Эшколь Нево

Тоска по дому

Eshkol Nevo

Arba'a Batim Ve-Ga'aqua

HOMESICK

Copyright © Eshkol Nevo, 2004

Published in the Russian language by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021

Издание осуществлено при содействии Посольства Государства Израиль в Российской Федерации по случаю 30-летия возобновления дипломатических отношений между Израилем и Россией

Published with the assistance of the Embassy of the State of Israel to the Russian Federation on the occasion of the 30th anniversary of the restoration of Israeli-Russian diplomatic relations.

Перевод с иврита Виктора Радуцкого

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

* * *

Моим родителям

Пролог

В конце концов он вытащил всю оставшуюся мебель на улицу. Приятель должен был подогнать пикап и забрать ее. А тем временем он ждал. Уселся на кушетку. Очистил засохший апельсин. Погрыз корку. Сосед мыл машину, с особой тщательностью поливая бампер. В детстве, вспомнилось ему, он, разглядывая стекавшие с машин потоки воды, стремился определить, какой из них первым достигнет земли. Он посмотрел на часы. Четверть второго. Приятель уже опаздывает на двадцать минут. На него это не похоже. Возможно, стоит пока что расставить мебель так, как она стояла в гостиной. А может быть, и нет.

Женщина, которой он однажды помог донести пакеты из продуктовой лавки, прошла между кушетками, посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась.

Другая женщина, зацепившись ногой за тумбочку, проворчала:

– Загородил весь тротуар.

Дом первый

Топографически речь идет о седловине. Два горба, а посередине – торговый центр, общий для всех. Один горб – ухоженный, аккуратный Мевасерет, где живут ашкеназы. Второй горб был когда-то временным лагерем новых репатриантов из Курдистана. Теперь здесь в основном царит беспорядок. Бараки соседствуют с виллами, руины – с цветами, запущенные улицы. Официальное название Маоз-Цион. Неофициально все называют его Кастель, то есть замок. По имени укрепленного пункта на вершине горы, где во время Войны за независимость пали бойцы, отбив его у арабов; теперь это мемориал в память наших павших солдат. На въезде, сразу после светофора, вы увидите «Дога и сыновья», небольшой минимаркет. Там, говорят, лучше всего спросить, если имеются вопросы.

Случайная выборка объявлений на доске рядом с «Дога и сыновья»: курс практической Каббалы, специальные цены по случаю открытия. Праздник скаутов Маоз-Циона переносится. Косметолог с большим опытом посещает клиентов на дому. Студент-отличник, изучающий математику, поможет вашим детям готовить уроки. Общественность приглашается на вечер, который проводит раввин Амнон Ицхак, возвращающий заблудших на путь праведный. Мероприятие состоится при любой погоде.

Человек, которого они спросили в минимаркете «Дога и сыновья», ошибся, и Амир и Ноа оказались не в квартире, сдававшейся в аренду, а в доме скорбящих. Крупная женщина плакала. Другие женщины входили с серебряными подносами. Никто ими не интересовался, но было как-то неловко сразу уйти. В углу дивана, прижавшись друг к другу, они, склонив головы, слушали рассказы о сыне, погибшем в Ливане, отведали малую толику поднесенной им пахлавы и иногда украдкой поглядывали на часы. Амир, заламывая пальцы, думал: «Вот и выпала возможность быть печальным демонстративно. Может быть, именно здесь можно отдохнуть от натуги выглядеть счастливым, позволить черным чернилам, на протяжении многих лет извергаемым каракатицей печали, растечься без помех по всему телу». Ноа играла своими волосами и думала: «Мне нужно в туалет». И еще: «Интересно, как траур и скорбь вселяют в людей голод».

Спустя ровно час они поднялись, склонили головы перед крупной женщиной, проложили себе дорогу меж стульями и коленями и отправились искать квартиру.

Хотя и азарт поиска, и ощущение чрезвычайной ситуации, прежде направлявшие их шаги, как-то поубавились.

В квартире было две комнаты. Гостиная размером с кухню. Кухня размером с ванную. Ванная со шваброй, чтобы убирать воду, попадающую на пол, когда пользуешься душем. Но их все это совершенно не волновало. И даже то, что хозяин квартиры живет прямо за стеной, а от неба их отделяет только крыша из асбеста. Они решили жить вместе, чего бы это ни стоило. Хотя он изучает психологию в Тель-Авиве, а она вообще обучается искусству фотографии в Иерусалиме. «Маоз-Цион – неплохой компромисс, – сказала она. – Если учесть, что у тебя есть машина. И здесь мне нравится свет, – добавила она, – в нем есть некая … умеренная радость». Он взял ее за палец, подвел к окну и сказал: «Можно здесь устроить палисадник». А хозяин квартиры, чувствуя, что решение вот-вот будет принято, приблизился к ним и сладко произнес: «Здесь не так, как в городе, проблем с парковкой здесь нет».

Месяцем ранее, когда мы еще колебались, мне приснился сон. Я толкаю тяжелый грузовик по дороге в Иерусалим, толкаю его сзади, как супермен: от Лода до Модиина, от Модиина до Латруна и далее. Сначала я бегу, шаги мои легки, грузовик летит вперед, и ветер рассеивает мои тревоги, но после въезда в Шаар ха-Гай, когда дорога в Иерусалим становится все круче, я вдруг совсем не по-суперменски начинаю потеть и тяжело дышать. На ровном участке, до того, как подняться на Кастель, я уже с трудом глотаю воздух, а грузовик едва-едва ползет. Машины гудят мне, дети в окнах указывают на меня пальцем и хохочут, а я, несмотря ни на что, продолжаю, верный какому-то настойчивому внутреннему приказу, и из последних сил докатываю грузовик до самой вершины, до моста, ведущего в Мевасерет. И тут, когда я останавливаюсь отдышаться и, на минуту убрав руку с грузовика, утираю пот со лба, машина начинает скатываться вниз. Прямо на меня. Я пытаюсь остановить грузовик, наваливаюсь на него всем весом своего тела, но это не помогает. Мои сверхчеловеческие силы разом оставляют меня, и теперь я просто человек, пытающийся остановить грузовик, вес которого стократно превышает мой собственный. С каждой секундой машина набирает ускорение. Ошалевшие от ужаса автомобили, увернувшись буквально в последнюю секунду, чудом избегают столкновения. Столб на остановке автобуса сгибается в дугу под напором грузовика. А я бегу задом наперед, пытаясь задержать его слабыми толчками и выставляя вперед ногу, как это делают, когда хотят растянуть мышцы. Несмотря на мои смехотворные усилия, катастрофа – и мне это совершенно ясно даже во сне – неизбежна. И действительно, в конце спуска, прямо перед Абу Гошем, это происходит. Грузовик врезается в машину, которая врезается в машину, которая врезается в бетонный разделительный забор между полосами движения. Искореженное железо, изуродованные части тела, мозаика из стекла и крови. Конец.

Когда я проснулся, охваченный ужасом, мне показалось, что я понял сон.

Я позвонил Ноа и объявил ей:

– Жить вместе – да! Ближе к Иерусалиму – да! Но не за Мевасеретом.

– А, да, есть еще кое-что, – сказал хозяин квартиры, перед тем как мы намеревались подписать договор, и Ноа подумала, что он собирается говорить с ними о налоге на недвижимость или еще о чем-то подобном. – Соседи… – Он немного понизил голос и указал на ближайший дом. – Их сын погиб в Ливане на этой неделе. Так что если вы хотите поставить музыку, то уж пусть будет, так сказать, что-нибудь спокойное.

– Понятно, – сказал Амир, – вам не о чем беспокоиться, мы ни в коем случае не создадим им никаких проблем.

– И кроме того, господин Закиян, – добавила Ноа, – вы нас еще не знаете, но мы пара тихая. Очень.

В конце концов я заплакал, но совсем не потому, что все подумали, вот, мой старший брат Гиди погиб, хотя я его очень люблю, у меня в горле драло, оно огнем горело после того, как солдаты пришли среди ночи, направились к маме, и она стала кричать, а потому, что вдруг мне все надоело, в один миг, поскольку никто не обращает на меня внимания. Все началось с того, что я порезал палец, когда готовил салат людям, пришедшим скорбеть с нами, из-за лука, который делает туман в глазах, не видно, где палец, а где нож. Потекла кровь и заполнила пространство между ногтем и кончиком подушечки, меня мама учила, что именно так называют эту часть пальца, а папа, который ничего не делает, только возится со своей трубкой и молчит вместе с дядей Менаше, сказал:

– Ты не видишь, я занят, Йотам, и что ты из этого делаешь целую историю, всего лишь маленькая ранка, и куда подевался пластырь, ступай к маме, спроси, где пластырь.

Но мама была погружена в свои «Гиди, ой, Гиди», а вокруг сидели все ее подруги, пытавшиеся ее успокоить, и, чтобы к ней подойти, необходимо было долго пробираться, минуя все их стулья, и тогда я стал просто в углу гостиной за каким-то стулом, не зная, то ли вернуться к папе, то ли пробиться через всех, кто окружал маму, а кровь тем временем залила мне всю руку, что выглядело довольно страшно. Хотя я совсем не трус, но вдруг, прежде чем я сумел справиться с этим, проглотить слезы, как я иногда делаю, когда меня обижают в классе, я заплакал, но не захныкал тихонько, а разрыдался, как младенец, и все тетушки, понятное дело, тут же вскочили, окружили меня со всех сторон, и мама крепко меня обняла, и тетя Мириам, мамина сестра, побежала за пластырем, и все они начали шептать друг другу, мол, бедняжка, они были очень привязаны друг к другу и кричали Мириам, чтобы поторопилась, а парень с телевидения, расспрашивавший во дворе дядю Амирама, который был официальным представителем нашей семьи, потому что папа и мама вообще не хотели говорить, а Амирам руководит отделом в Электрической компании и умеет говорить, – тут телевизионщик, по-видимому, услышал, что в доме что-то происходит, вошел в дом со своим ассистентом с телекамерой и попытался сунуть маме микрофон прямо в рот. Но дядя Амирам помчался за ним, схватился за голову:

– Что же вы делаете, что делаете? Ведь договорились же, что вы в доме не снимаете…

А тетушки закричали:

– Вышвырнуть его вон отсюда, пиявки, стыда у вас нет.

И стали выталкивать мужика с телекамерой, уперлись ладонями в его грудь и толкали, пока не вытолкали за порог вместе с его огромной телекамерой. А потом стали выговаривать дяде Амираму:

– Чего это ты вдруг дал им войти в дом?

А он и говорит:

– Нет, я не давал, они просто обошли меня и вломились, холера их забери.

Но тут вернулась тетя Мириам с пластырем и осторожно перевязала мне палец, совсем не было больно, погладила меня по голове и по щеке и прошептала прямо в ухо:

– Я приготовлю салат, ладно?

Когда говорят «домовладелец», то представляешь себе человека взрослого, авторитетного и нудного. Но Моше Закиян совсем не такой. Он всего лишь на два года старше Амира (хотя женат на Симе и отец двух детей). Водит автобус компании «Эгед», немного лысоват, у него небольшое брюшко поверх брюк. Умеет все починить: замки, электрику, засорившуюся канализацию.

Немногословен, предпочитает делать дело. И без ума от своей жены Симы. Любой может заметить, что он всегда глядит на нее с нежностью, будто она кинозвезда, не меньше. Всегда делает то, что она говорит. Кивает головой в знак согласия с ее словами. А она говорунья, чтоб не сглазить. Остра на язык. Ясный ум.

– Вам приятно будет жить у нас в Кастеле, – говорит она, когда Амир и Ноа прибывают с вещами, – я уверена. Здесь все знают всех, все как одна семья. И у вас будет тишина, чтобы учиться. Я, – она глядит в глаза Ноа, – совсем не так проста, как кажется. Я тоже училась. На бухгалтера. Но сейчас бросила, из-за детей, что поделаешь.

В течение двух-трех дней мы обустроили квартиру. Что уж там нам было нужно? Совсем немного. Кушетка от моего дяди, письменный стол от ее родителей, несколько стульев от приятелей, поделки и украшения, накопленные нами врозь, в наших предыдущих квартирах, на стенах фотографии в рамках, сделанные Ноа, матрас с пятнами, следами любовных утех, телевизор с неисправной кнопкой регулировки цвета. Вот и все. После всех наших коммунальных хибар со спорами по поводу счетов за свет, газ и воду мы в первые дни чувствовали себя, словно во дворце. Королева и король. Мужчина и женщина. Можно говорить по телефону сколько влезет. Можно набить холодильник любимой едой. Можно расхаживать по дому в трусах и без них. Можно заниматься любовью в любом месте нашего дома, не опасаясь, что сосед по комнате придет раньше, чем условились. Только прежде надо закрыть жалюзи. У соседей напротив еще не закончились тридцать дней траура, а нам не стоит делать то, что несовместимо со скорбью.

Прошло слишком мало времени. Эта история все еще кипит и бурлит.

Единственный способ к ней прикоснуться – это окунуть в нее палец.

И отдернуть без промедления.

Первая фотография в альбоме вовсе не свидетельствует о том, что Амир и я вместе. Я имею в виду «вместе» в смысле «пара», друзья не разлей вода. Моди сделал этот снимок, я думаю, у тайного источника в ущелье пересыхающего ручья Драгот. Моди щелкнул внезапно, не просил сказать: «Чииз», чтобы запечатлеть улыбку, не предложил принять «позу», а это как раз именно то, что мне нравится. Хотя и экспозиция слишком велика, да и фокус далек от идеального. Все выглядят довольно усталыми, но это приятная усталость после долгого похода. Янив лежит с шляпой на лице. Яэль, которая тогда была его девушкой, положила голову на его живот, рассыпав свои локоны, и один из них, отделившись, касается земли. Амихай передает армейскую флягу Ниру, чьи красные щеки свидетельствуют, что он в ней нуждается. Хила́, та, что позвала меня в этот поход, – «не для того чтобы знакомиться с мальчиками, с чего бы вдруг, а чтобы познакомиться с пустыней», – ищет что-то в своей сумке, возможно свитер, поскольку майка, которая на ней, слишком тонка, а ветер набирает силу. Ади, книжный червь, держит книгу, выпущенную, судя по формату, издательством «Ам Овед», но она не читает. Ее зеленые улыбчивые глаза, глядящие поверх книги, устремлены на Моди. Она единственная, кто знает о его коварном замысле запечатлеть всех, захватив врасплох, возможно, потому, что они друзья.

Все они – и Янив, и Яэль, и Ами, и Нир, и Хила́, и Ади – вместе, то есть они достаточно близки друг к другу, всех их можно вместить в воображаемый круг, диаметр которого не более полутора метров. И только двое находятся вне этого круга: Амир и я.

Амир сидит на валуне, нависающем над источником, обхватив колени, обозревая окружающих пристальным взглядом. Я прислоняюсь к своей сумке, расположившись по другую сторону источника, и тоже обозреваю окружающих пристальным взглядом.

Просто невероятно, насколько же похожи выражения наших глаз.

Всякий раз, глядя на эту фотографию, я начинаю смеяться. Два наблюдателя. Неудивительно, что только через три дня мы впервые заговорили друг с другом, три дня, в течение которых он попеременно казался мне красавцем и уродом, интересным и раздражающим, застенчивым и высокомерным; три дня я ожидала, что он попытается завязать со мной более близкое знакомство, но в то же время надеялась, что он этого не сделает. Только на четвертый, последний день нашего похода, когда я поняла, что, если я и дальше буду только ждать, это может закончиться тем, что отношения между несозревшим джентльменом и состоявшейся леди так и не установятся, я, набравшись смелости, использовала момент, когда мы оказались далеко от всех, и задала ему глупый вопрос: не знает ли он, почему только валуны справа обладают особой раскраской, и он ответил, что это ему неизвестно, в подобных вещах он не очень-то разбирается. Он протянул руку, чтобы помочь мне преодолеть очередной валун, и прикосновение его руки было мягким, намного более мягким, чем я это себе представляла. Но все это уже никак не связано с фотографией. Я увлеклась.

– Приятная пара, – говорю я Моше после того, как студенты закрывают за собой двери.

– Очень приятная, – отвечает он и, сложив договор, кладет его в карман рубашки.

– Но немного странные, разве нет? – спрашиваю я, вытаскиваю договор из кармана рубашки и прячу в кляссер для документов, где ему и положено быть.

– Почему странные? Потому что живут вместе без всякой свадьбы? – спрашивает он, помогая мне вернуть кляссер на прежнее место.

– Да нет же, что это с тобой. Сегодня это принято, многие начинают жить вместе до того, как поженятся, проверяя, поладят ли друг с другом, и вообще, подходят ли для совместной жизни. Не то что ты – взял и женился в двадцать один на первой же своей девушке.

– Но у меня все хорошо вышло, – протестует Моше и улыбается широкой улыбкой.

– Ладно, у тебя вышло все хорошо, – улыбаюсь я ему в ответ, – но я говорю о принципе.

– Какой еще принцип? – спрашивает Моше и протягивает руку к пульту телевизора.

– Оставь, – говорю я ему, – не имеет значения.

Он включает телевизор. Спортивный канал. Похоже, принцип мне придется объяснить своей сестре Мирит. Она намного более терпима к сплетням. Никуда не денешься, женщины – это женщины, а мужчины – это мужчины.

– Душа моя, – вдруг говорит Моше, все еще не отрывая взгляда от телевизора, – ты ведь помнишь, что мои братья приедут в субботу?

Да, я помню. Как же можно забыть. Так много дел предстоит сделать в честь их прибытия. Проверить, не попал ли случайно нож для молочных продуктов в ящик со столовыми приборами для мясных блюд. Убедиться, что все продукты в холодильнике соответствуют самым строгим правилам кашрута, поскольку обычного свидетельства о кошерности для них недостаточно. Разобраться, хватает ли в доме свечей, и пополнить их запас в случае необходимости. Включить субботнюю автоматическую электроплиту. Найти свой головной платок. Выстирать его. Все приготовления должны закончиться к ночи четверга, потому что в пятницу они всегда приезжают пораньше, опасаясь пробок на дорогах, – и не имеет значения, что я много раз объясняла им: никаких пробок в эти часы не бывает, – но они панически боятся, что начало субботы встретит их в дороге. И не приведи Господь, чтобы Менахем, старший брат Моше, великий раввин из Тверии, подумал, будто у нас не все в полном порядке и не соответствует его стандартам. «Ты его не знаешь, Сима, он из этого сделает целую историю», – так Моше вот уже шесть лет с самым серьезным выражением лица предупреждает меня каждый раз перед их приездом. И всякий раз это снова и снова меня раздражает. Кто сказал, что так должно быть? Почему всякий раз, когда мы приезжаем к раввину Менахему в Тверию, он обязательно делает замечание по поводу моей одежды, а уже если он прибывает к нам, то весь мир должен в его честь стоять по стойке смирно?

Но я ничего не говорю. Ни единого слова. Я знаю, как это важно для Моше. А Моше важен для меня. И ради мира в семье я готова сделать многое. Почти все.

Наша квартира, как нарост на дереве, прилепилась ко второму этажу дома Моше и Симы Закиян, и на этом этаже расположена квартира из трех комнат, в которой живут папа, мама и двое детей. На втором этаже, в тех помещениях, что когда-то были частью оригинального арабского дома, живут родители Моше – Авраам и Джина, основатели династии Закиян: шестеро сыновей и около двадцати внуков. Уже в первую субботу в нашей новой квартире мы удостоились познакомиться со всеми. Повод – семидесятилетие дедушки Авраама. В пятницу постепенно прибывает все семейство, чтобы праздновать с неразговорчивым дедом. Первыми на вместительных фургонах приезжают одетые в черное дети Авраама и Джины, присоединившиеся к ультраортодоксальным общинам Бней-Брака и Тверии. За ними – все еще с большим запасом времени до наступления субботы – и все остальные, в кипах или без. Разобрав пластиковые стулья, все усаживаются на маленькой лужайке, состоящей из прямоугольных ковриков травы, привезенных из питомника; границы между прямоугольниками все еще различимы. Симу посылают к студентам, пусть и они присоединятся.

– Нет, нет, спасибо, мы не можем, нам надо готовить работу к сдаче.

Но Сима настаивает, берет Ноа за руку:

– Разве вы не слышали? Стыдливый никогда сыт не будет.

И Ноа уступает, соглашается, и я иду вслед за ней. Моше готовит для нас два стула, мы благодарно улыбаемся, Сима представляет нас собравшимся и предлагает угоститься разложенными на столе деликатесами: фаршированными листьями винограда, кубэ с заостренными концами, рисом со специями, какого я никогда не пробовал, и всевозможными салатами и сладостями. Дети с пейсами и без них играют в пятнашки, приятно течет беседа. Выясняется, что Йоси, младший брат Моше, любит фотографировать, и Ноа рассказывает ему немного о своих занятиях, – я же замечаю, что к психологии никто не проявляет явного интереса, – и, когда Йоси спрашивает ее, какой фотоаппарат стоит ему купить, Ноа подробно объясняет преимущества и недостатки разных камер. Солнце, очень медленно опускаясь, готово исчезнуть за Иерусалимскими холмами, возвышающимися на горизонте, и беседа неспешно переходит на другие темы, более тесно связанные с семьей: проблемы, их решение, воспоминания детства. Иногда вдруг прозвучит какое-нибудь выражение на языке курдских евреев – «капарох», «хитлох», «ана габинох», – и тут же нам переводят, чтобы мы не чувствовали себя чужими: «дорогая моя», «жизнь моя», «я люблю тебя». Через водопады волос Ноа я пробираюсь к ее уху и шепчу:

– Ана габинох.

Я думаю, что есть особая аура, окружающая нас, когда мы вместе, аура антиодиночества, и она хватает мою руку под столом и шепчет мне в шею с оптимизмом, столь редким для нее:

– Повезло нам с этой квартирой, а?

– Амир, ты любишь меня?

– Да.

– Почему?

– Что значит «почему»?

– Это значит: что́ ты любишь во мне?

– Массу вещей.

– Например?

– Например, как ты ходишь. Я очень люблю твою походку.

– Мою походку?

– Да, такую быструю, будто всегда хочешь побыстрее оказаться на месте.

– А что еще?

– Теперь твоя очередь.

– Моя очередь? Хм-хм… Я люблю твою манеру поведения с другими людьми. Как ты умеешь сказать каждому что-то настоящее, относящееся только к нему.

– Ты тоже такая.

– Не совсем, я более твердая, чем ты.

– Неверно, ты очень мягкая, вот, почувствуй.

– Там я действительно мягкая.

– И в других местах тоже.

– Да? Где, например?

Я долго колебалась, прежде чем сделала этот снимок. Боялась, что щелчок фотокамеры разбудит Амира, ведь его сон казался таким легким. И то, как он выглядел, свернувшись калачиком, словно котенок, на траве перед нашим съемным домиком в Амирим. Его длинные ресницы и нежные щеки, порозовевшие от сна, – это тоже заставило меня колебаться. Даже мне, фотографу, не выпускающему камеру из рук, пришла в голову мысль, что, может быть, не все следует фотографировать, может быть, я оставлю вещи такими, какие они есть, и на этот раз не стану документировать их, запечатлев только в своей памяти. Но свет, волшебный свет сумерек, и композиция, квадраты индейского свитера внутри квадратов травяного газона, и три апельсина, видневшиеся среди веток дерева, и забытая порванная баскетбольная сетка, оживившая пасторальную картину в необходимой мере, не более, – я просто не смогла удержаться.

И, конечно же, он проснулся.

Но, вопреки своему обыкновению, он не ворчал. Мы были умиротворены в эти выходные, каждый с самим собой, и каждый – друг с другом. И было нам хорошо вместе. Не после того, как уже все произошло, свершилось и накатывается тоска по тому, что было. Не прежде, чем что-то произойдет и все наполнено ожиданием и надеждами. Но – по-настоящему хорошо. Здесь и сейчас. Очень. Я помню, как утром мы медленно, не спеша занимались любовью и он прикасался пальцем к различным частям моего тела, словно еще раз убеждался, что я настоящая, и это поначалу меня рассмешило, а потом возбудило. После того как оба мы кончили, исполненные нежности, и снова юркнули под одеяло, я рассказала ему про «ночь акамола». Никогда не рассказывала об этой ночи никому из своих прежних парней, даже Ронену, с которым мы прожили вместе почти целый год. Боялась, что это отпугнет их, и только с Амиром я впервые почувствовала, что могу открыть свою тайну и он сумеет сохранить ее; я приблизила свои губы к его груди, словно именно грудь в состоянии меня услышать, и все ему рассказала. Он слушал тихо, не испугался, но и не давал советов, только гладил мою голову, снова и снова, как поглаживают голову ребенка. Пока я не уснула. А когда проснулась, он уже был на лужайке.

После того как я сфотографировала его и увидела, что он совсем не сердится, что я его разбудила, я отложила камеру в сторону и присоединилась к нему. Обняла его сзади, просунув ладони под свитер, обхватив его грудь и прижавшись к нему, шептала какие-то глупости влюбленных. По краешку его щеки я заметила, что он лениво улыбнулся мне и забросил назад обе руки, чтобы прижать меня к себе еще сильнее.

На обратном пути, возвращаясь в мир по дороге, петлявшей между холмами Галилеи, мы заговорили о том, что, возможно, в будущем году все-таки будем жить вместе, хотя он учится в Тель-Авиве, а я в Иерусалиме.

– Как же я смогу спать без тебя? – сказал он.

И я пересекла пространство над ручным тормозом, разделявшее нас, и обвилась вокруг его свободной руки. Мы и прежде уже говорили о такой возможности, но всегда – в самых общих чертах, ни к чему не обязывающих. Ни один из нас не хотел предложить что-либо конкретное, словно тот, кто первым предложит, и будет ответственным за неудачу.

Моменты, когда в Ноа вспыхивают сомнения:

Когда Амир настаивает на том, чтобы в центре гостиной повесить на стену эту грустную картину – человек, немного похожий на Жерара Депардье, ночью сидит в одиночестве на кровати в гостиничном номере, рядом с ним какой-то предмет, похожий на старое радио; он глядит в небо, на бледную луну, виднеющуюся в окне.

– Это единственная постоянная вещь в моей жизни, и она переходит со мной во все съемные квартиры, в которых мне довелось жить, – заявляет он, вбивая еще один гвоздь. Но ее эта картина вгоняет в депрессию.

Ей действует на нервы еще и то, как он наводит порядок, кладя на место разбросанные ею вещи.

– Пойми, – пытается она объяснить ему, – беспорядок жизненно важен для творчества.

Он согласно кивает головой. И продолжает следовать за ней, собирая ее обувь. Носки. Белую резинку для волос. И черную резинку.

И еще одна неприятная вещь: за две недели, прошедшие с тех пор, как они начали жить вместе, застопорились все проекты, которые она готовила в рамках учебных программ. Когда Амир дома, ей никак не удается сосредоточиться. Мысли ее все время рассеиваются. Ванная – это единственное место, где ей хорошо думается. Только там ее сознание обнажается, мысли текут свободно. И идеи роятся в голове, не сдерживаемые ограничениями или страхом.

Поэтому она часами остается в ванной, пока горячая вода в бойлере не кончается, и на пальцах не появляются морщины, как у старушки.

Только гипсовая стена отделяет студентов от семьи Закиян. Да еще в этой стене Моше прорезал маленькое оконце. Для чего? Чтобы и студенты, если захотят, смогли протянуть руку и включить электрический бойлер, который находится у хозяев дома, но снабжает горячей водой и примыкающую квартиру, где живут Ноа и Амир. И всякий раз, когда им хочется принять теплую ванну, они сдвигают в сторону деревянную заслонку, закрывающую отверстие в стене, рука их вторгается в дом и в жизнь другой семьи, включает бойлер и без промедления возвращается на свою территорию. Но иногда (ведь все любят принимать ванну примерно в одно и то же время) две руки, тянущиеся к выключателю с разных сторон, могут войти в соприкосновение. А раз в неделю, обычно по четвергам, заслонка отодвигается толчком, и рука Моше Закияна забрасывает письма, на которых значится адрес: «Для Ноа и Амира в доме семьи Закиян». (Моше сказал, что поставит им почтовый ящик, но на это потребуется время.)

И заслышав звук, издаваемый падающей на пол пачкой писем, Амир откладывает в сторону свои книги и тетради и мчится проверять. Чтобы выяснить, есть ли – кроме уведомлений из университета – еще и письмо от Моди. Самого лучшего друга – и самого далекого.

И дни надежды. Компания «Пайлот» публикует фотографию: церемония подписания мирного договора, крупным планом – перо, выводящее подпись. Абу-Даби взвешивает возможность возобновления связей с Израилем. (Как же мы по тебе тоскуем, Абу-Даби!) Ведутся разговоры об экономических проектах, о совместных сельскохозяйственных предприятиях, об «огурцах смелых», так сказать: напоминание о «мире смелых», о котором трубила пресса после подписания соглашения Израиля с палестинцами. В Газе строительный бум. В Рамалле сажают деревья. В арабской деревне на территории Израиля евреям предлагаются дачи. Питы, затар[1], хумус, задушевная беседа – все, что душе угодно. Спрос – и в это невозможно поверить – необычайно велик.

Дружииииииище, как дела?!

Прежде всего, я должен описать место, из которого придет к тебе мое письмо. Называется оно Реконсито, что на испанском (в вольном переводе) означает «дыра». И на самом деле, браток, речь идет о дыре. Чтобы сюда добраться, надо заранее, за день, из ближайшего города позвонить Альфредо, хозяину этого места, дабы организовать транспорт. Только джип 4×4 может преодолеть ухабистую дорогу, соединяющую город с фермой, и только у Альфредо, разумеется, есть такой джип. А что оправдывает столь сложную операцию? Чем же славен Реконсито? Весьма немногим. Несколько лошадей. Несколько коров. Маленькая гостиница на восемь коек. Ресторанчик, в котором подают еду только два раза в день. А еще есть тут нечто неуловимое, о чем у меня нет ни малейшего понятия, не знаю, как это назвать, но именно это и привлекает сюда туристов. Чем здесь занимаются? Значит, так. С раннего утра я сижу на кривом деревянном стуле, не меняя позы, и гляжу, как одни и те же вещи – коровы, деревья и облака – всякий раз выглядят по-разному. Под влиянием солнца, которое движется. Под влиянием моего настроения. Под влиянием того факта, что это мой третий взгляд. Звучит для тебя странно? Сожалею, но именно так обстоят дела в состоянии «походности». Да, я тут разработал (в течение дня) новую теорию, утверждающую, что у человека есть три основных состояния сознания: «солдатчина», «гражданка» и «походность», расположенные вдоль оси времен следующим образом:

«солдатчина» – «гражданка» – «походность»

А вот и объяснение: помнишь чувство, которое испытываешь, когда приходишь в отпуск домой из армии, меняешь форменную одежду на пижаму, и в тот же миг твое тело расслабляется, весь воздух выходит из груди, и плечи уже не такие твердые, и ты знаешь, что, по крайней мере, ближайшие 48 часов тебе не надо бояться, что кто-нибудь – комвзвода, комбат, военная полиция – может лишить тебя свободы? В этом-то и разница между «солдатчиной» и «гражданкой»: ты точно знаешь, что никто извне не сможет ничего тебе навязать. Ты и только ты решаешь, что тебе делать. Теперь внимание. Разница между «гражданкой» и «походностью» всего лишь внутренняя, а вообще-то они одинаковые. Потому что, выйдя за ворота воинской части, из которой ты демобилизовался, перейдя окончательно и однозначно в состояние «гражданки», ты продолжаешь подчиняться своим внутренним полицейским. Ты подчинен своей природе, своему характеру, который всем хорошо известен. В режиме «походность», вследствие процесса, мне не совсем понятного (следует помнить, теория еще в процессе развития!), ты увольняешь всех вышеперечисленных. Одного за другим. И сознание твое, по крайней мере чисто теоретически, становится распахнутым сюрпризам и открытым всем переменам.

Что ты по этому поводу думаешь, будущий психолог? (Прежде чем ты разобьешь мои доводы в пух и прах, вспомни, что грек Зорба сказал настоятелю монастыря, представившему ему три странные теории, над которыми священник трудился всю жизнь… Минутку… Я не помню в точности слова, поэтому позволь мне поискать их в книге… Вот, нашел: «Теории ваши могут спасти многие души, мой мудрый отец, – сказал Зорба, но, прежде чем солгать монаху, он подумал, – и тут следует прекрасная фраза, – что у человека и вправду есть великие обязательства и они превыше истины».)

Я говорил с мамой, и она рассказала мне, что вы с Ноа живете вместе. Честно говоря, я был очень удивлен. В нашем последнем разговоре перед моим отъездом – помнишь? – после того, как ты наголову разбил меня в теннисном матче (ублюдок, одержимый страстью к победам, неужели ты не мог отправить меня в путь победителем?), ты сказал, что боишься и это может не сработать, не так ли? Что есть у тебя чувство, будто ты встретил ее слишком рано. Ладно. Но, похоже, пока у вас все получилось. И я рад за тебя. Где именно находится этот Кастель? До духана «Хумус абу Гош» или после него? Во всяком случае, обещаю навестить вас, когда вернусь (в эту минуту это кажется весьма далеким, но как знать).

Солнце сейчас садится на Реконсито, облака окрашены в оранжевый, и легкий ветерок вовлекает в танец верхушки деревьев. Еще немного, и совсем стемнеет, и тогда начнут мерцать светлячки. Потрясающее зрелище, пляска огней. Но, кроме этого, ночью здесь нет света, и продолжать писать трудновато. (Хотя, это может быть интересным – один раз написать письмо ночью, вообще не видя, что пишешь, не заботясь об аккуратных строках, пробелах между буквами, не думая о том, понимают тебя или нет. Возможно, попробуем это в следующем письме. Да не оставит тебя милосердие.)

Пока же – адиос.

Пошли мне что-нибудь на адрес посольства Израиля в Ла-Пасе, говорят, что там сохраняются письма.

Ноа – мой привет и песня в придачу.

Моди

Временами, когда Амир выходит во двор, он видит его. Младшего брата павшего солдата. На заброшенном поле между домом семьи Закиян и домом мальчика, который гладит бродячих кошек. Пасет муравьиное стадо. Громоздит камень на камень, памятник брату.

И всегда один.

И никогда не поднимает взгляд, хотя знает, что Амир рядом. Стоит.

Все слышно сквозь эти стены, и когда я говорю «все», я имею в виду именно «все». Чтоб они были здоровы, студенты эти, почти каждый день, а иногда и два раза в день. А какие звуки она издает, господи ж ты боже мой. То есть не всегда, иногда слышится только скрип кровати и смешки; но, когда это им удается, Ноа совсем не стыдится и все удовольствие выплескивает наружу, но самое смешное, что Лилах, моя самая маленькая, когда слышит, как Ноа наслаждается, она пугается и начинает плакать, я должна взять ее на руки и успокоить, а попутно и сама успокоиться, потому что эти звуки и вправду сбивают меня с толку. Иначе говоря, иногда это меня просто раздражает и хочется постучать им в дверь, сказать со всем уважением, чтобы убавили громкость, но иногда, в те дни, когда Моше в дороге до позднего вечера, а я целый день одна дома, с подгузниками, текущими носами и радио, передающим песни под фортепиано, – эти голоса, доносящиеся из квартиры соседей, вызывают у меня некий зуд ниже живота, и я начинаю поглядывать на часы, ну, когда уже Моше вернется, а когда он наконец-то появляется и дети уже легли спать, я обнимаю его чуть дольше, чем обычно, целую его в подбородок, это у нас своего рода сигнал, а он начинает жаловаться, мол, я измотан, устал смертельно, но я-то его знаю, моего плюшевого мишку, и знаю, что нужно делать, чтобы он возбудился: черный кофе, лучащиеся взгляды, ласковые поглаживания по затылку, – и через несколько минут мы уже в постели, без криков и стонов, но с огромным ощущением приятного, ведь мы уже восемь лет вместе, со средней школы, и мы знаем, что делать и что говорить, а кроме того, в конце, когда уже все свершилось и мы лежим на спине, немного в удалении друг от друга, Моше всегда бормочет: «Благословен Господь, благословен Господь», – а я завожусь и говорю: «С чего это твое «благословен Господь», при чем здесь Бог вообще?» – потому что я сильно не люблю, когда он начинает говорить, как его религиозные братья. Но сколько я ему ни твердила об этом, он продолжает свое «благословен Господь», утверждает, что это у него слетает с губ просто автоматически.

Когда у нас была шива – семь дней траура, я не мог дождаться, чтобы это закончилось. Чтобы все люди разъехались по своим домам, особенно тетя Мириам, потому что из-за нее меня перевели в гостиную. Я хотел, чтобы мы вынесли уже из гостиной стулья и матрасы, и всю эту груду посуды, и недоеденные кусочки кубэ, и тогда появится наконец-то немного места, а мне позволят вернуться в свою комнату, немного поиграть в разные игры на компьютере или посмотреть телевизор, что было запрещено в течение всей недели, и у меня будет время подумать о Гиди и обо всем новом, что они говорили о нем последнюю неделю, и частично это было неправдой, например, что он любил армию и все такое, но в ту минуту, когда закончилась шива и тетя Мириам, уезжавшая последней, исчезла в такси, которое отвозило ее в аэропорт, я уже начал скучать по шуму и даже пожалел о своем желании, чтобы все ушли, потому что дом внезапно стал таким тихим, по-новому, эта тишина не похожа на тишину субботнего утра, когда все спят, или на тишину в моем классе, когда учительница велит всем читать из «Новой хрестоматии».

Мама и папа едва разговаривают со мной, а если и разговаривают, то только для того, чтобы отдавать распоряжения: «Почисти зубы», «Убери звук на компьютере», либо для того, чтобы задавать вопросы, например: «С чем тебе сделать бутерброд» или «Когда тебя забрать после тренировки в секции каратэ». Но самое странное, что они едва разговаривают друг с другом. Когда же они разговаривают, скажем, за ужином, можно услышать в каждой фразе, – даже, если это только «передай мне перечницу», – что они злятся.

Папа злится из-за «храма», – так это он называет, – который мама создает Гиди в гостиной. Он ничего не говорит ей, но можно понять, что он чувствует, по напряжению мышцы на щеке, которая начинает дрожать всякий раз, когда она вешает еще одно фото Гиди, зажигает еще одну свечку, вставляет в рамку еще одно письмо, присланное нам из армии. Мама же сердится на папу за те слова, которые он сказал корреспонденту из газеты. «Зачем ему это нужно? – сказала мама по телефону тете Маргалит, когда папа был на работе, а я прятался за шкафом и все слышал. – Я не понимаю его. Если ему нужно душу излить, пусть поговорит со мной. А кроме того, зачем он нападает на других родителей? Откуда у него эта наглость – судить их?»

Это не в первый раз, когда мама и папа в ссоре.

Так было и два года тому назад, потому что мама хотела завести еще одного ребенка. В то время Гиди еще жил дома. Однажды он увел меня в свою комнату, рассмешил до слез, подражая разным животным, а потом усадил на свою кровать и объяснил мне, что это вполне нормально, если папа и мама не во всем согласны друг с другом, и уж точно это совсем не значит, что завтра они разведутся, как родители Рои, а вполне вероятно, что они помирятся через неделю-другую и все вернется и станет по-другому.

Но теперь Гиди погиб, и когда мне больше невмоготу выносить настроение, царящее в доме, я ухожу прямо в поле, не говоря никому ни слова, просто выпрыгиваю из окна своей комнаты, чтобы мама не спрашивала, куда я иду. Я приземляюсь на расставленные ноги, как гимнаст, прыжком преодолеваю заборчик и иду в поле, собираю камни для памятника Гиди. Или играю с кошками. Никто не пристает ко мне с вопросами. Не смотрит на меня, будто я кукла в тель-авивском музее восковых фигур «Башня Мира», как поступают дети в моем классе с тех пор, как я вернулся в школу после траура.

Только высокий студент, который живет в квартире напротив, иногда выходит во двор, развешивает выстиранное белье или ищет свои газеты, почему-то ему кажется, что разносчик швырнул их в кусты. Но я-то знаю, что все его газеты на крыше, потому что у разносчика нет ни сил, ни охоты спуститься к самой двери, он бросает пачку газет прямо с дороги и промахивается, но я ничего не говорю. Вчера, когда во время поисков студент споткнулся о большой камень и упал, он мне улыбнулся, оттого что почувствовал себя глупо, и я было улыбнулся ему в ответ, но в последний момент сжал губы, сделав вид, что не заметил его. Мне не нужен еще один, чтобы меня жалеть.

– Амир, в гостиной шум.

– Это ветер.

– Может быть, это вор?

– Это ветер, но, если хочешь, я пойду проверю.

– Я хочу, мне нравится чувствовать, что ты сильный и защищаешь меня.

– Значит ли это, что я не могу быть слабым рядом с тобой?

– Можешь, но в меру. Ну?

– Я встаю.

– Погоди секунду, что, собственно, у нас можно украсть?

– Ничего. Впрочем, можно, это газета «Гаарец».

– Ведь мы еще ни одного номера не получили?

– Нет.

– А ты говорил с разносчиком?

– Говорил.

– Так, может, те, кто работает у Мадмони, забирают их у нас? Они приезжают в шесть утра.

– Отлично, Ноа, вини в этом арабов. Вполне логично, что они читают еврейскую газету «Гаарец».

– Почему бы и нет? Разве в газете нет специального приложения «Недвижимость»?

Этот дом, я уверен. Или нет? Уже две недели с тех пор, как мы начали работать здесь, делая пристройку к дому семьи Мадмони, я смотрю на этот дом, который стоит через дорогу, долго смотрю. С раннего утра смотрю, и в перерывах, и в конце рабочего дня, когда мы сидим на тротуаре, дожидаясь, пока Рами, строительный подрядчик, подберет нас и отвезет обратно в деревню. Нижняя часть дома новая, яани[2], отремонтированная. Камни чистые, с тонкими полосками между ними. Живет там семья с двумя маленькими детьми – муж работает в компании «Эгед», это я сужу по автобусу, – и еще есть молодая пара, которая живет в квартире, пристроенной к задней стене дома, но я вижу только крышу и антенны.

Если бы дело было только в нижней части дома, то я бы ничего и не подумал.

Но верхняя часть, второй этаж, откуда иногда появляются старуха со стариком, построена так, как обычно строились у нас в деревне, камень подогнан к камню. Один из камней, угловой, выступает вперед, как он выступал в том доме, который я помню. И еще один камень, слева от двери, такой же черный, какой был и у нас, хотя вообще-то я помню черный камень в нашем доме с правой стороны. И окно завершается небольшой аркой, точно такой, какая венчала окно в комнате мамы и папы.

Моя семья успела пожить во многих квартирах, по крайней мере, последние десять лет перед моим уходом в армию. Из Иерусалима в Хайфу. Из Хайфы – в Иерусалим. Из Иерусалима в Детройт. А еще были переезды в каждом городе. И все-таки всякий раз, когда я переезжаю на другую квартиру, всплывает и болезненно ранит душу, затмевая все переезды, тот переезд, что случился, когда я переходил из девятого класса в десятый. Как раз во время чемпионата мира по футболу, поэтому я хорошо помню год: тысяча девятьсот восемьдесят шестой. Мексика, восемьдесят шесть. Бельгия против Советского Союза. Испания против Дании. Много забитых мячей. Прямые трансляции посреди ночи. Время, когда люди обычно спят, но мне уснуть не удается. С одиннадцати часов я ворочаюсь в постели, вновь и вновь пытаюсь решить для себя: восстаю ли я против этой свистопляски с переездами, которую мой папа навязывает нам каждые несколько лет, не пришло ли мне время заявить, мол, довольно, я остаюсь здесь. В Иерусалиме. Со всеми моими друзьями. А вы можете возвращаться в Хайфу. Снова и снова я мысленно прокручиваю, что произойдет в ближайшие несколько недель. Как на прощальной вечеринке девочки поцелуют меня в щечку, все запишут мой новый телефон, пообещают не терять связи, и как в летние каникулы позвонят мне – максимум – двое-трое бывших одноклассников, а встретимся мы, возможно, один-единственный раз, разумеется, у них, поскольку из Иерусалима в Хайфу трудно доехать, и – даже если мы встретимся более одного раза и даже если случится самое невероятное и они приедут в Хайфу, – с началом нового учебного года мы снова отдалимся друг от друга, письма станут короче, паузы в телефонном разговоре длиннее, и в их рассказах начнут появляться имена людей, о которых я понятия не имею.

Если только – и такая возможность крутится в голове – я сниму себе комнату. Да. У какой-нибудь старушки. Иногда такие объявления появляются в местной газете «Весь Иерусалим». Но где я возьму деньги, чтобы снять комнату? И где я буду стирать? И сколько можно есть шакшуку, поскольку это единственное блюдо, которое я умею готовить?

Каждую ночь, как только приближается время начала матча, я встаю, беру свое одеяло, перебираюсь в гостиную, включаю телевизор и убираю звук, чтобы не будить всех в доме. Когда забивают гол, я с трудом сдерживаю желание завопить во весь голос от радости, а когда передача заканчивается, включая подведение итогов и комментарии, я, надев пальто, выхожу в иерусалимскую ночь, все еще заряженный немым напряжением футбола, спускаюсь к торговому центру, к аптеке «Суперфарм», закрытой и изнутри залитой светом, разглядываю упаковки подгузников и туалетной бумаги, снова и снова перечитываю объявления о скидках и акциях, пока это мне не надоест, потом усаживаюсь на один из стульев небольшого кафе; все стулья скованы один с другим железной цепью, я дрожу от холода и думаю, что, может быть, я тоже прикую себя цепью, как это делают на демонстрациях, и тогда мне не нужно будет никуда переезжать; я смотрю на редкие автомобили, проносящиеся мимо, и сочиняю про них истории: в этой машине агент Моссада возвращается домой, выполнив шпионскую миссию во вражеском тылу, а в этой – шлюха, отработавшая смену; и только с появлением первых полос света, разогнавших темноту парка, и лязгающих в конце улицы мусоровозов, я поднимаюсь со стула, бегу всю дорогу до самого дома, укладываюсь в постель, лежу немного, прикидываясь пай-мальчиком, а затем иду на кухню, выпиваю с мамой свое утреннее какао, как будто ничего не случилось, иду в школу, веду себя дерзко с учителями, потому что я слишком устал, чтобы вести себя пристойно, да и все равно они ничего не могут мне сделать. Я переезжаю в Хайфу.

Дул сильный ветер, когда я делала этот снимок, что видно по шапке волос Амира, которая и в обычные дни впечатляет своим присутствием, но здесь реально угрожает вырваться из рамок. О сильном ветре можно судить также и по кустам за его спиной, наклонившимся вправо странным образом. Но самое интересное в композиции этого снимка отнюдь не ветер, а несоответствие между объектом съемки и фоном, между центральным событием и тем, что творится за ним. Центральная фигура события – это Амир, разумеется, в одной руке он держит овальный деревянный щит, на котором написано, – если напрячься, то можно прочитать, – «Дом Ноа и Амира», приставив этот щит к двери. Другая его рука сжимает большой молоток, одолженный у Моше, хозяина дома. Еще немного, и Амир вытащит гвозди из кармана и попытается укрепить этот щит на двери. Поначалу гвозди у него согнутся, но после нескольких попыток он сумеет это сделать. Тем временем он улыбается широкой улыбкой, в которой можно увидеть сочетание подлинной радости, – в конце концов, речь идет о торжественном моменте, – с искоркой ухмылки, обращенной ко мне, будто он вопрошает: «К чему это позирование, Ноа, почему все необходимо запечатлеть на фото?» Позади Амира, на фоне драматического события, между нашей квартирой и домом семьи, потерявшей сына в Ливане, простирается заброшенное поле. Изогнутый железный столб, кусты, кучка мусора, увенчанная огромной пластиковой канистрой, несколько досок, которые строительный подрядчик забыл увезти, маленькие камешки, большие камни, и одна облезлая кошка смотрит в камеру сверкающими глазами. Я бы рада сказать, что обратила внимание на все эти детали, когда делала снимок, выбирала диафрагму, чтобы все было в фокусе, но на самом деле это не так. Некоторые предметы в заброшенном поле размыты, а те, что не размыты, – тусклые. Я снова забыла, что Ишай Леви, преподававший историю фотографии, говорил нам, первокурсникам: «Нет такого кадра, в котором есть только одна история, всегда ищите другие истории на периферии кадра».

После того как мы закончили прибивать деревянный щит, убедились, что укреплен он прямо, а не криво-косо, вошли в дом, опустили жалюзи и отпраздновали это событие в постели. Всегда, по любому поводу, мы праздновали обычно между простынями или под одеялом, потому что уже становилось довольно холодно. Отпраздновали церемонию вноса в спальню двойного матраса и приобретение радиатора. Даже нашу первую большую покупку в супермаркете. (Он намазал медом мои соски, а потом слизывал. Медленно.)

Амир хочет, чтобы мы оставались в постели, обнявшись навеки, но я спустя всего несколько минут всегда хочу, я просто должна, убежать в ванную.

Но вот что странно: даже когда я была одна и сама принимала все решения, когда даже некого было винить, я продолжала переходить с квартиры на квартиру, словно одержимая. Семь квартир сменила я с тех пор, как начала служить в армии, семь раз ящики, гвозди, треволнения. Если рассмотреть каждый переезд в отдельности, можно утверждать, что надо мной тяготело проклятие. Хозяин квартиры на улице Хасмонеев, где я жила, вдруг решил продать ее. Майя вдруг решила влюбиться в ассистента профессора. У девушки, с которой мы вместе снимали квартиру в Рамат-Гане, случился нервный срыв. Но горько-сладкая правда состоит в том, – мне потребовалось время, чтобы это признать, – что есть нечто захватывающее в частых переменах, в волнении перед переездом, в адреналине, клокочущем в крови в честь новой страницы, которая вот-вот откроется. Люди, занимающиеся бегом трусцой, – мы учили это еще на первом курсе, – испытывают состояние особого подъема, сходное с легким опьянением, так называемую «эйфорию бегуна». На английском это состояние называют научным термином runner’s high. Мне кажется, что существует подобная зависимость от постоянного стремления к переменам, которую можно было бы назвать mover’s high или change’s high (американцы наверняка придумают для него соответствующий термин).

И я пристрастилась. Пристрастилась к тому, что мышцы сокращаются в преддверии расставания. И порой мне кажется, что отвыкнуть я уже не смогу никогда.

Но иногда, как вчера, – когда мы прибили щит на дверях, а потом занимались любовью, долго лежали в постели, разговаривали и обнимались и ветер сотрясал окна, но не нас, – мне начинает казаться, что смогу.

Моменты, когда Амир счастлив, что он Ноа-и-Амир.

Когда в конце дня они сидят на кушетке, пьют что-то горячее и сквозь пар, поднимающийся из чашек, рассказывают друг другу об обидах, победах, минутах одиночества, которые они пережили отдельно друг от друга. Беседа льется, каждое слово произносится в свое время, и он снова вспоминает, что ее душа вплетена в его душу. И еще: когда он возвращается домой поздно, осторожно идет по тропинке, подкрадывается к окну, глядит на нее сквозь просветы в жалюзи; ее лицо серьезно, брови сдвинуты, она сейчас трудится над одним из своих проектов. Или: как губы ее чуть-чуть разомкнуты, когда она смотрит телевизор. Или: как иногда ее блуждающий взгляд повисает вдруг на воображаемом крюке под потолком, и совершенно ясно, что она мечтает, неясно только – о чем. А еще он любит, когда ночью по вторникам они смотрят сериал «Секретные материалы». И смеются, поскольку Малдер всегда оставляет Скалли в трудные минуты. И вскакивают, – дрожь скользит по позвоночнику, словно ребенок, спускающийся по наклонному желобу водяной горки, – когда музыка звучит угрожающе. Ноа прижимается к нему и поверх одеяла, и под ним. Он обнимает ее плечи сильной мужественной рукой, зная, что это лишь поза, но все равно наслаждаясь этим.

Иногда, по пятницам, посреди главной улицы Кастеля два встречных автомобиля, остановившись, стоят рядом, окно к окну, и водители заводят короткую беседу. Как здоровье, что ждет наш «Бейтар», когда уже твой сын будет вызван к Торе. Позади автомобилей образуется пробка местного значения. Но Ноа больше всего изумляется тому, что никто из водителей, стоящих в пробке, даже не допускает такой возможности – погудеть в клаксон.

Иногда, по субботам ветерок приносит в их дом звуки дарбуки. Далекие. Приглушенные. И Амир барабанит по учебнику статистики, отбивая ритм. А Ноа пляшет перед ним. Обнаженная.

И маленький пророк танцует с ними, мантия его колышется за плечами. Раскачивает свою лысую голову, улыбаясь кривой улыбкой. Улыбкой заговорщика.

В доме Ноа и Амира есть новый компакт-диск: I'm Your Fan[3]. Новые исполнения песен Леонардо Коэна. И хотя исполнителей много и все они разные, но связаны они воедино какой-то таинственной волшебной нитью, на которую нанизаны все песни. Больше всего Амир любит последнюю песню на диске «Аллилуйя». Love is not a victory march, it’s a cold and it’s a broken hallelujah[4]. Ноа больше всего любит звуковую дорожку номер шесть, песню на французском, наполняющую ее каким-то приятным напряжением, хотя она не понимает ни единого слова. Иногда по утрам, когда есть время послушать только одну песню, они спорят, какую из этих двух поставить. А через стену, в доме семьи Закиян, нет споров. Моше за рулем автобуса, и у Симы полная свобода слушать музыку по своему выбору и только то, что ей хочется. Ее компакт-диск этого месяца: Caramel, bonbon et chocolat[5], собрание французских песен о любви, выпущенное известной израильской компанией звукозаписи. Французский Сима знает с раннего детства; мама ее, благословенна ее память, учила Симу языку, когда девочка была еще крошкой. «Французский – это язык красоты», – говорила мама, настаивая на том, чтобы слова выговаривались безупречно, легко, непринужденно. Мама также учила ее, что Бог, Он прежде всего в сердце, а все остальное – толкования, предписания, правила – только несущественные дополнения. И отец, оставляющий своих дочерей, не имеет Бога в сердце своем, даже если он исполняет все 613 заповедей. Когда Сима слышит, как поет Нино Феррер, она мечтает о стройных французских мужчинах с хорошо подстриженными усами и вспоминает, как ее мама моет полы в их скромной квартире в Ашкелоне, танцуя при этом со шваброй, и концы ее черных длинных волос раскачиваются в такт музыке.

В доме скорбящих не слушают музыку. Никто не объявлял официальный запрет, но сразу после похорон в доме воцарилась тишина. Иногда, когда отец Йотама чувствует, что все это ему невмоготу, он спускается к своей машине и, закрыв двери, настраивает радио на программу «Беседы с радиослушателями». Не слушать, только слышать успокаивающее бормотание других людей. Иногда, когда мама Йотама чувствует, что не в силах больше терпеть, она включает маленький радиоприемник на кухне, тихонько-тихонько слушает одну песню и сразу же выключает.

Когда Йотам больше не может, он уходит в поле.

В конце концов я попросил мальчика подойти. Спросил его, знает ли он, куда исчезают наши газеты. Он указал на крышу из асбеста. С того места, где я стоял, нельзя было видеть, что там, на крыше, поэтому я изобразил рукой вопросительный знак. Он в ответ тоже подал мне знак: «Следуй за мной». Мы карабкались по каменистому склону, осторожно обходя выбоины, пока не достигли небольшого бугорка посреди поля. Взобравшись на бугорок, мы обозрели асбестовую крышу. Там покоились десятки свернутых в трубку газет. Разносчик, по-видимому, просто ленился спускаться вниз и оставлять газету у двери, поэтому пытал счастья в их метании.

– Спасибо, – сказал я мальчику. Он вежливо ответил: «Не стоит благодарности» – и, опустив плечи, вернулся к своим занятиям.

– Парень, – позвал я. Мне просто захотелось задержать его. Что-то в нем, в его опущенном взгляде, в этих подвернутых брюках и рубашке со слишком длинными рукавами, в кроссовках с выставленными демонстративно наружу большими белыми языками, в движении его рук, какими он всегда гладит кошек, – что-то в нем тронуло мое сердце. Кроме того, мне совсем не хотелось возвращаться к статистике.

– Как тебя зовут? – спросил я его.

– Йотам, – ответил он.

– Очень приятно, меня зовут Амир, – сказал я и протянул руку. Он легонько пожал ее своей маленькой ладонью, быстро отдернув ее назад. «Что же теперь? – подумал я. – Как продолжить знакомство?»

– Хочешь, поиграем? – Я отчетливо слышал себя, произносящего это. Он бросил на меня краткий взгляд, оценивая мой рост, и выпалил:

– Во что?

Он прав. С чего это вдруг «играть»? Во что могут играть два человека, которых разделяет пропасть в пятнадцать лет? Я пытался что-нибудь придумать, прежде чем он убежит. Но все игры, пришедшие мне в голову, явно устарели, их срок привлекательности давно истек. «Атари». «Эрудит». «Монополия».

Мне в глаза бросился ржавый железный столб, торчащий из земли. Я вспомнил, что папа во время наших прогулок и экскурсий играл со мной, бросая камни в цель.

– Поглядим, кто первый попадет в этот столб, – сказал я.

– Ладно, – согласился он, поднял камень и метнул его. Послышался звон металла. Он попал в «яблочко». «Отлично, – подумал я, – я имею дело с профессионалом».

– Посмотрим, кто первый попадет в банку из-под колы, – сказал я.

– Где?

– Вон там, рядом с мусорным баком.

И так мы продолжали. Покончив с колой, перешли к пластиковой канистре. От канистры – к дальнему валуну. Пока он вдруг не сказал:

– До свидания, я должен уходить. – И побежал к своему дому. Я крикнул ему вслед:

– До свидания, Йотам.

Но он не оглянулся. «По-видимому, ему не очень понравилась игра, – подумал я про себя. – Да и партнер чуть великоват для него».

На следующий день, когда Ноа была на занятиях, он появился у моей двери. С нардами в руках.

Сейчас перерыв. Нам позволен только один в день. На полчаса. Если мы задерживаемся дольше, Рами, подрядчик, кричит и снижает нам зарплату, которую и без того приходится из него выколачивать. Джабер выкладывает питы, Наим – ла́бане. Наджиб и Амин достают овощи и начинают резать салат. Мне делать ничего не дают, потому что я старше всех. «Шейх Саддик», – называют они меня иногда, чтобы позлить, хотя в работе я и проворнее, и опытнее, чем все молодые. Со мной не бывает сюрпризов. У меня не найдут отклонений ни на миллиметр, сколько ни измеряй. Когда дело доходит до заливки цемента, я по десять раз проверяю все соединения и крепления.

– Тфа́даль[6], – Наим передает мне кусок питы и пластиковую баночку с ла́бане.

– Шу́кран[7], – говорю я, и рот мой наполняется слюной еще до того, как я опускаю питу в лабане. Лабане, которое делают в деревне Наима, знают во всей округе. Подобного лабане не найти даже в самых дорогих ресторанах – в меру кислое и в меру мягкое, – каким оно и должно быть. Я пробую немного и передаю Рами. Он как раз занят спором с Самиром о различиях между еврейскими и арабскими девушками.

– Наши девушки намного зажигательнее, – говорит Самир, – с ними у тебя остается место для фантазий, совсем не так, как у евреек, которые ходят полуголыми.

Амин так не думает. Наим и Джабер тоже присоединяются к беседе. Я, который уже тысячу раз слышал подобные разговоры о девушках и наизусть знаю все их рассуждения, отхожу чуть в сторону, усаживаюсь, прислонившись к стене под углом, позволяющим мне видеть дом, по поводу которого я даже спустя месяц все еще не пришел к окончательному решению.

На долгие годы я вообще забыл об этом доме. Мне было четыре года, когда нас изгнали из дома, возможно даже пять, не знаю; джара[8], где хранилась моя метрика, так и осталась в доме, из которого мы убегали. С тех пор я обо всем забыл, но именно в тюрьме вспомнил. Нет, я не сидел много лет, всего шесть месяцев. Нет, я не герой интифады, не полевой командир, я всего лишь «оказывал содействие террористической деятельности», да и то получилось случайно. Я подвез в своем автомобиле парня, который намеревался напасть с ножом на солдата, стоявшего на посту у ворот израильской Гражданской администрации; я взял его в попутчики, не догадываясь, что у него под курткой огромный нож, не зная, что служба безопасности, махабарат, уже засекла моего пассажира и дожидалась его на месте. Не то чтобы они поверили мне на допросах. С чего это вдруг они станут верить тому, что говорит араб? Отвесили мне пару-тройку звонких пощечин. Трясли меня. Выкрутили мне руку, а затем – каждый палец в отдельности. Но доказательств у них не было, да и парня они схватили еще до того, как он успел пырнуть ножом солдата, поэтому мне дали только шесть месяцев тюрьмы. Легко отделался, как говорится. Но эти полгода, ей-богу, для меня словно сто лет – эти мысли о жене, о сыновьях, и время, время, которое в тюрьме застывает. Даже если есть перекличка по утрам, перекличка в полдень, и даже если сам Мустафа Аалем, осужденный на двадцать лет, давал мне в день два урока иврита, потому что знал иврит лучше евреев. Но время все равно не двигалось. Ты лежишь ночью в постели, уснуть не удается из-за блох, из-за мощного храпа, а в спертом воздухе дышать невозможно, и потому, что ничего нельзя сделать, ты начинаешь воображать, ты видишь джиннов, яани́, демонов, расхаживающих по комнате, слышишь голоса, нашептывающие тебе в ухо, и под утро, когда ты уверен, что ты уже маджнун[9] и готов расплакаться от страха, – вдруг накатываются на тебя воспоминания, о которых ты и не знал, что они вообще живут у тебя в голове: лицо мальчика, он был твоим другом давным-давно, пощечина, которую однажды влепил тебе отец, тот самый дом, дом, покинутый тобой. Словно из дыма нарги́ле появляются комнаты, одна за другой, маленькая кухня, вечно заполненная множеством кастрюль, туалет с такой низкой дверью, что отцу приходилось входить туда, согнувшись, маленькая ступенька, на которую надо ступить, проходя в гостиную, три матраса, оставленные там для Мунира, для тебя, для Марвана; вообще-то, не так – сначала твой, потом Мунира, а уж потом Марвана; разрисованные плитки пола, одна из которых, в правом углу, разбита, тяжелая дверь, закрываемая с легким скрипом, двор, в котором ты и твои братья играли, окно с аркой, похожее на арочное окно дома, на который я сейчас смотрю. Дом, принадлежащий семье, имени которой я до сих пор не знаю.

Вчера в перерыве я пошел посмотреть, что за имя написано на двери. Молодая женщина с глазами тигрицы вышла из дверей нижнего этажа и спросила:

– Чем я могу вам помочь?

Я растерялся, не знал, что и сказать, и поэтому попросил:

– Можно ли попить немного воды?

А она спросила:

– Вы работаете у Мадмони?

И я ответил:

– Да.

Тогда она спросила:

– Так почему же он не дает вам воду?

Но все-таки зашла в дом и вернулась с бутылкой, а я сказал:

– Спасибо.

Я не знал, что мне делать со своими глазами и уставился на свои ботинки, разглядывая пятна извести, а потом развернулся и пошел к дому Мадмони и даже попил из бутылки прямо на ходу, хотя пить мне совсем не хотелось. Чтобы она не подумала, будто я обманывал ее, но она, по-видимому, меня не видела, потому что я слышал, как резко захлопнулась дверь.

– Ялла[10], Шейх, возвращаемся к работе, – прервал Амин мои мысли, которые весь перерыв крутились в голове, словно бетон в бетономешалке. Он стоял надо мной, протягивая мне руку. Я встал сам. Я не какой-то там старик, которому надо помочь подняться.

Добрая душа эта Ноа, ничего не скажешь. Вчера я должна была сходить в минимаркет «Дога» за подгузниками и не хотела оставлять детей одних, поэтому постучала к ним в дверь. Она открыла в белой пижаме, разрисованной маленькими овечками, наверно, чтобы ночью было что пересчитывать, когда им не спится, и тут же согласилась присмотреть за детьми, хотя я видела в гостиной раскрытую книгу; она точно была чем-то занята, но только сказала:

– Предупреждаю тебя, Сима, что я не очень-то разбираюсь в детях.

А я ей сказала:

– Отлично, моя милая, это и есть твой шанс: потренируешься на чужих детях, прежде чем заводить своих.

Она засмеялась всем своим телом – все овечки зашевелились – и сказала:

– До этого еще очень далеко.

На это я ей ответила:

– Почему же? Сколько тебе лет, что ты так говоришь?

Она:

– Двадцать шесть, то есть через месяц у меня день рождения.

Я ей говорю:

– Вот потеха, мне тоже двадцать шесть.

Она открыла свои большие глаза и сказала:

– Неправда, ты меня разыгрываешь.

Я прикинулась обиженной:

– Почему? Я выгляжу такой старой?

Тут она покраснела, бедняжка, начала заикаться:

– Нет, нет, с какой стати, я просто подумала, из-за детей, чего это вдруг, Сима, ты выглядишь великолепно, даже Амир так сказал.

– Спасибо, спасибо, – сказала я, сделала позу «красавицы Нила»: вздернула нос, подобрала волосы движением, которое очень любит Моше, и снова все овцы на ее пижаме зашевелились, а потом наступила тишина, и каждая из нас мысленно производила сравнение. Мне кажется, она немного меня жалела, но не уверена, а сама я в эту минуту чуть-чуть пожалела, что утром не накрасилась. Во всяком случае, я подвела черту:

– Ялла, милая, соберись, я тебя жду.

Она ответила:

– Через пятнадцать минут я буду у тебя, только приму душ.

Дожидаясь, пока придет Ноа, я чистила апельсин для Лирона и думала: «Нечего меня жалеть». Верно, я не хожу в университет каждый день, не наряжаюсь, как она, в красивые юбки (какие у нее ноги, прямо манекенщица!). Это правда, я не встречаю элегантных парней, не сижу в кафетерии, не расхаживаю с фотокамерой последней модели, которая стоит по меньшей мере десять тысяч шекелей (так Моше говорит), но все это не стоит и минуты, проведенной с детьми. Например, вчера, когда Лилах, моя младшенькая, исследовала большой палец моей руки: разглядывала его, тянула, совала себе в рот. Затем она занялась моим мизинцем. Я чуть со смеху не померла от ее серьезности и основательности. А неделю назад Лирон с серьезным лицом сказал мне: «Мама, ты самая красивая из всех девочек, и я хочу, когда вырасту, на тебе жениться». Что может с этим сравниться? Кроме того, я еще вернусь к учебе. С Моше об этом уже договорено. Когда дети чуть подрастут. Я еще выучусь и буду работать по специальности, как профессионал. Это не горит. Всякая отсрочка к добру, как говорится. Вот о чем я размышляла, когда чистила апельсин для Лирона. Лилах начала плакать. Так это всегда. Каждый раз, когда Лирон что-нибудь получает, она начинает завывать. Даже если совсем этого не хочет. Я пощекотала ступни ее ножек, чтобы она успокоилась, и протянула свою вторую руку к блюду с апельсинами, но тут услышала шаги за дверью и подумала, что это Ноа. Я положила апельсин на стол и поднялась, чтобы открыть ей.

Арабский рабочий, один из тех, что работают у Мадмони, поднимался по лестнице полукругом, ведущей к Аврааму и Джине. «Простите, вы кого-то ищете?» – спросила я. Он начал заикаться. «Нет, то есть да, так сказать, нет». Мне показалось, что я поймала его на горячем. Но чего именно он хотел? Вдруг он попросил воды. «Почему воды? Мадмони не дает вам воду?» – «Нет, не дает». Я набрала воды в бутылку из-под колы и принесла ему. Лирон выглядывал из-за моей спины, страшно перепуганный. Лилах продолжала ныть: «Хочу пильсин, хочу пильсин». Глаза рабочего смотрели в землю. Его опущенное лицо было красным. Возможно, от стыда, но может быть, от солнца. Не знаю. Он взял бутылку, сказал: «Большое спасибо, госпожа». И ушел.

Когда пришла Ноа, я рассказала ей о том, что произошло.

– Необходимо сообщить в полицию, – сказала я. – Поди знай, что это за человек и что он замышляет.

– Успокойся, – негромко заметила Ноа, – он всего-навсего хотел пить.

– Но кто пообещает мне, что он больше не вернется? – спросила я, взяла Лилах из кровати и прижала ее к груди. Теперь она всерьез расплакалась. Орала во весь голос. – Мне это не нравится, Ноа, араб, который крутится у нас во дворе. А что, если он задумал похитить мою малышку? – Ноа нежно погладила мягкие, пушистые волосы Лилах. Двумя пальцами, вперед и назад. Девочка взглянула на нее своими зелеными глазами (этот умопомрачительный цвет не от меня, это у нее от Моше) и постепенно перестала плакать. – Вот видишь, – сказала я, – почему же ты говоришь, что не умеешь ладить с детьми?

– Да ладно, с Лилах это не фокус, она ведь замечательная девочка, – ответила Ноа, а я почувствовала, как гордость распирает меня изнутри, хотя я и знала, что она немного льстит мне. – Вперед, Сима. – Она положила руку мне на плечо: – Отправляйся уже в «Догу».

– А как насчет… – Я хотела высказать свои опасения.

– Все в порядке, я никому не открою дверь, – перебила меня Ноа, бросив взгляд на часы. – Иди. Еще немного, и они закроются.

Я взяла кошелек и ушла. Выходя на улицу, я посмотрела на рабочих, делающих пристройку у Мадмони, искала того, кто просил у меня воды. Его там не было. Там были только два молодых парня, которые клали кирпичи, оба окинули меня голодными, хищными взглядами. Я сделала вид, что совсем их не замечаю, и пошла немного быстрее.

Еще на первом в семестре занятии нас предупредили: «Остерегайтесь этого». Преподавательница, склонившись к микрофону, сказала:

– Существует хорошо известное явление среди студентов, изучающих психопатологию: они склонны, сильно преувеличивая, приписывать себе некоторые психические заболевания, которые анализируются в ходе учебного процесса. Это происходит во всем мире, поэтому не стоит пугаться, ладно? – Эти слова она произнесла в микрофон, а аудитория ответила ей бурным смехом, прокатившимся по всему залу, от первых рядов и до самых последних. Мы?! Пугаться?!!

Сейчас утро. Дом пуст. Время от времени тишину пронзают звуки мощной электрической дрели, доносящиеся со стороны дома Мадмони. Я сижу перед книгой «Анормальная психология» Розенмана и Зелигмана, третье издание, и вот это происходит со мной. В точности как она и предсказала. Обсессивно-компульсивное расстройство? Ясно, что именно оно. Вчера я дважды возвращался, желая убедиться, что не оставил включенным газ. И еще один раз вернулся, чтобы проверить: запер ли я дверь и на верхний замок. Проявление фобии? Несомненно. Как еще назвать страх перед собаками, который появился у меня после того, как в Хайфе, когда мне было шесть лет, меня укусила немецкая овчарка, и с годами этот страх только нарастает? А тревога, что с тревогой? Человеку достаточно, чтобы у него наблюдались шесть из десяти симптомов хронической тревоги, пишут Розенман и Зелигман, и тогда это классифицируется как патология. Со страхом и трепетом я подсчитываю, сколько же у меня симптомов, стараясь не обманывать себя, как я это делал, отвечая на вопросы «Проверь себя» из приложения для юношества к газете «Маарив», и обнаруживаю только три. А поскольку мое сердце сильно бьется при подсчете, я добавляю еще и «учащенный пульс». Итого: четыре.

Еще два, всего только два, и я пересеку тонкую грань, отделяющую нормальное от ненормального. А уж тогда я ничем не буду отличаться от членов клуба «Рука помощи» из Рамат-Ганы. Через две недели я должен начать там работу волонтера. Говорят, это улучшает шансы на поступление в магистратуру.

– Это не больница, – объяснила мне Нава, координатор, в процессе предварительного разговора, состоявшегося вчера в подвале с плесенью по углам и на потолке. («Почему их помещают в подвал, построенный как бомбоубежище? – думал я, спускаясь вниз по лестнице. – Чтобы защитить их от мира или чтобы спрятать от него?») – Это социальный клуб, – пояснила Нава. – Люди приходят сюда после выписки из психиатрических больниц. Большинство из них принимают лекарства, некоторые живут со своими семьями, а некоторые – в специализированных приютах под патронажем социальных служб. Наша задача состоит не в том, чтобы спасти их или вернуть им здравомыслие, а в том, чтобы дать им возможность приятно провести время в клубе. Поэтому мы предпочитаем называть их «члены клуба», а не «пациенты», хотя лечебное значение этого места не вызывает никаких сомнений.

Пока она говорила, я про себя думал: «Почему все здесь так запущено? Слова ее прекрасны, но стены в трещинах, в подъезде стоит запах мочи, а рисунки, которые кто-то нарисовал тушью на листах формата А4, висят криво. В чем проблема повесить их прямо?»

– Ты и представить себе не можешь, с каким нетерпением члены клуба ждут тебя, – оборвала Нава мои мысли. – Они буквально считают дни.

Я понимающе кивнул головой, смело посмотрел ей в глаза, и мне вдруг ужасно захотелось встать, просто встать и бежать вон из этого бомбоубежища, на свежий воздух, к солнечному свету. Реально почувствовав, как напрягаются мышцы ног, я уже готов был вскочить с места, но в самую последнюю минуту остановил себя и сказал Наве:

– Четверг для меня наиболее удобный день.

Когда Ноа возвращается домой, Амир рассказывает ей о тревогах Розенмана и Зелигмана, и на одном дыхании – о сыне соседей, появившемся вдруг у их дверей, уже во второй раз. И она все выслушивает, погружается в долгое молчание, но наконец отвечает. Но только она, которая так хорошо его знает, может произнести столь точную фразу, не имеющую, казалось бы, прямого отношения к тому, о чем он только что рассказал, но вонзающуюся, как стрела, прямо в грудь:

– Ами́ри, – тихо говорит она, перебирая его волосы, закручивая их кольцами и распрямляя, – знаешь, это просто поразительно. Ты предельно строг к самому себе и так мягок и нежен с другими.

И во второй раз он не спросил меня о Гиди. Мы играли в нарды, и в шашки, и в поддавки, такая смешная игра, которой он научил меня: цель игры состоит в том, чтобы противник «съел» все твои шашки, а выигрывает тот, у кого шашек больше не осталось. Иногда он вставал и приносил нам еду, ломоть хлеба, намазанный шоколадной пастой, и арахисовые снэки из огромного пакета, этот пакет Ноа, его подруга, которая без них жить не может, покупает себе каждую неделю. Приносил он и что-нибудь попить: ананасовый сок из концентрата, разбавленного водой, который мне не особо нравился, но сказать об этом было неудобно. В перерывах между играми мы еще и говорили, в основном о футболе. Он болеет за тель-авивский «Хапоэль», а я за иерусалимский «Бейтар», так что в шутку мы немного злились друг на друга. Он вновь и вновь описывал мне, словно футбольный комментатор, знаменитый гол, который Моше Синай забил много лет тому назад, когда я еще не родился, и этот гол разрушил все надежды «Бейтара» выиграть чемпионат страны:

– Янка Экхойз навешивает мяч, Синай готовится к удару, и… мяч влетает в верхний угол между штангой и перекладиной!!!

А я накидывался на его несчастную команду, которая все время проигрывает, особенно в важных играх; мы также обнаружили, что есть еще и телевизионный сериал, который мы оба любим: «Звездный путь: Следующее поколение». Поговорили мы и о героях фильма, он сказал, что его любимая героиня – Диана Трой, психолог на корабле, которая способна читать чувства людей, что создает множество забавных ситуаций, например в эпизоде, когда она узнает, что Уильям Райкер влюблен в нее, еще до того, как он открывается ей. А я сказал, что больше всех люблю Уэсли Крашера, молодого навигатора, а он спросил:

– Почему?

Я ответил:

– Потому что он очень храбрый, а еще потому, что он немного похож на моего брата Гиди.

Он, оторвав глаза от шашечной доски, спросил:

– Брата, который погиб?

И тут я понял, что он действительно знал о Гиди, просто не хотел надоедать мне своими вопросами, и внезапно, именно потому, что он спросил о Гиди так, будто спрашивал меня, не хочу ли я еще снэков, мне захотелось рассказать ему, – ему, а не школьному консультанту-психологу, которая всегда наводит порядок на своем столе, когда со мной разговаривает, и не маме, которой и без меня забот хватает, и не папе, который живет внутри себя, как улитка, – я хотел рассказать ему, что я чувствую, но в горле начало жечь и глаза наполнились солью, я даже не мог видеть, что происходит на доске, а Амир молчал, не сдвинулся со своего места на ковре, тихо ждал, пока я заговорю, но я не знал, с чего начать, какими словами сказать это, и прежде чем я успел найти первое предложение, даже самое обычное, чтобы только начать, – открылась дверь и вошла его подруга.

Они слились в крепком и долгом объятии, так мама и папа давно не обнимались, а она улыбнулась мне и сказала:

– Значит, ты Йотам? Я о тебе много слышала.

Она протянула мне руку, а я не знал, что сказать ей, потому что ничего о ней не слышал, кроме одного раза, когда кто-то позвонил в разгар игры и Амир сказал: «Как она? Как всегда, прекрасна и беспокойна». Но это не считается, потому что я не уверен, что он говорил о ней, хотя из того, что я увидел в этот момент, она действительно была красивой, насколько я разбираюсь в девушках.

Во всяком случае, я сказал только «да», а она бросила взгляд на стол и сказала:

– О, я вижу, что еще кто-то, кроме меня, любит арахисовые снэки. И я опять не знал, что сказать, потому что не уловил, сердится она из-за того, что мы взяли снэки из ее запасов, или просто пошутила. Поэтому я сказал только:

– Ладно, я пойду.

Амир тут же вскочил:

– Куда ты убегаешь?

А она встала рядом с ним и добавила:

– Ты вполне можешь остаться.

Но я не захотел, мне вдруг стало тесно в их квартире, и желание разговаривать тоже пропало. Итак, я перевернул доску, собрал все шашки (все равно я должен был проиграть эту партию через несколько секунд), закрыл железный крючок на сложенной доске, сунул доску под мышку и пошел.

* * *

Ночь опускается на Кастель, Маоз-Цион. В доме семьи Закиян гасят последний свет. Отныне и до утра будут мерцать только маленькие огоньки, которые никто не берет в расчет. Часы электрической духовки. Часы видеомагнитофона. Аварийный ночник рядом с холодильником. В соседнем доме, где скорбят по погибшему сыну, уже давно темно. Только поминальная свеча горит в гостиной, язычок пламени трепещет от каждого дуновения ветра. Родители Йотама в постели, спина к спине, не спят. Оба они нуждаются в объятии, но не поворачиваются друг к другу. Папа думает: «Завтра ровно месяц. Надо позаботиться о том, чтобы привезти на кладбище тех, кто сам не сможет добраться». Мама думает: «Что будет с мальчиком? Уроки он не делает, болтается целый день неизвестно где, куда-то исчезает». А Йотам уже заснул. Видит во сне лес, в нем растут деревья с толстыми стволами, достигающие небес. На одно из таких деревьев взбирается Гиди, и внезапно он превращается в Амира, соседа, с которым Йотам играл в нарды. Уже два раза.

А сосед Амир закрывает книгу «Методы исследования», ибо сколько же можно пахать. Он идет к холодильнику, находит там только шоколадный десерт с истекшим сроком годности. Возвращается в комнату, чешет в затылке, ставит книгу в шкаф. Ставит на место и две толстые папки с бумагами.

Самое время выйти на улицу, подышать немного звездами.

Моменты, когда Амиру трудно быть Ноа-и-Амиром.

Когда она устраивает беспорядок в доме, утверждая при этом, что только так она чувствует себя комфортно. Что места, где все слишком упорядочено, создают у нее чувство, будто она в тюрьме. И желание сбежать. «Ерунда, – говорит он ей, поднимая брошенное на ковер влажное полотенце, использованную бумажную салфетку и нижнюю юбку, – это никак не связано ни со свободой, ни с тюрьмой. Это просто потому, что ты лентяйка».

Когда она мешает ему смотреть футбол, особенно – игры его любимой команды, в миллионный раз спрашивая: «Это правило, «вне игры», как оно точно работает?»

А также: когда ее потребность в творческом пространстве становится агрессивной. Когда все, что ее волнует, это «кадры», «сканы», «негативы». И внезапно она его в упор не видит. И все ее тело говорит ему: «Уходи!» В такие моменты он клянется, что отомстит ей. Надо подождать, пока она снова не захочет быть рядом, и именно тогда выказать отчуждение, умышленно не замечать ее. Или, наоборот, рассердиться, поднять крик до небес. Но он, Амир, совсем не такой. Пока, по крайней мере.

