сравнению с другими крупными библиотеками. В библиотеке Тринити-колледжа в Дублине к 1802 году имелось свыше 50 000 книг. В библиотеке Университета Кембриджа после присоединения к ней библиотеки епископа Мура в 1715 году хранилось свыше 47 000 томов, а к 1814 году это число существенно возросло, приблизившись к девяноста тысячам. Тем временем каталог печатных книг в библиотеке Британского музея (ставшей теперь национальной библиотекой во всех смыслах, кроме названия), опубликованный в семи томах с 1813 по 1819 год, насчитывал около 110 000 томов, в добавление к рукописям, картам и прочим материалам, что почти в пятнадцать раз превосходило библиотеку Конгресса [26].

После решения вопроса с библиотекой Джефферсона следующей задачей для Конгресса стали поиски подходящего места для этого собрания. Сперва Конгресс и библиотека размещались в Блоджет-отеле, пока шел ремонт и восстановление первоначального здания Капитолия. Книги прибыли из Монтиселло в мае 1815 года; два месяца спустя их распаковали и рассортировали в соответствии с упрощенной версией собственной классификации Джефферсона, основанной на системах упорядочения информации, разработанных английским философом эпохи Возрождения Фрэнсисом Бэконом и французским мыслителем эпохи Просвещения д’Аламбером [27].

В марте 1815 года Мэдисон назначил первым настоящим библиотекарем Конгресса Джорджа Уоттерстона - писателя, публикующегося поэта, газетного редактора и опытного юриста. Идея книжного собрания как ядра «национальной библиотеки», похоже, всерьез подхлестнула воображение Уоттерстона, и он написал заметку в «National Intelligencer», в которой просил писателей, художников и граверов отдавать на хранение свои работы. В газете говорилось, что «библиотека Конгресса, или Национальная библиотека Соединенных Штатов, должна стать великим хранилищем мировой литературы» и что правительство обязано обеспечить «великое хранилище знаний... как для широкой публики, так и для собственных членов». Другие статьи того времени отражают те же самые чувства. Хотя Америка в них не сравнивается с другими государствами, из них явно следует, что Америка нуждается в национальной библиотеке, чтобы собрать все полезные знания мира. Казалось, в Соединенных Штатах XIX века вновь оживает тень Александрии.

Первый каталог был опубликован осенью 1815 года под названием «Catalogue of the Library of the United States». Объединенная комиссия увеличила жалование библиотекаря и расширила круг имевших право пользоваться библиотекой до персонала Генеральной прокуратуры и дипломатического корпуса [28]. В 1817 году последовала первая из ряда попыток снабдить библиотеку экземплярами, сданными на хранение Государственному секретарю для защиты авторских прав, и в том же году начались призывы к строительству для библиотеки отдельного здания. Призывы эти, однако, какое-то время оставались без внимания.

Решение вопроса о приобретении книг Джефферсона способствовало осознанию того, что книжное собрание Конгресса, по сути, является ядром национальной библиотеки и должна стать основой более широкого собрания, имеющего не только чисто утилитарное значение для политиков и госслужащих. Но при всем при этом стимул, каковым стал огонь для возникновения подобной идеи, оказался недостаточным. Потребовался еще один пожар, на этот раз случайный, чтобы процесс всерьез ускорился.

В канун Рождества 1851 года в дымовой трубе библиотеки случился пожар, в результате которого погибла почти половина из ее 55 000 книг, включая большую часть библиотеки Джефферсона. С восстановлением библиотеки пришлось ждать до конца американской гражданской войны, когда президент Линкольн назначил шестым библиотекарем Конгресса Эйнсворта Рэнда Споффорда. Споффорд отчетливо видел путь превращения библиотеки в национальную и сумел четко сформулировать свое видение, увеличив выделяемые Конгрессом средства на новые приобретения, организовав перенос библиотеки Смитсоновского института и, что важнее всего, наконец сделав библиотеку официальным хранилищем вышедших в США публикаций по закону об авторском праве 1870 года [29].

Уничтожение библиотеки британцами в 1814 году стало преднамеренным политическим деянием одного государства против другого с целью ослабить его политический и правительственный центр. В этом смысле данный эпизод можно считать отголоском книгоцидов Древнего мира. Реакция на уничтожение библиотеки Конгресса в той же степени изменила ее историю, как и уничтожение библиотеки Оксфорда в 1550-е годы. Новая библиотека Конгресса стала не только более крупной, чем уничтоженная, но и превратилась в ресурс, лучше подходящий для страны, основанной на современных представлениях о демократическом просвещенном государстве. Библиотеке потребовалось время, чтобы упрочить свое положение, но после она заняла глобальные лидирующие позиции в сохранении знаний, помогая питать информацией и идеями самое могущественное государство на земле.

Глава 6

Как ослушаться Кафку

Ключевую роль в судьбе знаний играет идея кураторства. Сам этот термин имеет священное происхождение - латинское слово «сига» означает «опеку» и как имя существительное обычно относится к священнику который «опекает» прихожан, проявляя духовную заботу о своей пастве. Во многих христианских конфессиях помощник священника и сейчас именуется «куратором»[18]. Кураторы в библиотеках и музеях отвечают за опеку над вверенными им предметами. Библиотекари при этом отвечают еще и за сохранность информации, то есть содержащегося в книгах интеллектуального материала. Деятельность куратора может включать в себя принятие решений, что собирать в первую очередь, что и каким образом хранить, а от чего избавиться (или уничтожить), что сделать доступным сразу, а к чему на какое-то время ограничить доступ.

Решение об уничтожении или сохранении личных бумаг человека может порой сыграть критическую роль. В 1530-х годах Томас Кромвель собрал большой архив, состоящий в основном из писем, что позволяло ему исполнять свои обязанности при дворе Генриха VIII в период, когда управление страной серьезно модернизировалось. Личные бумаги Кромвеля были тщательно систематизированы, однако уцелели лишь частично и теперь разделены между Национальным архивом и Британской библиотекой. Личные архивы естественным образом содержат входящую корреспонденцию; но в Раннее Новое время домашние секретари также делали копии всей исходящей переписки с целью контролировать поток информации с обеих сторон; «столь дотошный ум, каким обладал Кромвель, требовал гарантий, что в его распоряжении имеются все письма, на каковые можно в случае нужды сослаться». Тот факт, что уцелела лишь входящая переписка, ведет к неизбежному выводу, что «столь обширная потеря исходящей почты может быть лишь результатом преднамеренного уничтожения» [1].

Когда в июне 1540 года Кромвель впал в немилость и был арестован, его прислуга начала уничтожать копии исходящих писем хозяина, опасаясь, что те могут стать поводом для обвинений. Знаменитый портрет Кромвеля кисти Гольбейна изображает его смотрящим влево, почти в профиль. Вид его серьезен и строг, он одет в черный подбитый мехом плащ и черную шляпу. Его простая одежда ничего не говорит о его личности. Картина демонстрирует не столько власть или привилегии, сколько владение знаниями - он крепко сжимает в левой руке юридический документ, а на столе перед ним лежит книга. О богатстве и могуществе Кромвеля говорит не обстановка комнаты и не одежда, но именно этот том с золотыми буквами на кожаном переплете; книгу даже крепко связывают две позолоченные пряжки. Художник показывает нам, что Кромвель считал по-настоящему важным.

Архив исходящей корреспонденции Кромвеля был сожжен в его личном кабинете. Домашняя обстановка до сих пор ежедневно становится свидетелем уничтожения информации. Нам с женой пришлось освобождать дом родственника, мы обнаружили письма, фотографии и дневники. Нужно было решать, что из этого следует уничтожить, и для этого имелось немало вполне правомерных и законных причин, с которыми доводилось сталкиваться бесчисленному множеству других семей. Содержимое архива могло быть слишком малозначительным, или занимать слишком много места, или в нем могли упоминаться эпизоды, вызывающие неприятные воспоминания у ныне живущих родственников, или содержаться некая новая информация, которую наследники, обнаружившие ее впервые, предпочли бы скрыть навсегда.

Подобные решения личного характера принимаются ежедневно, но порой решения о судьбе документов могут иметь серьезные последствия для общества и культуры, особенно если умерший был хорошо известной публичной персоной. После смерти любимого человека его родственникам иногда приходилось решать судьбу личных архивных материалов, особенно писем и дневников, которые впоследствии могли оказать немалое влияние на историю литературы. Подобные решения часто принимались с целью защитить не только репутацию умершего, но и тех, кто остается в живых. В этом смысле можно считать данные действия по сути «политическими», поскольку они связаны с властью - властью над публичной репутацией и властью решать, что становится достоянием общественности, а что остается частным делом.

Сейчас, в цифровую эпоху, личные дневники ведут не столь часто, но в XIX и XX веках они были крупным культурным явлением. Переписка до сих пор остается главным средством личного общения, но теперь она происходит главным образом посредством электронной почты и цифрового обмена сообщениями; личная переписка зачастую может оказаться столь же откровенной, как личный дневник. Писатель может также хранить ранние наброски, черновики и версии своих литературных произведений, которые в неменьшей степени ценятся учеными и критиками, пытающимися понять процесс литературного творчества. Личные архивы подобного рода могут также включать другие материалы: финансовые сведения (такие как бухгалтерские книги, проливающие свет на успехи или неудачи различных литературных предприятий), фотоальбомы (способные показать те аспекты личных отношений, которые не раскрываются в письмах) и разного рода печатная продукция (театральные программки или подписки на журналы порой могут многое сообщить литературоведам). Полки особого собрания Бодлианской библиотеки заполнены коробками с подобного рода захватывающими материалами, включая ряд наших самых популярных коллекций: бумаги таких фигур, как Мэри и Перси Шелли, Джон Толкин, Клайв Льюис, Уистен Оден, Брюс Чатвин, Джоанна Троллоп, Филип Ларкин и многие другие.

Преднамеренное уничтожение литературных бумаг самим автором можно назвать крайним проявлением самоцензуры - с той же оглядкой на последующие поколения, что и попытки противостоять подобным желаниям. Идея, что будущее может иметь критический взгляд на прошлое, во многом стала основой для атак на библиотеки и архивы на протяжении всей истории.

Писатели были склонны уничтожать собственные произведения с начала времен. Римский поэт времен античности Вергилий, по словам его биографа Доната, хотел предать огню рукопись своего великого (но на тот момент неопубликованного) эпоса «Энеида». Лежа на смертном одре в Бриндизи, по словам того же биографа,

...он предложил... Варию [поэт, большой друг Вергилия] сжечь «Энеиду», если с ним что-то случится, но Варий ответил, что не станет этого делать. И потому, умирая, он постоянно просил принести ему его ящики с книгами, чтобы он мог сам их сжечь, но когда никто ему их не принес, он не стал ничего предпринимать [2].

Позже писатели и ученые интерпретировали эти слова по-разному. Некоторые рассматривали данный факт как выдающуюся скромность - Вергилий не видел в своем труде никаких достоинств и хотел, чтобы тот был уничтожен. Другие утверждали, что подобное решение могло возникнуть в помутненном сознании страдающего от боли человека. С точки зрения третьей интерпретации речь может идти о создании литературной репутации путем передачи решения в руки другого, сыгравшего роль «куратора». В этом случае ключевое значение для Вергилия имеет покровительство Августа, поскольку именно император Рима спас для будущих поколений великое классическое произведение, а вместе с ним и репутацию Вергилия.

Те же разные интерпретации можно применить и к решениям, принятым относительно рукописей - и репутаций - писателей намного более позднего времени. К примеру, лорд Джордж Гордон Байрон, возможно, считался самым знаменитым литератором начала XIX века. Его репутацию лучше всего описать как «скандальная известность». В молодости Байрон много путешествовал по Средиземноморью, особенно полюбив Грецию, которую, по его мнению, следовало освободить от турецкого владычества. Он привлек к себе внимание в литературных кругах поэмой «Английские барды и шотландские обозреватели» (1809), ставшей мощным сатирическим ответом на критику его юношеского сборника стихов «Часы досуга» (1807). Став старше, Байрон продолжил поэтическую деятельность, создав «Паломничество Чайлд Гарольда», своего рода литературный дневник в стихах. Книга эта публиковалась частями по мере того, как Байрон завершал написание каждой песни. Первые две из них были изданы в 1812 году; известно знаменитое замечание Байрона после их публикации: «Я проснулся... и обнаружил себя знаменитым». Он публиковал и другие поэмы, например «Абидосскую невесту» (1813) и «Корсар» (1814), но его шедевром стал «Дон Жуан» (первые две песни которого были опубликованы в 1819 году). После несчастливой женитьбы Байрона в 1815 году на Анне Изабелле Милбэнк у них родилась дочь Ада, будущая графиня Лавлейс и великий математик (1815-1852). (В архивах Бодлианской библиотеки имеется переписка между матерью и дочерью.) Другая дочь Байрона, Аллегра, от Клары Клэрмонт, сводной сестры Мэри Шелли, умерла в возрасте пяти лет от тифа или малярии.

Образ жизни Байрона сделал его знаменитостью и позволил войти в элитные круги Лондона, но слава поэта выросла еще больше после бурного романа с леди Каролиной Лэм и его предполагаемой связи с единокровной сестрой Августой Ли (которая, по одной из версий, родила ему еще одного ребенка, Медору). В 1816 году, на пике своей известности, Байрон уехал из Англии в Европу, сперва в Женеву (где принимал Мэри и Перси Шелли на своей вилле в Колоньи на берегу Женевского озера и где во время одной из вечеринок Мэри сочинила историю о Франкенштейне). После пребывания на вилле Диодати Байрон отправился в путешествие по Италии вместе с супругами Шелли, продолжая активно заниматься литературной деятельностью. Его дружба с Перси Шелли, не прекращавшаяся в течение всего этого периода, закончилась трагически, когда Шелли утонул, возвращаясь домой от друзей, после того как его любимая парусная лодка «Дон Жуан» (названная в честь героя Байрона) попала в шторм у побережья Виареджо.

Темой для сплетен и комментариев стали все стороны жизни Байрона, даже его домашние питомцы, - за время пребывания в Италии он собрал целый зверинец: «десять лошадей, восемь громадных собак, три обезьяны, пять кошек, орел, ворон и сокол; и все они, кроме лошадей, ходят по дому, в котором то и дело раздается шум от их постоянных ссор, будто они в нем хозяева», как писал Шелли [3]. В 1824 году Байрон перебрался в свою любимую Грецию, где в том же году умер от лихорадки. Столь творческая, продуктивная и вместе с тем роскошная жизнь сделала Байрона невероятно знаменитым во всем мире. Смерть его стала немалым горем для писателей и поэтов. Теннисон позже вспоминал: «Мне было четырнадцать, когда я услышал о его смерти. Мне показалась она страшным бедствием; помню, я выбежал за дверь, сел и, громко крича, написал на песчанике: «БАЙРОН МЕРТВ!» [4].

Поэзия его была популярна не только в Британии, но и в Германии, Франции и Америке, и, несмотря на его печальную известность и окружавшие его скандалы, его друзья и литературные обожатели хранили ему страстную преданность, возведенную почти в культ. Именно этот культовый статус впоследствии повлиял на отношение к его личным бумагам.

В течение всей карьеры Байрона как автора его труды становились известны общественности благодаря лондонскому издательству «Джон Мюррей». Основанное в 1768 году первым Джоном Мюрреем, оно просуществовало под последовательным руководством семи человек, носивших то же имя, до 2002 года, когда из частного издательства оно стало частью издательской группы «Hachette». До продажи фирмы издательство располагалось в красивом здании по адресу Олбемарл-стрит, 10, недалеко от площади Пикадилли. Это здание до сих пор используется для литературных встреч, и все так же можно подняться по изящной, но скрипучей лестнице на второй этаж, по-прежнему заставленный книжными полками. Над камином висит портрет Байрона. Когда стоишь в этой комнате, возникает ощущение, будто только что завершилась беседа издателя с автором [5].

Джон Мюррей II был выдающимся издателем, принимавшим верные решения о том, каких авторов публиковать и как отражать настроения того времени с помощью авторов, положение которых упрочилось благодаря издательству в начале XIX века, таких как Джеймс Хогг, Сэмюэль Тэйлор Колридж и Джейн Остин. Особенно близкие отношения Мюррей поддерживал с Байроном, хотя и в них имелись взлеты и падения; испытывавший нужду писатель часто обращался к издателю за советом, поддержкой и денежными средствами. В 1819 году, в период общественных дебатов вокруг «Дон Жуана», писатель отдал рукопись своих личных мемуаров своему другу Томасу Муру, ирландскому автору, жившему тогда в Англии, попросив распространить ее среди любых друзей, которых Мур сочтет «достойными того». В числе прочитавших мемуары были Перси и Мэри Шелли, ирландский поэт Генри Латтрел и романист Вашингтон Ирвинг, а также друзья Байрона, такие как Дуглас Киннэрд и леди Каролина Лэм. Зная, что у Мура серьезные долги, Байрон позднее предложил ему продать рукопись с поручением опубликовать ее после смерти автора. В 1821 году Джон Мюррей согласился заплатить Муру вперед при условии, что тот подготовит мемуары к публикации. Критическое значение имело то, что при этом Мур сам стал владельцем рукописи [6].

После того как в мае 1824 года стало известно о смерти Байрона, эти мемуары приобрели совсем иной статус. В узкий круг читавших их друзей Байрона не входили его близкие родственники. Вскоре возникли серьезные разногласия между теми, кто считал, что мемуары следует опубликовать, и теми, кто (как, например, Джон Кэм Хобхауз, один из друзей Байрона, и сам Джон Мюррей) полагал, что это может внушить публике столь сильное отвращение с моральной точки зрения, что репутация Байрона и переживших его родственников может понести непоправимый ущерб. Уильям Гиффорд, редактор влиятельного «Quarterly Review», считал, что мемуары «достойны лишь борделя и в случае их публикации могут в определенной степени замарать доброе имя лорда Байрона» [7].

Те, кто не возражал против публикации мемуаров, возможно, руководствовались прибылью, которую могли получить. Мур пытался расторгнуть договоренность с Мюрреем, решив, что сможет заработать больше, отдав рукопись другому издателю. Джон Кэм Хобхауз знал, что Мур пытается опубликовать рукопись с максимально возможной для себя выгодой, но считал, что решать вопрос о публикации должны родственники Байрона. Хобхауз был не одинок в своем мнении. 14 мая 1824 года он писал в своем дневнике: «Я обратился к Киннэрду, который любезно написал письмо Муру, предлагая тому две тысячи фунтов за гарантию, что рукопись будет передана семье лорда Байрона, в чьих бы руках та сейчас ни находилась, - фактически за то, чтобы рукопись эта была уничтожена» [8]. Дуглас Киннэрд, еще один близкий друг Байрона, которому поэт доверил вести свои дела, занимался его финансами после того, как тот в последний раз в 1816 году покинул Англию. Поставленный этим письмом в непростое положение, Мур, до этого стремившийся опубликовать мемуары ради личной выгоды, начал колебаться, предложив «избранному кругу людей» решить судьбу рукописи. Мюррей также хотел, чтобы мемуары были уничтожены, а Хобхауз убеждал его просмотреть свою собственную переписку с Байроном и уничтожить все компрометирующие его письма. К счастью для нас, Мюррей не поддался этому совету.

Ситуация достигла критической точки в понедельник, 17 мая 1824 года. Мур и его друг Генри Латтрел попытались напрямую обратиться к людям, ведшим дела сестры Байрона и его вдовы, Роберту Уилмот-Хортону и полковнику Фрэнку Дойлу Они договорились встретиться на Олбемарл-стрит, 50, в резиденции Джона Мюррея, в одиннадцать утра. Все собрались в гостиной, и вскоре, наряду с обсуждением главного вопроса о судьбе рукописи, посыпались личные оскорбления, включая обвинения в попрании джентльменской чести. Наконец Мюррей принес документ вместе с его копией, сделанной Муром. Что произошло дальше, точно неясно, но рукопись в итоге порвали в клочья и сожгли в камине в гостиной.

Сожжение наверняка заняло некоторое время, поскольку рукопись насчитывала не менее 288 страниц (нам известно об этом по сохранившемуся переплету копии с оставшимися в нем пустыми страницами, которые начинаются с 289-й). По имеющимся сведениям от участников уничтожения рукописи, с этим в конце концов согласились Уилмот-Хортон и Дойл, действовавшие от имени Августы и Аннабеллы, хотя, похоже, непосредственного разрешения они не давали. Несмотря на то что Мюррей был законным владельцем рукописи, он не стал препятствовать ее уничтожению, хотя вполне мог (по просьбе Мура или без таковой).

Как Мюрреем , так и Хобхаузом , вероятно, двигали смешанные чувства. Хобхауз, недавно избранный в парламент, мог быть озабочен защитой собственной репутации. Оба могли завидовать, что поэт доверил свои мемуары Муру, а не им. Для Мюррея немалую роль играло также повышенное чувство его собственного положения в обществе - заняв сторону семьи Байрона, он, возможно, пытался представить себя скорее джентльменом, чем торговцем. Моральное бремя случившегося наверняка было для Мюррея не менее тяжким, но ему приходилось сопоставлять кратковременную коммерческую выгоду от издания мемуаров с потенциальным ущербом, который могла причинить ему сомнительная с моральной точки зрения публикация. Издательство Джона Мюррея еще пребывало во младенчестве, и оно могло выжить лишь благодаря сочетанию благоразумия и риска. В данном случае риск проиграл [9]. Кое-что о том, насколько друзья Байрона заботились о будущем, стремясь держать историю под контролем, говорит тот факт, что с тех пор, как оригинал мемуаров сгорел в камине на Олбемарл-стрит, 50, не обнаружилось больше ни одной их копии.

Уничтожив мемуары Байрона, его друзья приняли радикальное решение ради спасения его репутации, но подобного рода решения могут принять иной оборот, и близкие друзья писателя могут иногда пренебречь желаниями своего друга. Писатель Франц Кафка оставил распоряжения, очень похожие на оставленные Вергилием, своему душеприказчику Максу Броду который, подобно Барию, решил ослушаться друга. Кафка теперь считается одним из величайших и самых влиятельных писателей всех времен.

Франц Кафка начал свою карьеру как писатель, но ко времени своей смерти в 1924 году публиковался относительно мало. В последний год жизни у Кафки, страдавшего от туберкулеза, завязались серьезные отношения с молодой женщиной Дорой Диамант, с которой он познакомился на немецком приморском курорте Грааль-Мюриц, где оба посещали еврейский летний лагерь. Диамант влюбилась в Кафку как в личность, а не как в писателя, и скорее всего, даже не знала, что он написал «Процесс» (в немецком оригинале «Der Prozess»), пока тот не был опубликован посмертно в 1925 году. После недолгого возвращения в родную Прагу в сентябре 1923 года Кафка временно перебрался в Берлин, где к нему присоединилась Диамант, с которой они вместе поселились в пригороде Штеглиц, к неудовольствию их родственников, поскольку они не были женаты. Этот период был относительно радостным для Кафки, который мог вести независимую жизнь вдали от семьи, и, несмотря на продолжавшееся недомогание и финансовые ограничения жизни в Берлине при галопирующей инфляции, Кафка и Дора какое-то время были счастливы.

При жизни Кафка опубликовал лишь несколько произведений, включая сборник коротких рассказов «Сельский доктор», но те не имели финансового успеха, принося ему лишь небольшой доход в виде роялти от его издателя Курта Вольфа. Учитывая его прижизненную литературную безвестность, многих удивляет, что Кафка не испытывал никакой радости от того, что неопубликованные вещи смогут пережить его, что их увидят другие. В 19211922 годах он принял решение, что все его труды следует уничтожить, о чем он упомянул своему близкому другу и душеприказчику Максу Броду не только в разговоре, но и в письме. Позднее Брод изложил свой ответ: «Если ты всерьез полагаешь, будто я способен на такое, позволь мне сказать тебе прямо здесь и сейчас, что твое желание я не исполню» [10].

Осенью 1923 года в Берлине было холодно и трудно жить. Испытывая нехватку денег и чувствуя, как ухудшается его здоровье, Кафка (вместе с Диамант) действительно сжег часть своих записей. По крайней мере, так рассказывала Диамант Броду после смерти Кафки, упомянув главным образом блокноты, которые были с ними во время их совместной жизни в Берлине. Кафка имел привычку брать с собой блокнот, гуляя по городу, а когда забывал взять его, покупал новый. Диамант уничтожила по его просьбе около двадцати блокнотов - вернее, так она сообщила Броду. На самом же деле они, как величайшая ценность, были спрятаны в письменном столе [11]. По трагическому стечению обстоятельств в марте 1933 года все имевшиеся у нее бумаги изъяло гестапо. Несмотря на неоднократные попытки отыскать их, эти записи, около тридцати пяти писем Кафки к Диамант и единственный экземпляр его четвертого романа, безвозвратно пропали и, скорее всего, были уничтожены [12].

Однако, несмотря на данный факт, большая часть литературного наследия Кафки уцелела, оставшись в квартире его родителей в Праге, хотя Брод также нашел обложки блокнотов, содержимое которых было утрачено, -вероятно, те материалы, которые успешно уничтожил Кафка.

После смерти Кафки Брод забрал его бумаги из больницы в окрестностях Вены, где тот умер, и из комнаты в квартире его родителей в Праге, где у писателя был свой письменный стол. В итоге удалось обнаружить две записки Кафки Броду, которые тот опубликовал вскоре после смерти Кафки. В первой даются вполне четкие и однозначные инструкции:

Дорогой Макс,

Моя последняя просьба: все, что останется после меня... в виде дневников, рукописей, писем (от других и моих собственных), набросков и так далее, следует сжечь. не читая, так же, как и все тексты и наброски, которые могут быть у тебя или других. Если кто-то не захочет отдавать тебе письма, он должен хотя бы пообещать, что сожжет их сам.

Твой Франц Кафка [13]

В процессе сбора бумаг Брод также нашел вторую записку, но она несколько усложняла четкие и простые инструкции, данные в первой:

Дорогой Макс,

На этот раз, возможно, я в самом деле больше не встану с постели. После месяца воспаления легких стоит ждать очередного обострения, и даже все мои попытки писать его не отсрочат, хотя в письме есть определенная сила.

Так что на этот случай - плоя последняя воля относительно всего мною написанного.

Из всего, что я написал, значение имеют лишь следующие книги: «Приговор», «Кочегар», «Превращение», «В исправительной колонии», «Сельский доктор» и рассказ «Искусство голодания». Говоря, что лишь эти пять книг и рассказ что-то значат, я вовсе не имею в виду, будто желаю, чтобы они были переизданы и стали достоянием будущего; напротив, если они бесследно исчезнут, это вполне будет отвечать моему истинному желанию. Но раз уж они есть, я не стану никому мешать их сохранить, если он того хочет.

Однако все остальное мною написанное... без всякого исключения, если только можно его получить или вернуть от тех, кому я его давал (большинство из них ты знаешь, главным образом фрау Фелицию М., фрау Юлию, урожденную Воризек, и фрау Милену Поллак; в частности, не забудь про несколько блокнотов, которые сейчас у фрау Поллак) - все без исключения и желательно не читая (я не стану мешать тебе взглянуть, хотя и предпочту, если ты не станешь этого делать, но в любом случае никто другой не должен ничего увидеть) - все без исключения следует сжечь, и я прошу тебя это сделать как можно скорее.

Франц [14]

Хотя эти инструкции выглядят достаточно четко, они поставили Брода перед серьезной дилеммой, бросавшей вызов самим принципам их многолетней дружбы. Дружба их была долгой. Они познакомились в 1902 году будучи студентами Карлова университета в Праге. Несмотря на явное интеллектуальное превосходство Кафки, у них возникли личные отношения, отмеченные преданностью со стороны Брода. Умение вращаться в обществе в сочетании с восхищением литературным талантом друга позволило ему стать своего рода «агентом» друга, пытавшегося делать писательскую карьеру. Слабое здоровье Кафки, его прирожденная замкнутость и стремление к самокритике невероятно осложняли эту добровольно взятую на себя задачу. Несмотря на все это, Брод оставался его другом, оказывая ему не только необходимую для развития его творческих способностей поддержку, но и практическую помощь во взаимодействии с издателями [15].

Соответственно, стоявшая перед Бродом дилемма была ясна: исполнить ли последнее желание друга или сохранить его литературное наследие для более широкой аудитории, что, как он знал, порадовало бы Кафку? В конце концов Брод предпочел ослушаться умершего. В свою защиту он заявлял, что Кафка наверняка знал, что Брод не решится, - будь его намерения по-настоящему серьезными, он попросил бы уничтожить бумаги кого-то другого. Брод был полон решимости обеспечить Кафке место в литературе, которого, по его мнению, тот заслуживал, но никогда не понимал этого при жизни. Брод также осознавал то, что Ларкин позднее называл «магическим» свойством рукописей, и намеревался использовать их с целью создать Кафке литературную репутацию. В одном из рассказов (возможно, в отношении Кафки лучше подходит слово «легенда») Георга Лангера упоминается о визите некоего писателя к Броду в Тель-Авиве в 1940-е годы. Писатель приехал взглянуть на рукописи Кафки, но ему помешало отключение электричества. Даже когда электричество наконец восстановили, Брод отказался предоставить писателю возможность увидеть рукописи. Жесткая опека Брода над архивом, его усилия по публикации произведений Кафки и изданная им в 1937 году биография Кафки помогли создать вокруг этого автора удивительную литературную ауру (по крайней мере, сперва в немецкоговорящих литературных кругах) [16].

В 1925 году Брод отредактировал «Процесс» и договорился о его публикации в берлинском издательстве «Die Schmiede», а также отредактировал незавершенную повесть, которую издатель Курт Вольф выпустил под названием «Замок» («Der Schloss») в 1926 году. В 1927 году вышел также роман «Америка» («Amerika»), «законченный» Бродом по рабочим бумагам Кафки. За ними последовали другие произведения, требовавшие более существенной редакторской и составительской работы, на основе сохранившихся дневников и писем, и все это стало возможным лишь потому, что Брод физически владел данными материалами. Много места они не занимали, но позволили посмертно создать целую карьеру, обеспечив Кафке репутацию одного из величайших прозаиков современности.

С 1930 года начали появляться английские переводы, сделанные супружеской парой шотландских литераторов Эдвином и Уиллой Мьюир. Среди первых читателей на английском были Олдос Хаксли и У. X. Оден, с энтузиазмом продвигавшие творчество Кафки, как и многие европейские писатели, особенно Вальтер Беньямин и Бертольд Брехт, помогавшие создавать репутацию Кафки в межвоенные годы. Если бы Брод не ослушался своего друга и уничтожил его архив, мир лишился бы одного из самых оригинальных и влиятельных литературных голосов XX века.

Архив Кафки, сохраненный Бродом, пережил многочисленные опасности. В 1939 году, когда нацисты готовились войти в Прагу и установить свое антисемитское правление, Брод покинул город на одном из последних поездов с набитыми бумагами чемоданами. В 1960-е годы, когда во время арабо-израильского конфликта возник риск бомбардировки города, где хранились бумаги Кафки, Брод решил переправить их в банковское хранилище в Швейцарии. Сейчас они в основном находятся в трех местах - по большей части в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, а также в Немецком литературном архиве в Марбахе, Германия, и Национальной библиотеке Израиля в Иерусалиме. Все три организации совместно работают над сохранением и предоставлением в пользование выдающегося литературного наследия Кафки.

Этика принятия решений об «опеке» над великими литературными трудами сложна и трудна. Преднамеренное уничтожение исходящих писем Томаса Кромвеля стало спланированным актом политической целесообразности для защиты его самого и его приближенных. Но в итоге наше представление об этой ключевой исторической фигуре значительно пострадало (пока Хилари Мантел не заполнила пробел смесью воображения и научных данных в своей трилогии[19]). Сожжение мемуаров Байрона вполне могло спасти его преданных читателей от шока и отвращения, но спустя века загадочность этого утраченного труда, возможно, лишь укрепляет его репутацию как опередившего свое время писателя, чья жизнь не менее важна, чем его творчество. Немало времени потребовалось и для того, чтобы оценить, насколько способствовало репутации Кафки спасение его архива. Лишь относительно недавно судьбоносное решение Брода было признано крупным вкладом в сохранение мировой культуры. Можете представить нашу культуру без «Процесса» или «Превращения»? Порой необходима смелость и предвидение «частных» опекунов типа Макса Брода, чтобы гарантировать, что мир и дальше будет иметь доступ к великим творениям цивилизации.

Глава 7

Дважды сожженная библиотека

Ровно век спустя после сожжения Вашингтона другой армии завоевателей тоже встретилась библиотека, которую сочли прекрасным поводом нанести удар в сердце врага. На этот раз случившееся оказало влияние на весь мир, поскольку средства распространения информации сильно изменились за 100 лет, прошедших с тех пор, как сожжение библиотеки Конгресса взволновало молодого Джорджа Глейга. Сожжение библиотеки Университета Лувена (известного тогда как Universite catholique de Louvain) в 1914 году вторгшейся германской армией стало поводом для всеобщего политического возмущения; в отличие от случившегося в Вашингтоне, судьба этой библиотеки стала событием международного масштаба. Молодой иезуит из Лувена Эжен Дюперье писал в своем дневнике в 1914 году:

До сегодняшнего дня я отказывался верить тому, что говорилось в газетах о творимых немцами жестокостях; но в Лувене я увидел, что представляет собой их «Kultur». Мы видели, как они в XX веке подожгли знаменитую университетскую библиотеку, проявив большую дикость, чем арабы калифа Омара, сжегшие библиотеку Александрии [1].

Университет Лувена был самым старым университетом, основанным в стране, известной сегодня как Бельгия. В созданном в 1425 году университете обучались многие великие умы, включая богослова святого Роберта Беллармина, философа Юста Липсия и картографа Герарда Меркатора. Университет состоял из отдельных колледжей (к концу XVI века их было сорок шесть), каждый из которых в Средние века имел свои книжные собрания, в результате чего центральной университетской библиотеки не существовало до 1636 года. В течение последующих полутора столетий библиотека росла за счет приобретений и пожертвований. Университет Лувена был относительно богат, и его богатство способствовало развитию библиотеки. В конце XVII века был принят новый подход к размещению книг, недавно установившийся во Франции, когда книжные шкафы располагались вдоль стен библиотеки, с окнами над ними, в противоположность старому обычаю Средних веков и эпохи Возрождения, когда книжные шкафы выступали из стен в библиотечный зал. В период 1723-1733 годов было построено новое библиотечное здание, и в течение XVIII века университет мог позволить себе приобретать книжные собрания сверх тех, что непосредственно требовались ученым и студентам. Развитие библиотеки резко ускорилось после того, как в 1759 году Карл Александр Лотарингский, генерал-губернатор Нидерландов, предоставил ей статус национального книжного хранилища (так же, как до этого Королевской библиотеке в Брюсселе) [2]. Несколько лет спустя, после запрета ордена иезуитов в 1773 году, библиотека приобрела значительную часть его богатейшего книжного собрания (книги иезуитов Лувена теперь рассеяны по всему миру и время от времени появляются у торговцев антиквариатом) [3].

Университет сильно пострадал в конце XVIII и начале XIX века, когда по Европе распространились французские революционные войны. В 1788-1790 годах факультеты Лувена были насильственно перемещены в Брюссель, а деятельность университета формально запрещена в 1797 году после чего восстановлена в 1816-м. Почти 10 % библиотечных книг - более 800 инкунабул (книг, отпечатанных до 1501 года), иллюстрированных изданий и книг на греческом языке и иврите - в 1794-1795 годах были насильственно перевезены в Париж чиновниками библиотеки Мазарини (та же судьба постигла и другие библиотеки региона, включая Королевскую библиотеку). Часть книг попали в университет Эколь Сентраль в Брюсселе.

Университет и его библиотека снова были временно закрыты из-за революции 1830 года, во время которой возникло Бельгийское государство. Университет вновь открылся в 1835 году как католический университет, и библиотека стала символом национального обновления, стимулом для интеллектуального и общественного движения, а также ключевым элементом для укрепления новой роли университета в бельгийском национальном самосознании. Она также стала публичной библиотекой, одной из трех (наряду с Льежем и Гентом) в Бельгии, но считалась самой крупной [4].

К 1914 году библиотека Лувена насчитывала в своем собрании свыше 300 тысяч томов и несколько специальных коллекций международного качества. Значимость библиотеки видна уже по ее роскошным зданиям в стиле барокко. Ее фонды отражали бельгийскую культурную идентичность, документируя интеллектуальный вклад величайших умов региона и сохраняя католическое своеобразие университета. Она также являлась национальным ресурсом, будучи официальным книгохранилищем, открытым для широкой публики. В ней имелась почти тысяча томов рукописей, в основном классических авторов и богословских текстов, включая писания Отцов Церкви, и средневековых трудов по философии и теологии. В библиотеке также хранилось солидное собрание инкунабул и некаталогизированные коллекции восточных книг и рукописей на иврите, халдейском и армянском языках. Поль Деланнуа, занимавший пост университетского библиотекаря с 1912 года, приложил массу усилий для ее модернизации: к тому моменту она серьезно отставала от принятых в других библиотеках стандартов, и ее читальные залы опустели. Деланнуа начал разбирать не вошедшие в каталоги залежи и приобретать новые научные собрания, придавая организации библиотеки более современную направленность, но этот процесс был трагически прерван в ночь на 25 августа 1914 года. Как и в случае библиотеки Конгресса, последовавшее уничтожение стало катастрофой, но также в конечном счете позволило совершить большой скачок вперед.

Германские войска вступили в Лувен 19 августа 1914 года, нарушив бельгийский нейтралитет, чтобы обеспечить себе проход во Францию, и примерно неделю в городе размещалась штаб-квартира германской армии. Бельгийские власти заранее конфисковали все оружие, имевшееся у обычных бельгийских граждан, предупредив, что лишь регулярная армия имеет право что-либо предпринимать против неприятеля. Современным исследователям Первой мировой войны не удалось найти каких-либо свидетельств о народном восстании против захватчиков. 25 августа в Лувене произошел ряд убийств, возможно, спровоцированных группой немецких солдат, которые в панике начали стрелять по своим. В ту же ночь начались репрессии. Бельгийцев насильно вытаскивали из домов и без промедления казнили, включая мэра и ректора университета. Около полуночи немецкие солдаты вошли в библиотеку и подожгли ее, облив бензином.

Были уничтожены все библиотечные корпуса и почти все ее собрания -современные печатные книги и журналы, а также большая коллекция рукописей и редких книг. Хотя Германия в 1907 году подписала Гаагскую конвенцию, в 27-й статье которой говорилось, что «при осадах и бомбардировках должны быть предприняты все необходимые шаги, чтобы по возможности сохранить здания, предназначенные для целей религии, искусства, науки и благотворительности», немецкие генералы враждебно относились к ее духу, особенно к мысли о том, что война может следовать неким кодексам.

В Гаагскую конвенцию со временем вошли намного более суровые наказания за акты насилия против культурных ценностей, но во времена Первой мировой войны ее власть все еще была относительно слаба. Изменить положение дел помогло сожжение университетской библиотеки Лувена и реакция на него международного сообщества, в том числе за счет включения в Версальский договор отдельной статьи, касающейся восстановления библиотеки.

31 августа «Daily Mail» сообщала о «преступлении против мира», заявляя, что Германии не может быть прощения, «пока в мире остаются хоть какие-то чувства» [5]. Ведущий английский интеллектуал Арнольд Тойнби считал, что немцы нанесли преднамеренный удар в сердце университета, сделав невозможным продолжение его работы. Французская католическая газета «La Croix» считала, что Лувен сожгли варвары [6]. С точки же зрения немцев, во многом похожей на оправдания британской армии в Вашингтоне в 1814 году, причиной стало гражданское сопротивление в городе и снайперский обстрел германских войск, спровоцировавший дальнейшее насилие.

Германский кайзер Вильгельм II практически сразу направил телеграмму американскому президенту, наверняка опасаясь, что инцидент может подтолкнуть американцев к объединению с союзниками, где утверждал, что германская армия лишь отвечала на атаки со стороны гражданского населения города. 4 октября 1914 года, после выдвинутых обвинений в военных преступлениях, группа из 93 выдающихся немецких художников, писателей, ученых и интеллектуалов опубликовала манифест по поводу событий в Лувене. Он был озаглавлен «Призыв к миру культуры» и подписан такими культурными лидерами Германии, как Фриц Хабер, Макс Либерман и Макс Планк. Они писали: «Неправда, что наши войска поступили с Лувеном жестоко. На них предательски набросились в их казармах разъяренные местные жители, и наши войска были обязаны с болью в сердце сжечь в наказание часть города» [7]. Дебаты по поводу уничтожения библиотеки продолжались больше 100 лет. В 2017 году немецкий историк Ульрих Келлер вновь возложил вину за произошедшее на бельгийское сопротивление.

Ромен Роллан, французский писатель и мыслитель, большой поклонник немецкой культуры, с негодованием писал в «Frankfurter Zeitung» в сентябре 1914 года, обращаясь к своему коллеге-писателю Герхарту Гауптману и призывая его вместе с другими немецкими мыслителями пересмотреть свою позицию: «Как вы желаете теперь называться, если отвергаете титул „варваров”? Чьи вы наследники - Гете или Аттилы?» Гауптман дал недвусмысленный ответ: лучше жить наследниками Аттилы, чем с надписью «Наследники Гете» на могиле [8].

Так, однако, считали не все немцы. Адольф фон Харнак, директор Королевской Прусской библиотеки в Берлине (теперь Staatsbibliothek zu Berlin), известный исследователь Библии и один из подписавших «Манифест 93-х», предлагал прусскому министру культуры назначить германского представителя в оккупированной Бельгии, чтобы обеспечить сохранность библиотек до конца войны. Предложение было принято, и в конце марта 1915 года Фриц Милькау, директор университетской библиотеки в Бреслау (теперь Вроцлав в Польше), был направлен с этой целью в Брюссель. Милькау взял с собой молодого солдата-резервиста, работавшего библиотекарем в Университете Бонна, по имени Рихард Элер, и они вместе посетили 110 библиотек в Бельгии, обсуждая их сохранение и защиту [9].

Четвертая годовщина уничтожения библиотеки Университета Лувена была отмечена памятной церемонией, состоявшейся во французском порту Гавре, где находилось бельгийское правительство в изгнании. Вместе с правительственными чиновниками в нем участвовали представители Антанты, в число которых входил посланник короля Испании и делегат от Университета Йеля. Письма в поддержку восстановления библиотеки поступали со всего мира - гнев и сочувствие к бельгийцам сменились предложениями реальных мер .