На сегодня достаточно возиться с альбомом. Со следующей страницы уже начинается серия черно-белых снимков, серия фотографий Амира, сделанных дома, снимков контрастных, драматичных, на которых он выглядит киноактером 1950-х. Особенно на снимке, где он в ванной, когда бреется, со следами пены, оставшейся возле ушей. Когда я смотрю на эту фотографию, то реально могу уловить его запах. Что-то среднее между ванилью и корицей. И это действительно слишком. Хватит, Ноа. Что было, то было. Теперь – закрыть альбом, подойти к книжному шкафу и спрятать его за энциклопедиями.

Ее смена в кафе заканчивается в полночь. В половине первого она уже дома. Но незадолго до этого я поднимаюсь на ступеньки лестницы дома Закияна. Она любит, когда я жду ее на улице, и каждый раз это волнует ее сызнова, а я, после целого дня конспектирования разделов книги, с единственным перерывом на игру в нарды с Йотамом, во время которой мы молчим, – я уже тоскую по ней. Но, с другой стороны, а у меня всегда есть другая сторона, шевелится во мне крошечное желание побыть в одиночестве еще немного. Шевелится и замирает.

В этот час на улицах Кастеля нет прохожих. Ветер доносит слабое бормотание телевизора из дома семьи Мадмони. Голубоватый свет пробивается из окон их первого этажа. Пристройка к дому погружена во тьму. По сути, она еще не существует. Они строят ее сейчас. Чем больше мои глаза привыкают к темноте, тем больше деталей я различаю. Строительные леса, железная арматура, перевернутые ведра, разбросанные повсюду, и что-то светлое, похожее на питу, прямо посреди крыши. Рабочие-строители уже ушли, разве что кто-то из них остался ночевать в маленькой хибарке, сколоченной под домом. Если кто-нибудь там и есть, то наверняка он мерзнет от холода. Всего лишь конец октября, но здесь, в Иудейских горах, холодно. Я энергично потираю ладони, а затем втягиваю их в рукава свитера.

Яркий сноп света, пронзивший тьму, осветил дома в конце улицы. Что-то похожее на микроавтобус, обычно подвозящий ее домой, медленно ползет по дороге. В моей голове созревает коварный замысел. Я позволю ей, погруженной в свои мысли, выйти из машины, позволю пересечь улицу, подожду, пока она не подойдет к самому подножию лестницы, на которой я стою, дожидаясь ее, и только тогда обаятельным тоном ведущего ночных программ на радио произнесу: «Здравствуй, Ноа, Маоз-Цион приветствует тебя…». Нет, нет, этот план я отметаю напрочь, она перепугается. Возможно, даже рассердится. Зачем мне все портить? Через несколько дней будет ровно месяц с тех пор, как мы переехали в Кастель, и, как я написал Моди, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, до сих пор все в порядке. Мы не ссорились, по крайней мере, крупной ссоры не было. Секс бурный, острый, самый лучший из бывавших когда-либо. И то, как она понимает меня изнутри, позволяет ей одной фразой, преодолев все мои защитные барьеры, коснуться истины. И еще: как мило она собирает волосы после душа, водружая на голову тюрбан из полотенца, и легкими шажками топает по дому, и повсюду капает, капает.

Верно, существует какое-то напряжение, непрерывно ощущаемое подспудно, словно акула, скользящая под слоем чистой воды. И даже в минуты нашей предельной близости я чувствую, как моя собственная тень все удаляется от нас, рвется в иное место. А когда утром я еду в Тель-Авив и мой «Фиат-Уно» вырывается из долины Шаар ха-Гай на скоростную трассу, я чувствую, что и сам вырываюсь, преодолевая пролив Тяжелой Беды. Но, быть может, так оно и есть. Именно это и есть жизнь вдвоем.

Микроавтобус останавливается. Она выходит из машины и благодарит водителя. Когда она наклоняется, взору открывается самая красивая ключица в мире. Еще несколько поездок, и водитель тоже влюбится в нее. Она машет ему на прощанье, оборачивает вокруг себя черный шарф и одним движением высвобождает волосы, попавшие в ловушку между шарфом и шеей. Затем она прячет свои маленькие кулачки в рукава длинного красного пальто (однажды ночью она в мою честь надела это пальто дома, а под ним были только трусики) и своей подпрыгивающей, взрывающейся из-под пальто походкой зашагала в мою сторону.

Тем временем в Тель-Авиве начинают возводить сцену. Тянут провода, волочат доски, устанавливают столбы освещения. Один танк «Центурион», еще с дней выставки бронетехники, которую Армия обороны устраивает ежегодно в праздник Суккот, так и остался на площади. И вот теперь менеджер по логистике, управляющий командой, готовящей предстоящий митинг, умоляет по мобильному телефону главного офицера выставки: «Уберите отсюда танк, пока не поздно!» Но не держите менеджера по логистике за простачка. У него есть тайная мечта. Он хочет написать книгу, а затем подписывать ее у стенда издательства во время Недели ивритской книги. И чтобы громкоговорители объявили всем: «Писатель подписывает свою книгу!» А люди будут стоять в очереди. У него даже есть идея книги, захватывающего романа на фоне Войны за независимость. И заглавие есть: «Бирма», по названию обходной дороги в Иерусалим. Но времени писать книгу у него нет. Жена. И дети. И эта работа, бездонная яма. К примеру, митинг в субботу вечером. Всенародное собрание в поддержку мира. Говорят, что прибудут сто тысяч человек, и Рабин, и мэр Тель-Авива, который тоже захочет сказать речь. А если случится фашла[11], даже самая мелкая, – плохо будут работать громкоговорители, не уберут оставшийся на площади танк, – не помогут никакие отговорки. Начальник без колебаний учинит ему разнос. «Так уж лучше, – говорит он строго самому себе, – вернуться к работе. Без промедления». Позвонить, все устроить, все проверить. А мечты отложить на другие времена.

– Вдруг сегодня, посреди лекции, я жутко заскучала по тебе.

– Какой кайф для меня.

– Я реально хотела встать, и выйти, и поехать прямо домой.

– Почему же не встала?

– Ты знаешь…

– Вставай, вставай, приму тебя с радостью, а из всей одежды на мне будут только трусы.

– И с крепкими объятиями?

– Конечно же, с крепкими объятиями. Почему? Что-то случилось на лекции?

– Ничего особенного. Просто бывают такие дни, когда вся эта академия Бецалель кажется мне одним большим лабиринтом, а я в нем – мышка. И любой, даже самый незначительный разговор стоит мне много крови, и мне кажется, что в целом свете меня никто не любит, нет, хуже того, что во мне есть что-то твердое внутри и это не позволяет людям любить меня.

– С чего ты это взяла?

– Это – словно тигр, заморенный голодом, впивается когтями в мое горло и не отпускает.

– Да, знакомо.

– И это знакомо? Что же будет, мы слишком похожи друг на друга.

– Ничего подобного, ты разводишь бардак, а я навожу порядок.

– Сколько еще раз мне объяснять тебе, я не развожу бардак. Я – свободна.

– Звучит как песня Риты: «Я не развожу бардак, я – свобо-о-о-о-дна».

– А Гиди Гов и Мази Коэн – на бэк-вокале.

– В сопровождении Стива Миллера и его ансамбля.

– Ансамбль – он же – стая – тигров, заморенных голодом.

– Подойди сюда на минутку. Да. Ближе. Еще. Ты, Ноа, защитишь меня от моего тигра, а я защищу тебя от твоего тигра, ладно?

В конце месяца взорвался электрический бойлер. Никто еще не знал, что речь идет о метафоре. Кто-то – Амир, или Ноа, или кто-то из семьи Закиян – просто забыл отключить его, и чуть позднее часа ночи все внезапно взорвалось. Страшный грохот, похожий на раскат грома, только короткий. Гейзер взметнулся в ночной воздух, выстрелил и обрушился вниз. По большей части на крыши, но немного – на дикое поле.

В считанные секунды все вышли из дома. Моше, и Сима, и Амир, и Ноа, и Йотам, и мама Йотама. (Папа продолжал спать: взрыв отлично вписался в его сны про войну.)

В первые секунды все подумали о худшем (землетрясении, ракете «Скад», даже террористическом акте), но когда с крыши, шелестя по асбесту, закапала, испуская пар, вода, все поняли, что случилось. Ноа вошла в дом, чтобы перевести переключатель в положение «Выключено», и ее рука наткнулась на руку Симы, которая собиралась сделать то же самое. Обе негромко вскрикнули. Амир успокаивал Йотама, размахивал руками и увещевал его:

– Иди спать, мой милый, все в порядке, это только бойлер.

Кошки организовали мяукающую группу поддержки у земляной насыпи. Моше Закиян стоял во дворе, накручивая на палец несуществующий локон, и подсчитывал, сколько это будет стоить. И решил, что займется этим завтра.

Песня

Иногда мы рэп

Стоим в гостиной, корим и упрекаем друг друга

Слова, ножи, осколки

Обрати внимание, послушай меня, йо

Ораторствуем в рифму

Иногда мы транс

Лупим по голове, по шее, швыряем подушку,

Впиваемся зубами в плечо, в задницу, потираем ляжки

On board! Night train[12]

Кончила? Ты можешь принести мне воды?

Но всякий раз, когда мне кажется, что я понял

Как это работает, все это ты и я Ты и я Меняется бит,

еще одна пластинка хрипит

Любовь – она нервный ди-джей

Потому что иногда мы блюз

О, до чего же мы блюз иногда

Рвется струна, грусть нам дана

Что ты сказала? Что ты сказал?

Поговорим об этом завтра

А иногда мы ивритская песня

Ивритская песня застенчивая

Почеши мне там, погладь меня тут

Так почему не так, почему не так

Все время?

Потому что иногда мы Игги Поп

Или Люси в небесах

Иногда это день рок-гитар

Искажений до бесконечности.

Но всякий раз, когда мне кажется, что я понял

Как это все работает все это ты и я

Меняется бит, еще одна пластинка хрипит

Любовь – она нервный ди-джей

Меняется бит, еще одна пластинка хрипит

Любовь – она нервный ди-джей

_______________________________________

Слова и музыка: Давид Бацри

Из альбома группы «Лакрица»,

песня «Любовь, как я объяснил ее своей жене»

Самиздат, 1996 год

Дом второй

Поездка прошла вполне нормально. Лилах особо не плакала, только на спуске к Иерихону с множеством поворотов ее тошнило, но я все вытирала салфетками, которые заготовила заранее, и давала ей пить минеральную воду. На шоссе вдоль Иорданской долины она уже снова улыбалась своей ангельской улыбкой, а Лирон сидел тихо и играл в «Тетрис». Обычно он настойчиво сует свою голову в пространство между двумя передними сиденьями, но Моше с этим никогда не соглашается, потому что это опасно, и всю дорогу ведутся споры, но на сей раз, благодаря «Тетрису», мальчик сидел у окна, он не поднял голову от экрана даже тогда, когда Моше воскликнул:

– Посмотрите, вот озеро Кинерет!

– Как жаль, Лиро́ни, ты много теряешь, – сказала я ему, потому что это и в самом деле было зрелище: гигантский синий бассейн блестел среди гор, словно зеркало.

– Я не могу поверить, – громко сказал Лирон, и на секунду мы подумали, что он восхищается Кинеретом, – я побил рекорд! Я побил рекорд!

И Моше, рассмеявшись, сказал ему:

– Молодец, парень.

А Лила́хи начала произносить целую речь, но слова у нее были свои собственные:

– Биди, бодо, бу, ду, джа.

Лирон, довольный собой, наконец отложил в сторону свой «Тетрис», пощекотал легонько животик Лилах и спросил:

– Мама, что больше: Кинерет или море?

Я сказала:

– Море.

Но он продолжал:

– Откуда ты знаешь?

И я ответила:

– Нельзя увидеть, где заканчивается море, но можно увидеть, где заканчивается Кинерет.

Он ничего не сказал, но выглядел довольным моим ответом, и так мы ехали вчетвером, озеро Кинерет справа, всевозможные кибуцы – слева, а греческая музыка – в середине.

– Я Элько, просто мальчик, грек, а Александр – это уж точно не я, – пел Моше вместе с Иехудой Поликером, а я барабанила по колену Моше в такт мелодии и думала: «Нет никаких сомнений, мы должны время от времени выбираться из Иерусалима, просто проветриться, особенно в такую тяжелую неделю, когда по всем телеканалам говорят о Рабине, да упокоится он с миром».

Но когда мы прибыли в дом раввина Менахема, настроение у меня тут же испортилось. Пока мы ехали, я как-то успела забыть, что визиты к брату Моше не доставляют мне большого удовольствия, поэтому мы бываем у него только два-три раза в год, но как только мы вошли и сказали:

– Шабат шалом.

Менахем ответил: «Шабат шалом у-меворах» – и тут же поднял Лирона в воздух, прижал его личико к мезузе и сказал:

– Парнишка, о том, что надо поцеловать мезузу, ты уже слышал. Тут-то я и вспомнила, почему после всех этих суббот я уезжаю с наэлектризованными волосами, до того это действует мне на нервы. Но я ничего не сказала. Не хотела портить Моше встречу со старшим братом, который его, по сути, вырастил, потому что Авраам и Джина работали с утра до ночи. Два брата обнялись, поцеловали друг друга в щеку, и Билга, жена Менахема, подошла ко мне и помогла снять куртку. Уж как я ни старалась одеваться скромно, но рядом с ней я всегда чувствую себя обнаженной. Билга не проронила ни единого слова, но взгляд ее, замерший на моих новых сережках, все сказал, да еще как! Я проверила, все ли пуговицы застегнуты на моей блузке. С меня хватит тех упреков и выговоров, которые я получила от Моше после последнего седера, устроенного в праздник Песах, по поводу нижней, а не верхней! – пуговицы, оставшейся незастегнутой на белой блузке, и все увидели – Боже, спаси и сохрани! – мой пупок. А мой Лирон тем временем присоединился к отряду носящих пейсы – к четырем сыновьям Менахема, порядок имен которых по старшинству я так до сих пор и не сумела запомнить, – и отправился с ними во двор. Лилах была передана Хефцибе, старшей дочери Менахема и Билги, красавице, которая не поднимала глаз от своих лаковых туфелек. Хефциба унесла ее в маленькую комнату, там их ждала Бат-Эль, новорожденная дочка Менахема и Билги, последняя, сошедшая с конвейера.

Нас пригласили в гостиную, на чашку кофе перед едой.

– Твой Лирон уже настоящий мужчина, – сказал Менахем, вручая Моше кипу и английскую булавку, чтобы кипа держалась на голове.

Моше гордо кивнул головой и надел кипу.

– А малышка, – продолжал Менахем, – твоя копия, Сима. До чего же прекрасно ее лицо.

«Этот Менахем, он знает, что надо сказать каждому», – подумала я про себя, но тем не менее не смогла удержаться от улыбки, которая невольно появилась у меня на губах.

– Скажи-ка мне, братик Моше, – произнес Менахем более серьезным тоном, – в каком состоянии мезузы в вашем доме?

Улыбка стерлась с моего лица. Большой палец ноги в туфле перебрался на соседний палец.

– Мезузы в порядке, я думаю, – сказал Моше и добавил шепотом: – Совсем недавно приходил кто-то и проверял. Почему ты спрашиваешь?

– Некоторые люди говорят, что все несчастья, которые обрушились на нас в последнее время, – это результат нашего пренебрежительного отношения к мезузам, – сказал Менахем.

– Я никак не пойму, – взорвалась я, – ты утверждаешь, что Рабин умер из-за мезузы с изъянами?

Я не смогла сдержаться. И в моем тоне проявилось то, что я чувствовала, а это вполне могло вызвать ссору. Моше посмотрел на меня так, как обычно он смотрит на водителей, которые подрезают его на дороге. Билга стала снова помешивать кофе, хотя она уже его основательно размешала. Менахем молчал, взвешивая, как мне ответить.

– Все в руках Небес, – сказал он наконец. И посмотрел на потолок, оставив мне выбор: воспринимать его слова, ничего не говорящие по сути, как приглашение к войне или как предложение о прекращении огня.

– Может, тебе стоит пойти посмотреть, как там Лилахи? – предложил Моше. У меня было много хороших ответов на это «Все в руках Небес» Менахема. Например: «Все предопределено, но право предоставлено». Но мне не хотелось усугублять ситуацию, после того что я уже натворила. Поэтому я приняла совет Моше и с чашкой кофе в руке направилась в детскую. Лилах и Бат-Эль лежали там, колыбель рядом с колыбелью, а Хефциба, склоняясь над ними, пела им колыбельную, которая показалась мне знакомой. Я стояла рядом с Хефцибой, вглядываясь в лица девочек, и медленно пила кофе. Вдруг я заметила, что они похожи. То есть Лилах немного красивее, но в ее щечках и цвете глаз есть что-то, напоминающее Бат-Эль, и я заметила это впервые.

– Прямо как близнецы, – произнесла Хефциба, словно подслушала мои мысли, и я согласилась:

– Да, сильны гены семьи Закиян.

А потом спросила:

– Что это за песня, которую ты пела? Ты должна научить меня, я буду петь эту песню Лилах, когда она в следующий раз проснется в три часа ночи.

И Хефциба ответила:

– Это известная песня, разве ты ее не знаешь? – И она снова пропела слова: – Ангел, что меня от зла уберег, благословит молодых, он беду не пустит на порог. – И вдруг я поняла, откуда мне знакома эта мелодия. Хефциба продолжала петь негромко и нежно: – Имя мое и имена праотцев наших, Авраама и Ицхака, – пусть множатся им подобные в Земле нашей.

Я слушала, и память моя постепенно прояснилась, стала четкой, совсем ясной.

Ашкелон, ночь. Мой отец входит в нашу с Мирит комнату, садится на постель Мирит. Помню, как я тогда подумала: «Почему не на мою постель?» У него уже длинные пейсы и черная колючая борода. На нем белая рубашка с пуговицами и брюки черного цвета. Одной рукой он гладит мою голову, а другой – щеку Мирит; своим приятным теплым голосом он поет нам именно эту песню, но при этом еще выводя рулады и трели. Несколько раз он поет нам эту песню, пока мы не засыпаем. А на следующее утро он исчез, со всеми своими вещами, кроме пары новых кроссовок «Адидас», которые мама несколько месяцев хранила в ящике на случай, если он вернется. Он не вернулся, но приходил навещать Мирит в ее снах, и она каждое утро рассказывала мне по секрету, чтобы мама не слышала, как папа во сне посадил ее на плечи, читал ей во сне сказку и говорил ей, что он по ней скучает – во сне.

Спустя примерно год мама узнала от соседей, что отец встречается с дочерью раввина в Иерусалиме, тогда она достала из ящика красивые новые кроссовки «Адидас» и ночью положила их возле большого мусорного бака вместе со свадебными фотографиями, но утром кроссовки исчезли, а фотографии оставались там среди мешков с мусором еще около недели, потому что в муниципалитете была забастовка и мусор не убирали.

– Довольно этой песни, – вдруг сказала я Хефцибе, проглотив комок в горле. Она моментально оборвала песню, но выглядела удивленной. По-видимому, я сказала это нервным, раздраженным тоном, хотя мне этого совсем не хотелось. Две малышки заплакали, создав идеальный дуэт – когда одна делала паузу, чтобы набрать воздух в легкие, вторая тут же подхватывала. Я взяла Лилах из колыбели, прижала к груди, чтобы ее успокоить, а заодно и успокоиться самой, и обнимала ее до тех пор, пока не пришел Моше и не позвал нас к столу. Он не мог смотреть нам в глаза. «О чем же он говорил с Менахемом?» – спрашивала я себя.

– Твоя дочь плачет, – сказала я Моше и поднесла Лилах прямо к его глазам, словно демонстрируя в суде вещественное доказательство, хотя и сама не знала, что именно пытаюсь доказать. Он вздохнул, стараясь не замечать мой агрессивный тон, и снова попросил, почти умоляя:

– Пойдемте к столу, Билга старалась и устала, приготовила еду. Неудобно.

«Старалась и устала? С чего бы это?» – подумала я. Так он никогда не говорит. Это из речей Менахема. И всегда так. Стоит им только встретиться, а уже через минуту слова Менахема в устах Моше.

Моше взял у меня Лилах, а она прижалась к его мягкому животу, который так любила, и сразу же перестала плакать. Я мигом умерила свое недовольство – вид Лилах в объятиях Моше всегда действовал на меня успокаивающе – и последовала за ними. Мы сели за стол, уставленный яствами, на главном месте – субботняя хала, покрытая белой тканью, и два подсвечника, которые в семействе Билги передаются из поколения в поколение вместе с их легендарной историей. Менахем произнес проповедь на тему недельной главы Торы, читаемой в эту субботу, недвусмысленно намекнув, что в это сложное время, когда религиозное население подвергается несправедливым нападкам, необходимо укрепиться в нашей вере, восстановить ее былую славу и ответить всем клеветникам молитвой, обращенной к Богу, благословенно имя Его. Когда он произнес «укрепиться в нашей вере», взгляд его остановился на Моше, и у меня снова появилось ощущение, что они между собой пришли к какому-то соглашению, пока я была с Лилах. Но я ничего не сказала. Потом я подумала, что мое молчание, возможно, побудило Моше ошибочно думать, будто я согласна с его братом, а также с секретным соглашением, которое они заключили. Все это – мудрствования, порожденные молчанием. В этот момент я сказала себе: «Какое секретное соглашение у тебя в голове, Сима? Они наверняка говорили об операции, которая предстоит их отцу, успокойся». И положила в тарелку Лирона салат из миски, потому что, когда он сам накладывает себе еду, что-нибудь обязательно падает на стол, и еще улыбнулась сидевшей напротив меня красавице Хефцибе, заглаживая перед ней свою вину за то, что беспричинно разнервничалась в детской. Попробовала курицу и картошку в апельсиновом соусе и попросила у Билги рецепт. И сказала: «Аминь».

Прежде всего, братан, вношу ясность. Я пишу это письмо не под наркотиками. Я не нюхал кокс, не пил сан-педро, не ел омлет с грибами. Иногда здесь курят, израильтяне главным образом, но лично я, с тех пор как прибыл в эту страну гор, не скрутил ни одного косяка. Воздух здесь слишком свежий и слишком чистый, чтобы загрязнять его дымом. Даже сладким. Почему я говорю все это? Потому что, если ты до конца прочитаешь это письмо и подумаешь, что я окончательно рехнулся, то знай: тут дело не в химикатах. Я под кайфом, это верно, но только от красоты.

Вчера на вершине Инхиамы я от неимоверной красоты даже заподозрил в первый раз в жизни, что Бог есть.

Минутку, погоди немного, прежде чем помчишься к телефону и объявишь моим родителям, что их сын потерял голову от наркоты и надо организовывать спасательную экспедицию, посылать спецназ Генштаба, наши доблестные ВВС и напечатать статью в центральной газете.

Придержи лошадей, как говорят англичане. Я вижу, как ты сидишь в своем маленьком доме (ты мне его не описывал, но у меня такое чувство, что он маленький), над тобой фотография грустного человека со своим радио (если только Ноа не сумела убедить тебя отказаться от него, но не думаю, что так случилось), на столе носки, в руке чай, источающий пар (должно быть, в Иудейских горах теперь холодно, верно?), ты перечитываешь первые строки моего письма и думаешь: куда подевался тот мой друг, которого я знаю? Где он, неуемный фанат футбола? Сначала он развивает предо мной теорию о состоянии сознания, а теперь вдруг у него есть Бог. Минутку, я не говорил, что есть Бог.

Я сказал, что вчера, после трехдневного похода по извилистым тропам, я проснулся утром на рассвете. Вышел из хижины (не совсем хижина, скорее, хибарка из жести) и вдруг увидел, что нахожусь на крыше мира (мы прибыли туда накануне, затемно, эти ленивые австралийцы останавливались через каждые два метра). Я сделал несколько шагов, сел на большой плоский обломок скалы с видом на долину. На вершине был собачий холод, и я засунул ладони под колени. Горы внизу все еще были покрыты мягкими утренними облаками, над которыми выступали самые высокие вершины. Солнце еще не показывалось, но лучи его залили все прозрачным, почти белым светом. Можешь ли ты вообразить все это? Без сирен. Без автобусов. Без урчания кондиционеров. Даже без щебета птиц. Абсолютная тишина. Не знаю, сможешь ли ты это понять, но во всем этом было что-то, вызывающее чувство благоговения. Вдруг я почувствовал, что все мои маленькие горести, вся эта нудная тоска по Ади, все это настолько мелко. Есть некий великий Порядок, может быть, Божественный (а возможно, и нет, ладно), и я в нем всего лишь запятая, самый кончик запятой, ничто. Размер моей значимости для мира подобен размеру значимости мухи на Синае.

В этой мысли было что-то утешающее, не знаю.

Потом проснулись все остальные, присоединились ко мне на скале, и магия немного поугасла. Я хотел поделиться с ними, но только одна мысль о том, что мне придется находить слова на английском для описания моих чувств, напрочь отбила у меня всякое желание говорить. Тогда я себе и пообещал, что напишу тебе, когда доберусь до городка у подножия горы, и приветствовал улыбкой Диану из Сиднея, которая этим утром – в истрепанном спортивном костюме и с взлохмаченными волосами – тем не менее выглядела как принцесса. (Видишь? Тебе не о чем беспокоиться, есть вещи, которые во мне неизменны.)

И вот я здесь. Мы сняли хорошую гостиницу, чтобы побаловать себя после нелегкого похода, и тут есть даже стол, на который можно положить блокнот. В окно иногда долетают голоса торговцев с индейского рынка, расположенного неподалеку. Кстати, рынок этот – явление ошеломляющее. Сегодня я гулял здесь с Дианой и думал о Ноа – то есть девяносто девять процентов времени я думал о том, как соблазнить Диану (она сегодня надела облегающие брючки с застежкой-молнией на заднице. Сечешь?). Но время от времени закрадывалась мысль о Ноа – как бы она здесь отрывалась. Каждые два метра – будто картина для National Geographic. Сегодня, например, в разгар нашей прогулки начался дождь (вода стеной, будто ответственный за дождь на голливудской съемочной площадке перепутал требуемое количество). Все торговцы с открытой площадки убежали со своими товарами в крытую секцию рынка («крыша» – рваные полотнища нейлона, чтобы ты не подумал по ошибке, что они оказались в крупном торговом центре), и только одна пожилая женщина, чьим ногам уже не под силу бежать куда-либо, осталась на месте, закрыла глаза и позволила дождю вовсю поливать ее. Представь себе эту картину: старая индеанка с овощами, разложенными на циновке перед ней, в середине большого песчаного участка, который на глазах превращается в грязь. Лицо ее изрезано морщинами, словно подошва ботинка. Волосы иссиня-черные. И облака над головой. И еще старый автобус, задняя часть которого превращена в ларек. Красиво, не правда ли? Так чего вы ждете? Берите рюкзаки и приезжайте.

Ты написал мне, что иногда в вашей квартире нет воздуха. Что души ваши натыкаются одна на другую, подобно двум сталкивающимся автомобильчикам в парке аттракционов. Так ялла. Вперед. Приезжайте сюда. Тут у вас воздуха будет вдоволь, поверь мне. А автомобилей здесь и в помине нет. Да, я знаю, что вы теперь буржуа. Прочитал в твоем письме. Квартира. Работа. В ближайшее время – и подгузники. Но, может быть, заскочите на пару недель?

Обещаю не слишком полоскать мозги разговорами о Боге. Во всяком случае, напиши мне на адрес посольства Израиля в Лиме. (Предыдущее твое письмо было прекрасным, но слишком коротким.) Иногда здесь по два дня ждут поезда. Старайся лучше, парень. Расскажи немного о том, что творится в стране. Есть мир, нет мира. Как сыграли «Хапоэль» и «Маккаби» в Тель-Авиве? Что будет с ансамблем Давида «Лакрица»? Мы здесь в отрыве от всего.

Твой Моди

Четвертого ноября, в тот самый день, я поехал к Давиду, чтобы утешить его: от него ушла подруга, бросила его. По дороге, незадолго до перекрестка Моца, радио сообщило, что в Рабина стреляли и он ранен. Пока я доехал, он уже умер. Эйтан Хабер, и все такое… Мы сидели в гостиной перед телевизором и молчали. Давид выглядел ужасно. Худой, волосы растрепаны, погасшие глаза. С тех пор как я поселился в Кастеле, нам не доводилось встретиться. Он с головой погрузился в репетиции, готовил к выступлению свой ансамбль «Лакрица». Я был очень занят, приноравливаясь к тому факту, что теперь я не один и мы – пара. Несколько раз мы договаривались по телефону о встрече, но всякий раз в самую последнюю минуту кто-нибудь из нас вынужден был отказаться. Я не знал, как мне его утешить. Он действительно любил Михаль, любил всей своей мятущейся душой, раздираемой внутренними конфликтами. Я не знал, уместно ли вообще говорить о Михаль теперь, когда глава правительства убит. Мы молчали еще несколько минут, в полной растерянности смотрели в телевизор, где показывали происходящее на площади в Тель-Авиве, именно там стреляли в Рабина, но тут зазвонил телефон. Вдруг это она – глаза Давида загорелись – вдруг она передумала. Он быстро поднял трубку. Это была Ноа, она хотела, чтобы я поскорее вернулся домой. Ей страшно. И очень грустно. И одиноко. Она необычайно мягко сказала: «Домой», поверьте, я никогда не слышал, чтобы это слово произносилось с такой нежностью. Я неловко поднялся. Давид сказал:

– Все в порядке, брат мой, все в полном порядке.

Мы спустились по лестнице, и он проводил меня до машины.

На улице стояла мертвая тишина.

Холодный иерусалимский воздух пробирал до дрожи. Каждый из нас, скрестив руки на груди, обнял себя за плечи. Мы условились, что поговорим завтра.

Я разглядываю фотографию и ищу в ней какую-нибудь деталь, которая даст представление о дне, когда она была сделана. Накануне вечером мы поехали в Кнессет, чтобы пройти перед гробом Рабина, но там была гигантская очередь и нам не удалось войти в здание. У подножия холма, на котором разбит Сад Роз, прямо перед воротами Кнессета, вокруг зажженных поминальных свечей сидела молодежь и пела грустные израильские песни. Мы хотели к ним присоединиться, но почувствовали себя немного странно. Песня «Лети, птенец» не слишком нам подходила, а в атмосфере наивной искренности, окружавшей поющих, мы – при всем нашем желании – оказались инородным телом. Я сделала несколько снимков, главным образом продавцов кукурузных початков, расположившихся на обочине дороги со своими огромными, испускающими пар кастрюлями. А потом мы медленно, не разгоняя машину, вернулись домой. В те дни, после случившегося, все ездили так, с преувеличенной вежливостью, будто посредством аккуратной езды пытались исправить какое-то более глубокое повреждение.

На следующее утро мы встали, и была солнечная погода, и я сказала Амиру:

– Давай пойдем в Сатаф, это ведь в двух шагах от нас. В общем, мы все пашем и пашем и никуда не выходим, и когда еще нам выпадет такой денек, что оба мы свободны.

И Амир сказал:

– Ялла! – Он вернул книги по психологии (когда он только успел их достать – непонятно) на полку, надел самую простую, но удобную одежду – футболку NBA с длинными рукавами и широкие брюки, которые, по его словам, «освобождают ему яйца». Я «надела джинсы и шляпу», как поет в своей песне Арик Лави, приготовила нам бутерброды с сыром и достала из шкафа плед для пикника.

Я снова разглядываю фотографию. Сделана она сверху, с каменного заборчика, окружающего небольшой бассейн. Амир как раз собирался выйти из воды, он опирался на руки, чтобы подняться и оказаться на суше. Тут-то я и щелкнула затвором. Его «теннисные» бицепсы – с тех пор как Моди уехал, он больше не играет, но мускулы остались, – и сейчас играли железом (зрелище впечатляющее, хотя я вовсе не схожу с ума от бодибилдеров), два глянцевых сегмента груди, на которую мне так захотелось положить голову, и его взъерошенные волосы, почему-то наклоненные чуть вправо. Уже тогда у него было несколько седых волос, но здесь их не видно, потому что они мокрые. Две небольшие капли воды украшают его лоб, на ресницах задержалась еще одна, взгляд его выражает удивление, легкую насмешку: «Ноа, Ноа, ты снова фотографируешь?» Свет великолепен, мягкий свет начала ноября, солнце мерцает на воде, в нужной степени освещая его лицо.

И лицо арабского мальчика, сидящего в трусах в дальнем углу бассейна, его ноги плещутся в воде. Может быть, именно здесь кроется намек, который я искала: лицо этого мальчика. Хотя он всего лишь служит фоном, казалось бы, только случайным, взгляд его, устремленный в камеру, довольно серьезен, даже сердит. Брови нахмурены, губы плотно сжаты, на лице выражение, свойственное юношам постарше, и если присмотреться, то заметно, что его правая нога выглядывает из воды, готовясь нанести удар, который, однако, попадает только в воздух, но направлен, – так, по крайней мере, кажется, – в сторону фотокамеры. И фотографа. Может быть, то, что произошло на площади двое суток тому назад, снова воздвигло стену страха и этот мальчик, не понимающий даже полного смысла случившегося, каким-то образом это чувствует. Возможно, его родители или бабушка с дедушкой жили в арабской деревне Сатаф, обитатели которой покинули ее в сорок восьмом году и, в порыве ностальгии посетив источник, решили рассказать мальчику, кто именно изгнал их отсюда?

Ялла, ялла. Видно, что ты слишком много времени провела в этой своей академии Бецалель, Ноа. Ты тоже начала сходить с ума? Ведь всего несколько минут назад мальчик попросил у вас глотнуть вашей кока-колы, а когда вы согласились, сказал: «Большое спасибо» – и улыбнулся обворожительной улыбкой. И вообще, какая связь между убийством Рабина и арабами? Уж лучше признать, что никаких намеков на этой фотографии нет. Или, возможно, намеки есть, но они откроются позднее. И такое иногда случается: ты смотришь на фотографию, которую уже тысячи раз видела, и неожиданно в глаза бросается новая деталь. Так родился мой самый удачный проект, который я представила в прошлом году. Просматривая фотографии своей семьи, я вдруг заметила лужу воды в нижнем углу одного из снимков. Фото было сделано летом – обжигающий свет израильского лета не оставлял места для сомнений – но лужа была большая, какие бывают только зимой. В середине августа я начала искать лужи в Тель-Авиве и близлежащих городах. На автостоянках. В промышленных зонах. На задних дворах продуктовых магазинов. Просто удивительно, как много я их нашла. Я фотографировала лужи в романтическом свете, будто снимаю фиорды в Норвегии, выбирая такой угол зрения, который создавал впечатление, что лужа значительно больше, чем в действительности. Этот свой проект я назвала «Летние лужи», и преподаватель, принимавший проект, прервал занятие на середине, велел всем оставаться на своих местах и побежал за деканом факультета, потому что «он должен это увидеть».

На обратном пути из Сатафа мы поссорились, Амир и я. Словесная дискуссия, в которой мы запутались, превратилась каким-то образом в ожесточенный спор, исполненный горечи. Все началось с того, что я ему сказала: «Надоело мне жить в этой луже, пожирающей своих обитателей, и мне лично кажется, что сейчас все станет очень плохо, и я уже подумываю о том, чтобы вторую степень в области искусства получить за границей, скажем в Нью-Йорке». Амир сказал, что Америка – не такая уж большая находка, он целый год жил в Детройте со своими родителями, и там кладут слишком много льда в кока-колу, а когда идешь в клуб ИМКА играть в баскетбол, там стоят десять парней, и каждый из них бросает мяч в отдельную корзину, а кроме того, халас[13], ему надоело переезжать, но я настаивала, напомнила о письме Моди из Южной Америки, которое он прочитал мне накануне, и сказала:

– Тебе не хочется немного переключиться и посидеть, целый день разглядывая индейских старушек?

Он презрительно фыркнул и произнес тоном всезнайки:

– Чепуха, куда бы ты ни ехал, – всюду берешь с собой самого себя. – Он включил радио громче, подавая тем самым знак, что он хочет завершить дискуссию, а я ему сказала, уже слегка раздраженно:

– Не надоели тебе еще эти тоскливые песни?

И он ответил:

– Нет! – И сделал звук еще громче и замкнулся в себе, словно сработал автомобильный замок, разом запирающий все двери, я буквально услышала щелчок, но не знала, как мне подобрать слова, чтобы смягчить его, поскольку не совсем поняла, что именно сделало его таким жестким. Когда мы добрались до дома, он сразу побежал к своим толстым книгам, и даже тогда, когда я встала за его спиной и сказала:

– Вот, у нас появился день, когда мы оба свободны, и просто жаль понапрасну тратить его на ссору.

Но он не пошел на примирение и даже головы не повернул в мою сторону. Тогда я пошла в гостиную, стала разглядывать ненавистную мне картину, ту, с грустным человеком, и начала молиться, чтобы Амир спорил со мной, чтобы встал со своего места, чтобы раскричался, потому что я не могу, когда ко мне относятся с явным пренебрежением, отталкивают меня, и я включила телевизор и выключила его, и вдруг вся наша квартира показалась мне слишком маленькой, слишком тесной, и рот мой наполнился вкусом поражения, и меня охватило чувство, что это не работает, и вся идея жить вместе закончится слезами, а попутно я еще запорю дипломный проект. Я вышла на улицу немного подышать воздухом, успокоиться, но было так холодно, что я побежала обратно, только в доме меня никто не ждал, кроме человека на картине, который, как и прежде, продолжал смотреть в окно.

Восемь лет мы с Моше не ссорились. С тех пор как познакомились. Возможно, так у нас и продолжалось бы и мы бы побили рекорд Гиннеса, если бы автомобиль с мегафоном не проехал по улице, приглашая жителей нашего микрорайона на собрание, которое состоится на площади перед минимаркетом «Дога», где выступят великий раввин и певец Бени Эльбаз.

Мы сидели в гостиной, все было тихо и спокойно, смотрели «Колесо фортуны» с Эрезом Талем и Рут Гонзалес. Мы не голосовали за Рут, предпочитая Сигаль Шахмон, но в этот раз она была очаровательна, с ее кудряшками и акцентом.

– Выглядит совсем неплохо, эта Гонзалес, – сказала я Моше.

Он мне ответил:

– Да, но не так хорошо, как ты. – И поцеловал меня в плечо. А я ему сказала:

– Какой же ты смешной. Не каждую надо сравнивать со мной.

В душе я была рада, что он говорит мне это, и после того, как я дважды рожала, и бедра мои стали шире, и волосы не «полны блеска», как говорят в рекламе, и у меня есть даже маленькие морщинки вокруг глаз, когда я смеюсь. В качестве награды я погладила его по затылку, а пальцами второй руки продолжала расчесывать волосы Лирона, сидевшего слева от меня, и всякий раз произносившего буквы, которые появлялись на экране, показывая, что он уже знает весь алфавит на память, хотя иногда еще путает похожие – «гимел» и «заин». Лилах не спала, но лежала тихо, загипнотизированная телевизором. Студенты не включали громкую музыку. Авраам и Джина не появились в дверях с печеньем. Никто не звонил из Института опроса общественного мнения, чтобы выяснить, какова наша позиция после убийства главы правительства (с тех пор как я однажды согласилась ответить на их вопросы, они больше не оставляют нас в покое). В центре стояла миска с виноградом, в ней было две грозди – одна с черными, а другая с зелеными ягодами. Время от времени кто-нибудь отрывал виноградину.

В суматохе буден ты не останавливаешься, чтобы подумать о том хорошем, чем владеешь в этой жизни. Почти всегда твои мысли заняты тем, чего у тебя нет. Но в ту минуту, помню, я подумала: «Посмотри, как это красиво, Сима. У тебя есть твоя маленькая семья. Полная семья, как ты и мечтала, когда еще была девочкой». И тут, когда в телевизоре один инженер из Явне выиграл холодильник стоимостью в четыре тысячи шекелей и зазвучала музыка победы, в эту музыку ворвался голос из мегафона.

– Что нужно этому а́лте за́хен[14] именно сейчас? – пробормотала я, все еще погруженная в приятные мысли, а Моше, убрав звук в телевизоре, сказал:

– Это не алте захен, Сима, ты послушай: «Приглашаются жители квартала! Бени Эльбаз на площади перед “Догой”!» – орал мегафон. И Моше добавил:

– Будет большое собрание, все идут туда, прибывает великий раввин и все лидеры движения. Будет что-то необычайное.

– А́ла кейф кефак[15], – сказала я, прибавив звук в телевизоре. Инженер из Явне выиграл еще два билета в Лондон и вышел в финал.

– Ты хочешь пойти? – спросил Моше.

– А зачем? Что мне до них? – ответила я.

Оба мы уставились в телевизор, не решаясь смотреть друг на друга. И тут он внезапно поднялся с дивана, с быстротой, ему совершенно не свойственной, встал передо мной, заслонив экран.

– Я не понимаю, Сима. Не повредит нам немного послушать слова Торы, что-нибудь об иудаизме. Это уж точно лучше, чем сидеть и смотреть всякую ерунду по телевизору.

– Папа, – запрыгал Лирон, – я тоже хочу пойти с тобой на собрание.

– Ни в коем случае, – сказала я, прежде чем Моше успел согласиться. – Уже поздно. Тебе пора спать. Я поверить не могу, что ты еще не в пижаме. Почистить зубы, пижама и спать. Давай!

Лирон отправился в свою комнату, не скрывая недовольства.

– Подвинься, пожалуйста, ты заслоняешь мне экран, – сказала я Моше. Он подчеркнуто неторопливо отошел в сторону. Мегафон, который уже проехал дальше, вновь вернулся на нашу улицу, но на сей раз из него доносилась только музыка.

– Ладно, я все-таки пойду, – произнес Моше, ожидающе глядя на меня. – А когда я вернусь, – добавил он надутым тоном, совсем как у брата Менахема, – я хочу поговорить с тобой.

– А если ты не вернешься, дорогой мой муженек, то искать тебя в Бней-Браке? – спросила я, не отрывая глаз от телевизора.

– Да, в Бней-Браке, – повторил Моше, просто чтобы позлить меня, а затем надел теплую куртку с капюшоном и вышел из дома, хлопнув дверью.

Лилах заплакала. Я взяла ее на руки.

– Не бойся, миленькая, это только ветер, – сказала я неправду. И злилась на себя, что лгу ей. Ну и что, если она не понимает, все равно не стоит приучать ее ко лжи с малых лет. – Погляди, – показала я ей пальцем на телевизор, – это уже финал. – Я оторвала для нее несколько зеленых виноградин и поднесла к ее рту. Она оттолкнула мою руку и указала на черный виноград. – Нет проблем, возьми черный, но только не надо их бросать, – сказала я ей и оторвала от грозди две черные виноградины. Она с удовольствием сжевала их одну за другой и снова смотрела со мной «Колесо». В финале инженер из Явне выиграл автомобиль «Мицубиси», бесплатный бензин на год и стереоустановку для машины.

«Я помню день, когда Насер ушел в отставку, словно это было всего два дня назад», – так говорит моя мама, когда мы сидим перед телевизором и смотрим программу, посвященную памяти Рабина. Все уже знают, что сейчас она расскажет историю, которую мы уже слышали, но тем не менее хотим услышать снова, потому что мама всегда добавляет новые подробности, чтобы было интересно и тем, кто слушает это в сотый раз. Иногда, если у нее хорошее настроение, она может отпустить колкость и в наш, ее детей, адрес. Правда, уколы ее мелкие, комариные.

«Все собрались перед телевизором в кафе Джамиля, – начинает мама, и я из уважения к ней убавляю звук телевизора. – Это был уродливый коричневый телевизор, с высокой антенной, похожей на дерево, работавший ужасно, – продолжает она. – Каждые несколько секунд по экрану пробегала сверху вниз широкая белая полоса, регулятор громкости был испорчен, но это был единственный телевизор в деревне, и никто не хотел пропустить прямую трансляцию. Люди стояли на столах, спиной прислонясь к стене, ведь главное – это видеть. Шабаб[16], – и тут она обращает свой обвиняющий взгляд в мою сторону, – стояли так близко к девушкам, что некоторые из парней – да наставит их Аллах на путь истинный, – воспользовались моментом и дали волю рукам, побывавшим в местах запретных, а Джамиль сновал между столиками с тарелками хумуса и бобов и бутылками газировки. Люди ели с большим аппетитом, перед тем как заговорил Насер. Яани, все уже знали, по слухам и из еврейских газет, что война проиграна, но никто не верил, что он… вот так, вдруг. Все думали, что это будет еще одна из великих его речей, подобная тем, которые он уже произносил и от которых содрогается все твое тело, когда ты это слышишь. О боже, как же он умел говорить, этот Насер. Он повышал голос и понижал его, выбирал слова, подобно поэту. Но в тот день, как только он вышел на сцену, по взглядам людей, стоявших за его спиной, его помощников, было заметно, что не все в полном порядке. Лицо его было белым, как полдень, и лоб его так сильно потел, что даже в убогом телевизоре Джамиля можно было видеть крупные капли, и внезапно в кафе воцарилась полная тишина. Даже Марван, – тут она посмотрела на моего брата, который в эту секунду разговаривал со своей женой Надей, – молчал, во что трудно поверить. А Насер подошел к микрофону и слабым голосом начал читать по бумажке: «Братья, – сказал он, и я превосходно помню его первую фразу, – мы всегда говорили друг с другом с открытым сердцем, и в дни побед, и в трудные времена, в часы сладкие, и в часы, исполненные горечи, ибо только так мы сможем найти правильный путь». И дальше он продолжил свою речь, объяснил, как американцы помогли израильтянам в этой войне, как израильские военно-воздушные силы первыми атаковали египетских солдат, которые сражались как герои, и иорданские солдаты сражались как герои, а в конце сказал, что он, Гамаль Абд-аль Насер, виновен, и он оставляет пост президента и с завтрашнего утра полностью находится в распоряжении народа, чтобы служить ему. Когда он закончил свою речь, собрал листки с текстом и сошел со сцены, можно было видеть, как один из его помощников носовым платком утирает глаза, мокрые от слез, и тут же, мгновенно, все мужчины в кафе прикоснулись мизинцем к уголку глаза, утирая соленые капли, даже самые большие и сильные люди, такие как Наджи Хусейн, А́лла ира́хмо[17], десять лет отсидевший в иорданской тюрьме, и Хусам Марния, который три раза подряд становился чемпионом Рамаллы по боксу, и ваш отец, герой, – тут она смотрит на моего отца, опустившего глаза, – тебе нечего стыдиться, айю́ни[18], так это и есть, когда дают человеку надежду, а потом одним махом забирают ее, то это намного труднее, чем если бы вообще не было никакой надежды, этот Насер, с его смеющимися глазами и прекрасными словами об арабской нации, великой и могущественной, он был для меня великим отцом, отцом, который открыл нам веру в то, что в мире есть свет, и, перед тем как окажемся мы в раю, мы еще вернемся в нашу деревню, вернемся к своей земле, и сердце наше не будет более подобно фасолине, рассеченной надвое, и мы не будем больше кочевать с места на место, как цыгане».

Она поднимает ключ, висящий у нее на шее, ключ от старого дома, целует ржавое железо и продолжает:

«А потом египтяне вышли на улицы и легли на проезжую часть, умоляя Насера отменить свою отставку и вернуться на пост президента. Но это уже было совсем не то что прежде. Он уже был болен, слаб и через два года умер, и снова все пришли в кафе Джамиля, – а здесь уже цены в иорданских динарах сменились на цены в израильских лирах, – чтобы посмотреть на похороны Насера».

Она делает глоток кофе из своей чашки, проверяет, все ли ее слушают и продолжает:

«И я скажу вам, что странно: теперь и Рабин мертв, тот самый Рабин, который прикончил Насера, тот Рабин, чьи солдаты стреляли над нашими головами в сорок восьмом году, Рабин-злодей, Рабин-дьявол, но вместо того чтобы веселиться, танцевать на улицах и хлопать в ладоши, мне грустно. Поглядите на его внучку, красивую девочку, заливающуюся слезами. Похожа на своего деда, как Рауда, дочка Марвана, похожа на свою бабушку. Что поделаешь, мне грустно и жалко ее. Все лидеры всегда плохо кончают. И что теперь будет?»

Когда наша учительница говорила об убийстве Рабина, у нее было точно такое выражение лица, как тогда, когда она рассказывала о том, что Гиди погиб, и это сразу заставило меня заподозрить, что, возможно, это выражение лица, этот серьезный взгляд ее глаз, эти прикушенные губы – все это только маска, которую она надевает, когда считает, что сейчас должна быть грустной. Когда она закончила, то уселась на край стола своей задницей и попросила, чтобы дети рассказали, что они чувствуют. Как всегда в подобных ситуациях, когда не знаешь, что сказать, все стали повторять то, что уже сказала она, только другими словами. Я не поднял руку. Вот уже какое-то время я совсем не говорю в классе. Это началось в конце шивы, недели траура по Гиди, когда я вернулся в класс и не понимал, о чем говорят на уроке, потому что много пропустил, и тогда я подумал, что лучше молчать, и тогда никто не обратит внимание на то, что я просто не понимаю, а потом я привык молчать, даже когда хотел что-то сказать, – например, про суд, который они устроили царю Давиду на уроке Танаха, когда дошли до отрывка, где Давид посылает Урию Хеттеянина на войну, – слова застряли у меня в горле, и было у меня такое чувство, что если открою рот, то начну заикаться. Хотя никогда в жизни не заикался.

Алон сказал, что убийство было жутким и ужасающим, а Ринат заявила, что убийство было ужасающим и жутким, я же про себя подумал: «Если не говоришь, у тебя есть больше времени подумать». Довольно странно, как мой мир перевернулся за последние несколько дней. До убийства моим бункером был дом, где запрещалось слушать музыку, запрещалось смеяться и запрещалось, обращаясь к маме, начинать фразу словом «таги́ди» («скажи»), потому что это напоминало о Гиди, но, с другой стороны, существовали и такие люди, которые старались быть со мной предельно милыми и любезными, но при этом продолжали заниматься своими делами, радоваться, когда «Бейтар» выигрывал в субботу, лупить друг друга на переменах и жаловаться на цены в супермаркете. А теперь все перевернулось: люди на улице встревожены, ходят медленно, разговаривают тихо, но в моем доме все идет по-прежнему, как обычно. Как сказала мама Ницце Хадас вчера вечером: «Каждый оплакивает своих мертвых».

– Кто-нибудь хочет что-то добавить? – спросила учительница и обвела взглядом класс. Моя рука сама собой взметнулась вверх, но я силой вернул ее на место. Зачем? Все равно они не поймут. Кроме того, я буду заикаться. Уж лучше подождать, когда я пойду играть в нарды с Амиром, он терпеливо относится к тому, что я думаю, даже если мысли мои странные. И он всегда говорит что-то интересное. Позавчера, например, я сказал ему, что думаю о людях, которые умирают, будто они не мертвы, а живут где-то там, над небесами и смотрят на нас, на тех, кто внизу. Он сказал, что в первый раз, когда он летел в Америку и самолет был выше облаков, он действительно искал там души умерших людей или Бога. Но не нашел. Правда, возможно, искал он не слишком внимательно.

Красный автобус «Эгед» мчится по улицам. Не останавливается на остановках, не открывает двери резким ударом. Три часа ночи. Водитель – Моше Закиян. Его пассажиры давно в постелях. Многоразовые проездные билеты не компостируются. Монеты не ложатся в его подставленную ладонь. Никто не спрашивает, прибывает ли он туда-то и туда-то. Никто не просит сдачи с такой-то суммы. Моше Закиян едет абсолютно один.

Он выезжает из своего квартала, поворачивает направо у моста Мевасерет, начинает движение в направлении Тель-Авива. Дорога пуста, воздух резкий, жалящий, и тьма заглатывает придорожные деревья. Покинув Кастель и миновав длинный спуск, Моше сильнее жмет педаль газа. Грузовик с включенными фарами дальнего света мчится по встречной полосе. Моше, рассердившись, тоже врубает слепящий дальний свет. Медальон с изображением меноры, висящий на шнурке под широким зеркалом заднего вида, прыгает перед ним, словно болельщик после забитого гола. Он нажимает кнопку «Поиск» на радиоприемнике. Радиостанция «Голос музыки». «Голос Рамаллы». Ничего этого он слушать не хочет. Наконец, как компромисс, останавливается на «Радио без перерыва», где всю ночь передают песни на иврите. Слова, которыми Сима выстрелила в него этим вечером, никак не идут из головы. «Забудь», «даже не думай», «через мой труп». А он? Что такого он предложил? Открыли хороший детский сад в конце улицы. Половина цены, вдвое больше учебных часов, отличное питание. Двое его друзей уже перевели туда своих детей, они вполне довольны. Менахем в Тверии очень воодушевлен. Ребенку не повредит окунуться немного в атмосферу иудаизма, еврейских духовных ценностей. Не говоря уже о том, что сэкономленные деньги помогут им купить дом побольше. С комнатой для гостей. Но только Сима упряма, как мул. Как она сказала? «Для тебя религия – это дом, а для меня – тюрьма». Трудная женщина, очень трудная. Моше распаляет свой гнев и еще сильнее жмет на педаль газа. Красный автобус бурей вырывается в долину Шаар ха-Гай, пролетает перекресток Латрун. Ладно, она не хочет идти на собрание. И переходу Лирона в другой садик противится. Но на этом основании угрожать разводом? Можно поговорить. Найти компромисс. Что подумают дети, когда увидят отца в гостиной, а на нем трусы и майка? Лилах еще малышка, но Лирон уже в том возрасте, когда он в состоянии понять, что происходит. И почему именно он, Моше, должен спать на диване? Ведь у него болит спина, а диван слишком жесткий.

«Секунду, – он напрягает память. – Здесь, где дорога описывает дугу, говорят, есть полицейская камера. Может, сбросить скорость?»

Мигает диспетчерская вышка аэропорта. Один раз. Два. Колебания медальона «Бейтара» затихают. Пролетающий самолет освещает облако в небе. Внезапно накатилась усталость, мышцы вдруг расслабились, и он решил не въезжать в огромный город. Когда он был ребенком, то потерялся там, на пляже Фришман, ему пришлось долгие часы ждать у станции спасателей, пока не пришли родители и не забрали его. Лучше с Тель-Авивом не связываться, особенно в эти часы, когда город погружен во мрак. Кроме того, завтра в семь утра он уже будет за рулем, ему предстоит поездка. Только Бог знает, который сейчас час. Он поднимается на развязку Ганот, с которой начинается его возвращение домой. Почти все песни по радио посвящены памяти Рабина: Шломо Арци, Авив Гефен, Иехуда Поликер: «Беру обратно я все сказанные жуткие слова». Моше вспоминает слова, которые он выпалил в разгаре ссоры, и его переполняет стыд. Ведь все, что он сказал ей, было проявлением слабости. Сима умеет произносить крученые фразы, каждое слово у нее аргументировано. Он все отлично понимает, но разговоры – как бы это сказать – не самая сильная его сторона. Неподалеку от Латруна, в пятнадцати километрах от дома, его внезапно одолел приступ тоски по ней. Перед глазами Моше возник ее образ: она в палате рожениц, на ее пухленьком лице выражение умиротворения, у нее на руках новорожденная Лилах. Ведь, по сути, она – это дом. И без нее он дышать не может. Восемь лет назад он впервые подошел к ней на перемене. На пути к фонтанчикам с питьевой водой он почувствовал, что идет как-то неуклюже, смешной походкой. В праздник Ханука они обменялись взглядами, поначалу быстрыми, будто вспышка, как бы случайными. А потом она улыбнулась. И он был покорен навсегда. Он знал каждую черточку ее лица. Знал уже, что ее светлые джинсы немного коротки и между краем брюк и верхом носков есть обнаженная часть ноги. Очень красивая. Подумалось ему, на основании ее улыбки, что и она к нему неравнодушна, но кто же может знать? В любом случае он чувствовал, что если до праздника Песах он не заговорит с ней, то просто с ума сойдет. А она, со своей стороны, попила, вытерла последние капли воды в уголках губ и прислонилась к бетонной стене за фонтанчиками, в тени. Он сделал последние несколько шагов, разделявших их, и еще раз повторил фразы, которые придумал накануне ночью, но, когда он уже стоял перед ней, случайный порыв ветра донес до его ноздрей аромат ее волос, густой, пьянящий, и у него вместо «Я хотел сказать тебе, что ты очень красивая» или «Скажи, ты еще и разговариваешь?» получилось только: «Хочешь завтра пойти в кино?»

Он поднимается на мост, ведущий в Мевасерет. Красный автобус мчится по улицам. Не останавливается на остановках. Не открывает двери с громким стуком. Сейчас половина пятого, утро уже наступило. Еще немного, думает Моше, и он ляжет в постель. Обнимет Симу сзади, будет шептать ей самые приятные слова. Если она проснется, возможно, они вместе пойдут посмотреть на детей. Он напомнит ей, как он и она стояли там, у фонтанчиков, совсем недавно. Во всяком случае, он ни словом не напомнит ей о детском садике. Ничего не горит, можно подождать до завтра. Ведь она в конце концов поймет, что ошибалась.

После того как заканчивается программа про Рабина, и мужчины на прощанье целуются у двери, и мой папа, собрав разбросанные по всей гостиной листы газеты «А-Наха́р», отправляется почитать в постели, а в гостиной остаются только мама и я, мы смотрим египетский фильм, и я хочу сказать ей: «Я-у́ми[19], я видел дом. Видел его собственными глазами». Но я знаю, что всякий раз, когда заходит разговор на эту тему, ей сразу становится плохо. Сорок лет уже прошло, а сердце все еще напоено обидой, как земля влагой после дождя.

Спустя несколько недель после завершения Шестидневной войны, летом 1967 года, люди начали посещать свои старые дома. Спокойно, не поднимая шума, целые семьи заполняли пикап, иногда – по десять человек в одной машине, и в путь. Тогда еще не было пяти КПП на каждые сто метров, как сегодня.

Некоторые на том месте, где стоял их дом, находили лишь груду камней. А приезжавшие в Аль-Кудс[20], где они раньше жили, видели свои дома, красивые, целые и невредимые, но теперь в них жили евреи. Издали они разглядывали прежние жилища и, если кто-нибудь спрашивал их, что они ищут, сразу же поворачивались и уходили. Возвратившиеся из поездки в Эль-Кастель привезли с собой сливы с дерева, того, кривого, что росло рядом с площадью, и фиги со смоковницы «лиуза́уи», плоды которой были большими, как груши. Они рассказывали, как евреи построили уродливые дома, которые не вписываются, не подходят к горам вокруг, и как они дали всем улицам названия войн – улица Независимости, улица Победы, улица Борьбы, а еще рассказали про Азиза, единственного человека, который остался в деревне, ждал прихода солдат, а после того как был убит, превратился в черного демона; он входит в тела евреев и сводит их с ума.

И только мы не поехали. Мама не соглашалась. Сказала, что видеть не хочет. И знать не хочет. Слышать не хочет. «В мой дом, – заявляла она, и глаза ее сверкали от гнева, – я вернусь, чтобы жить в нем. Я не буду, как эти феллахи, которые стоят, как нищие, и ждут, может быть, какой-нибудь еврей пригласит их посидеть в гостиной, выпить кофе в их собственном доме. И ты тоже, – говорила она моему отцу, – не смей брать детей туда, иначе иди и поищи себе другую женщину».

Вот и сейчас у сидящей перед телевизором мамы глаза блестят, но не от злости. В египетском фильме Махмуд Ясин возвращается домой, в свою деревню, после шести лет в Каире, и только собака узнает его.

– Ихраб бета́к, – проклинает она отца Махмуда Ясина, который смотрит на него из окна, – как же ты можешь не узнать своего собственного ребенка?!

Ей есть что сказать, моей маме, даже актерам в фильмах. Обычно арабские женщины молчат, прячутся за своими мужьями, но у нас мой папа, – с тех пор как у него отобрали землю и он должен был пойти работать простым рабочим, – он стал человеком слабым, впал в депрессию, я-ани, и мама говорит вместо него.

Я смотрю на собаку, облизывающую лицо Махмуда Ясина, и вспоминаю историю, рассказанную мамой про собаку Асуад. Она всегда рассказывает эту историю, когда приезжают все дяди и тети в праздники Рамадан или Ид аль-Фитр и кто-то вспоминает сладости катаеф, которые готовила моя бабушка, и вскоре все начинают говорить о том доме. И тут мама говорит: «Вы помните Асуада, эль-кальб[21]?» Все восклицают: «Табаа́н, понятное дело!» И все поворачивают свои стулья в сторону мамы, чтобы снова услышать о той ночи, когда они бежали из деревни, о том, как Асуад, большой черный пес, ни за что не хотел покидать дом, громко выл и его завывания заполнили все ущелья, и даже когда его взяли на поводок, прочную железную цепь, он настойчиво тянул моего отца, который держал его, обратно в деревню. Он смотрел на всех, кто двигался в колонне, такими глазами, какими смотрят на лучшего друга, который оказался обманщиком. И на одной из остановок, когда папа не обратил на него должного внимания, он все-таки вырвался, и побежал в деревню с железной цепью на шее, и больше не вернулся. С тех пор они никогда его не видели. «Даже он был более верен дому, чем мы. Даже пес!» – такими словами мама всегда заканчивала этот рассказ, и все мои дяди и тети низко опускали головы от стыда. А потом пели «маува́ль» своей деревне. Обычно начинал мой отец, тихо и медленно, но постепенно все к нему присоединялись:

«Не сердись на нас, родина наша, деревня наша, сердись на тех, кто предал нас».

– Я думаю, он собирается просить прощения у своего сына, – скажет мама и укажет на отца Махмуда Ясина, сидящего в темноте и курящего кальян.

– Мазбут, я-умми[22], – скажу я, хотя думаю о другом: сказать ей или нет? «Где твое достоинство?! – закричит она, – как ты пошел строить дома евреям в нашей деревне? Тебе не стыдно? У тебя есть право на эту землю, ты это знаешь? Это твоя земля, ты знаешь?» Так она скажет. И зачем же ей рассказывать? Кроме того, как я ей расскажу, если сам еще не уверен? А как можно быть уверенным, если я еще не был внутри дома? Еще немного, и мы закончим остов пристройки у Мадмони, а я все еще не входил в дом, Боже, прости меня.

– Если ты думаешь, что я тебя простила, ты совершаешь большую ошибку, – сказала я Моше и повернулась к нему спиной. Еще две минуты назад я просто теряла рассудок от беспокойства за него. Ведь на Моше это совсем не похоже – вот так, среди ночи, уходить из дома, когда ранним утром ему предстоит поездка. Каждые пять минут я смотрела на будильник, потом каждую минуту, а потом встала, пошла на кухню и расправилась с целым пакетом кукурузных хлопьев, хотя знала, что Лирон огорчится, увидев утром, что хлопьев не осталось. Прочитала две статьи про Сигаль Шахмон, одну в журнале для женщин, вторую – в приложении к субботней газете. Сигаль сказала, что пока она детей не хочет, но самое главное для нее в жизни – это семья. Начитавшись Сигаль Шахмон, я готова была простить Моше; главное, чтобы он скорее вернулся, чтобы не заснул за рулем и не попал в аварию, как Турджи, его товарищ по работе, который заснул по дороге в Эйлат, а теперь ставит свою машину на парковке для инвалидов.

Но как только я услышала, что автобус уже свернул на нашу улицу, и поняла, что с Моше все в порядке, мне расхотелось мириться с ним. Коробку с кукурузными хлопьями я вернула в шкаф, прыгнула в постель, укрылась одеялом и притворилась, что сплю. Я слышала, как закрылись двери автобуса, как открылась входная дверь дома, слышала голос Моше, напевающего песню Эхуда Баная:

– После всего мы, может быть, уплывем на какой-нибудь остров, и дети будут бродить по берегу.

«Что он там мурлычет? – думала я. – С чего он так счастлив?» И вся наша ссора вернулась в мою голову, и все омерзительные слова, которые он тогда говорил, – какое там «говорил», орал: «Что хорошо для всех в нашем квартале, хорошо и для нас. Если у тебя нет Бога, значит, у тебя нет ничего». И прочие громкие слова, как это бывает у тех, кто не уверен в своей правоте. Вот так же кричал мой отец перед тем, как ушел.

К тому времени, как Моше вышел из туалета и пришел в спальню, я уже забыла, что смягчилась, и только ждала, когда он швырнет хоть одно неправильное слово или забудет выключить свет в гостиной, чтобы у меня был повод пронзить его острой фразой, но он ничего не сказал, выключил свет и тихо разделся. Он не наткнулся на шкаф, осторожно подошел и лег в постель рядом со мной, не перетянув одеяло на себя. Но я не смогла сдержаться, и сказала то, что сказала, повернулась к нему спиной и прислонила нос к холодной стене, а когда он попытался погладить мои волосы сзади, сказала:

– Моше, не прикасайся ко мне. – И в моем тоне было столько отвращения, что даже я сама немного испугалась.

Когда закончился урок классного руководителя, я сложил вещи в рюкзак и застегнул пряжку. Ринат напомнила мне, что будет еще дополнительный урок английского. Я сказал, что знаю, но мне это до лампочки. В последнее время я часто сматываюсь с уроков. Но никто не говорит мне ни слова, потому что я брат погибшего солдата. Даже директриса пригласила меня в рощу за спортплощадкой на беседу, облокотилась о дерево, испачкалась смолой и начала рассказывать мне, каким хорошим учеником был Гиди, будто я сам этого не знаю, и сказала, что ее дверь всегда открыта, – а это неправда, она всегда закрыта, – и я без всяких колебаний могу прийти к ней по любому делу или вопросу.

За стенами школы было жутко холодно, накрапывал мелкий дождик, и я побежал, но остановился через несколько метров, потому что рюкзак подпрыгивал на бегу и пенал вонзался мне в спину.

Когда я добрался до дома, заходить мне совсем не хотелось; мама, наверное, лежит в постели, она целый день отдыхает и смотрит на стену или на фотографию Гиди. Когда я войду, она скажет: «Здравствуй, Йо́ти, в холодильнике есть еда, разогрей себе». И я, сидя в одиночестве, стану есть шницель и картофельное пюре, которое будет твердым по краям, потому что сто лет пролежало в холодильнике. И к одноклассникам я пойти не могу, они еще на дополнительном уроке английского, кроме того, в последнее время мне с ними совсем не интересно. Все, что их занимает, это, к примеру, заглянуть с помощью зеркала девочкам под платья или разбить секретный лагерь в лесу под Мевасеретом, но это меня больше не интересует. То есть я таскаю с ними доски со стройки у Мадмони и обмениваюсь карточками с фотографиями футболистов «Бейтара», но во рту все время ощущается привкус, будто жуешь залежалую питу. А иногда их разговоры сильно меня раздражают, как, например, вчера, когда Дрор сказал, что ненавидит своего старшего брата, потому что тот все время играет в стрелялки на компьютере, а ему не дает. Я хотел сказать ему: «Дрор, ты полный придурок, скажи спасибо, что у тебя вообще есть брат». Но я ничего не сказал.

Лучше уж пойти прямо к Амиру.

Я постучался в его дверь. Дожидаясь, пока услышу шаги и он мне откроет, я прижался ухом к дальней стене, проверяя, продолжают ли ссориться Моше и Сима. Вчера вечером мама и папа вышли в палисадник и приблизились к заборчику, чтобы лучше слышать крики, доносящиеся из дома Закиянов. Папа сказал:

– Шесть лет они живут рядом с нами, и ни разу я не слышал, чтобы они повысили голос.

А мама сказала:

– Какое счастье, что Джина плохо слышит, это разбило бы ее сердце.

А я стоял за ними и радовался. Со времен Гиди я не слышал, чтобы они так спокойно разговаривали друг с другом. Я надеялся, что Моше с Симой будут ссориться всю ночь.

Дверь мне открыла Ноа. Она такая высокая, что я едва дохожу ей до пупка.

– Ты ищешь Амира?

– Да.

– Его нет дома.

– Он в университете?

– Нет, он в клубе.

– В каком клубе?

Она посмотрела на меня так, как обычно на вас смотрят взрослые, прежде чем решить: подходит ли для детских ушей то, что они скажут, или лучше промолчать.

– Он волонтер в клубе, – произнесла она. – Но скажи, Йотам, может, вместо того чтобы стоять на улице и мокнуть, ты зайдешь в дом и подождешь его здесь?

Она принесла сухое полотенце и постелила его подо мной, чтобы я не намочил диван.

– В каком клубе Амир волонтер? «Инкогнито»? – спросил я еще раз. Когда я хочу получить ответ, то умею быть настойчивым.

Она засмеялась:

– Нет, это не танцевальный клуб, это клуб, где собираются больные люди, так сказать, люди, уже начинающие выздоравливать.

Я не понял:

– Что это значит? Чем они больны?

Ноа предложила мне выпить колы.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Они больны гриппом? Стрептококковой инфекцией?

– Нет, – вздохнула она, – более того… Болезнь у них в голове. В сердце.

– Психи?

– Не совсем. Примерно. Полусумасшедшие. Полунормальные.

– Полусумасшедшие, полунормальные? – Я вспомнил эпизод из сериала «Звездный путь», когда капитан Пикар возвращается на корабль с планеты медуз и начинает вести себя странно. Когда надо быть серьезным, он смеется; когда надо проявить решительность, растерян; вся команда испугана: это совсем не тот капитан, которого они знают, пока робот Дейта не обнаруживает, что медузы на той планете выделили какое-то вещество, оно впиталось в кожу капитана, а он не обратил на это внимания, но именно это вещество и сделало его не похожим на себя.

Я подумал, что Ноа, вероятно, не смотрела «Звездный путь», поэтому и не стал рассказывать ей о планете медуз. Я молчал и пощипывал обивку дивана.

– Йотам, скажи-ка, не хочешь ли ты помочь мне с домашним заданием? – неожиданно спросила Ноа.

– Почему бы и нет, – ответил я, хотя меня раздражало, что она говорит «домашнее задание», будто она школьница младших классов. Она отвела меня в другую комнату, к столу, у которого столешница была не из дерева, а из стекла, и лампа подсвечивала ее снизу, как луна. На столе ровными упорядоченными рядами лежали отснятые фотопленки.

– Это негативы, – сказала Ноа, – а этот стол называется световым столом. Если положить негативы на световой стол, можно выбрать лучшую фотографию из всех отснятых дублей, а потом отсканировать фото на компьютере. Хочешь помочь мне с выбором?

– Конечно, хочу, – ответил я.

На всех фотографиях было примерно одно и то же: витрина обувного магазина. Но каждый раз в центре фотографии оказывалась туфелька на высоком каблуке. Иногда этикетка с ценой была в центре, а туфли окружали ее со всех сторон.

– Это наш учебный проект, который мы должны сделать, а тема проекта – «Религия и Бог», – пояснила Ноа. Я не понял, какая связь между Богом и обувью, но тем не менее выбрал две фотографии, которые, как мне показалось, выглядели лучше других, и указал на них.

– Почему именно эти? – спросила Ноа.

– Не знаю, – ответил я, – но, похоже, что на этих снимках все устроено красивее, чем на других.

– Композиция, – сказала Ноа.

– Компо что?

– Композиция. Так называют систему взаимоотношений между различными элементами изображения. И, по правде говоря, ты прав, Йотам. Композиция этих двух фотографий и в самом деле особенная.

В том же духе мы продолжали отбирать фотографии в соответствии с их композицией, а тем временем Ноа рассказывала мне и другие вещи, связанные с фотографией: о диафрагме, об экспонометре, об особом свете в начале и в конце каждого дня, который называется «волшебным светом». Рассказала еще и о тех днях, когда она просто выходит с фотоаппаратом на улицу и ждет, что случится что-нибудь особенное прямо у нее на глазах. Иногда проходит целый день без всяких происшествий, а иногда неожиданный случай посылает ей прекрасный снимок, как, например, вчера, когда она только вышла из дома, а строители, работающие у Мадмони, как раз приехали, и все покинули пикап, а один задремал, остался в кабине. На голове у него была индейская шерстяная шапка яркой раскраски, в нашей стране увидеть такую можно только у вернувшихся из путешествия в Южную Америку. И у нее в животе появилось особое чувство, возникающее всегда, когда она видит то, что ей хочется сфотографировать, и из всех ощущений, существующих в мире, оно похоже на то, что испытываешь при виде желтого перца в супермаркете. Она спросила у строителя, обладателя шапки, может ли она его сфотографировать, и тот согласился. И вообще, она любит всякие неправильности и ошибки в этом мире. К примеру, пластиковый пакет, плавающий в воде, подобно медузе, или камень, выступающий из стены, как в доме Авраама и Джины, или поле между их квартирой и нашим домом, которое, на ее взгляд, – одна большая ошибка. Я не понял, почему поле – это ошибка, но спрашивать мне было неудобно, и поэтому я вместо этого спросил о черном баке, который стоял в углу комнаты.

– Это Джобо, – ответила Ноа. – В Джобо закладывается отснятая пленка, и Джобо превращает ее в негативы. Без Джобо невозможно начать процесс проявки фотопленки. – Когда она в четвертый раз произнесла «Джобо», меня охватил приступ смеха. Это название – Джобо – жутко меня насмешило, и как бы я ни прикусывал губы, никак не мог остановиться. Ноа пыталась сдержать себя, но я в конце концов заразил и ее, и она тоже начала хохотать, перебрасывая из стороны в сторону свои длинные волосы, чтобы не попали ей в открытый рот. Внезапно я заметил, что она и вправду красивая, как сказал Амир своему другу по телефону. Особенно когда смеется. Через несколько секунд у меня началась икота, как это всегда со мной случается, когда я долго и без остановки смеюсь, но это только рассмешило нас еще больше. Если бы мама видела, что я так заливаюсь смехом, она уж точно изобразила бы на своем лице выражение «как тебе не стыдно», – так она делает со времен Гиди, если я смотрю смешную программу по телевизору, даже когда я стараюсь смотреть с выключенным звуком. Но мама этого не видела, и мы продолжали смеяться, пока у меня в животе не заболел «мускул смеха», а глаза Ноа не засверкали от обилия слез. Но тут вошел Амир. Как только мы увидели его лицо, то мигом перестали. Он, правда, улыбнулся мне и поцеловал в губы Ноа, но сразу было видно, что от этого клуба полунормальных-полупсихов он сам немного ошалел.

– Как прошло? – спросила его Ноа, и он, зигзагами расхаживая по комнате, начал объяснять:

– Нелегко, совсем нелегко.

Я взял в руки фотографию, начал рассматривать ее, чтобы он подумал, что я не слушаю.

– Нава утверждает, что это из-за убийства Рабина, – сказал Амир, а я наблюдал за ним поверх фотографии, как сыщик. – Дело в том, – продолжал он, разговаривая руками, – что им нет дела до самого Рабина. Некоторые из них даже не знают, что он был премьер-министром. Но все эти поминальные церемонии, грустные песни и специальные программы по телевизору, – похоже, их эмоциональные антенны улавливают, что в идеальном мировом порядке что-то расшаталось, и это уводит почву у них из-под ног. Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил он у нее. Без моего желания, да еще в самый неподходящий момент, у меня вырвался неприятный звук отрыжки, и Ноа не успела ответить, что да, она понимает. Амир спросил меня с тревогой в голосе, хорошо ли я себя чувствую.

– Он в порядке, – сказала Ноа и улыбнулась мне так, будто у нас двоих есть секрет, о котором ни в коем случае нельзя рассказывать Амиру.

– Прекрасно, – сказал Амир нервным тоном, совсем ему не свойственным.

– Я пойду, – сказал я. Я чувствовал себя так, будто во время матча «Бейтара» я сижу на трибуне стадиона, куда, обойдя все заслоны, проникло слишком много безбилетников, и от тесноты просто невозможно дышать. Я чувствовал, что чем-то им мешаю, хотя и не был уверен. Действительно, чем я могу им мешать.

– Спасибо за все объяснения, – сказал я Ноа, и она улыбнулась.

– Это я должна сказать тебе спасибо, – ответила она, – благодаря тебе я выбрала действительно красивые фотографии.

– Не выпьешь стакан воды хотя бы? – спросил Амир.

– Нет, – ответил я, – дома обо мне уже, наверно, беспокоятся.

Ночью, после того как я вернулся из подвала-бомбоубежища, где собирались члены клуба «Рука помощи», мне приснился сон. По-видимому, он был важным, потому что я помню бо́льшую часть этого сна. Шмуэль, мужчина лет шестидесяти, с волосами, как солома, в потрескавшихся очках, стоял посреди нашей гостиной, излагая мне свою теорию, ту самую теорию, которую он объяснял несколько часов назад в реальности в «кофейном уголке» клуба (стол с отслаивающимся пластиковым покрытием, два стула, один со сломанной спинкой, сахар с комками, растворимый кофе «Элит», пастеризованное молоко, видавшие виды чайные ложки).

– Мир, – объясняет он с жаром, – разделен на три цвета: красный, белый и прозрачный. Красный и белый олицетворяют две человеческие крайности, а прозрачный представляет срединный путь. Божественный компромисс. В политике, например, крайне правые – это белый цвет; Рабин, благословенна его память, был красным, а истинный путь, прозрачный, пролегает между ними. То же самое и с любовью. Мужчины – белые. Женщины – красные. Вот почему сердца разбиваются. А теперь, – тут Шмуэль наклонился и прошептал мне прямо в ухо, – посмотри на вашу квартиру, друг мой. Все здесь красное, белое и прозрачное.

Я окинул взглядом квартиру. Режиссер-постановщик сна переместил камеру и позволил мне с ужасом убедиться, что Шмуэль прав. Стулья были красными, стол – белым, а стена, отделяющая нас от семьи Закиян, прозрачной. Я мог видеть сквозь стену и Симу, и Моше в разгар их ссоры, но не слышал, что они говорят. На столе стояла прозрачная тарелка, справа от нее лежал красный нож, а слева – белая вилка.

– Но почему именно красный, белый и прозрачный? – спросил я Шмуэля. – Где логика?

Шмуэль пожал плечами и кивнул головой в сторону картины, висевшей на прозрачной стене, той самой картины, которая так раздражала Ноа: изображение мужчины, глядящего на улицу через окно. Оригинальные цвета картины – фиолетовый, черный и оранжевый – сами собой сменились на красный и белый. Этот образец современного искусства мне не понравился, к тому же было совершенно непонятно, почему Шмуэль стоит посреди моей гостиной, хотя он должен находиться в клубе, на своем месте. Я обратился к нему, чтобы выяснить это обстоятельство. Но он исчез. Или, может быть, не исчез? Может, он просто прозрачный? Эта внутрисонная мысль пронеслась в моей голове, но у меня не было времени проверить ее, потому что внезапно в окно сильно постучали. Я подошел, чтобы узнать, кто это, но ничего не мог увидеть, потому что окно было не прозрачным, а белым или матовым. По голосам я понял, что Ноа, Ицхак Рабин и какой-то мальчик, возможно Йотам, потеряли ключи и хотят, чтобы я им открыл. Я подошел к двери и подергал ее. Впустую. Я навалился на дверь плечом, но она не поддавалась. Я ударил дверь ногой, как в каратэ, но она не открылась. На этом заканчивается часть, которую я помню.

Утром, когда я проснулась, его рядом уже не было, но постель еще хранила тепло, а на подушке была вмятина в форме головы. В фильмах в подобных эпизодах мужчина после ссоры всегда оставляет женщине письмо с извинениями или покупает ей букет цветов, и хотя я знаю, что Моше не по части писем или букетов, я надеялась, что на кухонном столе меня кое-что ждет. Так обстоит дело с фильмами – они влияют на тебя, хотя ты отлично знаешь, что все это глупости. Когда на столе ничего не оказалось, кроме полупустой чашки черного кофе, я была разочарована. Лилах, которая по утрам обычно спокойна и весела, хныкала. Эта малышка – антенна. Она улавливает все. Именно поэтому мы всегда стараемся спорить в спальне, за закрытыми дверями. Я поменяла ей подгузник, приготовила для нее нарезанный банан, как она любит. Тем временем к нам присоединился Лирон и попросил помочь ему зашнуровать ботинки. Я подогрела ему какао, в качестве компенсации за съеденные мной кукурузные хлопья добавив туда две дольки шоколада, надрезала кожуру апельсина, чтобы на большой перемене ему было легче его очистить, в тысячный раз объяснила ему, как делают петлю из шнурка и продевают через него петлю второго шнурка, и все это время пыталась обнаружить в нем отголоски вчерашнего спора, но ничего не увидела. Как обычно, он слишком быстро пил свое какао и, как обычно, немного обжег язык. Как обычно, он забыл вытащить уголки воротника и, как обычно, рассердился, когда я ему об этом сказала. И только у двери, после того как он привычно поцеловал меня в щеку, он вдруг обернулся и спросил:

– Я иду в детский сад Хани, верно?

И тогда я поняла, что он не только слышал нас, а еще и понял, поэтому я сказала: «Конечно!» – и быстро погладила его по волосам, чтобы он поторопился, а он поднял голову, будто хотел сказать мне что-то, но потом развернулся и ушел. Я наблюдала за ним, пока он не вошел в здание детского сада в конце улицы, и, как только он ушел, пожалела, что дала ему уйти вот так, без объяснений. Но что я могла объяснить? Я не знала, как объяснить даже самой себе. Внезапно мне захотелось поговорить о происшедшем с подругой. Посоветоваться. Но с кем? Я взяла Лилах на руки, осторожно посадила ее в большую коляску, где она могла и стоять, лишь бы не начала снова плакать, и мысленно перебрала в голове всех своих подруг. Галит? Всегда говорит по телефону «да, да», но к концу беседы из ее вопросов становится ясно, что она не слушала. Каланит недавно родила близнецов, и разговаривать с ней надо короткими предложениями, потому что один из близнецов обязательно заорет и ты даже фразу не закончишь. Сигаль неделю тому назад как раз перевела своего сына в тот самый садик, о котором говорил Моше, и у нее уж точно готова целая речь на данную тему. Она, разумеется, за перевод. Люди всегда готовы превозносить сделанное ими, иначе почему они возвращаются из-за границы довольными? Я бы и в самом деле хотела хоть один раз встретить человека, вернувшегося из поездки за границу, который сообщил бы: «Было очень плохо». Еще, разумеется, есть моя сестра Мирит, но я заранее знаю, как она отреагирует на любой вопрос. Вся эта история, к примеру, сразу загонит ее в стресс. «Зачем вы ссорились? Почему он уехал глубокой ночью? Почему ты ему не уступила?» Мирит всегда за уступки. Вот уже полгода ее муж изменяет ей со своей подчиненной-военнослужащей, но Мирит закрывает на это глаза. Она говорит, что это у него пройдет, как будто это грипп. Если бы наша мама была жива, она бы показала ей, что это за грипп.

«Но мама в итоге осталась одна. – Я услышала, как Мирит говорит это в моей голове. – Ты забыла?» У мамы случился сердечный приступ, и прошло три часа, пока один из соседей не обратил на это внимание. «Приехавшие врачи скорой помощи сказали, что, если бы ее обнаружили вовремя, еще был шанс. Понимаешь? – продолжала Мирит. – Я знаю, что Дорон мне изменяет, но, по крайней мере, есть кому поинтересоваться из гостиной, все ли со мной в порядке, если я порежу себе палец ножом для салата».

За секунду до того, как я мысленно ответила Мирит, раздался звонок в дверь. Ноа, студентка. У них закончилось молоко.

– Заходи, заходи, – сказала я ей, – не стесняйся. – Ноа вошла в дом и, прежде чем я успела ее предупредить, ударилась головой о новый абажур.

– Что поделаешь, – сказала я, останавливая раскачивающийся абажур, – все в этом доме лилипуты.

– И у меня в семье все маленькие, – сказала она, потирая ушибленное место.

– Как же ты такой получилась? – спросила я.

– Не знаю. Моя бабушка повыше, так что, возможно, это от нее, – пояснила она.

– Почти не осталось, – извинилась я, потряхивая пустым картонным пакетом. – Может, выпьешь кофе здесь? – И, не дожидаясь ответа, налила в электрический чайник воду и достала чашки.

Она заговорила мне в спину: ей как раз вполне хорошо с ее ростом. В детстве она была замкнутой, с трудом выдавливала из себя слова, и ее замечали только потому, что она была выше всех. Без своего роста была бы вообще прозрачной.

– Ладно, – сказала я, – сегодня тебе вполне хватает внимания, с твоими ногами ты запросто могла бы быть манекенщицей.

– Чепуха, – запротестовала она и похлопала себя по бедрам. А я подумала: «Дай Бог мне такие».

Я налила в чашки кофе и молоко, подкатила к столу коляску с Лилах и села.

– А какой девочкой ты была в детстве? – спросила она, дуя на кофе.

– Я? – засмеялась я. – Со мной было все наоборот. Я всегда была самой маленькой, последней в шеренге на уроках физкультуры, и поэтому у меня не было выбора, я должна была научиться разговаривать, озвучивать себя, как говорится. С самого рождения у меня было свое мнение обо всем. Я заботилась о том, чтобы все знали, кто такая Сима. Кроме того, так меня воспитывала мама: «Если у тебя есть что сказать – говори! Никого не бойся». Потом, когда я выросла и часами спорила с ней, чтобы она позволила мне остаться и посмотреть «Даллас», она, пожалуй, сожалела о том, что так меня воспитала, и говорила мне: «Расек пхаль хазар, твоя голова тверда, как камень». Но в душе, думаю, она гордилась мной. И по сей день я такая упрямая. Вот, вчера, например… – Я произнесла это и замолчала.

– Что же было вчера? – спросила Ноа. Мне понравился ее тон. Заинтересованный, но не чрезмерно настойчивый. Хочет знать, но не обязательно все. Я начала рассказывать ей о ссоре с Моше и, слово за слово, вдруг заметила, что говорю о семье Моше, о том, как с первой же семейной трапезы, еще до того, как мы с Моше поженились, они меня удочерили, но, с другой стороны, всегда давали мне почувствовать, что я такая дочь, которая вызывает у них разочарование, что я не умею готовить для Моше ку́бэ хаму́ста так, как он это любит, что у меня слишком много мнений, что я плохо убираю в доме. Если я предлагала им кофе сразу после того, как они заходили в дом, они обижались и Моше тихо объяснял мне на кухне, что не следует сначала предлагать кофе, потому что это означает, будто я поскупилась на еду. Но если я не предлагала кофе, они тоже обижались. Я уже восемь лет с Моше, и иногда у меня такое чувство, что мне не хватит всей жизни, чтобы выучить правила его семьи.

– Конечно, – сказала Ноа и коснулась моего локтя, – я точно знаю, о чем ты говоришь.

Я ждала, что она расскажет немного о семье Амира, но она молчала, и я продолжала рассказывать о моей маме, о том, какой особенной женщиной она была, как она растила нас одна, после того как наш папа «укрепился в вере» и исчез, и как она ходила в одном и том же платье все лето, чтобы у нее остались деньги для книг и тетрадей для нас, и как за неделю до начала занятий в школе она сидела со мной и Мирит, помогала обернуть наши книги цветной бумагой и налепить наклейку на обложку. Она обертывала книги каким-то особым способом, я этому не научилась, не знаю, как мама это делала, но все учительницы приходили в восторг от моих книг, они поднимали их, показывая всем, и говорили: «Посмотрите, дети, все должны поучиться у Симы». Я говорила и говорила без перерыва, а Ноа молчала, и по ее глазам было видно, что она внимательно слушает, и Лилах тоже была спокойной, наверно, от удивления, ведь в своей жизни она никогда не слышала, чтобы ее мама говорила так много, не переставая, а когда я закончила, – не то чтобы закончила, а скорее устала, – обнаружила, что кофе уже холодный, и встала, чтобы сварить черный кофе, потому что молока больше не было, но еще и потому, что внезапно, не знаю отчего, мне стало стыдно смотреть Ноа в глаза.

Всякий раз, когда Амира что-то удручает, у него появляется тик. Посторонние не замечают. Зато Ноа хорошо видит, как у него начинает дрожать нижняя губа. А сама Ноа? У нее это макушка. Каждый раз, когда приближается срок сдачи работ в академии Бецалель, все черты ее лица сжимаются в одну болевую точку. А у хозяина дома – это живот. Слабое место. Когда он после призыва в армию проходил курс молодого бойца, его живот вышел из строя. И в последнюю неделю из-за этой истории с детсадом его угнетенное состояние отзывается изжогой там, внутри. А у Симы, его жены? Ни царапины. Даже когда Лирон бесится. Даже когда Моше сводит ее с ума. Даже в последнюю ссору. Может, это потому, что Сима такая: ничего не утаивает. Все всегда выкладывает как есть.

А по ту сторону поля мать Йотама сметает в совок выпавшие волосы. Почти каждый день, с тех пор, как погиб Гиди. А волосы у нее были такими длинными и густыми. Отец Йотама любил перебирать их пальцами перед сном. Или с нежностью скользил по ним ото лба и выше. Теперь он не прикасается к ней, и она к нему не прикасается. Только изредка ночью, непреднамеренно: бедро касается бедра, живот прижимается к спине, голова опирается на грудь. А утром как ни в чем не бывало каждый живет своей жизнью. Она чистит зубы. Он одевается. Она расчесывает свои редеющие волосы. Он может порезаться бритвой, но не ругается. Иногда, на работе, у него случается приступ астмы. В детстве у него была астма, а сейчас, после всего, она вернулась. Врач из больничной кассы отправил его покупать ингалятор, дали ему один голубого цвета. И каждый вечер он достает его из кармана рубашки и кладет рядом с лампой для чтения. Но не говорит об этом, а она не спрашивает.

Я знал, что это случится. Сколько можно не готовить домашние задания, не отвечать на уроках, не приносить атлас на уроки географии? Я знал, что в конце концов кому-то это надоест. И сегодня, после того как я четыре раза выходил в туалет на уроке обществоведения и в коридоре встретил свою классную руководительницу, это и в самом деле случилось. В конце занятий она вошла в класс и вручила мне письмо в белом конверте с эмблемой школы для господина и госпожи Авнери, и я, хотя конверт не открывал, отлично знал, что написано в письме. Спад в учебе, спад в дисциплине, спад в общении, спад, спад! Смешное слово: спадспад. Как тамтам или канкан… Письмо это госпоже Авнери я не передал. Ведь я заранее знаю все, что она мне скажет. Я просто реально слышу ее голос: «Ты ведь знаешь, что нам трудно, Йоти, так почему же ты доставляешь своему отцу и мне лишние неприятности?» Вместо этого я засунул конверт под памятник Гиди, который сложил из камней в поле. На минуту мне показалось, что сам Гиди сидит на одной из ветвей большого дерева, над домом Ноа и Амира, и смотрит на меня, разочарованный моим поведением, но я постарался не замечать этого, продолжая добавлять камни по бокам, так, чтобы письма не было видно, а в промежутки между камнями добавил камешки поменьше и немного земли. В конце концов моя классная руководительница, вероятно, позвонит маме, но пока у меня есть несколько дней. Я влез в свою комнату через окно, схватил доску, на которой мы с Амиром играли в шашки, бегом пересек поле. Я стоял у двери Ноа и Амира. Надеялся, что кто-нибудь из них окажется дома один, и неважно, кто именно, мне все равно.

Амир был очень рад меня видеть, но щеки его покрывала щетина, будто он был в трауре.

– Как здорово, что ты пришел, – сказал он, проводя рукой по своей щеке. – У меня как раз перерыв в занятиях.

– Хотите, сыграем в поддавки? – спросил я и постучал кулаком по доске.

– Знаешь что, Йотам, – сказал он торжественным тоном. – Нет! Мне кажется, что ты уже созрел для шахмат.

Спустя несколько недель после убийства Рабина улицы захватила вспышка эпидемии «Нахман из Умани». Машины заражают одна другую наклейкой «На Нах Нахма Нахман ме-Уман», а с машин эти буквы и слова перемещаются на белые полотнища, вывешенные на балконах. Авторитетный комментатор объясняет по радио: речь идет о версии молитвы раби Нахмана из Брацлава, которая появилась еще в начале века, как своего рода загадка, и имеет тенденцию снова возникать в тревожные для общества времена.

По дороге в Тель-Авив Амир создает для себя альтернативные заклинания:

– Лю люб люби любим любимых…

Или

– Ед еду едем едим…

Если бы он работал в рекламном агентстве, то мог бы сделать из этого стикер.

Но он не сделает. Он вообще не работает. В этом семестре он взял отпуск, чтобы учиться как человек (а это значит, что у него есть время подумать. Порой, как видно, даже слишком много времени).

Возможно, это была не слишком хорошая идея – прекратить работу. Такие долгие дни в пустой квартире. В первые утренние часы я еще в состоянии учиться: конспектировать, помечать нужные отрывки, выбирать подходящее слово из предлагаемых электронным переводчиком. Но через некоторое время – и каждый день это «некоторое время» становится все короче – я уже охвачен беспокойством, начинаю слоняться по дому. Пожирать изюм. Очищать апельсины и поедать их кожуру. Бросать теннисный мячик в стенку над компьютером и надеяться, что, отскочив от стены, он попадет в какой-нибудь предмет, разобьет что-нибудь, чтоб была драма. Иначе, без драмы, приходят ядовитые мысли. Я уже это знаю. Они ждут не дождутся, чтобы воспользоваться случаем, толпятся у моего порога, горят страстью захватить пустое пространство, словно один из участников свидания, наименее уверенный в себе. Они побуждают меня завидовать тому, кто работает, чьи дни заполнены до предела, и он может с радостью вытеснить из сознания – по крайней мере, на несколько часов – все, что его беспокоит. Да, а что плохого в таком вытеснении? Целые теории в психологии построены на предположении, что вытеснение из сознания, подавление наносит вред душе человека и людей следует освобождать от механизмов подавления, как освобождают от захватчиков оккупированный регион. После половины семестра, проведенной дома, я говорю: вытеснение из сознания замечательно. Отрицание великолепно. Да здравствует сублимация! Я говорю, но продолжаю расхаживать, потерянный в четырех стенах. Соки души поднимаются в моем горле. Теории Шмуэля из клуба возвращаются, чтобы докучать мне. Его красный – белый – прозрачный мир угрожает и привлекает. Его потрескавшиеся очки ранят душу. Мысли «что будет» совершенно не важные, совершенно не существенные сейчас, – настойчиво всплывают в моей голове: что будет, когда иссякнут мои сбережения? Что будет с учебой? Что будет с пятном, появившимся на потолке после взрыва водонагревателя, которое с тех пор только разрастается во все стороны? Как я стану психологом со всем тем, что в меня прорывается? Все на меня влияет. Ведь даже собственного смеха у меня нет. Всякий раз я присваиваю себе смех близкого мне человека. Когда-то я смеялся, как мой отец, потом – как Моди, теперь – как Ноа. А в конце концов буду смеяться как Шмуэль, смехом сдавленным, дерганным, скачущим, который обрывается сам по себе.

Если бы на улице не пришлось мерзнуть, я бы прогулялся немного по окрестностям, до супермаркета «Дога», вернулся через детскую площадку со сломанными качелями, минуя магазин канцелярских товаров, который всегда закрыт. В последний раз, когда я ходил на прогулку, у меня щеки болели от холода. Если бы шел снег, то, по крайней мере, во всем этом было бы нечто романтическое, но Маоз-Цион находится как раз на разделительной линии: здесь достаточно холодно для того, чтобы в течение трех месяцев мариновать людей в банках из камня, но недостаточно холодно для белых хлопьев снега.

Я помню свой первый снег в Иерусалиме. Я снова был новичком в своем классе, и никто не потрудился поставить меня в известность о существующем в Иерусалиме неписаном правиле: если выпадает снег, то никто – ни ученики, ни учителя – не приходят в школу. Охранник на входе улыбнулся мне печально и милосердно, как только я пересек порог школы. Я не понимал почему. Шагая пустынными коридорами, я все ждал, что кто-нибудь из учеников выбежит мне навстречу с баскетбольным мячом в руках или одна из учительниц появится в коридоре, стуча каблуками, но, только войдя в класс, я все понял. Стулья на столах были перевернуты. На доске были написаны вчерашние задания по Танаху: «Подробно изложить, объяснить и обосновать причины падения царя Шаула». За окном продолжали кружиться снежинки, выписывая в воздухе завитушки, словно копируя подпись моего отца. Я снял со стола один стул, мой стул, и сел. Любое мое движение – перемещение портфеля, смена позиции на стуле, кашель – производило в пустом классе невероятный шум. Я подождал несколько минут: вдруг все-таки придет одна из тех прилежных, усердных отличниц, которые сидят в первом ряду. Но когда этого так и не случилось, я встал, намеренно с шумом перевернул стул на столе и отправился домой. По дороге я сминал комья снега, скопившиеся по краям тротуара, и мои глаза слезились от ветра.

Вот и сейчас мне тоже хочется поставить на стол перевернутый стул и уйти. Но куда? Конечно, я могу позвонить кому-нибудь. Только вот кому именно? В такое время весь мир играет в «музыкальные стулья», и я единственный, кто остался стоять. Недосягаемая Ноа мечется между Бецалелем и кафе. Давид занят выше крыши репетициями своей группы «Лакрица», готовя первое выступление в иерусалимском театре «Паргод». Он звонит мне обычно ночью, между часом и двумя, и охрипшим от пения голосом воет от тоски по Михаль. Я его успокаиваю, напоминаю ему о ее скверных качествах (только бы она не вернулась к нему, иначе мне несдобровать) и отправляю его обратно, на репетицию. А сумасшедший Моди путешествует по миру. Ах, как бы в кайф мне было сыграть с ним в теннис. Один-два сета. Подача бэкхендом вдоль линии. Удар с лета – воллей, мягкий, коварный, ему до этого мяча не дотянуться. А потом в пабе Теннисного центра сидеть потным и томимым жаждой, пить и смеяться, смеяться и пить. Но он сейчас так далеко, мой лучший друг. Раз от разу его письма становятся все более забавно-философскими, насыщенными каким-то пьянящим чувством свободы. И отвлеченными. Весьма отвлеченными. Что ежедневно оставляет меня наедине с голосами Моше и Симы, ссорящимися за стеной.

Есть нечто смущающее в этом вокальном подглядывании, поэтому, как только они начинают, я закрываю дырку в стене и включаю радио. Но все же, по-видимому бессознательно (мы учили это в курсе когнитивной психологии – твой мозг впитывает впечатления, но ты этого не осознаешь), я понял, что ссора эта связана с их сыном. И что это серьезно. Даже Ноа, которая в последнее время подружилась с Симой, сообщает о кризисе. Только бы они не расстались внезапно, хозяева нашего дома. С Давидом такое случилось, и женщина просто вышвырнула его из дома со всеми его гитарами, предупредив за неделю. С другой стороны, – и эта мысль молнией проносится у меня в голове – дай-то бог, чтобы они расстались, и мы уедем, пусть уже наконец произойдут изменения. Нет! Я возвращаюсь в состояние равновесия. Только бы не переезжать снова в другое место. Теперь, когда я привык к этой квартире. К микрорайону, в котором мы живем. К Йотаму. К его мягкому нерешительному стуку в дверь.

В такие дни я с нетерпением жду его.

Когда я вижу Йотама в подвернутых брюках, с волосами, падающими ему на глаза, с озорством, иногда вырывающимся из-под окутывающей его оболочки грусти, что-то во мне улыбается. Вчера, к примеру, на фоне особенно ядовитой мысли (мы с Ноа просто мошенники. Оба предъявляем миру – а также друг другу – некий образ спокойствия, сдержанности, уравновешенности и замкнутости. Но внутри каждого из нас – вселенское смятение) появляется Йотам со своей доской и шашками. Я несколько пресытился шашками, ведь мы много играем в клубе, и тогда я предложил научить его шахматам. Он с радостью согласился. Гиди, как выяснилось, обещал научить его, но не успел. Я запретил себе расспрашивать о Гиди. Он сам расскажет, когда захочет. А до этого не стоит его теребить. Я достал свои шахматы из шкафа и выложил фигуры на стол. Слоны отряхнулись, кони встрепенулись, давно я уже не вынимал фигуры из коробки. Вытащил из ящика и старые шахматные часы, поставил их рядом с доской, хотя не думал, что нам предстоит ими воспользоваться.

– Какой цвет ты выбираешь, Йотам.

– Белый.

Дети всегда предпочитают белый цвет. Но я почему-то уже с первого раза, когда играл с папой, выбрал черные фигуры.

– Отлично. А теперь расставь фигуры на доске. Каждую фигуру, которую я ставлю на доску, ты ставишь на своей стороне точно так, как у меня. Сначала – все пешки во втором ряду перед собой. Эти фигуры наименее важны. Затем, по краям, ставим ладьи. Рядом с ними – кони. Дальше – слоны. А потом – королева и король. Как отличают королеву от короля? Хороший вопрос.

В последнее время, когда Ноа приходит домой, радость Амира по поводу ее возвращения смешивается с ощущением, предваряющим появление чувства обиды. Обида уже притаилась у него в груди – еще до того, как появится конкретная причина. Он ждет поцелуя, который окажется слишком коротким, замечает туфли, небрежно сброшенные с ноги и оставленные в гостиной. Ждет, что у него появится повод говорить колкости, ворчать и брюзжать. Ноа стоит перед ним, захваченная врасплох, совершенно не готовая. Ноги у нее слишком болят, чтобы она могла сдержаться и отнестись к его словам с пониманием. Она ему отвечает. И на несколько минут они отталкиваются друг от друга, словно два магнита, прижатые одноименными полюсами. Он идет в кабинет. Она заходит в душ. Он безуспешно пытается прочитать статью и ничего не может понять. А у нее мыло все время выскальзывает из рук. А когда она наконец выходит, завернутая в два полотенца, он появляется перед ней, преклоняет колени и говорит:

– Прости, Ноа. Целый день я тебя жду, готовлюсь к встрече, а когда ты приходишь, вместо того чтобы быть ласковым, я действую тебе на нервы.

С нее капает, она гладит его по голове и говорит:

– У меня сегодня тоже был сумасшедший день, знаешь что, давай решим, что с этой минуты мы будем друг с другом милыми и добрыми.

Он подумал: «Как можно такое решить?» – но проглотил колкость и попытался сменить тему.

– Ты знаешь, – он шагает за ней в спальню, – Сима и Моше не прекращают ссориться, они все время кричат. Я стараюсь не прислушиваться, но стены здесь такие тонкие.

– Да, – говорит она, – я не вижу, чем это дело с детским садом может закончиться. Я не представляю себе, что он уступит, и уж точно не вижу возможности, чтобы уступила она. Только бы они не развелись и нам не пришлось бы искать другую квартиру.

– Это немыслимо, – говорит Амир, обиженно надувая губы. – Мы еще даже не оформили скидочную карту в «Доге»!

– Ага, – смеется Ноа и продолжает: – А я еще не научилась ходить здесь по плиткам и не падать! А местные водители не начали подвозить меня к большому мосту.

– Стоп. – Амир вдруг хмурится. – С каких это пор ты ездишь на попутках?

– Здесь все так делают, – отмахивается Ноа. – Это совсем не опасно. Стоят на углу улицы, и если тебя узнают, то берут в попутчики и везут через большой мост. Это совсем близко.

– Ладно, – говорит Амир, пытаясь мягким тоном загладить шероховатости, внезапно возникшие в разговоре. – Ялла, мы заболтались, а скоро начнутся «Секретные материалы».

И оба они вразвалочку направляются в гостиную. Он усаживается в кресло. Она садится на него. Тогда он слегка отодвигается в сторону. Громко вибрирует вступительная музыка. Появляются первые титры перевода: «Истина где-то там».

В голове Ноа внезапно проносится бунтарская мысль: весь день я в дороге, таскаюсь туда-сюда. Если Сима и Моше расстанутся и нам придется оставить эту квартиру, я уйду. Найду себе другую в Рехавии. В компании с еще одной девушкой. И с белым балконом.

В голове Амира тоже проносится бунтарская мысль: как-то тесновато здесь в этом креслице.

А камера приближается к поляне в лесу: группа людей в мантиях молится дьяволу. Фокса Малдера, естественно, там нет. Дана Скалли прячется за кустом. Музыка становится громче. Еще громче. Барабаны вот-вот лопнут. Истерически визжат скрипки. Амир ерзает в кресле, пытаясь устроиться поудобнее.

– Остановка – пятнадцать минут! – объявляет Моше в серебристый микрофон.

Из задней части автобуса кто-то кричит:

– Сколько?

И Моше снова наклоняется вперед.

– Четверть часа, – повторяет он и терпеливо ждет, когда выйдет последний пассажир. Он смотрит в зеркало, обозревает и оценивает. Обычно старики выходят последними. Шаги мелкие, медленные, скрипучие. Но на этот раз последним ковыляет по проходу солдат, проспавший всю поездку. Винтовка болтается за спиной, и он ладонью хватает ствол, чтобы тот не ударился о дверь на выходе. И все-таки удара о дверь избежать не удалось. Прикладом. Моше выбрался из узкого пространства между сиденьем и металлической коробкой для монет, бросил последний взгляд на ряды сидений и выкатился наружу. Жестокий ветер обжигает лицо. Перекресток Масмия выглядит как после землетрясения. На остановке с отломанным козырьком валяется на черном асфальте железный столб с перечнем маршрутов. Повсюду разбросаны рекламные листки «Доктор Таракан – дезинсектор ООО». Между двумя автомобилями брошена перевернутая тележка супермаркета, хотя никакого супермаркета поблизости нет. Только огромная и несколько угрожающая автозаправочная станция и буфет, где можно купить питу с омлетом, с хумусом, с салатом и с острым соусом. Деликатес. Из-за этой питы Моше любит здесь останавливаться. Но сегодня у него нет аппетита. С самого утра у него в горле застряла тревога. Их ссора с Симой все продолжается и затягивается, а вчера, когда он вернулся домой, она снова от него отвернулась. Что ему теперь делать? Не размышляя, почти машинально, Моше идет к телефону-автомату и звонит своему брату, раввину.

– Надеюсь, что я не мешаю, уважаемый раввин Закиян, – говорит он. И брат, посмеиваясь, успокаивает его:

– Боже упаси, ты случайно застал меня на перерыве между занятиями, и, кроме того, дорогой мой брат, для тебя у меня всегда есть время. Что случилось?

Моше начинает рассказывать, сначала нерешительно, полуфразами, но постепенно входит во вкус. Все слова, которых ему не хватало вчера с Симой, вдруг чудесным образом находятся сами собой.

– Для меня Бог – это дом, – говорит Моше, – а для Симы – тюрьма. Для меня Бог – это мир и покой, а для нее – неустанное всевидящее око.

Менахем слушает терпеливо, время от времени хмыкая, давая понять брату, что он все еще на линии. И только когда Моше закончил свой рассказ и замолчал, Менахем вздохнул и сказал:

– Я поддерживаю тебя, полностью поддерживаю.

А Моше спрашивает:

– Но каково твое мнение? Что ты думаешь?

И Менахем отвечает:

– Что я думаю, не имеет значения, а скажу я вот что: «Свет сияет на праведника, и на правых сердцем – веселие»[23].

Но Моше, не совсем уверенный, что понял всю глубину библейского стиха, упорствует и снова спрашивает:

– Но что именно мне делать?

Менахем не успевает ответить, как слышится стук в стекло телефонной будки. Солдат со все еще красными глазами пытается что-то сказать. Он снимает с часов предохраняющую от удара наклейку и приближает циферблат к стеклу, показывая Моше время. Моше смотрит и приходит в ужас. Перерыв давно закончился. По его спине пробегает дрожь стыда. Ему следует закончить разговор прямо сейчас. Он торопливо благодарит брата, прощается и вслед за солдатом спешит к автобусу. На площадке перед автобусом уже собрались пассажиры. Кто-то бросает:

– Стыд и позор!

А другой добавляет:

– Это потому, что они монополисты. Поэтому они себе все позволяют.

Моше пробирается сквозь толпу, низко склонив голову от стыда. Ничего подобного с ним никогда не случалось.

– Так что скажешь? – спрашиваю я Ноа, когда через несколько дней она снова заглядывает ко мне выпить кофе. Пробегает по стенам взглядом фотографа, и я опять сожалею, что не успела прибраться до ее прихода. Единственные картины, имеющиеся у нас на стенах, это рисунки ваз, подаренные каким-то дальним родственником Моше, считающим себя чуть ли не Ван Гогом. И огромные фотографии братьев Моше и его родителей на нашей свадьбе. Так пусть бы хоть в доме был порядок.

– Ну, – подгоняю я ее, – все время только я и говорю, а ты? Что ты думаешь?

Я опираюсь на локти и жду приговора. Она начинает говорить. Останавливается. Начинает говорить. Останавливается.

– Чего ты боишься? – смеюсь я. – Скажи, что ты чувствуешь, не умом, а сердцем.

– Кто я такая, чтобы высказывать свое мнение, я ведь не… – протестует она.

Я закатываю глаза к потолку:

– Да ты не волнуйся, ведь я не стану воспринимать это как Синайское откровение, я просто хочу услышать другое мнение.

– Ладно, – соглашается Ноа, берет зубочистку и держит ее между пальцами, как сигарету. – Первым делом, – начинает она и делает затяжку из зубочистки, – я думаю, тебе стоит побывать в этом садике, прежде чем ты примешь решение. Кстати, когда ты туда отправишься, я не против пойти с тобой. У нас есть учебный проект о религии и Боге. Правда, мы уже сдали свои работы, а я наснимала множество обуви в витринах – они у меня символизируют поклонение брендам западного мира; но преподаватель сказал, что, по его мнению, я просто сбежала от эмоциональной конфронтации с темой.

– А во-вторых? – спрашиваю я, торопя ее с ответом, и тоже беру зубочистку.

– Во-вторых, я думаю, что проблема здесь значительно глубже, чем выбор детского сада.

– То есть? – Я настойчиво пытаюсь вытянуть из Ноа ее мнение, словно бумажную салфетку из упаковки со слишком маленькой щелью.

– То есть, – говорит она, жуя зубочистку, – судя по накалу твоих эмоций, мне кажется, что речь идет о чем-то… принципиальном и ты должна осознать, готова ли ты уступить в принципе. Готова ли ты и в самом деле уступить. Ибо, если ты по-настоящему не готова, но тем не менее уступишь, это будет грызть тебя изнутри. Ай! – Зубочистка впилась ей в язык.

– Спасибо, – говорю я. – Хочешь чего-нибудь сладкого? – Она поднимает на меня глаза. Удивлена резким переходом. Она меня еще не знает. Со мной нечего толочь воду в ступе. Поняла, значит, поняла. Мы обе кладем «окурки» своих зубочисток в пепельницу, и я встаю, чтобы опустошить ее и принести немного печенья. А по дороге спрашиваю:

– Что у вас с Амиром? Вам в нашей квартире хорошо?

– Да, – отвечает она, – конечно.

– А знаешь, – говорю я, – это была первая квартира, в которой мы жили. Сразу после того как поженились.

– Это и для нас первая квартира, где мы живем вместе, – говорит Ноа. Есть что-то странное в том, как она это говорит. Ее тон падает к концу фразы, словно губы, раскрывающиеся для улыбки, но с опущенными уголками. Нет, это скорее похоже на улыбку, слишком быстро исчезающую с лица. Я возвращаюсь к столу с полной тарелкой. Она берет печенье, откусывает кусочек, и ее охватывает радостное изумление. Как?.. Что?..

– Что за вкуснятина? – спрашивает она, беря с подноса еще одно печенье и поднося его к носу.

– Это ба́ба, – объясняю я. – Мама Моше научила меня готовить. Тесто с тонким слоем пасты из фиников, орехов и разных специй.

– Я должна отнести немного Амиру, он обожает сладости. – И снова вместо того чтобы сказать это радостно, она произносит слова так, будто обязана принести ему печенье, хотя на самом деле ей совсем этого не хочется. Влажным пальцем она подбирает с подноса несколько крошек ба́бы, кладет палец себе в рот и смотрит на меня другим взглядом, оценивающим, взглядом начальника отдела кадров.

Я наполняю бутылочку для Лилах и жду. Если хочет, пусть расскажет. Она продолжает собирать крошки с подноса и молчать. В чем дело? В мое сердце проникает обида. Я недостаточно хороша для нее? Я не прошла экзамен? У меня нет степени, ну и что? Чтобы понимать людей, не нужна ученая степень. Кроме того, зачем мне рассказывать ей о себе и о Моше, если она о себе молчит? Ша, выговариваю я самой себе и подношу бутылочку к губам Лилах. Минуту назад ты сказала, что это ей решать, рассказывать или нет, так в чем дело? Успокойся. Чтобы из тебя случайно не вырвалась какая-нибудь мстительная фраза, как это случается, когда ты обижаешься. Шарона уже два года не разговаривает с тобой из-за того, что ты сказала ей, что ее сын толстый, – после того, как она осмелилась чирикнуть что-то о прическе Лирона.

Лучше сменить тему.

– Ты помнишь того араба, который пришел попросить воды? – спрашиваю я. Конечно, кивает Ноа. – Так послушай историю, – продолжаю я. – Позавчера Джина, мама Моше, возвращается из «Доги» с полными сумками, а арабский рабочий выскакивает сзади, спрашивает, не нужна ли ей помощь, и предлагает донести сумки до самого дома. Она говорит ему: «Нет. Нет, спасибо, не надо». Но он настаивает: «Бесплатная доставка, госпожа, бесплатная доставка». Так он говорит, хватает ручку пакета и тянет к себе. Но она ему не позволяет: «Мне не нужна доставка, я не нуждаюсь в помощи». И так они оба тянут пакет в разные стороны, пока тот не рвется, а все, что в нем было, – апельсины, лук, упаковка яиц – не рассыпается по тротуару. Как только араб это видит, он жутко паникует, разворачивается и исчезает, оставив бабушку Джину стоять вот так посреди улицы, с туфлей, перемазанной яичным желтком – яйцо разбилось прямо ей на шнурок, – с апельсинами, рассыпанными вокруг нее, как вокруг дерева. К счастью, я была дома. Я услышала ее крики: «Хутма́ни! Хутма́ни!» – на курдском это значит «Ой, горе мне!». Я вышла из дома, помогла ей собрать продукты, а она мне даже спасибо не сказала, убрала все в холодильник и сразу пошла к Мадмони жаловаться. Араба, разумеется, там не было. И рабочих тоже не было, потому что у них какой-то праздник и за ними приехали пораньше. Жена Мадмони сказала, что они немедленно займутся этим делом, но сегодня я видела, как этот араб выходит из фургона. Что ты на это скажешь? Не наглость? Мало нам пыли на окнах, стука молотков в шесть утра, так теперь еще и это?

Книга года в квартире Амира и Ноа – «Сто лет одиночества». Амир начал читать первым, но книгу захватила Ноа. С тех пор они спорят, полушутя-полусерьезно, чья очередь читать. «Положи книгу, Хосе Аркадио Буэндиа», – говорит Ноа и швыряет в Амира подушку. «Увы, Ремедиос Прекрасная, – отвечает ей Амир, – ты поздно вспомнила». И когда однажды он по телефону сообщает ей из Тель-Авива, что может опоздать, она говорит ему, чтобы поторопился, но в душе радуется. Теперь она может погрузиться в чтение книги, не опасаясь, что ее прервут. И вообще она вынуждена признать, что в последнее время ей гораздо лучше, когда его нет дома. Она может спокойно сесть за свой световой стол. Часами просматривать и отбирать негативы. Она может просто отдыхать и размышлять над своими идеями, не беспокоясь, что сзади в самую неподходящую минуту появится он. И все загубит.

У Лирона книга года – а возможно, двух последних лет, – «Атлантида, царство под водой». Снова и снова Моше осторожно предлагает ему: «Может быть, сегодня попробуем почитать другую книгу?» Но Лирон, душой привязавшийся к Атлантиде, не уступит так просто. С сияющими от возбуждения глазами, как будто в первый раз, он слушает Моше, который читает ему о потерянном царстве. О чудовищах, изрыгающих такой горячий огонь, что даже вода не может погасить его. О рыцарях, разговаривающих между собой в глубинах моря, – и пузырьки не срываются с их губ. О левиафанах, обитающих в затонувших кораблях. И еще. И еще. Даже малышка Лилах в своей колыбели слушает о подводных приключениях. Не ясно, понимает ли она что-нибудь, но глазки у нее закрываются. А мама Сима, в свою очередь, наслаждается редкими минутами отдыха. Из гостиной она смотрит на Моше и детей и, вопреки своему желанию, переполняется теплыми чувствами. Нелегко злиться на такого отца, выступать против него открытым фронтом. С другой стороны, – она не дает себе размягчиться, – вопрос с детским садом принципиальный, он определит будущее Лирона. Нужно бороться до конца, нельзя потерпеть поражение.

Родители Йотама не думают о будущем. Для них будущее не имеет смысла, как очки, которые набирают участники телепередачи «Чья строка?». Каждый вечер перед сном мама Йотама молится о том, чтобы проснуться утром и обнаружить, что ничего этого не было. Как же она может думать о будущем? Или о настоящем? До случившегося они гуляли по субботам со своими друзьями, семьей Хадас. До случившегося она брала отца Йотама по вторникам на вечера танцев шестидесятых в общинном центре. Теперь он жалкий. Убогий. Погруженный в свои мысли. Оживает, лишь когда звонят из газеты. Или из этого треклятого форума за мир и безопасность. А она? Ей с трудом удается передвинуть себя с места на место, прожить день. Ведь когда-то она была книжным червем. В книжном магазине «Иордан», в торговом центре, хранят для нее отобранные книги. А она теперь не может прочитать больше двух-трех фраз. Она пытается, надевает очки, каждый абзац читает дважды. Но смысл прочитанного ускользает от нее. Как тень.

У Мадмони тоже читают не много. Иногда Наим приносит с собой газету. Еврейскую. Саддик уже знает, что не стоит читать первую страницу. Это вызывает у него зуд. С тех пор как не стало Ицхака Рабина, кажется, что все разваливается. (Вот горькая ирония судьбы: евреи всегда говорили, что нельзя заключать мир с арабскими странами, потому что слишком многое зависит от одного диктатора, который может внезапно исчезнуть.) Итак, Саддик от первых страниц переходит к спортивным новостям. Ищет результаты игр английской футбольной лиги. В частности его любимой команды «Ливерпуль».

И разглядывает поверх газеты дом напротив.

Я поднялся по пандусу, который соорудил Амин, намереваясь спокойно почитать спортивные новости, когда вдруг увидел дверь. Раньше я ее не замечал, но теперь, когда стройка поднялась на достаточную высоту и я оказался на уровне электрических проводов, увидел внизу, в просветах между древесными ветвями, эту дверь. Дверь была тяжелая, железная, с декоративным орнаментом по бокам. Точно такая, какой я ее запомнил. У нас эта дверь была входной, разумеется. У евреев, которые живут напротив Мадмони, она стала задней дверью, ведущей в никуда. Я хлопнул себя ладонью по лбу: как же я мог не подумать об этом? Я запомнил дом с одной стороны, но, разглядывая его в последние месяцы, видел его с другой. Потому-то и не мог решить. Я чуть с пандуса не упал от волнения, что наконец все понял, и слава богу, что не свалился на землю, потому что страховки у нас нет. Ухватившись за один из прутьев арматуры, я вытер лоб рубашкой и посмотрел на дом и на улицу. Попытался представить себе, как выглядит дом, когда смотришь на него с противоположной стороны. И, когда я подался вперед, чтобы лучше видеть, заметил старушку-еврейку, ту, что живет в этом доме, – она шла по улице с пластиковыми пакетами. Недолго думая, я прыгаю на землю, протискиваюсь через бетонные опоры, пересекаю улицу и бегу к старушке. Я хотел попросить ее, чтобы она впустила меня только на минутку, посмотреть, что там внутри, убедиться, что я не ошибся, но она испугалась моего внезапного появления и уронила свои пакеты на тротуар.

Мне было стыдно за себя, за то, что я напугал женщину в возрасте моей мамы, но я тут же нагнулся и начал собирать рассыпавшиеся продукты, чтобы положить их обратно в пакеты, – творог, апельсины, лук, – но она закричала: «Вор! Вор!» – и стала бить меня французским багетом по голове. Я закрыл голову руками, и теперь она била меня по пальцам, как это, случалось, делал учитель математики Али Авис, колотя нас линейкой по рукам. «Госпожа, я хочу помочь вам, я обеспечу вам бесплатную доставку», – попытался я объяснить ей, но она продолжала лупить меня багетом в левой руке и морковкой в правой, а тем временем в окнах окружающих домов появились люди, с любопытством наблюдающие за нами. Поэтому я оставил ее – не хватает мне проблем – и бегом помчался на стройплощадку Мадмони. К счастью, как раз подъехал фургон и забрал рабочих до того, как из соседних домов высыпали люди и началась ха́фла[24]. Я еще видел дочку старушки – мне кажется, что это ее дочь, та, с глазами тигрицы, – она подбежала к ней, и как раз в эту минуту наш фургон выехал с улицы.

– Я-Садди́к, и́нта маджнун?[25] – спросил Амин и покрутил пальцем в воздухе, словно вворачивал винт. – Ты что, хочешь, чтобы мы все из-за тебя пострадали?

А Наим сказал:

– Дахиль Алла[26], если Рами про это узнает, нам конец.

Оба они сидели напротив меня в машине, и глаза их были красными от пыли, которая целый день облаком носится вокруг них.

– А́лла сатр,[27] – успокоил я их. – Ничего не случилось. Все, что я сделал, – хотел помочь старушке дотащить ее пакеты из «Доги». Я виноват, если она сумасшедшая? К тому же мы нужны Рами. Вот-вот начнутся отделочные работы. А кто ему сделает отделку, если не мы? Ангелы?

Не ангел, не серафим и не демобилизованный солдат. Посыльный газеты «Гаарец», доставляющий ее подписчикам, – человек пожилой. Два месяца назад его уволили с ответственной должности на заводе. И он соглашается на любую работу, даже малооплачиваемую, только бы не сидеть без дела. Эти ранние утренние часы его вполне устраивают. Не приходится показывать публике свое покрытое позором лицо. Он пока открылся только жене. А старшему сыну объяснил, что завод получил большой заказ, поэтому он должен быть там с раннего утра и работать за двоих. Голос его немного дрожал, когда он лгал, но сын, приклеенный к своему телефону и озабоченный предстоящей вечеринкой, не обратил на это внимания.

Половина пятого утра. На небе пока только намек на солнце. Посыльный гоняет по улицам взад и вперед, разбрасывая газеты направо и налево. На повороте с улицы Борьбы на улицу Боевой колонны перед ним внезапно появляется мчащийся на бешеной скорости автомобиль. В последнюю секунду ему удается избежать столкновения. Но мостовая скользкая, а мотороллер у него старый, и, прежде чем понять, что произошло, он оказывается распростертым на земле. Автомобиль останавливается с диким визгом тормозов. Из машины выходят три молодых парня и приближаются к нему с некоторой опаской. Он поднимается на ноги, показывает им поднятый вверх большой палец, мол, все в порядке. Он уже готов произнести целую речь: «Что это значит? В центре жилого квартала! Вам повезло, что я не иду в полицию!» Но прежде чем заговорить, он вдруг замечает в туманном рассвете, что один из трех парней – его старший сын.

– Что ты тут делаешь? – кричит он.

Сын приближается к нему, кладет руки за спину и атакует его кучей своих вопросов:

– Ты в порядке? Ты ранен? С тобой все хорошо?

– Я думаю, да, – отвечает отец, ощупывая ушибленное бедро, – только несколько ушибов. Но кто носится по дорогам в такое время?

– Мы были на вечеринке, – запинаясь, объясняет сын. – Просто не заметили, как время летит. Просто не заметили…

– Просто не заметили… – повторяет отец слова сына. Один из приятелей, по всей видимости водитель, опускает глаза.

– Но что ты здесь делаешь, папа, в четыре утра? И для чего все эти газеты? – с удивлением спрашивает сын, поднимает с асфальта одну из газет, смотрит на нее и переводит взгляд на отца. Теперь очередь отца погрузиться в молчание и заново познакомиться со своей обувью. Он украдкой бросает взгляды на приятелей сына, надеясь, что те поймут: в их присутствии никакого ответа не будет. И в самом деле после нескольких минут молчания (четыре человека стоят посреди улицы, обнимая себя за плечи) друзья сына, крайне смущенные, вежливо просят прощения, обмениваются с сыном парой приветствий, и машина с парнями исчезает в утренней мгле.

Стрекочут сверчки. Орут кошки. Отец и сын стоят друг перед другом, ищут слова. Сын думает: «Из-за этого в последнее время он ложится спать так рано. Из-за этого глаза у него воспалены, и он уже не хохочет во все горло». Отец взвешивает: стоит ли и дальше прятаться. Может быть, сказать, что он всего-навсего делает одолжение своему другу? Но в конце концов он решает сказать правду. Сын, прикусив нижнюю губу, не произносит ни слова. И когда отец заканчивает, сын смотрит на газеты, рассеянные по мостовой, и спрашивает:

– Скажи, еще много до конца доставки? Похоже, мы тебя здорово задержали.

Отец нажимает кнопку освещения циферблата на часах и жутко пугается. Совсем некстати будет еще одно письмо об увольнении, хватит и того, что послал ему завод. Сын предлагает:

– Давай я тебе помогу.

Отец колеблется:

– Не сто́ит, уже поздно. Ступай домой. Ведь ты знаешь, что мама глаз не сомкнет, пока ты не вернешься.

– Брось, – настаивает сын, – вдвоем дело пойдет быстрее.

Он всем телом наклоняется к земле, собирает газету за газетой. Отец поднимает мотороллер и открывает ящик-багажник. Сын аккуратно укладывает газеты в ящик. Отец закрывает крышку на замок. И вот они уже команда. И можно продолжить маршрут.

Рассвет известил о своем появлении первыми полосами света над вершинами гор. Если бы в Кастеле водились петухи, именно сейчас они бы закукарекали. Сын обнимает отца сзади, и это прикосновение приятно им обоим. Ветер развевает их волосы, вышибает слезу из глаз. Они останавливаются возле очередного дома, и отец объясняет:

– Здесь надо обойти сад и оставить газету между прутьями решетки. Здесь хозяйка дома попросила оставить газету в кувшине, потому что подозревает соседей в краже газет. Здесь шатается плитка. А здесь собака, которую лучше не будить.

Ближе к концу утра они прибывают к дому, где живут Ноа и Амир.

– Этим, – объясняет отец, – бросают газету на крышу. Почему? Посмотри, сколько здесь валунов. Тот, кто работал до меня, в темноте сломал здесь ногу. И это очень неприятно. Кроме того, поначалу я заметил, что газеты они не забирают, но теперь это не так. Теперь они знают.

Сын достает из похудевшей пачки газет один экземпляр, отступает на два шага, оценивает расстояние. Затем бросает газету. Слишком сильно.

Хрясь! Моше Закиян просыпается от удара тупым предметом в лоб. Открывает один глаз. Открывает оба. Мгновение пребывает в недоумении. За пределами своего дома, накрытый пуховым одеялом, лежа на матрасе. Вдруг он замечает газету, черное на белом. Он ощупывает свой лоб в месте удара. С места, где он лежит, вполне можно прочитать заголовки: что-то о предосторожности. Очень холодно, и он плотнее закутывается в одеяло. Медленно, медленно рассеиваются утренние тучи над его мыслями, и восходит солнце памяти. Ему очень не хочется просыпаться. У них действительно было несколько дней затишья. Он починил протекающий кран над раковиной. Сима испекла пирог. Он читал детям книжки. Она с тоской смотрела на него из гостиной. Казалось, что оба они решили оставить эту тему, пока не утихнет буря. Но вчера, как выясняется, она отправилась с Ноа, студенткой, в детский сад на улице Пророка Илии. И вернулась оттуда, о-хо-хо, в боевом настроении. Он сидел в гостиной, обняв подушку. Молча принял первый залп упреков и насмешек. И второй залп. С каждой секундой он все больше нервничал. Наконец он ответил ей, все еще стараясь не обидеть. Но она, вместо того чтобы вникнуть в его доводы, набросилась на него за то, что он не так произнес одно слово.

– Не «красивше», а «красивее», – сказала она с насмешливой улыбкой, – пора бы тебе знать.

А он еще крепче сжал пустой стакан из-под сока и процедил:

– Говори по делу и не морочь мне голову.

Но ее было не остановить. Она повернулась к нему – на ее розовом фартуке красовались два масляных пятна. Она подошла ближе, обдав его брызгами воды:

– Ты не понимаешь, Моше, в том-то и дело. Если ты хочешь, чтобы и он так говорил, действительно поменяй ему садик.

Если бы только, думал он, пересчитывая, что и где у него болит, если бы он тогда притормозил, спал бы ночью в теплой постели. Если бы он вовремя вернул разговор в нормальное русло, можно было бы прийти к соглашению. Но нет. Он погнал свой автобус, пышущий злостью и гневом, на красный свет. Как «так»? Что значит «так говорил»? Он не понимал: «Что плохого в том, как я говорю?»

– Поговори со мной, – обращаюсь я к Ноа, – я хочу тебя послушать.

Но она отодвигается к краю кровати и съеживается. Поджимает под себя длинные ноги; черные волосы падают на лицо и закрывают шею. Уместный в Пурим яркий свитер, который она надела сегодня в Бецалель, внезапно смотрится нелепо. Из-под юбки выглядывают бедра – белые, аппетитные, – но сейчас не до них. По-видимому, работы, которые она сегодня сдала, были приняты плохо. Я приближаюсь к ней и заключаю в объятия. Вернее, я обнимаю воздух вокруг нее. Она дрожит между моими простертыми руками. Кажется, плачет. Как в песне Боба Дилана: «Она шествует как женщина. Целует как женщина. Но если сломается, то сломается, как девочка». Я прижимаю ее к себе и шепчу на ухо:

– Брось, что они понимают? Кто вообще идет преподавать в Бецалель? Те, у кого не хватает таланта. И они вымещают на вас свои фрустрации! – Дрожь усиливается. Я пытаюсь зайти с другого конца: – Ты знаешь, что я верю в тебя, верно? Верно или нет? – Она кивает легким, почти незаметным, но обнадеживающим кивком. Я целую ее в открытую часть щеки. Мои губы задерживаются на соленой коже. – Нони, я действительно считаю, что у тебя был отличный проект. И твои одногруппники тоже так считают. Одному преподавателю он не понравился, и что? Через пять лет, когда он захочет посетить твою выставку в Нью-Йорке, скажешь ему, что сожалеешь, но все пригласительные у тебя закончились. Хорошо?

На соленой щеке появляется тень улыбки. Появляется и исчезает. Я продолжаю фантазировать:

– Ты будешь бродить среди своих фотографий, не говоря ни слова, только прислушиваясь к восхищенному гулу этих нью-йоркских вонючек. А рано утром мы встанем, купим газету Times, и там будет обзор твоей выставки под заголовком: «Самый большой израильский сюрприз после операции в Энтеббе». Или что-то вроде того. А в тексте особо отметят блестящий проект, посвященный религии и Богу. И красивые ножки художницы.

Шлеп!

Одна из этих красивых ножек бьет меня по колену.

– Прости! Не ножки, а ее творческий потенциал!

– А что, если мою выставку в Нью-Йорке тоже смешают с грязью? – спрашивает она и переворачивается на спину. Она больше не сжата в клубок. Больше не плачет. И устремляет на меня полуобиженный-полублагодарный взгляд своих красивых глаз.

– Тогда мы вернемся в «Хилтон», – предлагаю я, – помнем немного им простыни. А ты начнешь работать над следующей выставкой. О’кей?

– О’кей, – соглашается она. И после краткой паузы, совершенно серьезным тоном, спрашивает:

– Ты правда будешь любить меня, даже если я буду толстой вечной неудачницей?

После того как Амир высасывает из Ноа всю ее обиду, часть ее остается в нем.

И накапливается в глубине живота.

Так на него действует закон сохранения печали.

Верно. Я не должна была упоминать о том, что у Моше нет аттестата о среднем образовании, я знаю, что для него это чувствительный пункт, и неразумно ради победы в споре вспоминать то, что мужчина шепотом поведал тебе ночью. Тем более что он не сдал всего один-единственный экзамен, по английскому, и планирует сделать это, когда Лилах немного подрастет. Или когда Лирон пойдет в школу. Не помню. Но, при всем уважении, то, что он сделал, непростительно. Так не делают, если в доме двое детей и старший притворяется спящим, хотя на самом деле слышит каждое слово. Так не делают, если за неделю до свадьбы твоя будущая жена, прогуливаясь с тобой по иерусалимскому променаду, усаживает тебя на скамейку под деревьями и ясно и доходчиво объясняет тебе, что ничего подобного в ее семейной жизни не будет. Что ей вполне достаточно того, что она пережила в детстве, перед тем как отец их оставил. Взгляды соседей, вопросы детей в школе, ужин на следующий вечер после ухода, когда, заставляя себя болтать за столом, она улыбалась, пока не заболели лицевые мышцы.

После того как он раздавил ногой стакан, в доме стало тихо. Слышалась только веселая музыка за стеной у студентов. Я сказала:

– Я хочу, чтобы ты ушел. Сейчас.

Он молчал. Думаю, он был испуган не меньше, чем я. Я подошла к двери, открыла ее и сказала:

– Давай. Уходи. Не хочу тебя видеть.

Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и попытался объяснить:

– Я совсем не то имел в виду, просто не знаю, что на меня нашло. Мне жаль. Давай поговорим.

Отодвинув его в сторону, я снова открыла дверь и обеими руками вытолкала его за порог.

Он не сопротивлялся, поднял руки вверх:

– Хорошо, хорошо.

Я захлопнула дверь, закрыла ее на цепочку и воткнула ключ в замочную скважину. Пошла за веником и совком, собрала осколки. Крупные осколки валялись там, где Моше наступил на стакан, но более мелкие рассеялись по всей гостиной: по ковру, в темной пещере под диваном, за тумбой под телевизор. Сметая их, я нашла погремушку Лилах, которую искала не одну неделю. Вернула веник и совок в зазор между стеной и холодильником и пошла посмотреть, как там дети. Лилах спала младенческим сном. Я положила ее погремушку на тумбочку, утром будет ей сюрприз. Лирон с головой накрылся одеялом, только локоть торчал наружу. Когда он был поменьше, я боялась, что он может задохнуться, вот так, без воздуха, и каждую ночь сдвигала одеяло, но со временем убедилась, что он сам откидывает его во сне, и перестала беспокоиться. Я подошла к постели Лирона. Одеяло поднималось и опускалось слишком быстро, а дыхание ребенка было слишком легким, чтобы можно было поверить, будто он спит. Слышал ли он наш разговор? А если слышал, то что из него понял? Жаль, что нельзя спросить его, что он сам обо всем этом думает. Дать ему возможность принять решение самому. Начиная с определенного возраста дети разведенных родителей имеют право сами выбрать, с кем они хотят остаться, с папой или с мамой. Но Лирон еще маленький. И вообще, почему это я вспомнила о разведенных родителях? Я погладила его по спине через одеяло. Это наш обычный знак. Если он еще не спит, то поворачивается, открывает свои большие глаза и начинает рассказывать: о детях в саду, которые всегда ссорятся из-за того, кому в игре достанется бордовый цвет; о новой компьютерной игре, которая есть у Даниэля, и он хочет такую же; о том, что скрывается за звездами в небе. Но Лирон не повернулся. Его право. Я оставила его в покое и вышла из комнаты.

Моше постучал в дверь.

– Чего ты хочешь?

– Мне некуда идти.

– Какая трагедия. Иди к своим родителям. («Трагедия» – это словечко Ноа. Неужели я начала говорить, как она?)

– Они будут задавать мне вопросы. Ты хочешь, чтобы они задавали мне вопросы?

– Мне все равно.

– Хорошо, я понял. Ты совсем сошла с ума. Но только знай, тебе это не поможет.

– Посмотрим.

За дверью воцарилась тишина. Я посмотрела в дверной глазок, но ничего не увидела. Однако чувствовала, что он еще не ушел.

– Сима?

– В чем дело?

– Здесь очень холодно. Можешь принести мне одеяло? Пожалуйста.

– Подумаю об этом.

– Ладно, только думай быстрее.

Я пошла за пуховым одеялом. Вскарабкалась на лестницу и сняла с антресолей еще и матрас – наш матрас для гостей. Занимаясь всем этим, я думала про себя: может, я все преувеличиваю? Восемь лет мы с Моше вместе, и он ни разу не повысил на меня голос. Мы все решали мирным путем. Даже сейчас он же не бросил стакан в меня, Боже упаси. Он просто поставил его на ковер и, возможно, случайно наступил на него. Хорошо, что у него туфли на толстой подошве, иначе порезал бы ступню. У меня в голове зазвучал голос Мирит, моей сестры: «Сима, ты сошла с ума? Ты испытываешь его терпение, а мужчины не любят женщин с характером. В конце концов ему это надоест и он сменит тебя на одну из пассажирок, из тех, что садятся сразу за водителем и всю дорогу хихикают. Такую, которая не доставит ему проблем. И что ты тогда будешь делать, такая умная? Где возьмешь деньги, чтобы отправить Лирона в частный детский сад? Уступи, Сима, пойди ему навстречу. Ты же видела, что случилось с мамой».

«Я не хочу уступать», – ответила я Мирит. И тут же вспомнила книжки-раскраски в детском саду на улице Илии Пророка, детей с кипой на голове, и молитвенник, который они раскрашивали страницу за страницей, ничего вокруг не видя и не слыша. Моше упорствует? Хочет меня сломить? Я отплачу ему той же монетой. И если из-за этого останусь одна, что ж, ничего не поделаешь. Кроме того, есть много мужчин, которые меня захотят. Я вижу, как они на меня смотрят. Даже Амир, студент, тоже смотрит. Пойду на работу, что такого? Справлюсь, ничто меня не испугает. Если мама справилась, то и я смогу. Раввин Менахем еще не знает, с кем он имеет дело.

Я открыла окно. Передала одеяло, а за ним и матрас. Потом пошла в спальню и принесла еще одно одеяло. Ветер, дувший снаружи, действительно был холодным. Ладно, впущу его, но позже. В крайнем случае утром. До приезда арабских рабочих. Тот, что напал на Джину, все время бродит вокруг нашего дома, и я не хочу, чтобы он случайно наткнулся на Моше.

Зимняя любовь в Кастеле начинается под одеялом. Они ласкаются, обнимаются, пока не станет достаточно тепло. И тогда начинают избавляться от одежек. Амир снимает с Ноа пижаму с овечками и сжимает ее в объятиях. Ноа приникает губами к его шее и ныряет вместе с ним под пуховое одеяло (прикосновения Амира приятны, но в комнате все еще холодно, а сама она еще недостаточно расслабилась). Они продолжают целоваться под укрытием в тесном темном пространстве. Рты горячие, языки извиваются, наугад прокладывая себе путь до ушных раковин. Постепенно они снимают с себя все и остаются в одних носках. Теперь можно, разумеется, очень осторожно, откинуть верхнюю часть одеяла. Амир пытается это сделать. Ноа не протестует. Они моргают от яркого света и делают глубокий вдох. Кожа блестит от сладкого пота. Внезапный ветер бьет в окна, и они вздрагивают, охваченные желанием. Бутоны сосков распускаются, душа сливается с душой. Потом, возможно, будет и боль. Царапина от ногтя. Шлепок ладони. И Амира уже не удержать. Ноа не в восторге от этих игр, но ее партнеру они в последнее время нравятся все больше. И она готова нестись по течению – пока он не тянет ее за волосы. Пока шепчет ей в шею ласковые, сладкие, как мед, слова: «мое сокровище», «зеница ока моего»…

Пока после всего не перетягивает на себя одеяло.

Я мало фотографировала в детском саду. После долгих уговоров и моих заверений, что я не из газеты, старшая воспитательница согласилась, но я чувствовала: в душе она мне не доверяет, а я не хотела, чтобы из-за меня оттуда прогнали и Симу. Тем не менее я вышла из садика «Обитель Шуламит» с несколькими фотографиями, недостаточно хорошими для моих преподавателей, но достаточно интересными, чтобы сохранить их в отдельном конверте между страницами альбома. На одном из снимков ребенок сфотографирован со спины. На нем футболка «Чикаго Буллз» с номером 23 – номером «бога» Майкла Джордана. На опущенной голове маленькая черная кипа, и он читает книгу, которая, судя по размеру, может быть и молитвенником, и сборником сказок. На стене над ним – большая фотография в рамке одного из великих раввинов. Это не Овадья. И не Кадури. Кто-то другой. Раввин смотрит в камеру, мальчик – нет. Затем я отщелкала серию быстрых снимков. Большинство из них получились не слишком выразительными, кроме одного, на котором запечатлен мальчик с вьющимися пейсами: он прижимает свою маленькую руку к сердцу и с тоской смотрит на сидящую рядом девочку с красным обручем в волосах. Но самая впечатляющая работа – позднее я добавила ее в свое портфолио – это фото Дины, помощницы воспитательницы. Снимок я сделала перед самым уходом и с ее согласия. Использовала широкоугольный объектив, чтобы в кадр попала не только она, но и картонка с перечислением преимуществ этого садика. Часы работы с семи утра до четырех дня. Полноценное трехразовое питание. Дипломированные воспитательницы. Лицензия министерства труда и социального обеспечения. Выгодные цены.

Дина выглядит еще одним преимуществом этого детского сада.

Когда смотришь на нее – в джинсовом платье, белой блузке с длинными рукавами и зеленой безрукавке поверх блузки, – невольно представляешь ее себе в мини, с декольте и с распущенными волосами. Но ей, судя по всему, подобное и в голову не приходит, потому что на фотографии она выглядит совершенно спокойной и умиротворенной. Лучезарной. Обычно, рассматривая фотографию, пытаются определить источник света: с какой стороны светило солнце или где стояла лампа. На этой фотографии источником света является сама Дина, ее приветливое лицо и, конечно же, огромные зеленые глаза (которые смотрят прямо в объектив, как я ее и просила). Дина сопровождала нас на протяжении всего визита и мне понравилась с первой же минуты. Ее мелодичная речь напомнила мне тетушек со стороны отца, которых я очень любила, и я подумала: если бы у меня был ребенок, я хотела бы, чтобы она была его воспитательницей. Она терпеливо, без спешки и суеты, водила нас по детскому саду, словно мы вовсе не отрывали ее от работы, объясняла, насколько уникален этот детский сад, и искренне отвечала Симе на все вопросы, даже самые каверзные. Обязательно ли мальчики должны носить кипу? Мы никого не принуждаем, дети сами выражают такое желание. Может ли случиться, что ребенок, придя из садика, сделает матери замечание по поводу ее одежды? Да, подобные вещи случались. Но мы со своей стороны не устаем повторять детям, насколько важно, чтобы они уважали отца и мать. Сходите для сравнения в детский сад в Мевасерете. Посмотрите, как дети грубят родителям, когда те приходят их забирать. У нас вы такого не увидите. Кроме того, в Мевасерете на вашего сына будут смотреть свысока, потому что он из Кастеля. А у нас здесь все равны.

Сима в ответ на последние слова кивнула, и этот легкий кивок я в тот момент истолковала как согласие. Даже у меня появились сомнения после того, как я услышала все, что говорила Дина, особенно когда она остановилась рядом с упавшим в песочницу мальчиком, подняла его и гладила по голове, пока он не успокоился.

На обратном пути мы не обменялись ни единым словом. Я дала Симе время переварить увиденное и услышанное, а сама смотрела вниз на тротуар и думала: «Хорошо бы заполнить все эти ямы сахаром или солью и сфотографировать». Я перекатывала во рту названия улиц, по которым мы шли, – улица Палмах, улица Боевой колонны, переулок Доблести, – и не могла избавиться от мысли, что здесь Война за независимость так и не закончилась. Пустые баскетбольные площадки, особенно с порванными сетками, могли бы стать интересной темой проекта об одиночестве. Я улыбнулась парламенту беззубых стариков, наблюдавших за нами со скамейки, и в воображении выстроила их как для школьной выпускной фотографии, с маленькой девочкой в роли учительницы. Попутно подготовила ответ на случай, если Сима спросит мое мнение.

Но когда мы вернулись домой, она не стала изливать душу, только попросила присмотреть минутку за Лилах, а сама отправилась принять душ. Она долго оставалась в ванной – Лилах уже начинала похныкивать, что предвещало рев, – а когда вышла, расчесала перед зеркалом в гостиной свои тонкие волосы и сказала:

– Мне под водой гораздо лучше думается.

– Мне тоже, – призналась я. – Если надо принять важное решение, я иду в душ.

Она засмеялась.

– О, тогда понимаю, почему у нас вечно нет горячей воды. – И, прежде чем я успела принести фальшивые извинения, спросила: – Один кусочек сахара, да?

– Оставь, – сказала я, – сама приготовлю, а ты возьми Лилах, она вот-вот заплачет.

– Что ты! – воскликнула Сима. – Она издает такие звуки, когда ей хорошо. Ты что, не видишь, что она от тебя без ума?

– Не преувеличивай, – возразила я, хотя комплимент меня порадовал.

Сима взяла Лилах из колыбели и прижала ее к своей красивой груди, на удивление высокой и упругой после двух родов, и спросила:

– О чем ты думаешь под душем, Ноа?

Я засмеялась:

– Что ты имеешь в виду?

Она сказала:

– Я все о себе рассказываю, а ты – ничего. Я уже начинаю обижаться.

– Не обижайся, – ответила я, – мне нужно время, чтобы открыться людям.

Я повернулась достать молоко из холодильника, и мне вдруг захотелось, чтобы она не отступилась, а продолжила меня расспрашивать. Мне хотелось открыться. Я давно ни с кем не откровенничала. У Лиат после бесчисленных разочарований наконец завязались серьезные отношения, и хотя год тому назад, когда мы встречались в кафе, она высмеивала девушек, которые, как только у них появляется мужчина, перестают интересоваться чем бы то ни было другим, но именно это произошло с ней самой. А Хила недавно вернулась из путешествия в Индию с ворохом одежды ярких расцветок и черно-белыми сентенциями в духе «все, что случается, должно случиться», «все реки текут в Ганг» и тому подобными. Я люблю ее всей душой, но если, когда я делюсь с ней наболевшим, она еще раз предложит мне «плыть по течению», мне придется оттаскать ее за ее маленькие, раздражающие меня косички. Нет. Мне нужен кто-то, у кого нет обо мне предвзятого мнения, кто-то, кто заранее не очарован Амиром, кто-то, кто не станет проявлять излишнюю чувствительность, осторожность, деликатность.

Я принесла кофе, но, прежде чем успела сесть, почувствовала немой вопрос Симы: «Так что у вас произошло с Амиром?» Я внутренне напряглась, испугавшись той самой откровенности, на которую надеялась.

– Откуда ты знаешь, что что-то произошло?

Она покачала Лилах и сказала:

– Женское чутье.

Я не стала ничего отрицать, не пыталась темнить, хотя толком не знала, что рассказывать, ведь мне самой еще было непонятно, что именно меня гнетет, как разложить на осязаемые составляющие смутное ощущение, но все же я заговорила. Рассказала, что меня немного беспокоит этот клуб для бывших душевнобольных, где Амир работает волонтером. Мне кажется, что это слишком сильно на него действует. Каждую ночь ему снятся ужасные сны об этих людях. Я не могу больше о них слышать, но он продолжает рассказывать, вдаваясь во все подробности и ожидая от меня мудрых и аргументированных толкований. Несколько дней назад, вернувшись домой, я видела в окно, как он сидит в гостиной и разговаривает сам с собой. Я ничего не слышала, только видела, как шевелятся его губы, может быть, он всего лишь подпевал радио, а может быть, и нет. И еще: он долгие часы проводит с сыном соседей Йотамом, у которого погиб брат. Когда я выходила из дома, они играли в шахматы и наверняка все еще играют. Это прекрасно, не спорю, но мальчик находится у нас в доме больше, чем в своем собственном, а иногда, когда я прихожу поздно, Амир ведет себя странно, как будто что-то скрывает, и в последнюю субботу мы почти не прикасались друг к другу, я имею в виду, что в четверг он пришел из клуба мрачным, а я, совершенно убитая, вернулась из Бецалеля, и мы даже особенно не ссорились, но каждый разговор оборачивался спором, и вдруг выяснилось, что я поддерживаю эксперименты на животных и выступаю против медикаментозного лечения депрессии, или наоборот, неважно, только бы спорить, и я все время чувствовала, как что-то на заднем плане дребезжит, как по утрам, когда строители у Мадмони сверлят, понимаешь?

Во время всей этой запутанной речи я понимала, что говорю не всю правду. Что за всем этим стоит нечто другое, мне недоступное. Как попытка вспомнить английское слово, которое вертится на кончике языка, но не приходит на ум.

Сима глотнула кофе и сказала:

– Я и не знала, что они с Йотамом подружились. Со стороны Амира это прекрасно – уделять время этому мальчику.

И я подумала: ой, нет, вот опять, она влюбляется в него, очарованная его благородными поступками, как мои подруги, как мои родители. Как все.

Мне в свое время понадобилось три месяца, чтобы только запомнить, как ходят шахматные фигуры. Помню, как папа снова и снова показывал мне, как странно передвигается конь: две клетки вперед, одна в сторону, прямо Скуби-Ду. Помню нескрываемое разочарование в его голосе: «Что, так и не понял?» Йотам постиг эту игру за две недели. Даже сложную идею рокировки освоил очень быстро. Возможно, современные дети привыкли к такому типу мышления, поскольку не расстаются с компьютером. И может быть, я был слишком медлительным потому, что мой учитель слишком решительно вознамерился сделать меня чемпионом. Не знаю. Во всяком случае, с Йотамом я вскоре перешел из статуса мастера, который знает все, в статус соперника, которого следует уважать, хотя совершенно очевидно, что дни его превосходства сочтены.

Только одной вещи мне трудно его научить, несмотря на все мои старания: пониманию того, что иногда стоит пожертвовать пешку во имя более важной цели, например, если надо защитить короля или выиграть слона. Он наотрез отказывается принять эту идею и самоотверженно борется за спасение жизни каждого своего солдата.

В последнюю субботу над Маоз-Ционом вдруг появилось зимнее солнце и мы вынесли раскладной стол с шахматной доской на лужайку. Йотаму хотелось выйти из дома, а я был рад возможности покинуть зону высокого напряжения, с четверга возникшую между мной и Ноа. Ее снова раскритиковали в Бецалеле, а я вернулся из клуба потрясенный: Дан, скромный, застенчивый человек, который большую часть времени играет в шашки, не пришел, а когда я спросил Наву, где он, она ответила, что у него обострение и его снова поместили в закрытое отделение. Когда она произнесла это своим холодным профессиональным тоном, я почувствовал легкое головокружение и колени у меня подкосились. Дан был самым вменяемым сумасшедшим в клубе. Разговоры с ним были приятной разрядкой после напряженных бесед со Шмуэлем, и у меня появилось ощущение, что мне действительно удается достучаться до его сердца. И приободрить его. Очевидно, я ошибся. По-видимому, я ничего не понял. Я вышел на улицу подышать выхлопами автобусов и потом, в течение всего дня, не мог оставаться в помещении клуба больше нескольких минут подряд. Мне казалось, будто стены смыкаются вокруг меня. Рисунки на стенах смеются надо мной. Сигаретный дым обвивается вокруг тела, как веревка. Во время беседы-инструктажа, которая состоялась после того, как разошлись члены клуба, я попытался заговорить о Дане, но Нава все время переводила разговор на обсуждение взаимоотношений между тремя волонтерами, упорно не желая меня слушать, пока я совсем не отчаялся, и тогда я сказал себе, что поговорю об этом с Ноа, уж она-то поможет мне навести фокус моей внутренней фотокамеры на нужный объект. Но когда я ввалился в нашу гостиную и сказал, что эта Нава сводит меня с ума, все, чего я дождался от Ноа, – что моя рубашка провоняла табаком, будто я сам этого не знал, и мне, пожалуй, стоит принять душ. Рубашку я с себя не снял, а демонстративно уселся на кушетке, и она сказала:

– Ладно, если ты не идешь в душ, пойду я. У меня сегодня был убийственный день. Я должна смыть его с себя.

Я мог, конечно же мог, пойти за ней, закрыть унитаз крышкой, присесть и деликатно спросить ее, что случилось. Но я уже протянул ей руку помощи, а она за нее не ухватилась, так с какой стати мне продолжать? И я остался сидеть и пялиться в выключенный телевизор, а через несколько мгновений, когда она позвала меня по имени, я сделал вид, что не слышу, но подумал: «А вдруг с ней что-то случилось? Вдруг она упала?» Но все равно я не отозвался, только смотрел на стены, и не отзывался, и думал, до чего же эта квартира маленькая, и не отзывался, и размышлял о Дане из клуба, и не отзывался. А когда она вышла из ванной, роняя капли воды, то прошествовала мимо меня, не сказав мне ни слова.

Моше мчится в Тверию. Другого варианта нет. В окно стучит дождь, печка включена, и он сам пылает от гнева. Как жена могла оставить его на всю ночь на улице? Бросить ему одеяло? Как она посмела? Как? Как? Он закашлялся. В кабине поднимается пар. Он пытается прикинуть другие возможности, но мысли плавятся в пламени гнева. Он больше не думает ни о детском садике, ни о ребенке. Он хочет одного: добиться, чтобы последнее слово осталось за ним. Автобус спускается к Мертвому морю, слева – недавно открывшееся казино в Иерихоне. «Может, заглянуть туда? – мелькает у него соблазнительная мысль. – Все равно Менахем сейчас в ешиве. Нет!» – строго выговаривает он себе и сворачивает направо, на шоссе вдоль Иорданской долины, ведущее в Тверию, ибо дело его не терпит отлагательств. Менахем втянул его в эту неприятность, не может быть, чтобы он не поддержал его. В Тверию он прибыл раньше, чем ожидал. Город выглядит каким-то запущенным, закопченным, некоторые балконы вот-вот обрушатся. Но большое здание ешивы сияет свежей побелкой. Он заходит внутрь, сожалея, что в кармане нет кипы. Мимо проходят юные ученики ешивы, удивленно глядя на него. Он останавливает одного и спрашивает:

– Где я могу найти Менахема Закияна?

– Вы имеете в виду уважаемого раввина Закияна? – испуганным голосом переспрашивает юноша.

– Да, – подтверждает Моше, и парень посылает его в конец коридора. Там в последней комнате сидит уважаемый раввин. Моше быстро, преодолевая смущение, проходит мимо портретов праведников, в душе надеясь, что дверь в комнату будет открыта. Но она закрыта, и ему приходится осторожно стучать в дверь согнутым мизинцем. В ответ – тишина. Он стучит еще раз, и из-за двери слышится голос его брата:

– Да возвысится и придет! Да возвысится и придет!

Моше входит, готовый рассыпаться в извинениях, но не успевает сказать ни слова, потому что Менахем поднимается со своего стула и тепло жмет ему руку.

– Брат мой, какая честь! – говорит Менахем и обнимает его. И объясняет ученикам: – Это мой брат Моше, проделавший к нам путь из святого города Иерусалима. Чем мы заслужили такую честь, брат?

Моше краснеет, у него першит в горле; он не намерен позориться перед всеми присутствующими.

– Нет, я … – начинает он. – Мне нужно поговорить …

Брат ободряюще улыбается ему глазами: «Прошу тебя, брат мой, посиди с нами. Еще немного, и мы, с Божьей помощью, закончим. А пока почему бы тебе не послушать этих юных знатоков, способных поделиться с тобой жемчужинами мудрости?» Моше покорно садится на стул, который ему маловат. Ученики возвращаются к своей казуистике под руководством достопочтенного раввина. Тема: еженедельная глава Торы, Бытие, глава 44, стих 18. Иосиф, сын праотца Якова, притворяется, что не знает своих братьев, стоящих перед ним во дворце фараона, пока из горла у него не вырывается тоскливый крик. «И не мог Иосиф удержаться при всех, стоящих около него, и закричал: удалите от меня всех. И не оставалось при Иосифе никого, когда он открылся братьям своим. И громко зарыдал он, и услышали Египтяне, и услышал дом фараонов»[28].

– Не забывайте, – напоминает Менахем своим ученикам, – это те же самые братья, которые бросили его в яму. Только потому, что они завидовали ему. Они бросили его в яму и ушли. Но Иосиф не держит на них зла, Боже упаси, он их прощает. А почему он прощает? Что дает ему силы прощать? Сказано в книге Бытие, глава 45, стих 5: «Но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда; потому что Бог послал меня перед вами для сохранения вашей жизни». – А потом Иосиф снова повторяет: «Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь великим избавлением. Итак, не вы послали меня сюда, но Бог…»[29] Чему же учит нас история?

Моше слышит все, что говорится, но смысл слов от него ускользает. Его мысли заняты другим, в голове мелькают картины ссоры. Он с нетерпением ждет окончания урока и, когда последний ученик покидает комнату, придвигает стул к столу брата, который спрашивает:

– Дорогой мой, все в порядке?

– Нет, – отвечает Моше. Он слишком устал, чтобы притворяться. И он рассказывает Менахему всю историю от начала и до конца. Как Сима ходила в детский сад. Какой она оттуда вернулась. Что он сказал ей. И что сказала она. И как стакан очутился у него под ногой. И как стакан разбился. Когда он доходит до эпизода, когда Сима выгнала его из дома, он колеблется, и голос его срывается. Но все же он описывает и лютый холод, и брошенную ему на голову газету. Когда он заканчивает, ему кажется, что он пробежал марафон. Из последних сил он поднимает на брата глаза:

– Пожалуйста, дай мне совет, но только, если можно, не цитируй мне какой-нибудь стих из Писания, который можно понять и так, и этак, потому что дома стало невыносимо, а мне все хуже и хуже.

Менахем, до того хранивший молчание, прощает брату оскорбительные слова в адрес библейских стихов и только пощипывает свою бороду, покачивая головой в такт какой-то только ему слышной мелодии.

– Так что же, по твоему мнению, надо делать, брат? – наконец спрашивает он и кладет ладони на стол.

– Не знаю, – отвечает Моше, – иначе не поехал бы в такую даль. Может, взять и отвести мальчика в этот детский сад, не спрашивая у нее разрешения? Может, мне и дальше спать на улице, пока она не поймет, что совершила ошибку? Я даже подумывал уйти из дома. В ближайшее время.

– Уйти из дома? В ближайшее время? – Менахем повышает голос, и Моше, отпрянув в испуге, повторяет свою угрозу, но уже менее уверенным тоном:

– Да, уйти из дома. Уважаемый раввин так не думает?

Менахем поднимается со стула, обходит стол, наклоняется вперед, и лицо его приближается к лицу брата:

– Уйти из дома? В ближайшее время? Ответь мне, любезный брат мой, ты что, с позволения сказать, окончательно рехнулся?

Первым меня приветствует Мордехай. Он нетерпеливо ждет на площадке перед входом в клуб, в руках у него фотоальбом. И я уже знаю, что в альбоме собраны фотографии тех его славных дней, когда он был вторым вратарем в юношеской команде «Маккаби» района Рамат-Амидар. Вот он с мячом, без мяча, прыгает вдоль ворот в дальний угол, обнимает штангу. На другой фотографии он снят со своим отцом после игры, они обнимают друг друга за плечи и похожи, как могут быть похожими только отец и сын. Мордехай не помнит, что он уже несколько раз показывал мне альбом, не помнит моего имени. У него есть смутное представление о том, что я один из студентов-волонтеров, но не более того. Когда я перехожу улицу и приближаюсь к нему, он называет себя и, убедившись, что я действительно иду в клуб, раскрывает передо мной альбом. Я терпеливо слушаю его объяснения: это мы играли против «Бней Иехуда», а это я спас ворота от верного гола, – и знаю, что на фотографии с отцом он обязательно остановится, оглянется по сторонам, будто собирается открыть мне военную тайну; а потом расскажет о том вечере, когда с отцом случился сердечный приступ и он, Мордехай, вечно больной сын, вынужден был обо всем позаботиться: вызвать скорую помощь, сделать отцу искусственное дыхание, выполнить все полученные по телефону инструкции, съездить в больницу и ждать на скамейке возле отделения неотложной помощи.

– Может, вы продолжите свой рассказ уже в клубе? – предлагаю я и украдкой смотрю на часы. Нава, наш координатор, очень чувствительна к опозданиям. Не то чтобы она открыто возмущалась по этому поводу, с ее стороны это было бы непрофессионально. Но у нее есть свои способы – косой взгляд, сказанное слово, – и ты чувствуешь себя предателем. Мордехай отклоняет мое предложение. Он предпочитает еще немного подышать свежим воздухом на улице. Наверняка снова попытает счастья с тем, кто придет после меня.

Я открываю железную дверь и спускаюсь по лестнице.

Моя поступь нерешительна, я с трудом переставляю ноги. Плечи опущены. С годами, наблюдая за собой, я обнаружил, что у меня есть две разные, четко различимые походки: одна скованная, робкая, не дающая дышать полной грудью: так я хожу, когда оказываюсь в новом для себя месте; вторая – свободная, уверенная, широкая и элегантно-небрежная: так я хожу, когда усвою все правила и пойму, что все не так страшно, как я боялся.

С порога мне в нос шибануло специфическим запахом. В ближайшие несколько часов он впитается в мою рубашку, и потом, когда я зайду в дом, Ноа будет морщить нос. Трудно описать этот запах: табак, пот и еще что-то, свойственное только этому месту. Возможно, одиночество. Джо подошел ко мне первым, размахивая шахматной доской:

– Сыграем в шашки?

С тех пор как Дан попал в больницу, моим партнером стал Джо. Он постоянно кладет меня на обе лопатки. Если бы шашки были олимпийским видом спорта, Джо, несомненно, завоевал бы медаль. Наши партии обычно длятся не более нескольких минут, и в перерыве я пытаюсь разговорить его, понять, что привело такого, как он, человека, похожего на бухгалтера, в этот клуб. По-видимому, это был кризис, связанный с его бывшей женой, но он не сообщает никаких подробностей.