В Великобритании одной из самых заметных библиотек, глубоко сочувствовавших потерям Лувена, была библиотека Джона Райлендса в Манчестере. В декабре 1914 года руководство библиотеки решило пожертвовать часть своих дубликатов Лувену с целью «делом выразить глубокое сочувствие властям университета Лувена в связи с безвозвратной потерей, понесенной ими вследствие варварского разрушения университетских зданий и знаменитой библиотеки». Они выделили двести книг, которые, по их мнению, могли стать «ядром новой библиотеки». Библиотека Джона Райлендса не только поделилась своими собственными книгами, но и предложила собрать книги, пожертвованные Лувену из частных и общественных коллекций Великобритании.

Генри Гуппи, директор библиотеки Джона Райлендса, стал движущей силой поддержки Лувена со стороны Британии. В 1915 году он издал брошюру, в которой сообщал об «ободряющей» реакции на всеобщий призыв к пожертвованиям книг, поступавшим даже, например, из публичной библиотеки Окленда в Новой Зеландии. По сути, Гуппи приложил выдающиеся усилия. В июле 1925 года в Лувен была отправлена последняя партия книг, доведшая общее их количество до 55 782. Всего было сделано двенадцать таких поставок, составивших около 15 % книг, утраченных в августе 1914 года. Власти Манчестера крайне гордились предпринятыми усилиями, демонстрировавшими, что трагедия библиотеки Университета Лувена тронула самых обычных людей вдали от Бельгии.

С окончанием войны международные усилия по восстановлению библиотеки резко возросли. Помощь данному процессу оказало особое включение данной организации в статью 247 Версальского договора (28 июня 1919 года): «Германия берет на себя обязательство снабдить университет Лувена... рукописями, инкунабулами, печатными книгами, картами и прочими материалами в том же количестве и той же ценности, что и уничтоженные при сожжении Германией библиотеки Лувена» [10].

Америка также решила поддержать международные усилия в восстановлении библиотеки, с целью не только показать культурную и интеллектуальную солидарность, но и проявить «мягкую силу». Николас Мюррей Батлер, президент Колумбийского университета, проявил немалую активность, возглавив американские инициативы, а Университет Мичигана в Энн-Арборе послал книги. В октябре 1919 года кардинал Мерсье, архиепископ Мехелена и примас Бельгии, возглавлявший сопротивление бельгийского народа против германской оккупации, посетил Энн-Арбор, где ему была присуждена степень почетного доктора права. На презентации, состоявшейся в присутствии свыше 5000 представителей университета, говорилось о его отваге во время войны, и в ответ бельгийский кардинал от всего сердца поблагодарил американских «ребят», сражавшихся за свободу его страны. После исполнения национального гимна Бельгии и «Боевого гимна Республики» кардиналу Мерсье вручили книгу, полную символического значения, - издание текста Боэция «De consolatione philosophiae» («Утешение философией»), отпечатанной в Лувене в 1484 году немецким печатником Иоганном Вестфальским, прибывшим из Падерборна и Кельна, чтобы основать первую типографию в Нидерландах.

Ирония данного конкретного исторического эпизода не ускользнула от внимания академического сообщества Энн-Арбора. В книгу была вложена записка на латыни, которая гласила: «Меня напечатал в университете Лувена один немец, которому был там оказан самый радушный прием. Много лет спустя я отправилась через Атлантику в другую страну, где счастливо избежала судьбы, столь безжалостно постигшей моих спутниц от рук немцев». Данное издание являлось одной из 300 инкунабул, составлявших часть собрания Лувена до уничтожения библиотеки, и именно потому оно было выбрано для замены особо ценного утраченного экземпляра [11]. Архитектура новой библиотеки, сбор средств на восстановление которой взяли на себя американцы, представляла собой взгляд в прошлое, а не в будущее. Стиль нового здания гармонировал с традиционными нидерландскими мотивами, особенно фламандского «ренессанса» XVII века. Но библиотека предполагалась большая, рассчитанная на два миллиона книг, и ее строители вдохновлялись последними идеями дизайна научных библиотек, особенно университетов американской Лиги Плюща, таких как Колумбийский, Гарвардский и Йельский. Культурная политика выражалась в украшении здания. Над главным входом должна была расположиться статуя Девы Марии, в признательность католикам города, а по бокам от нее - два щита с гербами Бельгии и Соединенных Штатов [12].

Закладка первого камня в 1921 году стала столь же символичной для новых бельгийско-американских отношений. Хотя на церемонии присутствовали представители 21 страны во главе с королем и королевой Бельгии, несколькими кардиналами и маршалом Петеном, в первую очередь подчеркивалось участие американцев.

Президент Колумбийского университета и американский посол в Брюсселе зачитали послание доброй воли от президента Гардинга. По словам Генри Гуппи[20], «это был день Америки» [13]. Восемь лет спустя, 4 июля 1929 года, в американский День независимости, состоялась официальная церемонии открытия только что отстроенной библиотеки Университета Лувена. Среди всех выделялся американский флаг, и с речами выступил американский посол, председатель американского комитета по восстановлению библиотеки, представители французского комитета и кардинал Мерсье. Будто американское присутствие и без того не затмевало бельгийское, во время церемонии состоялось торжественное открытие статуи президента Герберта Гувера в честь его поддержки проекта. Восстановление библиотеки стало источником дипломатической напряженности между Америкой и Бельгией, во многом способствовав возникновению изоляционизма, доминировавшего в американской политике 1930-х годов.

Несмотря на все эти торжества, завершение реновации библиотеки стало больным местом для Америки в 1920-е годы, поскольку данный проект превратился в символ американского престижа в Европе. К 1924 году проблемы с финансированием стали заметны в прессе - в ноябре того года «New York Times» описывала восстановление библиотеки как «неисполненное обещание». В последующем месяце Николас Мюррей Батлер распустил свой Лувенский комитет, переложив задачу на плечи Герберта Гувера, в то время министра торговли США. После того как другие комментаторы в Соединенных Штатах объявили, что провал планов по достройке библиотеки станет национальным позором, Джон Д. Рокфеллер-младший с неохотой пообещал выделить 100 000 долларов, хотя считал это скорее патриотическим долгом, не разделяя энтузиазма по поводу проекта. К декабрю 1925 года средства наконец нашлись, и реконструкция наполовину законченной библиотеки смогла возобновиться [14].

Затем всплыли новые проблемы. Надпись, которую предполагал раазместить на здании американский архитектор Уитни Уоррен, - «Furore Teutonico Diruta, Dono Americano Restituta» («Разрушено яростью германцев, восстановлено на пожертвования американцев») - была задумана до сдвига политических водоразделов в Европе к концу 1920-х годов. Чувства, которые должна была вызывать эта надпись, уже не выглядели уместными. В частности, у Николаса Мюррея Батлера начали возникать сомнения в ее разумности; в том году он стал председателем Фонда Карнеги за международный мир, филантропической организации, во многом озабоченной ролью библиотек в послевоенном согласии в Европе. Между Уорреном и Батлером разразилась битва на страницах американских газет, которая вскоре распространилась в Европу, обострив сильные антиамериканские настроения после казни в 1927 году Сакко и Ванцетти, двух итальянских анархистов, считавшихся жертвой преобладавших в Америке несправедливых взглядов в отношении иммигрантов. Сражение за надпись продолжалось вплоть до церемонии 4 июля 1928 года в честь завершения строительства. Уоррен, поддерживаемый бельгийскими националистами, отказался изменить надпись. Университетские власти при поддержке правительственных чиновников США отказались ее устанавливать, оставив вместо этого пустое место на стенах библиотеки. В последующие два года Уоррен вел судебные тяжбы, и проблема оставалась в газетных заголовках по обе стороны Атлантики, причем за это время бельгийские националисты дважды успели осквернить пустой фасад. В конце 1936 года изначальную надпись поместили на военный мемориал в Динане, и проблема с библиотекой наконец ушла из новостей, после чего как американцы, так и университетские власти в Лувене смогли облегченно вздохнуть.

Мир этот, к несчастью, оказался недолгим. После Первой мировой урок Лувена не только не пошел впрок, во Вторую мировую его пришлось повторить снова. В ночь на 16 мая 1940 года, почти 26 лет спустя после первого разрушения библиотеки, восстановленное здание снова было почти полностью уничтожено, и виной тому снова оказались бомбившие его германские вооруженные силы.

В «Times» от 31 октября 1940 года, в статье под заголовком «Снова Лувен», бельгийский корреспондент газеты сообщал, что «немцы заявляют, будто на этот раз библиотеку подожгли британцы, но никто в Бельгии не сомневается в вине Германии». Немецкая комиссия по расследованию во главе с профессором Келлерманом из Аахена, обнаружившая в подвале канистры с Дальнего Востока, утверждала, будто британцы наполнили их бензином, а затем подожгли, подорвав три гранаты. Об этом сообщалось в «New York Times» от 27 июня 1940 года из Берлина как об «убедительных доказательствах» того, что к разрушению библиотеки привел заговор британцев [16].

Президент Колумбийского университета Николас Мюррей Батлер, внесший большой вклад в реконструкцию, получил горестное письмо от университетского библиотекаря из Лувена:

С неподдельной печалью вынужден известить вас, что библиотека почти полностью уничтожена огнем; прекрасных хранилищ в задней ее части, где содержались наши драгоценные собрания, больше нет, и от них остались лишь страшно искореженные и оплавленные балки. Больно смотреть... погибли также коллекции инкунабул, рукописей, медалей, ценного фарфора, шелковых флагов и каталогов. Нам придется практически начинать все заново [17].

В декабре 1940 года, после сброса зажигательных бомб на Лондон, «Daily Mail» в статье Эмриса Джонса обвинила немцев в «преступном уничтожении древней библиотеки Лувена», назвав его одним из деяний «великих поджигателей» в мировой истории наряду с разрушением Палаты суконщиков[21] в Ипре и собора[22] в Реймсе. Нет никаких доказательств, что в 1940 году атака была преднамеренно нацелена на библиотеку, как в 1914-м. Спроектированное американцами здание, объявленное огнеупорным, не защитило собрания библиотеки: уцелело не более 20 000 книг. После войны библиотека вновь была восстановлена, открывшись для посетителей в 1950 году [18].

Двойное уничтожение библиотеки в XX веке в обоих случаях вызвало ощущение культурной потери, аналогичной разрушению библиотеки в Александрии. Потеря ее собрания стала не просто потерей великих сокровищ - некоторые ученые принижали их интеллектуальную ценность, подчеркивая вместо этого воплощенную в библиотеке национальную и гражданскую гордость - для многих бельгийцев это была их «bibliotheque de famille» [19].

Как и в случае с библиотекой Конгресса, также дважды уничтоженной в течение нескольких десятилетий, восстановление библиотеки Лувена имело не только символическое значение. Обе библиотеки вложили огромные усилия в реконструкцию зданий, восстановление собраний книг и рукописей, которыми могли бы пользоваться последующие поколения, и, что, возможно, более важно, переосмысление дальнейших методов работы. Немецкая армия могла рассматривать атаку на библиотеку как возможность нанести психологический урон противнику, и на какое-то время им это удалось. Однако в долгосрочной перспективе итог оказался обратным. Сегодня библиотека Лувена сильно отличается от той, что была отстроена в 1920-е годы, а затем снова в 1940-е и 1950-е. Хотя в 1970-е годы университет разделился на две части, французскую и фламандскую, библиотека Королевского университета Лёвена (как он именуется сегодня) является важным центром науки и образования в одном из ведущих университетов Европы, помогая Бельгии оставаться на переднем краю европейской культуры.

Потеря библиотеки потрясла весь мир в 1914 году и в меньшей степени в 1940-м, но ее история в последующие десятилетия ушла из общественного сознания. Новым стандартом для всенародного отвращения и гнева стал Холокост - сожжение миллионов книг бледнеет в сравнении с убийством миллионов людей. Однако как в Бельгии, так и в Германии общество все еще озабочено произошедшим в Лувене 1914 и 1940 годов: одна его часть до сих пор ощущает вину и ответственность, в то время как другая продолжает попытки осознать мотивы случившегося.

Глава 8

«Бумажная бригада»

Преследование евреев в Европе при нацистском режиме обрушилось страшным ударом не только на «народ Книги» (как самоидентифицируют себя евреи в течение тысяч лет), но и на их книги. По имеющимся оценкам, во время Холокоста, в период от прихода нацистов к власти в Германии в 1933 году до окончания Второй мировой войны, было уничтожено свыше 100 миллионов книг [1].

Книги всегда играли центральную роль в еврейской религии и культуре. Средоточием еврейской жизни является вполне конкретная книга, Тора (обычно в виде свитка), имеющая настолько важное значение, что когда в 70-е годы н. э. Иерусалим пал под властью римлян, один из хранившихся в Иерусалимском храме свитков Торы был торжественно пронесен императором Титом по улицам Рима как символ победы. Не меньшее значение в жизни евреев имело множество других книг, и, по еврейской культурной традиции, истинное богатство измерялось в книгах - одалживать их считалось благотворительностью. В отношении книг возникло немало особых законов, от правил обработки пергамента для изготовления свитков Торы до требований к обращению со священными книгами: к примеру, их нельзя было держать вверх ногами или открывать не с целью чтения. Сохранение знаний в течение многих тысячелетий было вписано в еврейские законы. Наиболее известной формой подобного принудительного сохранения знаний является «гениза», существующая в синагогах во всем иудейском мире. Генизы, название которых происходит от персидского слова «гандж», означающего «склад» или «спрятанное сокровище», представляют собой хранилища для обрывков текстов, содержащих письменное слово Господне; слова эти рассматриваются иудейским законом как нечто живое, и когда они ветшают, им следует оказывать надлежащие почести. Обычно генизы имеют вид небольших шкафов, но иногда, как в синагоге Бен-Эзра в Фустате в Каире, они существовали в течение столетий как обширные складские помещения. При разборке генизы в Каире в конце XIX и начале XX века оказалось, что в ней содержатся сотни тысяч обрывков книг и документов, относящихся ко временам вплоть до VII-VIII веков, - поразительный архив еврейской культуры, теперь хранящийся в библиотеках по всему миру, включая Бодлианскую [2].

Еврейские книги не только неоднократно уничтожались публично, но и становились целью преднамеренных краж и конфискаций в попытке оценить и понять культуру, которую нацистское государство стремилось искоренить. Наряду с массовым уничтожением книг предпринимались усилия по их сохранению со стороны сообществ и отдельных лиц, которые рисковали жизнью (и порой ее лишались) ради спасения важнейшего физического воплощения их культуры.

Связанным с сожжением книг событиям мая 1933 года потребовалось некоторое время, чтобы обрести размах, отчасти из-за негативной реакции мирового сообщества. Во главе тех, кто выступал против сожжения книг и предупреждал о последствиях, стояли писатели. Слепоглухая писательница Хелен Келлер опубликовала «Письмо студентам Германии»: «Вы можете сжечь мои книги и книги лучших умов Европы, но содержащиеся в них идеи просочились по миллионам каналов и продолжат воодушевлять умы других» [3]. В сентябре 1933 года с осуждением «революции неотесанной деревенщины против мысли, против здравого рассудка и против книг» выступил писатель Герберт Уэллс (чьи книги также сжигались), задаваясь вопросом, «куда подобное заведет Германию» [4].

В качестве протеста, по сути, возникли две новые библиотеки. Год спустя, 10 мая 1934 года, в Париже открылась Deutsche Freiheitsbibliothek (Немецкая библиотека Свободы, известная также как Немецкая библиотека сожженных книг). Немецкую библиотеку Свободы основал немецко-еврейский писатель Альфред Канторович при поддержке других писателей и мыслителей, таких как Андре Жид, Бертран Рассел и Генрих Манн, быстро собрав свыше 20 000 томов - не только книги, предназначенные к сожжению в Германии, но также копии ключевых нацистских текстов, чтобы понять зарождающийся режим. Уэллс был горд, что его имя связывают с новой библиотекой. Библиотека стала центром притяжения для немецких интеллектуалов-эмигрантов, организуя чтения, лекции и выставки к немалому неудовольствию немецких газет. После сдачи Парижа немцам в 1940 году библиотека была закрыта, и многие из ее томов стали частью собраний Национальной библиотеки Франции [5]. В декабре 1934 года Бруклинский еврейский центр в Нью-Йорке основал Американскую библиотеку запрещенных нацистами книг, в состав совета которой вошли известные мыслители, включая Альберта Эйнштейна и Эптона Синклера. Библиотека была объявлена средством сохранения и продвижения еврейской культуры во времена возобновившегося притеснения [6].

Сожжение книг 10 мая 1933 года стало лишь предвестником, возможно, наиболее организованного и обеспеченного ресурсами искоренения книг за всю историю [7]. Хотя количество книг, уничтоженных на этом этапе, было невелико (и, возможно, завышено), психологический эффект оказался сокрушительным, и после этих событий многие евреи покинули Германию [8] . Постепенный рост антисемитских настроений продолжался по мере того, как Германией была аннексирована сперва Австрия, а затем Судетская область Чехословакии. Неотъемлемой частью этой кампании стали атаки на книги. Сожжение их продолжалось, и различные нацистские группировки начали составлять списки нежелательных книг (включавшие помимо написанных евреями также сочинения коммунистов и гомосексуалистов). Библиотечный сектор также не устоял перед нацистскими призывами, и один из ведущих немецких библиотекарей, Вольфганг Германн, составил список запрещенных авторов, ставший весьма влиятельным в Германии. Так же поступил Альфред Розенберг (впоследствии ставший рейхсминистром по делам оккупированных восточных территорий), чьи взгляды на культуру и идеи были крайне важны для Гитлера и других ведущих нацистов. Подобные списки, исполнение которых обеспечивалось полицией и Sturmabteilung (военизированным крылом нацистской партии), использовались министерством пропаганды во главе с Йозефом Геббельсом для разжигания ненависти к евреям, в результате чего книжные магазины, библиотеки и личные жилища очищались от нежелательных книг. Списки запрещенных книг стали семенами, упавшими на плодородную почву после Первой мировой войны и экономического коллапса 1920-х годов. Восхождение нацизма поддерживалось всеми слоями общества, в частности Германн поощрял студенческие группировки изымать из местных и университетских библиотек книги из этих списков. Подстегивая ненависть, Германн описывал немецкие библиотеки как «литературные бордели». На конференции немецких библиотекарей в 1933 году один докладчик активно выступал за сожжение книг и конфискацию произведений еврейских и левых писателей [9] .

Германское общество было отравлено нацизмом, что неизбежно отразилось на мире книг, идей и знаний. По мере принятия антиеврейских законов росло число нападений на синагоги и уничтожались многие еврейские религиозные библиотеки. Уничтожение книг стало неотъемлемой частью Холокоста, крайнего примера организованного истребления культуры. 10 ноября 1938 года Рейнхард Гейдрих, архитектор «Окончательного решения», многозначительно упоминал о конфискации еврейских архивов в телеграмме, адресованной нацистской партии накануне Хрустальной ночи, называвшейся «Massnahmen gegen Juden in der heutigen Nacht» («Меры против евреев сегодняшней ночью»). После архивы стали еще чаще становиться целью для уничтожения: «Существующие архивные материалы должны быть конфискованы полицией во всех синагогах и предприятиях еврейских религиозных общин, чтобы не допустить их уничтожения в процессе демонстраций... Архивные материалы должны быть переданы в соответствующие департаменты Sicherheitsdienst [Службы безопасности]» [10].

В 1939 году, с началом Второй мировой войны, гестапо начало методичную программу по конфискации, но мотивы для захвата еврейских архивных собраний делились между конфискацией и уничтожением. Работу гестапо взяла на себя квазиакадемическая организация, получившая официальный статус, штат и финансирование, под названием nstitut zur Erforschung der Judenfrage (Институт изучения еврейского вопроса). Эту организацию, базировавшуюся во Франкфурте-на-Майне и официально открытую в 1941 году возглавил Альфред Розенберг, ведущий стратег антисемитизма [11]. Целью института были исследования подробностей иудаизма и его истории как религии, а также его влияния на европейскую политику. Главная часть работы института состояла в сборе объемной коллекции книг и рукописей на иврите и других семитских языках, а также книг об иудаизме [12].

Институт работал совместно с другой организацией, Айнзацштабом[23] (Einsatzstab) рейхсляйтера Розенберга [13]. Айнзацштаб выполнял две главные задачи: сбор материалов для института и уничтожение «лишних» материалов. Большую часть руководства этой организацией осуществлял доктор Йоханнес Поль, который изучал библейскую археологию в Иерусалиме (1932-1934) и был католическим священником до того, как стал членом Национал-социалистической партии. Поль оставил священство, женился и стал куратором отдела еврейской и иудейской литературы в Staatsbibliothek zu Berlin (Берлинской государственной библиотеке), заняв эту должность после принудительного увольнения предыдущего куратора, Артура Шпанира, который был евреем. Мотивы Поля не вполне ясны, но после того, как он оставил священство, взгляды его стали крайне антисемитскими. Он начал публиковать антисемитские статьи в немецких газетах и журналах, используя свои познания в иврите и иудаизме, - к примеру, рассуждая об опасностях Талмуда (главного текста по иудейскому праву). В 1941 году Поль перебрался во Франкфурт, возглавив еврейский сектор института Розенберга. К апрелю 1943 года институт Розенберга владел свыше 550 000 томов, конфискованных из знаменитого еврейского собрания Франкфуртской городской библиотеки, а также библиотек Франции, Нидерландов, Польши, Литвы и Греции. Данный процесс хорошо документирован благодаря вниманию института к деталям и желанию режима иметь упорядоченную бюрократию с соответствующим документооборотом [15].

Во второй половине 1941 года, с началом войны на Восточном фронте, нацистский режим перешел от преследования евреев к их уничтожению. По мере того как германская военная машина катилась по Польше, России и государствам Балтии, евреи становились главной целью геноцида. Следом за армией двигались разнообразные организации, в задачу которых входило обеспечивать крайне антиеврейскую политику.

Во многих отношениях массовое убийство евреев нацистами не являлось чем-то новым. В течение столетий европейские евреи страдали от угнетения, как правило, от рук христианских сообществ, среди которых они жили. Волны преследований вынуждали евреев перемещаться из страны в страну; в XII веке они были изгнаны из Англии, в XV - из Испании. В других частях Европы отношение к евреям в разное время менялось. В 1516 году венецианские власти вынудили евреев поселиться на ограниченной территории, известной под названием Гетто, откуда и происходит данный термин.

В период 1500-1700 годов возросла цензура еврейских книг; к примеру, в 1553 году папским эдиктом было приказано сжечь экземпляры Талмуда [17]. В следующем, 1554 году в Венеции был отпечатан первый католический «Index Librorum Prohibitorum» («Список запрещенных книг»). Этот перечень включал свыше 1000 авторов и их трудов, в том числе полные собрания сочинений 290 в основном протестантских авторов, десять трудов Эразма Роттердамского, а также собрание еврейских законов, известное как Талмуд [18] . В недавние годы ученые начали обнаруживать листы из средневековых еврейских рукописей, использовавшиеся христианскими переплетчиками как расходный материал для переплетов в таких городах, как Кремона, Павия и Болонья, после конфискации изначальных европейских рукописных книг [19] . В странах Центральной и Восточной Европы также преследовали евреев и периодически вводили цензуру, поводом для чего стали дебаты о Реформации в начале XVI века. К примеру, книги евреев Франкфурта были конфискованы в 1509-1510 годах в результате усилий Йоханнеса Пфефферкорна (1468/1469-1521), религиозного полемиста, который был воспитан иудеем, но перешел в католицизм, а затем посвятил себя запрету еврейских публикаций в католических германских землях [20]. Далее на восток погромы стали привычной частью страданий евреев-ашкеназов[24], живших в черте оседлости, ограниченной территориями в западных регионах Российской империи (включая сегодняшнюю Украину, Белоруссию, страны Балтии, части Польши, а также Западную Россию), где евреям было разрешено селиться в период 1791-1917 годов [21].

Несмотря на преследования, еврейские сообщества, жившие как в гетто, так и более свободно, имели возможность преуспевать. В культуре Восточной и Центральной Европы языками евреев были иврит и идиш. Иврит использовался для религиозных церемоний и обрядов, а идиш (изначально диалект верхненемецкого) служил для повседневного общения. Поскольку иврит являлся также предпочтительным языком интеллектуалов, идиш даже не считался «настоящим» языком. Однако к началу XX века идиш стал родным для приблизительно 11 миллионов человек - около трех четвертей мирового еврейского населения - и уже насчитывал века исторического развития и традиций [22]. Это был не просто язык, а целый образ жизни.

В конце XIX столетия возникло широкое движение, признававшее не только важность еврейской культуры в Восточной Европе, но также ее хрупкость. Из этого движения вышли люди, посвятившие свою жизнь сохранению культуры на идише, такие как Симон Дубнов - русско-еврейский ученый, в 1891 году опубликовавший в журнале «Восход» очерк, в котором утверждал, что восточноевропейские евреи недостаточно ценят собственную культуру, и убеждал общественность начать собирать документальные свидетельства о культуре евреев-ашкеназов [23]. Очерк Дубнова вдохновил многих на посылку ему соответствующих материалов, а также дал толчок к возникновению нескольких исторических обществ. Движение продолжало набирать силу, и к 1920-м годам подобные идеи витали в воздухе в Берлине, Вильно (известном теперь как Вильнюс, столица Литвы) и Нью-Йорке. Дубнов также осознавал, что культуре евреев Восточной Европы угрожают погромы, миграция и ассимиляция с христианскими сообществами - процессы, которые к концу XIX века никуда не делись: к примеру; вследствие погромов 1918-1920 годов погибли сотни тысяч евреев.

В Вильно Макс Вайнрайх и Залман Рейзен, предложившие в 1923 году создать «Союз филологов идиша», начали собирать вокруг себя местных активистов, чтобы решить, как лучше всего сохранить еврейскую культуру. Вайнрайх учился в Санкт-Петербургском университете и завершил свое образование докторской степенью в Марбурге в Германии. Две образовательные организации в Вильно провели 24 марта 1925 года встречу, на которой были одобрены предложения основать Академический институт идиша. Коллег в Польше призывали сделать то же самое, написав, что «Академический институт идиша должен быть создан, и это обязательно случится» [24]. Для подобной инициативы Вильно стал плодородной почвой. В городе имелось большое еврейское население - в 1939 году евреи составляли чуть меньше трети его жителей. В XVIII и XIX веках город был известен как крупный центр еврейской культуры и учености, а также как место рождения выдающихся религиозных лидеров XVIII века (таких, как прославленный Элияху бен Шломо Залман, «Виленский гаон», знаменитый ученый-раввин), и его начинали именовать «литовским Иерусалимом» [25]. Новый институт Вайнрайха и Рейзена, ставший известным как YIVO (Yidisher Visnshaftlekher Institut), вскоре стал центром притяжения для сбора материалов по еврейской истории и культуре в Восточной Европе, и работавшая там группа проявляла огромную активность [26].

Вильно отличался устоявшейся библиотечной культурой, включая университетскую библиотеку и другие светские собрания, но он мог также похвастаться одним из богатейших в Европе собраний еврейских книг в библиотеке Страшуна, возможно, первой еврейской публичной библиотеке в мире, ставшей интеллектуальным центром для еврейского сообщества в Вильно [27]. Библиотека была основана бизнесменом и библиофилом Матитьяху Страшуном, который после своей смерти в 1892 году завещал большую коллекцию старинных и редких книг еврейской общине города. Для размещения коллекции было построено здание рядом с Большой синагогой и создан совет для руководства организацией. Совет позволил библиотеке работать семь дней в неделю, включая Шаббат, - настолько велик был спрос на доступ к имевшимся в ней знаниям [28]. Другим крупным собранием была Мефице Хаскала (Ассоциация по распространению просвещения), основанная в 1911 году и принадлежавшая еврейской общине, которая имела в своих фондах свыше 45 000 томов на идише, русском, польском и иврите [29].

Основанный в Вильно YIVO быстро рос в 1920-1930-е годы, став «национальной академией народа без гражданства» [30]. Приоритетом для Вайнрайха и Рейзена являлось изучение доступных исходных документов и поиск пробелов, которые могли бы заполнить ученые, собрав необходимые данные. Этот процесс сбора материалов, в основном за счет работы добровольцев, назывался на идише «замлер». «Замлеры» собирали материалы у живых людей - как документы , так и устные свидетельства, отправляя затем эти материалы в институт в Вильно, где их анализировали ученые. Идея YIVO заключалась не просто в процессе сбора материалов; главным в его работе была архивация, сохранение и распространение собранной «замлерами» информации. За первые шесть недель существования YIVO было собрано 500 цитат, а за год - десять тысяч. К 1929 году было зарегистрировано 100 000 цитат, и институт регулярно получал 300 газет, из них двести шестьдесят на идише. В 1926 году начали регистрировать все новые книги, изданные на идише, а также все наиболее важные статьи в прессе на идише и об идише на других языках. К сентябрю 1926 года свыше 200 «замлеров» пополнили собрания YIVO на 10 000 единиц [31].

YIVO не только был центром изучения идиша, крупной библиотекой и архивом еврейских материалов, но и оказался на острие массового движения. В конце 1939 года его директор-основатель Макс Вайнрайх, находившийся в Дании, где читал лекцию о работе YIVO, обнаружил, что не может вернуться в Вильно, так как советские войска вторглись в Восточную Польшу и вошли в Вильно. В результате Вайнрайху пришлось перебраться в единственное место, где он мог считать себя в безопасности. Из Нью-Йорка, где он предусмотрительно организовал себе офис в 1929-1930 годах, Вайнрайх смог переписываться с головной организацией YIVO в Вильно. В Нью-Йорке он продолжил главную миссию YIVO по сбору материалов, обратившись в 1940-1941 годах с соответствующим призывом и поместив объявления в выходившей в США прессе на идише и в собственной газете YIVO, издававшейся в Нью-Йорке. Хотя в 1939 году Вайнрайх еще этого не осознавал, YIVO, а также культурная, религиозная, общественная и интеллектуальная жизнь, документированием которой занимался институт, смогли выжить лишь благодаря офису в Нью-Йорке [32].

Жарким летом 1941 года Гитлер разорвал пакт Молотова - Риббентропа и начал «операцию Барбаросса», напав на ничего не подозревающую Россию. Под натиском нацистского блицкрига русская армия быстро отступала. В ходе этой молниеносной атаки германская армия 24 июня 1941 года захватила Вильнюс. Через несколько дней в город прибыла команда Айнзацштаба рейхсляйтера Розенберга во главе с доктором Гербертом Готхардтом (до войны работавшим библиотекарем в Берлине). Сперва они лишь посетили синагоги и библиотеки, но вскоре уже проводили вместе с гестапо аресты еврейских ученых [33]. Как и в других городах с достаточно большим еврейским населением, было создано гетто. В феврале 1942 года город посетил доктор Йоханнес Поль из института Розенберга во

Франкфурте вместе с тремя специалистами. Ознакомившись с городом и проведенной после захвата города работой, он понял, что для обработки многочисленных еврейских собраний книг и документов потребуются силы более крупной организации. Более того, Полю стало ясно, что взять на себя задачу по идентификации ключевых материалов могут только еврейские специалисты. Он приказал доставить из гетто двенадцать работников для сортировки, упаковки и транспортировки материалов, а также назначил для руководства их работой команду из трех еврейских интеллектуалов -Германа Крука, Зелика Калмановича и Хайкла Лунского. Еврейские охранники гетто называли их «Бумажной бригадой» [34].

Команде Айнзацштаба, вместе с их подневольными работниками из гетто в составе «Бумажной бригады», предоставили место в университетской библиотеке Вильно. Все собрание библиотеки Страшуна, состоявшее из 40 000 томов, перевезли сюда для «селекции» - сортировки, какие книги оставить, а какие уничтожить, что напоминало судьбу людей в лагерях смерти, начинавших появляться по всей Восточной Европе [35]. Некоторые книги должны были отправиться в Франкфуртский институт, остальные - на ближайшую бумажную фабрику для переработки. Группа еврейских интеллектуалов, отвечавшая за этот процесс, состояла из исключительно отважных ученых и библиотекарей. Их возглавлял Герман Крук, директор библиотеки Гроссера в Варшаве, специализировавшейся на социалистической литературе и книгах на идише, который бежал в Вильно вместе с другими евреями после нацистского вторжения в 1939 году Он создал выдающуюся библиотеку в виленском гетто, фактически возродив библиотеку Хевра Мефице Хаскала, где ему помогали Моше Абрамович, работавший в библиотеке до нацистской оккупации, и молодая женщина Дина, на которой Абрамович женился в гетто. Зелик Калманович, игравший роль заместителя Крука, был одним из довоенных директоров YIVO, а Хайкл Лунский, глава библиотеки Страшуна, теперь работал библиографом-консультантом, составляя каталог книг, которые следовало отправить во Франкфурт. «Ни Калманович, ни я не знаем, кто мы - могильщики или спасители», - писал Крук в своем дневнике [36].

Вскоре нацисты открыли в здании YIVO второе рабочее место, и для селекции пришлось набрать из гетто новых евреев, настолько велик был объем материалов. К тому времени «Бумажная бригада» пополнилась женщинами, такими как Рахиль Пупко-Кринская, бывшая преподавательница истории в гимназии, хорошо знавшая средневековую латынь, а также творческими личностями типа Абрама Зуцкевера, известного еврейского поэта.

Ярость нацистов в отношении еврейских книг в Вильно не ограничивалась библиотеками; когда гестапо вламывалось в дома в поисках евреев, за ними следовала команда Айнзацштаба, искавшая их книги, чтобы с гарантией искоренить еврейство. Охота за еврейскими книгами набирала силу; в какой-то момент даже взломали пол читального зала в университетской библиотеке Вильно, пытаясь найти спрятанные там книги. К апрелю 1943 года Айнзацштаб завладел 280 000 томов в Риге, Каунасе, Вильно, Минске и Киеве; в одном только Вильно ждали отправки во Франкфурт 50 000 томов [37].

Уничтожение еврейских книг во всех подробностях фиксировалось командой Поля; каждые две недели составлялись списки книг, отправленных в Германию и на бумажные фабрики, с разбивкой по языкам и датам издания. Была установлена квота в 70 % для книг, предназначенных к уничтожению. Иногда нацисты, не видя никакой разницы, отправляли книги во Франкфурт, основываясь исключительно на привлекательности их переплетов.

В июне 1942 года Крук писал в своем дневнике: «Занятые этой работой еврейские носильщики в буквальном смысле не в силах сдержать слез, и душа разрывается при виде происходящего». Они точно знали, какая судьба ждет книги и документы, которые не отправлялись во Франкфурт, и что это означает для организации, которой они посвятили себя до войны. «YIVO умирает, - писал Крук, - и бумажная фабрика - его братская могила» [38]. Какое-то время шли споры о том, как следует поступать с книгами. Некоторые, как Калманович, утверждали, что будет лучше, если книги отправят во Франкфурт - по крайней мере, там они уцелеют. Другие считали, что следует найти иной способ.

В ответ на чудовищное разорение, творившееся в библиотеках Вильнюса, члены «Бумажной бригады» разработали стратегию по спасению книг. Они начали затягивать работу. Когда рядом не было немцев, они занимались тем, что читали книги друг другу. Это было опасно, поскольку надзиравшим за процессом немцам вряд ли понравилось бы, что их обманывают, но вторая стратегия была еще опаснее. В конце рабочего дня они прятали книги и документы под одеждой и уносили их в гетто. У Крука имелся пропуск, позволявший ему проходить в гетто и из него без обыска, но если бы нацисты нашли книги у других работников, их тотчас же раздели бы догола и избили, после чего отправили в тюрьму гетто или даже в виленские Лукишки[25], а затем в лагерь смерти для евреев в Понаре, откуда уже не было возврата.

В период с марта 1942 по сентябрь 1943 года тысячи печатных книг и десятки тысяч рукописных документов вернулись в виленское гетто благодаря крайне рискованной и опасной деятельности «Бумажной бригады».

Один из подневольных работников в сортировочной команде «Бумажной бригады», еврейский поэт Абрам Зуцкевер, получил разрешение от гестапо отнести в гетто бумагу в качестве топлива для печей, но вместо этого он отнес туда редкие печатные книги на иврите и идише, письма Толстого, Максима Горького и Хаима Бялика, один из дневников основателя сионистского движения Теодора Герцля и рисунки Марка Шагала, которые сразу же были тщательно спрятаны. Многие из этих документов уцелели и находятся сегодня в собраниях YIVO в Нью-Йорке. «Бумажная бригада» даже сумела договориться о том, чтобы перенести из здания YIVO в гетто ненужную мебель. Немцы дали им разрешение, но бригада спрятала внутри мебели сотни книг и документов. Оказавшиеся в гетто книги и документы были извлечены из нее и распределены по тщательно продуманной системе тайников. Один из жителей виленского гетто, Гершон Абрамович, бывший до войны инженером-строителем, построил подземный бункер на глубине в 60 футов, снабженный собственной системой вентиляции, электричеством и даже туннелем, который вел к находившемуся за пределами гетто колодцу [39]. Бункер изначально задумывался как укрытие для оружия местного подполья, а также матери Абрамовича, но она с радостью разделила его со спасенными книгами и документами. Некоторые из пронесенных в гетто учебников и детских книг отдали в тайные школы. Другие весьма пригодились создававшимся в гетто партизанским отрядам: к примеру, книга, в которой описывалось изготовление коктейлей Молотова.

Несмотря на риск, на который шла «Бумажная бригада», и их героические усилия по тайной доставке книг и документов в гетто, большая часть материалов все же отправлялась на бумажные фабрики в окрестностях Вильно. Члены бригады чувствовали, что их время почти истекло. 23 августа Калманович писал в своем дневнике: «Наша работа близится к завершению. Тысячи книг отправляются в мусор, а еврейские книги подлежат ликвидации. С Божьей помощью мы сумели спасти те, что могли, и мы найдем их, когда вернемся сюда свободными людьми» [40].

23 сентября 1943 года, после нескольких недель облавы на перепуганных обитателей виленского гетто, началась его жестокая ликвидация. Не имевшая себе равных библиотека гетто была закрыта, а ее книги уничтожены [41]. Не делалось исключения и для «Бумажной бригады» -большинство ее членов, как и другие обитатели гетто, были убиты нацистами в Понаре или отправлены в трудовые лагеря в Эстонии, откуда почти никто не вернулся [42].

Независимо от «Бумажной бригады», подобные же усилия по спасению от уничтожения свидетельств восточноевропейской еврейской жизни были предприняты в 300 милях к юго-западу от Вильно, в Варшавском гетто. Тайная группировка под названием «Ойнег Шабос» документировала повседневную жизнь гетто в течение трех лет его существования, создав более 30 000 страниц очерков, стихов, писем и фотографий. Они записывали народный юмор, шутки, мессианские надежды, рассказы, стихи, а также слухи о других евреях, работавших в гетто на нацистов, и даже подробности поведения еврейской полиции, контролировавшей гетто совместно с нацистами. Сохранялись даже такие мелочи, как разрисованные бумажные обертки от сладостей.

Все эти материалы, как и в Вильно, были закопаны в гетто (в десяти ящиках и трех металлических молочных бидонах), но это не были ранее существовавшие книги и документы, спасенные для богатой книжной культуры города; задача варшавских собраний состояла в том, чтобы документировать жизнь самого гетто и его обитателей. Как и в Вильно, целью их было сохранить для будущего память о прошлом. Эммануэль Рингельблюм, глава «Ойнег Шабос», был обнаружен в убежище вместе со своей семьей и тридцатью четырьмя другими евреями и убит в марте 1944 года, всего через несколько дней после уничтожения Варшавского гетто [43].

Архив «Ойнег Шабос» был найден в два этапа. Сперва - в сентябре 1946 года, в результате систематических поисков в руинах гетто. Два молочных бидона, содержавших вторую часть архива, были обнаружены 1 декабря 1950 года. Третья часть не найдена до сих пор. Один лишь архив Рингельблюма состоит из 1693 единиц, включающих в себя 35 000 страниц, в том числе записки, заметки, дневники, мемуары, последние письма, очерки, стихи, песни, шутки, романы, рассказы, пьесы, школьные сочинения, дипломы, листовки, плакаты, фотографии, рисунки и картины. Это собрание теперь находится в Еврейском историческом институте в Варшаве и доступно в цифровом виде в архивах Музея памяти Холокоста в Вашингтоне, где также выставлен один из подлинных молочных бидонов [44] .

В Вильно некоторым членам «Бумажной бригады» вместе с другими евреями из гетто удалось бежать и присоединиться к партизанам в лесах. Одним из них был поэт Абрам Зуцкевер, вступивший в еврейский партизанский отряд «Некоменемер» («Мстители»). Услышав новости об освобождении Вильно, Зуцкевер и Юстас Палецкис, президент Литвы в изгнании, помчались в город, минуя на дорогах остатки отступающей немецкой армии и трупы немецких солдат, источавших запах мертвечины, который был «приятнее любых духов», как писал в своем дневнике Зуцкевер [45] .

Вернувшись в Вильно после того, как наступающие советские войска вытеснили немцев, Зуцкевер обнаружил, что здание YIVO подверглось артиллерийскому обстрелу и все тайно спрятанные в нем документы погибли. Большинство членов «Бумажной бригады» были отправлены в концлагеря или убиты в последние дни нацистского геноцида. В живых остались лишь немногие: Зуцкевер, еще один поэт Шмерке Качергинский, библиотекарь Дина Абрамович, Ружка Корчак, студентка-активистка социалистической сионистской «Молодой гвардии», Нойме Маркелес, еще одна студентка-коммунистка, работавшая в бригаде вместе со своим отцом; Акива Гершатер, фотограф и знаток эсперанто, и математик Леон Бернштейн [46] . Собравшись вместе среди руин Вильно, они начали искать тайники в гетто , часть которых была обнаружена и уничтожена нацистами. Каким-то чудом уцелел построенный Гершоном Абрамовичем подземный склад, и извлеченные из него материалы стали символом надежды для немногих оставшихся в городе евреев. Не пострадали и два других тайника. К выжившим членам «Бумажной бригады», бежавшим в свое время из Вильно во главе с Зуцкевером и Шмерке Качергинским, присоединился Абба Ковнер, бывший командир подполья гетто. Вместе они создали Еврейский музей культуры и искусства, ставший своего рода преемником YIVO, с формального одобрения официальных советских властей, под покровительством Народного комиссариата просвещения. Подобный шаг они предприняли, понимая, что при советской власти не смогут существовать никакие частные институты, подобные YIVO. В новом музее, разместившемся в бывшей библиотеке гетто, они начали разбирать вновь обретенные собрания. Двадцать тонн материалов YIVO нашлись на бумажной фабрике, а еще тридцать тонн - во дворе виленского управления по сбору отходов. В музей начали прибывать мешки из-под картофеля, набитые книгами и документами [47].