– Секунду, – прошу я у него, – я только что пришел, позволь мне положить свои вещи.

Он делает шаг назад. Я бросаю быстрый взгляд через его плечо и замечаю, что Шмуэля нет. Я чувствую облегчение и разочарование одновременно.

В другой комнате, чуть поменьше, стоят Нава и два студента-волонтера.

– Как раз вовремя, – говорит Нава. Почему-то в ее устах эти слова звучат как обвинение. Я прохожу мимо них, ставлю у стены свою сумку и большой лист бристольского картона с кроссвордом. В своем вступительном слове Нава объяснила, что каждый из нас должен организовать для наших подопечных кружок по интересам. Ханит встала и сказала, что готова вести занятия по кулинарии. Ронен, изучающий компьютерные науки, предложил организовать научный кружок. Мне интересны многие вещи, но ни одна из них не кажется подходящей, поэтому я сказал, что хочу подумать. Нава приподняла выщипанную бровь.

– Прими во внимание, Амир, – сказала она, – что занятия начнутся на следующей неделе.

– Без проблем, – ответил я, но это меня напрягло. Что будет, если меня не посетит хорошая идея? Я что – генератор идей? Какая удача, что у меня есть Ноа. Она обладает невероятной способностью рождать простые красивые идеи, из тех, что побуждают вас спросить: «Почему никто не подумал об этом раньше?» «Кроссворды, – сказала она, – кроссворды». И оказалась права. Кружок кроссвордистов имел головокружительный успех, и даже Нава, сначала не проявившая особого энтузиазма, вынуждена была признать, что интересно наблюдать, как наши подопечные взаимодействуют друг с другом. Всю неделю я изобретал все более замысловатые определения, чтобы усложнить задачу все более многочисленным участникам. Иногда у них случались неожиданные озарения, озадачивавшие даже меня. Например – «сильное чувство», слово из шести букв, кончается на мягкий знак. «Любовь»? Нет, «ярость». Или: «нечто огромное и глубокое», четыре буквы, вторая буква «О», кончается на «Е». Море? Как бы не так! «Горе».

Шмуэль присутствовал в кружке кроссвордистов только на первом занятии, а потом отсеялся. «По-моему, это ребячество», – объяснил он. Ему интереснее беседовать (не «разговаривать», а «беседовать». Он, как и я, предпочитает красивые слова).

– Шмуэль сегодня придет? – спрашиваю я у Навы. Она кивает:

– Да, он пошел в магазин за молоком для кофе. Сегодня его очередь. Интересно… Он тоже про тебя спрашивал.

«Что интересно? – думаю я, – что интересно?» Я ненавижу этот отстраненный тон, эти ее намеки. Но я не произношу ни слова. Она должна в конце года дать нам рекомендацию на продолжение обучения на степень магистра.

Шмуэль, я это уже знаю, будет терпеливо ждать, пока не закончится занятие кружка кроссвордистов. Он будет сидеть в углу комнаты, пить чай и не станет ни с кем разговаривать. Время от времени он будет улыбаться, иногда – чьей-то шутке, иногда – в ответ на собственные шутливые мысли. Время от времени он будет протирать свои поцарапанные очки воротником рубашки. Когда мои занятия с группой завершатся, он не станет набрасываться на меня, но даст мне время свернуть лист картона с кроссвордом, вымыть в туалете лицо, немного поговорить с Ханит и Роненом. Он никуда не торопится. Он знает, что в конце концов я подойду к нему. Он уже понял, что меня привлекают его запутанные сложные теории и красивые слова. «Я размышлял над нашей последней беседой, Амир», – скажет он, садясь рядом. Его слова затронули во мне еще одну чувствительную струну – мою потребность в последовательности, в ощущении, что во всех наших разговорах есть смысл. «Поделись со мной своими мыслями», – отвечу я ему и подопру подбородок в знак внимания.

В прошлый раз, вспомнил я и оторвал зубами кусок целлофана, он снова объяснял мне, почему Бог прозрачен. Почему Священное Писание разделено на две части, а Бог проходит в нем посередине, между красным и белым, по прозрачному пути. Человека всегда привлекают крайности: откусить от красного яблока с древа познания или от белого яблока с древа жизни. А Бог этого не позволяет. Когда он понял, что я не нападаю на его теорию, – как, очевидно, делали многие, не умеющие сдерживаться, – он продолжил уже тише, что Бог открывался ему уже три раза, «на трех перекрестках боли» (его выражение). Он описал мне, как на каждом таком перекрестке являлся ему Бог, – всякий раз по-разному – собакой, нищим, портретом девушки в музее – и я поневоле слышал внутри себя голос родителей, буржуазных социалистов, тот самый голос, который с презрением отвергает все, что связано с Богом. «Стоп, – ответил я этому голосу, – для этого человека Бог – спасательный круг. На пороге гибели в бушующем море собственной души ему является Бог или, если на то пошло, слышится внутренний голос, чистый и здравый, и спасает его. Что в этом плохого? Зачем его презирать?»

«Интересно, о чем Шмуэль будет говорить сегодня, – думаю я и отхожу немного назад, чтобы проверить, ровно ли висит моя картонка с кроссвордом. – Будет ли и на этот раз мое сердце биться в смутном ужасе во время нашей беседы?»

Преданные поклонники кружка кроссвордистов – кроме Дана, который, похоже, уже не придет, – понемногу собираются вокруг меня. Они здороваются, пожимают мне руку. Рукопожатия у всех вялые, все спешат отдернуть руку назад. Словно боятся заразить меня или сами чем-то заразиться. Малке, женщине с растрепанными волосами, не терпится рассказать мне что-то очень важное, опять связанное с ее сестрой. Глаза ее горят, но я уговариваю ее подождать, пока мы не закончим. Все усаживаются перед картонкой с кроссвордом на маленьких скрипучих стульях, какие даже в школе уже не используются. Амация-отступник заглядывает в комнату и спрашивает, можно ли ему присоединиться. Я приглашаю его, он входит, тут же садится на корточки и бормочет себе под нос:

– Нет, нет!» – Он сделает это еще несколько раз в течение ближайшего часа, и я всегда буду с ним приветлив, надеясь, что на этот раз он наберется храбрости.

Я спрашиваю, не хочет ли кто-нибудь читать определения слов вместо меня. Как обычно, добровольцев нет.

Я указываю на картонку и читаю:

– Один по горизонтали, восемь букв. Кротость.

– Терпение, брат, это не тот путь, – объясняет Менахем своему младшему брату и садится напротив него, касаясь коленом колена. – Тех, кто отдалился от Торы, нужно приближать, но не силой, а разумом.

– Но ведь ты сказал, – протестует Моше, – когда мы были у вас на обеде, что я должен настаивать на своем, потому что речь идет о будущем семьи.

– Верно, – говорит Менахем, и его уверенность в себе непоколебима. – Но позволь мне рассказать тебе притчу. Когда под вечер ты купаешься в Галилейском море и к тебе приближается волна, ты можешь пойти на нее с кулаками, проявить упорство, объявить ей войну, но ты еще можешь и отказаться от борьбы, уступить, поднырнуть под волну и продолжать плыть вперед.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Моше, который не в восторге ни от моря, ни от притч. – Уступить Симе с детским садом? Просто сдаться?

– Пока что, – предлагает Менахем, – не занимайся этим делом, отложи его в сторону. Пусть время само сделает свое дело. Принеси домой несколько книг по иудаизму, постарайся отмечать все еврейские праздники так, как это полагается. Ты увидишь – если сделаешь все это, остальное придет само собой. Сима – женщина верующая, и только страх мешает ей приблизиться. Уступи ей сейчас, и с Божьей помощью сердце ее в конце концов откроется.

– Сердце ее откроется? – Моше недоверчиво качает головой.

Но Менахем кладет руку на грудь, словно клянется, и продолжает в том же духе:

– Знаешь, брат мой, что всего лишь пять лет тому назад в Тверии было только четыреста учеников ешивы? А сейчас, слава Богу, их три тысячи пятьсот человек, три большие ешивы, четыре детских сада. Пять мест в городском совете. И сделали мы все это – пусть Бог, благословенно имя Его, будет мне свидетелем, – идя путями мира, словами увещеваний. Без принуждения и насилия. Так вот, о чем я? Эту ночь ты поспишь у нас, пока гнев твой не остынет. Я скажу Билге, чтобы она приготовила тебе кубэ хамуста. Ты и для Симы возьмешь, если останется. А завтра утром прочитаешь со мной утреннюю молитву. Помолимся и за здоровье папы, скоро у него операция. И здоровье его важнее всего, о чем мы здесь говорили, это уж абсолютно точно. Затем ты аккуратно и красиво побреешься, поедешь домой и уступишь. Что ты так беспокоишься? Немного терпения, братишка, и увидишь, все устроится.

– Ты понимаешь, – говорю я Ноа и режу помидор – сначала на половинки, затем вдоль и поперек. – Пока Моше был в Тверии, я тут немного подумала.

– И что ты решила? – спрашивает Ноа, нарезая на другой разделочной доске желтый перец, который принесла с собой.

– Не то чтобы решила, – отвечаю я и кладу нарезанный кубиками помидор в миску.

Ноа добавляет туда кусочки перца. На мой вкус, нарезано недостаточно мелко, но я ничего ей не говорю.

– Так что же решено? – Ноа берет луковицу. За это она еще расплатится слезами.

– У меня такой метод, – говорю я ей, – я всегда им пользуюсь, когда возникают сомнения, а я должна выбрать что-то одно. Я закрываю глаза и в воображении – с предельной ясностью, не упуская ни одной мелочи, – представляю себе обе возможности. В данном случае я закрыла глаза и представила себе, какой будет жизнь без Моше. Как я буду растить детей без него. Как буду спать без него. Как буду смотреть телевизор, не опуская голову на его плечо, когда программа скучная.

– И что ты почувствовала? – спрашивает Ноа, и голос ее звучит глухо из-за слез от лука.

– Головокружение, – ответила я. – Головокружение. Я почувствовала себя в лифте, спускающемся вниз, мелькают этажи, вот уже и подземная стоянка, вот и минус один, минус два, минус три, а лифт продолжает опускаться, даже когда заканчиваются все этажи.

– А что ты чувствовала, представив себе вторую возможность?

– Ничего, – объясняю я, добавляя в миску оливкового масла. – Мне уже не надо было представлять себе вторую возможность.

– То есть ты уступишь? Лирон перейдет в тот садик? – спрашивает Ноа, и разочарование в ее голосе горько, как листья салата.

– Нет, – успокаиваю я ее и перемешиваю салат. Помидоры, которые были внизу, поднимаются наверх. Зерна кукурузы перемещаются вниз.

– Как же так? – Ноа в замешательстве разводит руками.

Мы садимся за стол. Я накладываю ей на тарелку салат, проверяю, не проснулась ли Лилах, и объясняю:

– Вчера Моше приходит домой, и, прежде чем я успеваю что-то сказать ему, он берет меня за руку и с серьезным, как у диктора вечерних новостей, лицом усаживает меня здесь, за этот стол, и говорит мне: «Послушай, Сима, я думал об этом, а также посоветовался с Менахемом, и сейчас мне кажется, что, видимо, не совсем правильно переводить Лирона в новый детский сад посреди года. Давай подождем со всем этим до следующего года, посмотрим, как все будет развиваться, хорошо?» – «Хо-ро-шо», – говорю я ему, будто делаю большое одолжение, но внутри помираю от смеха. Ты улавливаешь? Если бы он только позволил мне говорить первой, то не знаю, что бы я ему тогда сказала.

– Ой, Сима, Сима, – восклицает Ноа и обмакивает кусочек черного хлеба в заправку, оставшуюся на тарелке. – Бога у тебя нет.

– Почему это? Он у меня есть, – скромно улыбаюсь я и встаю, чтобы нарезать еще хлеба. Я отрезаю три аккуратных ломтика и еще один – кривой, толстый в начале и тонкий в конце. И когда я возвращаюсь к столу, то нахожу Ноа с закрытыми глазами, дрожащими ресницами и с улыбкой блаженства на устах. – Салат был такой вкусный? – спрашиваю я ее, а она приоткрывает один глаз и с укором говорит:

– Не мешай мне, Сима, я в самом разгаре.

– В разгаре чего? – спрашиваю я.

– Молчи, – говорит Ноа, – я воображаю сейчас каждую деталь из двух своих возможных вариантов.

Никто и не вспомнил о моем дне рождения. Не то чтобы я надеялся, будто меня отвезут на сафари в Кению, как Даниэля, который живет в Мевасерете, но и подумать не мог, что его просто проигнорируют. Они ведь хорошо знают дату. На всякий случай еще за неделю я трижды сказал, что в классе меня будут поздравлять с днем рождения, и положил на холодильник записку с датой, написанной огромными цифрами, так что мама даже без очков не могла ее не заметить, но именно в тот день в полдень к нам нагрянули парни из взвода Гиди. Это был их первый отпуск после происшествия, и они решили приехать к нам прямо с базы, а поэтому не успели – о чем очень сожалеют – предупредить нас заранее. Мама сказала:

– С чего это вдруг? Вы не должны предупреждать. – Она позвонила папе и сказала: – Реувен, приезжай домой поскорее, товарищи Гиди здесь.

И папа, про которого мама всегда говорит, что, если даже начнется Третья мировая война, он не оставит свою работу посреди дня, прибыл домой через четверть часа, даже раньше, пожал руки всем товарищам Гиди и сказал маме:

– Почему ты не предлагаешь им что-нибудь выпить?

Мама ответила:

– Я им предложила, но они не захотели.

Папа сказал:

– Приготовь им лимонад. Не стесняйтесь, ребята, чувствуйте себя как дома. – Он уселся в кресло перед ними и начал расспрашивать их о ситуации в Ливане, об их командире, Рыжем, как они его прозвали; тут пришла мама с лимонадом, она и меня пригласила посидеть с ними, но я не захотел, я точно знал, о чем будет разговор, они еще раз расскажут, как Гиди любил свою роту, хотя каждый раз, на исходе субботы, которую он проводил дома, закрывался в своей комнате и плакал от отчаяния, что надо возвращаться на базу. Они снова скажут, что Гиди хотел остаться в армии, служить по контракту, хотя я сам слышал, как он говорил своей подруге Сарит, что, даже если ему дадут миллион долларов, он и на один лишний день не останется в армии. После того как они закончат говорить всю эту ложь, про которую даже родители мои знают, что это ложь, еще раз расскажут, как он попал в засаду и погиб. И это я не хотел слышать.

– Ладно, я сейчас приду, – сказал я маме, а затем вылез из своего окна и направился в сторону дома Амира и Ноа.

Дул сильный ветер, в воздухе носились бумажные обертки от мороженого, и дважды я чуть не упал. Арабский рабочий, о котором все матери предупреждали своих детей в последний месяц, бродил по пустырю. Вблизи он выглядел старым и совсем не страшным, но я не понимал, что он ищет на пустыре. Может, позвать солдат, которые приехали к нам? Я спрятался за памятником Гиди и какое-то время наблюдал за арабом, но ничего интересного не заметил; он не подложил бомбу, не достал нож, только разглядывал со всех сторон дом Джины и Авраама. А потом, прихрамывая, вернулся на стройку Мадмони. «Нет смысла вызывать солдат, – подумал я, – просто хромой старик». Я вышел из своего укрытия и побежал к дому Амира и Ноа. Амир открыл мне дверь с широкой улыбкой.

– Ты опередил меня на одну минуту, – сказал он. – Я как раз собирался к тебе, чтобы передать подарок.

– Подарок? – удивился я. Откуда он знает, что у меня день рождения?

– Маленькая птичка нашептала мне, – объяснил Амир.

– Какая птичка? – допытывался я.

– Все просто, – рассмеялся он. – На прошлой неделе ты раза три говорил, что в среду у тебя день рождения, и эту возможность нельзя было упустить.

Он снял с телевизора большую коробку в подарочной упаковке и вручил ее мне.

– Ты уже догадался, что это, – сказал Амир. В обертке была новая блестящая шахматная доска. Я открыл ее. Внутри лежали шахматные фигуры, крупнее тех, которыми мы играли до сих пор, и изготовленные более изящно. Конь действительно выглядел как конь. Ладья – прямо крепость. А корона короля походила на ту, что я видел в учебных телевизионных фильмах про Ричарда Львиное Сердце.

Рядом с фигурами лежал еще небольшой полиэтиленовый пакет.

– Открой, – сказал Амир, протягивая пакет, – это тоже для тебя. В пакете был шарф «Бейтара», но не такой, как у меня, из нейлона, а толстый шарф из шерсти с изображением меноры на обоих концах.

– Спасибо, – сказал я. Я чувствовал, что «спасибо» – это слишком мало, но я не знал, что еще можно сказать.

– Спа-си-бо, – произнес Амир, передразнивая меня. – И это все? Ты понимаешь, что значит для такого ярого болельщика «Хапоэль» (Тель-Авив) купить шарф «Бейтара»? Ты знаешь, что сказали бы об этом на «Блумфилде», если бы узнали? Ялла, давай, обними меня.

После того как мы обновили новую доску, сыграв две партии подряд, – я взял с Амира клятву, что он будет играть в полную силу и не даст мне так просто победить, потому что у меня сегодня день рождения, а поэтому я оба раза проиграл, – позвонила Ноа и Амир сказал, что он должен встретить ее в супермаркете торгового центра, чтобы купить цветы и свечи в честь выступления его друга Давида. Я попрощался с ним обычным объятием, более коротким, чем первое, и ушел домой с новыми шахматами. Когда я вошел, товарищей Гиди уже не было, а папа вернулся на работу. Мама сидела в гостиной и рассматривала новый альбом, которого я раньше не видел. Я думал, что успею юркнуть в свою комнату, не начиняя разговоров, но мама, оторвав глаза от альбома, спросила:

– Где ты был? – Она сказала это не так, будто собирается наказать меня, а словно беспокоилась обо мне, пока меня не было. Тогда я сказал ей правду, что был у Амира.

– У студента?

– Да.

– Ты проводишь у него много времени?

– Да.

– Жаль, что не посидел немного с нами, Йоти, услышал бы рассказы о Гиди. Ты иногда скучаешь по нему?

– Да.

– А этот Амир… Скажи, что вы с ним делаете?

– Играем в шахматы.

– Шахматы? С каких это пор ты играешь в шахматы?

– С тех пор, как он меня научил.

– Да? Мне кажется, я должна встретиться с этим твоим другом. Давай сходим к нему прямо сейчас.

– Сейчас? Это невозможно, он в торговом центре. Покупает разные вещи для выступления своего друга.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне сказал.

– Ну вот что, Йоти, давай к нему сходим.

– Но ведь он в супермаркете.

– А мы попробуем. Самое худшее, его просто не будет дома.

Мама надела длинное черное пальто, и мы вышли на улицу. Спускаясь по лестнице, я подумал, что никогда не шел к Амиру этой благоустроенной дорогой. Я всегда шел через пустырь, это короче, а теперь мы спустились с лестницы, пошли по тротуару, свернули налево, зашагали по асфальту, совсем рядом, но не касаясь друг друга, поднялись по лестнице, ведущей к дому семьи Закиян, – сильный ветер едва не швырнул меня на маму, но в последнее мгновение мне удалось удержаться на ногах, – и продолжали подниматься вверх, и все это время я надеялся, что Амир успел уйти в торговый центр. И действительно, когда мы добрались до Закияна, Моше стоял на улице с сигаретой в руке и приветствовал нас:

– Добро пожаловать! Добро пожаловать!

А мама указала на вымощенную серыми плитками дорожку и спросила:

– Там квартира студентов?

И Моше ответил:

– Да, но он только что вышел, а ее нет дома. Вы хотите что-нибудь им передать?

И мама сказала:

– Нет, мы придем в другой раз.

И Моше сказал:

– Можете зайти к нам, выпить чего-нибудь.

На это мама ответила:

– Нет, спасибо, в другой раз.

С тех пор как не стало Гиди, моя мама часто использует это выражение – «в другой раз». Она говорит это всем подругам, которые звонят ей и приглашают в гости, и мне, когда я прошу ее помочь с домашним заданием. «Теперь, – подумал я, – и день рождения она мне устроит “в другой раз”». Мы развернулись и направились к нашему дому, и, когда мы спускались по лестнице на улицу, мама погладила меня по голове. В первую секунду я сильно удивился, даже не понял, что коснулось моей головы, и чуть не ударил по ее руке, а когда понял, мне стало очень приятно, и я пошел медленнее, чтобы попасть в ритм этого поглаживания. И тут мама сказала:

– Йоти, скажи этому студенту, чтобы при случае он заскочил к нам, хорошо?

И я ответил ей:

– Ладно, мама. – Но я точно знал, что ничего Амиру не скажу, потому что хотел сохранить Амира только для себя.

Когда Ноа и Амир возвращаются из супермаркета, их дом полон запахами стряпни.

– Похоже, – говорит он, отодвигая в сторону заслонку, прикрывающую окошко в стене, – Моше и Сима решили помириться.

– Похоже, – отвечает Ноа, – иначе Сима не стала бы готовить ему куриную грудку в грибном соусе.

– С молодой картошечкой, – добавляет Амир, – а лук по краям подгорел.

Они продолжают стоять под окошком в стене и угадывать по запаху – есть у них такая забава, – что именно Закияны будут есть нынче вечером.

Потом, возможно, потому, что они остались голодными, а может, потому, что по телевизору показывали документальный фильм о том, как некоторые люди издеваются над собаками, атмосфера в гостиной сгустилась. Каждый из них погрузился в собственные заботы. Ноа в уме перебирает имена сокурсников, уже выбравших тему дипломного проекта, и мысленно казнит себя за то, что ничего не делает. Амир размышляет о клубе и о прозрачном Шмуэле. О том, что завтра его ждет еще один бесцветный день. Разговаривать они не могут из-за громко орущего телевизора. Они не прикасаются друг к другу, потому что этого им совершенно не хочется. Перед ними стоят две миски с наскоро приготовленным невкусным супом, обе нетронутые. И диван неудобный, и обогреватель не греет, и по потолку во все стороны расползается пятно сырости. «Лучше лечь спать», – думает Ноа, но не двигается с места. «Настроения здесь изменчивы, как погода в письмах Моди», – думает Амир и лупит кулаком в подушку. «Пусть он первым ляжет в постель, – думает Ноа, – я хоть посижу без него». – «Пусть она ляжет в постель первой», – думает Амир и тут же пугается собственных ядовитых мыслей. Он протягивает Ноа руку, и она сплетает свои пальцы с его пальцами. Своей ногой в носке он касается ее ноги в носке. Она смотрит на него и говорит:

– Все хорошо?

И он с тоской в сердце отвечает:

– Да, а почему ты спрашиваешь?

И она в легкой панике отвечает:

– Да нет, просто так.

– А у тебя? Все хорошо? – спрашивает он и смотрит на ее губы, когда она отвечает:

– «Сегодня уже не умирают от любви».

И он продолжает песню Боаза Шараби, подражая его гортанному голосу:

– «И не беда, если не найду ответ».

Она улыбается, но улыбка идет не изнутри, а словно приклеена к ее лицу. Она выключает телевизор и говорит:

– Ужасная программа, – и спустя несколько секунд добавляет: – Сплошная депрессия.

И он гонит от себя внезапно подступившую мысль о бегстве.

– Ты права, – говорит он. – Ялла, пошли спать.

Не хочу ждать ее на лестнице Закиянов. Слишком холодно. Кроме того, почему она вечно опаздывает? Потом она захочет переодеться и накраситься, а я пропущу выступление Давида. Поеду один. Если она через пять минут не появится, поеду один. Ей просто необходимы эти сцены, ей требуется напряжение, драма, иначе она не может творить, верно? И кто это говорит? Мистер «Сейчас сбегу». Что это было вчера вечером? Сидим в гостиной, в покое и уюте, едим суп, как и положено зимой, и тут тебя начинают одолевать беспокойные мысли. Что случилось? Ты почувствовал себя дома, пусть самую малость, и испугался? Ты подсел. Подсел на перемены. Ты прикидываешься, будто все, что тебе надо, это четыре стены, дом, но как только ты его обретаешь, начинаешь строить планы побега. Секунду. Может, я все усложняю? Может, мне и в самом деле надо уехать на несколько дней, подышать воздухом одиночества? Но как? Без нее я тону, отступаю на позицию наблюдателя, жалобщика, дрочера, и, когда она приходит домой, все мое тело тянется к ней, и я хочу растерзать ее, содрать с нее кожуру и съесть, а потом слушать ее истории, с мельчайшими подробностями, которые замечает только она. Но здесь ведь нет противоречия, вовсе нет, она может быть потрясающей и в то же время душить тебя своим недовольством, которое просачивается и в тебя. Ну в самом деле, можно подумать, ты – образец спокойствия, символ дзена. Серьезно, не сваливай все на нее. Однако до того, как мы стали жить вместе, все было иначе, и это факт. До того, как мы стали жить вместе, была ложь, притворство, сдобренное достаточным количеством осколков правды, чтобы это работало, а теперь – теперь ты хочешь захлопнуть над ней крышку багажника. Когда вы вернулись из супермаркета и она наклонилась, чтобы достать из багажника пакеты с покупками, именно это ты и хотел сделать, захлопнуть над ней крышку. Именно так. У тебя зудела рука, которой ты придерживал красную крышку, и ты едва ее не захлопнул. Ладно, это все потому, что ты целыми днями сидишь дома, не бегаешь, не занимаешься спортом, а твой лучший друг еще не прошел бар-мицву. Продолжай в том же духе, и это кончится тем, что тебя примут в члены клуба «Рука помощи». Отлично. Самое время выбираться из этой петли, пока она не захлестнулась вокруг шеи. Выбираться, выбираться. Как я вообще в это вляпался? С чего все началось? Ноа опаздывает. Опаздывает. Ну и что? Успокойся.

Все эти шоу всегда начинаются с опозданием. Интересно, как прозвучат песни? Я их слышал в гитарной версии. Некоторые из них Давид пел мне еще в армии, в маленькой будке с разбитым окном, в перерывах между долгими караулами. Но посмотрим, как это будет выглядеть в исполнении группы и как это примет публика. Несомненно, с восторгом. Наверное, все будет супер. Я люблю ходить на концерты и шоу с Ноа. Есть в ней это, она погружается в музыку, она ей отдается и, когда танцует, закрывает глаза, в отличие от тех девиц, которые танцуют, как будто заполняют налоговую декларацию. А если она в платье, то можно просто стоять и смотреть, до того это красиво, из-под взлетающей юбки видны голые ноги, плечи блестят в свете огней.

В последнюю ночь нашей поездки в Иудейскую пустыню, где мы и познакомились, мы всей компанией пошли на дискотеку в кибуц Мицпе Шалем. Все дни похода по пустыне мы крутились один вокруг другого, обменивались фразами, взглядами, словечками, воздерживаясь от колкостей, но, только увидев, как она танцует, перебрасывая из стороны в сторону волосы, выбирая руками воображаемую веревку и отпуская на свободу бедра, я почувствовал в самой главной точке своего тела, в маленькой дельте, откуда отходят две шейные артерии и спускаются к груди, нечто такое, что вызвало во мне горячее желание.

О! А вот и ее грузовичок. Я узнаю визг тормозов. Восемь часов двадцать две минуты. Невероятно, но есть шанс, что мы приедем вовремя.

На первом снимке с концерта Давида сфотографирована афиша. Красный фон. Черные буквы. (Излюбленное сочетание начинающих рокеров, непонятно почему.) Забавное название – «Лакрица» – огромными буквами, ниже – имена участников группы. Имя Давида напечатано шрифтом того же размера, что имена остальных, потому что «хоть пишу и пою песни я, это не значит, что я более важная персона, чем, скажем, басист». Так он объяснил Амиру, когда за неделю до концерта показывал нам эскиз афиши. Он волновался и был в приподнятом настроении, как будто собирался выступать прямо сейчас, в нашей гостиной. Мне удалось, пойдя на профессиональный риск и шагнув на проезжую часть, справа от афиши поймать в кадр кусок парадной двери клуба «Паргод»; это тяжелая деревянная арочная дверь с металлическими заклепками по бокам; если пройти мимо нее днем, когда она закрыта, можно легко принять ее за дверь монастыря. Под афишей «Лакрицы» виднеется афиша другого шоу – только дата и одно слово из названия группы: «Шабес». Мне кажется, что полностью она называется «Шабес данс», но я не уверена. Позади афиш – зеленоватый городской рекламный щит, служащий им фоном, за щитом – несколько иерусалимских камней высокой стены, за которой – и этого на фотографии уже не видно – начинается квартал Нахлаот, точнее, красивая часть этого квартала, та, что с переулками.

В этих переулках мы с Амиром чуть было не поцеловались в первый раз. Это было через две недели после того, как мы начали встречаться. Мы вышли из кинотеатра «Рав Ор» – смотрели фильм «Бесстрашный» с Джеффом Бриджесом, который я недавно видела по телевизору, неплохой на самом деле фильм, и мы говорили, и говорили, почти на все возможные темы; о значении археологии: с одной стороны, какой смысл копаться в прошлом, а с другой – разве без прошлого можно понять настоящее; о Иерусалиме: с одной стороны, какая здесь красота, а с другой – как трудно здесь жить; о моей мечте стать фотографом и его мечте – правда, он все еще сомневался, мечта ли это, – стать психологом. Мы разговаривали часами, сложными фразами маскируя простое ожидание поцелуя. Время от времени мы останавливались у ворот с особо затейливой резьбой, или у окна, из которого доносилась мелодия саксофона, или возле объявления, возвещавшего о специальной молитве, которая состоится на площади перед синагогой в канун Шаббата. Наконец, в небольшом сквере между зданиями мы сели на скамейку, от которой пахло свежей краской. Поцелуй витал в воздухе, и, разговаривая друг с другом, мы пристально всматривались в губы друг друга, но оттягивали решительный момент. Позже, в четыре утра, когда мы лежали в моей постели, обессиленные и урчащие от удовольствия после трех раз, один из которых был совмещен с кофейно-ванильным мороженым, Амир сказал, что не был уверен, хочу ли я его. Он боялся, что интересен мне только в качестве друга. Не знаю. Думаю, мы оба – я ведь тоже в этом участвовала, хотя в прошлом мне случалось проявить инициативу, чтобы поцеловать парня, – медлили с первым поцелуем, потому что знали: после него обратного пути не будет.

Я отщелкала несколько снимков за пределами клуба, и мы вошли внутрь, пригнув головы, чтобы не удариться о низкую притолоку. Я бывала в «Паргоде» не раз и не два (на первом курсе ходила на три выступления группы «Естественный отбор», и каждое последующее было лучше предыдущего), но и на этот раз, переступив порог, вздрогнула от неожиданности: и это все? Это и есть «Паргод»? Небольшое тесное пространство, десять рядов пластиковых стульев, узкий проход, сырые стены. Настоящая пещера – не хватало только сталактитов и сталагмитов. Пока Амир покупал у хозяина заведения билеты, я изучала его лицо. Впервые за несколько недель оно светилось. Эти посещения клуба «Рука помощи», напряженная учеба и что-то еще, о чем он не говорит, в последнее время его допекли. У него появилось три седых волоса, лет на пять раньше, чем следовало ожидать. Вернулся тик. А вот ямочку на правой щеке я вижу нечасто. Но в тот вечер в «Паргоде» все изменилось. Он улыбался направо и налево, тепло обнял мать Давида, шел на наши места, слегка пританцовывая, и ежеминутно целовал меня в шею.

– Мне не верится, – сказал он, указывая на освещенную сцену, где стояли музыкальные инструменты, – мне просто не верится.

Он отстукивал ритм по своим и моим коленям, словно это были два барабана бонго, и я снова, в миллионный раз, поразилась его способности искренне, от всего сердца радоваться за других. Без капли зависти. Без крохи эгоизма. Он был счастлив за Давида. Настолько счастлив, что, когда музыканты «Лакрицы» не слишком уверенно поднялись на сцену, Амир вскочил со стула, будто перед нами были, как минимум, U2, и заразил своим ликованием всю собравшуюся в пещере публику, включая мать Давида, и заставил нас аплодировать две минуты без перерыва.

Выступление началось со звукового фидбэка – режущий слух гитарный скрежет испугал публику и вызвал недовольный ропот. Ничего не поделаешь, так бывает, когда твой звукорежиссер – старшеклассник. Дальше пошло лучше. «Лакрица» от песни к песне держалась увереннее, голос Давида окреп, бас обрел глубину, ударник выскочил из-за своих тарелок и стал подпевать Давиду нежным, почти женским голосом; фанаты в зале хлопали в ладоши в такт музыке, когда звучал припев, а когда исполнялись баллады, поднимали вверх зажигалки; лысый критик из местной газеты «Коль ха-Ир» – все знали, что он критик из местной газеты, но старались этого не показывать, – по крайней мере дважды одобрительно кивнул. Время от времени напряженный гитарный ритм сопровождали действительно прекрасные строки, например: «Любовь – это нервный ди-джей» или «На реке по имени Я обрушилась плотина». И это натолкнуло меня на мысль, что, возможно, на концертах следует раздавать зрителям тексты песен, как это делают производители дисков. Меня охватила привычная, постоянная зависть к музыкантам, которые могут творить вместе, обогащая друг друга; одним взглядом, одним треньканьем гитарной струны показать, что песня допета, а фотографам приходится принимать все решения в одиночку и ошибаться, снова и снова ошибаться.

Ближе к концу мне даже удалось забыть, что я лично знакома с исполнителями. Я закрыла глаза и позволила себе слиться с музыкой и дала ей увести меня на прогулку. Во время одной инструментальной композиции я побывала в Негеве, на желтом холме, со стадом рыжих коз. Во время другой, более бурной, я оказалась участницей красочной фиесты в деревне из «Ста лет одиночества», передо мной появился Моди и подал мне коктейль пурпурного цвета.

После завершающей песни – очень странной регги-версии песни «Свободен, значит, одинок» группы «Бензин» – публика, разумеется, потребовала исполнить песню на бис. «Лакрица» отказалась от ритуала ухода и по настоянию зрителей возвращения на сцену, потому что им по сути некуда было уходить. Гитарист сменил электрогитару на акустическую. Давид взял микрофон. После целого вечера пения он говорил хриплым голосом. Лоб под направленными на него прожекторами блестел от пота. Я помню почти каждое слово:

– Я хочу поблагодарить всех, кто сегодня пришел. Не стану говорить, что вы замечательная публика, потому что это пустые слова. Вы любящая публика. Дай Бог, чтобы на всех наших выступлениях нас встречали так же. (Бурные аплодисменты.) Особо хочу поблагодарить трех человек, без которых меня здесь сегодня не было бы – Йони, Мата́на и Амира. (Амир сжал мое бедро.) Без вашей дружеской поддержки я в последние несколько недель не выжил бы, не стоял бы здесь и не пел. Вам я посвящаю следующую песню «Благодатью Своей осени меня». Мне кажется, что всем нам сейчас не повредит немного милосердия.

На второй фотографии с концерта Амир и Давид обнимаются. После песни «Благодатью Своей осени меня» – ее припев, похожий на гимн, я слышала еще в нашей гостиной, так что смогла присоединиться к пению, – включили свет, и зрители подошли к сцене поприветствовать исполнителей. Образовалась небольшая очередь, какая бывает на свадьбах после церемонии благословения, а я притаилась со вспышкой наготове, выжидая, когда Давид и Амир встретятся, и ловила момент, когда никто между ними не влезет. На фотографии Давид выглядывает из-за плеча Амира. Глаза у него закрыты, бровь немного приподнята, губы растянуты в полуулыбке. Амир чуть наклонился так, что задралась рубашка, обнажив низ спины; вытянутой вперед правой рукой он прижимает к себе Давида в мужском объятии. На заднем плане какой-то парень разглагольствует перед женщиной – матерью Давида, судя по немодным брюкам, – и грива его волос не вся попадает в кадр. Прямо за ними старшеклассник, работавший сегодня звукорежиссером, нагнувшись, сматывает кабель. Остальные детали тонут в темноте. Поглощенные черной дырой. Не фотография века с точки зрения освещения, но я люблю ее из-за полуулыбки Давида, а еще из-за того, что если приблизить ее к носу, то можно уловить запах, характерный только для таких концертов: сочетание табачного дыма, пота и возбуждения. По дороге домой мы пытались угадать, какая из песен группы «Лакрица» станет хитом на радио. Время от времени Амир с сияющими глазами вспоминал и другие подробности шоу.

– Ты заметила, что их бутылки с водой остались полными? Они не выпили ни капли. А как тебе ударник? Мощный парень, скажи? Давид говорит, в жизни он просто котенок. А критика из «Коль ха-Ир» видела? Он подошел к Давиду и сказал ему спасибо. Спасибо – это хорошо, нет?

Конечно, спасибо – это хорошо.

Амир мчался с такой скоростью, преодолевая повороты на выезде из Иерусалима, что я боялась, как бы нам в порыве энтузиазма не вылететь вместе с машиной в ущелье под Мевасеретом, но я ничего ему не сказала. Мне нравилось видеть его таким – взволнованным, воспрянувшим, живым – и не хотелось ничего испортить.

Тогда я еще думала, что в моей власти контролировать, что портится, а что нет.

– Ты знаешь, я-и́бни[30], есть еще кое-что, о чем я тебе пока не рассказала, – говорит мама и закрывает глаза.

Старый ржавый ключ от дома лежит между нами на маленькой табуретке с золотой окантовкой. Она сняла его с шеи в первый раз за сорок восемь лет, – даже в душе она никогда его не снимает, – но я его пока не беру. Я уже рассказал ей о доме, и она не закричала. Я уже описал ей, как он выглядит со всех сторон, и она не замахала на меня, чтобы я уходил. Наоборот, она добавила еще несколько деталей – перед домом растут два фиговых дерева, а позади гранатовое, – чтобы я был уверен, что это именно тот дом. Но протянуть руку и взять ключ у меня не хватает смелости.

– Мне было стыдно, и я не рассказала тебе эту историю, – продолжает мама. – Но, я-и́бни, скоро и ты состаришься, и кто знает, сколько я еще проживу.

«У тебя впереди еще много лет», – хочу сказать я, но взглядом она заставляет меня замолчать.

– В тот день, когда пришли евреи, – начинает она, но не голосом рассказчицы, своим громким голосом, заставляющим присутствующих податься вперед и слушать, а тихим, мне не знакомым, – в тот день, когда они пришли, чтобы прогнать нас, мы не стали брать из дома много вещей. Времени не было. Солдаты уже стояли на окрестных холмах, и рассказы о деревне Дир-Ясин передавались из уст в уста. Ты ведь слышал о Дир-Ясине, верно? Все говорили, что теперь Дир-Ясин будет здесь, в Эль-Кастеле, и страх проник в наши сердца. И мы не подумали хорошенько, ты понимаешь? Мы взяли риса, немного оливкового масла, несколько кастрюль, все погрузили на осла и тронулись в путь. Только через несколько часов я вспомнила, что кое-что оставила дома. Самую важную вещь. И я хотела вернуться. Обязана была вернуться. Но солдаты начали стрелять над нашими головами и кричали: «Ялла, бегите к Абдалле». И твой папа сказал: «Маалеш[31], все равно мы вернемся в деревню через две недели». Так и осталась эта вещь там, осталась в стенах дома.

– Что это за вещь, я-у́мми, о чем ты говоришь? – спрашиваю я.

И она кладет свою ладонь на мою и говорит:

– Этого я не могу тебе сказать. Ты сам увидишь.

Ладонь ее дрожит. Я накрываю ее своей второй ладонью, а она накрывает мою руку своей. Так мы и сидим, с башней из четырех рук, одна на другой. Проходит несколько минут. Мы молчим.

Муэдзин начинает призывать к молитве, и слова его влетают в окно вместе с ветром. Дети кричат внизу во дворе. Папа кашляет в спальне.

Наконец она освобождает свою руку, берет ржавый ключ и протягивает его мне:

– Возьми, я-и́бни, иди в тот дом, о котором ты говоришь, и открой дверь. Может быть, это воля Аллаха, что тебя взяли работать в нашей деревне. Я уже стара и упряма, но ты, если так хочешь, иди туда, и Аллах будет хранить шаги твои. Иди, иди и поздоровайся с духом Азиза. Люди говорят, что он все еще бродит там, сводя евреев с ума. Иди и принеси черный инжир с фигового дерева, а еще посыпь землю возле мечети известью, чтобы муравьи не проникли внутрь. А потом, когда подойдешь к дому, заходи внутрь, не стыдись, это твой дом, не извиняйся. И если какой-нибудь еврей скажет тебе что-нибудь, то покажи им это. – Она подходит к шкафу, достает мешочек, суру-оберег, и вынимает оттуда документ на пергаменте. Я знаком с этим документом: последний раз я видел его тридцать лет назад, когда семья моей жены захотела узнать, какими землями владеет семья жениха. Так это было тогда. Люди верили, что скоро все вернутся домой и получат назад свои земли.

– Ха́да ал та́бу[32], – говорит мама и протягивает мне документ. Руки ее дрожат, и документ дрожит, и пергамент пляшет. – Люди умирают, деревья умирают, но земля остается навсегда, – говорит она.

– Мазбут, это верно, – отвечаю я и вытираю рукавом пыль с бумаги.

– Ты сохранишь это? – Она грозит мне пальцем.

– Конечно, – обещаю я и прижимаю руку к карману рубашки.

– А теперь слушай меня внимательно, – говорит она, понижая голос до шепота. – Над дверью, под потолком, есть один шаткий кирпич. Поищи, ты найдешь. Я на тебя полагаюсь, это ведь твоя профессия, не так ли? Когда найдешь, осторожно вытащи его. Если это тот самый дом, то в углублении будет лежать мешочек, а в нем – сверток из газетной бумаги. В газеты завернуто кое-что принадлежащее мне. Твоей матери. Я-Саддик, если сможешь, принеси это сюда. Да пребудет с тобой Аллах.

Песня

Мне десять лет,

И к разгрому близок «Бейтар»,

И я обещаю Господу,

Дабы он отвратил удар,

Не снимать кипы,

Есть кошерное, а не все подряд,

И блюсти Шаббат.

А ныне снова молю Тебя:

«Взгляни на меня,

Благодатью Своей осени меня!»

Мне пятнадцать лет,

И отца недуг подкосил,

И я обращаюсь к Господу:

«Пожалуйста, дай ему сил!

Я во всем покаюсь,

на лоб надену тфиллин,

как велит раввин!»

А ныне снова молю Тебя:

«Взгляни на меня,

Благодатью Своей осени меня!»

Сокрушилась плотина моей реки,

Захлебнулся мой дух в потоке тоски,

Я уже не верю надежде,

Но молю тебя, как и прежде:

«Благодатью своей осени меня!

Хоть я не сдержал ни один обет,

Хоть и Тебя, может, тоже нет,

Но все-таки – взгляни на меня,

Благодатью Своей осени меня!»[33]

_______________________________________

Слова и музыка: Давид Бацри

Из альбома группы «Лакрица»

«Любовь, как я объяснил ее своей жене»

Самиздат, 1996 год

Дом третий

– Вдруг я услышала «бум», – тяжело дыша, говорит непосредственная свидетельница происшествия в кардигане.

– Вдруг я услышал «бум», – говорит продавец из обувного магазина, и невольная судорожная улыбка кривит его лицо.

Что за «бум»? С чего вдруг «бум»? Взрыв не производит «бум», как собака не произносит «гав». В кафе говорят, что Ноа еще не пришла, и старший администратор, уловив в моем голосе нескрываемую тревогу, пытается меня успокоить: полиция перекрыла движение, и, даже если она попыталась бы, у нее нет никаких шансов сюда добраться.

– Среди убитых есть женщины и дети, – объявляет диктор с одутловатым лицом.

«А Ноа? Она уже считается женщиной?» – мелькает у меня мысль. Внизу экрана бегут субтитры. Из-за перегрузки АТС рухнули телефонные линии в центре города. Но ведь прошло уже больше часа. У нее было достаточно времени, чтобы выбраться оттуда и позвонить. Телефон. Она? Нет, ее мать. Нервничает еще больше, чем я.

– Да, я слышал. Нет, не связывалась со мной. Нет, она не пользуется восемнадцатым маршрутом. Она ездит на сто пятьдесят четвертом. Скорее всего, застряла там и не может дозвониться, телефонная линия не работает. В Бецалеле? Там не с кем поговорить. Секретариат работает только по нечетным и только с десяти до одиннадцати ноль пяти. Я тоже думаю, что это возмутительно. Нет, в Тель-Авиве не лучше. Вы правы, Иехудит, пусть бы это было нашей главной головной болью. Ладно, первый, кто услышит сирену отбоя, сообщит, что нового, хорошо?

– Хорошо.

Я кладу трубку и начинаю ходить по комнате, не в состоянии выключить телевизор, но и на экран не могу смотреть из страха, что вдруг крупным планом покажут носилки с Ноа. Человек на фотографии, висящей в гостиной, продолжает смотреть в окно. Может, он тоже ждет звонка. Ноа права. Эта фотография действительно наводит тоску. Если Ноа благополучно выберется, я сниму это фото со стены. Что значит – «если»? Я ищу в холодильнике что-нибудь пожевать. Стикер «Искусство или Смерть» взывает ко мне с пробковой доски. Я нахожу два сушеных абрикоса. Резина. Вонзаю зубы в один из них, а другой подбрасываю в воздух. И ловлю. Лилах, дочка Симы, плачет, кричит. Ее плач раскалывает стены. В моей рабочей комнатушке книга «Психопатология» открыта на главе «Посттравматический синдром». Я листаю книгу, пока не дохожу до главы о поведенческой терапии для преодоления тревожности. Я не читаю, только кладу книгу брюхом вверх, открытую на нужной главе. Телефон разрывается. Теперь это должна быть Ноа. Непременно устрою ей выволочку. Почему не позвонила раньше? Это Хила. Ноа должна была позвонить ей утром из кафе, чтобы вместе записаться в кабинет нетрадиционной медицины, где лечат наложением рук, но от нее до сих пор нет ни слуху ни духу.

– А кафе недалеко от улицы Яффо, ты знаешь.

– Да, Хила, знаю.

– Ты смотришь телевизор?

– Смотрю. Выступает мэр. Перед микрофоном, похожим на морской огурец: «Ужасающее зрелище… В такой день… Сделали все, что в наших силах». За ним, как за футболистом, толпа болельщиков.

– Это ужасно, Амир, – шепчет Хила, – просто ужасно. Сколько ненависти нужно иметь, чтобы вытворять такое? Сколько в мире плохой кармы. Они не слышали о ненасильственном сопротивлении? Если бы они просто шли, взявшись за руки, никто не смог бы их остановить.

– Не знаю, Хила, не знаю, работают ли подобные вещи на Ближнем Востоке, – говорю я и понимаю, что мои слова так же пусты, как речи комментатора в студии.

– С ней все будет хорошо, да? – умоляюще говорит Хила. – Дай мне знать, как только что-нибудь услышишь от нее, Амир. Ты обещаешь?

– Да, обещаю. До свидания, Хила, пока.

Министр, возглавляющий какую-то комиссию, в прямом эфире клянется разобраться по всей строгости закона с террористами и с теми, кто их направляет. Болельщики напирают. Камера дрожит. Трансляция возвращается в студию. Подводят итог того, что нам известно к этому часу. А что, если она не позвонит? В голове мелькают разные сценарии, и мне не удается вытеснить из сознания образ Ноа с ампутированной ногой, Ноа на костылях, Ноа на больничной койке; я рядом, читаю ей конец «Ста лет одиночества» и пытаюсь переварить тот факт, что у меня теперь подруга-инвалид. Или: Ноа умерла, кто-то сообщает мне об этом, например офицер полиции. Он звонит и говорит, что разделяет мою боль (именно так это и происходит? они разделяют вашу боль еще до того, как вы ее испытаете?). Он просит меня приехать в больницу. Торжественное следование в «Шаарей Цедек». Нет, в «Хадассу Эйн-Карем». Машины уступают мне дорогу, как будто все всё уже знают. Ее родные ждут меня в «Хадассе Эйн-Карем» – непонятно, как они добрались сюда раньше меня. Мы коротко обнимаемся с ее отцом. Трижды с ее матерью и сестрой. Они безудержно плачут. Мне не удается выжать из себя ни слезинки. Почему? И почему этот сценарий наполняет меня какой-то сладостью, пробуждает во мне странные чувства? От ответа меня спасает стук в дверь. Три быстрых настойчивых удара. Я открываю. Сима. Она извиняется за беспокойство.

– Я только хотела спросить, все ли в порядке с Ноа, – говорит она и рукой перебрасывает свои волосы с одного плеча на другое. Второй рукой она прижимает к себе Лилах.

– Не стой на пороге, заходи, – приглашаю я, и она заходит. Одета красиво: черные брюки со стрелкой, розовая рубашка, верхняя пуговица расстегнута чуть выше ложбинки между грудями. И это она носит дома? Я смотрю на нашу гостиную ее глазами. Две подушки на диване. Трусы на полу не валяются. К счастью, еще утром я успел немного прибраться.

– От нее что-нибудь слышно? – спрашивает Сима и опускает Лилах на ковер. В мои мысли снова начинает вползать страх.

– Нет, ничего.

– Скажи, это ее кафе, оно не рядом?

– Да.

– И?..

– Она туда не приходила, я проверил.

– Я́лла ю́стур[34], – произносит Сима; кладет ладонь себе на грудь, и ее пальцы проникают под рубашку через расстегнутую пуговицу. Тем временем Лилах находит мой теннисный мячик, ощупывает его и пытается попробовать на вкус его желтые ворсинки. Сима наклоняется (на ней простой белый бюстгальтер), забирает мяч у нее из рук и мягко объясняет, что это не едят. Протягивает мне обслюнявленный мяч и так же мягко говорит:

– Не беспокойся, все будет хорошо, это не ее автобус.

– Садись, что ты стоишь, – говорю я, а про себя думаю: до каких же лет мне надо дожить, чтобы сердце перестало замирать в ответ на материнскую нежность? Интересно, когда мне стукнет восемьдесят, меня так же будет тянуть положить голову на грудь каждой женщине, которая заговорит со мной таким тоном?

– Ты уже звонил по номерам экстренных служб? – Сима кивает на экран телевизора. Я ищу ручку, которая нормально пишет, но успеваю записать только один номер до включения «нашего корреспондента Гила Литмана» и первых кадров из больницы «Шаарей Цедек». Гил Литман вел у нас в старших классах занятия по краеведению и истории Израиля, и все девочки перед его уроками красили губы. Сейчас он разговаривает с заместителем директора больницы; на заднем плане видны капельницы и белые носилки.

– Аврааму, конечно, снова отложат операцию, – негромко говорит Сима. – Кому теперь будет дело до его почек?

– Этого знать нельзя, – пытаюсь я успокоить ее, глядя в экран телевизора: только бы сейчас не появились черные волосы. Только не черные волосы. Я снова начинаю воображать: я рядом с кроватью Ноа, глажу ее по волосам, целую вены на тыльной стороне ее ладони, но она не просыпается. Не просыпается.

«Тридцать четыре раненых». Сима называет число, которое, как мантру, повторяет заместитель директора, как будто это поможет ему успокоиться. Тридцать четыре.

Я набираю первый номер в списке и при этом вспоминаю истории о матерях, потерявших сына, которые слышал в программах, посвященных Дню поминовения павших солдат. Матери всем своим существом чувствуют, – еще до того, как к ним в дверь постучат армейские офицеры, – что сына нет в живых. И мать Йотама тоже это чувствовала?

Я пытаюсь понять, что чувствую я, и прихожу к выводу: это смятение.

В дни терактов евреи не отвечают. Даже если ты спрашиваешь: «Сколько стоит сок?» – они не отвечают. А если и отвечают, в их голосе звучит страх. В дни теракта повсюду, куда бы ты ни пошел, по радио только и слышится: «человеческое отродье» или «убийцы». Тебе тоже хочется крикнуть в ответ радиоприемнику. В дни терактов я чувствую в душе стыд и гордость и сам не понимаю, как можно испытывать и то, и другое одновременно. В дни терактов я прикидываю, как сэкономить больше денег, чем экономим мы с Неилой. Может, сдать кому-нибудь одну комнату в доме? Может, продать часть ее золота? Возможно, старшему сыну пора бросить школу и начать работать? В дни терактов я сам боюсь автобусов. Каждый раз, когда наш фургон останавливается позади автобуса, мне кажется, что вот-вот будет взрыв, и я представляю себе, как задняя часть автобуса влетает к нам через лобовое стекло и его осколки вонзаются в горло. В дни терактов я говорю себе: «Успокойся, Саддик. Уже был один. Нелогично, чтоб было два в один день». В дни терактов я думаю о Мунире, своем двоюродном брате, который уехал в Италию изучать медицину, встретил итальянскую девушку из богатой семьи и женился на ней; на фотографиях, которые он нам присылает, виден его большой дом с красивым садом и бассейном; лицо брата чисто выбрито, и, хотя это всего лишь фотография, можно учуять запах дорогого одеколона. В дни терактов я думаю о своей матери, которая всегда говорит о Мунире: «Предатель!» И добавляет: «Человек должен умереть там, где он родился». В дни терактов я хочу вернуться в постель, забраться под зимнее одеяло, снова стать ребенком, а не отцом, который должен ходить на работу, приносить еду и каждый день думать о том, что будет завтра. В дни терактов я снова люблю свою жену. Несмотря на то, что она растолстела после стольких родов, несмотря на морщины под глазами. В дни терактов я перед сном глажу ее по голове, целую в лоб. В дни терактов мне хочется курить, хоть я и бросил, и выпить бутылку виски, хотя это и запрещено. В дни терактов я не слушаю музыку, зато много ем. Я съедаю все, что жена кладет мне в тарелку, и смотрю, не осталось ли чего в кастрюлях. В дни терактов я вспоминаю главного надзирателя Эли Барзилая и надеюсь, что этот мерзавец был в автобусе, который взорвался. Но я помню также девушку-военнослужащую, которая услышала, как я плачу в своей камере, и протянула мне сигарету «Мальборо» из своей пачки, и я надеюсь, что сегодня она ехала в машине.

Сначала я все снимала как сумасшедшая. Небольшие группки людей, большие скопления народа, пятна крови на осколках стекла. Местность выглядела как ладонь человека, который во время еды захотел чихнуть и прикрыл рукой рот. Я отсняла три пленки, одну за другой, не останавливаясь, не раздумывая. Даже ничего не почувствовав. По счастью, «Фототовары Шварц» были открыты и в продаже были пленки «Фуджи-200». Шварц-младший посмотрел на меня, и в его взгляде читалось: «Вот ненормальная! Фотографировать в такой день?» Но мне было все равно. Главное, я могла вернуться на место происшествия и начать искать аномалии. На входе в обувной магазин, сразу за каркасом взорванного автобуса, я увидела объявление: «Взрывные скидки». Заметила и других фотографов, которые подобно мне искали нужный ракурс, прячась за фотокамерами. Я пыталась зафиксировать первые признаки возвращения к обычной жизни. Первый уличный музыкант, вынувший свою скрипку из футляра и заигравший холодным камням и мне мелодию, разрывающую сердце. Первая открывшаяся лавка фалафеля. Первый человек, купивший половину порции, и тахини, стекающая ему на подбородок. Путешествующий с рюкзаком европеец, остановившийся на несколько секунд у обломков автобуса и продолживший свой путь вверх по улице. И все это время я не испытывала страха. Не то чтобы я была героиней или еще чем-то в этом роде. Совсем наоборот. Любой ночной шум в доме пугает меня. Однажды я даже убедила Амира, что в гостиную забрался вор, и он, вооружившись теннисной ракеткой, пошел проверять – чтобы убедиться, что шуршит обычный полиэтиленовый пакет. Но все то время, что я провела на улице Яффо, я ни секунды не волновалась. Я была полностью поглощена своей работой. И только в конце дня, когда я ехала домой в автобусе, мне вдруг стало страшно.

Именно тогда я сделала свой лучший снимок, тот, который сейчас рассматриваю.

Обычно в такие часы сто пятьдесят четвертый маршрут переполнен и половину пути мне приходится стоять, держась за поручень или за спинку сиденья и сожалея, что не надела более удобную обувь. Но на этот раз, когда я вошла в автобус, большинство мест были свободны. Малочисленные пассажиры косились на меня с подозрением, прикидывая, не опасна ли я и что у меня в раздутой сумке на плече (это фотоаппарат, люди, успокойтесь!). Я села позади водителя на место, предназначенное для пожилых людей и инвалидов, надеясь, что на следующей остановке у площади Давидка появятся еще пассажиры. Водитель в синем свитере, из-под которого выглядывала белая рубашка, промчался мимо пустой остановки, не затормозив. Я вспомнила рассказ Б. Иехошуа «Свадьба Галии». Герой едет в автобусе на свадьбу девушки, которую в юности любил, и поездка незаметно превращается в галлюцинацию, а автобус едет без водителя.

У меня родилась идея, и я пересела в конец автобуса, на последнее сиденье, приготовила вспышку, поменяла пленку на «Фуджи-800» и начала снимать. Изумленным пассажирам я объяснила, что это для моего дипломного проекта, и пообещала не фотографировать лица. Люди выглядели слишком замученными, чтобы со мной спорить. Двое или трое подняли брови, но остальные пропустили мои слова мимо ушей и лишь плотнее закутались в пальто.

Текстура фотографии получилась зернистой, а изображение – немного размытым. По сиденьям и поручням можно предположить, что снимали в автобусе, но только предположить. В центре кадра – два затылка. Один крупный, мужской, второй – худой и сморщенный, явно принадлежащий пожилой женщине. Противоположные окна до бесконечности отражаются одно в другом, и в одном из них можно даже видеть неясную фигуру, держащую перед лицом камеру. Водителя в кадре нет. Я выбрала такой ракурс, что может показаться, будто автобус едет без водителя. Главный акцент сделан на молоток и надпись «В случае необходимости разбить стекло» в верхнем углу кадра. С левой стороны – рекламное объявление больничной кассы. И эта размытость, которая подчеркивает ощущение оцепенения. Это не так просто объяснить. Когда я проявила пленку, то поняла, что мне удалось добиться чего-то такого, что выходит за рамки внешней картинки, уловить внутреннее настроение. Через неделю я назвала эту фотографию «После теракта» и с гордостью повесила ее на стену.

Перед занятием сокурсники высказались о фотографии скорее одобрительно, но преподаватель, долго ее рассматривавший, дважды дернул себя за нос и произнес: «Эстетично, весьма эстетично» – таким тоном, что дальше подразумевалось «но», однако я его опередила и спросила:

– Но что?

Он не улыбнулся и сказал:

– У меня только один вопрос. Где во всем этом ты, Ноа?

И я, как последняя дура, показала на свое отражение в окне автобуса. Он опустил нижнюю губу и разочарованно процедил:

– Да, прекрасно, но я не это имел в виду. Чего мне здесь не хватает, так это твоих эмоций. Ноа, что ты чувствуешь по отношению ко всему этому?

После теракта обычно устанавливают контрольно-пропускной пункт, блокируют дорогу и не дают нам добраться до работы. Вот и сегодня все было как всегда. Я протираю запотевшее окно и смотрю, как Наджиб и Амин пытаются убедить солдата и показывают ему разрешения на работу и свои удостоверения, но он только качает головой и улыбается нехорошей улыбкой. Я говорил им, что они зря потратят время, но они упрямы. Делать нечего, шабаб – молодые – хотят совершить все возможные ошибки. Солдату надоедает препираться с ними, и он направляет на Амина автомат и что-то кричит. Что именно, мне не слышно, потому что окно закрыто. Наджиб и Амин забирают свои бумаги, рассовывают их по карманам, разворачиваются и бегут к машине. Вместе с ними врывается холодный воздух, и я обнимаю себя за плечи, чтобы унять дрожь. Они проклинают евреев, ра́иса[35] и дождь, из-за которого машина осела в грязь. Я выхожу и помогаю толкать. Дождь проникает под одежду, затекает за воротник рубашки, а одна капля катится вниз, вдоль спины, до самой задницы.

– Ялла, – подбадриваю я уставших Амина и Наджиба, – поднажали!

Они делают усилие, и автомобиль сдвигается с места.

– Молодец, Я-Саддик, – говорят они мне, когда мы снова садимся в машину, – сил у тебя, как у молодого!

– Шу́кран, благодарю, – отвечаю я, но их комплимент меня не радует. Нисколько. В обычный день я бы еще обрадовался, но сегодня – нет. Сегодня у меня в сумке есть документ, та́бу, и большой ключ. Сегодня я должен был войти в дом, в котором родился, и взять там то, что принадлежит моей маме. Сегодняшний день должен был стать для меня важным. Особенным днем.

А в итоге – махсо́м, КПП. Это еврейское слово, махсом, которое арабы произносят постоянно, как будто нет у нас своего, на нашем языке. То же и со «сбором урожая», и со «сметаной», и даже со словом «булочки», которое теперь написано справа на вывеске магазина: «Мана́иш и арабский ху́без». Ну, спасибо, что светофор называют не «рамзо́р», а «рамзо́н», хоть у нас всего один рамзон на весь город, тот самый, на котором мы сейчас остановились.

«Шва́йе-шва́йе[36], – говорю я себе, когда загорается зеленый и водитель пытается объехать лужу в центре перекрестка. – Сохраняй терпение, как кактус цаба́р, Я-Саддик. Ты ждал пятьдесят лет, подождешь еще неделю».

На следующее после теракта утро учительница вошла в класс, прикусила губу и сказала:

– Дети, Даниэль сегодня не придет на занятия, потому что его брат вчера был ранен во время взрыва, и сейчас Даниэль у брата в больнице. Я очень прошу его товарищей в ближайшие дни помочь ему. Передавайте ему все задания, которые вам раздают на уроках.

«Минутку, – подумал я про себя и внимательно посмотрел на лица одноклассников. – А когда объявили о гибели Гиди, они вели себя так же? Дор продолжал ковыряться в ухе? Майя продолжала рисовать в тетради своих голубых бабочек?» Учительница помолчала всего несколько секунд, а потом обычным голосом попросила всех достать книгу Танаха. «Да», – ответил я самому себе, но вместо обиды испытал приятное чувство. Как будто толстяк, усевшийся у меня на груди, вдруг встал. Это привело меня к мысли о том, что если брат Даниэля умрет, то Даниэль станет в нашем классе еще одним братом погибшего, как и я, и все будут его жалеть, говорить с ним ласково, приглядывать за ним, а меня оставят в покое. Мне тут же стало стыдно за эти мысли. Нехорошо желать смерти другому человеку, но я знал, что после школы пойду к Амиру и поделюсь с ним этой своей мыслью; потому мне и хорошо с Амиром, что ему можно рассказывать подобные вещи, и они его не пугают, он не расстраивается, как моя мама, которая говорит, что глаза у нее опухли от воспаления, а не оттого, что она все время плачет, и не оттого, что папа иногда спит в гостиной, а не в их спальне, и не оттого, что они почти не разговаривают друг с другом.

Учительница попросила открыть Первую книгу Царей, главу 21[37] о винограднике Навота, которую мы начали учить на прошлой неделе.

– «И говорит Ахав с Навотом, сказав ему…» – прочитала она вслух, а я попросил Дора положить книгу посередине, потому что свою забыл дома, – «…отдай мне свой виноградник, и будет он мне огородом, так как он близко к дому моему; а я дам тебе вместо него виноградник лучше этого; если же угодно тебе, то дам тебе серебра, сколько он стоит. И сказал Навот Ахаву: сохрани меня Господь, чтобы я отдал тебе наследство отцов моих». – На этом она остановилась, закрыла книгу и спросила: – Кто может объяснить мне, почему Навот отказывается передать царю свой наследственный удел?

Вдруг я неожиданно для самого себя поднял вверх указательный палец. Учительница этого не заметила, потому что привыкла, что я ни в чем не участвую, и просто скользнула по мне взглядом. Но, кроме меня, желающих ответить не было, и она, еще раз осмотрев весь класс, наконец поняла.

– Йотам? – спросила она с таким видом, будто была уверена, что я поднял руку, чтобы почесать лоб.

– Да, – сказал я и начал говорить. Я никого не видел, но чувствовал, что все поворачивают ко мне головы. Я сказал, что Навот не может принять предложение царя, потому что он родился и вырос на унаследованной земле, и, если он уступит, откажется от своего дома, это будет означать, что он зачеркивает все, что сделали отец и мать, и тогда он нарушит заповедь почитания отца своего и матери своей, которая, как мы учили, является одной из десяти заповедей, даже если его родители уже умерли. Все это я произнес, ни разу не заикнувшись, и слова не застревали у меня в горле, чего я боялся, и ни одна буква не поменялась местами с другой буквой.

– Очень хорошо, Йотам, – сказала учительница, когда я замолчал, – ты высказал интересное и, безусловно, оригинальное мнение. Майя, ты хочешь что-то добавить?

Продолжения я не слушал. Я так устал говорить, что не мог сосредоточиться. Мне хотелось, чтобы урок скорее кончился и я пошел бы к Амиру. Я знал, как его обрадует, что я заговорил в классе. В последний раз, когда я был у него и выиграл две подряд шахматные партии, – причем в первой я практически поставил ему детский мат: он в последнее время вообще не в состоянии сосредоточиться, – я рассказал ему, что не разговариваю в классе потому, что боюсь, что начну заикаться. А Амир сказал, что он тоже, когда переезжал в другой город и переходил в новую школу, сначала не говорил ни слова, только наблюдал за другими детьми, как шпион, прячущийся за газетой. «И когда у тебя это прошло?» – спросил я, пытаясь представить его своим ровесником. «Это проходит само собой, – сказал Амир и начал расставлять белые фигуры для следующей партии. – Не волнуйся, настанет день, когда тебе нужно будет сказать что-то действительно важное, и тогда ты заговоришь. А пока ты учишься слушать, что не менее интересно».

Амир, послушай.

Как мне объяснить тебе? Как будто ты едешь в автомобиле, и вдруг удар, машина отрывается от дороги и долю секунды висит в воздухе, душа у тебя уходит в пятки, и все тело пронзает током. Или как броситься головой в омут и в первый раз поцеловать девушку, понятия не имея, понравится ей это или нет. Или как… Ладно, ха́лас[38] сравнений и аналогий, брат.

Вчера

Я прыгнул

Банджи-джампинг!

Погоди секунду. Я знаю, что ты все равно не удержишься, но не спеши. Послушай, а потом уже прикалывайся надо мной. Мы приехали вчера в Паласид, небольшой городок на границе с Перу. Как только вышли из автобуса, нам сунули в руки флаеры с размытым изображением моста, с которого прыгают. У всех зазывал был тот же флаер с той же жалкой фотографией. Просто невероятно, никакого духа предпринимательства. «Плиз, – произнес я и слегка отодвинул их, – поговорим послезавтра». Но новозеландцы, вместе с которыми я ехал в автобусе, страшно воодушевились: «Где это? Сколько стоит? Когда отправляется маршрутка?» Оказывается, они занимаются банджи буквально с пеленок (ты знал, что банджи придумали в Новой Зеландии в 1970-х?), и у них такая фишка – собрать сертификаты об участии в прыжках из разных уголков света. Больные, да? Я тоже так думал. И все же на следующий день присоединился к ним потому, что здесь нечего больше делать, а еще из-за Дженни, очень смуглой новозеландки, которая понравилась мне с первой минуты, как только вошла в автобус с рюкзаком вдвое больше ее самой.

Я расположился за столиком в небольшой беседке у подножия моста, откуда хорошо видны и мост, с которого прыгают, и река, где прыгунов ждет лодка (можно попросить инструкторов отрегулировать длину веревки так, чтобы нырнуть с головой). Я видел, как новозеландцы один за другим поднимаются на мост, обвязанные веревками и кольцами, стоят у самого края трамплина, чуть наклоняются вперед, а затем (не без помощи легкого тычка инструктора) прыгают вниз. Первый из них, крупный парень по имени Род, издал леденящий кровь крик, разнесшийся эхом в окрестных горах и повторявшийся снова и снова, пока не затих. Я рывком поднялся со стула, подобно болельщикам на стадионе «Блумфилд», которые вскакивают со своих мест, когда есть шанс, что будет гол. Я был уверен, что он разбился о скалы и его изувеченное тело уже уносит течением. Но нет. Его лысина исчезла под водой, но он вынырнул и несколько раз подпрыгнул над поверхностью, словно человекообразное йо-йо, пока не замер над самой гладью воды. Лодка подобрала его и доставила на сушу. Этот вопль, от которого у меня все внутри перевернулось, лишний раз убедил меня в том, что я правильно решил не прыгать. Но остальные прыгуны вели себя намного спокойнее. Некоторые посылали перед прыжком воздушные поцелуи, будто они – звезды кино, другие вытягивали руки перед собой, как перед прыжком в бассейн. Но всех затмила моя Дженни, которая застыла в позе аиста, согнув в колене одну ногу и раскинув руки, словно крылья.

Она прыгнула, а у меня зачесалась поясница. Если эта малышка может преодолеть свой страх, то, наверное, и я смогу?

Секунду. Ты ведь не знаешь, какой цирк у меня с высотой? По-видимому, нет. Тебя это удивляет? Есть многое, чего ты обо мне не знаешь даже после семи лет дружбы. Это не совсем страх высоты, правильней было бы сказать: страстное желание спрыгнуть. Всякий раз, когда я стою на высоком месте (например, на балконе квартиры, в которой ты жил в Рамат-Гане), меня одолевает непреодолимое желание сигануть вниз. Не воспарить. Не взлететь. Прыгнуть и разбиться. Я помню. Помню, когда это случилось в первый раз. Было это в Италии. Мы с мамой поднялись на Пизанскую башню, и на седьмом этаже (башня построена как свадебный торт, каждый этаж – это «корж», по которому можно ходить) меня внезапно охватило беспокойство. Перил там не было. И ограждений тоже. Я мог пройти всего три шага вперед и оказаться в воздухе. От страха, что я могу это сделать, я притиснулся к стене и прижал ладони к камням. Я помню холодное прикосновение кирпичной кладки. Мама торопила меня двигаться дальше: «Есть еще два этажа», – сказала она. Я ответил, что не могу двинуться. «Что значит “не могу двинуться”?» – удивилась она. «Не могу, и все», – настаивал я. Мне было совершенно ясно, что если я сдвинусь с места, то прыгну. Вокруг нас собралась небольшая толпа. Туристы на нас глазели. Один японец фотографировал. В конце концов пришлось вызвать двух сотрудников службы безопасности, чтобы оторвать меня от стены и отбуксировать вниз.

С того дня все мои родные знали, что у меня боязнь высоты, и я не спорил, хотя никакого страха у меня нет, зато есть сильное желание спрыгнуть.

Странно, да? Ни с чем не вяжется, верно? В конце концов, я люблю жизнь и никогда, даже в самые вонючие моменты в учебке, даже после расставания с Ади, подобная мысль не приходила мне в голову.

Хоть убей, не понимаю, в чем тут дело. Наверняка в психологии есть название этого феномена, не так ли?

Как бы то ни было, зачем я все это тебе рассказываю? Во-первых, здесь сейчас ночь, а у Дженни парень в Окленде, в Новой Зеландии, так что она не прочь поцеловаться, но ко мне в комнату не придет, а комната у меня маленькая, без окон, и за тонкой стенкой кто-то храпит, а у меня исповедальное настроение.

Во-вторых, я пишу ради того, чтобы ты оценил, что я сделал после прыжка Дженни.

Я встал со своего стула, заплатил хозяину кафе за три бутылочки «Фанты» и направился в сторону моста. Новозеландцы, которые уже отпрыгались и пили за соседним столиком пиво, подбадривали меня. «Go, Modi, go![39]» – крикнул мне Род грубым хриплым голосом, в котором не было ничего от рева, сопровождавшего его прыжок.

Не успел я добраться до точки старта, как пожалел о своем решении. Инструкторами были три недоросля, и как раз в это время они были заняты: жевали листья коки. На земле возле них лежали свернутые в кольца веревки – с разлохмаченными концами, на вид старые. Железо откровенно проржавело, а мост казался слишком узким, чтобы выдерживать установленное на нем оборудование. «О‘кей, Моди, – подумал я про себя, – банджи – это прекрасно, но почему именно здесь? На всем этом континенте ни один автобус не отправляется по расписанию. Мужчины по большей части не просыхают. Неделю тому назад пассажирский поезд остановился и стоял два часа, и машинист поливал рельсы водой, чтобы их охладить (ты можешь объяснить, за каким чертом надо охлаждать рельсы?)».

Я бросил вниз быстрый взгляд. Пропасть была намного глубже, чем я думал, а скалы – слишком близко. Чуть отклонишься в сторону, и удара не избежать. Новозеландцы помахали мне рукой из беседки. Дженни уже присоединилась к ним; волосы у нее были еще влажными после краткого погружения в воду. Все. Поздно отказываться.

Я позволил парням прицепить меня к веревке и связать мне ноги. Надел выданный мне нелепый защитный жилет и в ответ на вопрос сказал, что предпочитаю не нырять в воду с головой. Ненавижу, когда голове холодно.

Мы двинулись вперед, сопровождающий и я, шаг за шагом приближаясь к краю пандуса. Парень крепко схватил меня за руку и спросил, все ли в порядке, хорошо ли я себя чувствую. Я глянул вниз. Сначала на свои колени. Потом на обувь. Один шнурок развязался, и я его завязал. Затем медленно поднял голову и посмотрел вперед. Передо мной быстро катила свои воды река. Лодка, которая должна меня подобрать, ожидала у скалы. И тут на меня накатило. То же желание спрыгнуть, какое я испытал, стоя на верху Пизанской башни. Та же непреодолимая тяга сделать еще один шаг. Только теперь никто и не думал меня останавливать! Сопровождавший спросил: «Are you ready?»[40] Я кивнул. Он сказал: «You can jump now»[41]. И тогда я рухнул.

Трудно описать, что было потом. Я закрыл глаза и поэтому не могу рассказать тебе, как выглядела река. Зато могу сказать, что, пролетев метров десять, я почувствовал, как из какой-то точки внизу спины одновременно вырвались и пронзили все тело две стрелы с острыми наконечниками – дрожь отчаяния и дрожь наслаждения. Прежде чем я успел крикнуть, веревка дернула меня вверх. Снова – секунда или две парения и приводнение. Немного болтанки. Тошнота. А вот и лодка, прибывшая меня подобрать. И мне предлагают выпить сок папайи. Но я отказываюсь. Меня доставляют назад, к беседке. И Дженни целует меня в щеку. Я падаю на черный пластиковый стул. Кладу ноги на другой стул. Пью воду из чужого стакана. И смотрю, как следующий в очереди встал на край ограждения. Но это вовсе не вгоняет меня в дрожь. Наоборот. Во всем теле, от щиколоток до шеи, приятное ощущение и осознание – еще более потрясающее, чем сам прыжок, – того, что ни одно высочайшее в мире здание, ни один балкон без перил больше никогда не напугают меня, потому что я там уже побывал, я осуществил свое желание – и вернулся (хотя это высокопарное заявление еще надо проверить на практике).

Странно, но только сейчас, когда пишу тебе, я начинаю понимать, что это действительно произошло, как будто только сказанное или написанное на иврите истинно, а если выражаешься на английском – на этом языке я говорю последнюю неделю, – то все может оказаться сценой из фильма.

Не только иврита мне не хватает, брат. Тебя тоже.

Может, тебе удастся найти окно в своем расписании и выпрыгнуть из него прямо сюда? Со всеми этими банджи и приступами обжорства у нариков ночи в путешествиях бывают довольно долгими. И дни тоже. Во время одного из переездов, особенно бесконечного, я от одиночества начал вслух разговаривать сам с собой.

Между прочим, я обратил внимание на интересный антропологический феномен. В недорогих гостиницах есть три вида номеров: с двуспальной кроватью (для влюбленных), с двумя раздельными кроватями (для друзей), с одной кроватью (для одиночек). В комнатах для влюбленных и для друзей стены голые, на них нет ничего, кроме дырок от гвоздей. Но в комнатах с одной кроватью стены испещрены всевозможными граффити: и проклятиями, и признаниями в любви, и посланиями к публике, и цитатами из композиций Pink Floyd, Курта Кобейна и даже нашего Авива Гефена.

Братишка, меня очень взволновало то, что ты написал об убийстве Рабина. Правда, слухи проникли сюда раньше, чем пришло твое письмо. Новые mochileros[42] из Израиля привезли в своих рюкзаках газеты за пятое ноября. Но только благодаря твоему рассказу о граффити, появившихся в подземном переходе под площадью, я смог хотя бы отчасти понять, что именно чувствовали тогда люди. Хотя уверен, что по сравнению с тем, что переживаете вы, эта часть ничтожно мала. Когда твои самые серьезные заботы сводятся к выбору между глазуньей и болтуньей на завтрак, а самая жестокая схватка разворачивается между владельцами дешевых гостиниц, бьющихся за твой карман, все кажется далеким и туманным. Точно так же мы смотрим по телевизору международные новости, ужасаемся тому, что творится в Сомали, а через две минуты об этом забываем.

Но может быть, иногда хорошо забывать?

Да, пока не забыл: поосторожнее там с этими твоими сумасшедшими. Не знаю почему, но что-то мне не нравится, как ты о них пишешь. Особенно, о Шмуэле. Вспоминается роман «Пролетая над гнездом кукушки». Я не говорю, что ты должен их бросить, только прикрепи к своей спине трос, чтобы тебя спасли, если полетишь в пропасть. Не хочу напоминать, что случилось в прошлый раз, когда ты повел себя неосторожно, но сейчас, брат, мне будет трудновато вовремя примчаться из Южной Америки, чтобы отвести в сторону ствол.

Кстати, ты рассказал об этом Ноа? Извести меня, чтобы я не ляпнул при ней лишнего, когда вернусь (если вернусь).

И, раз уж мы заговорили о ней, как она?

Меня удивили твои слова о том, что она намного жестче, чем ты думал, и ты не уверен, что она когда-нибудь будет счастлива. С добрым утром, дорогой Амир. Только сейчас ты это открыл? Конечно, она жесткая. Как и все твои предыдущие подружки. Только таких ты и любишь, разве нет? Ведь если бы она была беззаботной и склонной к компромиссам, ты бы помер с ней со скуки. Признайся, что это так.

Я вижу, что ты медленно киваешь в знак согласия, улыбаешься и проклинаешь меня за то, что я прав, встаешь, идешь в ванную, по дороге гладишь Ноа по голове (она хоть и жесткая, но волосы у нее мягкие), садишься на унитаз, перечитываешь это письмо и думаешь про себя: «Что это с Моди? С чего вдруг такое длинное письмо? Не похоже на него». Откровенно говоря, так и есть. Я тоже сейчас перечитал письмо с самого начала и обратил внимание, что оно немного необычное. Это все из-за комнаты без окон. И из-за парня Дженни из Окленда. И из-за дождя, который льет без перерыва уже два дня.

Но это не страшно – в том-то и состоит вся прелесть путешествий.

Завтра я буду уже совсем в другом месте.

Твой Моди

– Моди действительно прыгнул с банджи.

– С ума сойти!

– С какого-то моста в Эквадоре. Он от этого в полнейшем экстазе. Я получил от него письмо на пять страниц, и все пять страниц – только о прыжке.

– Ненормальный.

– Кто бы говорил.

– Почему это «кто бы говорил»?

– Ты носишься по Иерусалиму и снимаешь последствия терактов. Неужели тебе никогда не бывает страшно?

– Если честно, нет. Когда у меня в руках фотокамера, я работаю. Я думаю только о свете, композиции и других подобных вещах.

– И все это не сводит тебя с ума? Осколки стекла, кровь, слезы?

– А чем ты лучше? Со своими психами?

– Я не говорил, что я лучше.

– Не говорил, но подумал.

– Не думал.

– Ладно, не думал. Скажи, почему ты такой агрессивный?

– Я агрессивный?

– Да, почему ты против меня?

– Я не против тебя, я о тебе беспокоюсь.

– Ты беспокоишься не обо мне, а о себе.

– Неправда, я волнуюсь за тебя. Обещай, что в следующий раз позвонишь.

– Позвоню.

– Клянешься именем Дианы Арбус[43]?

– Клянусь Дианой Арбус. Но ты делаешь из мухи слона. Зачем?

– Затем, что ты, как мне кажется, сознательно подвергаешь себя опасности. Тебе нравится флиртовать со смертью.

– Послушай, это нечестно.

– Почему нечестно?

– Потому что я тебе уже говорила, в шестнадцать лет я была другим человеком и больше никогда им не стану.

– Ладно.

– Кроме того, я просила тебя никогда об этом не вспоминать.

– Хорошо, прости. (Как так получается, что прощения в конце всегда прошу я? Просто невероятно.)

– (Чего он от меня хочет? Он мне дыхнуть не дает.)

– (Почему она замолчала?)

– (Он хотел бы, чтобы я, как он, целыми днями сидела дома.)

– (Почему всегда я должен делать первый шаг к примирению? Пусть она сделает это хоть раз.)

– (Какое ему дело, чем я занимаюсь? Пусть оставит меня в покое.)