Ближе к осени жизнь возвращавшихся в Вильно евреев окрасилась в мрачные краски. Советские власти начали усиливать контроль, и еврейская культурная деятельность стала целью политических репрессий. Когда Зуцкевер и его коллеги обнаружили, что Советы отправили тридцать тонн найденных в управлении по сбору отходов книг обратно на бумажные фабрики, сотрудники YIVO в Вильно поняли, что книги и документы придется спасать повторно.

Советская власть не только являлись убежденной противницей всех разновидностей религии, но была особенно настроена против евреев, которых в 1940-х годах начали ассоциировать с Америкой, куда эмигрировали многие из них. Постепенно сотрудники музея снова занялись тайной переправкой книг, отправляя часть из них в офис YIVO в Нью-Йорке. Ситуация в Вильно стала столь тяжелой, что Качергинский подал в ноябре 1945 года в отставку, и они с Зуцкевером бежали в Париж. В 1949 году КГБ конфисковал у музея собрания YIVO, поместив их в подвал церкви Святого Георгия, превращенной в склад Книжной палаты Литовской Советской Социалистической Республики, возле бывшего монастыря кармелитов. Материалы оставались там нетронутыми в течение 40 лет.

С этого момента материалы YIVO и прочие еврейские документы в Вильнюсе обязаны своим существованием героическим усилиям литовского библиотекаря, доктора Антанаса Ульписа [48]. Ульпис был директором Книжной палаты, своего рода национальной библиотеки, которая сохраняла и документировала все книги, изданные в Литве. Его библиографический обзор литовских изданий до сегодняшнего дня остается постоянно цитируемой работой. Размещавшаяся в монастыре рядом с церковью Святого Георгия, Книжная палата использовала церковь в качестве склада для своих собраний. Ульпис симпатизировал евреям Литвы и вопреки сложившейся практике в 1950-960-х годах назначал их на ведущие должности. Имея возможность путешествовать по Литве в поисках материалов для Книжной палаты, он сумел сохранить немало важных еврейских собраний, которые пережили нацистов, но снова оказались под угрозой уничтожения со стороны Советов.

Ульпис также получал материалы из других библиотек Вильнюса, унаследовавших часть собрания «Бумажной бригады». Поскольку правительство теперь объявило все проявления еврейской культуры антисоветскими и изымало из оборота литературу на идише, библиотеки не слишком за нее держались. Ульпис убеждал директоров библиотек отдавать ему архивные материалы вне рамок официальной политики. Он понимал, что еврейские материалы будут уничтожены, если о них узнают коммунистические власти, и прятал их в церкви, используя для этого даже органные трубы. (Много лет спустя, когда сын Ульписа решил выяснить, почему на органе невозможно играть, лишь его отец знал настоящую причину). Ульпис прятал другие книги «на виду», ставя их позади или среди не вызывающих подозрения книг, с расчетом, что коммунистические власти не станут слишком глубоко копаться в сотнях тысячах томов. Многие годы Ульпис заботился о том, чтобы его собрание осталось в тайне, вдохновляясь надеждой, что когда-нибудь политический климат позволит ему раскрыть существование архива. Антанас Ульпис умер в 1981 году, не успев увидеть, как исполнилась его мечта о возвращении еврейских книг и документов сообществу, которое их создало. Но свою тайну он сохранил.

В 1980-е годы политика гласности (популяризированный Михаилом Горбачевым русский термин, означающий «открытость и прозрачность») и общая оттепель после холодной войны дали выход политической и интеллектуальной жизни в коммунистических странах Восточной Европы. Еврейские организации получили возможность открыто собираться, а евреи - вновь участвовать в общественной жизни. Я наблюдал гласность собственными глазами во время моего посещения Польши в 1987 году. Библиотека Ягеллонского университета в Кракове стала одним из источников перемен в этом городе благодаря собранию материалов на английском языке, которым заведовал Британский совет. Библиотеки стали неотъемлемой частью происходивших перемен, и Книжная палата в Вильнюсе не была исключением.

В 1988 году в статье, опубликованной в советском еврейском журнале, утверждалось о наличии в этом собрании свыше 20 000 книг на идише и иврите. Началось более подробное их изучение, и директор Книжной палаты вступил в переписку с Сэмюэлем Норичем, тогдашним директором YIVO в Нью-Йорке. Посетив Вильнюс, Норич обнаружил, что помимо печатных книг там имеются десятки тысяч документов, многие из которых были собраны «замлерами» YIVO и тайно сохранены «Бумажной бригадой». Собрания эти, многократно спасенные рисковавшими своей жизнью людьми, вновь стали частью культурной политики. Норичу очень хотелось, чтобы эти документы вернулись в YIVO, но с возрождением литовской государственности данные собрания стали рассматриваться в ином свете -как символ литовской национальной культуры в досоветскую эпоху. 30 мая 1989 года была воссоздана Национальная библиотека Литвы, а в 1990 году Литва объявила о независимости от Советского Союза.

Последовал период серьезной политической неустойчивости, и едва удалось избежать военного вторжения, но советский режим наконец рухнул, и Литва вернулась к демократии. В 1994 году она наконец согласилась с тем, что документы можно отправить в главный офис YIVO в Нью-Йорке для сохранения, каталогизации и копирования, прежде чем вернуть их в Национальную библиотеку Литвы.

25 октября 2017 года на сайте Национальной библиотеки Литвы имени Мартинаса Мазвидаса было объявлено об обнаружении еще 170 000 страниц еврейских документов в церкви Святого Георгия, в Литовском национальном архиве и в библиотеке имени Врублевского Литовской академии наук. Объем материалов, которые удалось спрятать Ульпису, поражал своей величиной, учитывая, что еще 150 000 документов были найдены в 1991 году Упомянутые 170 000 материалов касались дел еврейских общин и организации жизни евреев в Восточной Европе, работы Дубнова и других в начальный период существования YIVO, еврейского театра в межвоенный период, а также включали такие сокровища, как записная книга Виленской синагоги с подробным описанием религиозной жизни этой организации во времена Элияху бен Шломо Залмана, знаменитого «Виленского гаона» [49].

Эти собрания снова вносились в каталог и копировались за счет YIVO, но физически они оставались в Литве под надзором Национальной библиотеки. Главное отличие между данным проектом и предыдущими инициативами заключалось в том, что благодаря оцифровке материалы теперь могли быть доступны в интернете. Директор Национальной библиотеки профессор Ренальдас Гудаускас стремился продвигать свою организацию как «сохранившую одно из самых значительных собраний документов еврейского наследия в Литве и мире». Десять документов были выставлены на всеобщее обозрение в Нью-Йорке как символ сотрудничества между Национальной библиотекой и YIVO, включая брошюру стихов, написанных в виленском гетто Абрамом Зуцкевером. Сам факт, что эта хрупкая брошюра пережила неоднократные угрозы уничтожения, свидетельствовал об удивительной преданности многих людей, желавших сохранить знания о еврейских общинах Восточной Европы [50].

Сокровища, вновь появившиеся в Литве 75 лет спустя, возможно, не последние, пережившие нацистов. После захвата союзниками Франкфурта в 1945 году большая коллекция награбленного розенберговским институтом изучения еврейского вопроса была перемещена в хранилище в Оффенбахе, где ее оценили, рассортировали и вернули законным владельцам [51]. Одна из посетивших Оффенбах в 1947 году свидетельниц описывает увиденное как «книжный морг» [52]. Для возвращения этих собраний были созданы многочисленные комиссии, включая «Комитет по восстановлению континентальных еврейских музеев, библиотек и архивов» во главе с выдающимся британским ученым Сесилом Ротом.

Многим евреям в Израиле казалась невообразимой сама мысль о хранении еврейских архивов в Германии, стране, ответственной за Холокост. Выдающийся ученый-каббалист Гершом Шолем писал великому раввину и ученому Лео Беку, что «куда мигрируют евреи, там же должны быть и их книги». Однако в некоторых городах, таких как Вормс, Аугсбург и Гамбург, где сохранились небольшие остатки прежнего еврейского населения, яростно сопротивлялись передаче архивов, поскольку они символизировали отказ от неразрывности еврейской диаспоры в Европе. Одну из подобных кампаний возглавил в городе Вормс бывший муниципальный архивариус Фридрих Иллерт, который помогал спасать еврейские документы от нацистов и, так же как Исидор Кифер, перебравшийся в Нью-Йорк бывший глава городской еврейской общины, надеялся, что архивы помогут вновь воссоздать в Вормсе «маленький Иерусалим». Вопрос этот имел символическое значение для тех евреев Германии, которые хотели поддержать жизнь своих общин как окончательный триумф над злом. В Вормсе и Гамбурге прошли судебные процессы о судьбе еврейских архивов, на которых немецкие активисты и местные еврейские лидеры сражались за то, чтобы не дать отправить «их» архивы в израильские организации. В итоге они проиграли из-за политического давления со стороны Конрада Аденауэра, первого канцлера Федеративной Республики Германии, которому крайне хотелось продемонстрировать сотрудничество постнацистской Западной Германии и государства Израиль [53].

Некоторые еврейские библиотечные собрания оставались недоступными вплоть до конца XX века. Лишь в последние десять лет 30 000 книг были возвращены 600 владельцам, наследникам и организациям, чему помогла возможность размещать списки ожидающих реституции книг в интернете (такими организациями, как Конференция по еврейским материальным претензиям к Германии и Всемирная еврейская организация по реституции). С 2002 года Zentral- und Landesbibliothek в Берлине (ZBB) ведет среди своих собраний систематический поиск похищенных нацистами материалов и возвращает их за счет средств, выделяемых с 2010 года сенатом Берлина. Процесс этот крайне медленный и трудный: Берлинская библиотека провела поиск среди 100 000 книг, и из двадцати девяти тысяч, опознанных как похищенные, лишь 900 книг были возвращены владельцам в двадцати с лишним странах. С 2009 года 15 000 книг из пятнадцати библиотек Австрии вернулись к владельцам или их наследникам [54].

Альфред Розенберг был осужден Международным военным трибуналом в Нюрнберге в 1945-1946 годах за военные преступления и преступления против человечества. В документах о процессе над Розенбергом часто упоминаются библиотеки и архивы; советские обвинители сосредоточились на его кампании по разграблению Эстонии, Латвии и России, и он пытался защититься от представленных ими доказательств. Единственной его защитой против французского обвинителя стало старое оправдание, что он действовал лишь в соответствии с «правительственным приказом конфисковать архивы». В официальном обвинении против Розенберга говорилось, что он «ответствен за систематическое и организованное разграбление как общественной, так и частной собственности на территории захваченных стран Европы. Действуя по приказу Гитлера от января 1940 года, он руководил Айнзацштабом, грабившим музеи и библиотеки». Он также обвинялся в планировании «окончательного решения» и нес ответственность за сегрегацию евреев, расстрелы и принудительный труд молодежи. 1 октября 1946 года он был приговорен к смерти через повешение [55].

Одним из наиболее используемых собраний еврейских материалов в Бодлианской библиотеке сегодня является собрание Копенгагенов, созданное носившей эту фамилию семьей из Амстердама. Исаак Копенгаген (1846-1905) был известным учителем и писателем и вместе с сыном Хаимом (1874-1942) и внуком Якобом (1913-1997) они собрали у себя дома значительную коллекцию книг на иврите. После вторжения в Голландию в 1940 году коллекцию перевезли в одну из еврейских школ. После того как преследование евреев нацистами в Голландии усилилось, выросла и угроза для коллекции, и с помощью неевреев книги переправили в ближайшую голландскую школу где их спрятали. Неевреи дали убежище и Якобу, но остальная семья погибла в нацистских лагерях смерти. Некоторые книги из коллекции Копенгагенов были конфискованы нацистами в Амстердаме и изъяты Айнзацштабом рейхсляйтера Розенберга; по крайней две книги, находящиеся сегодня в собрании в Оксфорде, имеют штампы архивного хранилища в Оффенбахе, что свидетельствует о похищении книг из частной библиотеки.

Несмотря на всю жестокость нацистов, стремление сохранить книги в конечном счете возобладало. Когда над руинами рассеялся дым, книги и архивы начали постепенно снова всплывать. Эммануэль Рингельблюм, Герман Крук и бесчисленное множество других погибли, но принесенная ими жертва позволила сохраниться памяти об их культуре и вере, пусть даже в виде небольшого фрагмента того, что существовало прежде. Труд Абрама Зуцкевера, Дины Абрамович, Антанаса Ульписа и групп, подобных «Бумажной бригаде» и «Ойнег Шабос», позволил уцелевшим документам обрести намного большее значение, чем бумага и пергамент, на которых они были написаны. YIVO в Нью-Йорке, Бодлианская библиотека в Оксфорде, Национальная библиотека в Вильнюсе продолжают сохранять культурный след еврейской жизни. Когда я пишу эти строки, в Иерусалиме строится новая Национальная библиотека Израиля, здание площадью в 45 000 квадратных метров, где разместится крупнейшее из всех когда-либо существовавших собраний письменного еврейского наследия (включая архив Абрама Зуцкевера) - дом книги для «народа Книги».

Глава 9

Сжечь не читая

Филип Ларкин[26], один из крупнейших поэтов XX века, был также библиотекарем, активно работавшим в различных комиссиях помимо своей должности главного библиотекаря Университета Халла (с момента его назначения в 1954 году до смерти в 1985-м). Будучи хорошо осведомленным в своем деле, он понимал различные аспекты работы литературных архивов с обеих сторон - редкое сочетание, хотя были и другие, например Хорхе

Луис Борхес, являвшийся как великим писателем, так и директором Национальной библиотеки Аргентины, или Казанова, который тоже в последние годы жизни работал библиотекарем.

В 1960-970-х годах многие архивы британских писателей приобретались университетскими библиотеками Северной Америки; бумаги Ивлина Во были проданы Университету Техаса в Остине (1967), а сэра Джона Бетжемена - университету Виктории в Британской Колумбии (1971). Ларкин присоединился к процессу популяризации литературных архивов в Британии в глазах общества, которые стали частью национального плана по улучшению финансирования. Для начала он подарил в 1964 году Британской библиотеке блокнот со своими ранними стихами, хотя и самоуничижительно писал своей возлюбленной Монике Джонс, что рукопись «забита неопубликованными стихами и т. д. Должен сказать, что они страшно скучны и лишены юмора, в подражание Йейтсу[27] и прочим». Но он тут же добавляет: «И тем не менее». Ценность собственных материалов он знал [1].

В своем очерке «A Neglected Responsibility»[28], написанном в 1979 году, Ларкин красноречиво призывает университеты и писателей ценить литературные собрания:

Все литературные рукописи обладают двоякой ценностью - той, которую можно назвать магической, и содержательной. Магическая ценность более стара и всеобща - бумага, на которой писали, слова, впервые появившиеся именно в этом конкретном сочетании... Содержательная ценность имеет намного более позднее происхождение - это степень, в которой рукопись помогает расширить наши знания и понять, как жил и работал автор [2].

Именно благодаря этим двум качествам за подобные собрания ведется настоящая охота, ведущая к росту цен. Они обеспечивают студентов сырьем для работы, поощряя академическую продуктивность и обогащая возможности для преподавания. «Магический» аспект документов возникает на семинарах, где изучающим текст студентам позволяется близко познакомиться с оригинальной рукописью, или на выставках, где широкая публика может увидеть черновики работ, с которыми она, возможно, знакома в иных культурных контекстах (таких, как фильмы или телепередачи).

Некоторые авторы по-настоящему осознают научную ценность своих архивов, возможно, общаясь сучеными и чувствуя, что у людей будет желание их изучать в далеком будущем. Естественно, эти авторы целеустремленно создают с помощью архивов свою посмертную репутацию, используя собственные бумаги как способ сформировать образ, который будет изучаться спустя долгое время после их смерти. Другие авторы рассматривают свои архивы как способ получить дополнительный доход. Зачастую ими движут смешанные мотивы. То, что не вошло в архив, может иметь не меньшее значение, чем то, что в него включено.

Сэр Эндрю Моушен, один из литературных душеприказчиков Ларкина, описывал свойственный библиотекарю порядок, который Ларкин поддерживал в своем поэтическом архиве, аккуратно складывая рукописи в коробки, сортируя по алфавиту переписку и давая возможность душеприказчикам относительно легко разобраться в его бумагах [3]. Вскоре после смерти Ларкина большая часть его архива была помещена в библиотеку Бринмора Джонса в Университете Халла, где он работал, а меньшая, но не менее значительная - в Бодлианскую библиотеку в Оксфорде, где он учился и занимался исследованиями для своего издания «Oxford Book of Twentieth Century English Verse»[29], опубликованного в 1973 году. С целью завершения этих исследований ему было предоставлено временное членство в колледже всех душ, а Бодлианская библиотека выдала ему драгоценный ключ к фонду обязательных экземпляров, доступ к которому предоставлялся читателям лишь в редких случаях. Естественно, Ларкин пользовался этой привилегией при любой возможности.

Однако на смертном одре Ларкин убеждал свою давнюю возлюбленную Монику Джонс сжечь его дневники, поскольку у него не было сил сделать это самому. Вряд ли стоит удивляться, что она сочла невозможным для себя взяться за подобную задачу в одиночку - кому хотелось бы нести ответственность за уничтожение записей одного из самых известных поэтов страны? Вместо этого она поручила уничтожить дневники Бетти Макерет, преданной секретарше Ларкина в течение двадцати семи лет (в последнее время ставшей еще одной его возлюбленной, как и его помощница-библиотекарь Мэйв Бреннан). Через несколько дней после смерти поэта, последовавшей 2 декабря 1985 года, Бреннан принесла свыше тридцати томов его дневников в библиотеку Бринмора Джонса, сняла с них обложки и отправила в шреддер. Чтобы гарантировать, что ничего не останется, пропущенные через шреддер страницы были отправлены в университетскую котельную и сожжены. Обложки, покрытые газетными вырезками, которые наклеивал на них поэт, до сих пор можно найти среди бумаг Ларкина в Халле [4].

В более ранние годы его жизни дневников было больше, но часть из них Ларкин уничтожил сам. В 1976 году один из издателей предлагал опубликовать избранные выдержки из них, что побудило Ларкина заново просмотреть дневники и, возможно, подтолкнуло его к уничтожению более ранних томов. Вероятно, тогда же у него зародилась мысль, что все дневники следует предать той же участи. Сама Макерет не сомневалась, что поступила правильно. Эндрю Моушен цитирует ее в своей биографии Ларкина:

Не уверена, правильно ли я поступила, сохранив обложки, но разве они не интересны сами по себе? Что же касается самих дневников, то у меня нет никаких сомнений. Я наверняка поступила правильно, поскольку именно этого хотел Филип. Он достаточно четко выразился, что желает, чтобы они были уничтожены. Я не читала их, отправляя в машину, но не смогла удержаться от того, чтобы слегка в них заглянуть. Они были крайне безрадостны и по-настоящему полны отчаяния [5].

Ларкин совершил интересный выбор, полностью уничтожив дневники, учитывая его профессию библиотекаря, а также выступления в поддержку приобретения и сохранения литературных рукописей. Джонс и Макерет вполне ясно выразили свое отношение к желаниям Ларкина. О своем литературном наследии он начал размышлять еще 11 марта 1961 года, после того как провел некоторое время в больнице. Он писал Джонс :

Мне стыдно, что я не позволил тебе воспользоваться моей квартирой, но тому были причины, ибо я оставил там кое-какие личные бумаги и дневники. Подобные вещи, которые я храню отчасти на случай, если мне захочется написать автобиографию, а отчасти чтобы облегчить душу, в случае моей смерти следует сжечь не читая, поскольку я не смог бы взглянуть в глаза никому, кто мог бы их увидеть, не говоря уже о том, чтобы ты или кто-то еще испытали смущение и, несомненно, даже боль, читая мною написанное [6].

Как библиотекарь, интересующийся литературными рукописями, Ларкин знал, что столь ужасающей судьбе есть альтернативы. В 1979 году он писал своей подруге Джуди Эгертон после того, как побывал в Девоне, чтобы взглянуть на бумаги своего недавно умершего старого друга студенческих лет Брюса Монтгомери: «Я с тревогой обнаружил, что он хранил все мои письма с 1943 года! Поскольку Энн [вдова Брюса] нуждается в деньгах, я считаю, что она вправе их продать, и все же... Она с радостью предложила вернуть их мне, но вряд ли я их возьму. Проблемы!» В итоге письма Монтгомери приобрела Бодлианская библиотека, но с условием, что часть бумаг не будет открыта для широкой публики до 2035 года. Ларкин прекрасно знал, что его бумаги заслуживают того, чтобы долго (возможно, даже крайне долго) оставаться в тайне. [7].

Однако одна из альтернатив дневнику Ларкина все же уцелела, хотя и едва не погибла по чистой случайности. За время своих отношений Ларкин и Моника Джонс обменялись тысячами писем и открыток. Ларкин завещал ее письма Бодлианской библиотеке, но его письма, адресованные ей, посылались столь часто и были столь полны личных откровений, что в сумме в той же степени близки к дневнику, как и все, что можно извлечь из его литературного наследия.

Ларкин написал огромное количество писем . Он активно переписывался со многими друзьями и родственниками, включая Джеймса Саттона, Брюса Монтгомери, Кингсли Эмиса, Монику Джонс, Джуди Эгертон, Роберта Конквеста, Энтони Туэйта, Мэйв Бреннан и Барбару Пим[30]. Самый большой цикл - тот; что он посылал домой родителям в период 1936-1977 годов; - составляет свыше 4000 писем и открыток (уцелело примерно такое же число ответов, отправленных ему родителями) [8]. Но даже при всем при этом, вероятно, наиболее личной и важной из всей корреспонденции была переписка между Ларкином и Моникой Джонс, с которой у него были самые долгие романтические отношения. Он послал Джонс 1421 письмо и 521 открытки, из которых уцелело более 7500 страниц. Многие из писем были длинными, обычно превышая шесть страниц, а иногда доходя до четырнадцати, и часто посылались каждые три или четыре дня. После смерти Джонс собрание писем осталось в ее доме в Лестере, где она преподавала. В ее квартиру ворвались воры, которые похитили дешевую электроаппаратуру, но лишь потоптались по разбросанным по всему дому бумагам, не понимая, что ценность этого архива во много раз превышает стоимость украденного ими телевизора.

В 2004 году письма Джонс приобрела Бодлианская библиотека. Они позволяют составить глубокое впечатление о личности Ларкина; в этих письмах раскрываются его мотивации и мысли на разнообразные темы - от коллег до политики, в намного большей степени, чем в другой общедоступной переписке, благодаря близости их отношений.

Почему Ларкина столь не радовала мысль, что другие могут прочитать его дневники? Поэту была свойственна застенчивость, за которую его порой называли «Халльским отшельником», и он сам писал, что ему трудно раскрыть свои личные мысли в собственных текстах. Поэзия его пронизана меланхолией и в основном мрачными размышлениями. Иногда, однако, случается обратное, и он страстно бросает вызов собственным чувствам, шокирующим образом раскрывая свои потаенные мысли, особенно в знаменитом «This Be the Verse»[31].

Прося Моушена стать наряду с Моникой Джонс и Энтони Туэйтом его литературным душеприказчиком, Ларкин заявлял, что «в том не будет ничего сложного. Когда я пойму, что к моему порогу подходит старуха с косой, я спущусь в сад, как Томас Харди[32], и устрою костер из всего, что не хочу показывать никому другому». Моушен сопоставляет данное распоряжение с тем фактом, что после смерти Ларкина основная часть его дневников, вместе с другими его бумагами, осталась цела. Как он пишет, Моника Джонс считала, что Ларкин пытался отрицать неминуемую смерть, и уничтожение дневников означало бы признание того, что он смертен. Более убедительно выглядит версия о двойственности положения Ларкина. Он просто не мог решиться. С одной стороны, он был страстно предан делу сохранения литературных рукописей и даже передал одну из своих записных книжек в Британскую библиотеку с другой - ему было крайне неуютно ощущать, что другие, особенно близкие, могут увидеть его самые потаенные мысли, изложенные в дневниках. Даже его завещание было столь противоречиво, что душеприказчикам пришлось обращаться к королевскому адвокату, прежде чем решить, что они имеют законное право не уничтожать остальную часть архива Ларкина, передав ее целиком библиотеке Бринмора Джонса в Халле.

Пример Ларкина демонстрирует то влияние, которое самоцензура может оказать на наследие автора. Утрата дневников привела к тому, что нам никогда не узнать, в чем могли заключаться его мысли. Остается лишь пытаться воспроизвести эти мысли на основании писем, способных заполнить лишь некоторые пробелы. Интерес к жизни и работе Ларкина после его смерти только вырос, чему в некоторой степени поспособствовала тайна, связанная с его последней волей, в соответствии с которой его дневники были уничтожены.

Уничтожение мемуаров Байрона - одна из самых печально известных литературных утрат. Близкие ему люди хотели защитить его посмертную репутацию, и литературоведы сожалеют о случившемся по сей день. Живший двести лет спустя не менее популярный поэт Тед Хьюз[33] оказался в центре подобных событий, уничтожив последние дневники своей первой жены, столь же великой поэтессы и писательницы Сильвии Плат. Отношения между Хьюзом и Плат подробно исследованы, и им посвящены многие страницы дискуссий и критики в печатных изданиях. Один из аспектов этих отношений, до сих пор остающийся неясным, касается судьбы части личного архива Сильвии Плат после ее самоубийства в 1963 году. Самоубийство Плат и нюансы отношений между двумя поэтами, приведшие к этой трагедии, стали предметом множества дебатов, в частности, действительно ли главной причиной трагедии стало поведение Хьюза. Точные подробности душевного состояния Плат остаются неизвестными, в немалой степени из-за того, что муж уничтожил ее дневники. Хьюз утверждает, что поступил так с целью защитить репутацию Плат и уберечь их детей от чтения душераздирающих записей, сделанных в предшествующие самоубийству дни. Многие предполагали, что, уничтожая дневники, Хьюз скорее заботился о собственной репутации.

Плат умерла в Лондоне, будучи все еще замужем за Хьюзом, хотя жили они порознь: у Хьюза уже был роман с Асей Вевилл[34]. Поскольку Плат не оставила явного завещания, он, будучи ближайшим родственником, стал душеприказчиком имущества Плат и сохранил многие из ее бумаг в своем архиве, пока в 1981 году не решил продать их на аукционе «Сотбис» колледжу Смита с передачей доходов их детям, Фриде и Нику Хьюз [9]. Орелия Плат, мать Сильвии, решила продать письма, которые она в течение многих лет получала от дочери, библиотеке Лилли Университета штата Индиана в 1977 году. Одна из сложностей состояла в том, что Хьюз, как душеприказчик, также владел авторскими правами на литературное наследие Плат и контролировал все ее посмертные публикации. Хотя архив Плат в конце концов оказался в библиотеках, изложенные ею в письмах к матери и в личных дневниках мысли не могли публиковаться в печати без явно выраженного разрешения Теда Хьюза [10].

Будучи литературным душеприказчиком, Хьюз имел возможность тщательно опекать репутацию Плат как поэтессы. По его оценке, найденные им в ее столе рукописи отличались особой мощью и блеском. В 1965 году он опубликовал ее первый посмертный сборник «Ариэль», затем в литературных журналах стали появляться другие ее тексты. «Ариэль» стал литературной сенсацией и неоднократно переиздавался в твердом и мягком переплете, вероятно, принося Хьюзу существенный доход. После публикации «Собрания стихов» стало ясно, что Хьюз самовольно изменил порядок стихов в «Ариэле», убрал часть стихотворений и заменил их другими. Хотя Хьюз объяснял, что руководствовался желанием сберечь душевный покой ныне живущих людей, упомянутых в стихах, и представить более широкую перспективу творчества Плат, некоторые рассматривали подобное вмешательство как доказательство стремления еще больше контролировать ее наследие. Из его последующего отношения к ее архиву и крайне тщательного управления процессом публикации можно сделать однозначный вывод, что Хьюза одинаково заботила как его собственная репутация, так и репутация его покойной первой жены, причем он считал их неразделимыми [11].

В 1982 году Хьюз опубликовал «Дневники Сильвии Плат», сильно отредактированную версию восьми томов рукописных дневников, а также дополнительных бумаг, которые он только что продал Колледжу Смита. В Великобритании, где Хьюз жил с детьми, дневники не публиковались, только в Соединенных Штатах. В предисловии он подробно излагал историю обнаружения неопубликованных дневников Плат и работу с ними. Он описывает их как «набор блокнотов и стопок отдельных листов», упоминая также два «красно-коричневых гроссбуха», которые не вошли в число проданных им Колледжу Смита материалов. Как он пишет в предисловии, они относятся к периоду незадолго до ее смерти, самому напряженному в их супружеской жизни. По словам Хьюза, один из этих томов «исчез», а другой, по его признанию, был уничтожен им с целью защитить детей от назойливых и болезненных комментариев, которые наверняка бы последовали, если бы содержание этого дневника стало известно общественности [12]. Хьюз не только уничтожил по крайней мере один блокнот, но также тщательно отредактировал свою публикацию так, что в нее не вошло содержание еще двух блокнотов, относящихся к 1957-1959 годам, намереваясь не допустить к ним исследователей и запретить их публикацию, пока с ее смерти не пройдет 50 лет. В конце концов он смягчился и разрешил опубликовать все уцелевшие дневники, приняв это решение перед самой своей смертью в 1998 году [13]. В том же году в другой публикации Хьюз слегка изменил свою историю, даже перейдя с первого лица на третье: «Вторую из этих двух книг уничтожил муж, не желая, чтобы ее прочли дети... Первая исчезла позже (и, возможно, еще объявится)» [14].

Критик Эрика Вагнер предположила, что пропавший дневник может находиться в одном из сундуков в архиве Хьюза в Университете Эмори в Атланте, который откроется не раньше 2022 года или смерти второй жены Теда Хьюза Кэрол [15]. Торговец редкими книгами и рукописями, занимавшийся продажей архива Университету Эмори, покойный Рой Дэвиде считал, что Хьюза крайне заботила целостность архива, и если он нашел этот том, то должен был передать его в колледж Смита к остальным находящимся там дневникам. Другая интерпретация, естественно, состоит в том, что Хьюз уничтожил оба дневника, хотя его последний биограф, Джонатан Бейт, считает, что, возможно, том погиб во время случившегося в 1971 году загадочного пожара в доме в Хептонстолле, графство Йоркшир, где жили Тед и Кэрол Хьюз. Местная полиция полагала, что пожар мог стать следствием преднамеренного поджога [17].

Хьюз был не единственным родственником Сильвии Плат, стремившимся «контролировать» распространение ее личных записей после ее смерти. Письма Плат в библиотеке Лилли в Индиане содержат пометки черным маркером, сделанные Орелией Плат, а изданное ею отредактированное собрание этих бумаг, «Письма домой» (1975), также полны правок и пропусков. Эти правки были внесены редактировавшей публикацию Орелией, хотя поскольку авторское право принадлежало Теду Хьюзу, он также мог решать, что публиковать, а что нет. Как Орелия Плат, так и Тед Хьюз принимали свои редакторские решения для защиты собственной репутации, хотя в процессе обсуждения возникали проблемы. Орелия убирала любые негативные упоминания о ней со стороны дочери, для Хьюза точно так же было не менее важно, чтобы никакая негативная критика в его адрес не появилась в печати. Его требования убрать часть материалов из черновика книги привели к серьезной полемике. В апреле 1975 года Хьюз писал Орелии:

Мне кажется, что после того как я сократил текст писем, пусть даже при этом книга во многом лишается сенсационного налета в виде ранних любовных посланий, которые Сильвия отчего-то посылала вам, а не мне, -имеются в виду ее ранние письма про меня, - из того, что осталось, можно, тем не менее, получить яркое и полное представление о ее взаимоотношениях с вами. И я знаю, что именно этого вам хотелось. Все, что я реально сделал, Орелия, - изъял мою личную жизнь, пытаясь сохранить ее в тайне [18].

Никак не связанные между собой решения, касающиеся контроля над информацией в отношении Сильвии Плат, возможно, имели политическую подоплеку. Весь процесс постепенного обнародования ее наследия -продажа архива, первое отредактированное издание дневников и писем, последующее снятие запрета на публикацию - был сосредоточен главным образом вокруг Хьюза, а не Плат. Своими действиями он стремился к наибольшей выгоде - как репутационной, так и финансовой, но, еще больше усложняя возникавшую моральную проблему, он заботился о сохранении тайны своей личной жизни. К тому же смерть Плат сильно повлияла на Хьюза эмоционально, и его глубоко волновала судьба их детей.

Но дело было сделано, и теперь мы можем оценить жизнь и работу Плат по уцелевшим дневникам, опубликованным произведениям, письмам и прочим воплощениям ее литературного труда. Эти тексты и поныне обеспечивают богатый материал для оценки вклада Плат в литературу. Мы не можем в полной мере осознать утраченное, но в состоянии понять аспекты ее внутреннего мира, когда она писала то, что Хьюз и критики называли самой глубокой и значительной ее работой. Цитируя Трэси Брэйн: «Мы знаем крайне мало о содержании отсутствующих дневников, но они во многом влияют на отношение критиков к творчеству Плат. Недостает важных частей творческого наследия Плат - тех самых, которые, по общему мнению, могли бы помочь его осмыслить» [19]. Уничтоженные материалы, обсуждаемые в этой главе, если бы они уцелели, вполне могли бы оказаться в какой-то из университетских или национальных библиотек. В подобных организациях эти собрания не только бы были сохранены, но и стали бы доступны для изучения, а также показаны на выставках или оцифрованы, чтобы их могла оценить широкая публика.

Записи, касающиеся внутренних ощущений автора, способны изменить наше восприятие его или ее работы. Материалы Кафки, после того как они попали в Бодлианскую библиотеку, использовались такими редакторами, как сэр Малькольм Пэсли, с целью укрепить репутацию Кафки посредством научных изданий; его рукописи были переведены на многие языки и стали основой для выставок, фильмов и пьес. Вряд ли кто-то станет утверждать, что мир обеднел и стал менее интересным из-за того, что Макс Брод проигнорировал желание Франца Кафки. Но насколько корректен этот аргумент, который, по сути, ставит общественный интерес выше личных интересов творцов? Действительно ли те, кто уничтожил рукописи Байрона или Плат, были не правы?

Когда мы знакомимся с наследием Древнего мира, нам зачастую приходится иметь дело с обрывочными фрагментами. Труды Сапфо в течение многих веков играли настолько важную роль, что ее называли просто «поэтессой», - так же, как Гомер был просто «поэтом». Два эпоса Гомера уцелели почти полностью, в то время как поэзия Сапфо известна нам лишь по трудам тех, на кого она оказала влияние: Платона, Сократа и Катулла. Если бы уцелела Александрийская библиотека, где, как нам известно, хранилось полное собрание поэзии Сапфо, насколько иначе мы могли бы сегодня воспринимать литературу Древнего мира?

Ни одно из принятых во всех описанных случаях решений не было ни легким, ни бесспорным. В данной конкретной области знаний соперничают за превосходство личное и общественное. Сложность состоит в том, что писатели зарабатывают на жизнь и создают себе репутацию, являясь частью общественного пространства; в конечном счете их произведения «публикуются», то есть «делаются доступными для публики». Общественный интерес к мыслям великих писателей вполне ясен, но столь же ясно и их право на частную жизнь. Именно частную жизнь своих детей (и свою собственную) держал в уме Тед Хьюз, уничтожая часть дневников Сильвии Плат.

Возможно, работа в библиотеке, которая учит измерять время столетиями, позволяет мне дать ответ на эти вопросы, и смысл его - в заботе о будущем. В фондах Бодлианской библиотеки имеется множество «закрытых» рукописей. Имеется в виду, что мы пообещали некоторым из тех, кто подарил или оставил на хранение свои рукописи, что не раскроем их содержание, пока не пройдет оговоренное время, - возможно, после смерти автора или владельца собрания или даже дольше. В случае Брюса Монтгомери, друга Филипа Ларкина по Оксфорду, мы договорились не открывать доступ до истечения 30 лет после его смерти, причем часть материалов останется закрытой еще на 20 лет. Автобиографию Байрона и дневники Плат и Ларкина можно было сохранить, но не давать к ним доступа так долго, как решили бы душеприказчики, открыв их для ученых лишь после смерти всех, кого могло коснуться их содержание. Сохранение знаний в конечном счете (и это понимал Макс Брод) дает веру в будущее.

Глава 10

Сараево, mon amour

Вечером 25 августа 1992 года в столице Боснии Сараево, печально знаменитом месте убийства, ставшего поводом для Первой мировой войны, начался артиллерийский обстрел. Обстрел велся не обычными снарядами, целью стало не обычное здание. Снаряды были зажигательными, вызывающими быстрое распространение огня, а зданием - Национальная университетская библиотека Боснии и Герцеговины. Обстрел вели сербские ополченцы, окружившие город во исполнение стратегического плана президента Слободана Милошевича по уничтожению Боснии.

Сербы поставили снайперов, убивавших пожарных, и даже использовали горизонтально развернутые зенитные пушки. Сотрудники библиотеки образовали живую цепь, чтобы вынести книги и документы из горящего здания, но из-за безжалостного артобстрела и снайперского огня удалось спасти лишь немногое. Около двух часов дня снайпер застрелил сотрудницу библиотеки Аиду Бутурович, талантливого лингвиста, занимавшуюся поддержкой совместной библиотечной сети страны [1]. Ей было всего тридцать лет, и она пополнила список из 14 убитых и 126 раненых в тот день в Сараево [2].

Писатель Рэй Брэдбери напоминал нам в 1953 году о температуре, при которой горит бумага, - 451 градус по Фаренгейту, но чтобы уничтожить целую библиотеку, требуется немало времени. Пепел от сгоревших книг опускался на город в последующие дни подобно «черным птицам», по словам боснийского поэта и писателя Валериана Зуйо [3].

Хотя мотивы для уничтожения библиотек и архивов разнятся от случая к случаю, главную роль в них играет уничтожение конкретной культуры. Истребление книг во времена европейской Реформации имело сильную религиозную окраску: в первую очередь уничтожались библиотеки католических общин, поскольку их содержимое считалось еретическим. В уничтожении библиотеки Университета Лувена также имелась культурная составляющая ввиду ее национального статуса как центра знаний. Атаки на библиотеки и архивы в период Холокоста носили культурный характер в самом широком смысле этого слова: нацистская машина стремилась искоренить не только религию евреев, но и все аспекты еврейского существования, от живых людей до надгробий их предков.

Национальная библиотека Боснии и Герцеговины располагалась в здании, известном как Vijecnica (Городское управление). В ней хранилось свыше полутора миллионов книг, рукописей, карт, фотографий и других материалов. Вместе они составляли письменную память не только одной нации, но и культуры всего региона, имевшего значительное мусульманское население. Снаряды обрушились на это здание не случайно. Библиотека не просто так оказалась под перекрестным огнем региональной войны - ее преднамеренно выбрали своей целью сербские войска, стремившиеся не только к военному господству, но и к истреблению мусульманского населения. Никакие другие здания по соседству не пострадали - библиотека была единственной мишенью [4].

Всего через сорок пять лет после окончания Второй мировой войны и публичной демонстрации всех ужасов Холокоста, при постоянно транслируемом рефрене «никогда больше», в Европу снова вернулся культурный геноцид - на этот раз в процессе распада Югославии. Поводом для этого культурного геноцида стал запутанный клубок проблем, когда национализм смешался с расовой и религиозной ненавистью, получив политическое выражение [5].

Летом 1992 года многие студенты, путешествовавшие по Европе, включили в свой маршрут Югославию. В их рюкзаках лежали новые путеводители, предназначенные для путешествующей с небольшим бюджетом молодежи. Они вполне могли взять с собой последнее издание «Yugoslavia: The Rough Guide», где имелось несколько вступительных страниц об истории региона. В течение 500 лет в нем властвовали турки, с ним граничили многие страны, многие боснийцы сопротивлялись нацистской оккупации во время Второй мировой войны, и всех собрал вместе генерал Тито[35]. В 1992 году страна переживала последствия коммунистического правления: экономический кризис, изношенная инфраструктура и гиперинфляция. После смерти Тито в 1980 году югославское единство начало распадаться:

Продолжает иметь место яростно обороняемый индивидуализм республик. Лишь четыре процента югославов записывают себя таковыми в своих паспортах. Забастовки, демонстрации и возрождение национализма, особенно в Сербии, впервые после войны стали угрожать будущему союза [6].

Подобный политический и общественный раскол был неизбежен, учитывая историю региона. В XVI-XVII веках европейские монархии противостояли восхождению Османской империи. Османское правление в Боснии длилось почти 400 лет. В 1878 году имперским центром, из которого управлялся регион, вместо Стамбула стала Вена. Османскую империю сменила Австро-Венгерская, которая в то время была близка к зениту своей политической и культурной мощи. Добившись международного мандата на оккупацию и «цивилизацию» окраин, новые правители установили в регионе свой собственный административный порядок.

По переписи населения 1910 года, большинство в Боснии составляли православные христиане (43 %), за которыми следовали мусульмане (32 %) и католики (23 %). В подобном сообществе, где не доминировала ни одна религиозная группа, возникла уникальная смесь культур, в которой соединились архитектурные стили, музыка, кухня и литература. Внутри этнических групп существовали политические противоречия, на которые влияло соседство более сильных республик Сербии и Хорватии, которые заявляли притязания на территории Боснии, оправдывая их присутствием людей сербской и хорватской национальности. Особенно алчно смотрела на своего соседа Сербия, где уже давно возникли националистические тенденции. К 1878 году сербы сумели создать независимое государство и все последующее столетие продолжали заявлять претензии на Боснию, поддерживая прочные связи с этническими сербами в республике во время распада коммунистической Югославии.

Хотя подобное прошлое отбрасывало на Боснию угрожающую тень, многие из побывавших там в XX веке отмечали, насколько мирно сосуществовали различные этнические группы. Наиболее заметным это сосуществование выглядело в Сараево. «Мечети, минареты и фески создают эффектное ощущение Востока, в то время как через город, создавая прохладу, течет река под мостом, на котором убили кого-то там», - писал Лоренс Даррелл [7]. Сараево игнорировало историческую напряженность в регионе, что отражалось в том числе и на большой городской библиотеке, обслуживавшей всю республику.

В Балканском регионе всегда существовала развитая книжная культура. В Средние века присутствовавшие в Словении католические религиозные ордены, такие как цистерцианцы, поощряли создание скрипториев и библиотек, а дальше на юг, в еврейских, православных и османских общинах, процветали книгоиздательские центры. Сараево было одним из средоточий этой культуры. Город мог похвалиться прекраснейшим собранием арабских, турецких и персидских книг и рукописей в библиотеке Гази-Хусрев-бега, созданной вторым «основателем» Сараево в начале XVI века». К 1990-м годам это была одна из старейших постоянно функционирующих библиотек в Европе. У еврейской общины Сараево также имелась собственная библиотека при La Benevolencija. Содержали свои библиотеки и представители других религий. Орден францисканцев, имевший в Сараево монастырь и семинарию, построил библиотеку для обслуживания их религиозной миссии [8]. В конце XIX века правители из династии Габсбургов, поощряя модернизацию Боснии, создали региональный музей (Zemaljski Muzej), при котором имелась научная библиотека. С момента ее основания в 1888 году фонды музейной библиотеки выросли до примерно четверти миллиона томов; и в ней хранилось одно из величайших художественных сокровищ региона, Сараевская агада.

Восточный институт в Сараево, основанный в 1950 году также являлся крупным центром документов по боснийской культуре, сосредоточенным на книгах и рукописях на арабском, персидском и иврите. В нем также имелось особенно значимое для региона собрание документов на адзамийском, варианте арабской письменности, которая использовалась для боснийских славянских текстов, символизируя культурный перекресток, каковым стало Сараево - важнейший культурный и интеллектуальный центр своего рода в Юго-Восточной Европе.

Национальная университетская библиотека Боснии и Герцеговины была основана в 1945 году. К 1992 году в ней имелось 150 000 редких книг, 500 средневековых рукописей, сотни инкунабул и крупных архивов, а также главные фонды газет и журналов региона и научные материалы со всего мира, необходимые для любого серьезного образовательного учреждения. Библиотека играла роль не только культурного ресурса нации, но и научной базы университета Сараево. Одна из особых функций национальной библиотеки - документирование интеллектуального наследия страны, и в Национальной университетской библиотеке эту функцию выполняло собрание «Bosniaca», объединявшее все публикации, когда-либо изданные в Боснии, и книги о Боснии, независимо от того, где они были изданы или напечатаны. Собрание библиотеки, как и ее персонал, естественным образом отражало мультикультурную сущность Боснии.

Здание, где находилась Национальная университетская библиотека, было изначально построено в конце XIX века, в расцвете австро-венгерского правления, для городской ратуши. Проект его должен был отражать культурное наследие мавританской истории города. Расположенное в конце большой улицы Воеводы Степы здание было возведено в псевдомавританском стиле, который, по мнению правителей Габсбургов, идеально вписывался в турецкие строения вымощенного булыжником сараевского района Басцарсия, центра османского города. Конечной целью артиллерийского обстрела являлись собрания библиотеки, но ее здание имело не только культурное и интеллектуальное значение. В 1910-1915 годах там находился первый боснийский парламент, символ независимой демократии, о чем наверняка знали сербские агрессоры.

Понадобилось три дня (25-27 августа), чтобы библиотека выгорела полностью - три дня, за которые, возможно, удалось бы спасти часть ее собраний. Повреждения от дыма могли привести библиотечные тома в негодность и даже сделать их опасными для здоровья, но если бы удалось погасить пламя сразу после обстрела, часть библиотеки еще могла уцелеть. Но от жара взорвались изящные мраморные колонны главного читального зала, из-за чего обрушился потолок, и спасение книг стало для пожарных Сараево нереальным. Один из них сообщал: «Снаряды падали в течение многих часов, крайне осложняя работу» [9]. Их отчаянным усилиям также препятствовало низкое давление воды из-за повреждений городского водопровода, вызванных военными действиями в предыдущие месяцы. Пожарные выбивались из сил, пытаясь погасить огонь, но из-за повторяющихся обстрелов пламя продолжало охватывать здание. На первых полосах мировых газет об этом даже не упоминалось [10].

Национальная университетская библиотека, возможно, стала самой заметной интеллектуальной и культурной жертвой конфликта, но она была не единственной. Та же судьба постигла десятки библиотек и архивов по всей Боснии. К архивным собраниям на мусульманских территориях относились со всей жестокостью, и этнические чистки сопровождались уничтожением документов в земельных реестрах. Уничтожались все сведения о собственности мусульман, даже надгробия сносились бульдозерами, чтобы искоренить все упоминания о погребенных в боснийской земле мусульманах.

По имеющимся оценкам, погибли свыше половины провинциальных архивов Боснии - более 81 километра истории [11]. Эти документы в мельчайших подробностях фиксировали гражданскую жизнь общин: в течение столетий записывались все данные о рождениях, браках и смертях, а также о владении землей (как требовал османский обычай). Они помогали общине отследить ее корни на основе сведений о семьях, живших в данной местности в течение многих поколений, но теперь оказались уничтожены все свидетельства о местожительстве и собственности, по сути, само право на существование - по крайней мере, таково было намерение националистов. Документы о существовании мусульман были «зачищены» вместе с самими людьми, или, как выразился Ноэль Малькольм: «Те, кто организовал подобное, пытались в самом буквальном смысле стереть историю» [12].

После того как сербское ополчение разрушило мечеть и католическую церковь в городе Добой, из Белграда прибыл спецназ («красные береты») в поисках записей о крещении в католическом ректории. К счастью, по словам приходского священника, «добрые люди из местных сербов» спрятали реестры по его просьбе, поскольку он осознавал неминуемость очередного шага в культурном геноциде, которому подвергся город [13]. В Герцеговине, юго-западном регионе страны, целью для сербов также стал исторический город Мостар. Архивы Герцеговины неоднократно подвергались обстрелам, так же как библиотека католического архиепископства и городская университетская библиотека. Разрушение прекрасного исторического моста в Мостаре стало символом ущерба, нанесенного культурной жизни Боснии за время конфликта, но миллионам уничтоженных книг и документов в сотнях публичных библиотек и архивов пресса практически не уделила внимания.

Пострадали также другие библиотеки и архивы в Сараево. Первой жертвой стал Восточный институт, преднамеренно обстрелянный фосфорными снарядами 17 мая 1992 года, отчего погибла вся его коллекция. Обстрел и последовавший за ним огненный ад уничтожили 5000 рукописей, 20 000 османских документов, свыше ста кадастровых реестров османского периода и справочный фонд из 10 000 печатных книг и журналов. Не уцелел даже каталог собрания. Как и в случае с Национальной университетской библиотекой, никакие соседние здания обстрелу не подвергались [14].

Были разрушены также библиотеки десяти из шестнадцати факультетов Университета Сарево, в основном в течение кошмарного 1992 года, потеряв, по оценкам, 400 000 томов. 8 июня 1992 года сербские войска захватили францисканский монастырь в пригороде Сараево и изгнали монахов. Лишившаяся защиты монастырская библиотека была разграблена, и некоторые из ее 50 000 книг то и дело всплывали на европейском антикварном рынке [15].

В сентябре 1992 года, когда был обстрелян отель «Холидей Инн» в Сараево, репортер Би-Би-Си Кейт Эйди гневно потребовала от сербского командира батареи объяснить, почему его целью стал отель, где жили все иностранные корреспонденты. Последовало ошеломляющее признание, сопровождавшееся множеством извинений: оказалось, что целью на самом деле являлся Национальный музей на другой стороне улицы, и снаряды попали в отель по ошибке [16].

По имеющимся оценкам, всего за время конфликта были уничтожены 480 000 метров архивов и рукописей, хранившихся в учрежденческих собраниях по всей Боснии, и около 2 миллионов печатных книг.

С того момента, как в Национальной университетской библиотеке начали рваться снаряды, предпринимались напряженные усилия для спасения ее собраний. Библиотечный персонал и жители Сараево - сербы, хорваты, евреи и мусульмане - вместе образовали живую цепь, чтобы вынести книги, но сумели спасти меньше 10 % фондов. Библиотечное обслуживание героически продолжалось - свыше ста студентов сумели завершить во время осады дипломные работы, несмотря на кошмарные условия. Восточный институт продолжал проводить семинары и симпозиумы, а его сотрудники работали из дома. Предлагали свою помощь многочисленные группы, от международных библиотечных ассоциаций до отдельных библиотек, таких как библиотека Мичиганского университета и Университета Гарварда. Вскоре заверения международного сообщества о поддержке восстановления библиотеки подтвердило ЮНЕСКО.

Ремонт здания библиотеки проводился поэтапно, начиная с 1996-1997 годов (за счет пожертвований бывшей метрополии, Австрии), сперва с целью просто укрепить строение. 30 июля 1998 года Всемирный банк, ЮНЕСКО и город Мостар обратились с призывом к восстановлению знаменитого городского Старого моста, что привело к соперничеству по международному финансированию бывшей Югославии. Всемирный банк рассматривал мост в Мостаре как «символ всей Боснии», и на этот проект международным сообществом были брошены огромные ресурсы, из-за чего оказались без внимания почти все остальные инициативы, связанные с культурным наследием страны [18].

Тем временем проект по восстановлению библиотеки сталкивался со все большими политическими проблемами. В 1999 году Европейская комиссия выделила второй транш финансирования, хотя работа началась лишь в 2002 году и снова остановилась в 2004-м. Через 10 лет после окончания войны библиотека все еще лежала в руинах, непонятно было даже, кому принадлежит здание - библиотеке или городу. У обоих имелись разные взгляды на то, какой должна быть функция здания после реконструкции. Но в конечном счете, после дальнейшего финансирования со стороны Испании и ЕС, здание было отстроено и теперь является памятником 15 000 жизням, потерянным во время осады Сараево. В балканских войнах 1990-х годов погибли тысячи людей, миллионы лишились жилья и другой собственности. Этнические чистки, столь потрясшие мир и приведшие Милошевича и других на скамью подсудимых в Гааге, затмили параллельную трагедию -утрату интеллектуальной и культурной памяти региона из-за преднамеренной жестокости в отношении библиотек и архивов.

Сербские лидеры, планировавшие и совершавшие ожесточенные атаки по всей Боснии, в конце концов предстали перед судом Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии, состоявшегося в Международном уголовном суде в Гааге. Лидер сербских националистов Радован Караджич отрицал, что его войска ответственны за атаку на Национальную университетскую библиотеку, обвинив вместо этого мусульманское население Сараево, которому, по его заявлению, не нравилась архитектура здания [19]. К счастью, суд назначил опытного эксперта, обладавшего всеми необходимыми знаниями, чтобы обнажить ложь; неудивительно, что это был библиотекарь, подчеркнувший место библиотек и архивов в культурном геноциде в Боснии.

Андраш Ридльмайер из Гарвардской библиотеки изобразительных искусств защитил докторскую диссертацию по османскому периоду и прекрасно знал историю и культуру Балкан. Едва услышав о разрушениях, он предложил свои услуги по восстановлению боснийских библиотек, совершая поездки для сбора доказательств по бывшей Югославии. Во время своих путешествий по региону он иногда подвергался опасности из-за необезвреженных мин или массовых беспорядков. За время своей работы для Международного уголовного трибунала Ридльмайер задокументировал 534 конкретных места, некоторые из которых он инспектировал собственноручно, а в остальных полагался на фотографии, свидетельские показания и иные формы документальных доказательств [21].

Ридльмайер был одним из немногих библиотекарей, кто видел лицом к лицу, в зале суда, обвиняемых в военных преступлениях: Милошевича, Младича, Караджича и других. Благодаря своим знаниям о библиотеках и архивах региона Ридльмайер получил возможность представить доказательства на суде над Милошевичем, приводя неопровержимые факты в ответ на попытки Милошевича отрицать причастность к инцидентам, в которых его обвиняли [22].

Международный уголовный трибунал открыл новую страницу в успешном преследовании военных преступлений против культурного наследия, особенно против этнических и религиозных сооружений, а также библиотек и архивов. По сравнению с числом подобного рода атак и причиненным ими ущербом преследованию подверглись немногие, но это само по себе стало прецедентом, создавшим ощущение, что ситуацию можно исправить. Судьба библиотек и архивов могла бы остаться незамеченной на фоне всех вызванных войной разрушений. Гаагская конвенция 1954 года о защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта не смогла предотвратить уничтожение Национальной библиотеки в Сараево и многих других боснийских библиотек. Однако сам факт существования трибунала привел к попыткам скрыть свидетельства геноцида и иных военных преступлений - возможно, показав, что закон все же имеет некоторый сдерживающий эффект [23].

Станислав Галич, сербский генерал, командовавший снайперами, целью которых было помешать усилиям персонала библиотеки, пожарных и граждан по спасению собраний Национальной библиотеки, предстал перед судом, приговорившим его в 2006 году к пожизненному заключению. Младич, сменивший Галича во время осады, также был осужден в 1996 году в Гааге за «преднамеренное и бессмысленное уничтожение религиозных и культурных зданий... включая... библиотеки», и также приговорен к пожизненному заключению в 2017 году. Он занял место на скамье подсудимых вместе с Караджичем и Милошевичем. Милошевич был болен и умер в 2006 году до вынесения приговора. Несмотря на установленную трибуналом связь между преступлениями против культурного наследия и преступлениями против человечества, уничтожение Национальной библиотеки было вычеркнуто из исправленного обвинительного заключения по делу Караджича и Младича, и обвинение в разрушении библиотеки им не предъявлялось [24].

Во время войны были разрушены тысячи исторических зданий. Утраченные при этом бесценные книги, рукописи и документы привлекли намного меньше внимания прессы. Попытки восстановить пострадавшие собрания и заменить погибшие книги помогли вернуть лишь малую долю потерь. В фондах Национальной библиотеки имелось множество уникальных материалов, которые невозможно заменить чем-либо другим.

Уничтожение библиотеки нанесло удар в сердце боснийской культуры, серьезно повлияв на способность университета обучать следующие поколения. Глава сараевской пожарной бригады Кенан Слинич на вопрос, что двигало им и его людьми, когда они рисковали жизнью ради спасения библиотеки, ответил: «Потому что я здесь родился, и они сжигали часть меня самого» [25].

Одной из библиотек Сараево удалось избежать гибели. Персонал научной библиотеки Национального музея эвакуировал большую часть ее собрания из 200 000 томов вместе с экспонатами музея, под пулями снайперов и артиллерийским обстрелом, обрушивавшим на город в среднем 400 снарядов в день. Директор музея, доктор Ризо Сиярич, был убит взрывом гранаты в 1993 году, когда пытался закрыть листами пластика дыры в стенах музея, чтобы защитить остававшиеся внутри коллекции [26].

Этот героический поступок дал возможность спасти еврейскую рукопись, известную как Сараевская Агада, - иллюминированный манускрипт с долгой и сложной историей, созданный в Испании в середине XIV века и увезенный евреями, изгнанными с Иберийского полуострова в 1497 году. Сараевская Агада стала символом мультикультурной силы и гибкости как Сараево, так и всей Боснии и Герцеговины, и теперь является самой знаменитой книгой в стране. Она прошла через множество рук и пережила множество конфликтов, прежде чем ее приобрел Национальный музей Боснии в 1894 году. Во время Второй мировой войны рукопись прятал от нацистов главный библиотекарь музея Дервиш Коркут, который тайно вывез Агаду из Сараево. Коркут отдал ее мусульманскому священнослужителю в городе Зеница, где ее спрятали под полом мечети. В 1992 году рукопись Агады пережила ограбление музея, ее обнаружили на полу вместе с другими предметами, которые воры сочли не представляющими ценности; позднее ее поместили в подземное банковское хранилище. Чтобы подавить слухи, будто правительство продало Агаду и на полученные деньги купила оружие, президент Боснии в 1995 году вернул рукопись Национальному музею общины Седер, где она остается доступной и по сей день [27]. В ноябре 2017 году ее включили в реестр программы «Память мира», которую проводит ЮНЕСКО во имя сохранения мирового документального наследия.

Босния не единственная страна, ставшая в последнее время свидетелем культурного геноцида. Десятью годами раньше то же случилось в городе Джафна, столице самой северной провинции Шри-Ланки, региона, где борьба между сингальскими и тамильскими общинами стала суровой реальностью с тех пор, как Шри-Ланка получила независимость от Британии в 1948 году. В мае 1981 года, на фоне вызванных местными выборами беспорядков, 200 полицейских учинили погром.

В ночь на 1 июня была сожжена Публичная библиотека Джафны, вследствие чего погибло все ее собрание из 100 000 книг и 10 000 рукописей, собранных с момента основания библиотеки. Хотя библиотеки существовали в Шри-Ланке с начала XIX века, первая по-настоящему общедоступная появилась лишь с созданием в 1934 году Публичной библиотеки Джафны, и хотя в 1954-1959 годах она была перемещена на новое место и заново открыта, к 1981 году она стала «частью души Джафны и желания ее народа достичь высшего уровня образования» [28].

Тамильское общество всегда придавало большое значение образованию, и умышленное сожжение библиотеки, совершенное полицейскими, имело целью не только запугать тамилов, но и разрушить их надежды на будущее. Как писал в то время журналист Фрэнсис Уин, уничтожение библиотеки, книжного магазина и редакции газеты «явно подразумевали методичную атаку на тамильскую культуру» [29]. Одна из тамильских политических группировок заявляла, что уничтожение тамильских библиотек полицией Шри-Ланки стало частью политики «культурного геноцида» [30]. Правительство Шри-Ланки приписало акты насилия мая-июня 1981 года вышедшим из-под контроля силам безопасности, и выделило под международным давлением 900 000 рупий компенсации. Несмотря на дополнительное финансирование, библиотека все еще не была восстановлена, когда 23 члена муниципального совета Джафны подали в отставку в знак протеста в 2003 году. Библиотека наконец вновь открылась год спустя и продолжает работать по сей день.

Еще одна культура подвергается угрозам того же рода на юге Аравийского полуострова. Гражданская война в Йемене унесла тысячи жизней и сделала сотни тысяч беженцами. Серьезно пострадали и йеменские библиотеки. Библиотеки зейдитской общины - уникальная часть культурной жизни Йемена; интеллектуальное наследие веры зейдитов нашло свое выражение в их рукописях, начиная с IX века нашей эры. Зейдизм - ветвь шиитского ислама (встречающаяся еще только в прикаспийских регионах Северного Ирана), наиболее распространенная в горных частях Йемена.

Зейдитская община включает в себя хуситов - повстанческую группировку, которой противостоят возглавляемые Саудовской Аравией (до декабря 2018 года при поддержке США) коалиционные силы.

Особое богатство зейдитской интеллектуальной традиции, отраженное в находящихся в ее библиотеках рукописях, свидетельствует об открытости секты для идей, отличных от шиитских, и положение Йемена, легко доступного для мусульманских группировок со стороны Аравийского полуострова, Северной Африки и Индийского океана. Зейдиты хранят учение мутазилитов, средневековой школы исламского рационального мышления, которая утверждает использование человеческого разума для постижения священной мудрости [31]. Отчасти гибель зейдитских библиотек можно списать на потери, естественные в ходе военных действий, однако немало разрушений стали результатом ненависти к «сектантам» со стороны ополченцев-салафитов, хотя традиция грабежей и разорений во время многочисленных конфликтов имеет в Йемене долгую историю.

Чтобы противостоять безвозвратной утрате знаний, библиотекари используют цифровые технологии. До того как Андраш Ридльмайер давал показания перед Международным уголовным судом в Гааге, он доблестно пытался восстановить библиотеки Боснии посредством «Проекта по сбору боснийских рукописей». Ридльмайер и его коллеги по всему миру искали копии рукописей, уничтоженных в боснийских библиотеках (особенно в богатых фондах Восточного института в Сараево). Некоторые из этих копий (в основном на микропленке) нашлись в книжных собраниях организаций, а некоторые - в личных рабочих собраниях ученых. Ридльмайер и его коллеги сделали с них цифровые сканы. Таким образом удалось восстановить лишь малую часть рукописей, к тому же копии не столь важны, как оригиналы.

Однако данный проект весьма серьезно помог библиотекам восстановиться и обеспечить информацией местные общины Боснии [32].

Оцифровка и копирование играют свою роль и в Йемене. Один из проектов, совместно предпринятый Институтом специальных исследований в Принстоне, а также музеем Хилла и библиотекой рукописей Университета Сент-Джона в Колледжвиле, штат Миннесота, заключается в оцифровке зейдитских рукописей в Йемене и по всему миру, где есть подобные собрания. Аналогичные проекты по оцифровке финансируются в европейских странах, включая Италию, Германию, Австрию и Нидерланды. Чтобы помочь защитить культуру зейдитских рукописей, предполагается оцифровать свыше 15 000 томов и предоставить к ним доступ с целью повысить значимость этой общины и подчеркнуть важность столь редкой ветви человеческих знаний.

В находящихся под угрозой зейдитских рукописях содержится культурная память культуры, существующей с X века.

Одна из библиотек, основанная в Зафаре имамом Абдаллахом аль Мансуром, правившим в 1187-1217 годах, более или менее непрерывно существует и поныне, хотя теперь находится в мечети Саны. Перед лицом жестокой войны, развязанной обладающими непомерной властью силами, этой уникальной культуре грозит полное истребление. Но несмотря на все угрозы, сохранение знаний продолжается [33].

Глава 11

Пламя империй

Среди лабиринта современных стеллажей в кондиционированных фондах Уэстонского отделения Бодлианской библиотеки можно найти небольшой ряд полок, где хранится одно из положивших начало библиотеке собраний, подаренное в 1599 году, когда начала обретать форму идея сэра Томаса Бодли. Эти книги принес в дар его друг Роберт Деверо, граф Эссекский, в то время один из самых могущественных людей Англии, придворный книжник и фаворит королевы. Сняв с полки любой из этих фолиантов, можно увидеть, что она переплетена в черную кожу с золотым тиснением в виде герба. Это не герб Деверо, как можно было бы ожидать, а герб епископа португальского города Фару.

Фару описывается в путеводителях как «процветающий оживленный город». Территория вокруг собора рекомендуется как «восхитительное неровное пространство», а про сам собор упоминается, что в нем есть готические «кости». Неподалеку над старым городом Фару возвышается епископский дворец. Путеводители также отмечают, что «ограбленная графом Эссекским библиотека епископа стала ядром Бодлианской библиотеки в Оксфорде».

Воровство знаний имеет долгую историю. Собрания библиотек и архивов могут порой содержать материалы, добытые грабежом во время войн и территориальных споров. Подобное незаконное присвоение лишает общество доступа к знаниям столь же бесповоротно, как и сожжение библиотеки или архива. Неизвестно, принадлежит ли Уинстону Черчиллю максима «История пишется победителями», но она точно пишется теми, кто имеет доступ к информации. Эта глава посвящена контролю над историей и вопросам культурной и политической идентичности.

Сам факт, что теперь в Оксфорде находится столько древних книг, ставит ряд интересных вопросов. Когда хранилища знаний, такие как библиотека епископа Фару, стали законной политической целью? Можно ли считать изъятие их у сообществ, которым они принадлежали раньше, актом уничтожения? Подобные же вопросы окружают экспонаты музеев, привезенные в Европу из имперских экспедиций, - такие приобретения, как бенинская бронза, которую можно найти в музеях по всей Европе и которая до сих пор остается предметом дискуссий в музейном мире [1].

Епископская библиотека прибыла в Англию необычным путем - она стала военным трофеем в ходе перемежающегося конфликта с Испанией (1585-1604), включавшего в себя множество факторов. Одним из них являлась религия - Испания была католической страной и стремилась распространить свою веру на Англию, которая относительно недавно отвергла католицизм и религиозную власть Рима, основав англиканскую церковь, протестантскую ветвь христианства во главе с монархом, а не папой. Предшественница Елизаветы, католичка, была замужем за испанским королем Филиппом II. Брак этот считался крайне непопулярным в Англии, и большая часть внешней политики Елизаветы была направлена на подрыв испанской власти в мире. Испанцы, в свою очередь, никогда не теряли из виду Англию как потенциальную цель для собственных имперских притязаний. Серия нападений сэра Фрэнсиса Дрейка на испанский флот в 1587 году вошла в историю как «подпаливание бороды испанского короля». Эти стычки в итоге переросли в открытую войну против неудачной попытки испанского вторжения в 1588 году. Война превратилась в имперский атлантический конфликт за установление контроля над морями, а вместе с ним за доступ к колониальным империям и экономическое могущество. Испания в свое время продемонстрировала, как подобный контроль может сделать страну глобальной империей, принеся ей невероятное богатство. Англия же видела возможность не только защитить свою религиозную позицию, но и пойти дальше . Десять лет спустя после поражения «Непобедимой армады» Англия все еще продолжала использовать свой флот для атак и обороны от Испании.

В этих продолжающихся стычках, в которых переплелись религия, политика и торговля, участвовали в том числе ведущие представители английского двора. Вечером 3 июня 1596 года из Плимута в Испанию отправилась экспедиция во главе с Робертом Деверо, откуда, по имевшимся сведениям, готовилось очередное вторжение в Англию; поводом для опасений стал недавний испанский набег на Корнуолл. 21 июня флот достиг Кадиса. Первым на берег высадился граф Эссекский вместе со своими войсками, начавшими штурм город. Несколько дней спустя, когда от их одежды еще пахло дымом пылающего Кадиса, войска графа Эссекского отправились на запад, повторив то же самое в соседнем Фару в провинции Алгарви. Вскоре после высадки граф Эссекский, как упоминалось в одном из докладов того времени, «встал на постой в доме епископа». Во время своего пребывания во дворце граф Эссекский и его солдаты обнаружили библиотеку епископа Фернандо Мартинша Маскареньяша и набрали из нее сундук печатных книг с вытисненным на обложках епископским гербом. Книги вывезли из дворца и вместе с прочими трофеями погрузили на корабли [2].

После возвращения в Англию граф Эссекский передал захваченное собрание новой библиотеке сэра Томаса Бодли. Книги были расставлены на только что установленных полках и перечислены в первом печатном каталоге, изданном в 1605 году [3]. Для графа Эссекского, Бодли и прочих англичан эти книги воспринимались как законная добыча. Англия вела войну с Испанской империей, защищая не только свою религию, но и территорию. Маскареньяш был также печально знаменитым Великим инквизитором Португалии, отвечавшим за жесткое соблюдение религиозных законов, и, возможно, мог надзирать за пытками английских моряков. Епископ также отвечал за цензуру в Испании, при нем был составлен список осужденных по религиозным основаниям авторов, «Index Auctorum Damnatae Memoriae», выпущенный в Лиссабоне в 1624 году, - вариант, где были собраны авторы из списка запрещенных книг, «Index Librorum Prohibitorum», впервые составленного испанской инквизицией в Лувене в 1546 году.

По странной прихоти судьбы именно испанский «Индекс» вдохновил Томаса Джеймса, первого главу Бодлианской библиотеки. Джеймс писал об этих книгах как о попавших в его собрание «по божественному провидению», отмечая, что в некоторых из них «склеены вместе целые листы, вымараны фразы, и книги прискорбно изуродованы». По его утверждению, при одном лишь взгляде на эти книги «болит душа у любого человека» - слова истинного библиофила, а также страстного протестанта. Джеймса особенно интересовали те книги, которые, по мысли составителей католического «Индекса», читатель вообще не должен был иметь возможности прочесть. По сути, этот список стал источником идей для новых приобретений Бодлианской библиотеки; в 1627 году был опубликован перечень всех отсутствовавших в ней книг из «Индекса», в том числе ряд тех, которые больше всего хотелось приобрести Джеймсу [4].

Книги эти все так же стоят на полках Бодлианской библиотеки, и за 419 лет своего пребывания там переместились всего на несколько ярдов; о них тщательно заботятся, и они всегда доступны для ученых со всего мира. Имя Томаса Джеймса, однако, попало в издание 1632 года испанского перечня запрещенных книг («Novus librorum prohibitorum et expurgatorum index»). Маскареньяш так и не получил свои книги назад, но, возможно, сумел таким образом в какой-то степени отомстить.

В то время как захват библиотеки епископа Фару был лишь случайностью, а не главной целью экспедиции, таковой определенно являлась кража Палатинской библиотеки (библиотеки Пфальцского курфюрста, находившейся в городе Гейдельберг в Германии). В XVI веке Палатинская библиотека была одной из самой прославленных в Европе, гордостью города, региона и протестантской церкви. В период Реформации жители Гейдельберга вышли на улицы в поддержку беженцев-кальвинистов. Их с распростертыми объятиями встречали в городе и в университете, в 1563 году был провозглашен Гейдельбергский катехизис, ставший официальным объявлением протестантской веры по всему Палатинату. Библиотека возникла на фоне грабежей времен Реформации, в некотором смысле ознаменовав передачу книг из монастырских библиотек в светские, и в ней оказались многие рукописи, ранее находившиеся в аббатстве Лорш к северу от Гейдельберга, распущенном в 1557 году. Среди сокровищ аббатства Лорш был знаменитый Codex Aureus, или Лоршское Евангелие, роскошно иллюминированная рукопись конца VIII века, ярчайший образчик художественных способностей придворных мастеров Карла Великого.

После захвата Гейдельберга Баварским католическим союзом Максимилиана в 1622 году папа Григорий XV, который, будучи первым папой-иезуитом[36], прекрасно понимал интеллектуальную ценность книг, увидел возможность серьезно обогатить Bibliotheca Apostolica Vaticana -папскую библиотеку в Риме . Папа Григорий договорился о передаче влиятельной должности курфюрста Палатинского, одного из пяти курфюрстов Священной Римской империи, Максимилиану. Для Максимилиана это стало триумфом, и в качестве достаточно экстравагантной «благодарности» через пять дней после захвата города он преподнес библиотеку папе Григорию, написав, что дарит ее как «трофей и в знак своей надлежащей любви и преданности» [5]. В конце концов книги переправили в Рим, порубив библиотечные полки на доски для упаковочных ящиков. Книги эти изменили библиотеку Ватикана, пополнив ее 3500 рукописями и 5000 печатных изданий, что почти удвоило ее собрания. Библиотека получила не только средневековые рукописи, но и современную протестантскую литературу, имевшую практическую пользу для выработки контраргументов со стороны папства. Перемещение библиотеки стало символом передачи власти: арсенал ереси был обезврежен посредством его перемещения в эпицентр ортодоксальной веры. Прогуливаясь сегодня по библиотеке Ватикана, до сих пор можно увидеть названия добавленных собраний: «Codices Palatini Latini» (как, к примеру обозначили на полках Лоршские Евангелия) и «Codices Palatini Greci» - латинские и греческие рукописи из Палатинской библиотеки.

Как показывает судьба библиотеки епископа Фару и Палатинской библиотеки, насильственное перемещение книг и документов из одной страны в другую имеет долгую историю. В более недавние времена данное явление стало известно как «перемещенные, или мигрировавшие» архивы. Судьба этих документов, часть которых была уничтожена ради сокрытия свидетельств неэффективного управления и злоупотребления властью, а часть физически возвращена из бывших колоний в Европу, становится ключевым вопросом в том, кто контролирует историю бывших колоний -новые независимые государства или бывшие колониальные власти?

Наследие империи принимает различные формы для европейских государств, распространявших свое влияние по всему миру в XVIII и XIX веках. Колонии часто управлялись как департаменты гражданской службы «домашней» страны, причем многие колониальные администраторы лишь находились в служебных поездках, а не являлись гражданами колониальных территорий. Существенную часть колониального предприятия составляли архивы, документировавшие, зачастую в мельчайших подробностях, поведение колониальной администрации, причем строгость их ведения часто отражала уровень контроля. Архивы как таковые стали критически важными для процесса деколонизации и установления независимости бывших колоний. Из-за наличия документов о зачастую повергавшем в замешательство поведении колониальной администрации их стремились уничтожить, но они также являлись ценными источниками с точки зрения истории и идентичности новой нации и потому стоили того, чтобы их сохранить.

В конце XIX и в XX веке архивная практика на Западе развивалась с мыслью об «архивном порядке» и «архивной целостности». Первым эту мысль высказал в своих трудах британский архивариус сэр Хилари Дженкинсон (1882-1961), чей подход сохраняет главенствующее значение и в современной практике. Порядок в архиве должен следовать развитию административных структур, документы которых в нем содержатся. В соответствии с установившейся практикой архивы колоний считались частью архивов колониальных властей. Обычная практика ведения архивов использовала установленные процедуры при закрытии департамента, при которых в соответствии с имеющимся планом по сохранению и ликвидации документов решалось, какие бумаги следует вернуть в «родительский» архив для дальнейшего хранения на «родине». За последние семьдесят с небольшим лет это привело к ряду весьма спорных проблем, вызвавших конфликт между некоторыми новыми независимыми государствами и их бывшими колониальных властителями, в котором главную роль играла историческая достоверность.

Данный вопрос продолжает оставаться крайне важным для Британии, поскольку та была крупнейшей в Европе империей. Перемещение архивов из колоний незадолго до объявления ими независимости привело к появлению в Великобритании обширной группы «мигрировавших» архивов, которые находились в подчиненной правительству организации - хранилище документов министерства иностранных дел и колоний, известном как FCO-141. В течение многих лет существование этих документов либо отрицалось, либо в лучшем случае становилось поводом для уклончивых комментариев со стороны официальных лиц, но теперь этот огромный объем информации признан как формально, так и публично; документы переданы в Национальный архив Соединенного Королевства, включены в каталог и доступны для ученых [6]. В дополнение к этим «мигрировавшим» архивам имели место также множество случаев преднамеренного уничтожения, иногда самими администраторами, следовавшими установленным процедурам обращения с документами, но часто и в результате попыток скрыть свидетельства отталкивающего поведения бывших колониальных чиновников, способные, став известными, вызвать серьезные политические и дипломатические последствия.

Процедура оценки документов включает отбор части из них для уничтожения или возвращения и вовсе не обязательно подразумевает злой умысел с целью скрыть доказательства. Уничтожение документов не обязательно связано с защитой личной репутации или сокрытием свидетельств тех или иных проступков. Далеко не все документы, которые производит правительственный департамент, следует сохранять - это было бы безумием, к тому же чересчур дорогим. Предыдущее законодательство, касавшееся обращения с документами, позволяло избавляться от не имеющих ценности сведений, особенно в министерстве по делам колоний, которое в начале XX века представляло собой огромную бюрократическую структуру, порождавшую гигантское количество документов с целью эффективного управления империей из Лондона [7]. Сегодня Национальный архив сохраняет от 2 до 5 % бумаг, производимых правительственным департаментом, и подобный подход являлся стандартным в отношении документов из колоний. Сотрудники, работавшие в канцеляриях (департаментах, где хранились и отслеживались требовавшиеся администраторам документы) обычно применяли выданное им руководство по хранению документов, уничтожая те из них, которые больше не требовались для текущего использования администрацией или, по их мнению, не имели долгосрочной ценности для историков. Часто на подобные решения влияли более прагматичные соображения - хватит ли попросту места для хранения ненужных бумаг?

По окончании Второй мировой войны многие колонии европейских держав начали борьбу за независимость. Особенно этот процесс повлиял на Великобританию, Бельгию, Голландию и Францию. Принимая решение о том, как поступать с документами, колониальным администраторам приходилось выбирать: уничтожить материалы, в которых отпала необходимость, передать их новым независимым правительствам или отправить в метрополию.

Первым крупным ударом в процессе обретения независимости бывшими колониями для Великобритании стала независимость Индии в 1947 году, год спустя ее примеру последовал Цейлон. В период перед объявлением независимости огромные объемы документов переправлялись в Лондон в министерство иностранных дел и колоний, вместо того чтобы оценивать каждый из них по отдельности перед тем, как вернуть. Глава Специальной службы полиции Цейлона весьма удивился, обнаружив среди массы подготовленных к отправке материалов свое собственное досье [8].

Малайзия обрела независимость от Британии в 1957 году. В 1954 году в Куала-Лумпуре переполнился главный реестр колониального правительства, и большое количество документов, многие из которых относились к XIX веку было уничтожено, поскольку их сочли дубликатами [9]. В итоге были утрачены жизненно важные знания о прошлом Малайзии. Благодаря работе историка Эдварда Хэмпшира мы знаем, что часть этих документов была уничтожена по более мрачным причинам. Он обнаружил указания для колониальных администраторов в Малайзии, в котором особо выделялись «документы, дальнейшее пребывание которых в руках малайцев нежелательно», отражавшие «политику или точку зрения правительства Соединенного Королевства, о которой нежелательно знать правительству Федерации», и, что еще хуже, те, которые «могли оказаться оскорбительными с точки зрения обсуждения малайских проблем и личностей» [10].

Цель уничтожения архивов, таким образом, заключалась в том, чтобы скрыть расистское и предвзятое отношение бывших колониальных чиновников. В Сингапур (остававшийся в то время британской колонией) перевезли пять грузовиков бумаг, которые уничтожили в мусоросжигательной печи Королевского флота. Даже этот процесс был преисполнен колониального страха: «Были предприняты все меры, чтобы провести операцию в тайне, с целью избежать обострения отношений между британским правительством и теми малайцами, кто мог не проявить должного понимания», - писал верховный комиссар в Куала-Лумпуре, демонстрируя классический пример британского замалчивания. Что интересно, была обнаружена записка, в которой говорилось, что министерство по делам колоний хотело, чтобы новое правительство Малайзии унаследовало имеющиеся документы; в частности, с целью гарантировать, что «не будет повода обвинять британцев в разграблении архивов и все материалы останутся малайским историкам для дальнейшего изучения». Причиной, по которой этому указанию не последовали, по словам Хэмпшира, стал присущий британским чиновникам консерватизм [11].

Вопрос перемещенных архивов стал еще острее по мере того как бывшие колонии стремились осознать свое историческое прошлое. В 1963 году, незадолго до того, как стала независимой Кения, один из работавших в правительственной резиденции в Найроби чиновников сжег в жаровне на лужайке множество пачек документов. Были уничтожены свидетельства жестокого подавления восстания May-May[37] чтобы скрыть их от нового правительства. Часть этих материалов удалось вернуть в Британию, в знаменитое хранилище FCO-141 [12]. Для того чтобы общественность узнала о существовании этих документов, перевезенных в виде 1500 папок в четырех ящиках в 1963 году, потребовался процесс в Верховном суде, инициированный в 2011 году требовавшими компенсации от британского правительства ветеранами мятежа May-May Лишь в 2014 году документы были оценены, занесены в каталог и переданы в Национальный архив. «Кенийское чрезвычайное положение», как образно именовали восстание May-May британцы, стало поводом для подхода к отбору хранившихся в Кении документов, являвшегося по сути расистским: решать, оставить или уничтожить документы, дозволялось лишь чиновникам из числа «британских подданных европейского происхождения». Подразумевалось, что позволять африканцам самим решать судьбу собственной истории «небезопасно» [13].

Подобное не ограничивалось одной лишь Британией. Похожие процессы происходили и в других европейских колониальных державах. К примеру в Юго-Восточной Азии, где нидерландские власти вели арьергардный бой против нарастающей волны национализма и борьбы за независимость, архивы являлись одним из символом власти, за которую держались голландцы. Они создали свою собственную версию FCO-141, известную как архив Принггодигдо, собрание документов на тему националистического движения, захваченных голландскими десантниками в 1948 году и тщательно проанализированных голландской военной разведкой [14]. Это собрание было создано в поддержку политической кампании по дискредитации борцов за независимость, чтобы добиться широкого одобрения войны против повстанцев. В конечном счете их надежды не оправдались.

Индонезия добилась независимости, и по прошествии времени отношения с голландским правительством восстановились. Индонезийское правительство начало искать экономическую и политическую поддержку у западных государств, в частности у бывшей метрополии. В результате было заключено культурное соглашение, которое позволило индонезийским архивариусам проходить подготовку в Нидерландах, возвестив тем самым об укреплении сотрудничества. Считавшийся в течение многих лет утраченным архив Принггодигдо был вновь найден и возвращен Индонезии в 1987 году. В случае как с Британией, так и с Голландией преимущество было не на стороне бывших колоний. Именно колониальная администрация принимала решение о том, какие бумаги следует уничтожить, а какие отправить обратно. Но даже при этом информация о наличии спорных документов преднамеренно скрывалась и многие из них оставались недоступными для общественности, а иногда даже официально отрицалось само их существование.

В конце 1950-х годов французы создали представительство архива Франции в Экс-ан-Провансе, названное Французским заморским архивом (АОМ), целью которого являлось объединение архивов не существующих ныне министерств с перевезенными из «бывших колоний и Алжира» (Алжир формально считался французами не колонией, а составной частью французского государства) [15]. Первым директором архива в Эксе был Пьер Буайе, возглавлявший архив Алжира и ушедший с этого поста в 1962 году, когда Алжир стал независимым. Собрание было весьма велико - в новом учреждении хранилось восемь с половиной километров архивов, и впоследствии оно было дважды расширено в 1986 и 1996 годах. Его изначальный персонал состоял лишь из Буайе и еще трех человек, которых сперва поддерживал отряд солдат Французского иностранного легиона, знаменитого военного подразделения, сыгравшего главную роль во французской колониальной экспансии в XIX веке, к которой новый архив имел непосредственное отношение. Буайе сам участвовал в уничтожении архивов в Алжире незадолго до обретения страной независимости, включая ставший знаменитым эпизод, когда он отправился в июне 1962 года в Алжирский залив, где попытался утопить тридцать коробок с полицейскими досье. Когда стало ясно, что они не исчезнут под волнами, он облил их бензином и поджег. Вряд ли к документам отнеслись подобным образом лишь потому, что они занимали слишком много места. Их содержимое наверняка носило весьма спорный характер и представляло опасность для Франции в случае его попадания в руки алжирских националистов [16]. За несколько дней до этого ОАС (тайная террористическая организация французских колонистов, пытавшихся помешать независимости) подожгла библиотеку Алжирского университета [17]. Те несколько коробок - лишь верхушка айсберга из уничтоженных в Алжире документов, но многие десятки тысяч папок были отправлены во Францию, где большинство из них, возможно, оказалось в новом учреждении, которым заведовал Буайе в Эксе. Но еще больше документов разошлось по фондам других министерств (таких, как министерство обороны), что стало итогом сделанных президентом Франции Валери Жискаром д’Эстеном заявлений о том, что «эти архивы составляют существенную часть нашего национального достояния, так же как и нашего национального суверенитета» [18]. В разное время на все эти архивы заявляло права правительство независимого Алжира [19].