– (Пусть она заговорит первой.)

– (Пусть он заговорит первым.)

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем. Я устала от этого разговора.

– (Просто великолепно. Сейчас она повернется ко мне спиной, и – опа! – еще одна ночь без секса. Мы с ней уже две недели не спали. Мы уже две недели не спали. Мы уже две недели не спали.)

– (Уже две недели мы не смеялись. Вся эта смерть вокруг проникла в нас.)

– (Из-за этого я хожу сам не свой, меня заводит даже белая бретелька бюстгальтера Симы.)

Ох уж эти врачи. Изображают из себя богов, одеваются в белое, смотрят сквозь тебя, как будто ты прозрачный, но, если что-то пойдет не так, они сразу уменьшаются в размерах, говорят жалкими голосами и лопочут, что «им очень жаль, но такие вещи случаются». Будь они прокляты. Заставили Авраама три месяца ждать операции, хотя он уже полтора года не спит по ночам от боли. Говорили, что это очень простая операция, которая не дает осложнений. «Одна из самых частых у нас в больнице, – сказал Джине доктор Захави. – Вам не о чем беспокоиться. Через три дня он будет дома, как новенький».

Как только я увидела доктора, который шел к нам после операции, я сразу поняла: что-то случилось. Он весь как будто превратился в спину. У него не было лица. Не было живота. Только спина. Мы вчетвером поднялись ему навстречу. Почему-то из всех четверых он разговаривал именно со мной. Возможно, догадался: я не родственница, и меня можно меньше бояться.

– Все оказалось сложнее, чем мы предполагали, – сказал он и еще заметнее преобразился в сплошую спину. – Во время операции у Авраама упало артериальное давление, по-видимому из-за анестезии, а это означает, что его мозг в течение как минимум пяти минут испытывал кислородное голодание. Кроме того, выяснилось, что у него повышенная чувствительность к одному из компонентов анестетика, что вызвало дополнительную интоксикацию, то есть…

– А камни? Что с камнями? – не выдержала Джина, требуя, чтобы он обратил на нее внимание.

– Мы удалили ему желчный пузырь, но теперь необходимо ждать. Мы должны проследить, как случившееся повлияло на функции его мозга.

– Мозга? При чем тут мозг? – Джина помахала в воздухе пальцем. – Вы же оперировали ему живот, доктор? Ведь сами мне это сказали. И сказали, что это простая операция! Это вы мне сказали!

– Мама, успокойся, не надо кричать. – Менахем положил руку Джине на плечо.

«Хорошо, что он приехал, – подумала я. – Он один в этой семье способен с ней справиться».

– Можно зайти к нему, доктор? – спросил Моше и указал на запертую дверь.

– Нет, еще слишком рано, – ответил врач. – Практически еще идет операция. Я предлагаю всем вам поехать домой, отдохнуть и вернуться завтра рано утром.

– А я, доктор, предлагаю не делать нам предложений, – неожиданно заявил Менахем, стоявший слева от Джины. Борода у него дрожала от гнева.

Доктор проглотил обиду. Я видела, как она проскользнула в горло, задев кадык, через трахею спустилась к ключичной впадине и застряла в груди. Доктор натянул перчатки и сказал:

– Пожалуйста, можете остаться. Обещаю держать вас в курсе развития ситуации.

Так же сутулясь, он вернулся в операционную, а Джина рухнула на скамью. Я присела рядом с ней. Эта женщина много раз вела себя со мной отвратительно, выговаривала мне, что я плохо готовлю, критиковала меня при Лироне, после нашей с Моше свадьбы продолжала рассказывать ему о незамужних женщинах, но, несмотря на все это, сейчас я не могла не пожалеть ее. Авраам был для нее всем. Он женился на ней, когда ей было пятнадцать, а ему тридцать. С тех пор она смотрит на него снизу вверх, хотя ростом он невысок. Без него она не способна ни выписать чек, ни вкрутить электрическую лампочку. Сейчас она громко, чтобы слышало все отделение, на курдском костерила врача. Проворчала что-то и в адрес Моше. «Наверное, иногда легче рассердиться, чем дать волю тревоге», – подумала я и положила руку ей на плечо.

Сима попросила выручить ее, если можно, всего на пару часов. А теперь Лилах барабанит пальчиками по лицу Ноа. Ноа берет девочку на руки. Вдыхает ее запах. Тонет в зелени ее глаз. На миг у нее сжалось сердце. Пока ничего страшного не произошло. В ней еще пылает огонь. Она еще не опустила руки. Еще хочет кричать. Бегать по улицам. Убежать далеко-далеко. Ей еще рано подавлять свои желания. Не говоря уже об Амире. Он сам не знает, чего хочет. Только боится, что психология – это не его. И вообще, в последнее время атмосфера между ними сгустилась. Амир почти ничего не говорит. А она намеренно приходит домой поздно.

Ноа кладет Лилах в кроватку и тихонько, почти шепотом, ее баюкает. Несмотря ни на что, она рада, что Сима обратилась к ней с просьбой. Приятная новость: оказывается, у нее это получается. Оказывается, на свете есть хотя бы одно существо, которое не считает ее жесткой.

Неожиданно послышался стук в дверь.

Она смотрит в дверной глазок. Там стоит арабский рабочий. Дышит тяжело, как после пробежки. Лилах испугалась и заплакала. Ноа берет ее на руки и укачивает.

– Кто там? – спрашивает она.

– Я строитель, работаю у Мадмони, – отвечает Саддик и больше не добавляет ни слова. Да и что он может добавить, свое имя, что ли? Какое ей дело до его имени?

Она снова подходит к глазку. И снова смотрит. У него мягкие глаза, у этого работника Мадмони. Седая щетина. И странный пояс, концы которого свисают до земли. Но все равно из-за Лилах и из-за автобуса номер восемнадцать она ему не открывает.

На следующий день Закияны заняли хирургическое отделение больницы «Хадасса». Восемь братьев, плюс их жены, плюс старшие внуки – пришли все и расселись по местам в зоне ожидания. Мужчины присоединились к Менахему для совместной молитвы, женщины тихо беседовали с Джиной и рассказывали ей на ухо про чьего-то двоюродного брата и чьего-то еще племянника, у которых было точно то же, что у Авраама и все кончилось благополучно. Дети носились по коридору и все время клянчили мелочь на чипсы из автомата.

Мы ждали каждый своей очереди, чтобы зайти к Аврааму.

Первыми к нему пошли Джина, Менахем и Шули, жена Оведа, которая раньше работала медсестрой в больнице «Пория», и все считали ее специалистом. Они находились в палате около часа. Когда они выходили, Джина опиралась на Менахема, а Шули взглянула на нас и покрутила пальцем у виска. Не произнеся ни слова, они разделились: Менахем с Джиной, опирающейся на его руку, отправились с сообщением к мужчинам, а Шули подала женщинам знак приблизиться и строгим торжественным тоном произнесла:

– Папука Авраам (Бедный Авраам). Теперь он маджнун. Они влили ему в мозг какие-то вещества, и теперь он несет всякую чушь. Мы вошли к нему. Он не поздоровался. Не узнал нас, и Джину не узнал, только спрашивал все время, известно ли нам, где его сын, где Нисан. Вы знаете, кто такой Нисан?

Женщины послушно закивали, но Шули все равно пояснила:

– Это их первый ребенок, он родился еще до Менахема и умер от болезни по пути в Израиль. И вот вдруг сейчас он о нем вспомнил и только о нем и говорит. В него вселился демон. Папука! Только и твердит: «Где Нисан? Где Нисан? Кто отнял у меня Нисана?»

Шули описала бледное лицо Авраама, его мечтательный взгляд, глубокие морщины на лице, которые, по ее мнению, стали еще глубже. Я тем временем искала глазами Моше и нашла: он стоял сбоку от группы мужчин, и я наблюдала за его реакцией. Я ведь знаю его наизусть: как он закрывает глаза, когда у него что-то болит, как дважды бьет себя по бедру кулаком, когда сердится, как почесывает ухо, когда не знает, что делать. Еще я знала, что, дослушав Менахема, он станет искать глазами меня.

По дороге домой он крепко, обеими руками, сжимал руль. Люди всегда ведут машину осторожно, когда возвращаются из больницы; кроме того, дорога от «Хадассы» до Кастеля узкая, грузовики, выезжающие из карьера, рассыпают на асфальте скользкий песок, и по ночам здесь темно. (Региональному совету хватает средств, чтобы в Мевасерете установить освещение в каждом закоулке, а что творится на главной дороге до Кастеля, их не волнует.) Только около нашего дома он немного успокоился, снял с руля одну руку, положил ее мне на колени и сказал:

– Спасибо.

– За что? – спросила я.

А он, продолжая гладить меня по колену, ответил:

– За все, что ты делала в последние два дня.

Я сказала:

– Ничего особенного я не сделала.

Сворачивая на нашу улицу, он сказал:

– Сделала, не спорь. Неужели тебе всегда надо спорить? – и улыбнулся, потому что я и в самом деле такая.

Мы припарковались за автобусом, Моше выключил фары и включил свет внутри машины. Повернулся ко мне всем телом и спросил, можно ли ему на секунду положить голову мне на колени. Я сказала:

– Конечно, – хотя подумала, что это нехорошо, Ноа ждет уже три часа, а он начал медленно клониться вправо, пока не коснулся шеей моего бедра; я гладила его по голове и молчала, потому что чувствовала, что он хочет что-то сказать, и правда, через минуту он сказал:

– Я не понимаю, как это случилось. Человек ложится на операцию и заболевает хуже, чем до нее.

– Верно, – сказала я.

– Кроме того, почему он вдруг вспомнил о Нисане? – продолжал Моше. – Уже двадцать лет я не слышал этого имени.

– Он очень его любил? Нисана? – спросила я.

И Моше ответил:

– Не знаю. Он никогда о нем не говорил, только однажды мама увидела по телевизору какого-то мальчика и сказала: «Как похож на Нисана». А он сказал: «Ну, вот еще, Нисан был намного красивее».

– И все? Больше он о нем не вспоминал? – Я изобразила на лбу Моше вопросительный знак.

– Нет, – сказал он и продолжил: – Мама говорит, что в папу вселился демон. Поэтому он сейчас и вспомнил о Нисане.

– Демон? – Я с трудом удержалась от смеха.

– Я тоже думаю, что это глупость, – сказал Моше, – но она хочет вызвать какого-то старика, изгоняющего демонов. Он делал это в Курдистане.

– Изгоняющего демонов? – Я была поражена.

– Ты ведь знаешь мою маму, – сказал Моше, – попробуй ей возрази.

– Да, – согласилась я и разгладила Моше правую бровь. Я могла бы посмеяться над Джиной, но не хотела портить момент и сказала только: – Пусть вызывает. В худшем случае он ничем не поможет. Но и не навредит.

И Моше сказал:

– Верно, ты права, не поможет и не навредит.

Так мы и сидели несколько минут в машине, не двигаясь и ничего не предпринимая.

Раньше мы часто так делали: иногда он клал голову мне на колени, иногда я ему. Но в последние недели из-за проблемы с детским садом мы отдалились друг от друга. И вот сейчас я снова почувствовала, что он – мой, а я – его. Я позволила этому ощущению горячим шоколадом разлиться по всему телу.

– Пойдем. – Моше наконец открыл глаза. – Ноа ждет.

Я была рада, что это сказал он, а не я, и мне вдруг стало стыдно за позавчерашний сон про Амира: его рука, скользнув под платье, которого у меня нет, гладила мое бедро с внутренней стороны. «Зачем мне Амир, когда у меня есть такой плюшевый мишка», – сказала я себе и помогла Моше выпрямиться. Мы вышли из машины, тихо закрыли дверцы и вместе направились к дому; мы шли рядом, близко друг к другу, не так, как в последние недели, когда он шагал на полметра впереди меня. Пока я искала ключи от дома, он стоял, прислонившись к двери, и смотрел на меня таким нежным взглядом, словно был готов ждать так целый день или даже целую жизнь. Наконец я нащупала дно сумки, но тут Ноа открыла дверь и сказала:

– Хорошо, что вы вернулись, я уж боялась, что что-нибудь случилось.

Прежде чем я успела задать вопрос, она ответила:

– Дети в порядке, Лилах спит уже два часа, Лирон в душе.

– Пойду вытру его, – сказала я, но Ноа схватила меня за руку:

– Минутку, вы не сказали, что с Авраамом?

– С Авраамом нехорошо, – ответила я, а Моше добавил:

– Совсем нехорошо. – И он начал рассказывать ей плохие новости. Я пошла проверить, как там мой маленький принц, а когда вернулась, Ноа сказала:

– Я только что говорила Моше, что у меня есть дядя, точнее, брат моего деда, и с ним случилось то же самое, но через месяц негативные последствия наркоза исчезли и он стал таким, каким был прежде.

– Да, все мы молимся, чтобы именно так и случилось, – сказал Моше, снимая пальто.

– Вот, возьми. – Я достала из кошелька купюру в пятьдесят шекелей и протянула ее Ноа.

– Ты с ума сошла? – Она оттолкнула мою руку. – С какой стати?

– Я настаиваю, – сказала я.

А она ответила:

– Да ты что? Если уж на то пошло, это я должна тебе платить за возможность побыть с вашей прелестной девочкой. Но, если ты настаиваешь, принеси нам немного того, что ты готовишь. Когда мы включаем бойлер, из отверстия в стене идут такие запахи, что они сводят нас с ума.

– Договорились, – рассмеялась я.

А Ноа вдруг схватилась за голову:

– Ох, чуть не забыла!

– Что? – в один голос спросили мы с Моше.

– Этот араб, – ответила Ноа, – который работает у Мадмони. Он еще порвал Джине пакет. Он постучал в дверь. Интересовался, где старики, которые живут наверху, и почему их нет дома. Я спросила, какое у него к ним дело. Он сказал, что должен кое-что забрать из дома.

– Ха́лас, – сказал Моше. – Сейчас же пойду поговорю с Мадмони. Что это значит – кое-что забрать из дома? Почему? Разве это его дом?

– Он выглядел каким-то несчастным, – попыталась успокоить его Ноа. – Таким старым.

– Несчастный, несчастный, – сказал Моше и снова надел пальто. – Пусть не крутится здесь, рядом с детьми.

Амир уже знает, чем все закончится. Однажды, когда он будет искать на приемнике другую станцию и отведет взгляд от дороги, прямо перед ним появится грузовик и Амир крутанет руль. Тр-рах! И все. Все будет кончено в считанные секунды. Приемник, поймавший радиостанцию классической музыки, заиграет реквием. Завоет сирена скорой помощи. На встречной полосе сразу же образуется пробка, потому что водители будут тормозить, чтобы поглазеть на аварию.

Амир уже несколько раз успевал в последнюю минуту избежать подобного сценария. Вывернуть руль вправо. Или влево. Проскочить на волосок от гибели. Но он знает, что это не имеет значения. Он может строго соблюдать правила безопасности и не превышать скорость – в конце концов это все равно произойдет. Воображение уже рисует ему заголовок в газете: «Водитель, которому надоело слушать станцию «Галей Цахал», скончался». Или: «Музыкальная смерть» (если редактор предпочитает более лаконичные заголовки). Бороться с этим бессмысленно. Тем более – протестовать. Даже если его отправят проходить резервистскую службу в Секторе Газа или выяснится, что он неизлечимо болен, это ничего не изменит. Он все равно погибнет из-за музыки.

(И в этом, думает он, проявится своего рода цикличная закономерность, потому что музыка уже дважды спасала ему жизнь. Ну, насчет «спасала» – может, это слишком громко сказано, но каждый раз, когда он падал духом ниже некуда, например в учебке, он цеплялся за песню, которую в те дни передавали по радио, или за кассету, на двадцатилетие подаренную ему Моди; он впускал эти звуки в себя, и они помогали ему перевернуть страницу и начать отсчет заново; они напоминали ему, что в его жизни не все так плохо, далеко не все).

Что касается Ноа, то она уже побывала на полюсе холода. И вернулась.

В шестнадцать лет ей все надоело. Она положила рядом с кроватью упаковку акамола. И подумала: несколько минут тошноты, и больше никаких мучений. Мама плакать не будет. Даже когда обнаружит тело. Угрызения совести? По минимуму. Папа? Интересно, сколько дней ему понадобится, чтобы прийти в себя. Два? Три? Максимум четыре. Одноклассники считают ее странной и уже два года стараются с ней не общаться. Она танцует, как мальчишка, и задает слишком много вопросов. А мир – да весь этот мир прогнил насквозь. Он безнадежен. Какой смысл жить в таком мире, в мире без любви?

Закончилось это промыванием желудка. Врач согласился не вносить в ее карту упоминание о «попытке самоубийства», что в дальнейшем помешало бы ей быть призванной в армию. (Забавно, она тогда думала, что врач делает ей одолжение.) Родители направили ее к самому дорогому психологу. И сами к нему ходили. Они договорились, что на всякий случай эту историю лучше ото всех скрыть. Люди многого не понимают, зато любят наклеивать на других ярлыки. Они будут вынуждены тратить силы на объяснения, вместо того чтобы решать настоящую проблему. Но даже через полгода никто не смог выяснить, в чем была настоящая проблема. Было сформулировано несколько правил. Дан ряд обещаний. Мама удивила ее, оставив несколько мокрых насквозь носовых платков. Психологу в качестве прощального подарка купили цветок в горшке и постарались как можно реже затрагивать в разговорах эту тему. Родители снова погрузились в удобную рутину. А она (оказалось, что у них достаточно денег, чтобы обеспечить ее всем необходимым) начала рисовать. Она выплеснула на холст все, что бушевало в душе.

Она часами сидела перед мольбертом, окунала кисть в краску и проводила линию. Времени она не замечала. Всегда оставалась незаконченная картина, и еще одна, пока не начатая. Всегда был повод не трогать лежавшую в ванной упаковку акамола. Между тем в мальчиках из класса проснулся интерес к ней. От одиночества ее спасла постепенно открывшаяся красота. Ее глаза взглянули вперед, навстречу другим глазам. Ее платья становились все короче. Вскоре на переменах она уже не пряталась за деревьями. Мальчишки перед ней выпендривались. Прыщавые до невозможности. Жаждущие поцелуев.

Никому из них она, разумеется, ничего не рассказала. Предпочитала жить так, словно той ночи с акамолом никогда не было. «Если постоянно притворяться, что ты счастлива, – внушала она себе, – возможно, в конце концов убедишь себя, что так оно и есть».

(Только годы спустя, когда они с Амиром лежали на одеяле в гостевом домике где-то на севере Израиля, она вдруг почувствовала – и это одновременно испугало ее и наполнило счастьем – что с ним все должно быть по-настоящему, до конца честно, и сказала: «Есть еще кое-что, о чем я тебе не рассказывала». А он сказал: «Что на самом деле ты мужчина, которому сделали операцию по смене пола?» Она рассмеялась и сказала: «Ничего подобного. Это совсем другого рода». Придвинулась к нему. И все ему рассказала. Прижавшись к его груди, там, где сердце.)

Рами-подрядчик сказал, что если я еще раз там покажусь, то могу забыть о деньгах, которые мне причитаются, даже если он любит меня и даже если я лучший из его работников.

– Я не знаю, что у тебя там за история, но очень советую с ней покончить, тифаму[44]? – Рами любит включать в свою речь арабские слова, яани, чтобы показать, что он настоящий мужик. И никто его не поправляет, хотя он делает кучу ошибок каждый раз, как открывает рот.

– Ладно, – сказал я ему, – тебе не о чем беспокоиться, Рами. Больше ты не услышишь жалоб. – А про себя подумал: «В любом случае старик в больнице, старуха целыми днями с ним, а я не хочу проникать в дом как вор. Я хочу войти и сказать: “Здравствуйте. Земля, на которой вы живете, это моя земля. Ваша стряпня, ваши ссоры, ваши занятия любовью – все это вы делаете на моей земле. Мафхумен? ”»

С тех пор как мама сказала, что дом, который я видел, это наш дом, ко мне возвращается все, что было когда-то. Не швайя-швайя, а моментально, будто в сознании обрушилась стена. Я вспомнил дом Салмана эль-Саади, нашего соседа, дверь которого всегда была полуоткрыта, даже ночью, а по двору ходили куры. В сильный ветер к нам летели куриные перья; коричневое перышко впархивало в окно и, кружась, медленно падало на пол. Я вспомнил его сына, Васима, первого в моей жизни друга. Мы лазили по деревьям, гонялись друг за другом, дрались, и каждый раз после драки мама в наказание запирала меня в доме, яани, но только на один день, а потом мы снова бегали, играли в шарики, разыскивали муравейники и камнями перекрывали из них все выходы, чтобы посмотреть, что будут делать муравьи.

Еще я вспомнил день, когда мы бежали из деревни. Я почти на пятьдесят лет забыл про тот день. Наверное, слишком больно было вспоминать. Как мама собрала в два огромных мешка наши вещи – одежду, кастрюльки, немного риса и оливкового масла – и послала меня к Салману эль-Саади узнать, нет ли у него пустых сосудов для воды; я побежал через поле, споткнулся о камень и упал; из раны текла кровь, но я встал и побежал дальше. Вокруг меня все куда-то бежали, грузили на ослов вещи, переругивались и указывали на окрестные холмы: «Оттуда придут аль-яху́д[45]». Оттуда. Я смотрел на холмы, но не видел ничего, кроме заходящего солнца, и продолжал бежать, пока не добрался до их дома, и мама Васима дала мне большой кожаный бурдюк из лисьей шкуры и сказала: «Вот, отнеси маме, и пусть Аллах защитит ее». На обратном пути – колено все еще кровоточило – меня схватил за руку Камаль, водонос из нашей деревни, он вонзил в мою плоть ногти и закричал: «Бежите? Леуи́н[46], леуи́н? Тому, кто бросает свою землю, нет жизни». – «Ха́лас, я-Камаль, оставь мальчика в покое», – крикнул ему человек, привязывавший матрац на спину осла. Камаль выругался и отстал от меня. Я продолжал бежать до самого дома, уверенный, что мама обрадуется, что я принес бурдюк, она будет гордиться мной, потому что я продолжал бежать даже с кровоточащим коленом. Но когда я вошел в дом, она даже не посмотрела на меня, потому что была занята моим братом Марваном, который плакал и спрашивал, почему не берут его футбольный мяч. «Не волнуйся, – успокаивала она его, – через две недели мы вернемся, и твой футбольный мяч будет ждать тебя здесь». – «Нет, и́нти каза́б[47]!» – сквозь слезы проговорил он и снова залился плачем. Тогда к нему подошел папа, ударил его по щеке и сказал: «Уску́, я-валад»[48]. Только в эту минуту я начал понимать, что происходит что-то серьезное, что это не игра. Папа никогда не бил нас, он был тихим и застенчивым, и, если он отвесил брату пощечину, значит, случилось что-то действительно важное. «Присмотри за младшим братом, – сказала мама, указав на Марвана, щека которого все еще горела от пощечины, – ступайте, соберите немного инжира на дорогу». Я взял Марвана за руку, прихватил небольшую сумку, залез на дерево, сорвал фигу и протянул ему; он ее съел и дальше один плод клал в сумку, а другой – себе в рот, один – в сумку, один – в рот. Когда сумка наполнилась, мы вернулись домой.

Сейчас я смотрю на фиговое дерево со строительных лесов. Дом Салмана эль-Саади снесли и на его месте соорудили большую виллу в три этажа. От мечети остались только камни на дне вади. На бывшей деревенской площади построили синагогу. Но дерево все еще там, на том же месте.

Когда мы вошли в дом с пальцами, перепачканными сладким соком инжира, нам открылась такая картина: моя мама, мой папа и Набиль втроем сидят на большом чемодане, пытаясь его закрыть, но у них не получается. Мы присоединились к ним, чтобы помочь, обошли дом, проверяя, не оставили ли чего-нибудь важного, затем заперли дверь, погрузили мешки и чемоданы на двух ослов и влились в поток людей, шагавших по дороге. Сначала мы шли очень быстро, потом медленнее. Я вспомнил – я-Алла, эти пятьдесят лет вдруг сжались в моей памяти, словно их положили под пресс, – я вспомнил, что спросил маму: «А где Васим?» Потому что я не видел его среди остальных. И мама ответила: «У отца Васима есть брат в Газе, они отправляются к нему, там им будет лучше, но не беспокойся, я-ибни, через две недели мы вернемся в деревню, и вы с Васимом опять сможете драться».

Прошло пятьдесят лет, но мы пока так и не встретились. По правде говоря, такого друга, как Васим, у меня с тех пор не было. Ничего не поделаешь. Дружба, которую вы заводите в детстве, она самая крепкая. Когда я попал в тюрьму, спрашивал у тех, кто живет в Газе, не знают ли они Васима, но никто его не знал. Никто о нем не слышал. Интересно, как он сейчас выглядит. Женился ли? Сколько у него детей? Чем он занимается? Может, он вообще уехал в Египет. Или в Катар.

Еще мне очень интересно, что именно мама оставила дома, когда мы убегали. Чего она не положила в два больших мешка, которые мы погрузили на ослов? И что это за необычайно важная вещь, которую я должен принести?

Ха́лас, как только старики вернутся домой, я зайду в дом и все выясню. Мне безразлично, что они скажут. Мне все равно, что скажет Рами. Пусть уволит меня, если захочет. Пусть убьет, если ему этого хочется.

Когда Сима размышляет о смерти, она думает о своей матери, хотя и не верит в подобные вещи и считает все это чепухой. Ей нравится воображать, как они встретятся в раю (ведь не пошлют же, в самом деле, такую праведницу в ад). Как она расцелует ее в обе щеки (если она поцелует мать только в одну щеку, то точно получит выговор). Как исчезнет в ее объятиях, словно подарок в упаковке. Как на мгновение прильнет к большой груди, услышит ее дыхание. А потом расскажет ей обо всем, чего та уже не успела увидеть. О том, что ее внук любит лазать по деревьям. Что внучка уже ползает по квартире. А ее дочь, Сима, слушает песни на французском и никого не боится. Позднее, когда на деревья в саду опустится ночь, она поделится с ней секретами, о которых не знает никто. Как когда-то, когда она была маленькой и они сидели вдвоем на кухне. Ах, если бы только можно было посидеть с ней сейчас на кухне! Она открыла бы ей то, что таила даже от самой себя. Например, что иногда ее раздражает плач Лилах. Что иногда она думает: «Зачем мне второй ребенок, зачем я так торопилась?» А если ее признание не испугало бы маму, не заставило ее побледнеть, она рассказала бы и о студентах, которые снимают у них квартиру. И об этом парне, Амире. Он ей немного нравится. Когда несколько дней назад она стояла рядом с ним, его локоть коснулся ее локтя. Конечно, не преднамеренно. Но она почувствовала, как в груди вспыхнула искра. Она уже давно не испытывала ничего подобного. Конечно, она никак не реагировала. Не подала никакого знака. У него очаровательная подруга, она присматривает за Лилах. Почти каждую неделю. И вообще, в тот день был совершен теракт. И все-таки, мама, искра в груди? Что ты об этом скажешь?

В учебке Моше чуть не убил своего товарища. На взводных учениях. Его товарищ должен был вскочить на ноги, но сделал это на секунду раньше. Моше стрелял в картонную фигуру и не заметил, что кто-то появился на линии огня. «Не стрелять! Не стрелять!» – раздался крик. Он застыл на месте. Поставил оружие на предохранитель. Обезумевший командир примчался выяснить, что произошло. Постучал Моше по каске: «Что ты наделал, болван?» – прыгнул в траншею, где тот парень лежал в луже крови. Свистел ветер. Кружились облака пыли. Все бойцы взвода затаили дыхание. Моше закрыл глаза и в течение минуты – долгой, долгой, долгой минуты – был уверен, что убил человека.

Оказалось, что пуля оцарапала ухо, только и всего. Несколько швов, и он вернулся в строй героем. Моше на двадцать восемь дней посадили под арест. Жесткий распорядок. Подъем, утренний досмотр, вечерняя поверка. Когда он оттуда вышел, то стер из памяти все, что с ним случилось. Жившим по соседству приятелям, удивлявшимся, почему он больше месяца не был дома, Моше сказал, что его поймала военная полиция, когда он был без берета, и наказала за нарушение формы. И больше никогда об этом не говорил.

Ни единого слова.

И только на этой неделе, когда Моше забирал из больницы бредящего отца (машина чуть покашливала на подъеме), он вдруг вспомнил это взводное учение. Закусил губу, не понимая, почему то давнее событие всплыло в памяти именно сейчас. И у него появилось то же странное ощущение, какое он испытал, когда командир прыгнул в траншею, чтобы проверить, что с солдатом, а он, Моше, закрыл глаза, чувствуя, как по спине медленно ползет кубик льда.

– Зайди, – через отверстие в стене предложила мне Сима, – ты должна это видеть. Джина вызвала экзорциста, изгнать демона, вселившегося в Авраама.

– Что?! – поразилась я.

– Да, представь себе, – сказала Сима. – Может, тебе пригодится для работы? Ты вроде интересуешься такими вещами.

«Какая уж там работа», – хотела сказать я, но вместо этого схватила фотоаппарат и выбежала на улицу.

Конечно, в результате фотографировать мне не разрешили. Экзорцист и мудрец Ихия бен Амар сказал, что демоны не любят фотоаппаратов, и вежливо, но настойчиво попросил меня вернуть камеру в чехол. Еще я вспомнила, что в Боливии колдуньи тоже не позволяли их снимать, поэтому не стала спорить (одна колдунья продала подруге, с которой мы путешествовали, желтоватый любовный напиток в маленькой бутылочке. Мы долго над этим потешались и спорили, добавить содержимое бутылочки в чай или просто вылить в раковину, но на следующий день она встретила любовь всей своей жизни).

– Свяжи Аврааму руки, Джина, – велел мудрец Ихия. Джина сделала, как он велел. – Теперь ноги, – сказал мудрец. Джина приподняла бровь. – Прости, – извинился мудрец, – но если демон пробудится, он может нас пнуть, не приведи Господь.

Сима и я стояли в стороне, насмешливо улыбаясь друг другу. Ихия заметил, что мы улыбаемся, и устремил на нас взгляд, в котором странным образом сочетались и порицание, и признание соучастия в преступлении. Он и сам выглядел немного странно, этот Ихия. Ты ожидаешь, что профессиональный экзорцист будет обладателем густой лохматой бороды, одетым в длинную белую мантию, но этот Ихия пришел в потрепанных джинсах и сером свитере цвета дождя; он быстрой, почти танцующей походкой обошел вокруг Авраама.

Авраам вел себя пассивно. Его глаза с потухшим взглядом безучастно следили за тем, что происходило в комнате.

– А сейчас… – начал мудрец Ихия, садясь перед Авраамом на безопасном расстоянии, – а сейчас принеси… – Но не успел он договорить, а Джина уже поставила перед ним таз с водой и протянула ему полотенце.

«Хорошо она подготовилась», – подумала я.

Мудрец Ихия опустил в воду руки и попросил Джину прикрыть таз полотенцем. Сима бросилась к тазу, опередив Джину. Края полотенца она тщательно заправила под его дно, поглядывая на Джину, чтобы убедиться, что все делает правильно.

Мудрец Ихия закрыл глаза и начал бормотать на языке, которого я не понимала.

– Наверное, вызывает демонов, – прошептала Сима мне на ухо.

Мое искушение вытащить вопреки всем предупреждениям из футляра камеру было огромным: именно в этот момент в окно проник луч солнца и в нем кружились пылинки; мудрец Ихия, предельно сосредоточенный, и Джина с ее морщинами, а на заднем плане – цветастая драпировка, висящая у них в гостиной, и фотография Авраама, на которой ему лет на двадцать, а то и на тридцать меньше; он в белой майке, какие носили в те времена, и подбрасывает в воздух одного из сыновей, возможно Моше.

«Нет, – сказала я себе и прижала к телу руку. – Джина рассердится. И Сима мне не простит».

В течение нескольких минут ничего не происходило. Мудрец Ихия что-то бормотал. Полотенце немного сдвинулось. На улице перебрехивались две собаки. Вдруг Авраама заколотило. Сначала появилась легкая дрожь в ладонях связанных рук, затем она усилилась, перекинулась на предплечья, плечи, пока, наконец, он не затрясся всем телом. Джина испуганно вскрикнула. Это и правда было довольно страшно. Никакая внешняя сила не трогала Авраама, который в полном изумлении смотрел на свои руки.

Мудрец Ихия от бормотаний перешел к крику. Смысла его криков я не понимала, но некоторые из них звучали умоляюще, а другие – как угрозы. Его руки двигались под полотенцем, словно с чем-то сражались, а лицо исказилось страданием, подлинным или мнимым; из таза с водой раздавались крикливые петушиные голоса, хотя неясно было, кто их издает. «Ноа, успокойся, – сказала я себе. – Это не могут быть голоса демонов. Никаких «голосов демонов» не существует. И демонов не существует. Мудрец Ихия, по-видимому, чревовещатель. И голоса исходят из его живота». Я подала знак Симе, глазами указывая на живот мудреца, но она была словно загипнотизирована тем, что происходит под полотенцем, и не обратила на меня внимания. На поверхности полотенца начали появляться небольшие бугорки, будто в духовке закипал сыр на пицце; они поднимались и опускались, поднимались и опускались, словно кто-то – или что-то – тщетно пытается выбраться наружу. «Ну, – попыталась я успокоить себя, – может, это его пальцы? Может, он нарочно двигает под полотенцем костяшками пальцев, чтобы создать подобный эффект? Но нет, не похоже – бугорков слишком много. Не могут его руки находиться одновременно в шести разных местах, если только… Если только не…»

Но вот бугры постепенно сгладились, а Авраам перестал дрожать всем телом. С лица мудреца Ихии исчезла гримаса страдания, и вода из таза больше не летела во все стороны.

«Когда я расскажу об этом Амиру, он мне не поверит, – подумала я. – Всю неделю он дома, но именно сейчас, когда тут творятся вещи, достойные сериала «Секретные материалы», он уезжает в Тель-Авив».

Мудрец Ихия открыл глаза, кивком подал знак Симе, что можно развязать Аврааму руки и ноги, и сдернул с таза полотенце.

Я едва не упала со стула: вода была густо окрашена кровью.

– Он меня поранил, этот выродок, – пожаловался мудрец Ихия и попросил Джину принести пластырь и бинт. На одном из пальцев у него был виден глубокий порез, и Сима вскрикнула от изумления. «Это еще ни о чем не говорит, – засомневалась я. – Он мог и сам порезать себе палец. Все, что для этого нужно, – японский нож в рукаве».

Джина перевязала ему палец, то и дело бросая озабоченный взгляд на мужа, который снова смотрел на мир пустыми глазами.

– С ним все будет в порядке, – возвестил мудрец Ихия. – Тебе не о чем беспокоиться, Джина. В него вселился демон, старый упрямый демон, который бродит здесь почти пятьдесят лет. Демон пырнул меня, но я его прогнал, и теперь он знает, что с Ихией лучше не связываться. Я оставлю вам амулет, вы повесите его ему на шею на цепочке, и демон не вернется.

Джина закивала головой с благодарностью и уважением. Я тоже машинально начала кивать, но спохватилась и перестала.

– Верно, дорогой, с тобой теперь все будет в порядке? – Мудрец Ихия обернулся к Аврааму, чтобы тот подтвердил справедливость его слов. Авраам покорно кивнул. – А что случилось с Нисаном, ты помнишь? – спросил мудрец Ихия, и все мы напряглись. Авраам молчал. Солнечный луч, в последние минуты делавшийся все короче, окончательно покинул комнату. Было время, внезапно вспомнилось мне, когда все скауты из моего отряда вели разговоры о спиритизме. Никто из них никогда не участвовал ни в одном сеансе, но каждый лично знал кого-нибудь, кто своими глазами видел, как стакан движется по буквам.

– Нисан умер, – прервал Авраам мои ностальгические воспоминания. – Нисан умер, – повторил он снова, обратив свои удивленные глаза на мудреца Ихию. – С чего это ты вдруг о нем вспомнил?

Демон бродит по Маоз-Циону. С наступлением ночи и до первых лучей солнца. Он черный, а не белый, как все воображают. И он одинок.

В первые годы он еще пытался понравиться людям, завязать с ними разговор, проникнуть через приоткрытые двери. Но все – мужчины и женщины, старики и дети – встречали его криками. С одной женщиной, которую он хотел похвалить за то, как аппетитно пахнет ее стряпня, даже случился инфаркт. Ее удалось спасти, но он решил: «Больше я к ним не приближусь». И тем самым отказался от величайшего удовольствия: слышать, как жители перешептываются друг с другом: «Здесь был демон».

Иногда старики, сидя в парке на скамейке, вспоминают, как по Кастелю когда-то бродило привидение. И сразу, как это принято у стариков, начинают спорить (демон стоит за деревом, на безопасном расстоянии, и внимательно слушает): «Я видел его собственными глазами». – «Как ты мог его видеть? Ведь он выдумка детей и женщин». – «Он беженец, жертва Второй мировой войны». – «Ничего подобного, он появился здесь только в начале пятидесятых». – «Какие пятидесятые? У тебя что, память отшибло, старый осел?» – «У меня память отшибло? Это твоя память подобна дырявой рыболовной сети». – «Дырявая рыболовная сеть? Как ты можешь так говорить? Мальу́ном[49] ты был, Шимон, да таким до конца своих дней и останешься».

После того как разговор выдыхается сам по себе (старики устали, желтое жаркое солнце стоит в зените), демон отступает, маскируется под тень и скользит переулками к своему постоянному обиталищу, к своей крепости: контейнеру для использованных картонных ящиков за супермаркетом «Дога и сыновья».

И только раз или два в год, когда в душе человека возникает брешь, он, пользуясь возможностью, проникает внутрь. О, как же ему нравится быть внутри тела. Там тепло, не то что снаружи. Приятно. Удобно. И можно забавляться всевозможными шалостями и проделками. Пробуждать воспоминания. Нарушать правила. И надеяться, что они позовут мудреца Ихию. И обмануть этого глупца: отступить, а через какое-то время вернуться.

Я пытаюсь остановить араба, вытолкнуть его вон, Джина идет на кухню и возвращается со сковородой, чтобы врезать ему по голове, мы обе кричим во весь голос:

– Террорист! Террорист! – Пусть все соседи слышат. Но тут Авраам, все утро храпевший на кушетке, вдруг поднимается на ноги, смотрит на араба и лает на нас:

– Уску́ту[50]! – Он приближается к нему, прикасается к его плечам, рукам, к его лицу, проводит пальцами по щекам, носу, лбу. От изумления араб замирает на месте. Он стоит, держа в руке куша́н и ржавый ключ. Он не дышит. Авраам легонько, ласково, шлепает его по щеке, чуть отступает, как делают, когда хотят лучше рассмотреть картину, снова приближается, смотрит на него мечтательными глазами и говорит: – Нисан, я-и́бни, добро пожаловать. – И прижимает его к своей груди. Араб смотрит на нас поверх его плеча, и в его глазах застыл немой вопрос: «Чего он от меня хочет?» А Авраам сжимает его все сильнее, продолжая говорить: – Я-и́бни, я-и́бни Нисан.

Рабочему неловко, он обнимает Авраама одной рукой, а другой указывает на него и говорит:

– Меня зовут Саддик, а не Нисан. Я не знаю никакого Нисана. Что это с ним?

Первой приходит в себя Джина. Она тихонько проклинает мудреца Ихию и объясняет арабу:

– Нисан – это наш первый сын, он умер, когда ему было два года, в тот день, когда мы переехали в этот дом, а это Авраам, мой муж. На прошлой неделе в него вселился демон, и он думает, что Нисан жив и мы все знаем, где он, и нарочно его прячем. Но Нисан умер. Авраам! – Джина кладет свою руку ему на плечо, пытаясь осторожно вызволить Саддика из его объятий. – Нисан умер, капаро́х[51]. Помнишь, что ты сказал Ихие?

– Ничего я ему не говорил, этому Ихие! Зачем ты обманываешь? – кричит Авраам и отбрасывает ее руку. – Нисан здесь! Вот Нисан! – Он отходит на шаг и широким жестом приглашает рабочего: – Заходи, и́бни. Садись, мы дадим тебе поесть и попить, уложим тебя спать.

– Авраам, послушай меня секунду. – Я пробую более прямой подход. – Это не Нисан, это рабочий, он работает у Мадмони. Ты знаешь своего соседа Мадмони? Он сейчас расширяет свой дом. А это его рабочий, и зовут его не Нисан, его зовут Саддик.

– Кто это? – Авраам смотрит на меня удивленным взглядом и говорит, обращаясь к Нисану-Саддику: – Кто эта женщина, которая так много говорит? Ты знаешь ее, я-и́бни? Ты ее когда-нибудь видел?

Рабочий смущенно смотрит на меня.

– Это Сима, Авраам, жена Моше, – напоминает ему Джина, указывая пальцем на нашу свадебную фотографию, висящую на стене.

Авраам растерянно смотрит на фотографию:

– Маленький Мошико? У него есть жена? Как такое может быть? Ты знал про это, Нисан?

– Ха́лас, – решительно говорю я. – При всем уважении, как говорится, пора и честь знать. Я звоню в полицию. Сейчас они приедут и выставят вас отсюда, господин Саддик.

– Как они меня выставят, ведь это мой дом, – тихо говорит Саддик, размахивая своим кушаном.

Я не обращаю на него внимания и подхожу к телефону. Авраам, который буквально несколько минут назад лежал на диване и не мог пошевелить пальцем, быстро преграждает мне путь.

– Ты никуда не звонишь! – кричит он. – Никто не отберет у меня моего Нисана! Понимаешь? Никто! Если ты сейчас позвонишь, я возьму на кухне нож и порежу и тебя, и себя! Это ты понимаешь?

Я замираю на месте и смотрю на Джину. Она глазами подает мне знак: «Уступи!»

– Ладно, – говорю я Аврааму, – ладно, забудь про нож, никто не отберет у тебя Нисана.

Авраам не может успокоиться, продолжая стоять между мной и телефоном, показывая, что не доверяет чужим. Я не двигаюсь. Джина тоже ничего не предпринимает. Постепенно его глаза перестали метаться из стороны в сторону, и он снова засуетился вокруг рабочего:

– Хочешь что-нибудь выпить? Может, черного кофе? Сколько сахара ты кладешь в кофе?

– Без сахара, – отвечает Саддик. – Я люблю горький кофе.

Авраам улыбается широкой, от уха до уха, улыбкой и говорит:

– Точно как папа.

Рабочий цедит сквозь зубы: «А́йва»[52] – и отправляется в обход по дому. Он знает, что сейчас никто ничего ему не сделает и позволяет себе прикасаться к камням и гладить их; он входит в каждую комнату, открывает и закрывает окна. Подойдя к стене между спальней и гостиной, он спрашивает Джину:

– Этой стены здесь не было, верно?

И Джина отвечает:

– Верно, мы поставили эту стену двадцать лет назад.

Он печально кивает головой:

– Вижу. Я помню… Там, где у вас телевизор, у мамы стояла плита, она готовила, а дым выходил наружу. А вы готовите в неправильном месте, весь дым остается внутри.

Джина молчит, и мы все тоже молчим и, как загипнотизированные, смотрим на него и начинаем понимать, что он, может быть, не врет, может быть, он действительно когда-то жил в этом доме. Он зашел в спальню, мы трое – следом за ним.

– Вот здесь лежал мой матрац – показывает он, – здесь матрац моего старшего брата, а здесь спал младший брат. Мы спали близко друг к другу, потому что по ночам было холодно, не то что у вас – у вас есть отопление. У нас был только один маленький обогреватель на углях, и, когда кончался уголь, мы растирали друг другу спину и руки, чтобы согреться. Мама иногда ходила к соседям за дополнительными одеялами. Но дверь была не там, где у вас сейчас, а совсем с другой стороны, за вашим диваном; она и теперь там, железная дверь, вы ведь ее знаете, верно?

– Конечно, знаем, – с гордостью в голосе спешит ответить Авраам, – как же ты все помнишь, я-и́бни, как же ты помнишь! А ты, – Авраам поворачивается ко мне, – я-мальу́на, не стыдно тебе говорить, что это не Нисан? Посмотри, как он хорошо знает дом! Только ребенок может так запомнить свой дом, не так ли, айю́ни?

– Так, абу́й, – кивает рабочий, подыгрывая Аврааму и зная, что, пока он сын, никто не сможет его тронуть. Он делает несколько глотков черного кофе, который Джина подает ему дрожащими старческими руками, и говорит: – Большое спасибо, правда, большое спасибо. – А затем ставит на пол свою сумку, достает из нее ящик с инструментами, вынимает молоток и долото и объясняет нам: – Вот здесь, над фотографией, там, где висит эта ха́мса, моя мать кое-что спрятала пятьдесят лет назад, так что, если вы не возражаете, я сейчас посмотрю.

И, прежде чем мы успели произнести хоть слово, Авраам сказал:

– Конечно, я-и́бни Нисан, все мое – твое, бери все, что тебе нужно. Хочешь, я принесу тебе стремянку?

Мы с Джиной смотрели друг на друга и на долото, готовое пробить стену, но ни одна из нас не осмелилась открыть рот, потому что Авраам угрожал поранить себя, если мы не будем его слушать. Тем временем он пошел за стремянкой для Саддика. Когда он вернулся, они вдвоем установили ее перед стеной и для начала сняли хамсу.

Джина приближается ко мне и шепчет:

– Сима, Э́лла а́мох[53], тебе не надо домой – отпустить девушку, которая осталась с Лилах?

Пользуясь случаем, что мужчины заняты и не обращают на меня внимания, я на цыпочках подхожу к двери, осторожно открываю дверь и без стука прикрываю ее за собой, не оглядываясь мчусь вниз по лестнице, влетаю в нашу квартиру и, тяжело дыша, говорю Ноа:

– Звони в полицию.

Я касаюсь камней, глажу их, как гладят любимую, но ничего не чувствую в душе. Я рассказываю евреям:

– Здесь была стена, здесь моя мама готовила, там лежали матрацы, рядом с ними печка. – Я рассказываю все это как-то сухо, будто сообщаю Рами, подрядчику, как продвигаются работы по сооружению каркаса дома. Как долго ждал я этого дня, этой минуты, как мечтал прикоснуться к этим стенам, пройтись по этому полу, но теперь я ничего не чувствую. Вот старая дверь. Вот окно, из которого я выглядывал, чтобы увидеть Васима, который ждал меня, насвистывая. Все на месте, даже старая смоковница. Но запах… Весь дом полон их запахами. Запахом этого старика, который думает, что он мой отец, и этой женщины с морщинами вокруг глаз. Их запах впитался в стены, в пол, в диван, в двери. Он в воздухе. Он везде, даже в кофе. Так зачем я сюда пришел? Мама была права. Права, что не позволила нам еще в 67-м году пойти к нашему старому дому, когда все сюда ходили. Зачем? Уж лучше мечтать. Петь песни. Лучше не чувствовать этого запаха. Лучше не видеть, как их новые голубые шторы сменили наши розовые, пошитые мамой, занавески, не знать, что они перегородили стеной спальню папы и мамы, что все наши вещи исчезли. И маленький коврик из Дамаска, и лампа из Хеврона, которую однажды я чуть не разбил, – все пропало. Этот безумный старик, маджнун, говорит, что только его ребенок, выросший в этом доме, может так все помнить.

– Верно? – спрашивает он меня. – Верно, мой Нисан?

– Конечно, – говорю я и прошу, чтобы он принес мне стремянку. А́йва, по крайней мере, это я сделаю. По крайней мере, я принесу маме то, что она просила. От этого я не отступлюсь. Это дело чести. Мне безразлично, что говорит молодая женщина с глазами тигрицы. Мне все равно, вызовет ли она полицию. Они словно тесто в моих руках, все они. Я – Нисан, сын этого маджнуна. Никто меня не тронет. Я ставлю стремянку перед старой дверью, которая теперь не ведет никуда, снимаю со стены ха́мсу, достаю из своего ящика долото и начинаю бить стену.

В конце концов пришли полицейские, трое, включая командира, который ростом был даже ниже меня. Он тут же спросил:

– Где злоумышленник?

Я указала на второй этаж и сказала:

– Слышите стук? Это он разносит весь дом.

– Вооружен? – поинтересовался командир-гном.

– Нет, оружия у него нет, – ответила я, – и я не думаю, что он собирается кого-нибудь ранить или того хуже, хотя у него долото.

– О-о-о-кей, – протянул он и повернулся к двум остальным: – Приготовить оружие! Без моей команды не стрелять, ясно?

Стрелять? Я вдруг перепугалась:

– Какая еще стрельба? Не надо ни в кого стрелять, в доме три старика!

– При всем уважении, – отрезал командир-гном, – решать, представляют они опасность или нет, будем мы, – и знаком велел полицейским следовать за ним. Я попросила Ноа побыть еще немного с Лилах, а сама пошла с полицейскими.

Автобус, затормозивший на остановке перед нашим домом, выпустил пассажиров, которые с удивлением обступили полицейский автомобиль. Так уж повелось в нашем квартале: каждый должен знать абсолютно все.

– Все в порядке, – помахала я рукой любопытствующим, – ничего не случилось.

Полицейские начали подниматься по лестнице. Буквально за секунду до того, как командир-гном приблизился к двери, я схватила его за рукав и предложила войти первой, чтобы никто не перепугался.

– Нет, ни в коем случае, – сказал он и всем весом навалился на дверь плечом, как показывают в сериалах, но, поскольку я, убегая, оставила дверь приоткрытой, свой рывок он завершил только в гостиной. Двое других полицейских, изо всех сил сдерживая смех, вошли вслед за командиром, и я заперла дверь.

– Слава Богу, – сказала Джина, посылая в потолок воздушный поцелуй, – слава Богу, что вы здесь.

– Что ты говоришь? Зачем они явились? Кто их сюда звал? – Авраам, оставив стремянку, которую поддерживал, приблизился к командиру-коротышке.

– Э-э… – заикаясь, начал командир-гном и указал на меня. – Эта дама вызвала нас и сказала, что в ваш дом вломился араб.

– Кто вломился? Куда вломился? – Авраам схватил его за рубашку. – Я-а́хбаль[54], это мой сын, Нисан. Я принимаю его здесь с почтением и радостью.

– А это кто? – командир-гном кивнул головой в мою сторону.

Авраам пристально посмотрел на меня, и в глазах его вспыхнула искорка узнавания.

– Никто, – сказал он, – просто одна мальу́на. Говорит много, но мало что соображает.

– Это моя невестка, – вмешалась Джина («Джина вступается за меня? – подумала я. – Не иначе, нас ждет пришествие мессии»), – а это Авраам, мой муж. Он немного… понимаете, ему сделали операцию, и с тех пор в него вселился демон, ему кажется, что этот араб – Нисан, наш сын.

– А он не ваш сын? – спросил командир-гном и покрутил пуговицу у себя на форменной рубашке.

– Конечно, нет, – сказала Джина. – Нисан умер, когда ему было два года, мы тогда только приехали в Израиль и поселились в этом доме.

– Так вы утверждаете, что это Нисан? – спросил командир-гном Авраама, который недовольно закивал головой, словно глубоко оскорбленный вопросом.

– О-о-ке-е-й, – сказал командир-гном, подходя к стремянке и снизу глядя на араба, стоявшего на самой высокой ступеньке. – Стало быть, мне ничего не остается, как спросить вас лично, кто вы такой.

– Я-Саддик, – ответил араб, ни на секунду не прекращая долбить стену.

– А что вы здесь делаете, позвольте узнать?

– Это мой дом. – И Саддик показал ключ, висевший у него на шее.

– Ваш дом… Интересно… – Эти слова командир-гном произносит с кривой усмешкой. – Если так, то, возможно, вы сможете объяснить мне, кто все эти люди.

– Это мои гости, – ответил Саддик, вытаскивая из стены первый кирпич. – Это мой гость, а это моя гостья. Та тоже моя гостья. Вот уже пятьдесят лет они гостят в моем доме.

– О-к-е-е-ей… – Командир-гном сунул за пояс большие пальцы рук. – Я начинаю понимать. И у тебя есть документ, подтверждающий это?

– Да, прошу вас, – говорит Саддик, достает из кармана рубашки кушан, наклоняется и протягивает его командиру-гному.

– Это кушан-табу, еще от турок, – поясняет он, – и здесь написано, что дом принадлежит семье Ада́на, моей семье, а также вся земля вокруг дома, половина дуна́ма.

Командир-гном несколько секунд разглядывает документ и вдруг, будто у него лопнуло терпение, швыряет бумагу на землю и, размахивая руками, кричит:

– Чихать я хотел на турок! Если у тебя нет официального документа, выданного государством Израиль, то, с моей точки зрения, ты вторгся в чужое жилище! А вы, – обратился он к нам, – решайте, будете заявлять на него в полицию или нет. Если да, то не тратьте понапрасну время. У полиции Израиля и без вас достаточно работы.

– Да, – сказала я, – я хочу подать заявление. Этот человек крутится вокруг нашего дома уже несколько месяцев, беспокоит людей, а теперь еще набрался наглости…

– Никто не посмеет подавать заявление на Нисана! – донесся из кухни голос, и Авраам вышел оттуда с хлебным ножом в правой руке. Он приблизился ко мне и грозно рявкнул: – Я тебя предупреждал!

Двое полицейских сорвались с мест и в один прыжок оказались между мной и Авраамом. В страхе я отпрянула назад, вглубь комнаты. Джина положила Аврааму руку на плечо, пытаясь его успокоить. Он сбросил ее, приставил нож к своему горлу и нараспев, громким голосом мороженщика на берегу моря, произнес:

– Зарежусь! Зарежусь!

– Во имя Аллаха, скажи ему что-нибудь, – обратилась Джина к Саддику. – Только тебя он слушается.

Саддик с минуту поколебался, бросил быстрый взгляд в сторону полицейских и спустился со стремянки.

– Я-папа, – попросил он Авраама, – отложи нож. В нашей семье не размахивают ножами. Не так ты меня воспитывал.

Авраам взглянул на него с изумлением, но тут ноги у него подкосились, и он упал ему на плечо с душераздирающим криком:

– Вы видели? Вы слышали? Он назвал меня отцом! Говорил же я вам, что это мой Нисан. А вы не верили! Вы мне не верили!

Саддик в ответ обнял его одной рукой, а другой осторожно отобрал у него нож и протянул командиру-гному, но того это движение испугало: он отпрыгнул назад, мгновенно выхватил свой пистолет, выстрелил в потолок и наставил оружие на Саддика.

До этого я никогда в жизни не слышала выстрела и не знала, как он оглушает.

– Зачем ты стреляешь? – в панике закричал Саддик и швырнул нож на пол. – Я хотел отдать тебе нож, отдать, понимаешь?

С потолка отвалился кусок штукатурки, попав в глаз командиру-гному.

– Проклятые линзы, – прошипел он сквозь зубы, – кто их только придумал? Он попытался извлечь непокорную пылинку, застрявшую под ресницами. Один из полицейских подошел к нему, оттянул нижнее веко и осторожно дунул прямо в зрачок. По-видимому, они отрабатывали это на учениях. – Большое спасибо, Звити, – сказал гном, закрыл глаза и снова их открыл.

– Командир… – Звити произнес это задушевным тоном, вполне понятным после недавних мгновений их такого интимного общения. – Мне кажется, командир, ты придаешь этой истории значение, которого она не заслуживает.

– Да? – ядовито спросил командир-гном. – А ты что предлагаешь?

Мы замерли, ожидая услышать, что предложит Звити, лоб которого украшал маленький аккуратный шрам.

– Мне кажется, надо просто арестовать этого араба, а уж потом что-нибудь ему пришьем. Зачем нам лишний риск, командир?

Гном кивнул, и Саддик ухватился за стремянку.

– Да, – ухмыльнулся самому себе гном и достал из футляра на поясе наручники. – В крайнем случае предъявим ему препятствование исполнению полицейскими служебных обязанностей. Разве он не помешал нам отправиться на обеденный перерыв?

– Эй, минутку, минутку, – крикнул Авраам и стал перед лестницей-стремянкой. – Вы соображаете, что делаете? Никто моего Нисана никуда не заберет.

– Все, довольно болтать, – произнес командир-гном и подал помощникам знак действовать. Звити с товарищем дружно шагнули вперед и взяли Авраама за руки, один за левую, другой за правую, и оттащили его в сторону. Шрам Звити пылал в центре лба, словно обретя новую жизнь.

– Не делайте ему больно, – закричала Джина, – он старый человек! Если с ним что-нибудь случится, мы подадим на вас жалобу, слышите?

Авраам пару раз пнул ногой воздух, а затем сдался и обмяк, но продолжал кричать:

– Спасите! Спасите! Забирают моего Нисана!

Командир-гном и бровью не повел и подошел к Саддику. Саддик, пожилой человек с добрыми глазами, не проявлял ни намека на сопротивление, и командир-гном уже собрался надеть на него наручники, когда в комнату неожиданно ворвались телевизионщики.

Они влетели, как саранча: оператор, осветитель, журналист в галстуке и еще один, с большим волосатым микрофоном в руках. Я сначала не поняла, откуда они взялись, но потом вспомнила: у канала общественного телевидения есть красный телефон. Тот, кто сообщит им новость, которая выйдет в эфир, получает купон на пятьдесят шекелей и может расплатиться им в торговом центре. Наверное, кто-то услышал выстрел и позвонил.

– Дамы и господа! – заговорил в камеру журналист в галстуке, и все в комнате почтительно умолкли. – Дамы и господа, сегодня среди бела дня разыгралась драма. Наш квартал, несколько месяцев назад переживший тяжелые дни и потерявший в Ливане одного из своих сыновей, нынче вечером вновь возвращается в сводки новостей в связи с перестрелкой в частном доме, по всей видимости связанной с террористической деятельностью. К этому часу нам известны не все подробности, но мы предпримем все усилия, чтобы установить причину случившегося. Кто и почему стрелял? Связано ли это с последними взрывами террористов-смертников? С вами Шарон Дадон, тележурнал «Мевасерет в эфире». Мы немедленно вернемся к вам, как только выясним новые обстоятельства происшествия.

Оператор направил телекамеру на командира-гнома. К нему приблизился журналист в галстуке и прикрикнул на коллегу с микрофоном:

– Включай запись! Чего ты ждешь?

Тот опустил глаза и нажал на кнопку. Хозяин галстука смотрел прямо перед собой. Он сказал:

– Мы находимся на месте происшествия рядом со старшим командиром. Какие подробности вы можете добавить, господин офицер?

Командир-гном дважды прочистил горло и пригладил брови, уложив на место пару непослушных волосков.

– К сожалению… – многозначительно произнес он, выпятив грудь, но тут же умолк и потер подбородок.

Авраам прижался к Джине, будто даже вселившийся в него демон испугался телекамер. Саддик стучал молотком по долоту, пытаясь привлечь к себе внимание.

Я провела ладонью по волосам и подумала о том, что ночью, когда Моше вернется с работы, я расскажу ему обо всем, но он мне не поверит. Ни единому моему слову.

Тем временем командир-гном собрался с мыслями.

– К сожалению, – начал он, – в силу понятных причин я вынужден воздержаться от обсуждения подробностей случившегося. Все, что я могу сказать, – полиция сделает все, что в ее силах, чтобы как можно скорее расследовать это дело, помня о необходимости защиты интересов общества.

– Тем не менее, господин офицер, – настаивал репортер, – не могли бы вы пролить свет на произошедшие события? Правда ли, что здесь стреляли? А жертвы были?

– Без комментариев, – авторитетно заявил гном. И, желая подчеркнуть, до чего ему неприятно об этом говорить, закрыл глаза и повторил: – Без комментариев.

– Я могу объяснить вам, что здесь произошло», – вдруг с верхней ступеньки стремянки сказал Саддик.

Оператор поспешил к нему, по дороге наткнулся на диван и выругался по-английски. Осветитель, мужчина с микрофоном и журналист последовали за ним и расположились у подножия стремянки.

– Так вы расскажете нам, с чего все началось? – спросил журналист.

– Это началось час тому назад, – ответил Саддик. – Хотя нет, по сути, все началось пятьдесят лет назад, когда пришли евреи и выгнали мою семью из этого дома. В ту ночь, когда мы уходили, моя мать кое-что здесь оставила. Сегодня я пришел сюда, в свой дом, забрать то, что принадлежит мне.

– По-ни-ма-ю, – журналист в галстуке произнес это тоном человека, который не понимает ничего. – А как же дело дошло до стрельбы?

– Стрельбу затеял он, – сказал Саддик и долотом указал на командира.

– Я? Он угрожал мне ножом! – Командир-гном уже забыл, что полминуты назад отказался давать комментарии. – Этот человек вломился в чужой дом, напугал жильцов и хотел меня зарезать.

– Лжец! Он не угрожал тебя убить. – Авраам высвободился из объятий Джины, и внимание всей телевизионной команды сразу переключилось на него. – Этот человек на стремянке – мой сын Нисан. Он пришел навестить меня, своего отца. А эти люди хотели его у меня отобрать. Тогда я взял хлебный нож и сказал: если Нисан уйдет, я порежу себя.

– Тогда и раздался выстрел? – поинтересовался журналист в галстуке, и в его голосе явственно прозвучала нотка разочарования.

– Нет, не тогда. – Авраам объяснял ему все это медленно, как ребенку. – Нисан взял из моей руки нож и отдал этому полицейскому, а тот выстрелил в него без всякой причины.

Журналист в галстуке повернулся к телекамере, знаком велел осветителю направить на него свет, прищурился и сказал:

– Пока рано утверждать, но, судя по свидетельствам, которые мы собрали на месте происшествия, не исключена возможность злоупотребления властью со стороны полиции. Если это так, то перед нами не первый подобный случай в Израиле за последнее время. Возможно, мы уже имеем дело с синдромом, который в высоких кабинетах называют «сначала стреляют, потом думают», а в других местах говорят о нем как о…

– Синдром? Какой еще синдром? – возмущенный командир-гном попытался втиснуться между журналистом и телекамерой.

– Эй! – крикнул телеоператор.

– Я попросил бы вас, – сказал журналист в галстуке, – не чинить препятствий прессе при исполнении наших служебных обязанностей.

– А может, это вы чините мне препятствия при исполнении моих служебных обязанностей? – сказал командир-гном и не сдвинулся с места. Они стояли лицом друг к другу, как в вестерне, и напряжение между ними можно было резать ножом. Хлебным ножом. Но прежде чем один из них успел выстрелить очередной репликой, в гостиную Авраама и Джины стремительно ворвались несколько наших соседей. По-видимому, кто-то видел, как в дом входили телевизионщики, и созвал остальных. Там был Нисим, муж Далии. И Рази, когда-то работавший курьером в супермаркете. И Ави из магазинчика «Цветы Ави». И еще несколько стариков, что вечно сидят на скамейке возле парка и задирают проходящих девушек. Все они сгрудились в центре гостиной, посмотрели на Саддика, потом на телеоператора и принялись скандировать:

– Смерть арабам! Смерть арабам!

Осветитель направил на них прожектор, телеоператор – камеру. Полицейские попытались вытеснить их из квартиры.

– Осторожно, лампа! – крикнула Джина. – Осторожно, лампа!

Но курьер Рази никогда не отличался спокойным нравом. Однажды он разбил яйцо о голову женщины, которая отказалась дать ему чаевые, а сейчас легонько боднул Звити в лоб и попал точно в шрам. Звити выхватил полицейскую дубинку, и началась потасовка. Мы с Джиной убежали на кухню, спрятались за кухонной стойкой и оттуда наблюдали за тем, что творилось. У меня было странное чувство нереальности происходящего, как будто я смотрю один из тех фильмов, что показывают на особом канале в два часа ночи. Цветочник Ави тряс стремянку, на которой стоял Саддик, чтобы сбросить его оттуда; к нему подошел Авраам и влепил ему пощечину. Курьер Рази и Звити, ухватив друг друга за воротники, орали:

– Не трогай меня! Не трогай меня!

Журналист в галстуке наговаривал в телекамеру взволнованный комментарий. Старики-развратники со скамейки возле парка скандировали:

– Полицей-ское госу-дар-ство! Полицей-ское госу-дар-ство!

Остальные присоединились к ним. Командир-гном погнался за Нисимом, мужем Далии, намереваясь надеть на него наручники. Джина сказала мне:

– Звони в полицию! Звони в полицию!

Я ответила, что полиция уже здесь, и увела ее вглубь кухни для пущей безопасности. В гостиной упала со стены большая картина в застекленной раме; зазвенели осколки. Цветочник Ави наступил на один из них и заорал:

– Я ранен! Я ранен!

Его кровь капала на ковер.

– Пропал, пропал наш персидский ковер, – запричитала Джина и крикнула Аврааму, чтобы он оставил в покое стремянку и подошел к ней. В комнату ворвалась большая черная собака и с лаем бросилась к оператору, почему-то из всех присутствующих выбрав именно его. Из-за шума журналисту в галстуке пришлось повысить голос, но он продолжал вещать в камеру:

– Израильская полиция снова продемонстрировала полное бессилие. Мы снова видим, что ошибочная оценка ситуации не только не решает существующую проблему, но и создает новые. Мы снова…

– Достал своими «снова», – сказал Звити и одной рукой отнял у оператора телекамеру (второй рукой он все еще держал за воротник Рази)

Без телекамеры журналист в галстуке вдруг показался совершенно беспомощным. Телеоператор пробормотал: «This is un-fucking-believable, un-fucking-believable»[55], подскочил к Звити и заорал:

– Are you out of your mind, man? Do you know who I am?[56]

– Командир! – завопил перепуганный Звити. – Этот тип говорит по-английски!

Командир-гном, увлеченно ловивший черную собаку, оставил свое занятие и, бледный как мел, подошел к Звити.

– Ты же помнишь инструкцию насчет иностранных СМИ, командир? – спросил Звити.

– Разумеется, я ее помню, – ответил командир-гном. – Но ты уверен, что он говорил по-английски?

Звити кивнул.

– Спроси его, откуда он, – попросил командир-гном. – Спроси, кого он представляет.

– Where are you, please?[57] – спросил Звити.

– First give me back my fucking camera, then we will talk[58], – ответил оператор.

– О-ке-е-й, – сказал командир-гном, быстро взобрался на стол в гостиной, приподнялся на цыпочки и провозгласил: – Прошу внимания! В настоящее время данная территория объявляется местом чрезвычайного происшествия, закрытым для доступа средств массовой информации.

– Это покушение на свободу слова! – запротестовал журналист в галстуке.

– Заткнись, – предложил ему Звити, схватил за галстук и потащил к выходу.

Остальные потянулись следом. Сексуально озабоченные старики явно устали. Нисим, муж Далии, по-видимому, намеревался вернуться к Далии. В голове Ави-цветочника от пощечины, которую влепил ему Авраам, все перепуталось, и он уже не понимал, кто здесь против кого. Кроме того, в отсутствие телевидения пропало все удовольствие. Соседи один за другим покидали дом, бормоча Джине извинения, желали Аврааму скорейшего выздоровления и целовали мезузу. Даже собака, поджав хвост, убралась прочь. Только оператор настойчиво требовал вернуть ему камеру, но командир-гном ответил ему отказом и добавил на иврите, что отделение полиции, где хранятся реквизированные вещи, открыто по воскресеньям, понедельникам и четвергам с девяти утра до часу дня, во вторник – до двух часов дня.

– Fuck you, – сказал оператор и вышел, не поцеловав мезузу.

Звити, командир-гном и третий молчаливый полицейский стояли, прислонясь к стене, и зализывали раны. Командир-гном говорил с кем-то по спецсвязи, и с каждой минутой его тон становился все более извиняющимся.

Дом Авраама и Джины напоминал картинку из программы Рафи Гината «Фокус», в которой показывают последствия то ли торнадо, то ли ураганов, не помню точно, как это называется. Ковер походил на грязную тряпку. Стол – на стул. Стулья – на перевернутых на спину жуков. Диван – на смятый пончик, присыпанный сахарной пудрой штукатурки, осыпавшейся после выстрела.

Я хотела домой, к Лилах, но твердо знала: если я сейчас уйду, Джина никогда в жизни не простит мне, что я не осталась ей помочь. Поэтому я взяла в руки щетку и начала подметать.

Саддик, который, пока здесь творилось все это безобразие, пытался как будто уменьшиться, съежиться и стать незаметным, предоставив евреям ссориться между собой, теперь снова взял в руки молоток и долото и вернулся к работе. Я смотрела, как он спокойно занимается своим делом, и вдруг увидела его таким, каким он был в детстве. Иногда со мной такое случается. Так было с Моше, когда мы только познакомились. Так буквально неделю назад было с Амиром (он был очень красивым мальчиком!), а теперь вот с этим арабом. Я видела, как он носится по этому дому, босоногий, со смеющимися глазами, как приносит матери воду из колодца, как в шутку дерется с братьями. Мне стало стыдно за то, что я его оттолкнула и даже кричала на него, когда он просил позволить войти в дом. Разве он хотел слишком многого? Пройтись по дому, в котором он родился, и взять то, что принадлежит ему. Когда год тому назад я ездила в Ашкелон, то попросила семью, купившую наш дом, разрешить мне взглянуть на комнаты, где прошло мое детство. Они отнеслись ко мне с уважением, даже пригласили переночевать. С другой стороны, думала я, как знать заранее? Сегодня любой араб может оказаться террористом.

После нескольких ударов он вытащил из стены второй кирпич.

– А́лла я-си́дни[59], – пробормотал он и сунул руку в получившееся отверстие.

Я перестала подметать. Джина перестала причитать, что ее дом разрушен. Авраам перестал спрашивать Саддика, не хочет ли он еще чашку кофе.

Даже гном попросил свое начальство связаться с ним через пару минут.

Как только телевизионщики ушли, я понял, что у меня нет шансов; без камеры мне конец. Неважно – зовут меня Нисан или Саддик, собачий хвост никогда не будет прямым, а израильский полицейский никогда не станет разбираться с арабом, не надев на него наручники.

Но я все-таки продолжал работать. Я бил по долоту, пока между кирпичами не образовалась трещина и я не почувствовал, что один из них закреплен непрочно; я вынул его из стены, как отрезанный кусочек торта. За вынутым кирпичом обнаружилось пространство, пустое и холодное, как могила.

Я сунул руку внутрь и сначала ничего не нащупал. Я поднялся по стремянке еще на ступеньку, сунул руку глубже, и моя ладонь наткнулась на какой-то предмет. Мешочек. Я вытащил его, и все, кто был в доме, замолчали. И полицейские. И старик, который думал, что он мой отец. И его молодая дочка с глазами тигрицы. Все хотели увидеть, что в мешочке.

Внутри ветхого мешочка был еще один, из более прочной ткани, какая идет на мешки для цемента. Горловина была затянута толстой веревкой со сложным узлом. Я развязал узел, распутывая петлю за петлей и помогая себе зубами.

Командир перестал разговаривать со своими генералами и подошел ближе к стремянке, посмотреть, что же в найденном мешочке.

Мама не говорила мне, что там, но кое-какие мысли на этот счет у меня имелись. Что люди могут прятать в тайнике? Либо оружие, либо деньги.

Моя рука извлекла из второго мешочка золотую цепочку. Тонкую и изящную; такая идеально смотрелась бы на шее маленькой женщины. Прошло почти пятьдесят лет, но она все еще блестела. А́лла Кари́м[60], сердце мое затрепетало. Это цепочка бабушки Шадии. Все мои пожилые родственники, братья и сестры матери, всегда говорили об этой цепочке. Она передавалась по наследству от матери к старшей дочери на протяжении более ста, а может, и двухсот лет, с тех пор, когда семья жила в Ливане. Никто не знал, куда во время войны исчезла цепочка. Кроме мамы, которая знала, но молчала. Цепочка скользила у меня между пальцев, как змейка. Почему ты никому не сказала, я-у́мми? Может, тебе было стыдно, что ты оставила эту цепочку и ушла? Что ты забыла о самой важной для семьи вещи и убежала? А теперь? Теперь тебе уже все равно? Большинство стариков умерли, а у тех, что еще живы, воспоминания тают, как соль в воде.

– Прошу передать эту цепочку мне. – Коротышка полицейский подошел к стремянке и поставил ногу на первую ступеньку.

Я посмотрел на старика, моего спасителя. Я ждал, что он опять начнет размахивать хлебным ножом и кричать и тем спасет меня. Но его глаза вдруг потухли, он посмотрел сквозь меня, как будто я был прозрачным, а мгновением позже его взгляд изменился, и он уже смотрел на меня как на одного из своих родственников. Он произнес:

– Мне холодно. – И повторил: – Мне холодно.

А его жена сказала:

– Пойдем, Авраам, у тебя был трудный день, тебе надо отдохнуть.

Она взяла его за руку, как маленького мальчика, и повела за собой, в спальню.

– Я требую, чтобы ты отдал мне эту цепочку, иначе я вынужден буду тебя арестовать. – Коротышка полицейский снова вытащил наручники из футляра на поясе.

Я взглянул на молодую женщину с глазами тигрицы. Она тоже посмотрела на меня. Я чувствовал, что она хочет сказать что-то в мою защиту, мне даже показалось, что ее губы двигаются, но она промолчала, отвела взгляд от меня и устремила его в потолок, где зияла дыра, проделанная пулей.

– Эта цепочка моя, – сказал я и положил ее в карман. – Она принадлежит моей семье.

К стремянке приблизились двое других полицейских.

– Эта цепочка украдена, и сейчас ты отдашь ее мне, а потом, если суд решит дело в твою пользу, тебя пригласят в отдел конфискованного имущества. Этот отдел работает по воскресеньям, понедельникам и четвергам. С девяти утра до часу дня, – сказал коротышка и улыбнулся улыбкой маньяка.

Вдруг ко мне пришли все слова, которых недоставало, пока здесь были телевизионщики, все фразы, прежде цементом застрявшие в горле.

– Это грустная шутка, – сказал я громким голосом, как Гамаль Абдель Насер в его лучшие времена, – все, что здесь происходит, – это грустная шутка, но в один прекрасный день это закончится, однажды сильный окажется слабым, а слабый будет сильным, и тогда никто из вас не станет больше смеяться, поверьте мне, никто не станет смеяться.

– Однажды, может быть, это и произойдет, – сказал коротышка полицейский и крепко схватил меня за руку, – но пока что ты арестован.

Они надели на меня наручники, выволокли из дома, отвесили мне оплеуху, когда я попытался сопротивляться, вытащили из моего кармана цепочку, бросили меня в полицейскую машину, завязали платком глаза, для развлечения дали мне еще одну пощечину, сильнее первой, и все время проклинали меня по-арабски, – евреи всегда проклинают и ругаются по-арабски, – привезли на Русское подворье, к следователю, который хотел узнать, к какой организации я принадлежу, к ФАТХу или ХАМАСу, а возможно, к Народному фронту. Но я сказал ему, что ни к какой организации я не принадлежу, я – сам по себе, без организации, и он дал мне пощечину, уже третью на сегодня, и сказал:

– Зачем ты лжешь? – Я сказал, что говорю правду, но он настаивал: – Не жалко тебе своей семьи? Своих детей? Назови мне имя твоего командира, и я позабочусь, чтобы тебе дали не больше года тюрьмы.

Я говорю:

– Какой командир, какая организация? Чего ты от меня хочешь? Я ничего не сделал, в чем меня обвиняют?

А он сказал:

– Ого, мы имеем дело с умником. – И вдруг без предупреждения, как футболист, бьющий с места, он влепил мне четвертую оплеуху и заорал: – Кто ты такой, как ты думаешь? У тебя два варианта: либо ты сотрудничаешь с нами по-хорошему, либо мы заставим тебя с нами сотрудничать. Что выбираешь?

А я сказал:

– Я ничего не сделал, никто меня не посылал, я не знаю, чего от меня хотят.

Тут он встал, походил туда-сюда по комнате, видимо, чтобы я занервничал, а затем позвал полицейских, ждавших за дверью:

– Отведите его в камеру.

Полицейские вошли в кабинет, снова завязали мне глаза, проволокли меня по коридорам, пахнущим моющим средством, сняли с глаз повязку и отвесили мне, вонючему арабу, пятую оплеуху. Они бросили меня в маленькую камеру с арабскими надписями на стенах и острым запахом мочи. Но все, происходящее вокруг, мне было безразлично, потому что в моем сердце была радость от того, что я побывал в своем доме, я вернулся в свой дом и сделал то, что просила мама. Я обошел все комнаты, нашел цепочку. Наделал много шума, а телевизионщики это сняли, и наверняка это покажут по телевизору, в вечерних новостях; впервые по телевизору покажут араба, который говорит о своем доме, и весь мир услышит, и вся деревня будет гордиться мной. В коридоре у охранников был маленький телевизор. Я не мог видеть экран, потому что охранники повернули телевизор в свою сторону, зато мог слышать. Судя по всему, программа новостей должна была скоро начаться. Сначала шла викторина, сопровождавшаяся органной музыкой и бурными аплодисментами публики после каждой произнесенной участниками фразы. Потом заговорили о еде, потом одна женщина рассказала о британском фильме, действие которого происходит в большом замке недалеко от Лондона. Потом выступал спортивный комментатор, и я приложил ладонь к уху, чтобы услышать, сколько «Ливерпуль» забил в ворота «Эвертона». Примерно за полчаса до восьмичасовой программы новостей вдруг заиграл духовой оркестр и охранник окликнул напарника:

– Эй, давай скорее сюда! Срочный выпуск последних известий! Похоже, что-то случилось.

Я подошел ближе к решетке, чтобы лучше слышать.

В моем сердце вспыхнула надежда: может быть, это новости обо мне? Может быть, сейчас расскажут, что полицейский стрелял в араба прямо в жилом доме?

Но сообщили о взрыве террориста-смертника. В Иерусалиме. Много раненых. Число погибших неизвестно.

– Второй теракт террориста-смертника в столице в течение короткого времени, – сказал диктор.

Дальше пошли остальные новости. Я продолжал слушать. Надеялся, что между репортажем из одной больницы и отчетом о раненых из другой они вставят небольшую новость о том, что произошло в полдень в Эль-Кастеле, но об этом молчали. А́бадан[61]. Я чувствовал себя как человек, пытавшийся запрыгнуть на осла и свалившийся с него. Для чего я устроил весь этот балаган? Кому от этого стало лучше? Даже цепочку, принадлежащую матери, я ей не принесу. А Нахила, моя жена? Что она теперь будет делать? На что купит еды? В доме не осталось ничего, что можно продать. А маленький Имад, который на следующий год пойдет в школу? Нужны деньги на книги, на одежду. А кто, если не отец, принесет их в дом?

Один из охранников, сидевших перед телевизором, подошел к моей камере, посмотрел на меня красными глазами и плюнул мне в лицо:

– Я-кальб, все вы собаки, только силу понимаете, только силу.

Я ушел в конец камеры и сел на матрац в пятнах.

А охранник продолжал плеваться и позвал напарника:

– Давай, иди сюда, поиграем в «попади в яблочко».

Я закрыл лицо ладонями. Мне казалось, кто-то загоняет мне в вену шприц и вводит в меня ненависть.

Они продолжали плеваться, не жалея слюны. Если им удавалось попасть мне в лицо, это было «в яблочко». Но попадание в тело тоже засчитывалось. Я знаком с этой игрой еще со времен тюрьмы.

Вокруг нас настоящий тарарам. Овадия подходит к Ронену, чтобы спросить что-то про черные дыры, но не решается. Джо и Цахи ведут громкий агрессивный спор: может ли в шашках дамка бить ходом назад. Нава спешит успокоить их, прежде чем они схватят друг друга за горло. Гидон произносит перед всей компанией речь. Берет потрепанную книгу из клубной библиотечки и читает, как попало расставляя ударения, что-то из А. Д. Гордона. Некоторые из присутствующих громко выражают ему одобрение. Другие велят заткнуться. Мы со Шмуэлем пытаемся ничего этого не замечать. Мы сидим, склонив друг к другу головы, и тихонько беседуем. Нас окутывает, изолируя от окружающего галдежа, тонкая невидимая оболочка.

– Что тебя беспокоит, Шмуэль? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Он только что в который раз прочитал мне лекцию о своей теории цвета, и этот вопрос – ну правда, сколько можно выслушивать о том, что мир делится на красное, белое и прозрачное, – вырвался у меня сам собой. Он снимает очки с потрескавшимися стеклами и протирает их рубашкой. Без очков он выглядит моложе и кажется более потерянным. Он возвращает на нос очки, смущенно смотрит перед собой и молчит. У него нервно подергивается колено, и он молчит. Расчесывает рукой редеющие волосы с правой и с левой стороны, и молчит. Возможно, он не расслышал мой вопрос. Возможно, еще слишком рано. Доверие между нами еще не достигло нужной степени, чтобы он поделился со мной тем, что его действительно беспокоит. Но как это доверие возникнет, если каждую неделю я должен напоминать ему, как меня зовут? Кроме того, не факт, что за его теориями кроется нечто глубокое; возможно, они представляют собой вещь в себе. Почему я привязался именно к нему? Здесь много страждущих, почему я выбрал его?

– Видишь ли, друг мой, – он как будто делает шаг мне навстречу, словно чувствует, что еще минута и я, отчаявшись, откажусь с ним разговаривать, – ты задал трудный вопрос. И дело не в том, что я не знаю ответа. Ответ мне известен.

– Так в чем же трудность, Шмуэль? – спрашиваю я и уже сожалею, что спросил, потому что он снова снимает очки и отворачивается от меня, погружаясь в молчание. Не подстегивай его, обормот, не подгоняй.

– Трудность заключается в том, – начинает Шмуэль (слава Богу, я его еще не потерял), – что все, что я собираюсь сказать, заставит тебя усомниться во мне. Ты скажешь себе: «Этот Шмуэль безумен, неуравновешен». Как ты думаешь, что я говорю самому себе по поводу своих странных теорий?

Циник во мне отвечает ему, но я молчу. Если он захочет, расскажет.

– Боль… – говорит он наконец, после еще одной паузы и тика в правом глазу. – Эта боль не моя, это вся боль, которая существует в мире.

О нет, испуганно вздрогнул я, он собирается изложить еще одну теорию. Прервать его?

– Я не имею в виду «мир» в смысле «космос», – успокаивает он, – я имею в виду людей, которые наполняют мир своей болью. Понимаешь, в груди каждого человека есть солнце боли и печали, и это солнце посылает наружу обжигающие лучи. Если ты хорошо защищен, эти лучи в тебя не проникают. Но если ты не защищен, то боль близких тебе людей входит в тебя и сжигает тебя изнутри.

– А у тебя нет защитного крема? – спрашиваю я и чувствую, что взял неверный тон, что моя попытка умничать неуместна.

– У меня нет защитной корки, – без гнева поправляет Шмуэль. – Нет защитной корки, отделяющей меня от страданий мира. По правде говоря, – он приближает губы к моему уху, будто намереваясь сообщить мне секрет, – у меня была такая защитная корка. Но несколько лет назад она треснула и отвалилась, сделав меня уязвимым перед клюющими меня чужими людьми.

– Вот это да! – говорю я, прижимая ладонь к груди, чтобы унять сердцебиение. – Звучит серьезно.

– Действительно, это серьезно, – согласно кивает Шмуэль и яростно, чуть ли не до крови, скребет голову.

В другом конце комнаты Нава показывает на свои наручные часы – это знак, что время кончается и скоро надо будет расставлять по местам стулья. Но что за спешка? Разве она не видит, что разговор у нас в самом разгаре?

– Скажи, – не замечая жестикуляции Навы, прошу я Шмуэля, – ты можешь привести пример?

– Пример чего? – спрашивает он и с тревогой следит за Навой, которая торопит членов клуба покинуть помещение.

– Пример человека, – я стараюсь говорить быстрее, – с которым тебе трудно находиться рядом, потому что ты чувствуешь, что его боль чересчур сильна и она жжет тебя слишком сильно.

– Ты, – говорит он, и у него на губах появляется злобная полуулыбка. (С каких это пор Шмуэль стал злым?)

– Я? – У меня перехватывает дыхание. Я был уверен, что он назовет кого-нибудь из родственников или девушку, в семнадцать лет разбившую ему сердце. Но неужели это я?

– Да, – твердо заявляет он, и его улыбка расползается в стороны, как распахнутые руки. – Когда ты пришел сюда, твое солнце излучало приятное, ласковое тепло, но в последнее время, друг мой, я иногда вынужден замолкать посередине нашего разговора, чтобы погасить боль, которую ты мне причиняешь.

– Хорошо… – тяну я. – Не могу сказать тебе ничего умного.

Шмуэль молчит, а я думаю: сейчас, в эту минуту, я тоже причиняю ему боль? К нам приближается Нава, и он в испуге вскакивает. Я пожимаю ему руку – он отвечает мне, как всегда, слабым безвольным рукопожатием и удаляется, на прощанье махнув нам с Навой рукой и пробормотав:

– Увидимся с Божьей помощью на следующей неделе.

Он поднимается по ступенькам к выходу, а я иду в кофейный уголок и пытаюсь взять себя в руки: «Успокойся, Амир, он сумасшедший, он несет чепуху. Наверное, ты задал ему слишком неприятный вопрос, он обиделся и решил тебя уколоть». Я говорю это себе, но в глубине души подозреваю, что он прав, отчего у меня начинают дрожать все внутренности: почка сталкивается с селезенкой, печень – с поджелудочной железой, поджелудочная железа – с аппендиксом. Я чувствую, что внутри у меня что-то происходит, хотя не знаю точно, что такое аппендикс. Но когда Нава во время инструктажа спрашивает меня, все ли в порядке, потому что я выгляжу немного бледным, я бодро отвечаю: «Да, все в порядке». Потому что не могу в достаточной степени на нее положиться, доверить ей нечто личное, не опасаясь, что она не подведет под мои слова одну из своих теорий. Но она все же пытается меня прощупать:

– Я видела, что вы со Шмуэлем вели долгую беседу.

– Верно, ну и что? – огрызаюсь я, и она сдается, отступает и подходит к Ронену, а мне вдруг становится жаль, что она не настояла на своем, потому что как можно оставаться со всем этим наедине? Мне необходимо с кем-нибудь поговорить, посоветоваться. Но Ронен с увлечением рассказывает о своем кружке естествознания, и тема беседы все быстрее отдаляется от меня, пока Нава не бросает решительный взгляд на часы. Через минуту мы поднимаемся по лестнице, пропахшей мочой, Нава запирает дверь на тяжелый замок, и каждый идет своей дорогой: Ронен – к мотоциклу, Ханит – к автобусу, Нава – к большому загадочному фургону, который всегда ждет ее на улице.

Я толчком вставляю на место выскочившую правую переднюю фару своего «Фиата-Уно», бросаю на заднее сиденье свернутый в трубку кроссворд, сажусь за руль, тщетно пытаясь унять бешеный стук сердца, и начинаю долгий путь домой, в сторону Мевасерета.

– Это безобразие, – сказал папа.

А мама сказала:

– Верно. С какой стати этот араб месяцами крутится в нашем квартале и никто ему слова не скажет?

– А папа добавил:

– Да уж, оплошали.

Я ел яичницу и думал про себя, что впервые после Гиди они хоть в чем-то согласились друг с другом. Папа считает, что пора разобрать музей в гостиной и перенести его в комнату Гиди, но мама говорит: «Через мой труп». Мама хочет, чтобы они и дальше продолжали встречаться с той женщиной из министерства обороны, а папа против. Но об этом они не говорят. Есть у них такая манера – спорить без слов. Мама достает альбом выпускников из класса Гиди, а папа встает и выходит из комнаты. Папа договаривается с участниками родительского форума насчет мер безопасности, а мама намеренно гремит на кухне кастрюлями, чтобы показать ему, что она об этом думает.

Но по поводу араба они сошлись во мнении, и я так обрадовался, что не хотел все испортить, и не сказал им, что вообще-то этот араб-рабочий – хромой старик, поэтому никто и не обращал на него внимания. Я взял ломоть хлеба, положил сверху кусок яичницы, дольку помидора и две маслины. Я надеялся, что они и дальше будут ласковы друг с другом и, возможно, после обеда сядут рядом перед телевизором, как в былые времена, но тут папа сказал, что случай с арабом доказывает только одно: террористов надо преследовать везде. В Израиле, на Территориях, в Ливане…

Мама вдохнула:

– Но ведь из-за этого гибнет так много детей.

А папа заявил, как будто произносил речь на своем форуме:

– Ничего не поделаешь, это жертва во имя безопасности.

Мама сказала:

– Я не верю, что ты действительно так думаешь. Ты только так говоришь, правда?

– Что ты имеешь в виду? – спросил папа. Но мама посмотрела на меня и не стала говорить, что она имеет в виду. Тут папа закашлялся, сначала тихо, а потом все громче и сильней, и мама спросила:

– Принести тебе ингалятор?

Папа встал и сказал:

– Не надо мне твоих благодеяний, ничего мне от тебя не надо!

Мама все-таки пошла в их спальню за ингалятором, но он схватил ее за руку и сказал:

– Я ведь сказал – не надо, ты что, не слышала?

Они посмотрели на меня, и я понял: если бы меня здесь не было, они вели бы себя по-другому, и мне на самом деле не хотелось здесь быть, не хотелось больше слышать, как он говорит: «Еще раз скажешь, что это я во всем виноват – и все, конец». И как она, как всегда, ему отвечает: «О чем ты? Ты же знаешь, что я так не думаю».

Я встал из-за стола, и мама спросила:

– Куда ты? Ты еще не доел.

Вообще-то я не собирался никуда идти, только к себе в комнату, но как только мама произнесла слово «куда», мне сразу захотелось уйти и я надел пальто. А мама сказала:

– Опять к своим студентам?

Я ответил:

– Да, а что?

И папа попытался что-то сказать, но снова закашлялся, и мама сказала:

– Ну в самом деле, Реувен, пойди возьми ингалятор.

Он побежал в их спальню, кашляя без остановки, и мы с мамой остались вдвоем. Мама молчала, раздумывая, разрешить мне уйти или нет, но потом сняла с вешалки шарф команды «Бейтар», который мне подарил Амир, дала его мне и сказала:

– Надень, не то простудишься.

Я надел шарф на шею и держал его за концы, и тут она сердито спросила:

– Ты сказал этому студенту, что я хочу с ним поговорить?

Движение на шоссе свободное, но в душе у меня затор. Эта пробка не рассасывается, даже когда я проезжаю мимо аэропорта («хорошо бы сейчас слетать к Моди», мелькает в голове). Я миную перекресток Бен-Шемен. И перекресток Латрун. На волне армейской радиостанции дикторша мягким, как пух, голосом просит слушателей делиться сведениями о том, что происходит на дорогах, и я думаю, что, будь у меня мобильный телефон, я позвонил бы и рассказал о своей внутренней пробке, которая появилась месяц назад, хотя никакой аварии вроде бы не было. Но мобильника у меня нет, да и денег на пустую болтовню, когда живешь в подвешенном состоянии, нет. В любом случае, я уже добрался до Врат долины, которые каждый раз кажутся мне разными. Иногда они подобны женскому влагалищу, тепло принимающему тебя, а иногда, как сегодня, выглядят мрачными и угрожающими, и мне представляется, что на высотах засели снайперы иорданского Арабского легиона, которые через секунду откроют стрельбу по колесам моего автомобиля, и я закончу так же, как одна из ржавеющих бронемашин, стоящих памятником на обочине. Ты едешь и думаешь об одном: где Бирманская дорога? где Бирманская дорога? Но вот и перекресток Шореш, а я все еще еду, все еще жив, только радио здесь не принимает ничего, кроме религиозной радиостанции, наставляющей новообращенных:

– Женщина, жена, супруга – она и есть дом. Как сказано: «Вся слава дщери Царя внутри»[62], – вкрадчиво шепчет диктор в микрофон, – и я надеюсь, с Божьей помощью…

Но я выключаю радио до того, как он успевает сказать, в чем именно надеется на Божью помощь, и начинаю взбираться по крутому подъему на Кастель. Двигатель «Фиата-Уно» слегка хрипит на высоких оборотах, но машина продолжает ползти наверх. С Божьей помощью Ноа будет дома, я смогу рассказать ей о Шмуэле, и она сумеет вникнуть в суть проблемы. Она обнимет меня и окутает своей благоухающей нежностью. С этими мыслями я сворачиваю на мост, миную супермаркет «Дога», спускаюсь по улице Безымянного героя и паркуюсь за автобусом Моше. Уже в начале мощеной дорожки, ведущей к дому, я замечаю, что у нас горит свет, но это ни о чем не говорит, потому что Ноа, выходя из дома, всегда забывает погасить свет. В последнее время, шагая по дорожке, я представляю себе, как захожу к себе и застаю ее с любовником. У меня нет точного образа мужчины, с которым она мне изменяет, я вижу только мужскую спину и ее выглядывающее из-за мужского плеча лицо, искаженное страстью, а следом за тем – изумлением: она замечает меня. Но самое странное, что этот сценарий не вызывает во мне гнева, напротив, я испытываю острое наслаждение, особенно когда воображаю, как презрительно жду, пока этот парень оденется и уберется прочь. Затем я кладу в сумку свои диски, снимаю со стены фотографию грустного мужчины и выхожу из квартиры не оглядываясь. На этот раз чем ближе я к двери, тем энергичнее мой шаг. От волнения я не заглядываю в окно, а врываюсь сразу. В гостиной Ноа нет, но я чувствую ее присутствие. И еще мне кажется, что здесь есть кто-то еще.

– Амир? – кричит она из душа слишком невинным голосом, и я иду в ванную. Может, они вместе принимают душ после всего? За шторкой их не видно, а я вдруг вспоминаю сцену в ванной из «Психо», но у меня нет ножа. – Привет. – Она отдергивает занавеску. С ней никого нет. Она одна. Одна. Моя фантазия разбивается на тысячи осколков, взлетающих в воздух, словно в замедленной съемке. Я опускаю крышку унитаза и сажусь. – Ты не поверишь, что со мной было, – опережает она меня. Почти каждая ее история начинается с «ты не поверишь, что со мной было», – хотя потом может оказаться, что на нее пролили в кафетерии кофе или что Хила в пятый раз на этой неделе нашла любовь всей своей жизни. Но то, что она рассказывает сейчас, и вправду звучит невероятно. – Один араб, – говорит она, – из тех строителей, что работают у Мадмони, пришел в дом Авраама и Джины. Он утверждал, что его семья владела этим домом в 1948 году и что его мать спрятала в стене какую-то ценную вещь. Джина хотела его прогнать, но Авраам ей не дал и заявил, что этот рабочий – Нисан, их сын, умерший в двухлетнем возрасте, и что никто не посмеет его тронуть.

– Что?

– Клянусь тебе. После операции Авраам совсем свихнулся. Я говорила тебе, что Джина приводила к нему экзорциста? Похоже, не очень-то он ему помог.

– Погоди. А ты где была в это время?

– Сидела с Лилах. А потом пришла Сима и позвонила в полицию, потому что этот араб начал вынимать у них кирпичи из стены.

– И полиция приехала? – спрашиваю я, слизывая с верхней губы случайную каплю воды.

– Если бы только полиция! Кого здесь только не было! Сначала прибыли полицейские и поднялись вместе с Симой наверх, к Аврааму и Джине, а через несколько минут, раздался выстрел.

– Выстрел?

– Не паникуй. Никто не пострадал. Просто один из полицейских случайно выстрелил. Но сразу после выстрела сюда заявилась вся округа, ты не поверишь! Они орали, как на демонстрации. А под конец подтянулась даже съемочная группа с телевидения.

– А как на телевидении узнали, что надо послать съемочную группу?

– Не знаю. Но приехали они довольно быстро. Может, сегодня это покажут в новостях.

– А ты что-нибудь фотографировала?

– Да где там! Я же все это время торчала внизу, с Лилах, а она беспрерывно плакала, и мне приходилось ее успокаивать. Чего я только не делала, разве что не пыталась дать ей грудь. Но ты не волнуйся, для дипломного проекта у меня уже есть идея.

Она закрывает воду и просит подать ей полотенце.

– Так что за идея? – спрашиваю я и отхожу в сторону, чтобы освободить ей место.

– Связаться с арабами, которых изгнали из Кастеля в сорок восьмом году, – говорит она, – и предложить им сфотографироваться всей семьей на фоне дома, в котором они жили. С табличкой на двери, написанной на иврите. Здесь же – бельевые веревки, на которых сушится белье военного образца, какое выдают выпускникам офицерских курсов. Арабы будут позировать как на классических семейных фотографиях, возможно даже, я попрошу их улыбаться, для большего драматизма. Что скажешь?

– Восхитительное тело, – говорю я, глядя на нее голую. У нее такая гладкая кожа…

– О моей идее, – говорит она, несильно хлестнув меня мокрыми волосами.

– Очень мощно, – искренне говорю я. Но тут же добавляю: – Вот только насчет улыбок у меня есть сомнения. Это может выглядеть цинично.

– Верно, – говорит она, протискиваясь мимо меня, и идет в спальню. – На всякий случай сниму их и с улыбками, и без улыбок. Посмотрим, что будет лучше.

– Подожди. Ты не все рассказала. Что в итоге стало с этим арабом, который работает у Мадмони?

– С ним все плохо, – кричит она, и ее голос звучит глухо: видимо, она как раз сейчас просовывает голову в спортивную майку. – Цепочку у него конфисковали, а его самого арестовали. Хотя вряд ли он опасен… Ты бы его видел! Он старик и всего-то хотел посетить дом, в котором когда-то жил. Даже Сима в конце концов его пожалела.

Пока Ноа одевается, я думаю об этом рабочем и вспоминаю: когда наша семья перебралась в Иерусалим, мы спустя три месяца должны были переезжать на другую квартиру на той же улице. Не знаю почему. Что-то связанное с договором аренды, если я правильно понял разговор родителей на английском, которым они пользовались в подобных случаях. Так или иначе, мы упаковали все в ящики, завернули в газеты стаканы и стали дожидаться братьев Хен, перевозчиков, которые на самом деле были не братьями, а отцом и сыном.

Через пару недель после того, как мы устроились на новой квартире, я возвращался из школы домой и, задумавшись о своем, машинально пошел в старую квартиру. Здания были похожи, и я нырнул в подъезд, ничего не заподозрив. Медленно поднялся по лестнице на второй этаж. Может быть, я даже напевал про себя песню группы «Ти́слам». Толкнул дверь, которая когда-то была нашей, и просто вошел. Новые жильцы практически ничего не изменили в квартире, и старый коричневый диван, который мы оставили, стоял на том же месте в гостиной. Я все еще был погружен в свои мысли, и окружающая обстановка показалась мне достаточно знакомой, я бросил сумку у входа, как всегда это делал, крикнул: «Привет, мам» – и рухнул на диван. Вдруг из кухни появилась незнакомая женщина в фартуке и изумленно на меня посмотрела.

– Извини, – сказала она, – а ты кто?

– А вы кто? – спросил я с вызовом, полагая, что лучшая защита – это нападение.

– Что значит «кто»? Я здесь живу! – Она уперла руки в бедра.

Я огляделся. Посмотрел на каждый предмет обстановки, на каждую картину на стене, и до меня начало доходить. Вместе с пониманием пришло и жгучее чувство стыда.

– Минутку, – сказала женщина, и у нее в глазах сверкнула искорка узнавания. – Ты ведь сын Дани и Захавы? Пары, которая жила здесь до нас, верно?

– Верно, – признался я и поднялся с дивана.

– Так что случилось? – спросила она, дружелюбно глядя на меня. – Заскучал по старому дому?

– Нет, что вы, просто… Извините, – запинаясь, пробормотал я и побыстрее убрался оттуда.

За этим меня и застает Ноа, появляясь в гостиной:

– О чем ты думаешь?

– О твоей идее, – отвечаю я, а сам думаю, что я еще не поговорил с ней о том, что сегодня произошло в клубе.

– Давай включим телевизор, – говорит она. – Может, покажут, что случилось у Авраама и Джины.

– Ладно, – соглашаюсь я и ищу под подушками пульт, но про себя думаю, что должен поговорить с ней о том, что сказал мне Шмуэль. Я должен поговорить с ней об этом, я должен с ней поговорить…

– Между прочим, – произносит она, прежде чем я успеваю открыть рот. – Йотам заходил и сказал, что его мама хочет с тобой встретиться.

– Хорошо, – говорю я и включаю телевизор. В углу экрана появляется карта с названиями улиц.

«Вдруг я услышала “бум”», – тяжело дыша, рассказывает свидетельница происшествия. «Вдруг я услышал “бум”, – рассказывает продавец обувного магазина, и его лицо кривится в невольной судорожной улыбке. «Что за “бум”? – думаю я. – Какой еще “бум”?»

Песня

Хочется жить, раз —

ради твоих глаз,

два —

ради неба, чья синева,

три —

дальше смотри,

четыре —

все шире

и шире!

Не хочется – факт —

угодить в теракт,

ни ныне, ни впредь, —

умереть:

на плаху к палачу

не хочу.

Хочется жить – пять —

одолевать —

шесть —

эту жесть —

семь, восемь —

лето и осень,

девять —

мне есть что тут делать.

Не хочется, факт,

угодить в теракт,

ни ныне, ни впредь, —

умереть:

на плаху к палачу

не хочу.

А хочу я на пляже спать,

опять и опять,

о благодать —

сабих жевать

и любить тебя до конца,

до конца —

не хочется

угодить в теракт —

ни ныне, ни впредь, —

умереть:

на плаху к палачу

не хочу[63].

_________________________________

Слова и музыка Давида Бацри.

Из альбома группы «Лакрица»

Песня «Любовь, как я объяснил ее своей жене».

Самиздат, 1996

Дом четвертый

В конце концов она сама за мной пришла. Постучала в дверь утром, когда Йотам был в школе, и тихо сказала:

– Это мать Йотама.

Я открыл дверь. Я уже видел ее раньше, она развешивала белье, выходила из машины, садилась в нее. Но сейчас она впервые стояла передо мной. Седина в волосах. Темные озера под глазами. Опущенные плечи. Женщина, которая когда-то была красивой, это видно по чертам лица.

– Могу я пригласить тебя на чашку кофе? – спросила она.

И я ответил:

– Да, разумеется. – Она ни слова не сказала о цели приглашения. В этом не было необходимости. – Я только переоденусь, – извинился я, а она, нервно сжав руки, сказала:

– Я подожду тебя на улице.

Я сменил спортивные штаны на джинсы, свитер с пятнами на свитер без пятен и подумал: «Было ясно, что это произойдет, так чему же ты удивляешься? Чудо, что это не случилось раньше». Я нажал «сохранить» на компьютере, чтобы не потерять задание, над которым работал, и вышел на улицу. Было очень холодно. Ветер забирался в рукава и леденил мне спину. Мать Йотама направилась не через пустырь, а длинным путем и жестом пригласила меня следовать за ней. «Ну да, – думал я, обнимая себя за плечи, – не станет же она прыгать с камня на камень». Возле их двери она остановилась, повернулась ко мне и спросила:

– Ты ведь никогда не был здесь, верно?

«Один раз был, – подумал я про себя, – просто по ошибке». Однако ей сказал:

– Верно.

Мы зашли в дом, и у меня кровь застыла в жилах.

В гостиной горели десятки поминальных свечей. Все лампы были выключены. На стене перед входом висела фотография солдата в берете размером с плакат, какие вешают на автобусных остановках. Кроме этой большой фотографии Гиди были три других: одна стояла на телевизоре (на ней он отдает честь); вторая – на тумбочке, рядом с вазой с искусственными цветами (у Гиди на плечах сидит Йотам); на третьей Гиди выглядит совсем юным; судя по кипе на голове, это, возможно, бар-мицва.

– Сколько вам сахара? – спросила из кухни мать Йотама.

– Две ложки, – ответил я, расхаживая по гостиной и заложив руки за спину, как на выставке.

Никто не ответил, но я вспомнил, что Амир как-то говорил мне, что ключ лежит под цветочным горшком справа и я, если хочу, могу приходить к ним, даже когда их нет дома. Было странно заходить к ним самому: я привык, что на пороге меня обнимает Амир или целует в щеку Ноа. Но все же это лучше, сказал я себе, чем идти домой и признаваться маме, что меня опять выгнали с урока. Расскажу за ужином, когда будет и папа. Может, это заставит их поговорить друг с другом. Я закрыл за собой дверь и обошел квартиру, раздумывая, чем бы интересным заняться. Нашел старый теннисный мячик и немного побросал его в стену, пока случайно не угодил мячом в фотографию грустного мужчины. Потом пошел на кухню, надеясь найти что-нибудь вкусное, но в холодильнике не было ничего, кроме банки майонеза, а из одного майонеза ничего не приготовишь. Я посмотрел на пробковую доску, висевшую напротив холодильника: может, там обнаружится что-нибудь секретное. Но там были только счета за электричество и воду да еще фотография, которую точно сделала Ноа: какое-то место, а над ним – много-много облаков. И стикер с надписью: «Искусство или смерть». Еще там было воткнуто несколько кнопок, просто так, без всяких бумажек, и висел рисунок пожилой пары в постели: он перетягивает одеяло на свою сторону, а она на своей стороне прибивает одеяло гвоздями. Под рисунком был маленький листок, на котором кто-то, возможно Амир, написал: «Моя любовь – горячий французский багет, а иногда – раскрошенный багет». Рядом висел еще один листок, и на нем уже другим почерком было написано: «Моя любовь – разрешенный шоколад, а иногда – запрещенный шоколад». Короче говоря, ничего интересного. Я вернулся в гостиную, сел на диван, включил телевизор и только тогда заметил, что на столе лежит письмо.

Письмо начиналось словами: «Мой любимый Амир».

«Нельзя!» – сказал я себе. Но мои глаза хотели прочитать письмо. Я нарочно отвернул голову в другую сторону, но глаза меня не послушались.

Мой любимый Амир!

В последнее время мы запутались в словах.

Почему нельзя, чтобы все было просто?

Я люблю. Ты любишь. Этого должно хватить, нет?

Пусть у тебя будет простое чудесное утро и поцелуи – до боли.

Твоя Ноа

– Есть еще мааму́ль[64], если хочешь, – сказала она и поставила рядом с чашкой кофе блюдце.

– Спасибо, – ответил я и вспомнил, что с утра ничего не ел. Она села в кресло рядом со мной и молча меня разглядывала. Взгляд ее скользнул по моему телу, поднялся к потолку, прошелся по стенам и вновь вернулся к моему лицу. Мне хотелось сломать лед между нами, сделать ей комплимент по поводу ее уютного дома, как обычно делают в подобных ситуациях, но мне казалось странным хвалить кресла или шторы, если гостиная выглядит как мемориал.

– Тепло здесь, – произнес я наконец, но и это тоже было неправдой. Несмотря на свечи и жужжание обогревателя, воздух, который я вдыхал между глотками кофе, был почему-то темным и холодным.

– Йотам проводит у вас много времени, верно? – Она оставила без внимания мой сомнительный комплимент и перешла к делу.

– Да, – признался я.

– Как он вам? – спросила она, заставив меня проглотить извинения, которые едва не сорвались с языка. Я взял еще один маамуль и, откусывая маленькие кусочки, думал, что ей ответить. Наконец я сказал:

– Душевный, милый, умный. Два месяца назад я научил его играть в шахматы, а он уже меня обыгрывает.

– Да, – сказала она, и в ее голосе прозвучала едва заметная материнская гордость. – Но я хотела спросить, что с ним происходит? Что он чувствует? Со мной он вообще не разговаривает, понимаешь?

Я взял еще одно печенье и раскрошил его между пальцами.

– Со мной он о Гиди тоже не говорит, – признался я. – Наверно, ему слишком больно. Или он еще не до конца осознал, что произошло. Он всего лишь ребенок и…

– Значит, о нем вы не говорите? – перебила она меня и опустила подбородок.

– Нет, не говорим, – подтвердил я. И через секунду добавил: – Пока не говорим.

Она погладила вышитую подушку, лежавшую рядом, и посмотрела на фотографию Гиди на телевизоре.

– Они были очень близки, – сказала она, – Йотам и Гиди. Девять лет разницы, но им это не мешало. Гиди был ему как второй отец, – прошептала она, и глаза ее затуманились, как будто она вспомнила плохой сон. – Отец Йотама много времени проводит на работе, понимаешь? Так что, по сути, его растил Гиди.

Я кивнул, но только один раз. Два кивка и более – это уже Нава.

Она взяла подушку и прижала ее к животу.

– Всю неделю Йотам спрашивал, приедет ли Гиди в субботу, и если я отвечала «да», то в пятницу он уже с утра садился на ступеньку крыльца и смотрел на автобусную остановку. Как только подходил очередной автобус, он кричал мне: «Мама, автобус пришел!» И вставал на цыпочки, чтобы лучше видеть. И летом, и зимой. Сидел и ждал, иногда не один час.

«Как я ждал Ноа», – подумал я.

– Однажды, – продолжала мать Йотама, – повалил град, и я заставила его уйти в дом, чтобы он, не дай Бог, не простудился. Он послушался, а потом вылез в окно и сел ждать на автобусной остановке, чтобы я не видела.

«На него это похоже», – подумал я.

– Ты бы на них посмотрел! – Казалось, моя улыбка ее ободрила, и она чуть разжала пальцы, сжимавшие подушку. – Йотам запрыгивал на него и повисал у него на плече, как мешок. Гиди мягко опускал его на землю и гладил по голове. Он позволял ему взяться за лямку огромного рюкзака, просто взяться, хотя рюкзак, конечно, нес сам Гиди. Но прикасаться к оружию он Йотаму никогда не позволял, никогда! Так они и шли к дому, большой мальчик и маленький мальчик, а когда я обнимала Гиди в дверях, Йотам обхватывал нас обоих своими маленькими ручками, и так мы стояли все трое, крепко прижавшись друг к другу.

Она положила руку на бедро, словно пытаясь вновь почувствовать это прикосновение. Я обхватил ладонями чашку, пытаясь извлечь из нее последние остатки тепла.

– Еще кофе? – предложила она.

– Нет, спасибо, – отказался я.

– Печенья? – Она указала на блюдце, в котором осталось только несколько крошек.

– Нет, спасибо, было очень вкусно, – сказал я, и она смущенно потерла руки, словно надеялась получить от меня хоть какое-нибудь задание и тем самым отвлечься от своих мыслей. Или от нашего разговора. Или, возможно, она оттягивала момент, когда придется задать мне главный вопрос.

– Ты психолог? – наконец спросила она, глядя мне в глаза.

– Нет, – ответил я, – то есть да. Я изучаю психологию, но у меня пока нет диплома, так что меня нельзя назвать психологом. В общем, нет.

Она отвела взгляд, и теперь он блуждал по стенам. Лицо ее, чуть посветлевшее, когда она говорила о Гиди, снова омрачилось; она сидела, сжав губы.

Тот факт, что я не психолог, по-видимому, сильно ее разочаровал.

Во мне вели спор два внутренних голоса. Один хотел ей помочь, притвориться специалистом и утешить ее, второй призывал к осторожности.

– Министерство обороны направило нам социального работника, – сказала она и снова повернулась ко мне, будто решила проигнорировать информацию, которую я ей сообщил. – Рики Беэри. Может, ты ее знаешь? Нет? Неважно. Она приходила несколько раз. Сидела с нами здесь, в гостиной. Сказала, что мы обо всем должны говорить вслух, ничего не держать в себе. Но Реувен отказался продолжать эти встречи. Сказал, что после них чувствует себя намного хуже, чем раньше. Так какой в них смысл? Вот прямо так и сказал ей в лицо. Без тени стеснения. А она ему ответила: «Может, вы просто боитесь заглянуть в себя, в свое сердце? И обнаружить там то, что вам не понравится?» Я подумала, что это правда, то, что она сказала, даже кивнула головой – вот так – пусть видит, что я не против наших разговоров. Но Реувен разозлился и сказал: «Кто вы такая, чтобы объяснять мне, что творится у меня в сердце?» Потом встал и начал нервно расхаживать по комнате: «У вас когда-нибудь умирал ребенок? Вы знаете, что это такое? Вы являетесь сюда в своих красивых шмотках, приезжаете на машине, которую купил вам отец, и будете учить нас, что надо делать? Вот что я вам скажу, уважаемая, – он никогда не мог запомнить ее имя, – я очень прошу вас больше сюда не приезжать, нам не нужна ваша помощь».

– И что она сказала?

– Записала свой телефон на бумажке и отдала ее мне, а не Реувену. Сказала, что мы можем продолжать беседы в другом формате. Вот и все. А потом ушла.

– Вы ей звонили?

– Собиралась. Вот, погляди. Листок с телефоном я сохранила.

– Но не позвонили?

– Сил не было. Несколько раз начинала набирать номер, но тут наваливалась усталость. Как будто сердце больше не верит, что из всего этого что-то получится. Это со мной постоянно. Мне ни на что не хватает терпения. Я не могу дочитать до конца книгу, досмотреть фильм. Не понимаю, как Реувен каждое утро ходит на работу, да еще два раза в неделю бегает на собрания форума мира и безопасности. Как он может? А я даже стирать не могу себя заставить… Только вещи Гиди трижды перестирала, как ненормальная. Сложила и убрала в его шкаф, как будто он спит, но скоро встанет и оденется.

«От рубашек Йотама и правда веет затхлостью», – подумал я и тут же устыдился этой мысли.

– Но зачем я вываливаю на тебя все это? – сказала мать Йотама, и в голосе ее звучало подлинное удивление. Будто в последние несколько минут говорила не она, а кто-то другой. – Бедняга, ты-то в чем виноват?

– Все в порядке, – произнес я и замолчал. Не знал, что добавить.

– Тебе ведь надо идти заниматься, да? – Она встала и собрала чашки и тарелки. – Психология – трудная наука?

– Довольно трудная, – признался я, мучительно соображая, что бы такое умное и тактичное сказать.

– Так ты возвращайся к своим занятиям, – сказала она. – Вот окончишь университет, будешь помогать людям.

«Какое там “окончишь”, – подумал я, – еще как минимум семь лет». Я ждал, когда она вернется из кухни. Через узкую щелку неплотно прикрытого окна проник порыв ветра, заставив плясать пламя свечей. Некоторые погасли. Огоньки других продолжали трепетать, пока не успокоились и свечи не вернулись к исполнению своих обязанностей. Не вставая с дивана, я поменял позу и принялся грызть ноготь, хотя обычно ногти не грызу. Из четырех углов комнаты за мной наблюдал Гиди. Я опустил глаза.

Она вернулась из кухни с листком бумаги в одной руке и магнитом, которым этот листок крепился к холодильнику, в другой.

– Вот, посмотри, – сказала она, – что я вчера получила из школы.

Я посмотрел. В самом верху страницы значилось: «Тема: жалобы на поведение вашего сына». Затем шло подробное описание случаев, когда Йотам не реагировал на просьбы учителей, либо грубил им, либо прогуливал урок. Завершала текст убийственная фраза: «Мы знаем о трагедии, несколько месяцев назад обрушившейся на вашу семью, и прилагаем все усилия, чтобы делать скидку на сложившиеся особые обстоятельства, но мы не сможем слишком долго мириться с подобным поведением вашего сына, которое вредит другим ученикам».

– Если они такие внимательные, то пусть оставят его в покое, – сказал я и вернул ей листок.

– Я тоже так думаю, но это уже второе письмо, – сказала она и положила листок на стол. Магнит она оставила и перекладывала его из руки в руку.

– Ты мог бы с ним поговорить? – вдруг спросила она и посмотрела мне в глаза.

– Я?

– Мне кажется, он только тебя послушает.

«Он не хочет, чтобы с ним разговаривал я, – подумал я. – Он хочет, чтобы с ним разговаривали вы. Чтобы обратили на него внимание».

– Ладно, – согласился я, и она обмякла, словно ее отпустило давнее напряжение. – Хорошо, я попытаюсь.

У Ноа и Амира слово месяца – казус. У Ноа неприятный казус произошел в воскресенье. У Амира – странный казус в клубе. Но бывают и хорошие казусы. Суперские казусы. И опасные казусы. Иногда они сами создают казусы (хотя такого уже давно не случалось). Но вот однажды Ноа объявляет, что ее раздражает слово «казус» и она больше никогда в жизни его не произнесет, и тут же, увидев по телевизору в рекламе тампонов свою бывшую одноклассницу, восклицает: «Вот так казус!» Спустя несколько дней она шепчет по телефону Хиле: «В последнее время у нас с Амиром что-то не то… Не пойму, что за казус». – «Действительно, казус, – отвечает Хила. – Знаешь, в последнее время я то же самое наблюдаю у многих знакомых пар». Но почему, думает Ноа, ее жизнь должна быть частью какой-то общей непонятной тенденции. Амир лежит в постели и с подозрением косится в ее сторону: с кем это она шепчется? Что скрывает? Выслушав долгие объяснения Хилы, Ноа тихонько забирается под одеяло и поворачивается к Амиру спиной. Ей не спится. Он молчит, но тоже не спит, а размышляет, делясь своими мыслями со стеной: «Если все – дело случая, то что имеет значение?»

У Рами-подрядчика слово месяца – ха́иде. На румынском это значит «давай». Он уже знает, как по-румынски будет «деньги» («бань»). И как «завтра» («мыи́не»). Новые работники – новые слова. Хотя нельзя сказать, что он счастлив. Своих арабов он ждал три недели. Но границы так и не открыли. Тем, кто провозил рабочих контрабандой, влепили штрафы, так что ему оставалось? Пришлось брать этих, с мутным взглядом. Иначе никак. Мадмони давил на него, требуя завершения стройки. Только иногда, видя гнутую арматуру, он громко говорит:

– Я-Саддик, я-Саддик! Зачем ты устроил весь этот балаган? Где ты болтаешься, когда нужен мне здесь?

Саддик в тюрьме. Учит с Мустафой Аалемом иврит. Мустафа уже стар, но узнал Саддика сразу. Он помнит всех своих лучших учеников, каждого в отдельности. «Ты – Саддик Адана, и тебе еще многому надо научиться, – сказал ему Мустафа в тот день, когда его доставили в тюрьму на юге Израиля. – Мы еще не занимались грамматикой. И необходимо расширить словарный запас». – «Знаю, потому я и вернулся», – сказал Саддик и поцеловал Мустафу в шрам на щеке. Они улыбнулись друг другу, и Саддик смиренно склонил голову. Вот так. Мустафа Аалем – известный герой интифады, все хотят у него учиться. Молодые заключенные месяцами ждут возможности удостоиться такой чести.

– Ты ведь больше не мальчик, а? – Мустафа почесал затылок. – Знаешь что, приходи ко мне завтра в три. Посмотрим, что можно сделать. – И на прощанье Мустафа дружески обнял Саддика. Не забыв произнести свой знаменитый лозунг: – Та́ареф аль аду́! – Знай своего врага!

Назавтра (после многих унижений и тычков) они уже сидели над книгами. Мустафа достал пачку газет, которые ему тайно пронесли в тюрьму, две авторучки и тупой карандаш. Он диктовал Саддику новые слова на иврите, которые легко запомнить, и тот записывал их арабскими буквами. Потом проходил по всему списку от начала до конца и еще раз – с конца до начала. Доказательство. Помилование. Решение. Память. Сила. Нежность. Плата. Фотография. Паника. Фасад. Тоска.

– Гаагуи́м (тоска) – красивое слово, – сказал Саддик.

– Почему? – спросил Мустафа. – Что в нем красивого?

Саддик напряг мозг (этой ночью он почти не спал, и предыдущей тоже):

– Потому что тоска, я-ани, это когда ты хочешь быть в другом месте. Послушай: «Га-а-гу-и́м», как будто младенец плачет по матери. Га-а-гу-и́м, га-а-гу-и́м… Понимаешь, о чем я?

Отец Йотама тоскует по Гиди, в этом нет никаких сомнений. Всякий раз, когда упоминают его имя, лицо его синеет, и жена боится, что он вот-вот задохнется. Она приносит стакан воды, подносит к его губам. Но он подозревает, что в глубине души она жаждет, чтобы его не стало. Чтобы он исчез. Он чувствует, что вину за случившееся она возлагает на него. Это он подтолкнул Гиди пойти в боевые элитные части. Это он во время субботних прогулок рассказывал ему о той самой битве на той самой войне. Он поощрял его, когда Гиди проходил курс молодого бойца и участвовал в тяжелых, изнурительных учениях, и советовал ни в коем случае не снижать высокий медицинский профиль. Это он ночами учил сына разбирать и собирать автомат «Галиль».

Уже полгода он ждет, чтобы она сказала: «Ты виноват». Только после этого они смогут наконец начать налаживать отношения. Но она полностью ушла в себя. Стала чужой. Пересматривает альбомы. Зажигает свечи. Не разговаривает.

Их слово месяца так и не прозвучало.

Я был беременным на последнем месяце. Живот раздулся, и его вдоль и поперек пересекали швы, похожие на выступающие вены. Оказалось, мы с Ноа договорились, что, раз уж она не может, я займу ее место и стану, так сказать, суррогатным отцом. Но я вдруг перенесся в Хайфу, и моя мама, ответственная в нашей семье за беспокойства и треволнения, пощупала мой живот и сказала: «Амир, ты этого не выдержишь». С этого момента пространство сна было заполнено фразой «Ты этого не выдержишь», написанной разными шрифтами на белых овцах с пижамы Ноа, сгрудившихся между буквами, и на вопящей сирене, источником воя которой был, как выяснилось позже, будильник. Проснувшись, я не стал рассказывать свой сон Ноа. Как правило, она толкует сны очень точно. На этот раз я боялся, что ее толкование будет слишком точным.

Даже сейчас, когда я смотрю на эту фотографию, я уверена, что из нее мог бы получиться прекрасный дипломный проект. В итоге я не нашла арабов и сфотографировала перед домом румынского рабочего, а что мне оставалось делать? Арабы, работавшие на стройке у Мадмони, перестали приезжать из-за блокады, а другие арабы, из университета, которых я просила позировать, бормотали, что они очень заняты. Тогда я нашла смуглого румына, дала ему в руки черно-белую фотографию арабского дома в рамке и поставила перед настоящим арабским домом в квартале Талбие. Я попросила его держать фотографию на груди, у сердца, и улыбаться. И плакать. И рассердиться. Я открывала и закрывала диафрагму фотоаппарата, понимая, что получается не совсем то, что мне надо, но думала, что этого хватит для выражения моего замысла.

Но преподаватель решил, что я проявила небрежность, и завел длинную речь о том, что тот, кто халтурит в работе, злоупотребляет искусством, растрачивая его попусту, и что мы еще недостаточно великие, чтобы пренебрегать мелкими деталями. Если бы он сказал это на третьем курсе, я не промолчала бы и ответила ему, что великие учителя вникают в суть работы и не придираются к мелочам, но в последние месяцы он так упорно опускал меня ниже плинтуса, что я скукожилась до размеров стикера и позволила ему продолжать. Он закончил топтать все, что я сделала, и тогда Янив, который клеился ко мне на первом курсе, поднял руку и сказал, что, даже если отвлечься от небрежности исполнения, остается проблема с основной идеей, потому что искусство существует не в вакууме и представление подобного проекта в то время, когда взрываются автобусы, граничит с цинизмом, особенно с учетом того, что румын, простите, араб, на фотографии улыбается.

Я ждала, что в классе поднимется шум, что хоть кто-нибудь встанет на мою защиту и скажет, что улыбка у румына не циничная, а грустная, и что сейчас самое подходящее время затронуть эту тему. Но все согласно кивали, и преподаватель заговорил о панорамных снимках лесов в Австрии, похвалив Тамар Фриш за композицию, за смелость, необходимую, чтобы снимать при таком освещении, за выверенную эстетику, столь характерную для всех ее работ, а мне хотелось крикнуть: «Кому интересны леса в Австрии? Кого это волнует?» Но я знала: все, что я сейчас скажу, прозвучит сварливо, поэтому я встала, прихватив свою сумку, вышла из аудитории и направилась к кафетерию, потому что мне вдруг показалось, что все проблемы может решить горячий шоколад, но в кафетерии играла пронзительно громкая музыка, а ко мне подошли два гея-трансвестита и сунули в руку приглашения на вечеринку по случаю Пурима.

В прошлом году на Пурим я заняла второе место на конкурсе карнавального костюма, нарядившись мисс Одержимостью. Я мастерила костюм несколько недель, ходила по магазинам секонд-хенд, кроила, красила, шила, но теперь их аляповато раскрашенные приглашения вызвали у меня только раздражение. Я выбросила их в мусорную корзину и отказалась от горячего шоколада, потому что в очереди стояла моя знакомая, а мне совсем не улыбалось отвечать на ее вопросы о моем проекте. Я толкнула входную дверь, на которой висела афиша вечеринки, и вышла на улицу, под шквальный, как его называет Амир, ветер. Мне захотелось, чтобы этот ветер закружил меня, поднял над больницей «Августа Виктория», над стенами Старого города с золотым куполом мечети Омара и мягко приземлил на большой кровати в дорогой гостинице, скажем в «Царе Давиде». Я даже выждала несколько секунд, но ничего такого не случилось, и я до горла застегнула молнию на пальто и тяжелым шагом направилась к остановке двадцать седьмого автобуса, вспоминая, что говорила первокурсникам, которых гнобили преподаватели: «Не забывай, есть твоя работа, висящая на стене, и есть ты со своим талантом, который не способна стереть никакая критика, даже самая ужасная». Я повторяла это самой себе, ожидая на остановке автобус, но это не сработало; в голове крутилось одно: уже середина февраля, а дипломный проект подают в июне, и если мне до сих пор не одобрили ни одну из моих идей, то и дальше не одобрят, и я не закончу год, никогда не окончу учебу и до пятидесяти лет так и буду официанткой, как трогательные официантки с застывшим взглядом из американских фильмов, как эти неулыбчивые люди в автобусе. В Иерусалиме никто не улыбается. Я сажусь в автобусе на свободное место, и все со страхом смотрят на меня и на мою сумку: вдруг я сейчас взорвусь вместе с ними. «Они абсолютно правы, я вот-вот взорвусь, но не вместе с ними», – пробормотала я, протирая запотевшее окно. Если бы я жила в Рехавии, подумала я, то уже через четверть часа была бы дома. Зачем мы переехали в Кастель? Что бы произошло, если бы мы подождали, пока я не окончу учебу и смогу перебраться в Тель-Авив? Что нам приспичило? И почему в последнее время наша жизнь так безрадостна? Наши отношения – как натянутая струна, еще чуть-чуть, и лопнут. Ему снятся плохие сны, но он их не рассказывает, только говорит: «Мне приснился плохой сон». Не вдаваясь в подробности. Из клуба возвращается подавленным, но причину не называет. С другой стороны, вчера ночью вдруг разбудил меня и рассказал жуткую историю, случившуюся с ним в учебке. Его оставили на базе третью субботу подряд, и на него накатила такая депрессия, что он почувствовал, что падает в бездну, а ухватиться не за что, даже за песню, и вдруг обнаружил, что целится из автомата себе в ногу, чтобы искалечить себя и хотя бы так освободиться. Только благодаря Моди, который рванул к нему и в последнюю секунду оттолкнул ствол в сторону, пуля попала не в него, а в стену. Потрясающе. Поразительно, но во время поездки в пустыню, когда мы только познакомились, он показался мне таким уверенным в себе, собственно говоря, пока мы не начали жить вместе, я продолжала думать, что он – скала. Даже сейчас, если он в настроении, то может обнять меня так, что унимается моя внутренняя дрожь. Правда, он уже давно не был в настроении. Давно не обхватывал меня своими мускулистыми руками теннисиста. А вчера, когда я стояла под душем, во мне вдруг проснулась тоска по мужчине простому, однослойному, как Ца́хи, друг Лии. Такому, чья боль не проникает в меня. Такому, рядом с которым не надо постоянно осторожничать. Такому, кто дал бы мне опору, чтобы я могла взлететь. Ведь я хочу одного – заниматься искусством. А с тех пор, как мы поселились в этой квартире, у меня ничего не получается. Может быть, творить вообще невозможно, если живешь не один. Я читала интервью с американским писателем, который говорил, что не может писать, если в доме кто-нибудь есть, что ему мешает даже присутствие любимой жены и каждый год он на три месяца уезжает в дом в лесу, где уединяется от всех. Возможно, я тоже должна все бросить. А может, и нет. Может, у меня просто нет таланта и мне удобно валить свои неудачи на Амира. Хотя без него у меня не было бы сил продолжать.

Он единственный, кто все еще верит в меня, кто действительно меня понимает. С Асафом и Надавом, двумя моими бывшими парнями, мне всегда приходилось переводить все, что я хотела сказать, на другой язык, более мужской, что ли. С Амиром мы можем бродить, взявшись за руки, в чаще нюансов, он смешит меня, когда я огорчена, и поет мне любовные песни, подставляя в текст мое имя. Например: «И ничего меж нами, только Ноа[65]». Или «Without love, where would you be[66], Ноа?» Еще у нас есть свои словечки, понятные только нам. Например, «нервобоченный», что значит «нервный и озабоченный». Или «пермор» – «первое летнее купание в море». Неделю назад я оставила ему на столе любовную записку, а он позвонил в кафе, попросил меня к телефону, нарочно изменил голос и сказал, что видел меня на улице и с тех пор не спит по ночам, а потом спросил, когда мы можем встретиться; я поддержала его игру и ответила: «Сегодня». Он спросил: «Где?» – «В постели», – ответила я. По дороге домой я думала, что он ждет меня на улице или на лестнице, ведущей в квартиру Авраама и Джины, как, бывало, ждал меня когда-то. Пусть сегодня он встретит меня на лестнице, мечтала я, выходя из автобуса. Пусть раскроет мне объятия. Пусть прошепчет мне на ухо слова утешения, как умеет только он. Я закрыла глаза и представила себе его запах, представила себе, как он меня обнимает, а я утыкаюсь носом во впадину между его плечом и шеей и дышу им.

Но на лестнице никого не было. Я открыла дверь, и он подошел меня обнять, но от его рубашки пахло только клубом: табаком, потом, одиночеством и чем-то еще, что я пока не смогла определить. Я ничего не сказала про этот запах, потому что помнила, как он в прошлый раз отреагировал на аналогичное замечание. Я приобняла его, но слегка и торопливо. «Что это? – спросил он. – Краткое братское объятье?» – «Что имеем», – ответила я и сразу пожалела о сказанном: и тон, и смысл моей реплики, и момент были выбраны неудачно. Я протянула руку, чтобы в качестве компенсации погладить его по щеке, но было уже поздно.

Я не побрился. Перед походом в клуб я обязательно бреюсь, даже если закончилась пена для бритья, но на этот раз я просто забыл. Сообразил, что еду небритым, уже на мосту в Мевасерете, но прикинул, что если вернусь, то опоздаю. Я вел машину дальше, время от времени поглаживая пальцами щетину, пока не переключился на другие мысли. В клубе никто ни слова не сказал про мои заросшие щеки. Нава, как обычно, окинула меня многозначительным взглядом. Шмуэль с энтузиазмом поздоровался со мной, как будто это не он неделю тому назад обвинил меня в том, что я причиняю ему боль, а горячие фанаты из группы кроссвордистов с нетерпением поинтересовались, когда уже мы начнем.

И мы начали. Разговор со Шмуэлем все еще жег меня изнутри, и мне было удобнее, повесив на стену лист с кроссвордом, ускользнуть в мир определений.

Два по вертикали, четыре буквы. Столица Эквадора. Кито. Правильно, Гидон.

Один по горизонтали, шесть букв. Символ мира.

Голубь. Правильно, Маор.

Пять по горизонтали, семь букв, противоположность отчаяния.

Надежда. Отлично, Малка. Что ты говоришь, Гидон? Любовь? Но в слове «любовь» третья буква «б», а у нас третья буква – «д». Да и букв в этом слове только шесть, а надо семь.

Гидон поднялся со стула.

– Какая разница? – закричал он вдруг. – Какая разница, «б» там или «д»? Напиши, что я говорю, и дело с концом.

Группа напряженно ждала, что я ему отвечу. Если бы я был в нормальном состоянии, то этим все бы и закончилось. Я бы просто уступил ему и попытался уладить конфликт. Но я переживал один из тех дней, когда земля уходит из-под ног. И проявил настойчивость.

– Я не буду вписывать слово «любовь», – сказал я Гидону, – потому что это неправильно и помешает нам в дальнейшем.

Он приблизился, с презрением обошел меня и сорвал кроссворд со стены.

– Кто ты такой, чтобы диктовать нам, что правильно, а что неправильно? – Он бросил кроссворд на пол. – Посмотри на себя! Небритый, на рубашке пятно. Ты похож на психа! Зачем ты прикидываешься нормальным, а?

Я в замешательстве погладил свою щетину и посмотрел на членов кружка в надежде, что они меня спасут. Но их это представление только позабавило. Они ухмылялись, признавая превосходство Гидона, а он, поощряемый их поддержкой, с силой топтал лист, лежащий на полу, и вскоре заполнил его отметинами своих подошв, крича во весь голос:

– Не нужны нам твои кроссворды! И ты не нужен! Убирайся отсюда!

Я посмотрел на дверь. Может, Шмуэль услышит крики и придет меня защитить. Встанет рядом со мной в своих треснувших очках. Но вместо Шмуэля в комнату вошла Нава.

– Все хорошо? – спросила она, обводя взглядом меня, Гидона и валяющийся на полу кроссворд.

– Все совсем не хорошо, – ответил Гидон. – Уровень студентов падает с каждым годом, но сейчас он бьет все рекорды. Вы привели к нам студента-психа. Посмотрите на него! Посмотрите, на кого он похож. Даже не побрился. Он должен быть членом этого клуба, а не наставником.

В группе послышался ропот одобрения. «Предатели, – подумал я. – С каждым из них я сидел часами. Я терпел поток ненависти, который Малка изливала на родную сестру, сексуальные фантазии раскаивающегося Амации, паранойю Джо. Но в ту минуту, когда я в них нуждаюсь, они поворачиваются ко мне спиной».

– Студенты уделяют вам много времени и сил, – раздался авторитетный голос Навы, обращенный к Гидону, – и то, что ты сейчас делаешь, нечестно и непорядочно.

Гидон сжался от этих слов.

– Я предлагаю прекратить демонстрацию, – сказала Нава и посмотрела на меня. – И не вижу особого смысла продолжать занятие.

Я слабо кивнул в знак согласия. Члены кружка один за другим покидали комнату. На пороге каждый из них окинул меня вопросительным взглядом, словно ждал убедительного ответа Гидону. Но слова застряли у меня в горле.

Амация, вечно кающийся и сожалеющий, уходил последним, но через секунду вернулся, ткнул пальцем в пол и спросил:

– А как же кроссворд? Кто его разгадает? Неразгаданный кроссворд – это нехорошо! – Повернулся на каблуках и вышел.

Нава бросила быстрый взгляд на дверь, надеясь, что Амация не вернется:

– Тебе пришлось пережить неприятный опыт.

– Да, – признался я.

Глаза ее смотрели мягко и понимающе, и впервые с тех пор, как я начал работать в клубе волонтером, я почувствовал, что могу поделиться с ней тем, что для меня важно. Что я этого хочу.

– Я думаю, что сейчас они реагируют особенно остро из-за напряженности в стране, – сказала она, и взгляд ее снова приобрел профессиональную холодность. – Кроме того, у тебя есть проблема с границами – тебе следует их обозначить. Но об этом я предлагаю поговорить на нашем инструктаже, хорошо?

– Хорошо. Конечно. Ясно. Я понимаю.

Окно возможности закрылось. Я остался один в комнате. Поднял с пола кроссворд, попытался его расправить, но только больше порвал. Ничего не поделаешь. Нужно его выбросить в мусор и к следующей неделе составить новый кроссворд. Впрочем, сомневаюсь, что на следующей неделе кто-нибудь придет на занятие. Ведь теперь все знают, что студент, ведущий кружок кроссвордистов, – ненормальный. Он должен быть членом этого клуба, а не наставником. Слова Гидона пульсировали в моих висках. А может, он прав? Чем я отличаюсь от членов клуба? Все, что они чувствуют, чувствую и я, только с меньшей интенсивностью. Я так же, как Дан, шарахаюсь от эйфории к отчаянию, и наоборот. Как раскаивающийся Амация, каждую минуту противоречу сам себе. Как Шмуэль, остро воспринимаю все и, как Ноа в ее худшие дни в Бецалеле, ощущаю жар солнечных лучей, проникающих сквозь кожу и выжигающих меня изнутри. Как и они, я лишен почвы, лишен корней, я изображаю уверенного в себе человека, но знаю, что первый порыв ветра способен меня унести. Меня отделяет от них тонкая черта, но и ее я уже пересек. Еще в армии, когда проходил курс молодого бойца. Если бы не Моди, который успел меня спасти, я оказался бы в кабинете армейского психотерапевта, а потом, как знать, возможно, попал бы сюда – как рядовой член клуба?

Я выдернул из доски кнопки, и на мгновение мне захотелось зажать их в ладонях, пока не брызнет кровь, но вместо этого я убрал их в сумку, туда же отправил клейкую ленту и подумал: «Как, черт возьми, протянуть два часа до инструктажа? Как я сейчас выйду из комнаты и посмотрю людям в глаза? Шмуэль, по всей видимости, захочет поговорить, но снова не сможет вспомнить мое имя и будет зачесывать волосы то на одну сторону, то на другую и жаловаться, что я переполнен болью, а ему это неприятно. Не могу я здесь стоять. И сидеть не смогу. Для меня это слишком. Чересчур. Надо отсюда сматываться. И поскорее. «Секунду, – раздался в голове голос разума. – Если ты сейчас уйдешь, не дожидаясь беседы с наставницей, можешь забыть о рекомендации Навы в конце года. Она не станет рекомендовать того, кто не справился с делом». – «А зачем справляться? – спросил еще один голос. – Все равно нет никаких шансов, что она даст мне рекомендацию, учитывая, какой мрак в наших отношениях. Кроме того, кто именно хочет быть психологом? Мое представление о себе. Мои подруги, всегда твердившие, что мне идет быть психологом. А сам-то я хочу этого? По-настоящему? Единственное, чего я хочу – это уйти. Это я и должен сделать. Сейчас».

Я взял свою сумку и вышел из комнаты, не обращая внимания ни на поднятую бровь Навы, ни на Шмуэля в треснутых очках, который поднялся мне навстречу; я не ответил Ронену и Ханит, на миг прекратившим флиртовать друг с другом и окликнувшим меня; быстрым движением руки отмахнулся от Джо, спешившего ко мне с шашками. Поднялся по лестнице, уступил дорогу Гидону, который возвращался из туалета и даже не посмотрел на меня, будто ссора между нами мне привиделась. А может, я и в самом деле ее себе вообразил? Может, все это только мои фантазии? Я на секунду задумался, и меня охватило легкое головокружение; я испугался, что упаду с лестницы, но продолжал подниматься, останавливаясь перевести дыхание и то прислоняясь к правой стене, то опираясь на левую, пока не вышел на свежий воздух, в пустынный парк, и не побежал по улице, не зная, куда бегу.

Наступили тревожные дни. Пушки обстреливают Ливан. В аэропорту Бен-Гурион тоска и уныние. Сельскохозяйственные проекты заморожены, огурцы дрожат от холода. Абу Даби решает приостановить дипломатические отношения (нет, Абу Даби, не оставляй нас). Иерусалим отмечает трехтысячелетний юбилей, но никто не приходит на вечеринку, кроме фирмы-организатора «Бетти-бетти-бам». Мужчины в костюмах с галстуками требуют выборов, но не могут договориться о дате. Иорданская пара, давшая сыну имя Рабин, скрывается в Израиле от разгневанной толпы соотечественников. Семидесятилетний мужчина нападает на девяностолетнюю мать. Детям по ночам снятся теракты. Над мостом в Мевасерете появляется огромное белое облако мысли: на мгновение, всего лишь на мгновение кажется, что все здесь могло быть иначе.

Я держала в руке письмо для Амира и Ноа, но мне не хотелось бросать его в дверную щель. Я хотела послушать, о чем они говорят.

– Мы должны выбросить эту фотографию, – сказала Ноа. Ее голос доносился вполне отчетливо.

– Чем тебе мешает фотография? – сказал Амир. Его голос звучал странно. Не так, как всегда. Он как будто дрожал.

– Она тянет нас обоих вниз, – сказала Ноа. – Как нимфа печали, она затягивает нас в свои сети, чтобы утопить.

– Бихья́т[67], Ноа! Человек сидит на кровати и смотрит в окно на улицу. Кто здесь кого топит? – спросил Амир чуть глуше.

Я представила себе, как они стоят перед фотографией, уперев руки в бока.

– Посмотри на его плечи, – ответила Ноа. – Погляди, как они поникли. И какие тяжелые у него руки. Он не смотрит на нас. Он смотрит на улицу. Знаешь, почему ты так держишься за эту фотографию? Потому что этот человек хочет уйти. Как и ты.

– Он не хочет уходить, Ноа, он тоскует по чему-то.

– Ты тоже тоскуешь?

– Всегда.

– А сейчас, например, о чем ты тоскуешь?

– О тебе.

– Я тоже тоскую о тебе.

– Но я здесь.

– Нет, я тоскую о том, каким ты был, пока мы не переехали на эту квартиру.

– А каким я был?

– Не знаю. Более… округлым. Мне казалось, что у тебя внутри большой теплый шар.

– Жаль тебя разочаровывать, но во мне есть и углы. Мне говорят, что я сумасшедший, но что поделаешь, я не умею срезать углы.

Я прикрыла отверстие и прислонилась к стене. Почему они перестали кричать друг на друга? Почему вдруг заговорили так ласково, с таким взаимопониманием? Мы с Моше никогда так не разговаривали. Он тоскует о ней, она тоскует о нем. Тогда что у них не так? И кто сказал ему, что он сумасшедший? И почему полчаса назад они били посуду?

Я снова открыла заслонку. Знала, что это некрасиво, но не могла удержаться.

– А почему ты больше не танцуешь? – спросил Амир.

– Я танцую.

– Когда?

– Когда тебя нет дома.

– Почему? Я тебе мешаю?

– Нет, просто, когда тебя нет, больше места.

– Но у меня аэродинамическое сложение.

– Пфф, Амир, это не имеет отношения к физике. Это, скорее, ощущение.

– Так может, мне уйти? У тебя тогда будет много места. Бесконечно много места.

– Вот видишь, тебе постоянно хочется удрать?

– Д-д-допустим.

Это последнее «допустим» Амир произнес убийственно раздраженным тоном, и я ждала, что бурная ссора возобновится и они опять начнут кричать и бить стаканы и тарелки. Я даже представила себе, что будет, если Ноа уйдет, Амир останется дома один, а хозяйка квартиры явится его утешать. Но я тут же разозлилась на себя: «Хватит, Сима, что с тобой?» Я решительно закрыла отверстие, отправилась на кухню, загрузила посудомоечную машину и вымыла раковину, но краем уха продолжала прислушиваться к происходящему за стеной. Разговор продолжался еще какое-то время, то он говорил, то она, то опять вступал он. Потом все стихло, как будто они вышли из дома, однако дверь не хлопала, и я не слышала звука шагов по плитке. А через несколько минут раздались другие звуки, какие издает Ноа и от каких у меня начинается щемящее томление там, внизу живота; я представила себе, что они сейчас лежат в постели, его белое длинное тело поверх ее, или, возможно, она на нем, опирается на его сильные плечи, целует его грудь, на которой нет ни единого волоска, грудь у него абсолютно гладкая, как я люблю, а может, он вообще сзади, поди знай, что вытворяют эти двое, возможно, он сзади, ухватился за ее бедра, за ее узкие бедра, и…

Заплакала Лилах; она всегда плачет, когда слышит звуки Ноа. Я подошла к ней и взяла ее на руки. Тело ее было горячим, но мое еще горячее.

Как в последний раз. Мы выпускаем когти, сцепляемся ступнями ног, хватаемся за каждый выступ, только бы не соскользнуть. Я тесно прижимаю ее к себе, как в аэропорту перед посадкой, и она обвивается вокруг меня, переворачивает меня на спину, переворачивается сама, а потом я мизинцем медленно, как она любит, веду, как кистью, от ее щеки до ключицы и рисую линии и круги, круги; она втягивает меня в себя, сначала язык, затем щеки, затем весь рот, и вот уже моя голова целиком у нее внутри, мои мысли – внутри нее, мои воспоминания – в ней, я спасаюсь в последнюю секунду, кусаю за плечо себя, потом ее, и она вскрикивает: «Ай!» – и говорит:

– Посмотри мне в глаза. – Притягивает мою голову к себе так, чтобы я смотрел ей в глаза и чувствовал себя обманщиком, хотя я никогда ее не обманывал, и я ныряю в ее шею, чтобы спрятаться, скрыться, она слегка дрожит, ее немного знобит, но она настаивает: – Посмотри мне в глаза, Амир.

Я змеиной тропой поднимаюсь от шеи к щекам, и снова мое лицо перед ее лицом, мой нос перед ее носом, и она улыбается:

– Я люблю твои глаза, когда ты возбужден, они стреляют желтыми искрами, как будто из них вот-вот повалит дым.

Я смущенно моргаю, словно кокетка, и говорю:

– Спасибо.

Чувствую, что теперь, после ее слов, мои глаза действительно пылают огнем, что скоро огонь охватит простыню, одеяло, шкаф, перекинется на гостиную, сожжет фотографию грустного мужчины, который попытается сбежать через окно, но не успеет, и пламя сквозь дыру для бойлера прорвется к Симе и Моше, и дальше, на пустырь, к Йотаму.

– Давай, – говорит Ноа, спасая меня от пожара, – иди уже ко мне. – Но я немного задерживаюсь, чтобы окончательно свести ее с ума, провожу языком вокруг ее пупка, облизывая его, как стаканчик мороженого, целую внутреннюю часть ее бедер, один раз, другой, а затем, когда я больше уже не могу, а она тянет меня за волосы, как Самсона. – Иди, ну же!

Я резким движением отбрасываю одеяло и иду.

После взрыва она торопится в душ. Я говорю:

– Куда ты убегаешь?

– Чтобы не было воспаления, ты ведь знаешь, – извиняется она. Но я думаю, что дело не в воспалении, а в том, что нам трудно находиться в одном пространстве больше нескольких минут, и говорю ей:

– Не поранься об осколки!

– Вау! – вспоминает она. – Мне до сих пор не верится, что ты это натворил.

Я ухмыляюсь:

– Не забывай, что я наполовину грек.

Она, наполовину испуганная, повторяет:

– Мне до сих пор не верится.

– Надень хотя бы тапочки, – настаиваю я и бросаю ей одну свою, а вторую ее тапку. Она обувается и, хромая, выходит. Я остаюсь лежать в постели, укрываюсь одеялом, и у меня в голове мелькает картина нашей ссоры, и я не знаю, радоваться мне, что меня наконец-то разобрало, или паниковать, что разобрало на такие мелкие части. Минуты бегут, Ноа не возвращается, и я все больше склоняюсь в сторону паники и думаю, что, возможно, нам и в самом деле нужна передышка. Эта квартира давит на нас, загоняет каждого в его темный угол. Откуда во мне взялась эта слепая ярость, так на меня не похожая? Чуткий психолог обязан выдерживать все. Чуткий психолог не пользуется словами, чтобы ранить других, не обнажает свою злость и ни в коем случае не бьет тарелки. Проклятье, может, мне и правда надо отойти в сторону, чтобы успокоиться? Молодец, Амир! Давненько ты не убегал. Твои женщины меняются, а история повторяется. Ты просто подсел на это. Подсел на мышечное напряжение, предшествующее расставанию. На магию обаяния, способную воздействовать на людей, которые тебя еще не знают. Но нет, мы не дадим тебе отдалить ту единственную женщину, которая сумела по-настоящему сблизиться с тобой. Единственную женщину, которой ты позволил прикоснуться к черному сгустку внутри тебя и даже его погладить.

– Подвинься. – Ноа возвращается из душа, одетая в свою овечью пижаму. Я прижимаюсь к стене и немного приподнимаю одеяло, чтобы она легла. Лицо у нее очень серьезное, брови нахмурены. Я чувствую, как ее мысли скребут край моего сознания, чуть ли не складываются в слова, но не собираюсь спрашивать, о чем она думает, чтобы и она меня не спрашивала.

– Выбросишь потом осколки? – говорит она, и я согласно киваю в ответ. – Надо купить новые тарелки, – продолжает она, – а то нам не из чего есть.

– Конечно, – отвечаю я, и привычное злое жужжание, утихшее, пока мы занимались любовью, – оно всегда утихает, когда мы занимаемся любовью, – звучит снова. Она поворачивается ко мне спиной, и я думаю: «А что, если на этот раз мне и в самом деле придется уйти, и все эти разговоры о зависимости – не более чем дымовая завеса, туман на поле психологической войны, которую я веду против себя, лишь бы не видеть горькую правду: в последнее время нам плохо, просто плохо, а если задуматься, то нам никогда и не было хорошо вместе, за исключением первых медовых недель да еще первого месяца здесь, в этой квартире. И нескольких дней после Хануки. Проклятье, это вечное шараханье, стоит мне что-то решить, я тотчас выдумываю контраргумент. Линии стираются – между добром и злом, между одним человеком и другим, между нами и всей этой паникой вокруг, всеми этими взрывами и актами мести. Нам обещали ясность и простоту, но оказалось, что это вранье. Все размыто, даже граница между рассудком и безумием. Вот я – авторитетная личность, а минуту спустя – небритый тип, и они тянут меня в свою, больную сторону. Это как в детской игре: вы рисуете мелом линию, а потом беретесь за руки и пытаетесь перетянуть соперника на свою половину, за черту. Но здесь даже черты нет, в лучшем случае – маленькая звездочка. Маленькая звездочка, которая отличает меня от меня же другого и так легко – бац – исчезает; как в армии на учениях: прежде чем я успеваю сделать вдох и защититься, грудь сжимается, спину покалывает от страха, горло царапают осколки стекла, а в висках стучит: «Псих, псих, псих…»

Между тем Ноа уже сопит во сне. Жужжание прекращается. Оно стихает всегда, стоит ей уснуть, и наступает тишина и во мне начинает, как поет Эхуд Банай, бить родник; теперь я могу придвинуться к ней и шептать ей на ухо ласковые слова. Я говорю ей, что душа моя вплетена в ее душу, что нет женщины, подобной ей, что я постоянно бесстыдно желаю ее. И все это правда. Она улыбается во сне. Я целую ее в щеку и в мочку уха, приподнимаюсь и осторожно, чтобы не потревожить ее сон, перелезаю через нее, сую ноги в тапочки – одна моя, мне впору, а вторая ее, она мне мала, – достаю из-за холодильника веник и начинаю сметать осколки тарелок, которые швырнул на пол в разгар ссоры с криком: «Не желаю ничего слышать о твоем дипломном проекте! Не желаю!» Удивительно, до чего далеко разлетелись эти осколки: я нахожу их возле входной двери, и за телевизором, и под диваном. Один валяется рядом с письмом Моди, которое я заметил только сейчас. Странно. Когда Сима успела его бросить? Неужели ждала, пока мы не закончим? Неужели она все слышала? Но мне все равно. Пусть слушает. Пусть думает, что я сошел с ума. Даже в клубе так думают. Но мне это безразлично. Главное, что у меня есть письмо от Моди. Можно на время отложить веник в сторону. Сесть в кресло. И прочитать.

Амиго!

Я должен кое-что тебе рассказать. Лучше бы ты был здесь, и я бы рассказал тебе это с глазу на глаз, но пока все, что у нас есть, – это письма, а мне необходимо с тобой поделиться. Стало быть, вперед! Устраивайся поудобнее и читай.

Зовут ее Нина, и она чешка. Безумно красивая, вроде Ольги, русской девчонки, которая училась с нами в школе классом младше, только еще более утонченная. Мы встретились в агентстве, которое организует однодневные походы к ближайшему вулкану Пакайя. Мы оба стояли в очереди и ждали, пока агент не закончит обслуживание большой группы немцев. На стене у нее за спиной висели фотографии вулкана, снятого с самолета, но я смотрел на них, ничего не видя. Мой взгляд был прикован к ней, и меня восхищала в ней каждая деталь. Аристократический нос. Аккуратные брови домиком. Грациозная, дивной белизны и гладкости шея (прости за пафос, но ее шея, когда я рассмотрел ее ближе, действительно шедевр). Что самое странное, она тоже положила на меня глаз. До сих пор не понимаю, что она нашла во мне, но, по-видимому, существует тип девушек, которым по вкусу рослые и крепкие израильские парни с растрепанными волосами. Во всяком случае, она смотрела на меня, а я на нее, и чем дольше мы ждали своей очереди, тем более долгими и убедительными становились наши взгляды. Я как раз пытался мысленно перевести на английский все известные мне фразы, необходимые для знакомства, когда дверь вдруг открылась, в помещение вошел тощий парень в рваных джинсах, уселся рядом с моей будущей женой и завел с ней разговор на каком-то странном языке. «Невероятно, – пробормотал я себе под нос, – что за невезуха! Как только девушка проявляет ко мне интерес, тут же выясняется, что у нее уже кто-то есть». Я встал и начал расхаживать по агентству. Жутко взвинченный. Туда-сюда. Туда-сюда.

– Извините, вы тоже интересуетесь поездкой в Пакайю? – обратился ко мне по-английски ее приятель, этот извращенец и враг Израиля.

– Да, – лаконично ответил я.

– Когда?

– Завтра. Вы тоже?

Мы разговорились. Светская беседа мучиле́ро на английском. Оказалось, они чехи. Путешествуют уже два месяца. Побывали в Эквадоре и в Перу. А теперь, как и я, перебрались в Гватемалу. Правда, путешествующих чехов не так уж много. В Чехии мало денег. С экономикой у них хуже некуда. Но в них с сестрой еще с малых лет вселился бес любопытства насчет индейцев, и они бешено работали пять лет, чтобы скопить на поездку. Его сестра? Теперь я посмотрел на них и действительно обнаружил сходство. Носы одинаковые.

– Вам нравится путешествие? – набравшись смелости, обратился я к ней.

– Она не говорит по-английски, – извинился за нее брат, – только по-чешски и по-русски.

Он перевел ей мой вопрос. Она ответила длинной фразой и, пока говорила, смотрела мне в глаза.

Он не успел перевести, потому что клерк позвал нас к стойке. Мы втроем записались в группу, которая поедет к вулкану завтра, и договорились встретиться за ужином в единственном в городе ресторане.

Я пришел в ресторан чисто выбритый, в своей единственной рубашке, на которой пока еще не было пятен. Она сидела за столом в одиночестве. Я спросил ее по-английски, где ее брат, но она развела ладони в стороны, как бы говоря: «Понятия не имею, что вы сейчас сказали, но звучит интересно». Я указал на пустой стул рядом с ней и описал рукой полукруг, что должно было означать: «Где?»

– А-а-а… – На ее лице появилось выражение облегчения. Она прижалась щекой к ладони. Я так понял, что он спит.

С одной стороны, я обрадовался. Никто не помешает созданию романтической атмосферы. С другой стороны, откуда взяться романтической атмосфере, если мы не можем поговорить? Подошла официантка. Нина заказала огромный салат, фотография которого красовалась в меню, а я заказал чураско, дешевое местное блюдо, включающее мясо, рис, бобы, бананы и авокадо.

Официантка ушла, а мы уставились на скатерть и смущенно засмеялись. Ситуация забавляла в равной степени нас обоих (оказалось, что, кроме прочих достоинств, у Нины есть еще ямочки). Когда мы отсмеялись, она поймала мой взгляд, а потом несколько долгих минут не отводила глаз, гипнотизируя меня глубиной двух серо-голубых озер, пока я не забыл, что мы сидим в ресторане и вокруг нас люди; мне почудилось, что мы одни в этом мире, а я плыву (ты точно решишь, что я спятил). Это было реальное физическое ощущение, и я едва не начал грести руками посреди ресторана. Когда я почувствовал, что начинаю тонуть, я отвел взгляд.

Прежде чем меня охватило смущение, она достала из сумки плеер, аккуратно, словно бы невзначай коснувшись моих щек, надела мне на уши наушники и нажала Play. Мою голову наполнила классическая музыка, но легкая и бодрая, с озорными флейтами-пикколо, треугольником и настойчивым тромбоном.

– Дворжак, – пояснила она, указывая на плеер.

– Дворжак, – понимающе кивнул я, как будто знаю Дворжака с детства. Я подумал, что она дала мне послушать Дворжака не только потому, что это красивая музыка, но и потому, что хотела передать мне – без слов – что́ она чувствует. Я наклонился и драматическим жестом вытащил свой плеер. Поискал среди своих дисков подходящий и в итоге остановился на «Детской истории» рок-группы «Машина». «Принц влюблен в златовласую принцессу…». У меня никогда не хватило бы смелости дать послушать эту песню израильской девушке на первом свидании, но с чешкой, за границей… почему бы и нет? Она слушала и, когда во второй раз зазвучал припев, принялась подпевать, безбожно коверкая слова.

Тем временем прибыла официантка с нашей едой. Ты ведь знаешь, братишка, как я ем («как невоспитанный ребенок с нарушенной координацией», если верить Ноа). Короче, я старался показать себя обладателем самых джентльменских в мире манер. Не лезть локтями в соус, ножом орудовать медленно и аккуратно, как ученик британской школы-пансиона. Похоже, я немного переусердствовал, потому что через несколько минут она разразилась полупридушенным смехом и изобразила, как я ем, предельно серьезный и сосредоточенный на выполнении возложенной на меня миссии. В ответ я изобразил, что делает она: ковыряет вилкой овощи в салате, но практически ничего не ест. Так между нами завязался оживленный диалог, в котором участвовали наши ладони, большие пальцы рук, глаза, брови, шеи и интонации. Что я тебе скажу, искусство мимов Ханоха Розена и Сефи Ривлина – ничто по сравнению с тем, что демонстрировали мы. Самое смешное, что, обернувшись в какой-то момент, я обнаружил, что мы – самая болтливая пара в ресторане. Остальные четыре пары (две были местными, еще две – туристами) сидели друг напротив друга, не произнося ни слова, смотрели в потолок или скучающе изучали меню.

Потом мы пошли ко мне в номер. По дороге мы полакомились жареной кукурузой на палочке, хотя в путеводителе написано, что делать этого не рекомендуется. Пока нам грели кукурузу, стало прохладнее; Нина терла руки, и я рыцарски отдал ей свою куртку (межнациональный язык ухаживания). Взамен я получил влажный поцелуй в щеку и руку, обвившую мою талию. Мы съели кукурузу и зашагали дальше.

О том, что произошло в номере, могу сказать одно: у меня нет слов.

С тех пор мы вместе – уже шесть ночей. И нам не скучно ни мгновения. Как сказал бы Йоси Херсонский (если бы мы с Ниной выступали в развлекательном шоу, а он его рецензировал): «Оригинально? Бесспорно. Рекомендуется всем? Вопрос». Яани, я понятия не имею, как долго может продолжаться это «без слов» (помнишь, так когда-то подписывали юмористические рисунки в газетах?). Я только знаю, что два моих самых больших провала в любви, включая Ади, случились из-за слов, сказанных в неподходящее время, а тишина позволяет мне слышать Нину лучше, чем любую другую женщину. Я слушаю ее ноздри (когда они немного расширяются, это признак ее желания), ее ямочки (у нее есть ямочки грусти и есть ямочки радости, и я уже научился их различать). Я слушаю ее походку, ее неожиданные остановки. И постоянно слушаю ее внутреннюю музыку.

Что такое внутренняя музыка? Ага!

Хорошо, что ты спрашиваешь, потому что я как раз разработал на этот счет теорию (когда целыми днями молчишь, времени для разработки теорий предостаточно).

Вот ее суть: в каждом из нас постоянно звучит тихая внутренняя музыка, и она задает ритм, в котором мы любим, пишем, восторгаемся («восторг», к примеру, я добавил прямо сейчас, прислушавшись к собственной внутренней музыке). Если ты прекратишь читать и на секунду закроешь глаза, то услышишь свою внутреннюю музыку (или соседку сверху, орущую на детей). Во всяком случае, эта внутренняя музыка влияет на внешнюю музыку, которую мы любим. Обычно люди ищут такую внешнюю музыку, которая созвучна с их внутренней. Например, тот, в ком безумствует агрессивная музыка, будет покупать диски с соответствующими композициями, способными ее уравновесить, не слишком от нее отдаляясь. Тот, у кого в душе звучит скрытое напряжение, будет искать музыку, с помощью которой от него избавится. Так же и с людьми. Если ты думаешь, что люди выбирают себе пару, ориентируясь на внешность, богатство или ум, ты сильно ошибаешься. Первое свидание – это, по сути, концерт. Люди едят, пьют, рассказывают друг другу о своей жизни, делятся впечатлениями о книгах и фильмах, но одновременно слушают внутреннюю музыку собеседника. И прикидывают: смогут ли они играть вместе, составят ли их звуки гармоничный аккорд, и только после этого сердце принимает решение. И в дальнейшем пара остается парой не потому, что им интересно разговаривать, и не потому, что она достаточно отличается от его матери, и не потому, что он достаточно похож на ее отца, а потому, что их внутренняя музыка способна долго сохранять эту гармонию; если же она диссонирует, или сливается в одно, или оглушает, то не помогут никакие суды. Никакие психологические консультации. Рано или поздно наступает момент, когда она начинает раздражать и резать ей или ему слух.

Или не начинает. Любая теория хромает, когда дело доходит до любви. Вот ты пишешь, что квартира в Кастеле не только не сблизила вас с Ноа, но даже отдалила. В чем логика? Ладно, она застряла со своим дипломным проектом, а ты не в себе из-за клуба, но вы все еще спите вместе, по-студенчески едите спагетти в соусе и вместе распеваете песни с диска «Нирваны» Unplugged (мне прислал его один американец, и это реально круто). Согласен?