Вопрос архивов стал еще более напряженным в 2012 году, когда Алжир праздновал 50-ю годовщину - вполне подходящий момент для исторических размышлений и торжеств по случаю возрождения нации. Становилось все более явным отсутствие материалов, позволяющих рассудить различные точки зрения на борьбу за независимость. В Алжире надеются, что возвращение архивов поможет избежать дальнейших социальных конфликтов.

Перемещенные и мигрировавшие архивы продолжают оставаться главной проблемой взаимоотношений между бывшими колониями и их бывшими колониальными властителями. Даже сегодня эти отношения остаются весьма непростыми. Архив родезийской армии был изъят из Родезии, когда она стала независимым Зимбабве, и какое-то время хранился в Южной Африке. Много лет он находился в частном музее Британской империи и Содружества в Бристоле, но когда музей закрылся из-за отсутствия финансирования, собрание осталось без хозяев. Национальный архив Зимбабве заявил, что это незаконно отобранная часть их национального достояния. Важный исторический источник остается недоступным как для международного научного сообщества, так и для граждан Зимбабве. Одна из главных проблем в данном случае состоит в том, что в документах содержатся подробности поведения армии накануне обретения независимости, которые могут выставить ее не в лучшем свете [20].

Летом 2019 года Бодлианская библиотека провела выставку рукописей из своих небольших, но имеющих немалое значение эфиопского и эритрейского собраний. В выставленных рукописях раскрываются интересные сведения об истории, культуре, языке и религии данного региона. Некоторые из этих рукописей являются частью так называемого Сокровища Магдалы.

Экспедиция в Магдалу в Эфиопии (1867-1868) примечательна во многих отношениях. Британская Индийская армия под командованием сэра Роберта Нейпира вторглась в Эфиопию с целью спасения британских гражданских служащих и миссионеров, которых держал в заложниках император Теодрос II, разозленный тем, что королева Виктория не ответила на посланное им письмо. Заложников освободили, эфиопская армия была уничтожена, а крепость Магдала пала после штурма в апреле 1868 года, когда император покончил с собой. Вскоре после этого Британская Индийская армия ушла.

Последовало всеобщее разграбление эфиопских художественных сокровищ и культурных артефактов. По словам одного из источников, потребовалось пятнадцать слонов и двести мулов, чтобы вывезти награбленное. Один из современников, Герхард Рольфс, сообщал, что:

...мы вошли в королевские покои, где все было разгромлено солдатами и повсюду валялись в беспорядке груды разнообразных предметов... Это было похоже на обычную огромную свалку. Тогда мы не знали, что когда английская армия захватывает город, все, что попадает в руки ее солдат, становится их собственностью и продается для общей прибыли [21].

Награбленные в Магдале ценности оказались в государственных и частных коллекциях. Большая часть книг и рукописей попала в библиотеку Британского музея (теперь Британская библиотека), Бодлианскую библиотеку, библиотеку Джона Райлендса в Манчестере (теперь часть тамошней университетской библиотеки), библиотеку Университета Кембриджа и некоторые не столь крупные британские собрания. Похищение библиотеки Теодроса приравнивалось к лишению Эфиопии национальных культурных, художественных и религиозных сокровищ. Неоднократно раздавались призывы к возвращению Сокровищ Магдалы (как их обычно называют) в Эфиопию.

Перемещенные библиотечные собрания могли сыграть положительную роль в поддержке культурной идентичности. Выставку в Бодлианской библиотеке в августе 2019 года посетили тысячи людей из эфиопской и эритрейской общин Британии (включая посла Эфиопии), но на ней не упоминалось о Магдале, хотя одна из выставленных рукописей принадлежала к числу награбленных сокровищ. Выставку курировал не только персонал Бодлианской библиотеки, но и живущие в Великобритании члены эфиопской и эритрейской общин [22]. Проблема Магдалы, а также другие примеры грабежей и империалистического поведения, естественно, были хорошо известны команде кураторов, но в заголовках прессы ничего об этом не упоминается. Они сосредоточены на личных реакциях на рукописи, часто весьма прочувствованных, вызывающих воспоминания о детстве и жизни в Африке или о своем африканском происхождении, несмотря на жизнь в Британии. Вопросы, связанные с грабежом, обходились непреднамеренно - во главу угла была поставлена встреча африканских общин со своим прошлым, воплощенным в рукописях (об их происхождении прямо говорилось в сопровождавшем выставку каталоге) [23]. Сам факт, что выставка сумела в немалой степени раскрыть эфиопскую и эритрейскую культуру, был высоко оценен командой кураторов, не желавших, чтобы что-либо бросило тень на возможность отметить высокую значимость рукописей и представляемой ими культуры.

Лишение какого-либо сообщества знаний, даже если эти знания не уничтожены, может иметь весьма серьезные последствия. История прошлого может подвергаться контролю и манипуляциям, а культурная и политическая идентичность может серьезно пострадать из-за отсутствия у сообществ доступа к их собственной истории. Ряд бывших колоний уже много десятилетий являются независимыми государствами, и некоторые из них по сей день озабочены тем, что их история остается взаперти в иностранных архивах. Крайне важно, чтобы сообщества, у которых отобрали эти материалы, смогли снова вернуть себе контроль над свидетельствами прошлого.

Глава 12

Одержимость архивами

Деспотические режимы по всему миру на протяжении всей истории держали подчиненное им население в узде посредством документов. Вероятно, первым примером всеобъемлющего надзора над людьми было ведение записей с целью повышения налогов в древней Месопотамии. После норманнского завоевания Британии в 1066 году новый режим провел инспекцию страны, чтобы понять, как она устроена, кто владеет какой-либо собственностью и где их можно найти. Все это было записано в ряде документов, самым знаменитым из которых является Книга Страшного суда. Впоследствии режимы стали использовать для контроля тайный надзор. Во время Французской революции, в нацистской Германии и коммунистической России за гражданами велось пристальное наблюдение, и вся их жизнь подробно документировалась, что позволяло держать их железной хваткой.

После Второй мировой войны русские взяли под свой контроль Восточную Германию и половину Берлина. Германская Демократическая Республика (ГДР) стала линией фронта холодной войны на последующие 45 лет. 8 февраля 1950 года коммунистический режим создал государственную службу безопасности «Штази». «Штази» функционировала как тайная полиция ГДР, разведывательное управление и служба уголовных расследований, на которую работало в конечном счете 270 000 человек, включая 180 000 информаторов, или «неофициальных сотрудников». Она шпионила почти за всеми аспектами повседневной жизни восточных немцев, а также занималась международным шпионажем. «Штази» хранила досье на 5,6 миллиона человек и собрала гигантский архив, содержащий в сумме 111 километров документов. Кроме письменной документации, в архиве имелись также аудиовизуальные материалы, такие как фото, слайды, фильмы и звукозаписи. «Штази» располагала даже архивом образцов пота и запаха тела, которые собирали его сотрудники во время допросов.

После того как 3 декабря 1989 года Центральный комитет Социалистической единой партии уступил власть, «Штази» осталась последним бастионом диктатуры. Среди политических организаций Восточной Германии во главе с «Neue Forum» возникло беспокойство, что «Штази» может попытаться сжечь свои архивы и досье, чтобы скрыть следы своей деятельности. Утром 4 декабря, увидев дым, идущий из труб окружного управления в Эрфурте, местные политические группировки пришли к выводу, что «Штази» уничтожает документы. При помощи других граждан группа «Женщины за перемены» («Frauen fur Vertrauen») заняла здание и соседний следственный изолятор, где хранились документы [1]. Эти события спровоцировали захват зданий спецслужбы по всей Восточной Германии. 15 января 1990 года граждане получили доступ к управлению «Штази» в Берлине. Объединенное германское государство вскоре взяло на себя ответственность за эти архивы, и в декабре 1991 года был принят закон об архивах «Штази», дававший народу право ознакомиться с ними. К январю 2015 года свыше 7 миллионов человек подали запрос на просмотр собственных досье.

Восточногерманская «Штази» вдохновила на использование слежки другие деспотические режимы в Центральной и Восточной Европе, а также на Ближнем Востоке. Применение, которое впоследствии нашлось их архивам, стало также примером того, как подобного рода документы могут быть использованы для исцеления расколотого общества.

Проблема архивов как главного средства обеспечения общественного порядка, контроля над историей и выражения национально-культурной идентичности продолжает оставаться весьма серьезной и в XXI веке. Когда я пишу эти строки, существенная часть национальных архивов современного Ирака находится в Соединенных Штатах, стране, которую многие иракцы продолжают считать врагом. Эти документы весьма важны для исчерпывающего понимания бурных событий, оказавших влияние на страну и весь регион, а в какой-то степени и на весь мир, после прихода к власти партии «Баас» в 1968 году, но они могут также принести немалую пользу, помогая Ираку преодолеть последствия десятилетий гражданского конфликта.

Важнейшим из этих собраний является архив партии «Баас». Хизб аль-Баас аль-Араби аль-Иштираки (Арабская социалистическая партия «Баас») была единственной и господствующей силой в политической и государственной жизни Ирака в течение 35 лет. С момента занятия президентского поста в 1979 году до своего свержения в апреле 2003-го Саддам Хусейн использовал партию «Баас» и ее ресурсы для обеспечения неограниченного контроля над страной, главным образом посредством государственных служб безопасности, занимавшихся слежкой за гражданами; поощрением информаторов и силовым подавлением любого несогласия [2].

Во время правления Саддама Хусейна подготовкой и консультациями спецслужб занималась в разное время восточногерманская «Штази», хотя и в намного меньшей степени, чем хотелось бы иракским баасистам [3]. Иракцы обратились к «Штази» сразу после того, как партия «Баас» захватила власть в 1968 году. «Штази» обучала иракских офицеров тайной слежке (особенно подсаживанию «жучков»), использованию секретных чернил и дешифровке сообщений, а также охране высокопоставленных политических деятелей [4].

Архивы партии «Баас» были перевезены в Соединенные Штаты из-за устойчивого интереса к Ираку со стороны международного сообщества. Но своим перемещением в США они также обязаны влиянию группы людей, чья страсть и решимость сыграла немалую роль для сохранения архивов, хотя зачастую им приходилось подвергаться серьезной критике и даже рисковать жизнью.

Первое архивное собрание касается Кувейта. Вторжение Саддама Хусейна в Кувейт в 1990 году свершилось молниеносно: вся страна была захвачена и оккупирована за сутки. За вторжением последовала формальная аннексия с объявлением Кувейта провинцией Ирака. Мировое сообщество резко осудило вторжение, и в ноябре 1990 года ООН приняла резолюцию, дававшую Ираку срок до 15 января для ухода из Кувейта и уполномочивавшую на применение силы в случае неподчинения. 16 января 1991 года началась атака союзников, за которой 28 февраля последовало освобождение Кувейта от иракского господства [5]. Поспешно отступая из Кувейта, иракские войска оставляли большие объемы документов, которые были отправлены в США и оцифрованы министерством обороны; какое-то время спустя часть их была рассекречена. Цифровые файлы материалов из

Кувейта в конце концов оказались в Гуверовском институте университета Стэнфорда, где они известны как «Kuwait Dataset» [6].

Последовавшее за катастрофой в Кувейте курдское восстание 1991 года стало итогом длившихся десятилетиями разногласий между баасистским правительством Ирака и курдским меньшинством на севере страны. Из-за жестоких атак, начавшихся в середине 1970-х годов и известных как операция «Анфаль», которые Демократическая партия Курдистана называла «расистской войной на уничтожение», данный инцидент приобрел международную значимость. Курдские селения постоянно подвергались обстрелам и бомбардировкам с применением напалма и отравляющего газа. В ответ курдские войска, воспользовавшись международным давлением на Ирак после первой войны в Заливе, вытеснили иракцев со своей территории, захватив ряд административных центров, в том числе региональные командные центры партии «Баас» в Северном Ираке - в Сулеймании, Дахуке и Эрбиле. В процессе курды захватили миллионы административных документов, весивших, по некоторым оценкам, впечатляющие 18 тонн. Понимая ценность этих документов, курды спрятали их в пещерах в отдаленных частях Курдистана. Документы, набитые в мешки и ящики для снарядов, сильно пострадали, но им предстояло оказать глубокое влияние на мировые события и будущее Ирака.

В ноябре 1991 года в удерживаемые курдами регионы Северного Ирака отправился Канан Макия. Макия, иракский эмигрант, является центральной фигурой в истории архивов Ирака, и именно благодаря ему документальные свидетельства переместились в центр международной политики, определив историю Ирака на многие десятилетия. Главной чертой деятельности Макии стало то, что он использовал архивы как свидетельства несправедливости, ужаса и жестокости, вынуждая международное сообщество предпринимать меры; по его собственным словам, его охватила «одержимость» архивами [8].

Родители Макии бежали из Ирака в 1970-х годах, когда его отец вступил в конфликт с тоталитарным режимом, и перенесли свою архитектурную практику в Лондон. Макия в то время изучал архитектуру в Массачусетском технологическом институте. В Лондоне он установил связь с диссидентскими группировками и даже стал одним из основателей арабского книжного магазина, помогавшего распространять издания о Ближнем Востоке - не только о классической арабской культуре, но в особенности о текущих событиях, поскольку он считал, что Запад «утопает в море лжи», не в силах увидеть правду о происходящем в Ираке.

В 1989 году Канан Макия под псевдонимом Самир аль-Халиль опубликовал книгу «Республика страха», основываясь не только на обращавшихся среди диссидентского сообщества источниках, но и на найденных в Британской библиотеке, библиотеке Конгресса и библиотеке Уайденера в Гарварде, чтобы обнажить суть тирании Саддама. Последующие издания вышли под его собственным именем, и он сразу же стал известным противником иракского режима. В 1991 году книга была переиздана в мягкой обложке, и ее снова стали читать, поскольку политическая ситуация в Кувейте после иракского вторжения в августе 1990 года вновь сделала актуальной ее содержание и книга вошла в список бестселлеров. С этого момента Макия стал ключевой интеллектуальной фигурой в иракской оппозиции [9].

Курды, считавшие Макию своим союзником, показали ему документы, которые, как он начал понимать, могли принести бесценную пользу, привлекая внимание к совершаемым против курдов нарушениям прав человека. По его словам, его вышедшая ранее книга была «подобна врачу, оценивающему болезнь лишь по внешним симптомам. Документы же позволили врачу заглянуть внутрь тела пациента» [10].

Главные группы документов находились под контролем союзнических курдских политических организаций - Патриотического союза Курдистана и Демократической партии Курдистана, объединившихся в своей ненависти к Хусейну. В середине 1990-х годов они поняли, что передача документов Соединенным Штатам может повысить статус их организаций. Они договорились о переправке документов из удерживаемого курдами Северного Ирака через авиабазу в Турции и передаче их под опеку Национального архива США [11]. Архивариусы взялись за дело, сложив документы в 1842 архивные коробки, после чего с ними мог безопасно работать персонал Разведывательного управления министерства обороны США и группы «Middle East Watch» под руководством Йооста Хилтерманна, чья команда к концу 1994 года оцифровала 5,5 миллионов документов. К этому моменту документы рассматривались как один архив. В 1997 году комитет Сената по международным отношениям передал документы (вместе с копией цифровых файлов) под опеку Университета Колорадо в Боулдере. Передача прошла в точности на условиях, на которых настаивал Канан Макия: законное право собственности на документы оставалось за народом Ирака, и они должны были храниться в Соединенных Штатах до тех пор, пока в Ираке не возникнет государство, готовое сохранить их; подобного тому как в Германии были сохранены архивы «Штази» [12].

В 1992 году Канан Макия основал небольшую исследовательскую группу под названием «Iraq Research and Documentation Project» (IRDP), базировавшуюся в Центре изучения Ближнего Востока Гарвардского университета; и договорился, чтобы копии оцифрованных файлов из большей части коробок (но не всех) были переданы IRDP. В течение последующего года оцифрованные файлы были введены в базу данных, и к ним были добавлены метаданные: имена людей, названия департаментов, даты ключевых событий и краткое содержание. Сайт IRDP в 1999 году сообщал, что является «единственным крупнейшим собранием иракских архивов, когда-либо доступных общественности». Макия ставил целью открыть документы для изучения и анализа на благо иракского общества. Цель эта, особую важность которой придавали ежедневно происходившие в Северном Ираке нарушения прав человека, стала средоточием его попыток предоставить свидетельства несправедливости и привлечь внимание к происходящему с народом курдов, чтобы оказать давление на международное сообщество и вынудить его вмешаться. Однако вскоре стала ясна этическая дилемма. Публикация оригинальных документов подвергала риску жизни иракцев, поскольку при размещении их в Сети имена и личные данные многих людей становились известны силам, которые могли бы им навредить. В итоге было принято решение убрать с общедоступного сайта файлы, в которых раскрывались личные данные.

Призывы Макии к смене режима в Ираке, становившиеся все громче по мере того, как он изучал информацию из захваченных курдами архивов, оказали немалое влияние на американские внешнеполитические круги на переломе веков. К его голосу в числе прочих прислушались в Белом доме, когда общее настроение начало склоняться ко второй войне в Заливе и насильственном отстранении Саддама и партии «Баас» от власти. В иракских архивах в Соединенных Штатах начались поиски намеков на оружие массового поражения. Страстное неприятие Макией иракского режима начало оказывать существенное воздействие на ужесточение линии Вашингтона.

Критическим поворотным пунктом стало появление Макни в популярной телепрограмме «Now», которую вел американский политический комментатор-ветеран Билл Мойерс, вместе с писателем Уолтером Айзексоном и историком Саймоном Шамой. В ней Макия призвал ко второй войне в Заливе и привел сильные моральные доводы в пользу смены режима.

Программа, вышедшая в эфир 17 марта 2003 года, сразу же сделала ожидаемое вторжение в Ирак темой дня. «Американская армия отправляется туда не для того, чтобы разрушать. Она отправляется туда для того, чтобы строить», - сказал Макия Мойерсу Ведущий спросил его о свидетельствах несправедливости в Ираке, и тот ответил, ссылаясь на архивы: «У нас полно таких свидетельств. У меня есть списки исчезнувших без вести людей. Достаточно сказать, что с 1980 года от рук режима погибли полтора миллиона иракцев». Далее в программе Мойерс задал вопрос на миллион долларов: «И вы убеждены, что война - верный выбор?» Макия ответил: «Альтернативы нет. Война уже идет. И война эта ведется против народа Ирака» [13]. Подобные заявления в немалой степени повлияли на правительственные круги. Накануне войны Канан Макия был близок к руководству США, вплоть до того; что Джордж Буш лично сообщил ему о готовящемся вторжении. Меньше чем через месяц войска США вошли в Ирак, и Макия наблюдал за этим вместе с президентом из Овального кабинета [14]. Но кхаосу который за этим последовал, он оказался не готов.

«Древний архив погиб при пожаре в библиотеке Багдада», - объявила «Guardian» 15 апреля 2003 года, сообщая: «Когда вчера пламя объяло Национальную библиотеку в Багдаде, уничтожив рукописи многовековой давности, Пентагон признал, что оказался застигнут врасплох всеобщим разграблением древностей, несмотря на многомесячные предупреждения американских археологов» [15]. По мере того как продолжалось вторжение, внимание переключилось с библиотек на музеи; разграбленные древности стали главной темой мировой прессы в отношении культурного наследия. Мунир Бушенаки, помощник генерального директора ЮНЕСКО по культуре, описывал разграбление музейных экспонатов как «катастрофу для культурного наследия Ирака». Столь же, если не в большей степени катастрофическим для страны стало уничтожение и конфискация архивов и библиотек по всему Ираку, остававшееся практически невидимым для мировой прессы в последующие пятнадцать лет.

По мере того как традиционные формы документации подвергались все новым атакам, возникали иные способы сохранения данных. Вторжение в Ирак стало первым конфликтом в истории, вживую освещавшимся в социальных сетях. «Багдадский блогер» Салам Абдулмунем ярко описывал жизнь в столице Ирака, пробуждая страх и тревогу перед грядущим. «Вчера вечером наблюдались невероятно длинные очереди перед заправочными станциями», - писал он в своем блоге 17 марта 2003 года, добавляя, будто «ходят слухи об оскверненных портретах Саддама в районах Дора и Тавра». Телевидение оставалось доступным для иракцев, и Салам писал: «То, что мы видели по телевидению вчера вечером... было просто ужасно. Казалось, будто весь город объят пламенем. Я думал только об одном - за что такое обрушилось на Багдад? Когда чудовищный взрыв разнес одно из зданий, которое я по-настоящему любил, у меня на глазах выступили слезы». Вторжение, с которого началась Вторая война в Заливе (как ее с тех пор стали называть), имело ужасную цену: погибли от 4000 до 7000 иракских гражданских лиц и от 7000 до 12 000 сотрудников служб безопасности. Среди британских и американских войск убитых было меньше двух сотен [16].

Когда на Багдад упали американские бомбы, архивы партии «Баас» оказались брошены на произвол судьбы в нескольких подземельях под городом. Партийный архив известен под разными названиями, но наиболее распространенное из них - Собрание регионального руководства «Баас»; по большей части он находился в сети помещений под штаб-квартирой партии «Баас» в Багдаде. В дополнение к этому в основном бумажному архиву имелось также собрание аудиозаписей, сделанных по распоряжению Службы безопасности Ирака. Поскольку партия занимала главенствующее положение в иракском государстве, ее бумаги, по сути, имели вид правительственных документов (в отличие от большинства стран, где значительно проще было отделить документы политической партии от национального архива).

Канан Макия не придавал этому собранию особого значения, и еще в меньшей степени предполагал, что оно сыграет ключевую роль в его жизни и в будущем его страны. В июне 2003 года его пригласили на встречу на юге Ирака, где собрались около шестидесяти иракцев, чтобы «подумать о переходном периоде». Он с оптимизмом смотрел в будущее Ирака после Саддама: «Ирак достаточно богатая и развитая страна, и у него достаточно человеческих ресурсов, чтобы стать в первых рядах демократии и экономической перестройки в арабском и мусульманском мире, так же, как до этого он стоял в первых рядах автократии и насилия», - писал Макия вскоре после вторжения [17].

Багдад после вторжения был полон хаоса, слухов и разрушений. Когда некий капитан армии США спросил у Канана Макии совета, что делать с большим количеством документов в подвале центральной штаб-квартиры партии «Баас» в Багдаде, Макии стало любопытно. Его проводили в лабиринт подвалов, «похожих на пещеру Аладдина». Местами подвалы были залиты по колено водой и в них отсутствовало электричество, но сеть помещений была заставлена рядами полок с документами, многие из которых опрокинулись, рассыпав содержимое по полу. Взглянув на некоторые документы и досье, Макия сразу же понял, что они могут быть серьезным источником информации. Ему тотчас же стало ясно, что их нужно спасать.

До того как бежать из страны в 1971 году, родители Макии построили в Багдаде большой дом, который, к счастью, находился в «Зеленой зоне», на территории, охранявшейся войсками США. Макия нашел базировавшихся там американских офицеров и сумел повлиять на Пола Бремера, главного гражданского администратора временных коалиционных властей, чтобы документы вывезли из подвалов и передали под его контроль. Он с трудом мог поверить в собственное везение - старый дом его родителей теперь стал официальной штаб-квартирой основанной им организации для работы с иракскими архивами, Фонда памяти Ирака (ФПИ). Материалы начали перевозить из подвалов в дом и оцифровывать [18]. Фирма «Hewlett-Packard» предоставила сканеры, и персонал ФПИ с помощью иракских добровольцев смог сканировать по 80 000 страниц в месяц (учитывая, что архив сегодня насчитывает свыше 6 миллионов страниц, это не столь уж быстро) [19]. Работа была крайне опасной: предпринимались попытки уничтожить архив, возможно, со стороны бывших чиновников партии «Баас», а членам команды угрожали убийством. Однажды на крышу дома упала ракета, которая не взорвалась только чудом. Поскольку Ирак скатывался в жестокую гражданскую войну, было принято решение вывезти архив, что выглядело вполне разумной предосторожностью.

Министерство обороны профинансировало вывоз архива под наблюдением команды Макии в большой военный ангар в Вирджинии. Там было создано крупномасштабное предприятие по обработке данных, с возможностью сканирования 100 000 страниц в день. В течение девяти месяцев работа была завершена. Документы из этого собрания, а также из материалов, захваченных курдами, стали частью свидетельств, представленных трибуналу, обвинявшему Саддама Хусейна в преступлениях против человечества. Он был признан виновным и приговорен к повешению 30 декабря 2006 года.

Архивы партии «Баас» теперь находятся в Гуверовском институте Стэнфордского университета в Калифорнии. Различные источники, касающиеся перемещения архива, сходятся на том, что изначально оно было временным решением [20]. Обеспечивать сохранность архива и распоряжаться им должна была высокопрофессиональная команда, но историей уже управлял победитель Второй войны Заливе. Саад Эскандер, директор Иракской национальной библиотеки и архива, писал:

В течение трех дней Иракская национальная библиотека и архив утратила большую часть исторической памяти Ирака. Сотни тысяч архивных документов и редких книг были потеряны навсегда... В результате двух пожаров и грабежей Национальный архив лишился около 60 процентов материалов. Короче говоря, это была крупномасштабная национальная катастрофа. Эти потери невозможно возместить. Именно они формировали историческую память современного Ирака [21].

Найденные курдами материалы и архив партии «Баас» стали не единственными вывезенными из Ирака собраниями. Досье иракской тайной полиции оказались в Университете Колорадо в Боулдере [22]. Были найдены и вывезены собрания документов в многочисленных правительственных и военных зданиях. Собрания эти были намного больше, чем архивы партии «Баас», и их перевезли в Катар, где оцифровали в расчете на помощь в поисках оружия массового поражения, руководствуясь совершенно иными целями, чем курды, намеревавшиеся продемонстрировать нарушения прав человека. Этот набор документов является самым большим - по оценкам, он содержит свыше 100 миллионов страниц. Выборки из него были выложены в Сеть исследовательским центром документов о конфликте при Университете национальной обороны, и большинство документов вернулись назад в мае 2013 года, когда 35 000 ящиков на 634 поддонах погрузили в транспортные самолеты и отправили в Ирак [23]. Архивы партии «Баас», однако, остаются в США.

Учитывая коллапс гражданского общества в Ираке и роль, которую эти архивы сыграли как повод для вторжения, стало ли изъятие архивов верным решением? Канан Макия теперь сожалеет о том, что побуждал американцев к вторжению в 2003 году, но не о вывозе архивов. Иракское государство «прогнило в 1990-е годы... опустошенное санкциями Запада» [24], и в результате вторжение 2003 года не стало реальной войной ввиду отсутствия сопротивления: «все рухнуло, как карточный домик». Никто за пределами Ирака, включая самого Макию и тех, кто принимал решение в администрации Буша, не понимал, насколько разложилось иракское государство. Не ожидал он и того, что общественный порядок испарится столь быстро после вторжения: «Меня до ужаса поразила катастрофа, снежным комом обрушившаяся на Ирак после 2003 года» [25].

Архивы сыграли важную роль в формировании политических аргументов, приведших ко Второй войне в Заливе и ее последствиям. Обе иракские кампании оказали глубокое воздействие на мир, вызвав беспрецедентный рост глобального терроризма, социально-экономическую катастрофу в Ираке и других странах региона, а также смерть десятков тысяч людей по всему земному шару. Могло ли помешать оздоровлению этого общества затянувшееся отсутствие иракских архивов?

Можно сравнить последствия доступа к архивам в Ираке и в Восточной Германии после краха коммунизма. Контраст между тем, что происходило в странах бывшего Восточного блока и в Ираке, озадачивал меня в течение многих месяцев, пока я размышлял над этическими проблемами, связанными с вывозом иракских архивов. Как смогли бы без них иракцы принять правду о своем тяжелом прошлом? [26]. В Германии после падения Берлинской стены в 1989 году была создана организация под названием «администрация Гаука», в задачу которой входило руководство процессом открытия контролируемого доступа к архивам «Штази». Смог бы Ирак добиться похожего уровня общественного прогресса, которого позволило достичь открытие архивов в бывшей Восточной Германии? Возможно, успеху этого процесса в Германии способствовало то, что западногерманская экономика была достаточно сильна, чтобы обеспечить необходимые ресурсы. Иоахим Гаук, бывший восточногерманский священник, основавший администрацию Гаука (а позднее ставший президентом Германии), создал сложную организацию, способную тщательно контролировать доступ граждан к информации, что бы не подвергать опасности других. К 1994 году персонал Гаука составлял 3000 человек, и огромный бюджет позволял им обрабатывать миллионы запросов на доступ к документам и информации из них [27]. В отсутствие соответствующих ресурсов все это предприятие могло бы завершиться катастрофой, что вполне могло произойти в Ираке.

В различных не связанных друг с другом сетевых источниках продолжали появляться новые документы, касавшиеся недавней истории Ирака. Самой заметной и спорной из них стала работа Рукмини Каллимачи, журналистки «New York Times», внедрившейся в иракскую армию. В здании, недавно отвоеванном у ИГ[38], она наткнулась на 15 000 страниц документов и компьютерных жестких дисков. Эта информация стала главным источником для ее работы над документами ИГ - террористической организации, именовавшей себя Исламским государством, которая изначально откололась от аль-Каиды[39] и пыталась захватить территорию Сирии и Ирака. Каллимачи не получила - и не просила - разрешения вывезти документы с иракской территории; она попросту забрала их. После она работала в Университете Джорджа Вашингтона, где занималась оцифровкой, переводом и публикацией документов в Сети, предоставляя к ним доступ только после того, как будут опубликованы ее обширные сопроводительные журналистские материалы в форме подкастов и газетных статей. В связи с этим возникают знакомые проблемы, связанные с законным и моральным правом вывозить документы из страны их происхождения с целью публикации [28]. В этих документах раскрывалось множество важных сведений о том, как действовал Халифат, созданный ИГ в июне 2014 года. Приводится немало подробностей о деятельности административных структур и о том, как они влияли на жизнь обычных людей посредством, к примеру, установки цен (от стоимости кесарева сечения до цен на мандарины) или наказаний за определенные преступления (смертная казнь для гомосексуалистов, восемьдесят плетей для застигнутых за употреблением вина). Эти документы сильно отличаются от ранее вывезенных из Ирака, поскольку ИГ было не иракской организацией, но транснациональной группировкой, влияние которой простиралось по всему Ираку и Сирии, причем не заменяя политические структуры Ирака, но утверждая новые. Но при всем при этом остаются этические вопросы относительно поведения Каллимачи: законно ли были вывезены документы? Насколько ответственно было их публиковать, особенно когда в них упоминались живые люди, чья жизнь подвергалась потенциальному риску?

Количество опубликованных Каллимачи документов невелико по сравнению с обширными фондами, вывезенными правительством США, но оно демонстрирует не снижающееся значение архивов для понимания политических и общественных событий по всему миру. В последнее десятилетие ситуация с иракскими архивами, в особенности архивами партии «Баас», является темой для множества дебатов с участием выдающихся личностей и организаций. Остается ключевым вопрос, были ли они вывезены незаконно? Следует ли их вернуть?

Иракские документы имеют сложную историю. Первая их часть, найденная курдами, раскрыла все ужасы режима Саддама Хусейна и спровоцировала Вторую войну в Заливе. Вряд ли стоит обвинять курдов в том, что они привлекли внимание к чудовищным деяниям, творившимся против них. Документы партии «Баас», спасенные в Ираке Кананом Макией, в шокирующих подробностях продемонстрировали контроль над обществом, который осуществлял багдадский режим. В итоге стало шире известно о роли информаторов, о казни несогласных, о войне с курдами и прочих подробностях жизни в Ираке. Если бы документы остались в Багдаде, возможно, даже американские военные сражались бы за то, чтобы их защитить. Но эти документы не попали в руки иракского народа и, соответственно, не смогли сыграть ту роль в общественном развитии их страны, какую сыграло открытие архивов «Штази» в Восточной Германии.

Вдохновленный музеями Холокоста в Европе и Америке, а также опытом Южной Африки, где Комиссия по установлению истины и примирению использовала архивы и устные свидетельства как часть оздоровления общества, Канан Макия предложил создать в Багдаде музей, где хранились бы найденные им документы. Злодеяния прошлого не должны быть забыты .

Иракцы всего лишь десятилетие пытаются забыть предыдущие 40 лет. Новое поколение заслуживает того, чтобы помнить и осознать случившееся - но как иракцы, а не как жертвы навязанного им режима. К сожалению, когда я пишу эти строки в начале 2020 года, иракские архивы, хранящиеся в Гуверовском институте, так и не вернулись к иракскому правительству -этого не позволяет геополитическая ситуация в регионе. Но без возможности воспользоваться этими архивами, чтобы узнать правду о прошлом, иракскому народу труднее будет идти в будущее.

Глава 13

Цифровой потоп

Мы переживаем исторический момент, когда сам способ взаимодействия с информацией радикально меняется. Мы живем в эпоху «цифрового изобилия», когда информация пронизывает всю нашу жизнь [1]. Объем ежедневно создаваемой информации, хранящейся в цифровой форме и доступной в Сети, потрясает своими масштабами. За одну типичную минуту в 2019 году отправлялось 18,1 миллиона текстовых сообщений, 87 500 человек посылали твиты, и по всему миру загружалось свыше 390 000 приложений [2]. Речь идет не только о содержании этих текстов или картинках в этих твитах - данные, на которых они основаны, теперь тоже являются частью общественного знания.

Многие библиотеки и архивы сегодня представляют собой «гибридные» собрания, работающие как с традиционными, так и с цифровыми носителями. Во многих организациях цифровые собрания часто делятся на две категории: оцифрованные на основе существующих собраний книг, рукописей и документов и «изначально цифровые» материалы, такие как электронная почта, созданные в текстовых процессорах файлы, таблицы, цифровые изображения и т. д. Ученые не просто пишут статьи в научные журналы, они создают данные исследований с помощью научных приборов или других подобного рода средств, часто в огромных количествах. Объем цифровых собраний во многих библиотеках и архивах быстро растет. К примеру, у нас в Бодлианской библиотеке имеется около 134 миллионов файлов цифровых изображений, распределенных по многим хранилищам [3]. Подобное изобилие информации стало нормой. Мы воспринимаем как должное легкость и удобство доступа к информации и считаем чем-то обычным те возможности, которые оно дает для исследований в любых областях.

Поскольку наша повседневная жизнь все больше протекает в цифровой форме, что это означает с точки зрения сохранения знаний? С тех пор как движением в цифровую сторону правит относительно небольшое число крупных технологических компаний, кто несет ответственность за контроль над историей и сохранение памяти общества? Являются ли знания менее уязвимыми для атак, когда их контролируют частные организации? Следует ли библиотекам и архивам и дальше играть свою роль в передаче исторической памяти из поколения в поколение, как это происходило со времен древних цивилизаций Месопотамии?

Библиотеки и архивы весьма активно занимались оцифровкой своих собраний и выкладыванием их в Сеть, чтобы предоставить к ним доступ для всех. Такой феномен, как «распределенный отказ в обслуживании» (DDoS), знаком каждому, кто когда-либо публиковал информацию в Сети. Для DDoS-атак используется программное обеспечение, которое подвергает публичный сайт бомбардировке запросами тысячи или даже десятки раз в секунду с некоторого диапазона интернет-адресов, часто с применением автоматизированных программ, называемых «ботнетом». При этом обычно перегружается сервер, на котором располагается атакуемый сайт. Атаки подобного рода могут носить регулярный и частый характер; иногда это дело рук праздных хакеров, которых привлекает вызов, каковым может стать «обрушение» сайта крупной, знаменитой, почтенной или уважаемой организации (например , Бодлианская библиотека, время от времени страдающая от подобных атак), но имеется все больше свидетельств того, что государства также используют DDoS-атаки против своих соперников и врагов. Организации, подвергающиеся атакам, в ответ укрепляют свою инфраструктуру, что требует все больше и больше средств. Но это лишь наиболее «прямолинейная» разновидность атак в цифровом мире. Есть и более изощренные.

Библиотеки и архивы стоят перед новым экзистенциальным вызовом, который влияет на все общество в целом. Знаниями в цифровой форме все в большей степени владеет относительно малое число очень крупных компаний, настолько могущественных, что будущее культурной памяти почти невольно оказывается под их полным контролем, последствия чего мы начинаем ощущать лишь сейчас. Они собирают знания, созданные всеми нами, которые мы теперь именуем просто «данными». Эти данные собираются по всему миру, а поскольку наше взаимодействие с ними зависит от разработанных компаниями платформ, те часто имеют к ним монопольный доступ. Компании используют данные, чтобы разными способами управлять поведением пользователей, в основном пытаясь сформировать наши потребительские привычки, но их влияние распространяется и на другие сферы жизни, например поведение на выборах и даже здоровье. Все это делается тайно, способами, которые сложно понять обычным людям.

Быстрый рост этих компаний вместе с их глобальными клиентскими базами и огромными доходами носит беспрецедентный характер. Возможно, ближайшей параллелью является римско-католическая церковь в Средние века и эпоху Возрождения. Католическая церковь точно так же обладала духовной и светской властью над обширными территориями земного шара, получая огромную финансовую прибыль. Власть ее была воплощена в единственном человеке, хотя и принадлежавшем к властной структуре, дававшей огромные полномочия относительно небольшой группе людей. Общепринятая система взглядов, наряду с общим языком, позволяла поддерживать и укреплять их глобальную власть. Facebook сегодня гордится своим «единым глобальным сообществом», и статистика показывает, что Google занимает подавляющую долю рынка сетевого поиска и, соответственно, самую большую долю «адтеха», используемых для отслеживания поведения тех, кто пользуется его сервисами данных, которые затем продаются сетевым (и не только) рекламным агентствам [4]. Крупные технологические компании в Китае, такие как Tencent и Alibaba, имеют миллиарды пользователей, взаимодействующих с платформой много раз в день. Все эти компании предлагают бесплатное сетевое хранилище для изображений, сообщений, музыки и прочего созданного их пользователями контента, используя облачные технологии (Amazon сейчас является крупнейшим поставщиком хранилищ данных посредством своей дочерней компании Amazon Web Services). Мы начали привыкать ставить «лайки» или взаимодействовать с сообщениями и рекламными объявлениями, созданными другими пользователями социальных сетей или рекламодателями. Власть, которую теперь имеют эти компании, побудила историка Тимоти Гартона Эша назвать их «частными сверхдержавами» [5]. Способ же, которым действуют эти компании, получил название «капитализм слежки» [6].

В конце 2019 года сайт для обмена фотографиями Flickr, пытаясь не отставать от Instagram, объявил, что сокращает объем бесплатного хранилища для своих пользователей. С февраля 2019 года пользователи бесплатных учетных записей были ограничены 1000 фотографий или видеороликов, а все лишнее автоматически удалялось компанией. Миллионы пользователей Flickr обнаружили, что немалая часть их контента уничтожена навсегда. Случившееся с Flickr показывает, что «бесплатные» сервисы на самом деле вовсе не бесплатны. Их бизнес-модель основана на (часто непризнаваемой) продаже пользовательских данных, и когда они проигрывают долю на рынке конкурентам, «бесплатным» порталам приходится уступить платным премиальным сервисам. Хранилище - не то же самое, что сохранение [7].

Случай с Flickr поднимает вопрос о доверии компаниям, которые в данный момент контролируют информацию в Сети. Активные пользователи знали о грядущих изменениях и, возможно, сумели перенести свои данные на другие платформы. Те же, кто не сделал этого достаточно быстро, возможно, лишились фотографий своих любимых или видеозаписей своих приключений, исчезнувших в мгновение ока. Подобный же опыт потребители имели с другими «бесплатными» платформами, такими как Myspace и Google+, закрытыми в 2019 году почти без предупреждения. YouTube уничтожил тысячи часов видеозаписей, документировавших гражданскую войну в Сирии в 2017 году [8]. Была утрачена ценная информация, и большая ее часть пропала навсегда [9]. Эти сайты и компании, которые их содержат, руководствуются коммерческой выгодой и (в большинстве своем) ответственны перед акционерами. Перед ними не стоит задача приносить обществу пользу, любая информация хранится ими лишь в рамках коммерческой деятельности.

Библиотеки и архивы пытаются бороться с этим новым информационным порядком и играть позитивную роль в сохранении цифровых знаний, но задача эта сложна и дорогостояща. Библиотека Конгресса, к примеру, объявила в 2010 году о революционном партнерстве с гигантом мира социальных сетей Twitter, вдохновленная стремлением создать полный архив всего содержимого Twitter в прошлом, настоящем и будущем с момента его запуска в марте 2006 года. Библиотека Конгресса являлась одной из ведущих организаций, занимавшихся сохранением цифровой информации, и, как национальной библиотеке богатейшего государства мира, для нее было вполне естественно заключить партнерство с технологической компанией, находившейся на переднем крае революции в мире социальных сетей.

К сожалению, из-за недостатка финансирования в 2017 году соглашение было разорвано, и библиотека хранит теперь лишь «выборочные» твиты [10]. Учитывая власть, которой обладают такие социальные сети, как Twitter и Facebook, и использование их знаковыми личностями и организациями, вовлеченными в политику и другие аспекты общественной жизни, отсутствие какого-либо упорядоченного архива вряд ли идет на пользу здоровью открытого общества.

Социальные сети занимают все больше места в нашей жизни, потому библиотеки и архивы должны найти способ помочь обществу оставаться открытым. По мере того как цифровая информация все больше проникает в сферу политики, мы видим рост числа «ложных новостей» и «альтернативных фактов ». Сохранение знаний с целью информирования граждан и обеспечения прозрачности в общественной жизни становится критически важным для будущего демократии. Поведение технологических компаний, особенно социальных сетей, и информационных корпораций, участвующих в политических кампаниях, подвергается все более пристальному изучению. Архивы могут стать жизненно важным свидетельством их поведения.

Библиотеки, сохраняющие содержимое Сети в виде «сетевых архивов», стали особенно важны, поскольку способны обеспечить постоянную базу для огромного массива людских деяний, задокументированных в Сети в виде сайтов, блогов и прочих сетевых ресурсов. В Сети появляются публичные заявления кандидатов на политические должности, высокопоставленных лиц и правительственных чиновников (часто к их собственному замешательству), и растет мнение, что их следует сохранять, чтобы общественность, пресса и в конечном счете избиратели могли призвать своих представителей к ответу.

Сетевое архивирование все еще остается относительно новым инструментом. К примеру, сетевой архив Великобритании возник в результате совместных усилий шести главных библиотек Соединенного Королевства и Республики Ирландия [11]. Пользуясь своей привилегией, они получают по экземпляру каждого печатного издания в соответствии с Актом о лицензировании 1662 года и Актом об авторском праве королевы Анны 1710 года [12]. Архивирование в сетевом домене Великобритании началось в 2004 году по инициативе Британской библиотеки со сбора тщательно отобранных сайтов, проводившегося на условиях добровольности: после отбора сайта для создания архивной копии требовалось связаться с его владельцем и получить явное разрешение на включение сайта в архив. Все сохраненные сайты были полностью доступны в Сети. В 2013 году законодательство об обязательном экземпляре было изменено после принятия закона о правовом регулировании непечатных обязательных экземпляров. В соответствии с этим законом добровольная система стала обязательной и ее обеспечение возложили на шесть хранящих обязательные экземпляры библиотек, которые теперь совместно финансируют это крупное предприятие [13].

Архивирование Сети - сложная задача, поскольку цели ее постоянно перемещаются. Многие сайты исчезают или часто меняют адрес. Сетевой архив Великобритании демонстрирует, насколько высока скорость вымирания заархивированных сайтов. Из сохраненных за тот или иной год сайтов около половины в течение последующих двух лет пропадают из открытой сети или их невозможно найти по какой-то причине (с технической точки зрения их сетевые адреса становятся недоступными). Через три года таких становится около 70 96. Несмотря на все эти проблемы, сетевой архив растет. В 2012 году он содержал регулярно архивируемые копии около 20 000 сайтов. В конце последнего полного «обхода» британской сети в 2019 году (для его совершения требуется почти год) в архиве находились копии свыше 6 миллионов сайтов и свыше 1,5 миллиарда страниц. В архиве также имеются более глубокие и регулярные собрания из свыше 200 тысяч особо отобранных сайтов, имеющих значительную научную ценность. Они обходятся намного чаще, ежемесячно, еженедельно или даже ежедневно, и вследствие этого число соответствующих сетевых ресурсов достигает 500 миллионов.

Одно из особых собраний блогов и сайтов в сетевом архиве Великобритании хранит 10 000 сайтов, касающихся референдума 2016 года о членстве в Европейском Союзе, известном как Brexit, а также политических последствий голосования. В июне 2016 года кампания по голосованию за выход удалила большую часть контента с их публичного сайта, включая упоминания об обещании тратить 350 миллионов фунтов в неделю на Национальную службу здравоохранения, если Британия выйдет из ЕС, - обещании, которое к 2019 году стало весьма сомнительным. К счастью, сетевой архив Великобритании сохранил сайт до того, как этот контент был удален.

Доступ к информации в Сети сейчас является общественной необходимостью. Однако в 2007 году ученые из Гарварда Джонатан Зиттрейн, Кендра Элберт и Лоренс Лессиг обнаружили, что свыше 70 % сайтов, упоминаемых в статьях в «Harvard Law Review» и других юридических журналах, а также, что еще важнее, 50 % ссылок на публичном сайте Верховного суда США страдают от того, что называется в цифровом сообществе «протуханием ссылок». Эти сайты крайне важны с общественной точки зрения - как может общество примерно себя вести, не зная законов собственной страны? [15]

Количество цифровой информации росло быстрее, чем могли за ним поспеть библиотеки и архивы, и в попытках заполнить пробелы в дело включились другие игроки. Хорошим примером подобной частной инициативы является самый выдающийся сетевой архив - Архив Интернета. Основанный первопроходцем интернета Брюстером Калем в 1996 году, он базируется в Сан-Франциско. Подзаголовок архива «Всеобщий доступ ко всем знаниям человечества» типичен для полета мысли, какой можно встретить в этой части Калифорнии. С момента своего основания, посредством главного своего сервиса под названием «Машина времени» (Wayback Machine), он сохранил свыше 441 миллиарда страниц. Они доступны пользователям, а сам инструмент развивается исключительно посредством использования «сетевых обходчиков», которые собирают данные из общедоступной Сети и сохраняют их. Никакие разрешения не запрашиваются, для деятельности архива отсутствует какая-либо явная законная основа, которая могла бы стать эквивалентом закона об обязательном экземпляре в Великобритании.

Архив Интернета сам подвергался попыткам уничтожить хранящиеся в нем знания. В июне 2016 года он стал целью массированной DDoS-атаки со стороны группировок, недовольных, что в нем хранятся сайты и видеозаписи, сделанные членами экстремистской организации ИГ и ее сторонников, но попытка провалилась. Данный инцидент показывает, насколько относительно тонка линия между законным приобретением информации и предоставлением к ней доступа и цензурой информации, которая либо оскорбительна для большинства граждан, либо используется как орудие пропаганды группировками, официально запрещенными за их бесчеловечные или незаконные взгляды [16].

Больше всего меня беспокоит устойчивость Архива Интернета в долгосрочной перспективе. Это небольшая организация, над деятельностью которой надзирает совет, но ее финансовая база достаточно скромна. У нее нет «материнской» организации, которая бы за ней присматривала, -возможно, именно потому Архиву Интернета столь быстро удалось достичь впечатляющих результатов - но с другой стороны, такая организация могло бы дать ему больше шансов на долгую жизнь. В какой-то момент она наверняка станет частью или союзником более крупной организации, разделяющей ее долгосрочные цели по сохранению мировых знаний и обеспечению к ним доступа. Я неоднократно пользовался Архивом Интернета, и ценность его невероятно высока. Когда я и моя семья в 2003 году переехали в Оксфорд, нам пришлось судиться с местными властями, чтобы двое наших детей могли ходить в одну и ту же местную начальную школу. Мы сумели доказать, что общедоступная информация о политике властей подверглась в некоторый момент изменениям, имея доступ к копиям их сайта, сохраненным посредством «Машины времени».

Архив Интернета напоминает нам о том, что в некоторых областях общественной жизни архивы и библиотеки не поспевают за нуждами общества. Эти организации предпочитают действовать осторожно и не спеша. Во многих отношениях это одна из их сильных сторон, поскольку позволяет созданным ими структурам проявлять гибкость. По моим ощущениям, Архив Интернета в настоящее время является «организованным хранилищем знаний», имеющим огромную важность для глобального сообщества, но нынешнее его независимое положение подвергает его риску. Международное сообщество архивов и библиотек должно объединиться для разработки новых способов поддержки той миссии, которую осуществляет Архив Интернета.

Работа Архива Интернета является одним из примеров того, что мне хотелось бы назвать «общественным архивированием», или «активистским архивированием», инициативой, исходящей от активистов, которые берут эту задачу на себя, независимо от таких организаций, как библиотеки и архивы. Иногда эта общественная деятельность может продвигаться быстрее, чем та, которой занимаются организации, особенно с ростом числа «ложных новостей», когда опять-таки приходится вмешиваться общественным архивистам.

Одной из черт общественной жизни в Соединенных Штатах при администрации Трампа стало использование президентом социальных сетей: у него небывалые 73,1 миллиона подписчиков в Twitter по состоянию на 28 февраля 2020 года (что равно 22 % населения США) и 17,9 миллиона подписчиков в Instagram. Столь огромная аудитория дает ему возможность напрямую контактировать с американскими избирателями, и его заявления в социальных сетях обладают могущественным влиянием, имеющим глубокие последствия для всего мира. Организация «Factbase» отслеживала президентскую ленту в Twitter и удаление из нее сообщений. С тех пор как президент стал пользователем Twitter в 2009 году, до 28 февраля 2020 года он писал туда ошеломляющие 46 516 раз, и лишь небольшое число - 777 -его твитов были удалены, по-видимому, самим президентом или его сотрудниками. По строгим положениям Акта о президентских документах президентская лента в Twitter должна в конечном итоге стать частью президентского архива, и в этом случае нести ответственность за нее будет администрация Национального управления архивов и документации [17].

Акт о президентских документах основан на доверии между администрацией президента и Национальным архивом. Архивариус в Соединенных Штатах в реальности не может заставить президента или его команду подчиняться требованиям Акта. Акт требует от президента «предпринять все необходимые шаги, чтобы обеспечить надлежащее документирование всех действий, обсуждений, решений и линий поведения, которые отражают исполнение президентом установленных законом и конституцией обязанностей, а также прочих официальных или церемониальных функций, и гарантировать сохранение этих документов в президентском архиве», но президенту также предоставлено право «избавляться от документов , которые более не представляют административной, исторической, информационной или доказательной ценности». Акт гласит, что подобное может иметь место лишь после консультации с архивариусом Соединенных Штатов, но закон не обязывает президента следовать советам последнего. По существу во время пребывания президента США в должности архивариус ограничен в своих возможностях принимать какие-либо меры к сохранению президентских документов, помимо консультаций с двумя комиссиями Конгресса.

Хотя Дональд Ф. Макган II, юридический советник Белого дома, выпустил в феврале 2017 года меморандум для всего персонала Белого дома, обязывавший хранить президентские документы (в соответствии с Актом о президентских документах), с особым упоминанием электронных коммуникаций, остается неизвестным[40], подчинится ли требованиям Акта администрация или сам президент. По сути, Акт исходит из предположения, что все президенты будут уважать установленную систему, и потому является беззубым. Использование таких технологий, как приложения для обмена шифрованными сообщениями (к примеру, широко используемый внутренним кругом советников президента WhatsApp), которые позволяют автоматическое удаление сообщений по прошествии заданного пользователем времени, социальные сети и прочие «основанные на интернете средства электронных коммуникаций для ведения официального бизнеса», прямо запрещено без одобрения администрации Белого дома [18]. Применение подобных технологий дает повод для обращения за консультацией к архивариусу Соединенных Штатов, и, по заявлениям многочисленных комментаторов, их использование нарушает Акт о президентских документах [19].

До того как стать президентом, Дональд Трамп в 2011-2014 годах вел видеоблог, выложенный на канале организации Трампа в YouTube. Он удалил большую его часть до 2015 года (из изначальных 108 роликов на YouTube можно теперь найти лишь шесть), но Factbase сохраняла их на своем сайте, чтобы затем добавить к общедоступному архиву. Один из разделов сайта охватывает интервью в средствах массовой информации, которые давал президент во время его пребывания в должности. Одним из обличительных фактов, которые Factbase сделала доступным для общественности, стало преобладание среди этих интервью тех, что были даны СМИ, принадлежащим и контролируемым корпорацией Newscorp: всего таковых оказалось 36,4 96. Factbase собрала, сохранила, расшифровала и выложила их все в общий доступ с возможностью поиска, но это не единственное средство для документирования поведения президента в Сети; подобным же образом пытается отслеживать твиты президента сайт «Twitter-архив Трампа».

Цель проделанной Factbase, Twitter-архивом Трампа и другими работы состоит в том, чтобы сделать публичные высказывания президента доступными для общества, причем в такой степени, какой прежде не мог себе представить ни один президент, по крайней мере, в период своего пребывания в должности. Подобного рода «общественное знание» играет существенную роль для здоровья открытой демократической системы, особенно той, где обладатель самого могущественного политического поста в мире активно использует публичные медиа-каналы для продвижения своей политической повестки. Работа эта становится еще более важной, когда президент или его помощники имеют склонность удалять эти публичные высказывания. Работа основывается на скриншотах (снимках экрана) твитов Трампа, которые затем обрабатываются автоматизированными программами для расшифровки, добавления метаданных и помещения в базу данных для дальнейшего анализа.

Другим примером общественного архивирования является деятельность независимой организации в Великобритании под названием «Во главе с ослами» (Led by Donkeys). Действуя в публичной сфере, как в Сети, так и в физическом окружении, таком как рекламные щиты и другие общественные места крупных городов, «Во главе с ослами» (название происходит от фразы времен Первой мировой войны, когда британских пехотинцев часто описывали как «львов во главе с ослами», подразумевая то, что солдаты на фронте думали о своих генералах) занимается сохранением высказываний ведущих политиков, чье поведение стало отличаться от их заявленной политической позиции, призывая этих политиков к ответу [21].

Подобная деятельность по общественному архивированию демонстрирует важность сохранения информации, которая способна призвать политиков к ответу за их высказывания в Сети. Политические дискуссии часто становятся полем боя между истиной и ложью, но цифровая арена лишь усиливает влияние, которое политическая ложь может оказать на итоги выборов. На мой взгляд, инициативы по общественному архивированию, такие как Factbase и «Во главе с ослами», заполняют пустоту, остающуюся после государственных учреждений, которым следовало бы сохранять информацию подобного рода более систематически.

Одним из наиболее активно используемых организованных хранилищ информации является Википедия. Основанная в 2000 году; она быстро росла, достигнув за шесть лет объема в миллион статей. Несмотря на многочисленных критиков и несомненные ограничения, она теперь представляет собой огромный и активно используемый ресурс, на каждую из шести миллионов статей которого приходится от 5 до 6 тысяч обращений в секунду. Библиотеки и архивы, вовсе не ощущая никакой угрозы с ее стороны, стали работать с ней с самого начала.

Информация, содержащаяся в Википедии, подвержена атакам. К примеру, PR-компаниям платят за редактирование или удаление материалов, которые считают неудобными их клиенты. Популярный напиток, пиво «Stella Artois», в свое время прозвали «женобоем» (wife-beater). Факт этот поддается проверке, основан на источниках и включен в статью Википедии о «Stella Artois». Подобное прозвище считается теперь неприемлемым в западном обществе, и в какой-то момент упоминание о нем было удалено. Как выяснилось, это было проделано под учетной записью, принадлежавшей PR-компании «Portland Communications». Члены сообщества Википедии восстановили удаленные упоминания [22].

Политики удалили нежелательные ссылки в Википедии на так называемый скандал о расходах (ряд разоблачений, сделанных «Daily Telegraph» и другими газетами в отношении требований незаконных расходов со стороны членов парламента). Проанализировав сетевые адреса компьютеров, с которых были внесены изменения в биографии этих парламентариев, журналист Бен Райли-Смит обнаружил, что ссылки, хотя и находившиеся в общем доступе, были удалены персоналом Вестминстерского дворца [23].

Википедия построена на культуре открытости. Все изменения, вносимые в любую статью, отслеживаются и видны для всех. Можно увидеть варианты удаленного или измененного контента, дату и время, когда это было сделано, и то, какой из пользователей произвел правку. Википедия организует команды «патрульных», которые регулярно читают ряд заранее определенных статей, которые, как им известно, могут стать объектом необоснованного удаления или некорректного редактирования. Каждый имеющий учетную запись может взять на себя «парулирование» за любым набором страниц, отмечая каждое изменение, сделанное в интересующей его области.

Вклад каждого также виден для всех, так что если кто-то лишь вносит изменения в статьи об определенных людях или на определенные темы, эта информация также доступна всем пользователям. «Патрульным»-людям оказывает поддержку технологическая прослойка в виде программных инструментов (или «ботов»), занимающихся широкомасштабным автоматизированным «патрулированием».

Википедия сама отслеживает содержимое всего сайта. Ее боты могут обнаружить такие события, как удаление значительной части статьи или добавление гомофобных или расистских высказываний. При добавлении большого количества текста они могут автоматически задавать Google-поиск фраз из статьи для обнаружения любого плагиата. Когда персонал какого-либо политика удаляет материал, различные боты и редакторы-люди помечают его, находят изменения, сделанные с одной и той же учетной записи или компьютера, и восстанавливают удаленное одним щелчком мыши. Иногда попытки удалять или цензурировать содержимое Википедии сами становятся поводом для обсуждений в прессе, которые затем цитируются в статье.

Смещение создания информации в цифровую форму становится вызовом для администраторов, которые перед лицом цифрового потопа пытаются справиться с бременем обработки больших объемов данных. В декабре 2018 года правительство штата Мэн обнаружило катастрофическую потерю публичных документов по вине администраций губернаторов Ангуса Кинга и Джона Балдаччи, вследствие которой была безвозвратно утрачена большая часть электронной почты правительства штата, отправленной до 2008 года, и многие другие документы, уничтоженные чиновниками штата, прежде чем те оказались в архиве штата Мэн. Пропала не только информация для будущих историков - в исчезнувших электронных письмах могла содержаться жизненно важная информация, касающаяся заметных судебных процессов. Как показала работа, проделанная такими юристами, как Ларри Чапин во время скандала вокруг LIBOR в 2012 году[41], сопоставление электронных писем может рассказать достаточно подробную историю, чтобы подтвердить обвинение или не дать подсудимому отправиться в тюрьму [24].

Есть и другие области жизни, где возможность доступа к информации является критически важной. Хороший пример здесь - ядерная промышленность. Как общество в целом, мы всегда должны точно знать, где хранятся ядерные отходы, из каких материалов они состоят, когда их туда поместили, в какого рода емкостях, и т. д. И эта информация будет оставаться актуальной не пять и не десять лет, а сотни и даже тысячи. Сегодня эти данные существуют, но проблема, стоящая перед Управлением по захоронению ядерных отходов (Nuclear Decommissioning Authority) и другими игроками ядерного мира, заключается в отсутствии какой-либо уверенности, что строительные фирмы, горнодобывающие компании и поставщики воды, так же как местные власти и правительства, будут гарантировать доступ ко всей этой информации, скажем, через 500 лет. Нам необходимо знать, где найти эти сведения, знать, что к ним можно получить доступ в том формате, в каком они хранятся, и что мы всегда при необходимости сможем понять их смысл. Когда бизнес терпит крах, как случилось с компанией «Enron» в начале нынешнего века, судебные процессы могут стать намного проще, если решения, позволяющие сохранять цифровые данные, будут более доступны в мире корпораций, -поскольку сотрудники «Enron» удалили огромное количество электронных писем и прочей цифровой информации, что помешало аудиторам понять происходящее и привело к тому, что судебные споры стали сложнее и дороже.

Сохранение знаний в своей основе касается не прошлого, а будущего. В древних библиотеках Месопотамии хранились преимущественно тексты, содержавшие предсказания астрологов и пророков. Правителям хотелось иметь информацию, которая помогла бы им решить, какое время является наиболее оптимальным для начала войны. Сегодня будущее продолжает зависеть от доступа к знаниям о прошлом и будет зависеть еще больше по мере того, как цифровые технологии меняют возможности предсказаний грядущего. И еще - от того, как используют для своей политической и коммерческой выгоды созданную нашей цифровой жизнью информацию ряд становящихся все более могущественными организаций. Индустрия цифровых технологий сейчас вкладывает огромные средства в «интернет вещей», когда многие домашние устройства, например холодильники, подключены к интернету, работая посредством передачи данных. Интернет вещей перемещается в область носимых устройств, таких как часы и украшения. Они отслеживают состояние нашего здоровья, генерируя огромные массивы биометрических данных. Объем этих данных скоро достигнет уровня, когда медики смогут точно предсказывать наше будущее здоровье. Это поможет предотвращать болезни, но также создаст серьезные этические проблемы. Кто будет владеть этими данными? Возможно, мы готовы поделиться подобными сведениями со своим врачом, но готовы ли мы поделиться ими с нашей страховой компанией? Возможно, библиотеки и архивы могли бы сыграть более серьезную роль в обеспечении безопасного доступа к личной цифровой информации, когда гражданин может контролировать, кто имеет к ней доступ, но при этом библиотеки могут обеспечить ее обезличенное использование для целей здравоохранения. Уничтожение этой информации может иметь глубокие последствия для здоровья отдельных людей, поскольку мы становимся как никогда привязанными к цифровым системам.

В июне 2019 года Microsoft объявила, что убирает из сетевого доступа огромную базу данных изображений человеческих лиц, содержащую свыше 10 миллионов изображений 100 000 людей, которая использовалась для обучения основанных на искусственном интеллекте систем распознавания по всему миру. Изображения собирались без разрешения из открытых данных в Сети [25]. Исследователь Адам Харви обнаружил другие подобные базы данных, открыто доступные в Сети, в том числе созданные в университетах Дюка и Стэнфорда. В их число входит даже база, собранная из материалов, размещенных в Youtube группами трансгендеров, которая использовалась для обучения систем распознавания лиц трансгендерных людей [26].

До недавнего времени интерес к персональным данным вызывал беспокойство лишь из-за возможного вторжения в личную жизнь. Теперь же поводов для беспокойства становится куда больше. Когда большая часть политических кампаний проходит в мире социальных сетей, можем ли мы быть уверены, что получаемая от нас информация не подвергается незаконным манипуляциям и что сетевые кампании ведутся открыто и честно, с согласия участвующих в них людей, если собранные этими кампаниями данные закрыты для всеобщего ознакомления?

В 2017-2018 годах стало ясно, что данные, генерируемые пользователями Facebook, используются, почти наверняка незаконно, частной компанией «Cambridge Analytica» для создания целевой политической рекламы. В то же самое время одно из крупных кредитных агентств, «Equifax», скомпрометировало финансовую информацию свыше 147 миллионов пользователей из-за неосторожной утечки данных [27]. Подобные проблемы стали поводом для беспокойства из-за того, что частные компании владеют информацией об отдельных людях в условиях слабых или вовсе отсутствующих законодательных структур. Утверждалось также, что ряд правительств используют манипуляции этими платформами для собственной политической выгоды.

Сайта «Cambridge Analytica» давно не существует, но к счастью, несколько сетевых архивов успели его сохранить. 21 марта 2018 года он описывал себя так: «Во главе всей нашей деятельности стоят данные. Cambridge Analytica использует данные для изменения поведения аудитории». Людей приглашали «посетить наше коммерческое или политическое подразделение, чтобы узнать, чем мы можем вам помочь». «Cambridge Analytica», имевшая офисы в Нью-Йорке, Вашингтоне, Лондоне, Бразилии и Куала-Лумпуре, являлась цифровыми наемниками, цель которых состояла в том, чтобы поставить глобальное сообщество на службу любому готовому заплатить, вне зависимости от политических или коммерческих намерений. «Cambridge Analytica» заявляли, что собрали пять тысяч единиц данных о каждом американском избирателе, пользующемся интернетом.

Сетевые архивы сайта, похоже, остаются единственными следами их поведения, но компания имела доступ к данным ошеломляющих 87 миллионов пользователей Facebook без их согласия. Полный масштаб деятельности компании до конца не ясен, подробности произошедшего выясняются до сих пор. «Никто не видел массива данных из Facebook, касавшегося кампании Трампа, - комментировала в Twitter Кэрол Кэдвалладр, занимавшаяся журналистским расследованием для «Guardian». - Никто не видел архива рекламы. Никто не знает, чем занималась «Cambridge Analytica». Никто не знает, что из этого сработало и сработало ли вообще. Именно потому нам нужны доказательства» [28].

Архивирование массивов данных, созданных крупными технологическими компаниями, таких как рекламные объявления в Facebook, сообщения в Twitter или «невидимые» пользовательские данные, собранные рекламными компаниями, является, по моему мнению, одним из главных вызовов, стоящих перед занимающимися сохранением знаний организациями. Библиотеки и архивы могут лишь относительно скромно вступить на территорию, где идет речь об огромных объемах данных. Но общество нуждается в существовании подобных архивов, чтобы понимать текущее состояние нашей культуры и то, какую роль в происходящих в обществе переменах играют ключевые личности, корпорации и т. д.

Проблема архивирования сайтов социальных сетей сама по себе внушает страх, и мы уже видели на примере Twitter, что сохранение всей платформы социальной сети в цифровом виде - вызов, с которым не способна справиться даже крупнейшая библиотека мира. Эти сайты динамически изменяются каждую секунду и предстают перед каждым пользователем в уникальном персонализированном виде. Мы должны архивировать все сообщения на самой платформе и передаваемые данные, на которых она основана. Помимо сообщений, «лайки», «подмигивания» и прочие социальные инструменты, используемые платформами, также могут сообщить большое количество информации о социальном поведении, культуре, политике, здоровье и многом другом. На мой взгляд, сохранение крупных социальных сетей и рекламно-технологических платформ становится одной из главных проблем нынешнего времени.

Впрочем, уже начинают появляться определенные подходы к архивированию социальных сетей. Летом 2019 года Национальная библиотека Новой Зеландии объявила о начале проекта, обратившись к новозеландцам с просьбой пожертвовать их профили в Facebook входящей в ее состав библиотеке имени Александра Тернбулла. Джессика Моран, руководитель группы цифрового обслуживания библиотеки, объясняет в своем блоге:

Мы рассчитываем собрать представительную выборку архивов Facebook[42]. Наша цель - собрание, благодаря которому будущие исследователи могли бы не только узнать, как мы использовали платформы социальных сетей, подобных Facebook, но и лучше понять богатый контекст цифровой культуры начала XXI века. В ответ на ваше пожертвование можем предложить потенциальным дарителям надежное хранилище, задача которого - сохранить эти цифровые архивы для будущего [29].

Национальная библиотека Новой Зеландии подчеркнула два ключевых пункта. Первое: необходимо начать архивирование информации, хранящейся на крупных платформах социальных сетей; будущее должно знать о том, что происходило в прошлом, и если это невозможно сделать на уровне платформы (в настоящее время по всему миру насчитывается свыше 2,5 миллиарда активных пользователей Facebook), нужно обрабатывать меньшие объемы за раз. Выборка пользователей в такой относительно небольшой стране, как Новая Зеландия, - весьма удачный подход к столь крупной проблеме. Второе: им известно, что некоторые нынешние пользователи Facebook заинтересованы в том, чтобы их собственная история была сохранена в надежном государственном учреждении, которое проделает большую часть работы и возьмет расходы на себя. Что самое важное, Национальная библиотека также весьма четко заявила об уважении частной жизни любого, кто пожертвует свои материалы из Facebook.

Общество в силу своей медлительности не успевает за коммерческой реальностью, созданной миром больших данных и сплошной компьютеризации. Наши законы и институты не в силах угнаться за невероятно разбогатевшей индустрией и работающими в ней крайне умными людьми. Как говорил специалист в области обработки данных Педро Домингос, «выигрывает тот, у кого лучшие алгоритмы и больше всего данных» [30]. Создание платформ и «индустрии данных» вокруг них привело к возникновению того, что Шошана Зубофф называет «частным царством информации», хотя лучшей аналогией было бы «царства», во множественном числе. Все эти данные и технологии были созданы «с целью модификации, прогнозирования, монетизации и контроля» [31]. Предупреждение, озвученное Зубофф и другими, кто изучал рост всеобщей слежки при капитализме, состоит в том, что непропорциональный объем мировой памяти теперь отдан на откуп технологическим компаниям, при том, что общество не в состоянии в полной мере осознать последствия.

В центре нынешних взаимоотношений между общественностью и крупными технологическими компаниями находится проблема доверия. Мы все пользуемся их сервисами, отчасти потому, что во многом на них полагаемся, но общественность все больше им не доверяет. Общество создало огромный банк знаний, но приватизировало как владение и управление им, так и его использование, хотя знания эти свободно создавались людьми во всем мире. Возможно, общественность начинает смотреть на владельцев компаний с ощущением безысходного страха и подозрительности.

В 2016 году, по исследованиям Pew Research, 78 процентов взрослых американцев воспринимали библиотеки как источники надежной и заслуживающей доверия информации. Эти цифры даже выше среди группы в возрасте от 18 до 35 лет (так называемых миллениалов и зумеров). Долгосрочных исследований, которые позволили бы экстраполировать данную тенденцию, не проводилось, но исследователи из Pew считают, что уровень доверия среди взрослых растет, резко контрастируя с доверием к финансовым компаниям и социальным сетям [32]. И даже к правительствам.

Учитывая высокую (и продолжающую расти) степень доверия к библиотекам и архивам, возможно, именно они могли бы стать тем местом, где люди могли бы хранить свои личные данные? Возможно, общество начинает вступать в эпоху, которая бросит вызов «частным сверхдержавам», поставив на первое место свои интересы? Можем ли мы представить себе будущее, где данные отдельных людей находятся в руках государственных учреждений, которым доверено распоряжаться общественными данными?

Для этого требуются определенные условия. Во-первых, необходимо соответствующее законодательство для организации таких учреждений и регулирования их деятельности [33]. Его разработка должна происходить при непосредственном участии общества, и подобного рода законы должны быть согласованы по разные стороны геополитических границ. Во-вторых, для того, чтобы библиотеки могли взяться за эту задачу, требуется значительный уровень финансирования, которое можно получить за счет «налога на память» с тех же технологических компаний [34].

Существующие организации, такие как Коалиция цифрового сохранения (Digital Preservation Coalition), способны стать ключевыми игроками в поддержке сохранения информации, а такие общенациональные учреждения, как Британская библиотека, Национальный архив и родственные им организации в Шотландии, Уэльсе и Северной Ирландии могли бы с ними сотрудничать. Подобные модели уже существуют - такие как общая ответственность за обязательные экземпляры, которая, как мы уже видели, была расширена в 2013 году на цифровые публикации. Законодательство и система, разработанная шестью хранящими обязательные экземпляры библиотеками вполне работают, пусть они и несовершенны.

Само по себе этого недостаточно. Требуется новая архитектура данных в интернете, позволяющая каждому контролировать, кто имеет доступ к его данным [35]. Общий регламент по защите данных (GDPR), вступивший в силу в Великобритании как Акт о защите данных 2018 года, прошел долгий путь в Европе, усиливая защиту данных отдельных людей.

Переход знаний общества из личного владения в коммерческое привел к возникновению множества проблем, которые обществу предстоит решать. Несомненному риску подвергаются права личности. В других областях жизни существует понятие «разумной осторожности», в соответствии с которым компании и организации должны следовать установленным стандартам, например, при проектировании и обеспечении работы общественных зданий. То же понятие может и должно применяться в цифровом мире [36]. Если мы не архивируем данные, которые были тем или иным образом использованы, мы никогда в полной мере не поймем масштабов этого использования и оказанного им воздействия. Пока в нашем распоряжении не будет полного архива политической рекламы в Facebook, мы не сможем оценить влияние, оказанное на избирателей. Не имея информации, которую мы могли бы проанализировать и изучить, чтобы задать вопросы соответствующим организациям, мы не узнаем этого никогда.

Через 100 лет историки, политологи, климатологи и другие ученые будут искать ответ на вопрос, как мир в 2120 году стал таким, каким стал. У библиотек и архивов еще есть время, чтобы взять под контроль цифровые массивы информации в начале XXI века и сохранить их от возможных атак, защитив таким образом общество как таковое.

Глава 14

Потерянный рай?

Основание Бодлианской библиотеки сэром Томасом Бодли последовало за уничтожением ее предшественницы в 1550-х годах. После кровавой гражданской войны конвокация, или совет университета, дважды объявляла официальный приказ сжечь книги Джона Мильтона в четырехугольном дворе Старых школ, возле библиотеки, вместе с трудами других религиозных писателей, которых связывали с деятельностью проигравших пуритан, таких как Джон Нокс, Джон Гудвин и Ричард Бакстер. По словам Энтони Вуда, 16 июня 1660 года книги Мильтона и Гудвина были «собраны и сожжены» после того, как их «изъяли из библиотек, где те находились» [1].

Мильтон активно поддерживал Бодлианскую библиотеку, послав специальный экземпляр своих «Стихотворений» («Poems») (1645), переплетенный вместе с другими памфлетами, своему другу Джону Роусу, второму ее руководителю. В этом томе имелись стихи, специально написанные Мильтоном во хвалу библиотеки и ее главы, в которых он выражал удовлетворение, что его стихи найдут там «безопасный счастливый дом» [2]. Мильтон также красноречиво высказался в защиту свободы слова в своей «Areopagitica» (1644). В 1683 году Бодлианская библиотека оказалась в особо затруднительном положении, встав перед выбором: подчиниться давлению университетских властей и отдать этот том или сохранить труды защитника свободы слова. Вольнодумная Бодлианская библиотека, основанная как «чисто справочная», прославившаяся тем, что отказалась выдать книгу королю Карлу I во время его пребывания в Оксфорде в 1645 году в период гражданской войны (несмотря на то, что в библиотеке расположился сам парламент) [3], приняла рискованное решение бросить вызов властям и спрятать тома, но судя по рукописной пометке, оставленной в принадлежавшем лично библиотекарю экземпляре каталога, они были предусмотрительно исключены из общедоступного каталога, чтобы сохранить в тайне их существование [4]. В результате с ними можно ознакомиться и сегодня [5]. Как показывают исследованные в этой книге примеры, библиотекари и архивариусы играли жизненно важную роль в сохранении знаний на протяжении многих веков.

В этой книге я пытался описать долгую историю атак на знания, а также то влияние, которое уничтожение библиотек и архивов оказало на человеческое сообщество в целом. Однако знания продолжают подвергаться атакам и сегодня. Незнание истории приводит к самоуспокоенности, из-за которой постепенно пришла в упадок Александрийская библиотека и погибли некоторые библиотеки в период Реформации, включая университетскую библиотеку Оксфорда.

Самоуспокоенность может принимать многие формы. Именно она наверняка способствовала уничтожению чиновниками Министерства внутренних дел данных о «поколении Windrush», поскольку те полагали, что эта информация есть где-то еще. Подобную самоуспокоенность проявляем мы и сегодня, не сохраняя адекватным образом информацию в цифровом виде, и та же самоуспокоенность ведет к сокращению финансирования со стороны правительств.

Архивариусы и библиотекари разработали стратегии и технологии для защиты вверенной им информации. Порой они проявляли удивительную самоотверженность и отвагу спасая ее от уничтожения, - будь то мужчины и женщины из «Бумажной бригады» в Вильно в 1940-е годы, или Аида Бутурович, погибшая в Сараево в 1992 году, или Канан Макия и его коллеги из Фонда памяти Ирака в Багдаде в 2000-е годы.

«Нет политической власти без власти над архивом», - писал Жак Деррида, великий французский мыслитель, в своем классическом труде «Архивная лихорадка» [6]. Суть этих слов хорошо выучили авторитарные режимы и крупные технологические компании, «частные сверхдержавы» по всему миру, захватившие контроль над хранилищами информации, когда те перешли в цифровую форму (а во многих случаях и раньше). Самоуспокоенность общества означает отсутствие регулирования, контроля и защиты частной жизни в отношении самых могущественных из когда-либо существовавших баз данных: платформ социальных сетей и рекламнотехнологических наборов данных цифровой эпохи, что я пытался показать в предыдущей главе. Как предупреждал Оруэлл в «1984», «прошлое было стерто, о стирании было забыто, ложь стала истиной» [7].

В последние несколько десятилетий профессия библиотекаря совершила так называемый поворот в сторону сервиса [8]. Когда я впервые начал работать библиотекарем, уже происходили перемены, при которых нужды пользователей ставились выше приоритетов библиотечного персонала. То была необходимая стратегия, шедшая только на пользу профессии. В результате, однако, нас стало меньше заботить сохранение информации. В то время, когда библиотекари и архивариусы становятся весьма сведущими в применении новых технологий, нам приходится сражаться за то, чтобы направить достаточные средства на цифровое сохранение.

По мере того как общество оказывается перед лицом новой цифровой эпохи, нам необходимо менять приоритеты. В конечном счете финансирование, которое «учреждения памяти» получают от правительств и из других источников, является наиболее важным фактором, позволяющим «сохранению как сервису» приспосабливаться к меняющейся природе информации в эпоху цифровых данных. Политические лидеры Америки сократили финансирование библиотек, полагая, что наличие информации в Сети делает библиотеки избыточными. Реальность, однако, как раз противоположна: библиотеки в Соединенных Штатах используются столь активно, что сталкиваются с перегрузкой [9]. Нужно, чтобы наши сообщества сказали своим избранным чиновникам, что приоритет должен быть отдан библиотекам и архивам, как случилось в Коламбусе, штат Огайо, в 2016 году, где избиратели проголосовали за повышение налогов с целью поддержки системы публичных библиотек.

Нашим профессиональным организациям следует повысить голос, а общество должно быть заинтересовано в том, чтобы добавить свои голоса в нашу пользу. Сохранение знаний в огромной степени зависит от людей. Крайне важно иметь достаточную численность работников, чтобы обеспечить выполнение фундаментальных задач, стоящих перед этими организациями. Теоретик библиотек XVII века Габриэль Нодэ заявлял, что груда книг является библиотекой не в большей степени, чем толпа солдат армией [10]. Именно библиотечный персонал превращает груду книг в «организованный массив информации». Они - хранители истины, собирающие знания как в аналоговой, так и в цифровой форме. Без них, с их опытом, преданностью и страстью к сохранению знаний мы продолжали бы эти знания терять.

В ноябре 2018 года профессор Филип Элстон, специальный докладчик ООН по вопросам крайней бедности и прав человека, опубликовал важное заявление о состоянии британского общества. «Цифровое содействие передано в руки публичных библиотек и гражданских общественных организаций. Публичные библиотеки находятся на переднем крае помощи лишенным цифровых технологий и неграмотным в цифровом отношении людям, которые желают заявить о своем праве на социальную поддержку» [11].

Библиотекам лучше удается противостоять вызовам, каковыми являются для них проблемы с финансированием и переход к цифре, когда они объединяют усилия. Сохранение знаний теперь всецело зависит от подобного сотрудничества; масштаб проблем столь велик, что ни одна организация не в состоянии справиться с ними в одиночку. Во многих отношениях так было всегда - после Реформации книги из средневековых библиотек Европы сохранялись в сотнях других, от Бодлианской (с ее тысячами средневековых манускриптов) до библиотеки Шрусбери-скул, в которой оказалось лишь несколько томов. Подобная идея распределенного собрания никогда не высказывалась явно, но еще в 1600 году мой предшественник Томас Джеймс составил список всех рукописей в библиотеках Оксфорда и Кембриджа. В 1696 году Эдвард Бернард, преподаватель Оксфорда, издал намного более обширный каталог, перечислявший все рукописи в учрежденческих и частных библиотеках Британии [12]. Ученые издавна понимали необходимость делиться сохраненными знаниями. Неформальные сети со временем расширялись, приобретая более формальный характер. Хорошим примером подобного являются фонды обязательных экземпляров в Британской и Ирландской библиотеках, которые делят между собой ответственность и расходы посредством многоуровневого сотрудничества.

Библиотеки также все больше делятся хранилищами информации. Находящаяся в Нью-Джерси крупная организация RECAP (Research Collections and Preservation Consortium) представляет собой общее хранилище печатных материалов и архивов, совместно финансируемое и управляемое Принстонским и Колумбийским университетами, а также Нью-Йоркской публичной библиотекой. Расходы на деятельность подобных крупных организаций достаточно высоки, и от возможности их разделить выигрывают все. В цифровой сфере скоординированные действия позволяют распределить бремя сохранения информации между организациями. Проект CLOCKSS основан на вполне традиционной модели, заимствованной из печатного мира и примененной к цифровому сохранению информации сотрудниками библиотеки Стэнфордского университета. Разработанная ими основная концепция проста и привлекательна: «Множество копий обеспечивают безопасность» (Lots of Copies Keeps Stuff Safe (LOCKSS)), но она полагается на библиотеки, добровольно предоставляющие для их деятельности свободные компьютерные мощности. Ключом к успеху CLOCKSS являются сотрудничество и доверие, что позволяет применять данную концепцию для архивирования научных журналов, из которых на данный момент сохранено свыше 33 миллионов статей [13].

Сохранение знаний никогда не обходилось дешево, и его финансирование лежит в основе любой жизнеспособной и успешной библиотеки. Сэр Томас Бодли понял это еще в XVI веке, предложив лично обеспечивать «постоянную ежегодную ренту», которую мы сегодня назвали бы пожертвованием, чтобы снабжать его новую библиотеку средствами «для приобретения книг... жалованья служащим и прочих уместных нужд». Он считал, что причиной, по которой погибла средневековая библиотека, был недостаток финансирования и недостаток персонала [14].

В цифровом мире информация становится по своей сути нестабильной, и ее долговечность зависит от организаций, которые ее хранят. Библиотеки и архивы в Великобритании обнаружили, что им нелегко противостоять проблемам, вызванным «режимом жесткой экономии» в общественном секторе в период мирового финансового кризиса 2007-2008 годов. Местным властям, ответственным за публичные библиотеки и архивные учреждения, пришлось делать выбор между ними и школами, больницами и службами сбора бытовых отходов.

В Южно-Африканской Республике Комиссия по установлению истины и примирения поручила хранение ее документации Национальному архиву Южной Африки, но эффективности его работы серьезно препятствовал недостаток средств. Проблема была проста: для работы не хватало персонала, что повлияло на процесс передачи документов из правительственных департаментов архивариусам, в итоге чего образовались залежи необработанной информации. Люди не могли получить доступ к этой «общей памяти», что оказало отрицательное воздействие на процесс оздоровления нации. Одно дело - политическое решение и принятие закона, требующего открытости правительства и поддержки прав граждан, и совсем другое - выделение средств, чтобы этот закон имел реальный смысл [15].

Поддержка библиотек и архивов по всему миру находится под чрезмерным давлением. В Нигерии историки в последнее время высказывают озабоченность по поводу того, что Национальный архив Нигерии находится в «весьма печальном состоянии» и нуждается в оздоровлении с целью поднять престиж Нигерии в Африке. Они призвали федеральное правительство «вдохнуть больше жизни в документы и сервисы Национального архива Нигерии» [16]. В июле 2019 года консультативный совет Национального архива Австралии предупреждал, что из-за недостаточного внимания со стороны правительства архивам, ежегодно теряющим 10 % своего бюджета с 2014 года, «грозит опасность» [17]. Председатель консультативного совета заявил, что «цифровые архивные документы Содружества в настоящее время разбросаны по сотням отдельных систем и правительственных учреждений, подвергаясь риску искажения, устаревания или утраты» [18].

Библиотекам и архивам приходится хранить большие объемы физических материалов - книг, рукописей, карт и так далее, а также иметь дело с быстро растущими цифровыми собраниями, содержание которых часто обходится дорого. Возникающая проблема «гибридных» собраний влечет необходимость найма дополнительного персонала с нужным опытом, умениями и складом ума (например, цифровых архивариусов и специалистов по электронным документам). Это также означает инвестирование в технологические системы и рабочие процессы, соответствующие промышленным стандартам. Пока что стоящими в авангарде стражами будущего остаются библиотекари и архивариусы, хранители прошлого. Именно они в течение многих лет разрабатывали открытый подход к созданию программного обеспечения, правилам работы с данными и научному общению.