Надеюсь, что у вас все получится. Не ломайте инструменты, не бросайте играть вместе. В общем, как ты писал, Ноа проникла тебе в душу, как не проникала ни одна другая девушка. И она от тебя без ума. Я видел, как она на тебя смотрит, когда ты говоришь. И видел, как ты смотришь на нее, когда она танцует. Тьфу! С письмами вечная проблема. Они приходят с сумасшедшей задержкой. Я пишу тебе о Ноа, но никто не знает, что с ней будет, когда дойдет письмо. И со мной тоже. Я пишу тебе о Нине, но к тому времени, когда ты получишь это письмо, она уже вернется в Чехию.

Пока, слава Богу, она спит в моей постели. Одеяло зажато у нее между ног, и она обнимает подушку. Ее внутренняя музыка, немного неотчетливая, трудноуловимая, продолжает играть даже в ее снах (что ей снится?).

Я сижу за столом и записываю это, чтобы потом иметь доказательства, что последняя неделя действительно была (так и слышу, как ты говоришь: ага, значит, ты нуждаешься в словах. Ну да, нуждаюсь). Время от времени в окно доносится рычание вулкана. В последний раз извержение было два года назад. Город засыпало пеплом, люди дышали через хирургические маски. С тех пор на улицах витает ощущение неминуемой катастрофы; каждый раз, стоит вулкану кашлянуть, люди останавливаются и крестятся (они верят, что вулкан – это бог огня, но христианское крестное знамение распространяется и на него. Удивительно, как тут все перемешано).

В любом случае завтра утром мы отправляемся к озеру Атитлан. Надеюсь, извержение не начнется именно сегодня, в нашу последнюю ночь здесь.

Надеюсь также, что не слишком вынес тебе мозг (мне позарез надо было поговорить с кем-нибудь на иврите). (И прости за обилие скобок в письме. Сейчас перечитал написанное и ужаснулся.)

Люблю

Моди

P. S. (Вспомнил кое-что важное.)

Что там с «Хапоэлем»? По последним данным, мы были на пятом месте. На какую позицию мы скатились с тех пор?

– У меня экзамен, – сказал Амир.

– Но ты обещал, – напомнил я ему тоном самого обделенного человека в мире. – Кроме того, это последний матч в сезоне, когда «Хапоэль» играет в Иерусалиме!

– Ничего подобного, – возразил Амир, – будут еще матчи на Кубок Израиля.

Но я настаивал:

– Даже если и «Бейтар», и «Хапоэль» выйдут в полуфинал, то играть они будут в Рамат-Гане.

– Ого! – сказал он, и все же я чувствовал, что не убедил его. Поэтому я сильно-сильно подумал «да», как делал, когда хотел, чтобы Гиди взял меня с собой на игру, и мысленно четыре раза подряд повторил слово «да». И правда, Амир улыбнулся и сказал:

– Ладно, но при одном условии.

Я думал, он скажет, что я должен лучше вести себя в школе, что маме с папой и без того нелегко. Но вместо этого он сказал:

– Поклянись, что не проболтаешься на трибуне, что я болею за «Хапоэль», потому что иначе мне конец.

Я засмеялся и прижал руку к карману:

– Хорошо, клянусь.

В субботу, в полдень, в черных брюках, желтой рубашке и шарфе, который он мне подарил, я постучал к ним в дверь. Мне открыла Ноа.

– Мы тебя ждали. – И добавила: – Сегодня большой день, правда?

Амир внезапно вынырнул из-за ее спины и сказал:

– Да, сегодня большой день для Шалома Тиквы: к тридцатой минуте три – ноль в пользу «Хапоэля».

А я сказал:

– Размечтался! Три – ноль в пользу «Бейтара», Охана забил три гола.

– Оба вы придурки, – сказала Ноа, – ей-богу.

Амир запрыгал, напевая:

– Он придурок-дурок-дурок!

Я присоединился к нему, размахивая шарфом вокруг головы, как ковбой. Ноа сказала:

– Я должна вас сфотографировать.

Я подумал, что это будет круто, и даже принял особую позу, с растянутым в руках шарфом, как по телевизору, но Амир внезапно перестал прыгать и сказал не очень приятным тоном:

– Не обязательно все фотографировать, можно просто помнить.

Ноа обиделась и сказала:

– Ладно, не буду вам мешать. – И ушла на кухню.

Тут я вспомнил ее записку о том, что в последнее время у них путаются слова, и захотел их помирить. Прямо сейчас, на месте, взять их мизинцы, соединить вместе и сказать: «Мирись-мирись-мирись», но подумал, что если с моими родителями это не работает, почему должно сработать с Амиром и Ноа. Я отказался от этой идеи и сказал Амиру:

– Пойдем?

– Ялла! – воскликнул он и открыл дверь. Он не попрощался с Ноа, поэтому я за него крикнул:

– Пока!

И Ноа из кухни тоже крикнула:

– Желаю хорошо провести время!

Только тогда он буркнул:

– Спасибо. – Это было очень слабенькое «спасибо», не настоящее, и он тут же стал меня торопить: – Ну, чего ждешь? Пошли!

«Неужели он весь день будет так себя вести? – подумал я. – Ба́са!»[68].

Но не успели мы сесть в машину, как он снова превратился в доброго Амира, которого я знал. Он включил радио и сказал:

– Как же здорово, что ты придумал про футбол, Йотам. Мне сейчас именно это и надо. Знаешь, когда я в последний раз ходил на футбол? Пять лет назад. «Хапоэль» играл с «Маккаби». Мы проиграли четыре – ноль.

Я ответил, что в последнем матче, который я видел, «Бейтар» выиграл у «Макаби» Хайфа два – ноль, и сразу вспомнил, что тогда еще был жив Гиди. Тогда у меня еще был брат. Амир как будто прочитал мои мысли:

– С кем ты был на стадионе? С Гиди?

Я ответил:

– Да.

И еще вспомнил, что, когда мы ездили на стадион, Гиди меня как будто не замечал, потому что не хотел, чтобы товарищи приняли его за няньку, но за воротами стадиона он об этом забывал и говорил мне: «Слушай, Йони, ты не отходишь от меня ни на шаг». Он брал меня за руку, прокладывал нам путь сквозь толпу, находил мне хорошее место и следил, чтобы никто меня не толкнул. Однажды меня случайно пихнул какой-то арс[69], и Гиди схватил его за воротник и сказал: «Я-ахбаль[70], смотри куда прешь», а тот боднул его головой. Гиди ответил тем же, и они начали обмениваться тычками, и соседи по трибуне встали, чтобы лучше видеть, но тут, в эту самую минуту, Харази забил «Хапоэлю» гол, и все обрадовались, запрыгали, стали обниматься, и Гиди с арсом тоже. И Гиди сказал ему: «Главное, чтобы чемпионат был наш!» А арс ответил: «И чемпионат, и Кубок!»

Теперь он вспомнил Гиди. Я уже знаю, как меняют цвет его глаза, когда это происходит, но не знаю, утешать его, помочь ему выплеснуть воспоминание наружу или сменить тему. Так что я молчу. В такие минуты я думаю, что отношения, возникшие между нами, возможно, не так просты. В конце концов я уеду из Кастеля. А он? Мало того, что у него больше нет Гиди, так и я исчезну? Ладно, хватит самобичевания, думаю я и проскакиваю еще один светофор. Нельзя позволять страху разлуки диктовать нам, что делать.

– Паркуйся здесь, на тротуаре, – предлагает Йотам.

– А не слишком далеко? – удивляюсь я.

– Ближе все давно занято, – отвечает он с уверенностью бывалого болельщика.

Я вспомнил, как однажды ночью отправился с девушкой на берег моря, и настал момент, когда она остановилась, поцеловала меня и потащила под какой-то навес, но что-то в том, как она двигалась, как расстилала под нами полотенце, сказало мне, что она пытается воспроизвести то, что у нее уже было здесь с кем-то другим.

– Отсюда короче, – говорит Йотам, увлекая меня на боковую дорогу, и я подчиняюсь. Нас несет к стадиону волна болельщиков. Вокруг нас флаги, шляпы, шарфы. Все – желто-черные, но все же я ощущаю привычное волнение, как когда-то в окружении красных флагов «Хапоэля».

– Купим семечек? – предлагаю я. Но он хочет фруктового мороженого. Желтого. Ясное дело. Я покупаю Йотаму лимонное, а себе малиновое, по крайней мере, так у меня будет хоть что-то красное, потому что все прочие красные аксессуары остались дома.

Кто-то опробует свою дудку, и толпа возле касс отзывается нестройным «Оле!» У нас билеты уже есть. Я купил их в четверг, чтобы не толкаться у кассы. У входных ворот тоже изрядная давка, поэтому я ставлю Йотама перед собой и обнимаю руками, чтобы защитить. «Какой же он тощий, – думаю я. – Кожа да кости». Мы медленно продвигаемся вперед. Шаг, и встали. Еще шаг, и снова встали. Полицейские после недавних терактов усилили бдительность и тщательно проверяют каждого входящего.

– Да шевелитесь вы, игра вот-вот начнется, – ворчит отец, посадивший на плечи сына.

– Что ты к ним прицепился, они выполняют свою работу, – одергивают его два парня-близнеца, стоящие за нами.

«Интересно, как мы с Йотамом выглядим со стороны? – мелькает у меня. – Как отец и сын? Или как братья?»

Контролер берет у меня два билета и надрывает их. «Немного похоже на то, как сын в день смерти отца надрывает рубашку», – думаю я и прячу билеты поглубже в карман.

Мы входим.

На весь стадион, сотрясая бетонные стены и сердца, гремят песни болельщиков. На нас из ниоткуда проливается дождь конфетти, смывая все мысли. Нет клуба «Рука помощи». Нет Ноа. Нет раздражения. Футбол – это чистый кайф.

Йотам вырывается из моей хватки и бежит вверх по лестнице. Я мчусь за ним, перепрыгивая через ступеньки и беззвучно реву: «Красные идут! Красные идут!»

Это самый потрясающий миг, когда, поднявшись по ступенькам, ты вдруг видишь перед собой зеленое поле, болельщиков, заполнивших трибуны напротив, и разминающихся игроков. Это как в Эйлате, когда ныряешь в море с трубкой и в маске и тебя сразу окружают рыбы и кораллы.

– Наших болельщиков здесь вообще нет, – сказал Амир, останавливаясь рядом со мной. Я приложил палец к губам, напоминая ему, что он на стадионе «Тедди».

– Верно.

Он хлопнул себя ладонью по лбу и шепнул мне на ухо:

– Ты должен быстренько обучить меня парочке ваших песен, чтобы меня не разоблачили.

– Есть песня об Охане, – начал я, пока он вел нас к двум свободным местам посередине трибуны. Перед нами сидел высокий крепкий парень, и Амир попросил его поменяться с товарищем местами, потому что «ребенку», то есть мне, не видно поля. Под трибуной, направляясь к скамейке «Хапоэля», прошел Моше Синай, и болельщики вскочили и принялись осыпать его ругательствами. Амир улыбнулся мне, но я заметил, что он немного раздражен. Затем болельщики развернули огромный флаг, протянув его снизу доверху; каждый из них брался за край полотнища и передавал его сидящим у него за спиной. Под флагом было темно, жарко и ужасно воняло; Амир наклонился ко мне и прошептал:

– Не могу поверить, что я под флагом «Бейтара». В следующий раз пойдем на стадион «Блюмфилд».

– Не проблема, – ответил я, радуясь про себя, что в наших планах уже появился «следующий раз».

Потом началась игра, и все закричали друг другу:

– Садитесь! Садитесь!

Но никто не хотел показаться придурком, который сядет первым, поэтому все продолжали стоять. В первом тайме игроки все время лажали, а судья свистел и раздавал желтые карточки. По воротам никто не бил, если не считать одного углового, который пробил Пишонт, и мяч по ошибке едва не влетел в сетку. Болельщики, горланившие перед началом игры песни, постепенно успокоились, сели и начали лузгать семечки, и только по окончании первого тайма, когда Моше Синай шел под трибунами в раздевалку, снова вскочили на ноги и начали швырять в него пластиковые бутылки и выкрикивать оскорбления.

– Во втором тайме обязательно забьют, – пообещал Амир.

– Наши, – сказал я, вспомнив программу Иехуды Баркана, которую видел на этой неделе по телевизору.

Я не рассказывал Амиру об этой программе, чтобы не пугать его. А дело было так. Болельщика хайфского «Маккаби» посадили среди фанатов «Бейтара» в желтой «бейтаровской» форме, под которой была зеленая майка «Маккаби». Через несколько минут он снял желтую майку, остался в зеленой и начал громко поддерживать свою команду. Ох и досталось ему от фанатов «Бейтара»! Его отвезли в больницу, где наложили ему на голову десять швов.

«Только бы «Хапоэль» не забил гол!» – молился я про себя. Мне совсем не хотелось, чтобы Амиру накладывали швы.

Но в самом начале второго тайма именно это и случилось.

Шмулик Леви, находясь на нашей половине поля, потерял мяч; его перехватил Алон Офир, он добежал по боковой линии почти до отметки углового и навесил в штрафную. Наш вратарь Ицик Корнфайн дернулся поймать мяч, но Нисим Авитан высоко подпрыгнул и головой послал его в сетку ворот.

На стадионе мгновенно настала полная тишина. Гробовая. Как в школе, когда наша классная руководительница Адина говорит: «Если не прекратите шуметь, сейчас дам вам контрольную».

Я посмотрел на Амира. Надеялся, что он промолчит, и молился, чтобы он молчал, но он открыл рот и закричал.

– Как? Как? Как?

Я радовался чудесному голу «Хапоэля» и не мог удержать эту радость в себе, но вместо «Есть!» у меня вдруг вырвалось:

– Как? Как? Как? – Три горестных вопля пронеслись над ошеломленными трибунами.

Йотам посмотрел на меня с тревогой. Ко мне в недоумении повернулись головы соседей.

– Как? – продолжал кричать я. – Как они пропустили такой гол?

– Защита у нас – мусор, – ответил мне болельщик, сидевший двумя рядами ниже.

– А тренер – дерьмо, – добавил другой, из ряда выше. Несколько человек вскочили с мест и принялись скандировать, обращаясь к тренеру:

– У-хо-ди! У-хо-ди! У-хо-ди!

Игроки «Бейтара» выглядели растерянными. В свою очередь, «Хапоэль» ушел в глухую защиту. Скромный счет один – ноль. Это все, что нам нужно. В этом мы специалисты. Уже долгие годы. Ближе к концу матча у «Бейтара» появилось несколько возможностей. Два мяча Йоси Абуксиса просвистели над верхней штангой, и Йотам схватился за голову. Я с великодушием победителя похлопал его по плечу.

– Погоди, – сказал он мне, – время еще есть.

Но буквально через секунду после его слов раздался свисток судьи, футболисты «Хапоэля» обняли Моше Синая и быстренько побежали в раздевалку, чтобы не получить бутылками по голове; толпа ринулась к ограждению, провожая их потоком проклятий. Но вот поле опустело, и облаивать стало некого. Болельщики потянулись к выходу. Мы с Йотамом подождали, пока не уйдет последний, разглядывая шелуху от семечек, обертки от мороженого и смятые и растоптанные листы спецвыпуска фанатской газеты.

По дороге к машине мы молчали. Я по опыту знал, какие чувства владеют человеком после проигрыша любимой команды: сил нет ни на что, и уж точно – на болтовню с болельщиком победившего соперника. Мы тронулись с места, и я сказал Йотаму:

– Ничего страшного, это еще не конец. Впереди еще семь игр.

– Это да, – ответил он, – но мы – полный отстой.

– Так и есть, – подтвердил я, – вы действительно отстой.

И тут он заверещал, копируя мою интонацию:

– Как? Как? Как? Как это – они отстой?

Мы расхохотались и долго не могли остановиться. У меня потекло из носа, глаза наполнились слезами, и я с трудом различал дорогу, но, стоило мне успокоиться, он вскрикивал: «Как? Как?» – и меня снова начинало трясти от смеха.

– Это было круто, – сказал я, когда мы остановились на светофоре.

– Да, – ответил Йотам, – мне не терпится рассказать про это… И он умолк.

– Гиди? – спросил я, и его смех убежал струйкой, как вода из ванны, когда выдернешь пробку.

– Да, – ответил он. – Я иногда ему что-нибудь рассказываю. Иду на пустырь и разговариваю с ним. Но ты не волнуйся. Я знаю, что он умер и меня не слышит. Я знаю.

– Ты скучаешь по нему? – спросил я и тут же подумал, что впервые задал ему такой прямой вопрос.

– Иногда, – ответил он, прижимая палец к стеклу, словно хотел оставить на стекле отпечаток.

«Когда особенно?» – чуть было не спросил я, но прикусил язык. Я не был уверен, что ему надо помочь вслух высказать свои подавленные мысли. Все-таки он еще ребенок. Захочет, сам расскажет.

Он продолжал держать палец на оконном стекле. До дома мы доехали молча. Я припарковал машину и взглянул на него. Он выглядел удрученным. Волосы растрепаны, желтая рубашка на груди в пятнах, вероятно от мороженого. Вместо того чтобы открыть дверцу машины, он только глубже вжался в кресло.

– Все в порядке? – спросил я.

Он утвердительно кивнул. Но слишком медленно.

– Это потому, что мы заговорили о Гиди?

– Нет.

– Потому что «Бейтар» проиграл?

– Нет.

– Так что же случилось?

Он поиграл ремнем безопасности, то натягивая его, то ослабляя. Я отстегнул свой и протянул руку к дверце – не для того чтобы выйти, а чтобы впустить немного воздуха, – и тут он сказал, вернее, быстро выпалил:

– Мне не хочется идти домой.

Он с опаской покосился на меня, желая убедиться, что я не убегаю. Я вернул руку на руль и спросил:

– Почему?

Он ничего не сказал. Несколько месяцев назад, когда мы с Ноа еще имели обыкновение болтать о разном, она сказала мне, что, когда людям трудно говорить, можно, если хорошенько присмотреться, видеть, как слова поднимаются и опускаются у них в горле. Иногда слово может добраться до кончика языка, но в последнее мгновение быстро соскользнет назад. Я взглянул на горло Йотама. «В его возрасте я тоже не хотел возвращаться домой, – подумал я, – но если бы кто-нибудь спросил меня почему, я не знал бы, что ответить».

– В последний год у вас было не самое счастливое время, – полувопросительно сказал я, и в голове у меня возникла картина: десятки поминальных свечей, зажженных в гостиной.

Йотам кивнул – или просто слегка шевельнул головой?

– И родители твои уже не те, что были раньше, – продолжил я. – Я имею в виду, до того, как погиб Гиди.

Теперь он кивнул. Без сомнения.

– У них нет для тебя времени, – сказал я. – Они едва замечают, что с тобой происходит. Ты можешь исчезнуть на полдня, и это их не заботит.

– Да, – сказал он и, словно участник эстафеты, принявший палочку от товарища по команде, подхватил мой рассказ:

– Мама целый день ничего не делает, только сидит и рассматривает его фотографии, а если я прохожу по гостиной, зовет меня посмотреть вместе с ней. Но сколько можно смотреть один и тот же альбом! В конце концов это надоедает. А папа нарочно допоздна остается на работе, а когда возвращается домой, то уже не насвистывает, как раньше, а просто тихо закрывает за собой дверь, будто стесняется войти. Потом быстро ест, обычно в одиночестве, смотрит новости на первом и на втором канале, вслух комментирует, хотя его никто не слушает, выключает телевизор и идет спать. Со мной он почти не разговаривает, не заходит ко мне перед сном. А раньше приходил каждый вечер, расспрашивал, что было в школе, и мама тоже приходила, укрыть меня одеялом, хотя я и так был укрыт, а теперь они больше не приходят, им нет до меня дела.

– Я уверен, что это не так, – сказал я, сознавая, как пусто и официально звучат мои слова. И сделал еще одну попытку: – Я знаю, что они волнуются о тебе. – Я был у вас на прошлой неделе, когда ты был в школе, и твоя мама сказала мне, что ее очень беспокоит твое поведение в классе.

– Она так сказала? – Йотам изумленно поднял на меня глаза, но прежде, чем я успел кивнуть, искра в них погасла. – Конечно, она беспокоится, – продолжил он. – Это единственное, что их волнует. Мое поведение в школе. Всю неделю я, как Дандин из книжки, которую мне читал Гиди, – он видит всех, а его – никто. Так и я. Если приношу записку из школы, они сразу начинают изображать заботливых родителей, откладывают альбомы и заводят со мной серьезный разговор.

К остановке, напротив которой мы припарковались, с шумом подкатил автобус и исторг единственного пассажира, словно Иону из чрева кита. Я подождал, пока он исчезнет во тьме, тем временем обдумывая, как выразить словами мысль, которая крутилась у меня в голове после разговора с матерью Йотама.

В конце концов я решил, что лучше сказать обо всем прямо, без уверток:

– Так вот почему ты устраиваешь в школе балаган, Йотам? Чтобы мама с папой обратили на тебя внимание?

– Да нет же, – ответил он и улыбнулся слишком циничной для ребенка улыбкой. – Я делаю это, чтобы они обратили внимание друг на друга.

Моменты, когда Ноа рада быть Ноа-и-Амиром.

Когда он думает, что она спит, и шепчет ей слова любви. Она старается дышать глубоко, как во сне, а утром все отрицает: «Нет, ничего не помню». Когда он берет с собой на футбол Йотама или терпеливо объясняет ему шахматный ход, и в ней поднимается нежность: он будет прекрасным отцом. Когда он смотрит на нее глазами, полными надежды, после ее очередного неприятного телефонного разговора с матерью, зная, что она нуждается в напоминании: ты не одна в этом мире. Даже если тебя и твоих родителей разделяет стена. Она счастлива, когда они ставят на максимальную громкость новый диск «Нирваны». И орут вместе с Куртом: «Come, as you are, as a friend, as I want you to be»[71]. Когда к ней пристают парни в кафе, а она может сказать, что у нее есть друг, и не соврать. Когда после крупной ссоры он неожиданно заходит за ней в академию Бецалель. И все девчонки смотрят на него, а она знает, что им есть на что посмотреть.

Моменты, когда Ноа чувствует, что ей надоело быть Ноа-и-Амиром.

Когда после занятий с букетом цветов ее ждет один парень, и в отличие от приставучих надоедал у него действительно милая улыбка. А после пяти минут разговора ей совершенно ясно, что в отличие от Амира он не склонен ничего усложнять. Что с ним будет легко и просто. Что с ним ей не обязательно быть собой. «Когда можно с тобой встретиться?» – спрашивает он. И она отвечает: «Возможно, в следующей жизни». Он улыбается: «Ты очень красивая». Она краснеет: «Большое спасибо». Он стоит перед ней, умоляюще сложив ладони, и она на краткий миг едва не поддается соблазну ответить ему: «Да». Но что-то в ней – хрупкое, но устойчивое – все еще держится за Амира. Хотя в настоящий момент все у них складывается далеко не блестяще. Но ей любопытно узнать, чем закончится эта любовь. Без вмешательства другого претендента. И она отступает от него, хотя ее пьянит исходящий от него сладкий запах, и говорит: «Извини, но я не могу, у меня есть парень».

Потом она возвращается домой. Амир погружен в свои занятия, переводит, делает заметки. Она ходит вокруг него и думает: «Рассказывать или не рассказывать?» И решает воздержаться. Какой смысл? Это нарушит шаткое равновесие. Она собирается в душ, когда он поднимает голову и спрашивает: «Что-то случилось, любовь моя?» И она думает: «Это потрясающе, как хорошо он меня знает». И, конечно, отвечает: «Ничего, все отлично». Он еще мгновение смотрит на нее и чуть удивленно говорит: «Если проголодалась, в холодильнике есть фаршированные перцы. Сима наготовила на Шаббат, и у нее еще много».

– Какое еще спасибо? Заходи!

Но Ноа протягивает мне пустой пластиковый контейнер:

– Нет, мне надо заниматься… – Она уже поворачивается уходить, но вдруг, словно у нее в душе постоянно спорят две разные женщины, говорит:

– А вообще знаешь что? Зайду!

Я закрываю за ней дверь и веду ее в гостиную:

– Ну, как мои перцы?

– Потрясающие! – отвечает она, прижимая руку к груди. – До сих пор вкус во рту стоит.

– Спасибо, – улыбаюсь я и сажаю Лилах себе на колени. Почему-то меня охватило желание, чтобы она была здесь, рядом. – Если хочешь, дам тебе рецепт.

– Спасибо, – улыбается Ноа, – но у меня нет времени готовить. В последнее время моя жизнь… Как там поется в этой песне группы «Типекс»?

– Засунута в питу? – помогаю я ей.

– Да, – кивает она, – сплошная пита. Целый день ношусь туда-сюда. Продохнуть некогда.

– Мы и правда давно не виделись, – говорю я. Лилах вырывается из моих рук и протягивает ладошку Ноа. Та дает ей палец, и Лилах сжимает его в кулачке. – Я уже соскучилась.

Ноа смущенно смеется, наклоняется и целует Лилах в щечку.

– Мне тебя не хватало, – продолжаю я, и чувствую неловкость.

– Мне тоже, – говорит Ноа. Она смотрит мне в глаза, но я ей не верю. Мне кажется, что другие люди для нее – соус, не основное блюдо.

– Так что, на Шаббат у тебя были все братья Моше? – спрашивает она.

– Откуда ты знаешь? – Я немного удивлена. Она что, через дыру в стене подслушивает?

– Что значит «откуда»? – смеется она. – Сужу по количеству перцев.

– Да, – с облегчением выдыхаю я. – Почти двадцать человек собралось. Приехали отпраздновать выздоровление дедушки Авраама.

– Так он поправился? Больше никаких демонов?

– Мафи́ш[72]. Врачи говорят, его мозг самостоятельно справился с последствиями операции. И теперь вернулся в норму. С другой стороны, они же обещали, что никакого риска нет.

– Ох уж эти врачи! Сами ничего не знают, только гадают, то ли помогут, то ли навредят.

– Точно.

– Слушай, а вот скажи… – Ноа немного понижает голос: – А был у вас в субботу тот брат Моше, как же его?.. Менахем?

Очень мило с ее стороны запомнить имя брата Моше.

– Конечно, был.

– И как у вас с Моше сейчас? – По ее голосу слышно, что она старается казаться более заинтересованной, чем это есть на самом деле. Но мне и это приятно.

– Мне кажется, он испугался, – говорю я. – После той истории с детским садом. Во всяком случае, сейчас ведет себя очень осторожно.

– Значит, ты победила, – резюмирует Ноа.

– Только временно. После Песаха открывается запись в детские сады на следующий год, и я готова спорить на миллион долларов, что все начнется сначала. Этот Менахем жутко упрямый, а мой Моше продолжает ходить к нему на собрания и возвращается с горящими глазами. Сима, говорит, пойдем со мной хотя бы раз, что тебе стоит попробовать? Нет, видно придется мне с этим жить. Знаешь, в Ашкелоне мы жили неподалеку от центрального автовокзала. Поначалу вечный шум сводит тебя с ума. А потом ты его просто не слышишь. Менахем и Моше будут и дальше пытаться отрастить Лирону пейсы, а я буду его защищать. И ее. – Я обращаюсь к Лилах: – Скажи, милая, ты хочешь носить джинсовую юбку, когда вырастешь?

Лилах, которая уже распознает вопросительную интонацию, кивает головкой: «Да!»

– Что значит «да»? – в шутку возмущаюсь я и объясняю Ноа: – Ничего не поделаешь, я могу быть милейшим на свете созданием, но, когда дело касается моих детей, превращаюсь в тигрицу.

– Понимаю, – соглашается Ноа.

Но разве она может понять? Людей, у которых есть дети, и тех, у кого их нет, разделяет толстая железобетонная стена.

– А что у вас с Амиром? – спрашиваю я и, не успев произнести его имя, вспоминаю, что вчера он снова мне приснился. Как будто я зашла к ним получить арендную плату, а Ноа не было дома. Он сказал, что у них сейчас нет денег, и спросил, нельзя ли расплатиться со мной каким-нибудь другим способом. Каким именно, прикинувшись наивной, спросила я. Тогда он наклонился и нежно поцеловал меня в губы, а я сказала, что это может создать некоторые проблемы, точнее говоря, наверняка создаст, и вдруг мы оба оказались без одежды, но, прежде чем успели коснуться друг друга, я услышала плач Лилах, но не могла понять, откуда он доносится, потому что я ее не видела. Я начала искать ее по всему сну, но так и не нашла, сильно испугалась и проснулась, и обнаружила, что она и в самом деле плачет, потому что потеряла соску.

– Что у нас с Амиром… – Ноа повторяет мой вопрос, который звучит не как вопрос, и умолкает.

– Да? – настаиваю я, вспоминая их жуткую ссору, свидетельницей которой была, подслушивая через сдвинутую заслонку.

Она колеблется с ответом. Это видно по ее взгляду, изучающему туфли, по подрагивающему колену.

– Скажи, Сима, – наконец произносит она, – тебе когда-нибудь случалось, в смысле, с тобой бывало, то есть… в общем, ты иногда думаешь о других мужчинах? Я имею в виду, кроме Моше?

Сердце у меня падает в брюки, а оттуда монетой скользит в носки. Откуда она знает? О своих снах я не рассказывала никому, даже Мирит. Как она об этом узнала? Или их в Бецалеле учат фотографировать чужие мысли? Какой ужас. Я знала, что в этой девушке есть что-то странное. Я так сразу Моше и сказала. Алла юстур[73]. Что ей ответить?

– Почему ты спрашиваешь? – Я смотрю ей в глаза. Как говорится, лучшая защита – нападение.

– Нет, просто… – смущенно и обвиняюще бормочет она, и я почти готова во всем сознаться, упасть перед ней на колени и просить прощения. Я не нарочно, сама не знаю, как это случилось, у меня гормональные нарушения, может, в этом все дело. Или это весна, аллергия и все такое… Но я клянусь, Ноа, тебе не о чем беспокоиться…

– Нет, просто… – повторяет она и продолжает: – Просто сегодня в кафе ко мне подкатил один парень… Обычно это меня не трогает, я говорю, что у меня есть друг, и иду дальше, занимаюсь своими делами, мне, конечно, приятно, но не более того, а вчера… Понимаешь, он спросил, нельзя ли нам встретиться, и за секунду до того, как включился разум, мое сердце шепнуло «да». Сердце шепнуло мне «да», понимаешь? В конце концов я, конечно, сказала ему «нет», но эта история не выходит у меня из головы.

– Как он выглядел? – Я испытала такое облегчение, что даже не успела придумать менее идиотский вопрос.

– Разве в этом дело? – говорит Ноа, разочарованная моим непониманием.

– А в чем? – пытаюсь я исправить оплошность.

– Конкретный парень ни при чем. Завтра я о нем забуду. Просто мне кажется, что ничего подобного не бывает, если в ваших отношениях все хорошо.

– Почему? – возражаю я. – Вот у нас, к примеру…

– Мне кажется, если ты ищешь что-то на стороне, – Ноа сжимает кулак, подносит его ко рту и прикусывает, – это верный признак того, что тебе чего-то не хватает.

– Но ведь нам всегда чего-то не хватает. Нет такого мужчины, который тебя полностью удовлетворял бы, – слышу я собственные слова. И они меня почти убеждают.

– Верно, – говорит Ноа, вынимая кулак изо рта. – Но дело не в этом.

Лилах, заснувшая у меня на руках, просыпается и тянется к моей груди. Она иногда все еще так делает, и мне приходится осторожно отодвигать ее, чтобы напомнить, что мы давно перешли на бутылочку.

– Послушай, – говорю я, но замолкаю на полуслове. Мне очень хочется дать ей полезный совет, сказать что-то умное, чтобы она заходила ко мне каждый день, но вместо этого я изрекаю банальность: – Может, вам следует чаще куда-нибудь выбираться? Не сидеть целыми днями в четырех стенах? А то вы только учитесь и работаете. Съездите куда-нибудь. Возьмите отпуск. Хотя бы на несколько дней. – Я говорю все это, а про себя думаю: сейчас она скажет, что такие советы может прочитать в женском журнале.

Но Ноа улыбается:

– Ты права, мы действительно немного засиделись на месте. До того как поселились здесь вместе, мы были легкими на подъем. Но заперли себя в этих стенах нос к носу и вообще перестали друг друга видеть. Пожалуй, это хорошая идея – уехать.

– Конечно, за чем же дело стало? – говорю я с уверенностью опытной советчицы. А про себя думаю: если бы еще я сама могла воспользоваться хотя бы четвертью тех советов, которые даю другим. Да что там четвертью, хотя бы одной восьмой…

– Я уже забыла, какое удовольствие с тобой разговаривать, – говорит Ноа, поглаживая пушок на голове Лилах.

– Да уж, говорить со мной – редкое удовольствие, – отвечаю я, и мы обе смеемся. Я гляжу на искры, загорающиеся у нее в глазах, на ямочки, танцующие на щеках, и завидую: конечно, за этот красивый смех он ее и полюбил.

Все эти витающие в воздухе частицы чувств, мелкие обиды, обрывочные намеки, все эти невидимые мячики, перелетающие со скоростью света от Амира ко мне и от меня к Амиру и катящиеся вниз по улице, все оживающие воспоминания – близкие, вчерашние и далекие: мать, произнесенные слова, и слова, которые предстоит произнести, и слова, которые, вероятно, не будут произнесены никогда, удушье в горле, огонек, загорающийся в груди и освещающий тебя изнутри, прикосновение, память прикосновения, и смутная тоска, и большие надежды, и маленькое упрямое отчаяние, закон сообщающихся сосудов, закон выгоревших сердец, и музыка, его внутренняя музыка, тихая, постоянная и драматичная, и моя внутренняя музыка, еще более напряженная, наш дуэт, наш изысканный танец, танец уступок, кто-то ведь должен уступать, и искорка разочарования, и смятение, смятение, и сознание того, что ничто уже не будет прозрачным, никогда не будет, и камень, который катится по спине, и кинжальный удар в живот, и общая рана, одинаковая, вечно кровоточащая, и связующие нас нити, прозрачные и невидимые, как в цирке, но они могут оборваться, и тогда ты упадешь, и этот страх падения, и надежда на падение.

Ничего этого не видно на снимке, сделанном во время похода к тайному источнику.

На фото мы обнимаемся. За моим плечом угадывается рука Амира, у него за поясом – моя рука. На заднем плане красный «Фиат-Уно» с провалившейся правой передней фарой. Сзади, на холме, видны зеленые кусты, над ними – небо и облако в форме бегемота. Амир улыбается, улыбка у него как будто усталая, но, возможно, это я сейчас додумываю, что она усталая. Как всегда, я на фото получаюсь плохо. Или я просто некрасивая. Мы стоим в обнимку. С безмятежным видом. Нет ни малейших признаков того, что случится через неделю. Разве что наши головы. Да, головы. Я только сейчас это замечаю. Они не склоняются одна к другой, а направлены в разные стороны.

– Так больше не может продолжаться, – сказала мама. Я знал, что не должен подслушивать. Было уже очень поздно, может быть, час ночи, я просто вышел в туалет и, уже возвращаясь к себе в комнату, услышал, как она говорит. И хотя я был полусонным, ее слова долетели до моих ушей и остановили меня; я подумал, что они говорят обо мне, потому что именно в тот день принес им записку от классной руководительницы – она срочно вызывала их в школу, обсудить мои оценки за вторую треть учебного года. Я был абсолютно уверен, что они советуются о том, как меня наказать, потому что прежние меры не помогли.

Я на цыпочках прокрался поближе и встал там, где меня не было видно из гостиной, вжался спиной в стену и, дыша через рот, прислушался.

– Так что мы, по-твоему, должны делать? – спросил папа.

– Эта женщина, социальный работник…

– Видеть ее не желаю.

– Если она тебе не нравится, можно попросить, чтобы прислали другую.

– Зачем? Чтобы вы опять сели с ней рядом и во всем обвиняли меня?

– Ничего подобного мы не делали.

– Именно это вы и делали.

– Она просто сказала: «Возможно, вы испытываете чувство вины».

– Она смотрела на меня, когда говорила это.

– Это твои фантазии.

– Не говори мне, что это фантазии.

Папа встал – я услышал, как скрипнуло кресло, – и принялся расхаживать по гостиной. Его шаги приблизились, и мое сердце застучало, как барабан, но затем шаги удалились. Снова приблизились, и опять удалились. Мне хотелось и убежать, и остаться. И слышать, и не слышать. Как, к примеру, когда ешь мороженое, и закажешь слишком много шариков, и в животе уже нет места, но все равно продолжаешь его лизать.

– Так больше не может продолжаться, – сказала мама.

– Ты это уже говорила, – ответил папа.

– Это плохо влияет на мальчика. Сосед, студент, тоже так думает.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Он выразился очень вежливо, студент. Прямо ничего не сказал, но я поняла: он думает, что Йотам нарочно так себя ведет, чтобы нас сблизить.

– Бред какой-то. Что он вообще понимает?

– Он изучает психологию.

– Мужчина, изучающий психологию? Это не мужская профессия.

– Почему? Мужчин-психологов очень много. Сегодня это распространено.

– И вообще, кто он такой, чтобы рассказывать мне о моем собственном ребенке?

– Он проводит с ним больше времени, чем ты.

– Вот тут ты права. Прошу прощения. Я прошу прощения за то, что мне надо работать. Прошу прощения за то, что кто-то должен выплачивать ипотеку за этот дом. Банку не интересно, что я потерял сына, верно? Да или нет?

На слове «нет» папа закашлялся. Сильный приступ кашля сменился несколькими послабее, следовавшими один за другим. Я вернулся в свою комнату прежде, чем мама спросит его, не нужно ли принести ингалятор, прежде чем он скажет, что не нуждается в одолжениях, прежде чем она все-таки принесет ему ингалятор, а он схватит ее за руку: «Я же говорил, что не надо».

Так больше продолжаться не может. В доме стоит запах расставания, словно запах вареной картошки. После душа Ноа надевает спортивный костюм. Я допоздна сижу в библиотеке, чтобы вернуться домой, когда она уже спит. В постели мы больше не спим в позе вилки (она ложится на меня, кладет голову мне на грудь и одну ногу просовывает у меня между ног, так что наши тела напоминают нечто вроде вилки с четырьмя зубцами); теперь во сне мы похожи на две отвернувшиеся одна от другой скобки. Обмениваемся только самыми необходимыми словами. Она больше не делится со мной забавными историями, которые случились с ней в университете. Я сухо сообщаю ей, что временно прервал работу в клубе. Она говорит: «Оставь мне ключи. Купи пятипроцентный творог». Я напоминаю ей, что надо включить бойлер. И мы оба избегаем произносить фразы в будущем времени.

Как так получается, что в кино всегда есть какой-нибудь кризис? Какая-нибудь драма? В конце концов все собираются на уик-энд в загородном поместье на юге Англии, конфликты обостряются, но затем разрешаются, и участники извлекают для себя урок. Но у нас, в Кастеле, невозможно понять, с какого момента все пошло не так, потому что такого момента не было. Просто постепенно росло напряжение. Сначала оно проникало из внешнего мира, потом из каждого из нас друг к другу. Жужжание становилось все сильнее, пока не достигло такой степени, что мы вынуждены обеими руками зажимать уши и нам уже не до объятий.

Тем не менее на прошлой неделе, когда мы отправились искать скрытый источник и спускались к нему по тропинке, я подал ей руку, как во время давней поездки в Иудейскую пустыню, и мы оба улыбнулись, потому что в каждом из нас пробудилась память о том первом прикосновении, и я на несколько секунд поверил, что все обратимо, что все еще можно изменить, что под этим жужжанием в нас еще пульсирует что-то живое, что надо просто стряхнуть с нас, словно с прекрасной забытой мозаики, песок, и мы опять будем вести в постели беседы, подобные танцу, и танцевать в гостиной так, словно беседуем. Но даже после часа поисков нам не удалось найти источник, и я не понимал почему, ведь перед больницей «Хадасса Эйн-Карем» мы, как сказал Давид, свернули вправо, затем поехали по грунтовой дороге и на развилке свернули влево, через сто метров после поворота припарковались на зеленой лужайке и начали спуск по тропинке, которая должна была привести нас к источнику.

Но там ничего не было. Только засохшие сорняки.

– Ничего страшного, – сказала Ноа. – Какое это имеет значение.

Но я настаивал на том, чтобы найти этот проклятый источник, как будто от него зависела наша жизнь; я знал, что веду себя по-идиотски, но не мог остановиться. Поэтому я потащил нас к машине, рванул назад, к развилке грунтовой дороги, и Ноа сказала, что я угроблю машину, но я пропустил ее слова мимо ушей и продолжил гнать, на развилке свернул не влево, а вправо, проклиная Давида, этого музыканта не от мира сего, за то, что не сумел внятно объяснить дорогу. Но и после поворота направо мы не нашли ничего интересного, если не считать мусорной свалки с кучей стеклянных бутылок. Ноа сказала:

– Давай вернемся на прежнее место, там, по крайней мере, было красиво.

Я ответил «Хорошо» таким недовольным тоном, будто только ее нетерпение помешало нам найти источник, и мы вернулись туда, где была зеленая трава.

– Давай расстелем одеяло и устроим пикник, – предложила Ноа.

– Ладно, – согласился я, – если хочешь.

Она спросила:

– Ты предпочитаешь вернуться домой?

Я не ответил, и мы расстелили одеяло, прижали его по углам камнями, съели наши бутерброды, выпили минеральную воду, потом легли на одеяло, стали смотреть на облака и затеяли спор о том, на кого одно из них похоже – на бегемота или на вампира. Затем Ноа набрала в рот воды из бутылки, приподняла вверх мою рубашку, наполнила мой пупок холодной водой и сказала:

– Вот он, тайный источник.

И я засмеялся, потому что, в самом деле, что за безумие вселилось в меня только что, с каких пор меня заботит подобная ерунда, но, прежде чем приятное ощущение от этой мысли успело разлиться у меня по всему телу, Ноа сказала:

– Давай сфотографируемся.

Ее нервозность просачивается в меня, подумал я, но согласился, потому что не было сил спорить, и она поднялась и начала возиться с камерой. Через несколько секунд она сказала:

– Встань, а то горы не попадают в кадр.

А я указал ей на пупок и спросил:

– А что с источником?

Ноа подошла ко мне, подняла с одеяла и сказала:

– Обними меня, сейчас будет снимок.

Едва я успел нацепить на лицо маску счастья, послышался щелчок.

На обратном пути она сказала:

– Кайфово было выбраться из дома, правда?

И я ответил:

– Да.

Хотя слово «кайфово» не показалось мне точным определением произошедшего. А она сказала, что мы должны делать это чаще.

– Ходить на прогулки, в походы – вот что я имею в виду, – добавила она.

Я крепко, очень крепко сжал руль и спросил:

– Ну, и куда мы отправимся в следующий раз?

И Ноа ответила:

– Ниже поселения Бейт-Заит есть плотина, и там образовалось нечто вроде небольшого озера, его можно обойти пешком. – Озеро в нескольких километрах от Иерусалима? Я усомнился. – Совсем маленькое озерцо, – уточнила она. – Но, говоря по правде, сама я его не видела. Мне про него рассказывали.

– А-а, – сказал я и почувствовал, что мы оба в душе вздохнули с облегчением, потому что если не уверен, что озеро существует, то нет и уверенности, что придется туда идти.

– Ладно, посмотрим, – сказала Ноа и включила радио.

– Посмотрим, – согласился я и подумал: «Так продолжаться не может, так продолжаться не может, просто не может».

А дома нас ждал этот запах вареной картошки. Ноа спросила:

– Ты тоже чувствуешь этот запах?

Я ответил:

– Да.

– Наверно, это Сима со своей стряпней, – заметила она.

– Вряд ли она целую неделю готовит одно и то же, – возразил я.

– Ты прав, – согласилась Ноа. – Но откуда тогда этот запах?

Мне хотелось спросить ее: «Разве ты не знаешь? Это запах расставания». И сказать ей, что мне этот запах знаком, я сталкивался с ним, по крайней мере один раз в жизни, а может, и три, и он был густым, как сейчас; но я ничего не сказал и отправился в душ. Стоя под мелким дождиком из рассекателя, я вспомнил, как в Синайской пустыне провел день с группой архитекторов-энтузиастов, и одна девушка, у которой на рукаве белой блузки красовался логотип местной газеты, объяснила мне за игрой в нарды, что можно многое узнать о человеке, строящем дом, если выяснить, что для него важнее всего. «Ну например?» – спросил я и бросил игральные кости на половину доски. «Ну, например, ты, – сказала она и затянулась сигаретой. – О чем ты думаешь в первую очередь, когда представляешь себе дом своей мечты?» – «О балконе, – ответил я не раздумывая. – О большом широком балконе, с которого открывается вид на окрестности». – «Прекрасно», – сказала она, забирая кубики в ладонь. «Что именно прекрасно? Что это говорит обо мне?» – настаивал я. Она выпустила струйку дыма, собираясь ответить, но тут подошел кто-то из архитекторов и пригласил ее поплавать, пока окончательно не стемнело. Она ответила: «Да, конечно, сейчас в воде как раз появятся рыбы-зебры». Протянула мне игральные кубики и сказала: «На самом деле ты сам знаешь ответ, верно?»

Да, знаю. Поэтому пока не убегаю. Я уже не раз убегал на балкон. Не раз убеждал себя, что нет смысла ни к кому привязываться, потому что все кончается расставанием. Когда мне было двенадцать лет и мы должны были на год лететь в Детройт, в аэропорту я цеплялся за колонну и говорил отцу, что не хочу садиться в самолет. В итоге он соблазнил меня «адидасами», и я пошел вместе со всеми. Но больше я идти не хочу. Если она хочет, пусть уходит. Я остаюсь. До самого горького конца. Максимум, до чего я готов дойти – это душ. Я снова и снова иду под душ. После нашей поездки к источнику прошла неделя, и мне кажется, что все это время я не выходил из душа. На пальцах уже появились борозды. Я замерз. Но все еще стою под душем.

Она стучит в дверь.

Когда-то она входила без стука.

– Я иду к Хиле, – говорит она.

– Пока.

– На процедуры.

– Желаю удачи.

– Ты будешь дома, когда я вернусь? – спрашивает она.

На секунду меня охватывает сомнение: она имеет в виду вообще или в частности.

– Нет, – наконец отвечаю я. – Я пойду к Давиду. Вчера он звонил, очень волновался и сказал, что я должен послушать его новую песню. Он прочитал мне слова по телефону. «Пора приземлиться, Супермен, пора… Сообщи об этом маме…» Что-то в этом роде.

– Звучит неплохо.

– Попрошу его записать это на диск.

– Не стоит.

– Это не трудно.

– Тогда ладно. Ну, я пошла.

– Передавай привет Хиле… Или Ша́нти? Как она сейчас себя называет?

Я чувствовала, как по мне двигаются три руки. Не одна. Не две. У Хилы вдруг оказалось три руки: одна поддерживала мой затылок, вторая массировала мне лоб, а третья, горячая, грела мне пупок, наконец заставив меня немного расслабиться. До этой минуты меня терзали сомнения: что она имела в виду, говоря о комбинации массажа и рэйки? Никогда не слышала ничего подобного. И зачем эта натужная вступительная беседа, коленки к коленкам:

– Как ты поживаешь? Как себя чувствуешь?

– Спасибо, плохо. В Бецалеле мне уже сообщили, что если я до конца месяца не сдам черновой вариант проекта, то потеряю год. Мой парень в стадии духовных исканий, от битья тарелок переходит к странному умиротворению и, как я тебе уже говорила, собирается съехать с квартиры. У меня ноют ноги, потому что я подрабатываю официанткой, и, хотя больше всего страдают щиколотки, боль доходит до поясницы, плюс у меня через день раскалывается голова. Думаю, с тебя достаточно, Хила, ты, наверное, уже жалеешь, что спросила.

– Нисколько, – сказала Хила непривычно мягким голосом. И продолжила: – А чего ты ждешь от этой процедуры?

– Честно? – ответила я, не глядя ей в глаза. – Я ничего не жду. Ты ведь знаешь, я не очень верю в эти вещи, а пришла только потому, что мы уже столько раз договаривались о встрече и каждый раз ее переносили.

– Ладно, Ноа. – Она элегантно отмахнулась от моей черной неблагодарности. – Считай это подарком. Но если бы ты могла попросить меня о чем-нибудь одном, чего бы ты хотела?

– Больше всего я хотела бы, – вдруг произнесла я, – больше всего я хотела бы еще раз услышать свой внутренний голос, который говорит мне, что правильно, а что нет, что настоящее, а что фальшивое, что важно, а что не важно. Из-за шума я давно не слышу этот голос, понимаешь?

– Конечно. – Хила сказала это так, что я почувствовала: она действительно все поняла. А потом добавила: – Не знаю, сможет ли одна процедура вернуть тебе этот голос, но мы, по меньшей мере, попытаемся влить в тебя немного тишины, хорошо?

– Хорошо, – согласилась я, хотя все еще оставалась в некотором недоумении: как это – влить немного тишины?

Хила жестом пригласила меня на массажный стол и попросила лечь на живот. Я спросила ее, можно ли закрыть глаза, и она ответила, что это желательно; я хотела спросить почему, но не спросила, а просто закрыла глаза. Она нажала на что-то, похожее на магнитофон, и комнату наполнила тихая ненавязчивая музыка. Хила остановилась у края стола, я услышала ее дыхание, приоткрыла один глаз и увидела, что она потирает руки. «Как муха лапки», – мелькнула у меня мысль, но я сразу закрыла глаза, чтобы не смущать Хилу. Затем она начала меня трогать, очень нежно, касание здесь, касание там, и поначалу я вся сжалась; мне было странно, что Хила, которая знает меня с детства, никогда ко мне не прикасалась, если не считать коротких поцелуев в щеку при встрече и чуть более долгих объятий по возвращении из путешествий; мне стало удивительно, что именно ее руки блуждают по моему почти голому телу, прикасаясь к местам, касаться которых было дозволено только Амиру, и я подумала, что, может быть, стоило пойти к незнакомой массажистке. Еще я подумала: а что, если эти прикосновения вызовут у меня возбуждение? Вот, например, она прошлась пальцами по моей шее, а на шее у меня расположены очень чувствительные точки. Что, если у меня запульсирует между ног? Мне станет очень, очень неловко, и это внесет сумятицу в мои мысли, как будто мне сейчас не хватает сумятицы в мыслях. Но ее прикосновения были легкими, ни в коем случае не настойчивыми, не «такими», и, в конце концов, это была Хила, и я постепенно расслабила свои напряженные ягодицы, и правую, и левую. Я понемногу успокаивалась, переставала сопротивляться. Как просила Хила, я старалась дышать медленнее и глубже и смежила веки, а когда почувствовала, что у нее не две руки, а три, сказала себе, точнее, мысленно пробормотала: «Вот и хорошо, мы теперь и правда в сумеречной зоне, где все позволено», и я полностью отдалась ее воле, отдалась теплу, струившемуся от ее пальцев через все мое тело, от коленей до локтей, от щиколоток до макушки. Я почти перестала думать, то есть у меня не осталось связных мыслей, только общие смутные ощущения: например, что Хила меня действительно любит и каждое ее прикосновение служит тому доказательством.

– Перевернись, – попросила она. – Медленно, через левое плечо.

Я тяжело перекатилась на спину, приподняв сначала одну ногу, затем другую. Меня охватило чувство незащищенности, уязвимости, но Хила опустила мне на лоб все три свои руки, просто опустила и стала ждать, когда у меня восстановится дыхание. Затем она занялась моей ключицей, той самой, что так любит Амир; прошлась вокруг нее и нырнула вглубь, изгоняя яды, о существовании которых я даже не подозревала; они потекли из меня через ее пальцы, а она снова и снова ныряла за ними и удаляла их. Вдруг она на мгновение исчезла, оставив мое тело в покое и давая мне насладиться ощущением чистоты, но ровно за секунду до того, как я почувствовала себя брошенной, вернулась и слегка, едва заметно, помассировала мне низ живота, откуда поднялась к точке между животом и грудью, где еще не прощупываются кости, но уже есть мышцы. Она давила на эту точку долго и сильно, меня внезапно окатило, как волной, и я испытала просветление, как будто Хила нажала на переключатель и у меня в груди зажглась лампа.

– Как хорошо, – сказала я, – нажми там еще.

Она нажала, и меня снова затопила белизна, и что-то внутри меня стало жечься и жалить, что-то рвалось наружу, стремясь выйти именно через эту точку, а Хила продолжала давить на нее и вокруг, она давила и массировала, пока не выпустила на волю то, что сидело во мне и так долго ждало освобождения, – приступ смеха, дикого, ничем не сдерживаемого смеха, сотрясшего все мое тело и заставившего слезы брызнуть из глаз. Меня это изумило. По всем признакам я должна была заплакать, но вместо этого смеялась, я смеялась и смеялась, как не смеялась долгие месяцы, как не смеялась с тех пор, как поселилась с Амиром.

Потом я затихла. По телу еще пробегала легкая рябь смеха, но Хила успокоила эту рябь, даже не касаясь меня и не произнеся ни единого слова. Она просто подержала руки у меня над грудью, и я снова задышала глубоко и ровно. Тогда она занялась моими ногами. Странно. У каждой крохотной точки, на которую она нажимала, на просторах тела находилась точка-сестра. Она надавила на пятку, и я почувствовала это затылком. Она надавила под большим пальцем, и это отдалось у меня в колене; даже в ладонях появилось приятное покалывание. Затем она принялась за пальцы, легонько потянув каждый из них, словно намереваясь выдернуть их из суставов, но не всерьез. Последним она потянула мизинец моей левой ноги и убрала руки. Я поняла, что она уходит.

Прошло примерно две тысячи лет, кто-то коснулся моей руки, и у меня над ухом раздался ее голос:

– Мы закончили, Ноа. Можешь еще полежать, если хочешь.

Шаги удалились в сторону ванной, я натянула на себя тонкую простыню, которая чуть вздымалась надо мной в ритме моего дыхания. Мне вспомнилось, как в детстве я часами вот так же лежала летними вечерами под простыней, чувствуя, как она медленно опускается, лаская мне грудь, ноги, живот, и снова поднимается, и снова опускается.

– На, попей. – Рядом со мной стояла Хила.

Я взяла у нее прозрачный пластиковый стакан и, только сделав первый глоток, поняла, как сильно я хочу пить. Она принесла мне еще один полный стакан, который я моментально опустошила.

– От твоей процедуры дикая жажда, – улыбнулась я.

– Да, – ответила она.

Я приподнялась сесть.

– Не спеши, потихоньку, – сказала она, придерживая меня за спину. – Тело сейчас уязвимо. Лучше не делать резких движений.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я имею в виду, спасибо за все, – сказала я, тронув ее локоть.

Она широко улыбнулась, как будто все это время волновалась, что мне не понравится, а теперь испытала облегчение.

– Это было чудесно, изумительно, – сказала я.

– Жалко, что здесь нет зеркала, – заметила она. – Видела бы ты свое лицо.

– А что с ним? – спросила я, погладила свою щеку и почувствовала, какая она гладкая и нежная.

– Оно невероятно красивое, – сказала Хила и засмеялась.

– Так сфотографируй меня. – У меня в голове вдруг возник план.

– Брось, я не умею фотографировать, – попыталась увильнуть Хила, к которой вернулся обычный голос.

– А тут и уметь нечего, – настаивала я. – Просто нажми на кнопку.

Теперь я смотрю на эту фотографию. Первыми, конечно, замечаю недостатки. Прыщик на левой щеке, пятнышко в нижней части правой, темные круги под глазами. С крупными планами всегда так. Они подчеркивают все детали. Тем не менее лоб, возможно, расскажет мою историю. Да. В нем есть какая-то безмятежность. И брови, в отличие почти от всех других моих фотографий, не нахмурены. Ни между ними, ни посередине лба нет ни одной морщинки. Как будто Хила натянула и хорошенько разгладила мою кожу, словно простыню.

Сделав фото, Хила посмотрела на часы и сказала:

– Извини, дорогая, у меня через пять минут клиент.

– Конечно, конечно, – проговорила я, собрала со стула свою одежду и быстро оделась. Футболка, свитер, пальто. Мне за многое следовало попросить у нее прощения. За то, что я забыла про нашу дружбу, не верила в то, чем она занимается, и даже эту нашу встречу трижды отменяла в последнюю минуту. Но по ее виду я поняла, что она правда торопится, поэтому просто еще раз сказала ей спасибо и крепко, гораздо крепче, чем обычно после наших прогулок, ее обняла, а затем, все еще держа ее за талию, слегка отступила и сказала, глядя в ее миндалевидные глаза:

– Я так рада, что ты у меня есть. Что ты от меня не отказалась.

Она рассмеялась, обмякнув в моих руках:

– С какой стати мне от тебя отказываться? Никогда. Ни за что.

Я неохотно выпустила ее талию, убрав сначала одну руку, потом другую, и пошла к двери.

– Шапку не забудь! – сказала Хила и протянула мне шерстяную шапку.

Я взяла ее, послала Хиле воздушный поцелуй, а прощальное «пока» тянула так медленно и долго, как не тянула его, наверное, никогда.

Как ни странно, на улице было не холодно. Легкий ветерок щекотал деревья Рехавии, сквозь кроны которых пробивались лучи ласкового предзакатного солнца, и неожиданно для себя я начала подпрыгивать на ходу. Два ортодоксальных еврея в черных одеяниях посмотрели на меня с явным неодобрением и укоризной, но это только подстегнуло мое желание продолжать в том же духе, и так, вприпрыжку, я миновала улицу Ми-Тудела, свернула на улицу Бен-Сарук и пролетела по нечетной стороне улицы Тиббонидов, по пути сбрасывала с себя заботы, как деревья сбрасывают листья.

Ну да, в последнее время клиентов в кафе стало меньше, ну и что? Можно подумать, раньше я была мультимиллионером Реканати. Ну, не сдам я дипломный проект в этом году, что случится? Рухнет мир? Нет. Сдам на следующий год. Я неслась вперед, вспоминая Форреста Гампа, который в один прекрасный день пустился бежать, сам не зная, куда бежит. Сначала он бежал один, потом к нему присоединились поклонники, и постепенно образовалась целая секта людей, бегущих по просторам Америки. Мы инициируем и здесь подобное движение, только не бегущих, а подпрыгивающих, думала я, скача в сторону улицы Газа, и свяжем это с какой-нибудь важной целью. Например, «Прыгаем к миру». Да, «Прыгаем к миру» – это хорошо. Евреи и арабы вместе прыгают вдоль Зеленой линии, требуя от своих лидеров прекращения ненужных убийств и заключения мирных соглашений.

Завидев издали остановку автобуса, я перешла на нормальный шаг. Стало чуть прохладней, может быть, потому, что солнце село, а может быть, потому, что это все-таки Иерусалим. Здесь рано холодает.

Я опустилась на скамейку. Слева от меня сидела пожилая женщина с яркой детской заколкой в седых волосах, справа – мужчина, похожий на часовщика. Но я не стала особенно приглядываться к этим людям. Я вглядывалась в себя. Голова работала четко и ясно, как после хорошего послеобеденного сна. Будто вместе с морщинами на лбу Хиле удалось разгладить и морщины в моей душе, и теперь я отчетливо видела то, что в последние несколько месяцев скрывала от себя.

Когда подъехал автобус, я уже решила, что буду делать.

Пока ехала, уточнила мелкие детали: когда, каким образом, как долго.

Добравшись наконец до квартиры, я сняла с антресолей дорожную сумку и стала укладывать вещи.

Автобус, петляя, спускается по склону

к развязке Шаар ха-Гай.

По обочинам дороги – весна.

Ржавые остовы военной техники

на фиолетовом.

Мертвое на живом.

На предвыборных плакатах —

огромные имена кандидатов.

Автобус

спускается

по извилистой дороге

к развязке

Шаар

ха-Гай

В нем – Ноа,

строит планы на будущее.

Песня

Ты можешь оплошать, брат,

Все бросить на полпути,

Можешь все проиграть, брат, —

И дальше прочь уйти.

Можешь даже заплакать, —

«Как же я забыл?

Сам дал себе слово,

А потом забил!»

Время спуститься с неба,

Супермен!

Время сказать маме,

Что ты не Мессия.

Ты можешь оплошать, брат,

Шагнуть не туда.

Это не беда —

Время понять, брат!

Не бойся пройти до конца, брат,

Свой маршрут —

И тебя не сдадут!

Где-то есть поворот,

Там женщина ждет,

Раскинув руки,

Чтоб сердце отдать тебе

И судьбе —

Не страшись разлуки.

Время спуститься с неба,

Супермен!

Время сказать маме,

Что ты не Мессия[74].

_______________________________________

Слова и музыка: Давида Бацри

Из альбома группы «Лакрица»

Песня «Любовь, как я объяснил ее своей жене».

Самиздат, 1996 год.

Рассеяние

Где Ноа? Йотам бродил по комнатам, как будто Ноа – теннисный мячик, и если хорошо поискать, то в конце концов она найдется.

– Я уже говорил тебе, она уехала в Тель-Авив.

– Но я думал, что она уехала ненадолго.

– Она уехала надолго.

– Как надолго?

– Не знаю, Йотам. Что ты нудишь?

– Потому что лучше, когда она здесь. Кроме того, я сегодня видел кое-что по дороге из школы и подумал, может, она захочет это сфотографировать.

– Что ты видел?

– Два эфиопа из Центра помощи беженцам выкрасили лица в белый цвет и стояли у входа в торговый центр.

– С плакатами? Как на демонстрации?

– Без плакатов.

– Это действительно заинтересовало бы Ноа.

– Ты ей расскажешь? Может, завтра они тоже будут там стоять.

Я обещал, что расскажу. Что еще я мог сказать? Что мы с Ноа не разговариваем? Что я понятия не имею, где она?

– Почему она уехала? – продолжал выяснять Йотам.

– Потому что время от времени людям необходимо уехать, – сказал я, надеясь, что это его удовлетворит.

– Да, но почему? – настаивал Йотам.

«Этот мальчик взрослеет прямо на глазах, – подумал я. – И это не всегда удобно».

– Ну смотри, – попытался объяснить я. – Представь себе, что ты садишься делать уроки. Я знаю, что ты давно на это забил, но попробуй вспомнить. Поначалу ты сосредоточен, и все ответы текут в тетрадь прямо из твоей головы. Но через какое-то время ты начинаешь уставать, тебе становится скучно, появляются ошибки, и вдруг ты замечаешь, что пропустил вопрос. И ты понимаешь, что надо прерваться на несколько минут, освежиться.

– Значит, Ноа было с тобой скучно?

– Не совсем.

– Тогда я не понимаю.

– Возможно, я привел не совсем удачный пример, Йотам. Не имеет значения. Через две минуты начинается «Звездный путь». Будешь смотреть или задавать надоедливые вопросы?

Йотам взял пульт и включил телевизор. Я с облегчением откинулся в кресле. Трудно объяснить другому то, чего сам не понимаешь. Ну, по крайней мере пока фильм не закончится, он перестанет донимать меня своими вопросами. За последние дни разные люди задавали мне слишком много вопросов. Все, кто слышал, что Ноа ушла, расспрашивали меня, и у меня иссякло терпение.

– Скажи, – спросил Йотам, когда зазвучала музыкальная заставка к фильму, – а почему мы до сих пор ни разу не смотрели «Звездный путь» вместе? – Но прежде чем я успел открыть рот, ответил сам себе: – Знаю! Потому что по четвергам ты ходишь в этот клуб полусумасшедших. Ты что, больше туда не ходишь?

– Нет.

– Почему?

Меньше пятидесяти километров, а кажется, будто я в другой стране. Даже свет здесь совсем другой. В Иерусалиме свет яркий, белый, он слепит глаза. А здесь он мутный, как будто в него что-то подмешано. Из квартиры тети Рути, сестры моей бабушки, море не видно. И верхушки деревьев не видны. Только жизнь других людей в окнах напротив, совсем рядом со мной, только руку протяни. «Тель-Авив – глазей сколько влезет». Так следует рекламировать в мире этот город и каждому туристу, приезжающему сюда, дарить небольшой бинокль. Из окна моей спальни, к примеру, можно видеть, что готовится на кухне семейной пары, живущей напротив. В два часа ночи муж подкрадывается к холодильнику и достает из морозилки хумус и питу. Следом за ним появляется жена в пижаме и с растрепанными волосами и, прежде чем он успевает сожрать добычу, возвращает ее на место. Вечером она моет посуду. Он стоит у нее за спиной, засовывает руки ей под рубашку и хватает ее за грудь. Она отстраняется. Или сдается. Зависит от настроения. А однажды днем я увидела ее на той же кухне с другим мужчиной, слишком для нее старым. Он обмакнул палец в мороженое, протянул ей, а она слизнула. Мне было противно смотреть на это, но я не могла заставить себя перестать и упорно наводила на них бинокль. Из кабинета я также постоянно наблюдаю за чужим балконом. Там стоят три старых коричневых кресла. Одно из них порвано. В Иерусалиме никто не осмелится высунуть вечером нос на улицу, но здесь вечера приятные. И три парня, живущие в той квартире, иногда выходят на балкон покурить, и до меня долетает сладковатый запах. Они выдыхают дым и смеются во все горло, но есть в них что-то грустное. Как будто они всю жизнь мечтали о том, как сядут на балконе в Тель-Авиве, закурят и воскликнут: «Вот оно, счастье!». Но теперь до них постепенно доходит, что это совершенно не так.

– Эй! – крикнул мне вчера вечером один из них. – Ты что, с фотоаппаратом? Ну снимай, снимай, как мы тут веселимся.

Его приятель встал и оперся на перила. Луна освещала его загорелый торс. Я продолжала прятаться за видоискателем. Двое других парней тоже поднялись, подошли к перилам и наклонились вперед, в мою сторону. Мышцы-серьги-бородка, мышцы-серьги-пряжка.

– Эй, подруга! – крикнул пряжка. – Приглашаем тебя присоединиться к нам.

Тон его был вполне дружелюбным. Как и выбор слов: «приглашаем», а не «ялла»; «присоединиться», а не «давай». Я отрицательно покачала головой. Медленно и неуверенно.

– Третий этаж, справа, – крикнул он.

– Слева, болван, – поправил его парень с обнаженным торсом.

– Слева! – повторил первый. Как будто хотел, чтобы всю информацию я получала только от него.

«Ты здесь не для этого, Ноа», – напомнила я себе, помахала им на прощанье рукой, как кинозвезда поклонникам, и исчезла в защищенном пространстве квартиры.

С приезда сюда я почти не выхожу. Только утром в магазин, купить булочку и холодное какао, а вечером – на бульвар, где гуляют собачники (когда я медленно иду по бульвару, у меня возникают странные мысли: сегодня, например, я думала, что прошлое иногда держит нас на поводке, а иногда отпускает).

Большую часть дня я провожу взаперти в квартире («Красивое слово – взаперти», – сказал бы сейчас Амир). Тетя Рути была не в том состоянии, чтобы хоть что-нибудь взять в больницу. Все осталось здесь. Ее поразительно пестрая библиотека: тонкие сборники стихов, комиксы, дамские романы в мягких обложках… На тумбочке в кабинете стоит фотография ее отца в молодости. «Каким красивым мужчиной он был», – любила повторять тетя Рути, легко касаясь кончиком пальца пластиковой рамки. И я всегда соглашалась с ней, даже когда выросла и знала, что она преувеличивает. В спальне, гостиной и в кабинете висели на стенах ее картины, и рядом с каждой был прикреплен листок с названием, как в художественной галерее. Вот «Автопортрет»: на картине изображена женщина, абсолютно не похожая на тетю Рути. Когда-то мне показалось это странным – нарисовать кого-то другого, но назвать картину «Автопортрет». Справа от «Автопортрета» – «Генеалогическое древо», ветви которого воздеты к небу, словно руки жертв Холокоста. На стене напротив – мой портрет с надписью «Девочка». Помню, как она усадила меня на стул и велела не двигаться; мне стало скучно, и я пожаловалась, что у меня болит попа, и она попросила: «Потерпи еще немножко, еще капельку, Ноале, а когда закончим, пойдем на улицу Дизенгоф и купим тебе двойное шоколадное мороженое».

С первого же раза, когда родители оставили меня у тети Рути, между нами установилось прямое сообщение, без двух промежуточных остановок – моей бабушки и моей матери. Мы с тетей Рути вместе играли в девчачьи игры, ходили по магазинам на Дизенгоф, а дома весь вечер мастерили коллажи из журнальных вырезок и лоскутков ткани. И все жесткие правила моих родителей – ложиться спать в десять, не смотреть «Даллас», не слушать музыку на большой громкости – все эти правила на день-два отменялись, разумеется, при условии, что я никому об этом не проболтаюсь (она жутко боялась мою мать).

Она была единственной, кроме мамы, папы и Йоава, кто знал о промывании желудка, – я сама ей рассказала, хотя родители не хотели посвящать ее в эту историю, – и она же уговорила меня заняться рисованием. «Я тоже так начинала», – сказала она, и ее затуманившийся взгляд был красноречивее многих слов.

Мы продолжали встречаться у нее за кофе и рогаликами с шоколадом до моей службы в армии; в увольнительную нас отпускали раз в две недели, и в эти редкие дни я отсыпалась, отъедалась и бегала на танцы; отсыпалась, отъедалась и бегала на танцы. «Позвони тете Рути, – говорила мать. – Ты же знаешь, своих детей у нее нет. Она все время о тебе спрашивает». – «Конечно, – отвечала я, – прямо сейчас позвоню». Я и в самом деле собиралась ей позвонить, но всегда что-то мешало: какой-нибудь парень, какая-нибудь вечеринка. Тетя Рути забывала про самолюбие и продолжала посылать мне на службу посылки с шоколадом, чипсами и стихами Далии Равикович. Я обещала себе, что отвечу ей или хотя бы позвоню, скажу спасибо, но так этого и не сделала, а сразу после демобилизации уехала в длительное путешествие. Я обещала себе, что заскочу к ней по дороге в магазин туристического снаряжения, но не заскочила, а когда вернулась из поездки, мне пришлось срочно искать квартиру в Иерусалиме, чтобы успеть до начала занятий в Бецалеле. Я знаю, что все это отговорки, а правда заключается в том, что я о ней просто забыла. Я вытеснила ее образ на периферию чувств, смутно догадываясь, что она всегда будет где-то рядом и поддержит меня в трудную минуту, пока однажды вечером, два года назад, не позвонила мать. «Я не знаю, интересует тебя это или нет, – сказала она, – но тетя Рути в больнице, в Тель-Авиве. Она упала на улице и ударилась головой. Сейчас она без сознания». Я сразу помчалась в Тель-Авив, бросила все и приехала, но с ней уже нельзя было поговорить, нельзя было что-нибудь ей рассказать и попросить прощения. Я могла только сидеть у ее койки и держать ее за руку.

– Мы не знаем, что делать с ее квартирой, – неделю назад во время одного из наших телефонных разговоров сказала мама.

До того я слушала ее рассеянно, но тут встрепенулась:

– Почему?

– Мы бы сдали квартиру, но не уверены: вдруг она проснется. Врачи говорят, что шансов мало, но такие вещи случаются. И тогда ей некуда будет возвращаться. С другой стороны, она каждый день теряет деньги, которые могла бы получать за аренду. А у нас сейчас каждый грош на счету, лечение обходится недешево.

– Так что вы намерены делать? – спросила я.

– Не знаю, – вздохнула мама. – Наверное, подождем еще пару месяцев.

– Мне кажется, стоит подождать, – согласилась я. И представила себе пустую квартиру тети Рути, и женщину с «Автопортрета», которая смотрит на девочку с другой картины, то есть на меня, и спрашивает: «Ну, и долго еще мы будем здесь одни?»

После сеанса у Хилы, подарившего мне ясность мысли, меня осенило: «Вот туда я и сбегу». Я сразу позвонила маме и озвучила ей эту идею.

– Я даже не знаю… – забормотала она, но я не стала ее слушать:

– Я думаю, что тетя Рути была бы очень рада.

– А что, если она придет в себя? – спросила мама.

– Если это случится, – ответила я, – я в течение получаса освобожу квартиру. Только она уже полтора года в коме, и мне слабо верится, что она проснется именно сейчас. К тому же квартира нужна мне всего на две недели.

– А как же Амир? – сказала она. – Такой хороший парень…

Тут уж я не выдержала:

– При чем тут Амир? Согласна ты мне помочь или нет?

– Не понимаю, – не сдавалась она, – почему бы тебе не пожить у нас?

– Все, мам, хватит, – сказала я. – Почему с тобой никогда ни о чем нельзя договориться?

Амиру я сообщила, что еду в Тель-Авив на три недели, и он спросил: «У кого ты будешь жить?» Я ответила: «На нейтральной территории». Но он настаивал: «Может, по крайней мере, оставишь мне номер телефона?». Я сказала правду: «Там нет телефона». Он криво улыбнулся и спросил: «Значит, у нас период «пробной разлуки»?» – «Нет, – объяснила я. – Мы берем паузу. Ты ведь тоже в ней нуждаешься?». Он сел на диван под фотографией грустного человека и произнес: «Да, по правде говоря, да». А я вдруг обиделась – как, ему тоже необходима пауза? – хотя именно этого признания надеялась от него добиться. А что, если он меня не дождется? Все эти девицы-психологини давно на него заглядываются. А они такие красивые. И умные. Я едва не уронила сумку на пол, но тут он заговорил. «Я тоже подумал, что нам стоит глотнуть немного свежего воздуха, – сказал он. – Но ты знаешь, для меня любое расставание – дело сложное. Я никогда не знаю, то ли это моя привычка, то ли мне действительно пора уходить». – «Стало быть, ты меня прогоняешь?» – спросила я, и комок подступил к горлу. – «Нет. – Он указал на мою собранную сумку. – Это ведь ты уходишь». – «По правде, какая разница? – неожиданно для самой себя произнесла я. – Какое это вообще имеет значение?». Закинула сумку за спину и направилась к выходу. «Значит, увидимся через три недели?» – спросил он, и голос его немного дрогнул. «Вероятно», – ответила я, напоследок наслаждаясь тем, что посеяла в нем сомнение, и ушла.

С тех пор я здесь. В моменты слабости я достаю и листаю фотоальбомы. Вот фото, где он с Давидом на концерте «Лакрицы». А это из нашей первой поездки в Иудейскую пустыню, где мы стоим и смотрим на остальных с абсолютно одинаковым выражением на лицах. Вот еще одно: он прикрепляет табличку к нашей двери в Кастеле, которая вдруг кажется мне слишком нарядной, а потому искусственной. А вот мы на прогулке в Сатафе, после которой слегка поцапались, хотя тогда я думала, что это ужасная ссора.

Стоит мне увидеть его смеющиеся глаза и нелепый хохолок его волос, проследить взглядом воображаемую линию, которая начинается у его плеча, спускается вдоль руки и доходит до бедер, мне хочется побежать к ближайшему телефону-автомату, услышать его голос, сказать ему, что я передумала, и спросить, можно ли мне вернуться.

Но я тут же напоминаю себе, сколько яда было в наших отношениях в последние месяцы. Я вспоминаю ту ночь, когда он бил тарелки, и говорю себе, что с тех пор, как мы поселились вместе, мне не удалось создать ничего, и убираю альбом на дальнюю полку, за энциклопедии.

Братишка!

Надеюсь, ты читаешь это письмо в одиночестве и рядом никого нет. Надеюсь, что ты читаешь его в темноте, при свете фонарика, и только ты видишь, что в нем написано, ибо я намерен открыть тебе самый большой в мире секрет, который миллионы путешественников поклялись не открывать никогда, даже под дулом пистолета, направленным в пах; это секрет, охраняемый надежнее, чем состав кока-колы, и он мог бы еще долгие годы оставаться нераскрытым, если бы не я, изменник и предатель. Да, я решил, что хватит, пора снять маску, сорвать покровы, взломать сейф и доверить тебе – только тебе – позорную правду, которую все так тщательно прячут. Итак, по возвращении домой мы проявляем и печатаем фотографии, зазываем своих несчастных друзей и показываем им все, что наснимали. И все вдруг становится «потрясающим», «изумительным» и снова «потрясающим», и тебе трудно сказать, в какую из стран, где ты побывал, ты советуешь съездить, ибо каждая из них обладает собственной уникальной красотой, и все они такие приятные (извини: потрясающие), и даже когда на рынке у тебя украли борсетку с паспортом и всеми деньгами, это можно было считать приключением, и даже когда поезд сошел с рельсов, не добравшись до пункта назначения, то это был новый опыт. И действительно, через одну-две недели все впечатления слипаются в единый ком, как рис, сваренный в слишком большом количестве воды, и уже невозможно отделить рисинку от рисинки. Но суровая правда состоит в том, что в путешествиях выдаются и минуты паники, и минуты отвращения, и минуты одинокого беспокойства. Но самое ужасное – это прощания. Об этом никто не говорит, но долгое путешествие – это просто череда расставаний. С той минуты, как ты садишься в первый самолет, ты начинаешь знакомиться с людьми, и сходишься с ними быстро, потому что это путешествие, и, даже если вы впервые увидели друг друга полчаса назад, ты рассказываешь им о своей семье и о своей бывшей девушке, и в воздухе витает какое-то волшебство, но вот самолет садится, и вы расходитесь в разные стороны: они встречаются с друзьями в одном хостеле, а ты со своей девушкой – в другом, и вы обмениваетесь израильскими адресами и телефонами и даете друг другу слово обязательно пересечься снова, но – увы! – больше ты их никогда не увидишь. Честно говоря, поначалу это тебя не беспокоит, как раз наоборот. В хостеле тебя ждет девушка, и она знакомит тебя с людьми, с которыми путешествует уже целых два дня, и они, разумеется, ее лучшие друзья. Тебе они тоже нравятся. Правда, через неделю они возвращаются в Израиль, но тебя это не волнует, ты уже понял главное, ты точно знаешь, что, не успеют они уйти, придет кто-нибудь еще. И, само собой, ровно через минуту после того, как ты поможешь им погрузить вещи в такси, которое доставит их в аэропорт, в вестибюле гостиницы ты встречаешь парня из Аргентины, а еще через пять минут выясняется, что вы с ним родственные души, он тоже хотел изучать экономику, только в университете Буэнос-Айреса, и тоже сломался после первого курса, и его за месяц до путешествия тоже бросила подруга, и он тоже абсолютно уверен, что «Грек Зорба» – лучшая из всех прочитанных им книг. Вы путешествуете вместе около двух недель и за это время обнаруживаете, что вам нравятся одни и те же девушки, что вы оба испытываете нездоровую страсть к свиным отбивным, одинаково предпочитаете недорогие гостиницы подальше от центра города, но за секунду до того, как ты включишь музыку из фильма «Двойная жизнь Вероники», он объявляет тебе, что едет в Колумбию, а в твои планы Колумбия пока не входит. Да в чем проблема? Ну, пусть он поедет в Колумбию чуть позже или ты присоединишься к нему сейчас. Ведь не каждый день встречаешь духовного близнеца! Но ничего не поделаешь, в путешествиях это всегда так. Вы легко прощаетесь, и, когда ты в четыре утра торопливо собираешь сумку, чтобы не опоздать на автобус, который доставит тебя к перуанской границе, он даже не встает с постели, чтобы сказать тебе до свидания, а просто приоткрывает один глаз и напоминает, чтобы ты оставил ключ от комнаты на столе, и ты отвечаешь: «No problem». Тебя на мгновение охватывает печаль, но всего на мгновение, потому что в автобусе ты знакомишься с двумя перуанскими чикитас, которые рассказывают тебе, что у них деревне, не внесенной ни в один туристский справочник, как раз проходит фиеста и пропустить ее ни в коем случае нельзя. Чтобы убедить тебя окончательно, они предлагают тебе поселиться у них в доме. Ты спрашиваешь, не рассердит ли это их отца, а они смеются: «Нет, с какой стати, в нашей семье любят гостей». К концу поездки ты почти забываешь об аргентинском парне, тебя чарует заразительный смех Исабель и Фелиситы, а когда фиеста, красочная и дикая, как они и обещали, завершается, ты еще какое-то время колесишь с ними по округе, спишь с обеими, чтобы ни одна не обижалась, а утром, несмотря на приятный секс (подробности в следующем письме), уже чувствуешь в области копчика зуд: тебя тянет сорваться, открыть еще одно новое место, охмурить еще одну женщину, и это продолжается три-четыре месяца, и тебе кажется, что ты с легкостью порхаешь от человека к человеку, от города к городу, и разлуки не оставляют в тебе ни следа, ни царапины, но ты ошибаешься, ты крупно ошибаешься. Но когда ты это замечаешь? Когда прощаешься с девушкой, с которой провел достаточно времени и которую впустил в свое сердце. И в один миг все твои прошлые прощания, казалось бы давно отмытые, возвращаются, чтобы взыскать с тебя налог на добавленную печаль, и ты сидишь в комнате, которая была вашей, а теперь она только твоя, и смотришь из окна на улицу, на церковь и на площадь перед нею, заполненную несчастными детьми, продающими сломанные зажигалки, и внезапно понимаешь, что устал, что устал от всего.