Одним из способов, с помощью которого правительства могли бы справиться с проблемой финансирования, является налогообложение крупных технологических компаний. «Частные сверхдержавы», с их транснациональными методами работы, всегда умели уклоняться от налогов . Выше я предполагал, что «налог на память» мог бы стать одним из вариантов решения проблемы [19]. К технологическим компаниям, столь много зарабатывающим на всех нас и столь мало платящим с точки зрения обычных налогов на бизнес, можно было бы обратиться с просьбой профинансировать ту сферу, которую они подрывают своей деятельностью, - память общества. Небольшой сбор, скажем, полпроцента от их прибыли, мог бы дать серьезную поддержку организациям, занимающимся сохранением общественной памяти.

В случае принятия аналогичного налогового законодательства другими странами могла бы сформироваться сеть, призванная решить проблему архивирования обширного массива информации, хранящейся в социальных сетях. Я уже приводил примеры весьма эффективного сотрудничества библиотек и архивов. Они способны и на большее, особенно при наличии дополнительных средств. Как мы уже видели, архивирование Twitter оказалось слишком большим вызовом даже для библиотеки Конгресса, а проблемы с архивированием Facebook, WeChat, Weibo. Tencent или других платформ социальных сетей могут быть еще серьезнее. Однако чем дольше мы не будем предпринимать непрерывных попыток заархивировать крупные платформы социальных сетей, тем слабее будет наше общество. Мы утратим ощущение богатства человеческого общения и не сможем понять, как на наше общество влияли и воздействовали социальные сети.

Современная жизнь все больше одержима краткосрочностью. Инвесторы стремятся получить немедленный доход, а биржевая торговля автоматизирована до такой степени, что ежечасно на биржах совершаются миллиарды сделок. Долгосрочное планирование выходит из моды. Память человечества, знания, которые оно создавало в мириадах форм, от клинописных табличек до цифровых файлов, не рассчитана на краткосрочное применение. Кому-то может показаться дешевле, удобнее, проще и быстрее уничтожить знания, чем оценивать, каталогизировать, сохранять их и делать доступными, но отказ от многовековых знаний в пользу краткосрочной целесообразности - это однозначный путь к отказу общества от истины.

Поскольку знания и истина продолжают оставаться объектами для атаки, мы и дальше должны быть верны нашим архивам и библиотекам. Сохранение знаний должно рассматриваться как служение на благо общества, ибо лежит в основе его целостности, дает понимание собственного места и обеспечивает разнообразие идей, мнений и воспоминаний. Библиотеки и архивы пользуются большим доверием общественности, но страдают от сокращения финансирования. И все это происходит тогда, когда сохранение информации в цифровой форме является главным требованием для открытых демократических обществ. Для самоуспокоенности нет времени: очередная атака на знания может начаться в любой момент, но если мы окажем библиотекам, архивам и работающим в них людям достаточную поддержку, они и дальше будут оберегать знания и делать их доступными для каждого.

Кода

Почему нам всегда будут нужны библиотеки и архивы

Мне хотелось бы отметить пять функций библиотек и архивов, которых мы лишимся, если они погибнут. Библиотекари и архивариусы делают свою работу и выступают в поддержку своего финансирования, но последнее зачастую не в их власти. Именно к власть имущим обращены эти пять функций библиотек и архивов. Вот чего мы лишаемся, когда эти организации прекращают свою деятельность.

Первое: они поддерживают образование общества в целом и отдельных сообществ внутри него.

Второе: они обеспечивают разнообразие знаний и идей.

Третье: они поддерживают благосостояние граждан и принципы открытого общества, сохраняя ключевые права и способствуя честному и открытому принятию решений.

Четвертое: они обеспечивают четкую точку опоры, позволяя оценить истину и ложь с точки зрения прозрачности, проверки, цитирования и воспроизводимости.

И наконец, пятое: они помогают обществам укрепить культурную и историческую идентичность, сохраняя их письменную историю.

Первое: образование. Образовательная роль библиотек и архивов воистину огромна. Библиотеки предоставляют возможность для критического мышления и поддерживают изучение новых идей. Доступ в большинство библиотек бесплатен или крайне дешев, к посетителям относятся одинаково вне зависимости от их происхождения, статуса и цели визита. В 1990-е годы Национальная университетская библиотека Боснии и Герцеговины в Сараево поддерживала образование не только студентов и исследователей главного университета региона, но и всей нации. Совершенная на нее атака серьезно повредила образованию целого поколения. Сегодня библиотеки университетов и колледжей по всему миру продолжают обслуживать огромное число студентов и ученых. В одном лишь 2017-2018 учебном году состоялось свыше 40 миллионов взаимодействий с собраниями Бодлианской библиотеки, от загрузки журнальных статей до заказов из фондов средневековых рукописей. Академическое сообщество университета Оксфорда, читающее эти материалы (или запускающее программы для поиска в них информации) составляет меньше 30 000 человек. Умножьте эти цифры на примерно 130 университетов Великобритании или на тысячи в Соединенных Штатах, а затем по всему миру, и вы поймете, насколько важное место занимают библиотеки и какой толчок они дают к улучшению общества.

Публичные библиотечные системы и местные архивы столь же важны для сообществ, которые они обслуживают. Объем выполняемой ими работы постоянно растет по мере того, как меняются и эволюционируют потребности соответствующих сообществ. Ежегодно в одной лишь Великобритании в библиотеках берут миллионы книг. Серьезной проблемой для этих организаций становится финансирование. В Великобритании в 2017-2018 годах выделяемые на публичные библиотеки средства сократились до 30 миллионов фунтов, из-за чего свыше 130 библиотек закрылись, а еще 500 существуют только за счет того, что вместо профессиональных библиотекарей в них работают добровольцы [1]. Учитывая важность публичных библиотек для образования, это, несомненно, усилит социальное неравенство и сократит социальную мобильность. Мы с ужасом читаем о преднамеренной атаке на публичную библиотеку Яффы, чтобы затруднить тамошнему обществу доступ к образованию, но точно так же закрываются публичные библиотеки вокруг нас, только дело не в атаках террористов, а в банальной нехватке финансирования.

В «эпоху строгой экономии» публичные библиотеки во многих странах оказались на переднем крае поддержки своих сообществ , порой применяя новаторские методы. Публичная библиотека Нью-Йорка начала «давать напрокат» предметы одежды и аксессуары, например галстуки и портфели, чтобы помочь тем, кто не мог позволить себе выглядеть достаточно презентабельно на собеседовании при поиске работы. В Великобритании, где правительство перевело многие свои сервисы на цифровые платформы, публичные библиотеки обеспечили возможность пользоваться этими сервисам тем, кто не имел доступа к современным технологиям.

Сохранение знаний может играть серьезную образовательную роль. Изменение климата - вероятно, одна из важнейших проблем, стоящих перед миром, и в недавнем исследовании содержится анализ климатических данных, основанный на архивных сведениях об урожаях винограда в Боне, винной столице Бургундии, в период с 1354 по 2018 годы. Этот невероятно богатый набор климатических данных, возможно, является самой длинной непрерывной последовательностью подобных сведений в Европе. Ученые-климатологи обнаружили с помощью этих данных, что погодные аномалии в прежние века были редкостью, но стали нормой после наблюдаемых с 1988 года изменений климата [2]. Подобные записи велись в ряде крупнейших виноградников мира, но они обладают скрытым потенциалом для иных применений, помимо тех, для которых они изначально создавались. Мы не всегда осознаем ценность информации, которую мы теряем, когда она оказывается уничтожена или попросту сгнивает.

Второе: библиотеки и архивы обеспечивают разнообразие знаний и идей, давая возможность взглянуть на настоящее и будущее через углубленное понимание прошлого. Идеи, с которыми мы сталкиваемся, истории, которые мы постигаем, и культура, которую мы привлекаем на помощь, делают нас теми, кем мы являемся. Но если мы хотим, чтобы процесс созидания и возникновения нового продолжался, этот массив идей и информации должен постоянно обновляться. Это верно не только в отношении творческих областей, таких как искусство, музыка и литература, но и в более общем смысле. Демократия, которой мы в Британии так гордимся, основана на свободном круговороте идей, придающем дискуссионный дух нашим общественным процессам. В частности, это означает свободу прессы, ведь граждане должны иметь доступ к самым разнообразным мнениям. Библиотеки приобретают материалы любого рода, и эти ресурсы позволяют ставить под сомнение наши взгляды, а гражданам - получать информацию, в соответствии с настойчивым требованием Джона Стюарта Милла в его книге «On Liberty»[43]: «Лишь посредством разнообразия мнений при нынешнем состоянии человеческого интеллекта возможна честная игра с любой стороны истины» [3]. В 1703 году Генри Элдрич, декан колледжа Крайстчерч, предложил великому астроному Эдмунду Галлею, назначенному на должность савильского профессора геометрии[44] в Оксфорде, поработать над древнегреческими научными трудами. Одним из начатых Галлеем проектов стало продолжение работы великого ученого-лингвиста Эдварда Бернарда, который использовал в качестве материала арабскую рукопись важного труда по геометрии «О делении пропорций» греческого ученого Аполлония Пергского из Бодлианской библиотеки. Галлей, завершая работу Бернарда, перевел и опубликовал этот текст в 1706 году [4]. Известна знаменитая фраза Исаака Ньютона, друга и соавтора Галлея: «Если я и видел дальше, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». Поколения библиотекарей и собирателей сохранили эти тексты от уничтожения, обеспечив разнообразие знаний, позволившее свершиться новым открытиям.

Подобное разнообразие могут отвергать диктаторские режимы, закрывая возможности для изучения и проверки идей и мнений. В Турции режим Реджепа Тайипа Эрдогана в августе 2019 года начал уничтожать книги, имевшие отношение к его противнику Фетулле Гулену. На данный момент из школ и библиотек изъято 300 000 экземпляров книг. Атакам подвергаются также издательства, что вызывает критику со стороны таких организаций, как международный ПЕН-клуб. Трудно понять, чего можно добиться уничтожением книг в библиотеках, кроме того, что эти тексты станут лишь еще более привлекательными.

Если библиотекам и архивам не будет позволено работать без вмешательства правительств, их роль в обеспечении доступа к знаниям, которые могут бросить вызов властям или устоявшимся взглядам, будет разрушаться. В долгом внутреннем конфликте в Гватемале весьма спорной являлась роль полиции в притеснении граждан и нарушении прав человека. Группировки борцов за права человека сохранили исторический архив национальной полиции от уничтожения. Доступ к этим документам помог гватемальцам осмыслить свою недавнюю историю, но в марте 2019 года персонал архива сочли избыточным, и доступ к документам прекратился. С тех пор не раз раздавались призывы защитить эти архивы от ущерба и политического вмешательства, сделав с них копии и отправив их на хранение в Швейцарию и в библиотеку Университета Техаса в Остине [5]. Как и в случае с библиотеками зейдитов в Йемене, атаки на информацию имеют своей целью искоренить разнообразие мнений и идей, но международное сообщество ученых может использовать для сохранения материалов цифровые технологии.

Третье: библиотеки и архивы поддерживают благосостояние граждан и принципы открытого общества посредством сохранения ключевых прав и способствуя честному и открытому принятию решений. Архивы, выражаясь словами историка Тревора Эстона, должны стать «крепостями для защиты прав личности» [6]. Права эти могут нарушаться, когда архивный материал отсутствует, как в случае бывшей Югославии, где документы были уничтожены сербским ополчением в преднамеренной попытке лишить мусульманское население его прав и искоренить память о мусульманах Боснии и Герцеговины.

В последние три десятилетия архивы сыграли неоценимую роль в обеспечании права граждан знать, что происходило в их стране. Мы видим, какое значение это имело для восстановления демократии в Восточной Германии и Южной Африке. В управлении «Штази» в берлинском районе Лихтенберг были найдены тысячи мешков с измельченными материалами, что «свидетельствовало о рвении тех, кто боялся письменных доказательств их деятельности», по словам Иоахима Гаука, первого федерального уполномоченного по управлению архивами службы государственной безопасности бывшей Германской Демократической Республики [7]. Процесс открытия документов «Штази» был крайне важен для бывших коммунистических стран Центральной и Восточной Европы. Способ, которым государство осуществляло свой режим всеобщего контроля, стал прозрачен для всех, вплоть до предоставления людям доступа к их собственным досье [8]. К концу июня 1994 года, всего через пять лет после падения Берлинской стены, в администрацию Гаука поступило почти два миллиона запросов на доступ к документам [9].

Перевод повседневной, деловой и правительственной документации в цифровую форму влечет непростые проблемы, одной из которых становится цифровое архивирование. Если мы не будем действовать сейчас, сожалеть об этом придется нашим потомкам. Особенно насущной задачей является архивирование содержимого интернета и социальных сетей. В 2012 году ученые-компьютерщики Хани Салах Эльдин и Майкл Нельсон изучили большую выборку сообщений в социальных сетях на тему текущих событий, таких как Нобелевская премия мира Барака Обамы, смерть Майкла Джексона, революция в Египте и восстание в Сирии. В процессе исследований обнаружились пугающие потери: в течение года с сайтов исчезло 11 % сообщений, и число их продолжало сокращаться. Как мы видели на примере сайтов на тему британского референдума о пребывании в ЕС и имеющихся в Сети документов о других ключевых современных событий, сохранение этих сайтов становится все важнее для открытости нашей политической и общественной жизни.

Библиотеки и архивы развивают сетевое архивирование как часть своей деятельности по сохранению информации, иногда при поддержке законодательства об обязательных экземплярах (как в Великобритании). Необходимы более смелые действия по развитию поддерживаемого законом и надлежащим образом финансируемого сетевого архивирования на базе национальных доменов. Архив Интернета продолжает задавать лидирующие позиции в деле сохранения общественной памяти, и этот важнейший труд должен быть поддержан.

Четвертое: библиотеки и архивы позволяют оценить истину и ложь с точки зрения прозрачности, проверки, цитирования и воспроизводимости. Идея сохранения информации, возможно, началась с администрирования налогов в древнем мире, но она должна занять прочное место в современной эпохе, подразумевая при этом полную подотчетность. «Любой документ может быть уничтожен или подделан... любая дата изменена... И процесс этот продолжается день за днем. Не существует ничего, помимо бесконечного настоящего, в котором всегда права Партия», - писал Оруэлл в «1984» [10]. Чтобы избежать подобной ситуации, мы должны сохранять документы и обеспечивать к ним доступ.

Лето 2019 года запомнилось массовыми протестами против правительства Гонконга, одних из самых крупных мирных протестов в современной истории, пусть и омраченных отдельными актами насилия. По большей части эти протесты выражали озабоченность граждан Гонконга той угрозой, которую несет сложившемуся укладу их общества Китайская Народная Республика. В отношении публичных документов Гонконга не действует никакое законодательство, предписывающее, что следует сохранять и какие права имеют граждане на доступ к собственной истории и документам городского правительства. В 2018 году, по официальным отчетам, Правительственная архивная служба уничтожила 4400 метров документов (примерно половина высоты Эвереста). Имеются опасения, что важнейшие документы, касающиеся «революции зонтиков» 2014 года или еще более массовых протестов 2019 года, также были уничтожены, и участники кампании призывают к принятию законов, которые бы обязывали чиновников обеспечить большую прозрачность ведения архивов, что позволило бы призвать правительство к ответу. «South China Morning Post» красноречиво писала в редакционной статье в апреле 2019 года (еще до начала волны протестов): «Надлежащие архивы и открытый доступ -признак хорошего правления» [11]. Принятие законодательства об архивах не решит стоящих перед Гонконгом проблем, но оно стало бы большим шагом к открытости и честности правительства.

Архивы и библиотеки оказывают поддержку сообществам людей, обеспечивая инфраструктуру, позволяющую гарантировать достоверность информации, крайне важную в современной науке. Понятия «воспроизводимость научных данных» и «исследовательская этика» стали модными в научном сообществе, но они сводятся к одному - наличию доступа ко всем необходимым данным, позволяющего ученым проверить заявления других ученых (или воспроизвести их эксперименты). Для этого данные должны храниться независимо, и так, чтобы к ним имелся открытый доступ: некоторые организации, выделяющие средства на научные исследования в Великобритании (такие, как Исследовательский совет по физическим наукам и охране окружающей среды), требуют от ученых, чтобы те предоставляли связанную с финансируемыми исследованиями информацию в признанные хранилища данных.

В последние десятилетия существенно вырос объем научных статей, отчасти подпитываемый желанием ученых быстро опубликовать результаты своей работы, зачастую с целью опередить конкурентов. Научные журналы также поощряют публикацию значимых статей, объявляющих о важных открытиях. Стремление опубликоваться и сама конкурентная природа публикаций привели к появлению значительного числа лженаучных статей, в которых объявляется о фактически поддельных открытиях, результаты которых невозможно воспроизвести. В недавней статье о лженауке, опубликованной Лондонским Королевским обществом (одной из самых старых и уважаемых научных организаций мира), утверждалось: «Крайне важно, чтобы научный мир как целое поддерживал высшие стандарты этического поведения, честности и прозрачности, стремясь сохранить золотой стандарт целостности и достоверности научной информации». Авторы также признавали, что «к сожалению, подобному стремлению противодействуют многие силы. Представители мира науки вовсе не лишены личных амбиций и прочих стимулов, воздействующих на их поведение» [12].

С целью борьбы с подобными тенденциями в научном мире все больше внимания уделяется исследовательской этике, и на первый план выходит идея «воспроизводимости исследований», которая означает возможность получить согласующиеся научные результаты с использованием тех же входных данных, методик, программ и условий анализа. Помочь восстановлению доверия и прозрачности может также публикация научных данных в открытом доступе. Ключевую роль в этом процессе играют библиотеки, поскольку именно они, как правило, являются хранилищем научных статей и исследовательских данных, к которым имеет доступ научное сообщество. Персонал библиотек помогает участию ученых в этом процессе, оказывая им поддержку в составлении проектных планов по работе с данными при подаче заявки на финансирование исследований, а также консультируя их по таким техническим аспектам, как метаданные.

И наконец: библиотеки и архивы помогают обществам укрепить их культурную идентичность, сохраняя свою письменную историю. В идее, что именно они оказывают ключевую помощь сообществам в обретении ими «ощущения своего места» и «общей памяти», нет ничего нового.

Впервые я осознал это в подростковом возрасте, когда обнаружил, что в публичной библиотеке города Дил есть отдел местной истории, полный загадочных книг, брошюр и газет (а также специальных указателей и каталогов). Тысячи жителей Дила пользовались этим собранием в течение многих лет, изучая историю своей родины или события городского прошлого, но в особенности свою семейную историю. Библиотеки, архивы и местные исторические центры владеют удивительно богатыми собраниями, для которых они приобретают крайне редкие и малоизвестные материалы (зачастую за счет пожертвований) или получают их в дар. Эта работа часто остается никем не замеченной и столь же часто крайне плохо финансируется. Возрождение интереса к местной истории может помочь нашим сообществам в большей степени ощутить свое место, помочь связать их воедино, позволяя лучше понять, кто мы и откуда мы взялись.

Культура народа и его чувство идентичности часто становятся целью для атак. Преследование нацистами еврейской и «ненемецкой» литературы стало предупреждением об их будущей политике геноцида в отношении Народа Книги. В Боснии сербские атаки на архивы и уничтожение Национальной университетской библиотеки стали следствием желания стереть память об участии мусульман в боснийской истории и культуре. Всем нам следует воспринимать атаки на книги как сигнал «раннего предупреждения», что вскоре последуют атаки и на людей.

Существует множество описаний преднамеренного уничтожения знаний как рутинной стороны колониализма. Как мы видели, все более заметной становится проблема «перемещенных и мигрировавших архивов». Эти материалы играют важную роль в формировании исторической повестки для недавно получивших независимость государств. Торжества по поводу семьдесят пятой, шестидесятой или пятидесятой годовщины зачастую включают празднование истории достижений, свершившихся после обретения независимости. Но они могут также стать поводом для обращения к более далекому прошлому, к бывшему колониальному периоду: иногда для сравнений «тогда и сейчас», иногда для воспоминаний об исторической несправедливости, иногда просто для пересказа истории. История колониальной эпохи зависит от ее архивов и публикаций, и доступ к этой истории может иметь политическое значение. «О сгоревшем никто не вспомнит», - заявил некий британский чиновник в 1963 году давая указания своим подчиненным во время оценки архивных документов в Северном Борнео[45] перед обретением им независимости [13].

Возвращение знаний может помочь сообществам понять их собственное место в мире и примириться с прошлым, особенно когда это прошлое было непростым, как мы видели на примере Ирака, Германии и Южной Африки. В ноябре 2018 года во Франции был опубликован спорный доклад о возвращении культурных ценностей, написанный Бенедиктом Савоем и Фелвином Сарром. Доклад Савоя - Сарра вызвал в международном музейном сообществе немало дискуссий об отношении к приобретенным в колониальную эпоху собраниям, призывая к полному и безусловному возвращению африканских предметов искусства. В докладе просто отмечается: «В Африке все наши собеседники настаивали не только на возвращении культурных ценностей, хранящихся во французских музеях, но также на необходимости всерьез подумать над вопросом архивов» [14].

Эти пять функций вовсе не всеобъемлющи - они лишь подчеркивают ценность сохранения знаний для общества. Библиотеки и архивы рассматривают цивилизацию в долгосрочной перспективе, в то время как мир в настоящее время предпочитает обходиться краткосрочной. И то, что мы игнорируем их важность, опасно прежде всего для нас самих.

Благодарности

Идея этой книги возникла, можно сказать, совершенно неожиданно весной 2018 года, после того как я опубликовал статью в «Financial Times» относительно места архивов в «скандале Windrush». Я уже какое-то время ощущал необходимость поставить перед общественностью вопрос о важности сохранения знаний, и связанные со «скандалом Windrush» проблемы показали, что к этому вопросу можно подойти, рассматривая сущность атак на информацию. В разработке этой идеи мне оказала огромную помощь мой агент Кэтрин Кларк из «Felicity Bryan Associates», поддерживавшая меня на протяжении всего проекта.

В первую очередь я должен поблагодарить всех моих коллег по Бодлианской библиотеке. Занимаясь сбором материала для книги, я пользовался собраниями библиотеки общественных наук, мемориальной библиотеки Леопольда Мюллера, камеры Рэдклиффа, библиотеки Саклера, Бодлианской юридической библиотеки, библиотеки Уэстона, Верхнего и Нижнего читальных залов старой Бодлианской библиотеки, а также заказывал бесчисленные книги, документы и карты их книжного хранилища или фондов библиотеки Уэстона, просил сделать фотокопии документов в студии по обработке изображений, а также активно пользовался нашими цифровыми ресурсами и сервисами. Преданный своему делу персонал Бодлианской библиотеки заслуживает равной благодарности за весь этот тяжкий труд. Неутомимый, умелый и энергичный персонал дирекции во главе с невозмутимой Розмэри Рей организовал мою профессиональную деятельность, сделав возможным работу над этой книгой и ее написание. Я получал советы опытных специалистов из числа моих коллег-кураторов и хотел бы особо поблагодарить Криса Флетчера, Мартина Кауфмана, Крисси Уэбб, Майка Уэбба, Мамтимина Сунуодолу Мэй Мюзье и Сезара Маршана-Аманна. Мартин Поултер, работавший в то время в Бодлианской библиотеке как представитель фонда Wikimedia, в огромной степени просветил меня относительно принципов работы Википедии.

Обстановка Оксфордского колледжа способствует любому интеллектуальному предприятию, позволяя получить доступ к множеству взглядов почти на любую проблему. Мои коллеги из Баллиол-колледжа оказали мне огромную поддержку терпеливо выслушивая мои зачастую крайне наивные вопросы. Особо хотелось бы поблагодарить Джон-Пола Гобриала, Симуса Перри, Розалинду Томас, Энрико Проди, Тома Мелхэма, Энди Харрела и в особенности Фила Говарда, который также оказал мне немалую помощь как глава Оксфордского института Интернета. Коллеги из Баллиола, посетившие мой научный консилиум в мае 2019 года, дали ценные комментарии. Двое аспирантов Баллиола, Авнер Офрат (теперь докторант в университете Бремена) и Оливия Томпсон, работали со мной как научные ассистенты, и я не смог бы завершить эту книгу без их глубоких познаний и многих важных озарений.

Щедро делились советами и опытом также другие мои друзья и коллеги по Оксфорду: Джонатан Бэйт, Кристиан Занер, сэр Ноэль Малькольм, Джеймс Уиллоуби, Мег Бент, Сэнди Мюррей, Пит ван Боксель, Пол Коллинз, Эндрю Мартин, Сесиль Фабр, Джордж Гарнетт, Адан Расбриджер, Пол Слэк, сэр Кейт Томас, Стив Смит. Адам Смит, сэр Найджел Шэдболт, Энн Трефетен, Джулия Уолворт и Генри Вудхюйзен.

Я многое приобрел, побывав в мае 2019 года на чудесных Лайелловских лекциях Ричарда Шарпа в Оксфорде, посвященных весьма актуальной теме средневековых библиотек Великобритании. Его внезапная смерть в то время, когда редактировалась эта книга, стала большим ударом для меня и науки о Средневековье.

От многих грубых ошибок меня спасла Стефани Дэлли.

Огромную помощь мне оказали Андреа Даутович из Национального музея Боснии и Герцеговины, Клэр Уэзерхолл из Исторического центра Халла и выдающийся фотожурналист Эшли Гилбертсон.

Сара Бакстер, Хэтти Кук и Эмма Чешир помогли получить от Авторского общества и агентства «Faber» права на использование цитат Филипа Ларкина.

Некоторые друзья и коллеги были особо щедры на помощь, и без них я вряд ли вообще сумел бы написать эту книгу. Возглавляет этот список Джозеф Сэссун, поделившийся своими глубокими познаниями о недавней истории Ирака и познакомивший меня с Кананом Макией, который любезно позволил мне взять у него интервью и, в свою очередь, познакомил меня с Хассаном Мнеймне, Хайдером Хади и Эриком Уэйкином из Гуверовского института. Столь же высоко я ценю и прочую поддержку, которую получил от Джозефа при написании этой книги, а также то чудесное гостеприимство, которое он и Хелен Джексон оказали мне в Вашингтоне. С Тимоти Гартоном Эшем мы подробно обсуждали как место архивов в национальной памяти (и забвении), так и опасность «частных сверхдержав» в цифровом мире, и его собственные произведения были для меня постоянным источником вдохновения.

Дэвид Феррьеро, архивариус Соединенных Штатов, и Джефф Джеймс, исполнительный директор Национального архива Соединенного Королевства, стали для меня источниками сведений о текущих проблемах архивов по обе стороны Атлантики, а Уильям Вонг поделился своими знаниями о ситуации в Гонконге. Информация, полученная от Андраша Ридльмайера о судьбе библиотек и архивов в Боснии, не имеет себе равных, но его искреннее желание делиться своими знаниями типично для большинства библиотекарей. Роль, которую он сыграл во время Трибунала о военных преступлениях, заслуживает глубокой признательности со стороны представителей моей профессии.

Неоценимую помощь оказали мне и другие коллеги со всего мира. Исмаил Серагельдин беседовал со мной о современной Александрийской библиотеке, Сабина Шмидтке делилась подробностями своей работы с зейдитами, Джон Тэйлор помог при работе с собраниями клинописей в Британском музее, а Хелен Хокс-Ю, Брюстер Каль и Энди Джексон из Британской библиотеки снабдили меня своими обширными познаниями на тему сетевого архивирования. Я крайне признателен Джону И. Коулу и Джейн Эйкин за информацию на тему библиотеки Конгресса, особенно за разрешение ознакомиться с черновиком важной работы Джейн по истории этой библиотеки. Дэвид Рандл поделился плодами своих исследований библиотеки герцога Хамфри. Брайан Скиб помог мне с источниками в Мичиганском университете, а Винт Серф обеспечил множеством сведений по цифровым вопросам. Джон Симпсон поделился своими воспоминаниями о Боснии. Команда «Во главе с ослами», особенно Джеймс Садри, прервала свою кампанию ради разговора со мной. Одним из самых выдающихся «открытий», сделанных лично мной, стала удивительная организация в Нью-Йорке, известная как YIVO, и мне хотелось бы отдельно воздать должное Джонатану Бренту, Стефани Хэлперн и Шелли Фримен, которые подробно объяснили, на чем основывается нынешняя деятельность этой уникальной и особенной организации. Они также познакомили меня с Давидом Фишманом из Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке, который потратил несколько часов, беседуя со мной о «Бумажной бригаде». Во многом я полагался на собственный труд Давида о вдохновенных людях из Вильно. Роберт Сондерс поделился своими мыслями о связи между общедоступной информацией и демократией. Пьер Дельсэр и Джеймс Китинг в последний момент проверяли для меня ссылки. Трое моих самых старых друзей, Дэвид Пирсон, Билл Закс и преподобный Майкл Суарес, стали источником добрых советов, умных идей и крепкой поддержки.

Хотел бы поблагодарить нескольких редакторов за публикацию и помощь в воплощении замысла этой книги: Лайонела Барбера и Джонатана Дербишира из «Financial Times», Лориен Кайт из «Financial Times Weekend», Кенна Цукера из «The Economist» и Кеннета Бенсона из «Carnegie Reporter».

Я в огромном долгу перед моим редактором в издательстве Джона Мюррея Джорджиной Лейкок, которая вместе со своей помощницей Эбигейл Скруби сыграла важную роль в придании книге формы: посредством своих тщательных и подробных редакторских советов они сделали мой текст куда лучше. Во многом улучшило книгу также проникновенное литературное редактирование, проведенное Мартином Брайантом. Говард Дэвис внес важные поправки во время тщательной корректуры, а Кэролайн Уэстмор умело направляла производственный процесс. Люси Мортон проделала великолепную работу над указателем. Хотел бы также отдать должное Шармиле Сен из «Harvard University Press» за ее поддержку в течение всего проекта.

В самом же большом долгу я перед своей семьей - моими дочерьми Кэйтлин и Анной, но особенно перед моей многострадальной женой Лин, без которой эта книга была бы немыслима, не говоря уже о завершении проекта. Ей я обязан всем.

Ричард Овенден

Оксфорд, июнь 2020 года

Список литературы

Список литературы можно скачать по ссылке: https://clck.ru/hCHp8

Введение

1. Rydell, The Book Thieves, p. 9, и Ritchie, «The Nazi Book-Burning». Об Институте сексуальных наук см. Bauer, The Hirschfeld Archives, p. 78-101.

2. Orwell, Nineteen Eighty-Four, p. 247.

3. Впервые Трамп заявил о численности своих сторонников в своей речи в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли 21 января 2017 года. Во время первого его телевизионного интервью из Белого дома пресс-секретарь Белого дома Шон Спайсер утверждал: «Никогда еще столько зрителей не становились свидетелями инаугурации, как лично, так и по всему миру». Сравнение фотографий Национальной аллеи во время инаугурации Трампа и инаугурации Барака Обамы в 2009 году не подтверждает это заявление. Кейт Стилл предположил в своей аналитической статье для «New York Times», что число смотревших инаугурацию Трампа составляло около трети от зрителей Обамы (Tim Wallace, Karen Yourish and Troy Griggs, «Trump’s Inauguration vs. Obama’s: Comparing the Crowds», New York Times, 2017, 20 января).

Цифры также противоречат заявлению Спайсера. Компания Nielsen сообщала, что церемонию в пятницу смотрели 30,6 миллиона зрителей, на 19 % меньше, чем 37,8 миллиона зрителей в 2009 году, в то время как рекордная аудитория инаугурации Рональда Рейгана доходила до 41,8 миллиона. Наконец, по сведениям WMATA, Вашингтонского управления городского транспорта, к 11 утра в день инаугурации Трампа в вашингтонском метро было совершено 193 000 поездок; в то же самое время в день инаугурации Обамы это число составляло 513 000. Цифры за весь день от открытия в 4 часа утра до закрытия составили 570 557 поездок в день инаугурации Трампа в 2017 году и 1,1 миллиона в день инаугурации Обамы в 2009-м. Келлиэнн Конуэй, советник президента, отвергла подобные свидетельства как «альтернативные факты» во время интервью с Чаком Тоддом в программе NBC «Встреча с прессой» 22 января 2017 года. Позже выяснилось, что фотографии инаугурации Трампа были дополнительно обработаны его командой (Swaine, «Trump inauguration photos were edited after he intervened», Guardian, 2018, 6 сентября). Данный вопрос продолжал занимать мысли президента Трампа 3 ноября 2018 года, когда он разместил твит с видео одного из своих сторонников, изображавшим очередь на митинг в Монтане, прокомментировав: «Сейчас приземляюсь в Монтане - по крайней мере, всем стоит признать, что мои очереди и толпы куда больше, чем у Барака Обамы...» (Источник: factba.se/search#%2Bin%@ Bmontana).

4. Gentleman, «Home Office Destroyed Windrush Landing Cards Says Ex-Staffer».

5. Последующее расследование показало, что часть той же самой информации хранилась в других документах в Национальном архиве; см.: Wright et al, «Windrush Migrants!»

6. Ovenden, «The Windrush Scandal!»

7. В качестве общего введения см.: Posner, Archives in the Ancient World и Pedersen, Archives and Libraries in the Ancient Near East.

8. Метаданные - термин, используемый для обозначения данных, описывающих другие формы данных, обычно цифровых.

9. См.: Pedersen, Archives and Libraries in the Ancient Near East, p. 237-282, и очерки в: Konig et al., Ancient Libraries.

10. Эти списки сохранились в виде фрагмента папируса, обнаруженного при раскопках в Оксиринхе, и теперь находятся в библиотеке Тринити-колледжа в Дублине; см.: Hatzimachili, Ashes to Ashes? The Library of Alexandria after 48 ВС, р. 173-174.

11. Burke, A Social History of Knowledge, c.138; Weiss, «Learning from Loss; Digitally-Reconstructing the Tresor des Chartes at the Sainte-ChapehV, p. 5-8.

12. Naisbitt, Megatrends, p. 24.

13. Rosenzweig, «Scarcity or Abundance?»

14. Winters and Prescott, «Negotiating the Born-Digital», p. 391-403.

15. На тему основания Бодлианской библиотеки см.: Clapinson, A Brief History of the Bodleian Library. Для знакомства с собраниями библиотеки см.: Hebron, Marks of Genius и Vaisey, Bodleian Library Treasures.

16. Hansard, House of Commons Debates, 13 March 1850,109: CC838-50. См.: Black and Hoare, Cambridge History of Libraries, III: Part One, и Max, «Tory Reaction to the Public Libraries Bill, 1850», p. 504-524.

17. Alsop, «Suffrage Objects».

18. Black, «The People’s University», p. 37.

19. Travers, «Local Government!

20. Busby, Eleanor, «Nearly 800 Public Libraries Closed Since Austerity Launched in 2010!

21. Asmal, Asmal, and Roberts, Reconciliation Through Truth, p. 6.

22. Garton Ash, «True Confessions», p. 1.

23. Truth and Reconciliation Commission, Final Report, p. 201-243.

24. Thomas Jefferson to Isaac Macpherson, 13 August 1813. См.: Lipscomb and Bergh (eds), The Writings of Thomas Jefferson, 13, p. 333-335.

Глава 1

Глиняные черепки под курганами

1. Некоторые ученые, однако, сомневаются, что он в действительности совершил это путешествие.

2. Xenophon, Anabasis, 3.4.7-12.

3. Предшественник Ксенофонта, Геродот, пишет об ассирийцах при упоминании о разграблении Ниневии (Histories, 1.106). Поскольку Ксенофонт был по крайней мере частично знаком с трудами Геродота, тот факт, что он не знал об ассирийцах, озадачивал ученых. Однако описанные Ксенофонтом подробности бури напоминают описанное пророком Наумом падение Ниневии (Наум 2:6-7), а более поздний историк Диодор Сицилийский упоминал слова оракула, что никто не сможет захватить Ниневию, если только сперва против нее не обратится река (Diodorus 21.26.9). Судя по всему, врагам столь успешно удалось искоренить у ассирийцев память о прошлом, что Ксенофонт не опознал в них жителей некогда великих городов. См.: Haupt, «Xenophon’s Account of the Fall of Nineveh», p. 99-107.

4. Buckingham, Travels in Mesopotamia, II, 211.

5. Rich, Narrative of a Residence in Koordistan, and on the Site of Ancient Nineveh, I, p. 2.

6. Ibid, p. xxii.

7. Lloyd, Foundations in the Dust, p. 9.

8. Ibid, p. 108.

9. Reade, «Hormuzd Rassam and His Discoveries», p. 39-62.

10. Robson, E., «The Clay Tablet Book in Sumer, Assyria, and Babylonia», p. 74.

11. Layard, Discoveries in the Ruins of Nineveh and Babylon, p. 344-345.

12. Ibid, p. 345.

13. Finkel, «Ashurbanipal’s Library». Ирвинг Финкель проделал большую часть работы, позволяющей понять значимость библиотеки Ашшурбанапала.

14. Ibid, р. 80.

15. Robson, «The Clay Tablet Book», p. 75-77.

16. Finkel, «Ashurbanipal’s Library», p. 82.

17. Cuneiform Texts from Babylonian Tablets in the British Museum 22,1 (BM 25676 = 98-2-16, 730 and BM 25678 = 98-2-16, 732). Перевод адаптирован по: Finkel, «Ashurbanipal’s Library», p. 82, и Frame and George, «The Royal Libraries of Nineveh», p. 281.

18. Frame and George, «The Royal Libraries of Nineveh», p. 265-283.

19. Parpola, «Assyrian Library Records», 4ff.

20. MacGinnis, «The Fall of Assyria and the Aftermath of the Empire», p. 282.

21. См., в частности, там же.

22. Robson and Stevens, «Scholarly Tablet Collections in First-Millennium Assyria and Babylonia, p. 700-200 bee», p. 335.

23. Posner, Archives in the Ancient World, p. 56; Pedersen, Archives and Libraries in the Ancient Near East, p. 241-244.

Глава 2

Погребальный костер из папируса

1. Bagnall, «Alexandria: Library of Dreams», p. 349.

2. Strabo, Geography, 17.1.8, пит. по: Hatzimichali, «Ashes to Ashes? The Library of Alexandria after 48 be», p. 170.

3. McKenzie, Gibson and Reyes, «Reconstructing the Serapeum in Alexandria», p. 79-81.

4. Ammianus Marcellinus, History, 22.16.12.

5. Роджер Багнелл выдвигает на этот счет наиболее убедительный аргумент. Bagnall, «Alexandria: Library of Dreams», p. 351-356, с обсуждением источников.

6. Цит. по: Rajak, Translation and Survival, p. 45. Перевод полного фрагмента см. в: McKenzie, Gibson and Reyes, «Reconstructing the Serapeum in Alexandria», p. 104-105.

7. Suetonius, Lives of the Caesars, 8.3.20; Bagnall, «Alexandria: Library of Dreams», p. 357.

8. Ammianus Marcellinus, History, 22.16.13, цит. по: Barnes, «Cloistered Bookworms in the Chicken-Coop of the Muses», p. 71.

9. Dio Cassius, Roman History, 42.38, цит. по: Casson, Libraries in the Ancient World, p. 46.

10. Особенно красочно это описывается в: Gibbon, Decline and Fall, III, p. 284-285.

11. Ibid, p. 83.

12. Bagnall, «Cloistered Bookworms in the Chicken-Coop of the Muses», p. 71-72; Jacob, «Fragments of a History of Ancient Libraries», p. 65.

13. McKenzie, Gibson and Reyes, «Reconstructing the Serapeum in Alexandria», p. 86, 98-99. Дата пожара 181 года н. э. приводится Иеронимом в его версии «Хроник» Эвзебия (см.: McKenzie, Gibson and Reyes, p. 86, со ссылками). Христианский автор Тертуллиан, писавший в 197 году н. э., описывает виденные им книги Септуагинты в библиотеке Серапеона (Apologeticum, 18.8); это первое упоминание им какой-либо библиотеки вообще. Поскольку он писал вскоре после пожара 181 года, из этого может следовать, что пожар не уничтожил библиотеку. Дион (Roman History Epitome, 79.7.3) сообщает о пожаре 217 года н. э., который каким-то чудом не повредил храм.

14. Разрушение Аврелием Брухейона (царского квартала) описывает Аммиан Марцеллин (Ammianus Marcellinus, History, 22.16.15).

15. Gibbon, Decline and Fall, III, p. 285.

16. Ibid, p. 284-285.

17. Об этом пожаре и рассказе о нем Галена см: Tucci, «Galen’s Storeroom, Rome’s Libraries, and the Fire of A.D. 192».

18. Захват библиотеки описан в: Plutarch, Aemilius Paulus 28.6. См. Affleck, «Priests, Patrons, and Playwrights», p. 124-126.

19. Houston, «The Non-Philodemus Book Collection in the Villa of the Papyri», p. 183.

20. Posner, Archives in the Ancient World, p. 71-72.

21. Strabo, Geography, 13.1.54; Coqueugniot, «Where Was the Royal Library of Pergamum?», p. 109.

22. Bagnall, «Alexandria: Library of Dreams», p. 352.

23. Casson, «Libraries in the Ancient World», p. 52-53.

24. Hatzimichali, «Ashes to Ashes?», p. 173.

25. MacLeod, «Introduction: Alexandria in History and Myth», p. 4.

26. См.: Pfeiffer, Politics, Patronage and the Transmission of Knowledge; Burnett, «The Coherence of the Arabic-Latin Translation Program in Toledo in the Twelfth Century»; Gutas, Greek Thought, Arabic Culture.

27. Изображение воспроизведено в: Clark, J. W, The Care of Books, p. 41.

28. Reynolds and Wilson, Scribes & Scholars, p. 81-83.

29. Ibid, p. 54.

30. Это обсуждается далее в главе 8. См. также: Stroumsa, «Between „Canon” and Library in Medieval Jewish Philosophical Thought!

31. Bloom, Paper Before Print, p. 48-49.

32. Ibid, p. 119-121.

33. Цитируется по: Biran, «Libraries, Books and Transmission of Knowledge in Ilkhanid Baghdad», p. 467-468.

34. См.: Hirschler, Medieval Damascus; Hirschler, The Written Word in the Medieval Arabic Lands; Biran, «Libraries, Books and Transmission of Knowledge in Ilkhanid Baghdad».

35. Thomson, «Identifiable Books from the Pre-Conquest Library of Malmesbury Abbey»; Gameson, «The Earliest Books of Canterbury Cathedral: Manuscripts and Fragments to p. 1200»; Lapidge, «The Anglo-Saxon Library Chapter 2», «Vanished libraries of Anglo-Saxon England».

36. Meehan, The Book of Kells, p. 20.

37. Gameson, «From Vindolanda to Domesday», p. 8-9.

38. Ganz, «Anglo-Saxon England», p. 93-108.

39. Ibid, p. 103.

40. Bodley, The Life of Sir Thomas Bodley sig. A2v.

Глава 3

Когда книги стоили гроши

1. Leland, De uiris illustribus, p. xxii.

2. Ibid, p. liii.

3. Harris, O., «Motheaten», p. 472. Harrison, The Description of Britain (1587), p. 63, цит. no: Harrison and Edelen, The Description of England, p. 4.

4. Bodleian, MS. Top. Gen. p. 3, p. 203. Путешествие Леланда целиком воспроизведено в: Leland, De uiris illustribus, p. lxi-xcv.

5. Эту средневековую библиотеку подробно проанализировал Брюс Баркер-Бенфилд из аббатства Св. Августина, Кентербери.

6. Leland, De uiris illustribus, p. 67, 69.

7. Ibid, p. 315, 321.

8. Ibid, p. 66.

9. Ibid, p. 386.

10. В настоящее время книга хранится в Бодлианской библиотеке под шифром MS.Auct.F4.32.

11. См. запись в сетевом каталоге Бодлианской библиотеки: Medieval Manuscripts in Oxford

Libraries, http://medieval.bodleian.ox.ac.uk/catalog/manuscript 675 (дата обращения: 29.02.2020).

12. Об этом имеется волнующий рассказ в: Knowles, The Religious Orders in England, p. 348-349.

13. Ibid, p. 381.

14. Wood, History and Antiquities of the University of Oxford, l,p. 141.

15. Dixon, «Sense of the Past in Reformation Germany», p. 184-186.

16. Leland, The laboryouse journey, sig. Bi.

17. См.: Ker, Pastedowns in Oxford Bindings; Pearson, Oxford Bookbinding 1500-1640.

18. См.: Watson, A Descriptive Catalogue of the Medieval Manuscripts of All Souls College Oxford, p. 28-30; Ker, Pastedowns in Oxford Bindings, p. xi.

19. Duffy, The Stripping of the Altars, p. 181-183.

20. Carley, «The Dispersal of the Monastic Libraries», p. 284-287.

21. Watson, «Thomas Allen of Oxford», p. 287.

22. Ovenden, «The Manuscript Library of Lord William Howard of Naworth», p. 306.

23. Рукопись в настоящее время находится в Британской библиотеке, MS. Royal i.A.xviii, см. Libraries of King Henry VIII, p. xlv.

24. Рукопись в настоящее время находится в Британской библиотеке, MS. Royal 2.С. х, см. Libraries of King Henry VIII, p. xxxix.

25. Libraries of King Henry VIII, p. xliii-xlvi.

26. Цитируется по: Leland, The Itinerary of John Leland, II, p. 148.

27. Самой большой группой рукописей, покинувших эти берега, стали 250 рукописей из доминиканских монастырей, которые были отправлены кардиналу Червини в Рим и теперь находятся в библиотеке Ватикана. См.: Ker, «Cardinal Cervini’s Manuscripts from the Cambridge Friars»; Carley, «John Leland and the Contents of English Pre-Dissolution Libraries: The Cambridge Friars», p. 90-100.

28. Эти сведения о Джоне Леланде основаны на потрясающих исследованиях Джеймса Карли. Leland, The laboryouse journey, sig. Biiiv.

29. Leland, De uiris illustribus, p. xxiv.

30. Ibid, p. xliii.

31. Wood, The Life of Anthony a Wood from 1632 to 1672, written by himself, p. 107.

32. Лучше всего это описано в: Vincent, N., The Magna Carta.

33. Ovenden, «The Libraries of the Antiquaries», p. 528.

Глава 4

Ковчег, спасший знания

1. Цитируется по: Philip, The Bodleian Library in the Seventeenth and Eighteenth Centuries, p. 2-3.

2. Ker, «Oxford College Libraries before 1500», p. 301-302.

3. Parkes, «The Provision of Books», p. 431-444, 456-457.

4. История средневековых библиотек Оксфорда лучше всего изложена в: Parkes, «The Provision of Books» и Ker, «Oxford College Libraries before 1500».

5. См.: Rundle, «Habits of Manuscript-Collecting: The Dispersals of the Library of Humfrey, Duke of Gloucester», p. 106-116; Duke Humfrey’s Library & the Divinity School, 1488-1988, p. 46.

6. См.: Duke Humfrey’s Library & the Divinity School, 1488-1988.

7. Личное общение с доктором Дэвидом Рандлом.

8. Цитируется по: Duke Humfrey’s Library & the Divinity School, 14881988, p. 123.

9. Ibid, p. 18-49.

10. Новейшие сведения о ранних годах жизни Бодли содержатся в: Goldring, Nicholas Hilliard, p. 40-59.

11. Bodley, The Life of Sir Thomas Bodley, p. 15.

12. Letters of Sir Thomas Bodley to the University p. 4-5.

13. Peterson, The Kelmscott Press, p. 45-47.

14. Фактически это означало, что в библиотеку должны поступать все изданные в Англии книги, поскольку Компания имела практически полную монополию на печать и издание. Лучше всего об этом рассказано в: Barnard, «Politics, Profits and Idealism».

15. См.: Clapinson, A Brief History of the Bodleian Library, p. 20-22.

16. Воспроизведено в: Burke, A Social History of Knowledge, p. 104-105.

17. Naude, Advice on Establishing a Library, p. 17, 67-68.

18. Bodley, Reliquiae Bodleianae, p. 61.

19. Ovenden, «Catalogues of the Bodleian Library and Other Collections», p.282.

20. Southern, «From Schools to University», p. 29.

21. Slack, «Government and Information in Seventeenth-Century England», p.38.

22. Tyacke, «Archives in a Wider World», p. 216.

23. Ovenden, «Scipio le Squyer».

24. Slack, «Government and Information in Seventeenth-Century England», p. 42-43, цитируя Джона Граунта.

25. Slack, The Invention of Improvement, p. 116-120.

26. Buck, «Seventeenth-Century Political Arithmetic», p. 71.

27. Pepys, The Diary of Samuel Pepys, 5, p. 142.

28. Webster, The Great Instauration, p. 194.

29. Rozenberg, «Magna Carta in the Modern Age».

30. Prest, William Blackstone, p. 165.

31. Эта неоднократно цитируемая фраза взята здесь из: Ovenden, «The Libraries of the Antiquaries», p. 528.

32. Bepler, «The Herzog August Library in Wolfenbuttel», p. 18.

33. Цит. по: Philip, The Bodleian Library in the Seventeenth and Eighteenth Centuries, p. 6-7.

Глава 5

Трофеи завоевателя

1. Gleig, A Narrative of the Campaigns ofthe British Army at Washington and New Orleans, p. 128.

2. Ibid, p. 127, 134.

3. Madison, The Papers of James Madison, 1, p. 269.

4. Ostrowski, Books, Maps, and Politics, p. 39-72.

5. Ibid, p. 12-14.

6. См.: Beales and Green, «Libraries and Their Users»; Carpenter, «Libraries»; Ostrowski, Books, Maps, and Politics, p. 14-19.

7. Цит. по: Johnston, History ofthe Library of Congress, p. 23.

8. Ibid, p. 19.

9. McKitterick, Cambridge University Library, p. 418-419; Ostrowski, Books, Maps, and Politics, pp. 44-45.

10. Цит. по: Johnston, History ofthe Library of Congress, p. 38.

11. Ibid, с 517.

12. Fleming et al, History ofthe Book in Canada, p. 313.

13. Vogel, «Mr Madison Will Have to Put on His Armor», p. 144-145.

14. Об этом рассказывается в: Johnston, History ofthe Library of Congress, p. 65-66. По поводу Колдуэлла см.: Allen С. Clark, «Sketch of Elias Boudinot Caldwell», p. 208.

15. Gleig, A Narrative ofthe Campaigns ofthe British Army at Washington and New Orleans, p. 129.

16. Благодаря предложению Джона И. Коула, Джейн Эйкин любезно поделилась со мной черновиком своей новой истории библиотеки Конгресса.

17. Gleig, A Narrative of the Campaigns of the British Army at Washington and New Orleans, p. 132.

18. Ibid, p. 124. О даре Розенбаха сообщается в: Annual Report of the Librarian of Congress for the fiscal year ended June 30,1940, p. 202. Сам Розенбах излагает историю той книги в: A Book Hunter’s Holiday, p. 145-146.

19. Цитируется по: Johnston, History of the Library of Congress, p. 69-71.

20. Ibid, p. 71.

21. Ostrowski, Books, Maps, and Politics, p. 74-78.

22. Ibid, p. 75.

23. Цит. по: Johnston, History of the Library of Congress, p. 86, 90.

24. Ibid, p. 97.

25. Ibid, p. 168.

26. Fox, Trinity College Library Dublin, p. 90, 121; McKitterick, Cambridge University Library, p. 152; Harris, P. R., A History of the British Museum Library, p. 47.

27. Ostrowski, Books, Maps, and Politics, p. 81-83.

28. Johnston, History of the Library of Congress, p. 154.

29. Conaway, Americas Library, p. 68.

Глава 6

Как ослушаться Кафку

1. MacCulloch, Thomas Cromwell, p. 1-3.

2. Цит. по: Krevans, «Bookburning and the Poetic Deathbed: The Legacy of Virgil», p. 198.

3. Письмо Томасу Лаву Пикоку 10 августа 1821 г. Letters of Percy Bysshe Shelley (ed. F. L.Jones), II, p. 330.

4. Frederick Locker-Lampson, «Tennyson on the Romantic Poets», p. 175-176.

5. Лучший обзор деятельности компании Джона Мюррея: Humphrey Carpenter, The Seven Lives of John Murray.

6. Carpenter, Seven Lives, p. 128-129.

7. Цит. по: Carpenter, Seven Lives, p. 134.

8. Hobhouse’s journal, British Library Add. MS 56548 ff. 73v-87v, transcribed by Peter Cochran; цит. по: там же, р. 132.

9. Мой рассказ о сожжении рукописи основывается на обобщении различных источников в: Carpenter, Seven Lives, р. 128-148, ина: Fiona MacCarthy Byron: Life and Legend, p. 539-543.

10. Цит. по: Balint, Kafka’s Last Trial, p. 128.

11. Stach, Kafka, p. 542-543.

12. Ibid, p. 642.

13. Ibid, p. 402-403.

14. Ibid, p. 475-476.

15. Murray, Kafka, p. 39-43.

16. Balint, Kafka’s Last Trial, p. 135.

Глава 7

Дважды сожженная библиотека

1. Coppens et al, Leuven University Library 1425-2000, p. 160. За эту запись в дневнике он был расстрелян немцами.

2. J. de le Court, Recueil des ordonnances des Pays-Bas autrichiens. Troisieme serie: 1700-1794, p. 276-277.

3. Coppens et al, Leuven University Library 1425-2000, p. 52-55, 73-74.

4. Лучше всего рассказывается об этой библиотеке в: Leuven University Library 1425-2000.

5. «A Crime Against the World», Daily Mail, 1914, 31 августа, р. 4.

6. Toynbee, The German Terror in Belgium, p. 116; La Croix, 1914, 30 августа.

7. Schivelbusch, Die Bibliothek von Lowen, p. 27-31.

8. Ibid, p. 27-28.

9. Ibid, p. 36-39.

10. Coppens etal, Leuven University Library 1425-2000, p. 190.

11. «Cardinal Mercier in Ann Arbor», p. 65.

12. Illustrated London News, 1921, 30 июля.

13. Guppy, The Reconstitution of the Library of the University of Louvain, p. 19.

14. Proctor, «The Louvain Library», p. 156-163.

15. Ibid, p. 163-166.

16. «Nazis Charge, British Set Fire to Library», New York Times, 1940, 27 июня, р. 12.

17. «Librarian of Louvain Tells of War Losses», New York Times, 1940, 17 апреля, р. 1.

18. Jones, «Ordeal by Fire», p. 2.

19. Schivelbusch, Die Bibliothekvon Lowen, p. 19.

Глава 8

«Бумажная бригада»

1. Rose, «Introduction», p. 1.

2. История Каирской генизы прекрасно описана в: Adina Hoffman and Peter Cole, Sacred Trash. Более общее понятие генизы - см. р. 12-16.

3. Оригинальный текст письма находится в архиве Хелен Келлер, хранящемся в Американском фонде помощи слепым. Доступен в Сети по адресу: https://www.afb.org/HelenKellerArchive?a=d&d=A-HK02-B2i0-F03-00i&e=-en-20-i-txt-3-7-6-5-3-0-1 (дата обращения: 10.04.2020)

4. «Mr H. G. Wells on Germany», The Times, 1933, 22 сентября, р. 14.

5. von Merveldt, «Books Cannot Be Killed By Fire», p. 523-527.

6. Ibid, p. 528. Собрание Американской библиотеки запрещенных книг в настоящее время хранится в библиотеке Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке.

7. Hill, «The Nazi Attack on „Un-German Literature”».

8. Ibid, p. 32.

9. Ibid, p. 12-14.

10. Lustig, «Who Are to Be the Successors of European Jewry?», p. 523.

11. Piper, Alfred Rosenberg, p. 462-508.

12. Sutter, «The Lost Jewish Libraries of Vilna», p. 220-223.

13. Hill, «The Nazi Attack on „Un-German Literature”», p. 29-32.

14. Steinweis, Studying the Jew, p. 115-116.

15. Ibid, p. 117.

16. Matthaus, «Nazi Genocides», p. 167-173.

17. van Boxel, «Robert Bellarmine Reads Rashi: Rabbinic Bible Commentaries and the Burning of the Talmud», p. 121-123.

18. Grendler, The Roman Inquisition and the Venetian Press, 1540-1605, p. 93-102.

19. Beit-Arie, Hebrew Manuscripts of East and West, p. 9-10.

20. Shamir, Johannes Pfefferkorn and the Dual Form of the Confiscation Campaign!

21. Goodman, A History of Judaism, p. 440.

22. Kuznitz, YIVO and the Making of Modern Jewish Culture, p. 3.

23. Ibid, p. 18; Fishman, «Embers Plucked from the Fire», p. 66-68.

24. Kuznitz, YIVO and the Making of Modern Jewish Culture, p. 51.

25. Goodman, A History of Judaism, p. 387-389.

26. Я крайне признателен Давиду Фишману за любезно предоставленные им сведения о «Бумажной бригаде» в Вильно; Fishman, The Book Smugglers, p. 13-22.

27. Ibid, p. 17.

28. История Страшуна прекрасно рассказана в: Dan Rabinowitz, The Lost Library.

29. Sutter, «The Lost Jewish Libraries of Vilna», p. 224.

30. Fishman, The Book Smugglers, p. 21.

31. Kuznitz, YIVO and the Making of Modern Jewish Culture, p. 73-76.

32. Ibid, p. 182-185.

33. Подробно изложено в: Sutter, «The Lost Jewish Libraries of Vilna», p. 224-225 и Fishman, The Book Smugglers, p. 25-30.

34. Fishman, The Book Smugglers, p. 55, 61-63,71.

35. Fishman, «Embers Plucked from the Fire», p. 69-70.

36. Ibid, p. 69.

37. Sutter, «The Lost Jewish Libraries of Vilna», p. 228.

38. Fishman, «Embers Plucked from the Fire», p. 70.

39. Ibid, p. 71; Fishman, The Book Smugglers, p. 97.

40. Fishman, The Book Smugglers, p. 114.

41. История Виленского гетто рассказана самой Диной Абрамович в: Dina Abramowicz, «The Library in the Vilna Ghetto», и Германом Круком: Herman Kruk, «Library and Reading Room in the Vilna Ghetto, Strashun Street 6».

42. В Нью-Йорке YIVO стал одной из первых организаций, поведавших американской общественности о разворачивающейся катастрофе, опубликовав отчет о Варшавском гетто в 1940 году и брошюру о восстании в гетто четыре года спустя.

43. Roskies (ed.), Voices from the Warsaw Ghetto, p. 62-63.

44. Ibid, p. xxv.

45. Цит. по: Fishman, The Book Smugglers, p. 138-139.

46. Ibid, p. 65 (биографические подробности), 140.

47. Ibid, p. 145-152; Fishman, «Embers Plucked from the Fire», p. 73.

48. Лучше всего на английском об этом рассказано в: Fishman, The Book Smugglers, p. 244-248, но данная история заслуживает еще более подробного рассказа.

49. Goodman, A History of Judaism, p. 387-389.

50. https://vilnacollections.yivo.org/Discovery-Press-Release

51. Процесс возвращения похищенных книг и документов подробно изучался, в особенности ученой из Гарварда Патрицией Кеннеди Гримстед (Patricia Kennedy Grimsted). Для начала советую ознакомиться с ее статьей «The Postwar Fate of Einsatztab Reichsleiter Rosenberg Archival and Library Plunder, and the Dispersal of ERR Records»

52. Этой посетительницей была Люси Давидович, слова которой цитируются в: «Das Leichenhaus der Bticher»: Kulturrestitution und jtidisches Geschichtsdenken nach 1945, p. 11-14.

53. Ibid, p. 60-64; Lustig, «Who Are to Be the Successors of European Jewry?», p. 537.

54. Esterow, «The Hunt for the Nazi Loot Still Sitting on Library Shelves!»

55. Trial of the Major War Criminals Before the International Military Tribunal, Nuremberg, 14 November 1945-1 October 1946, l,p.293-296,11, p. 493, 585.

Глава 9

Сжечь не читая

1. Larkin, Letters to Monica (22 May 1964), p. 335.

2. Larkin, «A Neglected Responsibility», p. 99.

3. Motion, Philip Larkin, p. xv-xviii.

4. Ibid, p. 522.

5. Ibid, p. 522, 552.

6. Larkin, Letters to Monica, p. 278-283.

7. Larkin, Selected Letters of Philip Larkin, p. 600.

8. Избранные письма опубликованы в: Philip Larkin, Letters Home 19361977.

9. Bate, Ted Hughes, p. 385.

10. Brain, «Sylvia Plath» s Letters and Journals», p. 141. Архив Сильвии Плат в настоящее время разбросан по нескольким хранилищам в Северной Америке: собрании редких книг имени Мортимера в библиотеке Нильсена колледжа Смита (альма-матер Плат), библиотеке имени Лилли, которая является хранилищем особых собраний в Университете штата Индиана в Блумингтоне, а также в библиотеке рукописей, архивов и редких книг имени Стюарта Э. Роуза в Университете Эмори в Атланте, штат Джорджия, где находится ряд материалов, хранящихся вместе с основным поступлением из архива Теда Хьюза. Большинство дневников Плат хранятся в архиве Плат в колледже Смита, тщательно отредактированные Карен Кукил, бывшим архивариусом.

11. См. предисловие Фриды Хьюз к восстановленному изданию сборника Плат «Ariel» (2004). Тед Хьюз писал Эндрю Моушену:

Главная проблема с биографами С. П. состоит в том, что они не в силах... понять, что самую интересную и драматичную часть жизни С. П. лишь наполовину составляет С. П. - другую ее половину составляю я. Они могут делать из С. П. карикатуру и превращать ее в плод своих дурацких фантазий, зная, что им ничего за это не будет, и полагать, в силу своей безмозглости, что могут точно так же относиться и ко мне. Похоже, они забывают, что я все еще жив, и у меня нет ни малейших намерений становиться пищей для их измышлений, если я могу этому помешать. Щит. по: Malcolm, The Silent Woman, p. 201).

12. Plath, Journals of Sylvia Plath, p. xi.

13. Brain, «Sylvia Plath’s Letters and Journals», p. 144. Эти дневники были опубликованы Карен Кукил в ее издании: The Unabridged Journals of Sylvia Plath: 1950-1962. Это был выдающийся научный подвиг, поскольку дневники были крайне разнообразны по своей природе. Некоторые имели форму переплетенных или соединенных спиралью блокнотов, некоторые напечатаны или написаны на отдельных листах бумаги, некоторые просто на клочках, и многие крайне сложно было датировать.

14. Ted Hughes, Winter Pollen.

15. Erica Wagner, «Ted Hughes Archive Opened at Emory University», The Times, 2000, 10 апреля, в версии с сайта http://ericawagner.co.uk/ted-hughess-archive-opened-at-emory-university/ (дата обращения: 10.11.2019)

16. Цит. по: Brain, «Sylvia Plath’s Letters and Journals», p. 154.

17. Bate, Ted Hughes, p. 305-306.

18. Read, Letters of Ted Hughes, p. 366-367.

19. Brain, «Sylvia Plath’s Letters and Journals», p. 152.

Глава 10

Сараево, mon amour

1. Kalender, «In Memoriam: Aida (Fadila) Buturovic (1959-1992)», p. 73.

2. Riedlmayer, «Convivencia Under Fire», p. 274.

3. Цит. по: Huseinovic and Arbutina, «Burned Library Symbolizes Multiethnic Sarajevo».

4. Donia, Sarajevo, p. 72, 314.

5. Лучшее изложение политической, религиозной и культурной подоплеки описанных в этой главе событий можно найти в: Noel Malcolm, Bosnia, p. 213-233.

6. Dunford, Yugoslavia: The Rough Guide, p. vii.

7. Цит. по: там же, р. 257.

8. Обзор богатства библиотек и архивов в Боснии см. в: Riedlmayer, «Convivencia Under Fire»; Riedlmayer, «The Bosnian Manuscript Ingathering Project»; и Stipcevic, «The Oriental Books and Libraries in Bosnia during the War, 1992-1994».

9. Schork, «Jewel of a City Destroyed by Fire», p. 10.

10. Заметка «Жемчужина города уничтожена пожаром» была опубликована в The Times 27 августа Куртом Шорком, но лишь на десятой полосе газеты. В более обширной статье Роджера Бойса «Это культурный геноцид» от 28 августа были раскрыты более широкие последствия атаки.

11. Riedlmayer, «Convivencia Under Fire», p. 289-90.

12. Malcolm, «Preface» // Koller and Karpat (eds), Ottoman Bosnia, p. vii.

13. Riedlmayer, Destruction of Cultural Heritage in Bosnia-Herzegovina, 1992-1996, p. 18.

14. Riedlmayer, «Convivencia Under Fire», p. 274.

15. Riedlmayer, «Crimes ofWar, Crimes of Peace», p. 114.

16. Riedlmayer, «Convivencia Under Fire», p. 276.

17. Walasek, «Domains of Restoration», p. 72.

18. Ibid, p. 212.

19. Riedlmayer, «Convivencia Under Fire», p. 274.

20. Riedlmayer, «Foundations of the Ottoman Period in the Balkan Wars ofthel990s»,p. 91.

21. Walasek, «Cultural Heritage, the Search for Justice, and Human Rights», p. 313.

22. Личное общение, август 2019.

23. См.: Walasek, «Cultural Heritage, the Search for Justice, and Human Rights».

24. The Prosecutor vs. Ratko Mladic: «Prosecution Submission of the Fourth Amended Indictment and Schedule of Incidents».

25. Цит. по: Riedlmayer, «Convivencia Under Fire», p. 274.

26. Ibid, p. 276.

27. Ibid, p. 288.

28. Sambandan, «The Story of the Jaffna Public Library!»

29. Wheen, «The Burning of Paradise».

30. Moldrich, «Tamils Accuse Police of Cultural Genocide».

31. Sahner, «Yemen’s Threatened Cultural Heritage».

32. Riedlmayer, «The Bosnian Manuscript Ingathering Project».

33. Ahmed, «Saving Yemen’s Heritage«; Schmidtke, «The History of Zaydi Studies», p. 189.

Глава 11

Пламя империй

1. В особенности см.: Savoy and Sarr, Report on the Restitution of African Cultural Heritage.

2. Лучше всего изложено в: Purcell, «Warfare and Collection-Building» и Pogson, «A Grand Inquisitor and His Books!»

3. Philip, The Bodleian Library in the Seventeenth and Eighteenth Centuries, p. 9-10.

4. Ovenden, «Catalogues of the Bodleian Library and Other Collections», p. 283.

5. Mittler (ed.), Bibliotheca Palatina, p. 459.

6. Engelhart, «How Britain Might Have Deliberately Concealed Evidence of Imperial Crimes».

7. См.: Banton, «Record-Keeping for Good Governance and Accountability in the Colonial Office», p. 76-81.

8. Hampshire, «Apply the Flame More Searingly», p. 337.

9. W. J. Watts, Ministry of External Defence, to Private Secretary to High Commissioner, July 1956, folio 2, FCO 141/7524, National Archives; см.: Hampshire, p. 337.

10. Hampshire, «Apply the Flame More Searingly», p. 340.

11. Ibid, 341.

12. Anderson, «Deceit, Denial, and the Discovery of Kenya’s „Migrated Archive”», p. 143.

13. Ibid, p. 146.

14. Karabinos, «Displaced Archives, Displaced History», p. 279.

15. Archives nationales d’outre-mer:

History, http://archivesnationales.culture.gouv.fr/anom/en/Presentation/Historique. html (дата обращения: 28.02.2020)

16. Shepard, «Of Sovereignty», p. 871-872.

17. McDougall, A History of Algeria, p. 224-231.

18. Shepard, «Of Sovereignty», pp. 875-876.

19. Ibid, p. 873.

20. Chifamba, «Rhodesian Army Secrets Kept Safe in the UK!»

21. Matthies, The Siege ofMagdala, p. 129.

22. Под руководством доктора Май Мусие, в настоящее время менеджера по связям с общественностью Бодлианской библиотеки.

23. Gnisci (ed.), Treasures of Ethiopia and Eritrea in the Bodleian Library.

Глава 12

Одержимость архивами

1. Grofie and Sengewald, «Der chronologische Ablaufder Ereignisse am 4. Dezember 1989».

2. Данные сведения во многом основаны на работах Джозефа Сэссуна, особенно его магистерской диссертации «Saddam Hussein’s Ba’ath Party».

3. См.: Sassoon, «The East German Ministry for State Security and Iraq, 19681989», и Dimitrov and Sassoon, «State Security Information, and Repression».

4. Sassoon, «The East German Ministry for State Security and Iraq, 19681989», p. 7.

5. Tripp, A History of Iraq, p. 239-245.

6. См.: Hoover Institution Archival Finding Aid, Register of the Hizb al-Ba’th al-Arabi al-Ishtirakl in Iraq [Ba’th Arab Socialist Party of Iraq] Records, http://oac.cdlib.Org/findaid/ark:/i3030/c84j0cg3 (дата обращения: 3.06.2019).

7. Цит. по: Makiya, Republic of Fear, p. 22.

8. Я благодарен Канану Макии за предоставленную возможность взять у него обстоятельное интервью.

9. Filkins, «Regrets Only?».

10. Роберте описывает данный период и обнаружение открытий в интервью: Stephen Talbot, «Saddam’s Road to Hell», 2006, 24 января, https://www.pbs.org/frontlineworld/stories/iraq501/audio index.html (дат а обращения: 24.11.2019)

11. Gellman and Randal, «U.S. to Airlift Archive of Atrocities out of Iraq!»

12. См.: Montgomery, «The Iraqi Secret Police Files», p. 77-79.

13. Расшифровка интервью, взятого у Канана Макии Биллом Мойерсом: PBS: Now Special Edition, 17 марта 2003, https://www.pbs.org/now/transcript/transcript031703 full.html (дата обращения: 17.11.2019). См. также: Filkins, «Regrets Only?».

14. Gravois, «A Tug of War for Iraq’s Memory».

15. Burkeman, «Ancient Archive Lost in Baghdad Library Blaze», Guardian, 2003, 15 апреля.

16. Salam Pax: The Baghdad Blogger, 2003,19 марта, https://salampax.wordpress.com/page/22/ (дата обращения: 17.03.2019); Tripp, A History of Iraq, p. 267-276.

17. Makiya, «A Model for Post-Saddam Iraq», p. 5.

18. Gravois, «A Tug of War for Iraq’s Memory».

19. О точных размерах архива имеются разные сведения; по утверждению Общества американских архивариусов, цитирующему сайт IMF в апреле 2008 г., архив содержит 3 миллиона страниц: https://www2.archivists.org/statements/acasaa-joint-statement-on-iraqi-records (дата обращения: 28.02.2020)

20. Montgomery, «Immortality in the Secret Police Files», p. 316-317.

21. Цит. по: Caswell, «„Thank You Very Much, Now Give Them Back”», p. 231.

22. Montgomery, «The Iraqi Secret Police Files», p. 69-99.

23. Montgomery and Brill, «The Ghosts of Past Wars Live on in a Critical Archive».

24. Интервью с Кананом Макией, июнь 2019 г.

25. Makiya, «A Personal Note», p. 317.

26. Garton Ash, «Trials, Purges and History Lessons» // History of the Present, p. 294.

27. Gauck, «State Security Files», p. 72.

28. Tucker and Brand, «Acquisition and Unethical Use of Documents Removed from Iraq by New York Times Journalist Rukmini Callimachi».

Глава 13

Цифровой потоп

1. Rosenzweig, «Scarcity or Abundance?».

2. Desjardins, «What Happens in an Internet Minute in 2019».

3. Halvarsson, «Over 20 Years of Digitization at the Bodleian Libraries!»

4. См.: Binns et al, «Third Party Tracking in the Mobile Ecosystem».

5. Garton Ash, Free Speech, p. 47.

6. В особенности см.: Zuboff, The Age of Surveillance Capitalism.

7. Hern, «Flickr to Delete Millions of Photos as it Reduces Allowance for Free Users».

8. Hill, E., «Silicon Valley Can’t Be Trusted with Our History».

9. Другие примеры см. в: SalahEldeen and Nelson, «Losing My Revolution».

10. Bruns, «The Library of Congress Twitter Archive».

11. Данная группа включает в себя Бодлианскую библиотеку, Британскую библиотеку, Национальные библиотеки Шотландии и Уэльса, библиотеку Университета Кембриджа и библиотеку Тринити-колледжа в Дублине.

12. См.: Feather, Publishing, Piracy and Politics.

13. Считаю необходимым проинформировать, что, как глава Бодлианской библиотеки, я являюсь частью структуры управления данной системой, входя в группу директоров по депонированию обязательных экземпляров и объединенную комиссию по депонированию обязательных экземпляров (наряду с другими директорами библиотек и представителями издательской индустрии). С 2014 года я также возглавляю группу ответственную за внедрение всей системы цифровых обязательных экземпляров.

14. Выражаю особую благодарность Энди Джексону из Британской библиотеки за то, что поделился со мной своими глубокими познаниями и опытом относительно сетевого архивирования.

15. Zittrain, Albert and Lessig, «Perma», p. 88-99.

16. «Internet Archive is Suffering from a DDoS attack»; Jeong, Anti-ISIS Hacktivists are Attacking the Internet Archive!

17. Цит. по: https://factba.se/trump (дата обращения: 28.02.2020)

18. «The White House. Memorandum for All Personnel...»

19. McClanahan, «Trump and the Demise of the Presidential Records Honor System».

20. Соответствующие сайты можно найти на https://factba.se/ и http://trumptwitterarchive.com/

21. Sherwood, «Led By Donkeys Reveal Their Faces at Last».

22. Wright, O., «Lobbying Company Tried to Wipe Out „Wife Beater” Beer References».

23. Riley-Smith, «Expenses and Sex Scandal Deleted from MPs» Wikipedia Pages by Computers Inside Parliament!

24. Woodward, «Huge Number of Maine Public Records Have Likely Been Destroyed!»

25. Murgia, «Microsoft Quietly Deletes Largest Public Face Recognition Data Set!»

26. Harvey, https://megapixels.cc/ ; Vincent, «Transgender YouTubers had Their Videos Grabbed to Train Facial Recognition Software!»

27. Coulter and Shubber, «Equifax to Pay almost $800m in US Settlement Over Data Breach!»

28. https://twitter.com/carolecadwalla/status/ii664868i7882947586?s=20 (дата обращения: 28.08.2019)

29. Moran, «Is Your Facebook Account an Archive of the Future?».

30. Цит. по: Zuboff, The Age of Surveillance Capitalism, p. 191.

31. Ibid, p. 351-352.

32. https://www.pewresearch.org/fact-tank/2017/08/30/most-americans-especially-millennials-say-libraries-can-help-them-find-reliable-trustworthy-information/ (дата обращения: 29.08.2020)

33. Возможно, путем изменения законов, таких как (в Великобритании) Акт об общественных архивах 1958 года или Акт об общественных библиотеках и музеях 1964 года.

34. Ovenden, «Virtual Memory».

35. Сэр Найджел Шедболт приводит доводы в пользу иного подхода к управлению Сетью, который он называет «архитектурой автономии».

36. Выражаю благодарность сэру Найджелу Шедболту за это предложение.

Глава 14

Потерянный рай?

1. См.: Wood, Life and Times of Anthony Wood, Antiquary, of Oxford, 16321695,1, p. 319.

2. Philip, The Bodleian Library, p. 42-43.

3. Этот запрос хранится и поныне: MS. Clarendon 91, fol. 18.

4. Данный акт неподчинения позднее вдохновил Филипа Пуллмана на волнующий момент в его романе «Прекрасная дикарка» (2017), когда глава Бодлианской библиотеки в вымышленном мире Пуллмана отказывается выдать алетиометр церковному суду, даже под угрозой расстрела: «Хранитель заявил, что не для того принимал пост, чтобы раздавать имущество библиотеки направо и налево, и почитает своим священным долгом защищать его и беречь для науки». Pullman, La Belle Sauvage, p. 6263.

5. Экземпляр издания 1645 года «Стихов» Мильтона с его личным посвящением Роусу имеет в настоящее время библиотечный шифр: Arch.G.e.44(i). См. также: Achinstein, Citizen Milton, p. 5-7.

6. Derrida, Archive Fever, p. 4.

7. Orwell, Nineteen Eighty-Four, p. 68.

8. Фраза была придумана Скоттом Уолтером и в дальнейшем популяризирована в библиотечном сообществе Лорканом Демпси. См.: Lorcan Dempsey, «The Service Turn...» http://orweblog.oclc.org/The-service-turn/ (дата обращения: 5.01.2020)

9. Klinenberg, Palaces for the People, p. 32.

10. Naude, Advice on Establishing a Library, p. 63.

11. Alston, «Statement on Visit to the United Kingdom».

12. См.: Ovenden, «Catalogues of the Bodleian Library».

13. Больше информации имеется на: https://www.clockss.org

14. Letters of Sir Thomas Bodley to the University of Oxford 1598-1611, p. 4.

15. Kenosi, «Preserving and Accessing the South African Truth and Reconciliation Commission Records».

16. Oj o, «National Archives in a „Very Sorry State”».

17. Koslowski, «National Archives May Not Survive Unless Funding Doubles, Warns Council».

18. Ibid.

19. См.: Ovenden, «Virtual Memory» и «We Must Fight to Preserve Digital Information».

Кода

Почему нам всегда будут нужны библиотеки и архивы

1. CIPFA Annual Library Survey, 2017-2018.

2. Labbe et al, «The Longest Homogeneous Series of Grape Harvest Dates».

3. Mill, On Liberty, p. 47.

4. Hamilton, «The Learned Press», p. 406-407; Carter, A History of the Oxford University Press, p. 240-243.

5. Doyle, «Imminent Threat to Guatemala’s Historical Archive of the National Police!

6. Aston, «Muniment Rooms», p. 235.

7. Gauck and Fry, «Dealing with a Stasi Past», p. 279-280; Maddrell, «The Revolution Made Law», p. 153.

8. За исключением документов Министерства иностранных дел. По утверждению Гартона Эша, причина в том, что они могли бы стать поводом для «льстивых бесед» между лидерами Восточной и Западной Германии, и в итоге «западногерманские политики бесстрашно не пощадили никого -кроме самих себя». Garton Ash, «Trials, Purges and History Lessons», History of the Present, p. 309.

9. Gauck and Fry, «Dealing with a Stasi Past», p. 281.

10. Orwell, Nineteen Eighty-Four, p. 178.

11. «Time to Press Ahead with Archive Law».

12. Hopf et al, «Fake Science and the Knowledge Crisis», p. 4.

13. Цит. по: Hampshire, «Apply the Flame More Searingly», p. 343.

14. Savoy and Sarr, Report on the Restitution of African Cultural Heritage, p. 42-43.

Примечания

1

Имеются в виду гастарбайтеры, прибывшие в период 1948–1973 годов в рамках специальной правительственной программы по привлечению рабочей силы из стран Британского Содружества (НМТ «Empire Windrush» – название корабля, на котором прибыла их первая партия). – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

«Журнал палаты общин».

3

Бодлианская библиотека, или библиотека Бодли в Оксфордском университете, – одна из старейших и крупнейших библиотек мира. – Примеч. науч. ред.

4

«История заката и падения Римской империи»

5

«Трудное путешествие».

6

«История и древности университета Оксфорда».

7

«Естественные и политические наблюдения... на основе биллей о смертности».

8

«Великая хартия вольностей и Лесная хартия».

9

«Комментарии к законам Англии».

10

«Комментарии к законам Англии».

11

«Великая хартия».

12

«Исследование о природе и причинах богатства народов».

13

«Законы природы и право наций».

14

«Свод законов».

15

«Журнал палаты общин».

16

«Судебные процессы против государства».

17

«Отчет о доходах и расходах США за 1810 год».

18

То же происхождение имеет и французское слово «кюре», означающее католического священника. - Примеч. ред.

19

Романы «Волчий зал», «Внесите тела» и «Зеркало и свет». - Примеч. ред.

20

Генри Гуппи (1861-1948) - выдающийся британский библиотекарь, командор Ордена Британской империи. - Примеч. ред.

21

Палата суконщиков в Ипре - памятник европейской архитектуры XIII века. В 1967 году Палата была восстановлена, в 2005-м внесена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. - Примеч. ред.

22

Реймсский собор - один из крупнейших готических храмов, традиционное место помазания на царство французских королей. Реставрация собора после разрушений в ходе Первой мировой войны была закончена в 1938 году однако восстановительные и отделочные работы продолжаются до сих пор. - Примеч. ред.

23

Не путать с айнзацгруппами (Einsatzgruppen) - «группами быстрого развертывания», осуществлявшими террор на оккупиров анных нацистами территориях. - Примеч. ред.

24

Самоназвание одной из ветвей евреев Центральной и Восточной Европы. Ашкеназ - принятое в еврейской среневековой среде название Германии.

25

Лукишкская тюрьма в Вильнюсе, во время нацистской оккупации использовалась для пыток и казней. С 2021 года - музей. - Примеч. ред.

26

Филип Артур Ларкин (1922-1985) - один из крупнейших британских литераторов XX века, «лучший британский писатель послевоенной эпохи» по версии газеты «Тайме». В 1992 году публикация переписки Ларкина, изобилующей расистскими пассажами, нецензурной бранью и интересом к порнографии, вызвала шок среди его многочисленных поклонников. - Примеч. ред.

27

Уильям Батлер Йейтс (1865-1939) - ирландский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года. - Примеч. ред.

28

«Отброшенная ответственность».

29

«Оксфордская книга английской поэзии двадцатого века».

30

Джеймс Саттон (1921-1997) - фармацевт, близкий друг Филипа Ларкина. Брюс Монтгомери (1921-1978) - композитор, выпустивший под псевдонимом Эдмунд Криспин ряд детективных романов. Кингсли Эмис (1922-1995) - прозаик, поэт и литературный критик. Джуди Эгертон (19282012) - историк искусства. Роберт Конквест (1917-2015) - историк и советолог. Энтони Туэйт (1930-2021) - поэт и литературный критик. Мэйв Бреннан (1917-2013) - ирландская и американская писательница. Барбара Пим (1930-1980) - писательница. - Примеч. ред.

31

Одно из наиболее известных стихотворений Ларкина, начинающееся со слов: «They fuck you up, your mum and dad».

32

Томас Харди (1848-1928) - крупнейший британский поэти прозаик Викторианской эпохи. Незадолго перед смертью уничтожил ряд своих рукописей.

33

Тед Хьюз (1930-1998) - британский детский поэт и писатель, муж великой английской поэтессы Сильвии Плат. - Примеч. ред.

34

Ася Вевилл (1967-1969) - вторая (гражданская) жена Хьюза. Так же, как и Плат, покончила с собой, полностью реконструировав обстоятельства ее смерти. - Примеч. ред.

35

Здесь автор ошибается: объединение балканских народов в единое государство - Королевство Югославия, впоследствии ставшее Социалистической Федеративной Республикой Югославия, возникло еще в 1918 году по итогам Первой мировой. - Примеч. ред.

36

Неточность автора. До 2013 года, когда папой был избран Хорхе Марио Бергольо, иезуиты никогда не занимали Святейший престол. Алесандро Людовизи, ставший папой Григорием XV, окончил иезуитскую Римскую коллегию, однако сам принадлежал к ордену бенедиктинцев. - Примеч. ред.

37

Вспыхнувшее в 50-е годы XX века восстание в Кении, направленное против вытеснения коренных жителей с земельных угодий. - Примеч. ред.

38

Запрещена на территории Российской Федерации.

39

Запрещена на территории Российской Федерации.

40

На момент написания книги. - Примеч. ред.

41

Скандал вокруг манипулирования Лондонской межбанковской ставкой LIBOR, приведший к глобальной реформе эталонных процентных ставок в мире.

42

Запрещенная в РФ организация.

43

«О свободе».

44

Должность в Оксфорде (наряду с профессором астрономии), учрежденная математиком Генри Савилем в 1619 году с целью развития изучения точных наук.

45

С 1963 года входит в состав независимой Малайзии. - Примеч. ред.

Content

Ричард Овенден
Сожжение книг. История уничтожения письменных знаний от античности до наших дней

Осторожно: книгоцид

Введение

Глава 1 Глиняные черепки под курганами

Глава 2 Погребальный костер из папируса

Глава 3 Когда книги стоили гроши

Глава 4 Ковчег, спасший знания

Глава 5 Трофеи завоевателя

Глава 6 Как ослушаться Кафку

Глава 7 Дважды сожженная библиотека

Глава 8 «Бумажная бригада»

Глава 9 Сжечь не читая

Глава 10 Сараево, mon amour

Глава 11 Пламя империй

Глава 12 Одержимость архивами

Глава 13 Цифровой потоп

Глава 14 Потерянный рай?

Кода Почему нам всегда будут нужны библиотеки и архивы

Благодарности

Список литературы

Примечания