Если ты еще не догадался, вчера ушла Нина. У нее кончились деньги. Я достал свой дорожный пояс, высыпал на нашу кровать все его содержимое, разделил доллары и дорожные чеки на две стопки и сказал ей: «Tuyo» («твое» по-испански). Мы уже начали немного лопотать на этом языке, который оба знаем плохо, но, по крайней мере, понимаем. «Нет», – сказала она и сгребла все в одну кучу. «Но почему?» – крикнул я на иврите. Она пожала плечами и добавила: «No, no, no possible». («Нет, нет, невозможно».) Я упал на колени. Сложил вместе обе ладони и умолял ее остаться. Изобразил жуткую обиду. Безумие. Ничего не помогло. Ее идиотская чешская гордость не позволила ей принять мои деньги. У них, объяснила она мне при помощи жестов, девушка, берущая деньги у мужчины, считается шлюхой. «Какая шлюха, при чем тут шлюха? – возмутился я и ударил себя кулаком в грудь. – Ты не понимаешь, что я тебя люблю?» – «И я тебя люблю», – сказала она, если я правильно понял ее чешский. И крепко обняла меня, и продолжала обнимать всю ночь, даже во сне. Но утром, когда я спросил ее, не изменила ли она свое решение, ее «no possible» звучало еще тверже и решительнее, чем накануне, как будто она станцевала с этой возможностью танго и окончательно ее отвергла.

Вчера вечером я проводил ее до автобусной станции. Что еще я мог сделать? Кроме нас там в основном были сельчане с курами. Ночью они едут в большой город, расстилают на плитах центральной площади циновки и спят там, чтобы успеть занять хорошее место на базаре. В воздухе невыносимо воняло курами, загаженную землю там и сям устилали серые перья. В последней попытке переубедить Нину я негромко закукарекал, но она даже не улыбнулась. Ровно в одиннадцать часов – все автобусы в этой поездке дико опаздывали, но именно ее, как назло, прибыл вовремя – Нина забралась на крышу, чтобы проверить, крепко ли привязывают ее рюкзак, а затем спустилась ко мне для прощального объятия. Она протянула мне компакт-диск Дворжака, тот, что ставила мне в нашу первую встречу, и сказала: «Tuyo». Я отказывался: «Не надо, я же знаю, как ты любишь этот диск!» Но она поджала губы, и мне пришлось сдаться. У меня не было для нее подарка, кроме длинного письма на иврите, и я надеялся, что в Праге она найдет кого-нибудь из еврейского квартала, чтобы ей перевели. И поцелуя.

В четверть двенадцатого она уже не махала мне в окно. Тяжело ступая, я поплелся назад в гостиницу. Я был совершенно без сил, как после соревнований по триатлону в Эйлате, и, когда вернулся в комнату, рухнул на кровать и уставился на сломанный потолочный вентилятор. Меня одолевали печальные мысли, например, что любовь подобна кинотеатру: в нем есть великолепное фойе с портретами актеров и кадрами из фильмов на стенах, но к выходу из него ведет узкий пропахший мочой коридор, и обязательно находится идиот-служитель, который распахивает двери за несколько минут до окончания фильма, и тебе стоит немалого труда не обращать внимания на льющийся с улицы свет.

Хватит себя мучить, приказал я себе перед тем, как заснуть. Послезавтра будет новый день.

Но сегодня мне ничего не хотелось. В полутора часах ходьбы от поселка был термальный источник. Я к нему не пошел. В посольстве, в часе езды на автобусе, меня наверняка ждало твое письмо, но я туда не поехал и не знаю, как у вас с Ноа дела. И понятия не имею, привел ты сумасшедших в норму или они свели тебя с ума. Мне это очень любопытно. Очень. Но пойми, братишка, я с трудом заставил себя сходить пообедать. И то не притронулся к мясу, а съел только гуакамоле. Ты можешь поверить, что я проигнорировал стейк, лежавший у меня на тарелке? Хуже того. Красотка-француженка, сидевшая за столиком у стены, весь обед демонстрировала мне свои ямочки, но я к ней так и не подошел. Даже не улыбнулся ей в ответ. Встал из-за стола и потащился к гостинице, и прохожие на улице казались мне враждебными, опасными врунами, поэтому я ускорил шаг, а добравшись до комнаты, лег, хотя поднялся с постели всего час назад, и вдруг задумался о своих родных. Я уже несколько месяцев о них не вспоминал, а тут представил себе, как они сидят за ужином без меня, и мне захотелось к ним. Есть салат из баклажанов или картофельный салат под майонезом. Затеять с мамой глупейшую перепалку. Смеяться над несмешными шутками папы. Убрать после ужина посуду и загрузить ее в посудомойку.

Позже, ночью, я услышал из бара под гостиницей музыку. Это была песня, под которую мы любили танцевать, «Come on Eileen» группы Dexy’s Midnight Runners, и у меня начало в такт подпрыгивать колено. Но танцевать не хотелось. Знакомиться с другими людьми? Зачем? Чтобы через два дня с ними проститься?

Как там в песне группы «Каверет»? «Возможно, это конец»? Вполне возможно. Но возможно, завтра утром я встану и у меня в груди снова засияет солнце.

В любом случае сообщу тебе заранее, когда забронировать корт.

Жду не дождусь, когда обыграю тебя всухую.

Моди

Проснувшись в субботу, я по прямоугольникам света на стене комнаты понял, что вышло солнце. Солнце! Я открыл жалюзи, и все осколки битого стекла на пустыре засверкали, посылая мне солнечные зайчики. Ветер, влетевший в комнату, был холодным, но приятным. Отличная погода для футбола, как говорят в радиопередаче «Голы и песни». И для экскурсий. До того как погиб Гиди, мы много путешествовали, главным образом вместе с семейством Хадас. И к горе Кармель, и в Галилею, и к разным речушкам, названий которых я не помню. Вставали пораньше, папа сидел в гостиной с картой на коленях, планируя маршрут, мама готовила на кухне бутерброды, я наполнял водой бутылки из-под кока-колы, а потом помогал ей заворачивать бутерброды в фольгу. За несколько минут до выхода, как всегда, звонили Хадасы и сообщали, что немного опоздают. Папа вздыхал и говорил: «Как и следовало ожидать». А мама добавляла: «Я не понимаю, почему нельзя сразу договориться, что встретимся чуть позже?» Но когда мы встречались на автозаправке Шаар ха-Гай, никто уже не вспоминал об опоздании, все обнимались и целовались: сначала папа с Ами, который служил с ним в армии, и папа был его командиром, а мама с Ницей Хадас, а потом папа с Ницей, а Ами с мамой. И только мы с Широй Хадас стояли поодаль друг от друга; нам не хватало смелости завести разговор или хотя бы поздороваться, она играла своими кудрями, а я разглядывал свою обувь. Но тут мама говорила – а говорила она всегда одно и то же: «Йотам, ты ведь знаешь Ширу, верно?» Ница Хадас смеялась: «Нехама, зачем ты смущаешь детей?» Тогда папа говорил: «Ладно, девочки, у нас мало времени. Надо двигаться. Сегодня нам предстоит долгий путь». Мы садились в машины, заправляли баки девяносто шестым и отправлялись в дорогу. Каждые несколько минут папа спрашивал маму: «Ты их видишь? Ты их видишь?» И она отвечала: «Да, едут прямо за нами». И начинала напевать песню, которую часто передают по радио; иногда к ней присоединялся папа и они пели вместе, он – низким голосом, как у певца, а она – голосом мамы, и он клал руку ей на колено, а я ерзал на заднем сиденье, устраиваясь поудобнее, и смотрел в окно на дорожные указатели с названием мест, где я никогда не был. Например, Эльяхин и Эльяшив, которые всегда следуют один за другим. Или Кейсария и Биньямина, и отец всегда говорил, что при случае стоит там остановиться, но случай так ни разу и не выпал, а потом пейзаж за окном менялся, появлялись холмы, и мама спрашивала, какой бутерброд я хочу. «А какие есть?» – интересовался я, а она отвечала: «Есть с сыром, есть с пастромой и с хумусом, есть с пастромой без хумуса». Я брал бутерброд, снимал фольгу и думал о том, что скоро мы прибудем на место, откуда начнется наша прогулка, и я снова увижу Ширу Хадас, и у меня появлялся такой приятный страх в животе. Это немного отбивало аппетит, но я все равно жевал, чтобы мама не говорила: «Не понимаю, зачем я старалась и готовила бутерброды, если ты ничего не ешь».

Солнце за окном сияло так ослепительно, что я подумал: «Может, удастся уговорить маму и папу отправиться на прогулку, хотя нам полагается грустить». Может, они тоже видели солнце и вспомнили семью Хадас? Но когда я вышел в гостиную и посмотрел, чем занята мама, я уже не был так уверен. Она сидела перед большой фотографией Гиди. Рядом горела поминальная свеча и лежал выпускной альбом класса Гиди. Там же стояла коробка бумажных салфеток с торчащим наружу уголком одной из них. Но я все же набрал в грудь воздуха и спросил, не хотят ли они пойти сегодня на прогулку, потому что погода прекрасная. А она, не отрываясь от альбома, сказала:

– Не знаю, спроси у папы.

Тогда я пошел к папе, который лежал в постели, читал субботнюю газету и курил сигарету. Он пробормотал:

– Не знаю, спроси маму.

Я громко закашлялся, напоминая ему, что ненавижу, когда он курит, и сказал:

– Уже спрашивал.

Тогда он оторвал свой взгляд от газеты и произнес:

– Йотам, если ты еще не заметил, мы не очень настроены на прогулки, и не думаю, что надо объяснять тебе почему.

Я хотел сказать ему, что он действительно ничего не должен мне объяснять и что мне тоже не хватает Гиди, не только им. Но я не знал, как это сказать, слова не складывались в предложения, поэтому я промолчал. Он тоже молча раздавил сигарету в пепельнице, стоявшей на тумбочке, и вернулся к своей газете. Я закашлялся еще сильнее, чтобы он поднял на меня взгляд, но это не помогло, и я ушел, вытащил из огромной кучи грязной одежды рубашку – у мамы нет сил на стирку – и вышел из дома. Мама крикнула мне вслед:

– Йотам, ты куда?

Но я не ответил. Если хочет знать, пусть встанет с дивана. Я добавил к памятнику Гиди еще несколько камней – я постоянно добавляю камни, но памятник почему-то не становится выше, – и поговорил с братом. Сказал, что ужасно по нему скучаю и очень сожалею, что в последнюю субботу, когда он был дома, до того, как все случилось, я мешал ему говорить по телефону с девушкой с его военной базы. Я надеюсь, что он меня простил, и если он и в самом деле меня простил, то пусть скажет маме и папе, пусть оттуда, с небес подаст им знак, что он не возражает, чтобы мы пошли на прогулку, что он сам гуляет по райскому саду и нам незачем целыми днями сидеть дома. Я чувствовал себя немного странно, разговаривая с камнями, как один из тех полусумасшедших из клуба Амира, а когда договорил, то стал ждать ответа; я ждал, что какой-нибудь камень упадет и это будет знак, что Гиди меня слышит. Но ни один камень не упал. Тогда я бросил это занятие и пошел к Амиру. Постучал, но мне никто не ответил, хотя, судя по звукам, в квартире кто-то был. Я мог бы взять ключ под вазоном, открыть и сам посмотреть, но не стал этого делать. Мне хотелось прогуляться. Вот чего мне хотелось. Но никто не соглашался составить мне компанию. «Ладно, пойду один», – решил я, спустился по мощеной дорожке, пересек шоссе, прошел мимо дома Мадмони, который уже походил на настоящий дом, только без дверей, и двинулся дальше по тропинке, ведущей к воде; я оцарапался о колючие кусты, но мне было все равно; хотелось пить, но я терпел и продолжал идти вниз, пиная камешки и напевая про себя: «Я гуляю, я гуляю, мне никто не нужен». За большим деревом, в ветвях которого я когда-то построил из досок шалаш, была скала; Гиди как-то сказал мне, что это – граница и дальше идти нельзя. Но я шел и шел вперед, пока дома нашего квартала не скрылись из виду. Вскоре тропинка уткнулась в огромный куст и оборвалась, как будто устала. Меня это немного смутило, потому что до этих пор я, по крайней мере, знал куда иду, а тут вдруг оказался посреди вади, понятия не имея, что делать дальше. Когда что-то подобное случалось во время наших семейных прогулок, папа доставал карту, изучал ее пару минут и объявлял: «Направо!» Или: «Отсюда идем по красным меткам». Но у меня не было карты, а даже если бы и была, я не знал, как ее читать, потому что, когда папа звал меня: «Иди сюда, Йотам, посмотри на карту, я научу тебя ориентироваться на местности», – я обычно наклонялся над картой, делал серьезное лицо, но думал о чем-нибудь другом.

И тут я увидел небольшой дом.

Сначала я подумал, что этот дом – что-то вроде видения, потому что было ужасно жарко, а мама как-то говорила, что если в такую жару не пить достаточно воды, то могут привидеться всякие вещи. Я пошел к дому, но через несколько метров он и вправду исчез, во всяком случае, я его больше не видел. Я сделал еще несколько шагов, и дом появился снова. Оказалось, он прятался за деревьями. Я подошел ближе и увидел стены из старых грязных камней и маленький и низкий дверной проем. Это придало мне смелости. Продравшись сквозь кусты, я вышел к дому.

И, только приблизившись к нему вплотную, обнаружил, что у дома нет не только двери, но и крыши. «Наверно, здесь уже никто не живет», – подумал я. И вошел внутрь.

Саддик выходит справить малую нужду. Поднимает полог палатки, нагибается, щурится. Очень холодно. Ветер завывает. Он направляется к дальнему кусту. Спотыкается о камень. Ругается сквозь зубы. На сторожевой вышке слышится смех. Мощный прожектор освещает холм за холмом. «Если побежать сейчас, – думает он, расстегивая ширинку, – если побежать и попытаться перелезть через забор, охрана начнет стрелять». Очередь. Еще очередь. И все закончится. Больше никаких унижений. Никаких принудительных работ. Никакой тоски, внезапно подступающей к горлу. По телу от макушки до пяток пробегает дрожь. Саддик вспоминает, как зимой они с братом выходили, дрожа от холода, по малой нужде и считали вслух: «Один, два, три!» Он застегивает молнию на ширинке и снова глядит на забор. «Может, завтра попробую, – говорит он себе. – Или через несколько недель, когда Мустафа Аалем закончит учить меня правильному ивриту. Не горит».

Он возвращается в палатку и ложится. У него болит спина. Ноет сердце. Но все же он проваливается в глубокий сон.

Иногда по утрам, просыпаясь, он всего одну секунду – сладкую, великолепную – не помнит, где он находится.

– Йотам у тебя?

На пороге стояла мать Йотама. Ее взгляд говорил: «Скажи, что он здесь».

– Нет. Разве он не дома?

– Он хотел, чтобы мы все вместе пошли гулять, а мы… не смогли. Я была уверена, что он пошел к тебе.

– Нет, – сказал я, и меня захлестнул стыд. Я знал, что это он стучал ко мне в дверь, но я не открыл.

– Где же он может быть? – спросила мать Йотама, потерянно глядя на меня.

– Давайте подумаем, – сказал я решительным голосом, продолжая корить себя за то, что не открыл дверь. – Может, он пошел к приятелю?

– Он не играет с другими мальчиками с тех пор… с тех пор, как это произошло. Я была у двоих, с которыми он раньше дружил, но там его нет. И не было.

– Если бы сегодня был обычный день, – вслух размышлял я, – то я бы поискал его в торговом центре, в отделе компьютерных игр. Но сейчас только пять часов. В субботу торговый центр открывается в семь вечера.

– Верно, – сказала она и внезапно пошатнулась. Колени у нее подогнулись, и, чтобы не упасть, она в последнюю секунду схватила меня за руку.

– Зайдите в дом, выпейте воды. Ужасно жарко сегодня.

Я помог ей добрести до дивана в гостиной. Она молча села, а я пошел на кухню и вернулся со стаканом холодной воды и салфеткой.

– Просто не знаю, что мне делать, – сказала она и вытерла салфеткой пот. – Что же это такое? Реувен говорит, что беспокоиться не о чем. Йотам нарочно ушел, чтобы заставить нас волноваться, но скоро вернется. Он обиделся, что мы не захотели пойти с ним на прогулку. Но какие нам прогулки? У нас ноги не ходят. И потом, везде, куда можно пойти или съездить, и здесь, и в Галилее, и на Голанах, мы везде были с Гиди… Мы просто не можем…

– Да, – кивнул я. И вспомнил, что вчера ничего не купил в большом супермаркете, потому что мне было странно, что со мной нет Ноа. А потом подумал: «Разве можно сравнивать?»

Она посмотрела на часы и сказала:

– Я чувствую, что с ним может случиться что-то плохое. Когда Гиди в последний раз возвращался после отпуска в Ливан, я тоже чувствовала опасность. Я сказала ему об этом в воскресенье утром, в дверях, когда он уходил, но он только посмеялся. И ответил: «Мама, когда я был на офицерских курсах, ты тоже чувствовала опасность, и когда служил в Иудее и Самарии, ты чувствовала опасность. Значит, твои тревоги меня хранят».

Я вообразил себе эту картину: женщина, что сейчас сидела рядом со мной, и тот парень с огромной фотографии на стене в гостиной: они стоят и мгновение смотрят друг на друга, прежде чем обняться в последний раз, хотя они об этом не знают. Она ломает руки, а он поправляет лямки своего огромного рюкзака, чтобы не затекли плечи.

– Я этого не переживу, – сказала она и резким движением поднялась с дивана, словно сам факт сидения казался ей безответственным. – Я не вынесу, если еще один…

– Ну вот что, – сказал я, тоже вставая. – Позовем соседей и организуем поиски.

Внутри валялись две ржавые консервные банки, высилась кучка углей и воняло дерьмом. Еще был матрас, на вид довольно новый, и длинная рубашка с одним рукавом. А здесь ничего, подумал я. Холодильника и телевизора нет, зато нет и огромных фотографий покойника, и поминальных свечей с тошнотворным запахом, и родителей, которые не разговаривают друг с другом. И даже то, что нет крыши, совсем не страшно. Зима закончилась, и даже весенний дождь прошел. Так кому нужна крыша? Как раз наоборот. Дом без крыши – это здорово. Как автомобиль с открытым верхом, на котором брат Дора как-то подвозил нас на классную вечеринку. Можно ночью лежать на матрасе и смотреть на звезды, на Большую и Малую Медведицу и на Млечный Путь, в котором нет молока. Да. Я говорил вслух, чтобы потом, если передумаю, мне стало стыдно. Останусь здесь до ночи. А если мне будет хорошо, то вообще останусь навсегда. В конце концов, никому нет до меня дела. Даже про мой день рождения забыли. Я могу исчезнуть на целый год, а они и не заметят. Наоборот, обрадуются. Им больше не придется обсуждать мое плохое поведение в школе, и они смогут и дальше не разговаривать друг с другом. Конечно, они думают, что я у Амира. Но ему тоже на меня наплевать. С тех пор как ушла Ноа, он стал равнодушным, ничто его не трогает. И он даже не сказал мне, почему она ушла. А когда я спрашиваю, несет какую-то чушь, как будто я маленький ребенок, которому можно впарить что угодно и он всему поверит. Как будто мы не друзья. Я уверен, что он был дома, когда я стучал в дверь. Абсолютно уверен. Наверное, читал одну из своих толстых книжек и не хотел вставать. А Ноа, скорее всего, никогда не вернется, и он съедет с квартиры, и мне не с кем будет играть в шахматы.

Ну и ладно, решил я. Останусь жить здесь. Я улегся на матрас, посмотрел на небо и стал ждать, когда появятся звезды.

Я в жизни не видел ничего подобного. И получаса не прошло с той минуты, как я постучал в дверь Симы и Моше, а весь наш квартал уже был на улице. Дети на скейтбордах, старики, возвращавшиеся из синагоги, болельщики «Бейтара», собравшиеся на очередной матч, все столпились у дома Йотама. Его отец стоял на ступеньках крыльца и руководил операцией. Вопреки утверждениям его жены, он не производил впечатления бесчувственного. Может быть, он намеренно изображал безразличие, чтобы лишний раз не травмировать ее, а может, его пробудило к жизни присутствие всех этих людей. Не знаю. Во всяком случае, он казался энергичным и компетентным и сам разделил собравшихся на поисковые команды. Нас с Симой послали обследовать окраину нашего квартала, где расположены магазины стройматериалов.

– А где Моше? – спросил я Симу.

– Остался с Лилах и Лироном, – ответила она, и мы отправились в путь. – Потрясающе, – сказал я, старясь поспевать за ее стремительной походкой, – как быстро все пришли.

– Ты, вероятно, не знаешь, – заметила она, – но здесь все разделены на кланы, в зависимости от того, кто из какой области Курдистана родом. Есть кланы Дахук, Амеди, Заку, и каждый думает, что он успешнее других. Круглый год они грызутся между собой, но когда случается беда, бросают все и спешат на помощь.

«Дахук? Амеди? О чем она? Я здесь полгода, – подумал я, – но до сих пор ничего не понимаю».

Мы приблизились к окраине квартала. Издалека можно было видеть поисковую команду, которую послали к магазину «Дога и сыновья»; они проверяли картонные коробки.

– Но даже в самые напряженные минуты, – сказала Сима, следя за ними взглядом, – они никогда не забывают, кто свой, а кто нет. Я живу здесь уже шесть лет, но для них я все еще инопланетянка. Они без колебаний выбрали мне в спутники единственного человека, который здесь еще более чужой, чем я. Тебя.

– Мне очень жаль… – начал я.

– Тебе не о чем сожалеть, – отрезала Сима. – Кроме того, мне нравится быть с тобой. – Она слегка коснулась моей руки и тут же отпрянула, словно испугавшись.

– Знаешь, – сказал я быстро, пока она не отошла слишком далеко. – Йотам стучался ко мне.

– Когда, сегодня? – Она остановилась перед магазином «Шломо и сыновья: строительные материалы» и повернулась ко мне.

Я мог солгать. Воспользоваться аварийным выходом, не уточняя, когда это было. Но я хотел во всем признаться. Подставить спину под удар хлыста. Ее хлыста.

– Да, – сказал я. – Около трех. После того, как ушел из дома, но до того, как исчез. Я ему не открыл. Я всегда ему открываю, не важно, в котором часу он приходит. А сегодня… Сам не знаю, как это случилось. Я лежал в постели, накрывшись одеялом с головой, и не шевельнулся, пока не услышал его удаляющиеся шаги. Ты – первый человек, которому я это говорю. Мне стыдно. Если бы я его впустил, мы сыграли бы с ним в шахматы, я бы его успокоил… Нам есть о чем поговорить, понимаешь? Я люблю этого мальчика, действительно люблю. Я должен был его впустить.

– Что случилось, то случилось, – сказала Сима, и в голосе ее совсем не было гнева. – Давай искать. Мне кажется, здесь его нет, посмотрим за стоянкой.

Мать Йотама обходила торговый центр. Она уже дважды обошла его вместе с подругами, но решила сделать еще один круг. Глаза ее шарили по сторонам, она старалась ничего не упустить, но мысленно предлагала Богу сделку: «Если вернешь мне его живым и здоровым, обещаю зажигать свечи в канун Шаббата. Ездить помедленнее. Ходить в синагогу хотя бы раз в неделю. И регулярно читать Псалмы». – «Хорошо, – ответил Бог в ее сердце. – Я готов обсудить условия». Но за секунду до воображаемого рукопожатия она возмутилась.

– Условия? – вслух воскликнула она. – Да будь Ты проклят! Ты уже забрал у меня старшего и еще смеешь ставить мне условия!

– Хватит, Нехама, люди смотрят, – сказали подруги, окружив ее словно живым забором.

– Пусть смотрят сколько хотят, – ответила мать Йотама. – Откуда им знать, что я чувствую?

– Конечно, ты права, – не стали спорить подруги. – Но все-таки пойдем отсюда, ладно? Может, Йотам уже дома? Может, он просто загулялся? А сейчас уже поздно, так что пошли.

– Ладно, – согласилась она. Силы внезапно покинули ее. – Поехали домой. Если его уже нашли, то ему сейчас нужна я. Больше всего.

Реувен, отец Йотама, держал включенный фонарь. Солнце уже село, и он спешил. За ним по тропе, ведущей к вади, цепочкой следовали друг за другом еще четверо мужчин. У них, как и у Реувена, в руках тоже были фонарики. Они громко переговаривались и кричали: «Йотам! Йотам!» А Реувен думал: «Вот уже полгода я ничего не хочу». Мужчины продолжали кричать: «Йотам! Йотам!» А он думал: «Ни спать. Ни просыпаться. Ни есть. Ни пить. Ни продавать. Ни покупать. Мой бизнес разваливается». Нехама расспрашивает его, но он не открывает ей всей правды. Иногда утром он встает, не понимая, жив он еще или уже мертв. Как будто ему отсекли кинжалом голову. Как будто пиявки высосали из него все силы. Но хватит ныть. Сейчас ему надо найти Йотама. Он должен. Он чувствует, как в нем пробуждается воля. Он ускоряет шаг, твердя про себя: «Найду. Найду. Найду».

– Реувен, – окликнул его один из сопровождающих. – Тропа заканчивается.

Но Реувен не собирался останавливаться.

– Давайте пройдем дальше, – сказал он, обогнул большой куст и вскарабкался на скалу. Мужчины полезли за ним. Он не знал, куда идти, но понимал, что не отступит, и доверился инстинкту. Кусты его жалили. На каменистой почве, испещренной переплетениями корней, он спотыкался и несколько раз упал бы, если бы товарищ вовремя его не поддержал. Но вдруг он различил в темноте очертания какого-то строения и вздрогнул всем телом.

– Вон там, чуть дальше… – Реувен указал вперед. – Это арабский дом или мне чудится?

– Точно, там что-то есть, – удивились остальные. – Странно, вроде здесь не должно быть деревни. Вернее говоря, раньше здесь была деревня, но очень давно.

Реувен махнул фонарем: «Вперед!» И побежал к дому.

* * *

– Эй! – раздался крик.

Мы с Амиром как раз обходили свалку.

– Вы ищете сына Реувена и Нехамы? – с другой стороны дороги обратился к нам подросток с обесцвеченными волосами. Рядом с ним стоял его приятель.

– Да, – ответил Амир.

Прошла долгая-долгая секунда, пока обесцвеченный не крикнул нам:

– Его нашли.

– Где? Кто? – бросился к нему Амир. – С ним все в порядке?

– Да он просто заблудился, – равнодушно сообщил обесцвеченный. Его молчаливый приятель закурил сигарету. – Нашли его в какой-то развалюхе, в вади.

– Но как он… В смысле, что с ним случилось? – спросил Амир.

– Ничего.

– Слава богу.

– Угу, – подтвердил обесцвеченный, как будто даже с легким разочарованием. – Ладно, ялла, мы пошли. Если встретите кого-нибудь еще, скажите им, хорошо?

– Хорошо.

Парень с обесцвеченными волосами и его приятель ушли.

– Вау! – Амир утер пот со лба. – В такие минуты я благодарю Бога, хоть в него и не верю.

– Понимаю, – согласилась я и посмотрела на него. Все то время, что мы искали Йотама, он молчал. Сутулился, смотрел себе под ноги. У него странно подергивалась нижняя губа. Сейчас он успокоился и снова казался мне красивым и стройным.

– Не знаю, что бы я сделал, если бы… – сказал он и пнул ногой камешек.

– Однажды, – услышала я себя, – когда Лирон был маленький, я пошла с ним в торговый центр. Мне понадобилось в туалет, и я, как последняя дура, оставила коляску у дверей, только попросила охранника за ней присмотреть. А когда вышла, не было ни коляски, ни охранника. Их просто не было. Я думала, что умру на месте. В конце концов выяснилось, что охранник пошел в мужской туалет и взял коляску с собой. Я чуть его не убила. Весь торговый центр сбежался послушать, как я на него ору.

– Могу себе представить, – сказал Амир и впервые за весь вечер улыбнулся.

Мы двинулись к дому. Амир напевал какую-то неизвестную мелодию, наверное одну из тех песен, которые он заводит у себя за стеной на полную громкость, а я подумала, уместно ли сейчас спросить его о Ноа. «С одной стороны, у него только что свалился с сердца камень, а я уроню на него скалу, а с другой – сколько можно оставаться в неведении?»

Я так погрузилась в свои мысли, что нечаянно толкнула его, и мой локоть пронзило как током.

– Прости, – сказала я.

– Все в порядке, – рассмеялся он.

– Как ты сейчас справляешься? – набравшись смелости, спросила я. Я была абсолютно уверена, что он захочет уточнить, что я имею в виду. Все мужчины, которых я знаю, прикидываются дурачками, когда интересуются их чувствами. Но Амир, не поднимая глаз от ботинок, произнес:

– Если честно, это нелегко. Как-то пусто вдруг стало, знаешь.

– Да, – сказала я, но тут же подумала: что «да»? Ты вышла замуж за своего первого парня, и вы никогда не расставались надолго, разве что когда его призывали на сборы. Так откуда тебе знать, что это нелегко?

– Хуже всего, – продолжал он, – что я до сих пор не понимаю, что будет дальше. Если бы я точно знал, что мы расстаемся, начал бы ее ненавидеть, вспоминать ее недостатки. А так – какая-то дурацкая неопределенность.

– Подожди, так что конкретно вы решили?

– Я думал, она тебе рассказала. – От удивления он остановился.

– Нет, – призналась я. К горлу снова подступила горечь обиды на Ноа, которая уехала, не сказав мне ни слова.

Амир молчал, переваривая полученную информацию. На тротуаре перед нами крутились, обнюхивая друг другу зады, две собаки.

– Она уехала в Тель-Авив, – наконец сказал он. – На три недели. Потом решим, что делать дальше.

– Вы перезваниваетесь?

– Нет. – Он двинулся вперед. – Я понятия не имею, где она. Она не оставила мне номер телефона.

– Может, это к лучшему, – сказала я и подумала: «Что ты несешь? Что там может быть к лучшему?»

– Возможно, – согласился Амир, и у него снова задергалась нижняя губа.

Мы свернули на улицу Неизвестного Героя. До дома Йотама было уже совсем недалеко. Там будет полно народу, и мне уже не удастся ни о чем его спросить. И вообще неизвестно, когда еще раз нам выпадает случай поговорить.

– А что обо всем этом говорят ваши родители? – спросила я.

– Родители? – Амир обратил ко мне удивленный взгляд. – Родители не… Мои уже год в Соединенных Штатах. А родители Ноа… Ну, она не очень-то позволяет им вмешиваться в свою жизнь.

«Верно», – подумала я. Я действительно никогда не слышала, чтобы она говорила о своей семье.

– Понимаю, звучит странно, – сказал Амир, – но мы оба, и Ноа и я, чувствуем себя в собственных семьях немного чужими. Возможно, поэтому мы так привязаны друг к другу.

– И все-таки есть кое-что, чего я не понимаю, – сказала я и остановилась, надеясь, что Амир тоже остановится.

– Что именно? – Он остановился.

– Когда вы сюда приехали, вы были как пара голубков. Что же с вами случилось? Ничего, что я об этом спрашиваю?

Амир посмотрел на меня тем же взглядом, каким смотрела Ноа, когда говорила о нем.

– Честно? – ответил он. – Сима, я не знаю.

Странно, подумала я. Обычно пары, у которых есть проблемы, всегда могут назвать причину. Мирит обвиняла мужа в неверности. Моя двоюродная сестра Оси еще до развода говорила, что они с мужем упрямы как два осла. И только эти двое, Амир и Ноа, в ответ на твой вопрос заикаются и закатывают глаза. Что с ними не так?

– Я не знаю, – повторил Амир, словно отвечая моим мыслям. – Может быть… Может быть, нас слишком много друг для друга.

Я хотела переспросить, что это значит – слишком много друг для друга? Но он уже зашагал вперед, не глядя на меня, как будто устал от разговоров, и через минуту мы увидели дом Йотама и людей, собравшихся у крыльца. Какие уж тут вопросы.

– Они никого не пускают, – объяснила нам женщина, которую я помнила еще с шивы по Гиди. – Врач сказал, что Йотаму на пару дней нужен полный покой. Лучше его не беспокоить.

– С ним все будет в порядке? – спросил Амир, прежде чем я успела открыть рот.

– Да, – ответила женщина. – Ему повезло. Этот дом, в котором его нашли… Раньше там была арабская деревня. Говорят, там до сих пор бродят местные арабы, пасут своих коз. Подумать страшно, что могло случиться, если бы они на него наткнулись. Мало нам терактов…

– Действительно повезло, – сказала я.

– Видно, Бог его хранил, – добавила женщина. – У него небольшое обезвоживание. Врач со скорой сказал, что даже капельница не нужна. Только обильное питье и отдых.

– Замечательно, – в один голос сказали мы с Амиром.

– Тогда просто передайте им, что мы их целуем, – сказал Амир уже один.

– Мы – это кто? – уточнила женщина.

– Соседи, – сказала я.

Мы попрощались с ней и пошли к своему дому. Я еле плелась, потому что хотела еще хоть несколько минут провести с Амиром. Он тоже не торопился, и я надеялась, что по той же причине. Возле нашей двери я остановилась и сказала:

– Все хорошо, что хорошо кончается.

– Верно, – улыбнулся он.

А я про себя подумала, что у него действительно красивая улыбка, и Ноа просто дурочка, если с такой легкостью от него отказывается. Если бы у меня был мужчина, который умеет так честно обо всем говорить, да еще и такой широкоплечий, я бы уж точно держалась за него обеими руками.

– Ладно, пока, – сказал он и посмотрел мне в глаза.

Мне очень хотелось сказать ему, что не надо ждать, пока Йотам снова потеряется, чтобы увидеться. Мне хотелось сказать ему, что по утрам я дома одна. Да и он тоже. Но из окна до меня вдруг донеслись голоса Лилах и Лирона. Я глубоко вздохнула, чтобы не сболтнуть лишнего, и сказала:

– Если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся, просто постучи.

Отец Йотама сидел в машине и плакал. Слезы текли у него по щекам, капали на отвороты куртки. Видели бы его сейчас сотрудники! Большой начальник плачет как малое дитя. С тех пор как погиб Гиди, он не плакал, только кашлял. Но вчера, когда он нашел Йотама, в его горле застрял темно-синий комок. А сегодня на работе он почувствовал, как этот комок набухает. Он приказывал себе: «Не будь бабой!» Снова и снова напоминал: «Будь сильным! Если лопнет бизнес, тебе конец». Но синий комок продолжал пухнуть. Настал обеденный перерыв, но у него не было аппетита. Компаньон сказал ему:

– Ступай домой, Реувен, ты паршиво выглядишь.

А он в ответ на него накричал:

– Как я уйду, если у нас полно работы?

Он нарочно изнурял себя, надеясь, что от усталости синий комок в горле рассосется. Но тот продолжал разбухать. И вот, возвращаясь поздним вечером домой, он почувствовал, что больше ему не вытерпеть. И тогда он остановил машину на обочине, выключил фары, спрятал лицо в ладони и завыл. Его тело сотрясала дрожь, в голове роились воспоминания. В сознании все смешалось. Он вспомнил, как однажды утром подвез Гиди до центральной автобусной станции, и они простились, тепло обнявшись. Как недавно вечером прикоснулся к Нехаме, и она в ужасе от него отпрянула. Как нашел в арабском доме Йотама, который лежал как мертвый.

Он не меньше часа просидел в машине с выключенными фарами, плача и подвывая, пока рядом не затормозил полицейский автомобиль и кто-то не крикнул в мегафон:

– Проезжайте! Здесь стоянка запрещена!

«Хорошо», – кивнул он и включил фары. И постарался влиться в движение. И перестать плакать.

Но всю дорогу до Кастеля из его глаз текли слезы. Они обжигали щеки, а он думал: «Нехама права. Абсолютно права. Так и в самом деле больше не может продолжаться. Как ездить по этим дорогам, если на каждом перекрестке его подстерегают воспоминания? А дома обстановка еще хуже. Нет. Надо взять Йотама и бежать отсюда. Но куда? Куда?»

Перед мостом на Мевасерет у него вдруг мелькнула идея, но он ее сразу отбросил: «Что с тобой, Реувен, это же безумие». Но идея продолжала крутиться в голове. Даже когда он добрался до своего квартала и до своей улицы. Даже когда достал из бардачка платок, включил в салоне свет и вытер лицо (все-таки он мужчина, и незачем кому-то знать, что он плакал).

Поднимаясь по лестнице, он взвешивал про себя все «за» и «против».

Прежде чем вставить в замочную скважину ключ, он подумал, поделиться ли этой идеей с Нехамой прямо сейчас. И решил, что лучше подождать.

Такое чувство, как будто я выплакалась и мне стало легче.

Я плыву по улицам, ведущим к пляжу Фришман, и думаю: как хорошо, что больше ничего не надо остерегаться. Не надо бояться, что боль Амира проникнет в меня через связавший нас тайный туннель. Не надо хранить у себя в печенках его обиды. Просто невероятно, сколько места освободилось в моем теле. С другой стороны, по ночам это пустое пространство кричит голодным голосом: «Амир! Амир!». Я пытаюсь заглушить его голод арахисом и мороженым, но это не помогает. Слоняюсь по квартире тети Рути и трясусь от страха, что я ему надоем и он уйдет к другой. Так и вижу, как они стоят в обнимку, а я фотографирую их из окна нашей квартиры в Кастеле. Она немного ниже меня. У нее красивая грудь. И, если я не ошибаюсь, она не такая грустная.

Хватит! Я должна выбросить эту сцену из головы и сосредоточиться на проекте. Прогуляться. Поискать в Тель-Авиве интересные места. Они, несомненно, здесь есть. Достаточно поднять глаза.

Я слышу, как Сима моет посуду. Жарит что-то. Громко разговаривает с Лилах. Слышу, как она расхаживает по дому на высоких каблуках (у нее красивые лодыжки, я заметил это, когда мы вместе искали Йотама). Я слышу, как она уходит. Возвращается. Открывает заслонку бойлера, включает нагрев воды. Принимает душ. Я представляю себе ее обнаженное тело, так не похожее на тело Ноа. Когда Ноа принимает душ, вода стекает по ней от головы до ступней. Когда я воображаю под душем Симу, вижу, как вода скапливается в углублениях ее тела. Между ее большими грудями. В глубоком пупке, который она любит обнажать. Между холмов ее ягодиц. Я слышу, как она выходит из ванной, и едва ли не вижу сквозь стену, как она расчесывает свои длинные волосы, тщательно разделяя спутанные пряди. Я слышу, как она разговаривает, хотя не понимаю с кем. Я не понимаю ни слова, но мне нравится ее интонация. Энергичная, напористая, всегда готовая перейти в смех. Она тоже одна дома, думаю я. Как я.

Несколько дней назад я поставил диск группы «Наташа», и мне вдруг послышалось, что она подпевает: «Еще чуть-чуть, моя печаль, мы так давно знакомы…». Я убавил громкость, и ее голос сразу стих. Я открыл заслонку:

– Сима!

Она подошла к отверстию:

– Ты меня звал?

– Да, – ответил я. – Хотел сказать, чтобы ты продолжала петь. Ты хорошо поешь.

Она рассмеялась.

– Не знала, что ты меня слышишь. – А потом добавила: – Мне нравится музыка, которую ты сегодня поставил. Не тот грохот, который ты обычно заводишь.

– Ты имеешь в виду «Нирвану»? Да?

– Не знаю, – ответила она.

Я почувствовал в ее голосе неловкость.

– Ладно, – сказал я, – постараюсь согласовывать свой плейлист со вкусами публики.

– Необязательно, – сказала она и подошла чуть ближе. Я мог слышать ее дыхание. Через дыру в стене до меня долетел аромат ее духов, смешанный с запахом шницеля. «Интересно, что долетает к ней от меня», – подумал я.

– Ладно, мне пора заниматься, – произнес я и сразу пожалел об этом.

– А у меня шницели на плите, – сказала она. – Хорошего тебе дня.

Я закрыл отверстие в стене заслонкой и вернулся в гостиную, где меня ждали книги. Но тут заслонка снова открылась, и ее голос позвал меня:

– Амир?

Я спросила, не принести ли ему парочку шницелей, когда дожарятся, и подумала: «Хорошо, что ему с той стороны стены не видно, как пылает у меня лицо».

– Конечно! – воскликнул он. – Возьму с удовольствием.

А я сразу пожалела: зачем мне все это? Они наши жильцы, и это последнее дело – смешивать чувства и деньги. Кроме того, он парень Ноа, а Ноа – прекрасный человек. «С третьей стороны, – сказала я себе, – она ушла, даже не попрощавшись. После всех наших разговоров. Неужели не могла прийти и рассказать мне, что случилось? Или боялась, что я ее не пойму?»

Через час я надела свои самые красивые брюки – те, которые подчеркивают талию, – немного подкрасилась, взяла на руки Лилах, подхватила пластиковый контейнер со шницелями и двинулась по мощеной дорожке. Передам контейнер и уйду, твердила я себе, даже в квартиру заходить не буду. У меня дома дел по горло, белья в стирку с гору Мерон. И вообще, будь Амир уродом… Но он стрижется, как тот высокий американский актер, не помню, как его зовут, мы с Мирит ходили смотреть на него в кино в Ашкелоне, а послушать, как он разговаривает по телефону, это сколько же надо иметь терпения, и его глубокий голос проникает сквозь стены, и у меня, когда я его слышу, по всему телу разливается истома. Еще когда мы подписывали договор аренды, я сказала себе: «Красивый парень». Густые волосы, светлые глаза, мускулистые плечи. Все, как я люблю. А после того случая, когда мы вместе искали Йотама, он стал нравиться мне еще больше.

Он открыл дверь и пригласил:

– Входи.

И я забыла все свои обещания, вошла в дом, и меня сильно смутил запах его лосьона после бритья (неужели он побрился ради меня?).

– Спасибо, – сказал он, забирая у меня контейнер.

Я опустила Лилах на пол, чтобы она поползала, а сама осмотрела стены квартиры. Вот фотография грустного мужчины – я слышала, как они из-за нее спорили. Действительно, очень мрачная фотография. А эти, наверное, сделала Ноа. Где это? Индия? Таиланд? Эта девушка очень талантлива. Ничего не скажешь. Но почему нет фотографии, на которой они вместе? Когда мы с Моше жили здесь, то у нас в гостиной висели три наши совместные фотографии, две со свадьбы и одна из Анталии, где мы проводили медовый месяц. А у них – ни одной.

Амир вернулся из кухни, опустился на четвереньки и пополз к Лилах. Она замерла, пораженная, но затем поползла к нему, только чуть медленнее. Коснулась пальчиками его лица. Он закрыл глаза и позволил ей исследовать его физиономию. Она сунула палец ему в ухо, в нос, в рот. Легонько стукнула его по щеке.

– Хватит, – сказала я дочери. – Прекрати сейчас же.

– Все в порядке, – сказал Амир и погладил пушок на ее головке.

Я чувствовала себя глупо: они ползают, а я стою, возвышаясь над ними, поэтому тоже села на ковер. Я специально села подальше от него, но, стоило мне скрестить ноги, Лилах поползла ко мне, а за ней Амир.

Дочка ткнулась лбом мне в колени, и Амир потянулся сделать то же. На секунду я испугалась, что он сейчас навалится на меня. Я представила себе, что лежу под ним, держу его за плечи, сопротивляюсь для вида. И сдаюсь.

Он остановился за миг до того, как его голова коснулась моего бедра, и выпрямился. Я погладила свое бедро, как будто он и вправду его коснулся.

– Сколько же в ней энергии, – сказал он. – Она всегда такая?

– Только по утрам, – ответила я. И добавила: – И когда Моше приходит с работы.

Он оперся на руки, словно это имя – Моше – толкнуло его назад. Лилах теребила пальчиками мою грудь, и я видела, что его это смущает, но он все равно не мог отвести взгляда.

– А как… – спросила я, отстранив от груди ручку Лилах. – Как твои занятия?

– Так себе, – тяжело вздохнул он и взял в руки толстую книгу. – Вот это я должен выучить к завтрашнему экзамену.

– А почему ты не занимаешься с товарищами?

– Так они в Тель-Авиве, а я здесь, в Кастеле. Далековато им, чтобы составить мне компанию.

– Да, действительно далеко.

– Вот видишь, – улыбнулся он. – А Ноа утверждала, что Кастель находится ровно на полпути от Тель-Авива до Иерусалима.

– Ну, что значит «ровно на полпути»? – Я вдруг бросилась на защиту Ноа. – Моя мама говорила: «Нельзя разрезать арбуз на две абсолютно равные части».

– Здорово, – рассмеялся он. – Моя говорит то же самое, только про грейпфруты.

Лилах тоже засмеялась, дважды счастливо гукнув. Он потянулся погладить ее по щеке и нечаянно задел голую часть моей руки. Случайно. Конечно, случайно.

– У меня идея, – сказала я. – Выбери какой-нибудь вопрос и объясни мне.

Он бросил на меня косой взгляд.

– Почему бы не попробовать? – предложила я. – Так ты запомнишь тему гораздо лучше. – Я разогнула ногу и осторожно вытянула ее вперед. Не слишком близко к нему. Но и не слишком далеко.

– Знаешь, а я, пожалуй, попробую, – сказал он и принялся листать книгу. Плечи у него опустились, а свободной рукой он потирал подбородок. Обожаю смотреть на мужчин, которые на чем-то так сосредоточены.

– Хорошо, – спустя минуту пробормотал он. – Что ты предпочитаешь? Франца Антона Месмера, который лечил людей большими магнитами в начале восемнадцатого века? Или Йозефа Брейера, который практиковал гипноз в конце девятнадцатого века?

– Что скажешь, Лилахи? – решила я посоветоваться с дочкой. – Магниты или гипноз?

Ступня Симы находилась слишком близко от меня, чтобы я мог сосредоточиться. Мне хотелось наклониться и нацепить ей на щиколотки фиксаторы. Я уже представил себе, как касаюсь ее кожи, и, спасаясь от этого видения, заговорил. Постарался вспомнить все, что знал, и, не заглядывая в книгу, пересказать в виде связной истории, а не перечисления ключевых элементов, которые необходимо знать, чтобы дать правильные ответы на вопросы теста.

Месмер, с которого я начал, завершил медицинское образование в возрасте тридцати двух лет. Защитил диссертацию по теме «О влиянии звезд и планет как лечебных сил».

– Что-то вроде гороскопа, – заметила Сима.

– Примерно.

– А кто ты по знаку?

– Скорпион. При чем тут это?

– А Ноа?

– Тоже Скорпион.

– Скорпион со Скорпионом! Вот это да!

– Лилах, скажи маме, чтобы не мешала. Прошу полной тишины в классе. Я продолжаю. После того как Месмер защитил диссертацию, он заинтересовался возможным воздействием магнитов на тело человека и утверждал, что открыл явление, которое назвал животным магнетизмом.

– Что это значит?

– Это значит, что в наших телах присутствует флюид или энергия, реагирующая на магнитную силу и способная изменяться под воздействием магнитов.

– Что?

– Для меня это тоже звучит странно, но дело в том, что лечение, которое он разработал, оказалось успешным. Он лечил душевнобольных, женщин, страдающих истерией и депрессией, и получал результаты.

– Как же он лечил?

– У него был чан, наполненный водой, из которого торчали во все стороны намагниченные железные стержни, и пациенты, следуя указаниям Месмера, прикладывали конец стержня к болезненному участку тела.

– И это работало?

– По-видимому, да. Или люди убеждали себя, что это работает. Когда я был маленьким, мать водила меня в клинику, к доктору Шнайдтшеру, и я сразу чувствовал себя здоровым.

– А моя мать вообще не верила врачам. У нее от каждой болезни было собственное лекарство. И мы никогда не болели больше пары дней, ни моя сестра Мирит, ни я.

– Судя по всему, твоя мать – интересная личность, но, как бы там ни было, завершая историю доктора Месмера, добавим, что у него появлялось все больше пациентов, люди месяцами ждали очереди, чтобы попасть к нему на прием, и в конце концов он основал общество и создал школу, в которой учил пользоваться его методами лечения, что привлекало к нему все новых пациентов…

– До того как…

– Откуда ты знаешь, что было «до того как…»?

– В таких историях всегда есть «до того как…».

– До того как парижским врачам не надоел этот Месмер, крадущий у них пациентов, и они создали специальную комиссию для проверки его методов. Комиссия определила, что лечение магнитами лишено научного обоснования и запретила Месмеру продолжать практику.

– И он прекратил?

– Да. Но его ученики продолжали использовать магниты. Негласно. В книге пишут, что еще и сегодня, спустя двести лет, последователи Месмера устраивают тайные сеансы в лесах Европы и лечат друг друга магнитными стержнями.

– Вау, как интересно. Ты замечательно рассказываешь. Честное слово, мне даже захотелось вернуться к учебе.

– Так возвращайся.

– Брось, не сыпь мне соль на рану. Но мне правда кажется, что ты прекрасно подготовился к экзамену.

– Не совсем, но мне этот способ понравился. Хочешь услышать о Брейере?

Сима посмотрела на часы, и лицо ее исказила гримаса страха:

– Как время летит! Через две минуты я должна забрать Лирона из садика. Он ненавидит, когда я опаздываю. Начинает ломать игрушки, если я не приду вовремя.

Она взяла Лилах на руки и встала с ковра. Я тоже встал. Теперь, когда мы стояли, я заметил, какая она маленькая. Я смог сверху посмотреть на вырез ее блузки и увидеть, что сегодня на ней черный бюстгальтер.

– Спасибо за шницели, – сказал я.

– Не за что, – ответила она. Мы стояли лицом друг к другу, смущенные, и вдруг у меня возникло самое странное в мире чувство, что сейчас должен быть поцелуй. Этому нет никакого объяснения, но так бывает на свидании, перед прощанием, когда два человека чувствуют, что между ними возникло какое-то волшебство. Это ощущение невозможно зафиксировать или разложить на составляющие, оно просто есть, витает в ночном воздухе, а сейчас оно внезапно появилось среди бела дня, появилось ниоткуда, между мной и Симой. Мой взгляд был прикован к ее полным и сочным губам, я наклонился и…

…И поцеловал Лилах.

Последнюю неделю Моше Закиян возвращается домой раньше обычного, и Сима, не давая ему даже снять куртку, прижимается к нему.

– Надеюсь, ты в форме, – хриплым голосом шепчет она.

– Конечно, – отвечает он, и это чистая правда. Они укладывают детей спать, она хватает его за рубашку и говорит:

– Пошли. Скорее.

Но ему нравится немного поиграть с ней. Он отступает на шаг:

– Я думал, что без душа ты со мной и разговаривать не захочешь.

Но она вонзает ноготь в его правое плечо:

– Разберемся, айю́ни, разберемся.

И тащит его в спальню. Взбирается на него и делает с ним все, что ей заблагорассудится. Кожа у нее наэлектризована. Ее обуревает страсть. Когда она содрогается от наслаждения, он рукой прикрывает ей рот и шепчет:

– Тише, Сима, ты что, хочешь, чтобы тебя слышал весь квартал? – Потом, выпив всю сладость до дна, она лежит рядом с ним, такая близкая и такая далекая, и он произносит: – О Боже.

А она отвечает:

– Да.

– Что с тобой в последнее время? – спрашивает он.

– Не знаю, наверное, что-то гормональное.

«Гормональное? – думает он про себя. – Она полагает, что я не понимаю. Считает, что я ничего не знаю. А все из-за этого студента. Я же слышу, как она во сне бормочет его имя. Я слышал, как она обсуждала его с Мирит. Тоном восторженной девчонки».

– О чем ты думаешь? – спрашивает Сима, и ему кажется, что в ее голосе звучит подозрение. На секунду его охватывает искушение высказать ей все, но в последнее мгновение он себя останавливает: зачем? Она будет все отрицать, он разозлится, и начнется война.

– О том, что я от тебя без ума, – отвечает он наконец. – О том, что ты потрясающая.

– Я тоже от тебя без ума, душа моя, – говорит она, прижимает к нему жаркое бедро и засыпает. Ее дыхание смешивается с его дыханием. Он вспоминает, как она стонала, и старается себя успокоить. «Пусть, – сообщает он стене, – пусть мечтает, о ком хочет». Ведь он и сам иногда на улице раздевает взглядом проходящих мимо женщин. Пока все это остается в мыслях – а в этом он не сомневается, ведь Сима порядочная женщина, – зачем паниковать? Зачем создавать себе проблемы?

– В постели, – говорит он вслух, тщетно пытаясь заглушить упрямый страх, – разум работает плохо.

Простите. Не могу влюбиться в этот город. Весь этот Баухаус меня не впечатляет. У меня не перехватывает дыхание при виде долины или горы, потому что их нет. Нет Верхнего и Нижнего города. Есть просто Тель-Авив. Нет улиц под названием Долина привидений или Эфиопская. Есть только Бограшов и Роках. Никто не прячется за многотысячелетней стеной. В лучшем случае – за надетой с утра личиной. Здесь не увидишь ни арабов, ни ортодоксов из партии ШАС, ни бедняков, ни родителей в трауре, ни даже детей в возрасте Йотама.

В Иерусалиме я в первые дни чувствовала себя, как в Пурим. Все казались вырядившимися в маскарадные костюмы: ультрарелигиозники в своих пингвиньих одеяниях; ультрарелигиозницы в наглухо застегнутых платьях, сквозь которые прорывается их женственность; молодые американцы, заполняющие летом пешеходные улицы в центре города, в футболках с надписями на английском и слишком белыми ногами; ботаны в клетчатых рубашках, сидящие в синематеке с таким серьезным видом, что в них невольно видишь притворщиков; крутые парни с торчащими от геля волосами; бойцы пограничной полиции в тесной военной форме; старый йеменский еврей, торгующий йеменским фалафелем.

А здесь умереть можно от однообразия. Каждый стремится выделиться, а в результате все выглядят почти одинаково. Как будто между ними существует какой-то тайный код. Как будто, если оденешься не по моде, тебя оштрафует инспектор муниципалитета. И дело не только в одежде. Повсюду, куда бы ты ни зашел, слышна одна и та же музыка, передаваемая популярной якобы военной радиостанцией. В кафе посетители обсуждают то, о чем пишет местная пресса, но не спрашивают друг друга: «А ты читал?..» – нет, только: «А ты слышал?..». Потом официантка с неизменным выражением лица приносит меню, и они изучают его так сосредоточенно, как будто это сборник стихов, а заказывают то, что заказывали в прошлый раз. И все, как один, или геи, или лесбиянки, или, в крайнем случае, бисексуалы. И, конечно, все левые. Как будто альтернативы не существует. Как будто политические взгляды – это не твое личное дело, а дополнительный предмет одежды, еще одна тенденция, из которой лучше не выбиваться. (Амир сейчас сказал бы: «Можно подумать, что твои взгляды так уж выделяются на общем фоне».) И это правда. Это удобно. Так же удобно, как выйти замуж за своего первого парня и бывшего одноклассника. Здесь ни от кого не исходит особой угрозы. Все знакомо и предсказуемо. Никто не бросит в тебя камень, если в субботу проедешь на машине, никто не станет утверждать, что соглашения в Осло – это партия в покер, и ты, скорее всего, не встретишь настоящих арабов, разве что намеренно отправишься искать их в Яффу. Но даже там они вежливо продадут тебе самбусак, но им и в голову не придет среди бела дня врываться в еврейский дом и крушить стену, как рабочий со стройки у Мадмони.

Здесь, в Тель-Авиве, безопасно. Пресно. Плоско. Вот уже неделю я брожу с фотокамерой по улицам и ищу хоть что-нибудь, способное пробудить во мне ощущение желтого перца. И ничего не нахожу.

(Амир сказал бы: «Возможно, ты ищешь не в тех местах».)

Вчера, возвращаясь с одной из своих бесплодных прогулок, возле дома я встретила того парня с балкона.

– Привет, – сказал он мне нарочито развязным тоном.

«Мы едва знакомы, – подумала я. – С какой стати он так со мной разговаривает?»

– Привет, – ответила я на той же волне, сама себе удивившись.

– Фотографировала? – спросил он, указывая на камеру.

– Нет, не нашла ничего интересного, – призналась я и повернулась уходить.

– А вспышка у тебя есть? – неожиданно спросил он другим, уже нормальным тоном.

– Конечно, есть. А тебе зачем?

– Если есть, могу сводить тебя сегодня ночью в интересное место.

– Слушай… – Я уже подбирала предлог для отказа, но вдруг подумала: «А почему бы и нет? Может, мне, чтобы постичь этот город, не хватает как раз хорошего гида?». А парень с балкона при свете дня выглядел вполне симпатичным. Что-то в его осанке говорило: «Мне можно доверять». И он был слишком маленького роста, чтобы я им увлеклась, – еще один плюс. Кроме того, сколько можно сидеть в квартире тети Рути и листать альбомы?

– Ладно, – сказала я. – В котором часу?

– Я крикну тебе с балкона около часа.

– Часа ночи?

– Но не дня же? С какой планеты ты сюда свалилась?

«С планеты Кастель», – хотела ответить я. Но не стала.

После нашего почти поцелуя Сима больше ко мне не приходила. Испугалась. И стук в дверь не был похож на деликатное постукивание Йотама. «Может, это Ноа?» – подумал я. Надел брюки и рубашку и с бьющимся сердцем пошел открывать. Передо мной стояла девушка с кастрюлей в руках.

– Ты Амир? – спросила она, озираясь.

– Да, – ответил я.

– Мама приготовила для тебя, – и девушка протянула мне кастрюлю.

– Твоя мама? – спросил я. – А кто… Кто твоя мама?

– Ахува Амеди, – переступая с ноги на ногу, ответила девушка. – Мы живем на улице Безымянного Героя, сорок три. Первый дом перед поворотом. Ты что, не хочешь? Это кубэ метфуния. Очень вкусные. Мама обидится, если не возьмешь.

– Возьму, конечно, спасибо, – заикаясь, пробормотал я и принял кастрюлю из ее рук. Ручки были еще горячими.

– Что ты стоишь в дверях? – сказал я. – Заходи.

Она вошла и остановилась посреди гостиной. У нее было такое выражение лица, как будто она что-то слышала об этой квартире и теперь сравнивала увиденное со своими ожиданиями.

– Скажи, а с чего вдруг твоя мама прислала мне это? – спросил я, вернувшись из кухни, где убрал кастрюлю в холодильник. Девушка покраснела и улыбнулась, словно мой вопрос показался ей нелепым.

– Мы подумали… – начала она, поняв, что я и в самом деле хочу получить ответ. – …То есть моя мама подумала, что тебе, наверное, нечего есть, потому что…

– Потому что – что? – не отставал я, уже снедаемый демоном подозрения.

– Потому что… – Девушка закатила глаза. – Потому что в доме нет женщины, – наконец выдала она и со вздохом облегчения села на диван.

На следующий день у моих дверей появилась еще одна девушка, с другим видом кубэ. Кто пустил слух о том, что я одинокий бобыль? Мне это было удивительно. Сима? Моше? Неизвестно. Во всяком случае, постепенно я убедился, что видов кубэ существует гораздо больше, чем я предполагал: красные кубэ метфуния – с томатной пастой, бамией, петрушкой и лимоном, придающим блюду кислинку; желтые кубэ меслу́ха – с куркумой и кабачками; зеленые кубэ хамуста, которые кладут в суп вместе со свекольными листьями, репой и кабачками. Кубэ-хамо имеет форму летающей тарелки, их тоже кладут в суп и едят с луком и хумусом. И самые вкусные, по крайней мере для меня: кубэ навелосия, жаренные с луком и рубленым мясом. Съедаешь штук пять или шесть и готов есть еще.

Кубэ всегда приносили девушки. И каждую из них посылала «мама». Я не сразу понял, что это парад кандидаток на замену Ноа. Все делалось очень тактично, с тонким намеком. Девушки не предлагали себя явно, но все они были слишком нарядно одеты для короткой прогулки по кварталу. Большинство из них не забывали накраситься, а одна или две даже надушились. Подростковыми духами. Через два-три дня они возвращались забрать пустую кастрюлю. Кастрюль скопилось так много, что я в них путался, и им приходилось идти на кухню и искать свою среди других. Потом они садились в гостиной, кратко отвечали на мои вопросы, с любопытством разглядывали стены и через пару минут убегали.

Только с одной у нас завязалась долгая беседа. Она служила в армии и была дома в отпуске. У нее был искренний взгляд, и мой заданный наугад вопрос о том, как ей служится на закрытой военной базе, попал в точку. Она рассказала, что у них на базе есть группа девушек, которые все время над чем-то смеются, а она не понимает, над чем. Из-за того, что она держится на отшибе, ей достаются худшие дежурства. Но это не самое страшное. Хуже то, что другие девушки знают, что могут вытирать об нее ноги, потому что она одна. Ей не у кого попросить шампунь, если свой закончится. А когда она приезжает домой в отпуск, никого не волнует, что она устала, и мать загружает ее стиркой, уборкой, готовкой…

– …и доставкой еды незнакомым людям, – подхватил я.

– Да! – горячо согласилась она, но спохватилась и рассмеялась: – Нет, это мне совсем не в тягость.

Потом она скинула одну туфлю, а за ней другую, а это, как учил меня когда-то Моди, – верный признак того, что девушка намерена остаться и, возможно, избавиться от других предметов одежды.

Посетители сидели у стойки бара на значительном расстоянии друг от друга. Парень с балкона коротко и холодно бросил мне: «Пока», направился в дальний конец зала и сел в коричневое кресло. На стенах висели глянцевые фотографии обнаженных частей тела, и не всегда было понятно, принадлежат они мужчине или женщине. На длинных полках стояли бутылки, наполненные золотом. По потолку тянулись воздуховоды кондиционера, словно магниты на дверце лежащего на боку холодильника. Свет был тусклым, слишком тусклым. «Даже со вспышкой фотографии получатся темными, – подумала я. – Но, может, это и хорошо».

– Тебе ничего не надо делать, – предупредил мне парень с балкона. – Они сами к тебе придут.

В глубине зала солистка группы Portishead исполняла «Никто меня не любит», и я подумала, что немного жестоко петь здесь такую песню. Я села на высокий стул и заказала у бармена с татуировкой на плече в виде Моряка Попая бокал гиннесса. Я знала, что мне требуется немного выпить, чтобы пережить этот вечер. Мой гиннесс прибыл с мужчиной.

– Можно? – спросил он и указал на свободный стул рядом со мной. Я утвердительно кивнула. – Я попросил у бармена разрешения принести тебе заказ, – сказал он и пригладил волосы. – Это ничего?

– Ничего, – ответила я и сделала глоток.

– Я тебя здесь раньше не видел, – сказал он и погладил себя по щеке. – Первый раз здесь?

– Да, – призналась я.

– Не хочешь пойти в более спокойное место? – спросил он и затушил сигарету.

– Уже? – удивилась я. – Может, вначале стоит немного поговорить?

– Обычно хватает нескольких секунд, чтобы понять: да или нет, – отрезал он.

– А я и не знала.

– Зато теперь знаешь.

– Прекрасно.

– Так что скажешь? – Своим длинным пальцем он провел по ободку стакана. – Да или нет?

– Я должна дать ответ немедленно?

– Да.

– Тогда нет.

После него подходили и другие. Здесь подавали самых разных мужчин. Был один остроумный и один просто умный. От одного приятно пахло. Имя другого совпадало с названием улицы, по соседству с которой я раньше жила. Один выпендривался, другой смущался. Один робел, другой вел себя напористо. Почему-то я заговорила стихами. Возможно, потому, что была пьяна. Или потому, что все это выглядело немного нереальным, искусственным, как стихотворение Альтермана. Portishead по кругу повторял свои пронзительные композиции, как мне казалось постоянно наращивая громкость. Мимо меня двигались к выходу парочки. Девушки были симпатичные. Студенточки. Наверняка одна из них учится вместе с Амиром. «Почему я не могу быть похожей на них?» – подумала я. Интрижки. Знакомства на вечер. А почему бы, собственно, и нет? Из-за фотокамеры. Нет. Из-за Амира. Стоп, что это значит? Как Амиру за одну минуту удалось дважды проникнуть в мои мысли? И где парень с балкона, который привел меня сюда? Удрал? Бросил меня одну? Как же я доберусь до дома?

– Привет. – Он удивил меня, появившись со стороны туалетов, словно почуял мое беспокойство.

– Привет. – Я обрадовалась ему как старому знакомому.

– Ты много пьешь. – Он показал на мой полупустой стакан.

– Да, пожалуй, лучше отсюда уйти.

– Фотографировать не хочешь?

– Не сегодня.

– Тогда пойдем.

На улице он сказал:

– Можем подскочить в супермаркет на улице Бен Иехуда?

– В супермаркет? Сейчас?

– Да не за продуктами, глупая. Чтобы поохотиться.

– Думаю, этого бара мне вполне хватило, – сказала я, сглотнув подступивший к горлу ком.

– Недалеко отсюда открылось новое заведение. Там диджей играет только саундтреки из фильмов. Может, тебя это больше заинтересует?

– Брось, давай вернемся.

В воздухе висела сырость. У меня слегка кружилась голова, но я не хотела брать под руку парня с балкона, чтобы не подумал лишнего. Невысокая женщина-инспектор положила под дворник автомобиля штраф за парковку в неположенном месте.

– В такой час? – с удивлением спросила я.

– В любое время суток, – ответил парень. – Они получают процент за каждый штраф.

– Не знала.

– Осторожно! – предупредил он меня, указав на собачье дерьмо на тротуаре. Я в последний момент отшатнулась и едва не упала.

– В баре ты имела бешеный успех, – сказал он, хватая меня за руку, чтобы поддержать.

– Да, – согласилась я и осторожно высвободила руку. – Но у них у всех были такие холодные глаза. И слишком мало слов. Как будто…

– Что? – Он ждал продолжения.

– Как будто никто из них больше не верит в любовь, – сказала я и тут же пожалела. С какой стати я посреди ночи делюсь с ним своими наблюдениями?

– Никто из них больше не верит в любовь, – повторил он, и в его голосе прозвучала обида, из чего я вывела, что «они» можно спокойно заменить на «я».

– Так что? – спросила я и посмотрела на него.

Он молчал, и молчание его затягивалось, как будто он собирался сказать нечто важное и подбирал слова. Я снова ощутила, как к горлу подступает тошнота, но чувствовала, что наступает момент истины, и не хотела его упустить, поэтому глубоко вздохнула и остановилась, прислонясь к дереву.

– Не то чтобы никто из них больше не верил в любовь, – повторил он. – Просто любовь иногда требует слишком больших усилий.

– Подожди минутку, – сказала я.

И побежала в ближайший двор проблеваться.

Я не собирался подбирать эту девушку-солдата. Я хотел одного – защитить ее. И начал рассказывать ей, как сам проходил курс молодого бойца, как долгие ночи не смыкал глаз, страдая от одиночества, когда остальные спокойно храпели. Когда всю ночь лежал в постели с открытыми глазами и думал, что-со-мной-не-так-почему-все-приспосабливаются-а-я-не-могу-и-как-я-выдержу-эти-два-или-три-года.

Она удивленно кивала: неужели в мире есть еще кто-то, кроме нее, кто испытывает подобные чувства?

– Да, – продолжал я, ободренный ее кивком, – но знаешь что? На самом деле там все были напуганы. Все обжигали пальцы, упаковывая в вакуум боекомплект. Никто не верил, что можно за двадцать секунд добежать до оружейного склада и вернуться в казарму. Или обежать по периметру территорию базы. Но я ничего этого не замечал, потому что почти всегда ходил с опущенной головой. Парни из моего взвода казались мне единой враждебной сущностью, все элементы которой действуют абсолютно слаженно, и только я один нарушаю гармонию. Я ошибался. Они не были едины. Это было сборище растерянных парней, которые прилагали огромные усилия, чтобы скрыть друг от друга свою растерянность.

– Погоди, так что же мне делать? – спросила девушка, глядя на меня как на всезнайку.

– Прежде всего, подними голову, – сказал я. – Когда ты возвращаешься на базу? В воскресенье? Отлично. Появись там как королева. Улыбайся всем. Поинтересуйся, как они провели пятницу и субботу. Не бойся. И каждый раз, когда тебя будет охватывать чувство одиночества, смотри на них и говори себе: «Они тоже иногда его испытывают. Не только я».

– Ну, не знаю… – протянула она, не совсем уверенная в том, что сумеет последовать моему совету, хотя он ей понравился.

– Попробуй, – сказал я. – В крайнем случае это просто не сработает. Сколько еще тебе осталось служить?

– Восемь месяцев.

– Всего-навсего. Если вычесть субботы и праздники, отпуска и больничные, визиты к стоматологу – реально необходимые и служащие предлогом, да еще два-три семейных торжества, то сколько получится? Максимум четыре месяца. Еще вычти отпуск перед демобилизацией и имей в виду, что перед этим отпуском на тебя перестанут обращать внимание и ты сможешь возвращаться на службу не в воскресенье, а в понедельник, и уходить не в пятницу, а в четверг. Понедельник в Эйлате – день увольнительных для солдат, а во вторник больничный, потому что перегрелась на южном солнце. Все это сократит нам еще два-три месяца. Короче говоря, завтра, самое позднее послезавтра, вы свободны, мадам. Так на что жаловаться?

Она рассмеялась. Похоже, ей понравились мои хитрости по сокращению срока военной службы. На минуту я представил себе, что после армии она отрастит длинные волосы и станет привлекательной. Даже очень. И кто-нибудь другой – не я – медленно проведет двумя пальцами по ее обнаженной руке, поднимется к плечу и дальше, к ее белому, сладкому затылку. Кто-нибудь другой. Не я. Прости. Но сейчас я должен вернуться к своим занятиям. У меня экзамен. Что я изучаю? Психологию. Интересно. Да. Хотя иногда наводит тоску. Почему? Об этом в другой раз. Передай привет маме, ладно? И заходи в гости. Не стесняйся.

Прощаясь, она неожиданно поцеловала меня в щеку. И сказала спасибо. Я не стал уточнять, за что, потому что мне надоело прикидываться наивным. Я наблюдал за ней в окно, пока она не исчезла в конце улицы, а потом несколько минут расхаживал по квартире из комнаты в комнату и чувствовал себя, как человек, совершивший доброе дело и получивший в ответ благодарность. Трудно объяснить это чувство. Я бы сказал, оно немного напоминает кубэ метфуния. В нем есть сердцевина мягкой радости, обернутая кисловатым чувством вины – кто я такой, чтобы давать советы другим? – а сбоку красное пюре из пустоты. И бамия.

Я лег на кровать в спальне. Простыни еще хранили запах Ноа, хотя с тех пор, как она ушла, я поменял их трижды. «Она бы поняла, – думал я. – Она бы поняла, как чувство может напоминать кубэ метфуния и почему, сделав другому что-нибудь хорошее, ты преисполняешься печалью».

Она бы сказала: «Это закон сообщающихся сосудов чувств».

И еще: «Тебе легче отдавать, чем получать. Но когда ты отдаешь, то чувствуешь, что что-то упустил, потому что опять ничего не получил».

И еще: «До чего мы похожи, господи».

И еще: «Кто это стучит в дверь, мешая нам разговаривать? Может, не будешь открывать?»

Но стук в дверь становился все настойчивей. «Прекрати, я занят разговором с Ноа», – подумал я, но все же пошел к двери. С тех пор как я не впустил Йотама, а он исчез, я не смею не открывать дверь на стук.

На пороге стоял молодой парень в черном. С первыми признаками усов.

– Ахала́н[75], брат мой, – поздоровался он.

– Ахала́н, – ответил я, не понимая, где он прячет кастрюлю с кубэ.

– Брата интересует амулет рава Кадури? – Он достал золотую коробочку. – У нас имеется множество амулетов всех видов.

– Видишь ли… – начал я, но он уже открыл коробочку.

– Это, – он достал медальон, – кулон с портретом раввина Кадури, в сочетании с четырьмя буквами, имеющими в Каббале, как ты знаешь, особую силу.

Я кивнул, как будто и в самом деле знал.

– А здесь, – продолжал парень, – у меня карточки с благословениями самого рабби. Есть карточка на успех в бизнесе. Есть на здоровье и счастье в жизни, на мир и покой в доме. Все карточки собственноручно подписаны великим раввином – каббалистом.

– А это что? – Я указал на свечи, выглядывающие из коробки.

– Это, – немного смущенно объяснил он, – масляные свечи. Их надо зажигать, произнеся молитву, которая записана тут, сбоку. Этим мы через месяц обеспечим себе победу на выборах. Брат мой интересуется свечой?

– Нет, спасибо.

– Может, медальон? Карточку? Есть также возможность писать письма раввину Овадии Йосефу и получать от него личные ответы.

– Пожалуй, откажусь.

– Не пожалеешь, брат мой? Ведь это все бесплатно. Может, все-таки возьмешь что-нибудь? Благословение? Ну правда, брат мой? Одно благословение на карточке.

– Ладно, – сдался я, – дай мне карточку с миром в доме.

Он торжественно протянул мне карточку с благословением. Похлопал по плечу и спросил, не куплю ли я кассету с песнями Бенни Эльбаза, всего десять шекелей, и все деньги идут на благотворительность.

– Нет, спасибо, – сказал я, нервно теребя карточку.

– Без проблем, – сказал парень, снова похлопал меня по плечу, произнес в направлении пустыря и собравшихся там котов: «Вернем себе былую славу!» – и быстро спустился по ступенькам на выложенную плиткой дорожку.

Я закрыл за ним дверь. Выбросил карточку в мусорное ведро, но через секунду передумал, вытащил карточку из ведра и повесил на пробковую доску, над одним из счетов.

Вернулся в постель, забрался под одеяло и подложил подушку под затылок. Перед глазами плясали искорки. На мгновение я усомнился, был ли краткий визит моего потерянного брата реальным или он мне привиделся. Если бы Ноа была со мной, я бы все ей рассказал и вернул себе ощущение реальности. В комнате, ударяясь об оконное стекло, жужжала невидимая муха. И вдруг меня охватила ужасная тоска по Ноа.

Позже, в ту ночь, когда я вернулась из бара, это возникло. Мгновенно, подобно орде футбольных болельщиков, тех, что во время матчей, которые смотрит Амир, выбегают голыми на футбольное поле, и все внимание переключается на них.

Вдруг я поняла. Поняла. Что. Я. Хочу. Сделать. С проектом. Дипломным.

От волнения у меня задрожали руки, по-настоящему задрожали, но я не пыталась унять дрожь и позволила идее, которая в ту минуту выражалась единственным словом – тоска, – проникнуть в мысли и вызвать всевозможные ассоциации. Все происходило с невероятной скоростью. Как будто проект вызревал во мне бутоном, дожидаясь момента, чтобы распуститься. «Давай, миленький, давай», – призывала я его и, достав из ящика стопку белой бумаги, начала рисовать эскизы и клейкой лентой крепить их к стенам. В центре я поместила рисунок, изображающий меня с телефоном в руке, вокруг – тех, кто, как и я, страдал от тоски. Там была моя мама с шарфом, который она связала своему первому парню, погибшему во время войны Судного дня, и о ком она никогда не рассказывала. Там был Саддик, рабочий-строитель, который пришел в дом Авраама и Джины с золотой цепочкой своей бабушки на шее. И новая репатриантка из Аргентины, которую я назвала Франкой. И билетер из кинотеатра в торговом центре Иерусалима, на которого я обратила внимание еще в прошлом году, а сейчас поняла, что он тот, кто мне нужен. И еще один мужчина, которого я никогда в жизни не встречала, но представляла его себе во всех подробностях, вплоть до щетины на щеках, и знала, что в кадре с ним не будет никаких предметов, только текст с рассказом о том, что его с детства преследует тоска, но не по чему-то конкретному, а вообще. Я нарисовала его и прикрепила рисунок на стену; нарисовала других персонажей, с предметами и без, и вписала первые пришедшие в голову слова: игрушка, пирушка, петрушка, и все это время у меня в горле стоял комок, как будто я вот-вот заплачу; такое бывает со мной всегда, если я чувствую, что делаю что-то стоящее. Мне вдруг стало безразлично, что скажут мои преподаватели. Если уж у меня родилась идея, которая меня саму вгоняет в дрожь, никто меня не остановит, никто! А если они посмеют что-нибудь вякнуть, я просто добавлю их к списку своих персонажей, потому что каждый из них тоже страдает от тоски по чему-то. Возможно, это тоска по тому времени, когда они сами занимались творчеством, а не только критиковали других. Точно! Так и надо! Гениально! Сфотографировать Ишая Леви у входа в художественную галерею. Он стоит на пороге, но внутрь не входит.

Я всю ночь ворочалась без сна. Ждала, чтобы поскорее наступило утро и я начала договариваться с людьми, которых собиралась снимать. Хотела позвонить Амиру и рассказать ему, что у меня наконец-то появилась идея для дипломного проекта, но подумала, что делать этого нельзя, потому что это все испортит. Еще я думала, что не хочу быть художником, потому что если постоянно использовать собственные чувства в качестве материала для творчества, то потеряешь способность просто чувствовать. Еще я думала, что не умею делать ничего, кроме фотографии, поэтому выбора у меня нет, придется быть художником и расплачиваться за это. Я подумала, что проголодалась. Это ведь тоже своего рода тоска. Я встала приготовить себе тост с сыром, но, разделяя ломтики сыра, думала: будут ли эти ломтики сыра скучать один по другому? Думала, что я идиотка, но талантливая. Талантливая идиотка. Я съела на кухне тост с сыром и кончиком пальца собрала крошки. Затем села на кровать и стала ждать, когда сквозь щели жалюзи пробьется первый свет.

Они сидели на моей кровати и разговаривали. По-настоящему разговаривали. Я еще сильнее зажмурил глаза: пусть продолжают думать, что я сплю. Папа сидел справа и время от времени коленом касался моей ноги. Мама сидела слева, и до меня доносился аромат ее духов, которыми она после Гиди не пользовалась, но в последнюю неделю вдруг о них вспомнила.

– На этот раз все закончилось хорошо, но могло закончиться плохо, – сказала мама.

– Да, – сказал папа.

– Надо было уделять ему больше внимания… Не знаю… Как-то постараться, – сказала мама.

– Да, – сказал папа (а я не поверил собственным ушам: он два раза подряд согласился с мамой).

– Ты должен был рассказать, что у тебя проблемы с бизнесом, Реувен, – сказала мама.

– Я должен был много чего сделать, – сказал папа. – Но какой смысл говорить о том, чего не вернешь? Какая от этого польза?

– Вот видишь, опять ты за свое, – сказала мама (я испугался, что они вот-вот начнут ссориться). – Ни о чем не хочешь поговорить.

Папа глубоко вздохнул (я это почувствовал, потому что постель приподнялась и снова опустилась) и ничего не ответил.

Мама тоже молчала. Я понял, что ссора, начавшая скапливаться над моей кроватью, потихоньку рассасывается.

Через некоторое время папа сказал:

– Ты знаешь, а он прав. Мы действительно должны попробовать вернуться к тому, что делали раньше. – Прочистил горло и добавил: – Например, к нашим поездкам. Или к танцам…

– Я не смогу, – вздохнула мама. – Каждое место напоминает мне о нем. Тель-Авив из-за моря. Мертвое море из-за того раза, когда он открыл глаза в воде. А Кармель из-за питы с лабане. Помнишь?

– Он расправился с ней в три укуса, да? – ответил папа.

– Разве я смогу? – сказала мама. – Как я туда поеду? Как только мы поедем мимо Зихрон Яакова, я начну задыхаться. Но даже если мне удастся с собой справиться, то что мне делать на въезде в Хайфу? Там военное кладбище, а по пути к горе Кармель не то три, не то четыре памятника детям, погибшим в автокатастрофах или в терактах. В этой стране так повсюду. Здесь смерть ходит за тобой по пятам.

– Да, – вздохнул папа.

Они оба молчали. У меня зачесалась шея, но я терпел изо всех сил и не шевелился. Пусть думают, что я сплю.

– Так давай уедем отсюда, – произнес он наконец, и кровать с его стороны скрипнула.

Я сразу понял, о чем он, и мама наверное тоже, но она все равно спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Уедем, – ответил папа. – Я продам свою долю в бизнесе. Продадим дом. Уедем.

– Что? – охнула мама. – За границу? Навсегда? Ты с ума сошел! И куда ты думаешь переехать?

Кровать со стороны папы снова скрипнула.

– Не знаю, – сказал он. – Есть разные варианты. Я еще не все до конца продумал. Например, к твоей сестре, в Австралию.

– К моей сестре? – слишком громко переспросила мама. – С чего вдруг к моей сестре? – И замолчала. Кровать скрипнула с ее стороны. Через несколько секунд она снова заговорила, и ее голос звучал удивленно и одновременно сердито: – И давно ты носишься с этой идеей?

– С неделю, – ответил папа. – Может, две. И я с ней не ношусь. Просто несколько раз об этом думал.

– Почему же ничего мне не сказал?

– Я же тебе объясняю, что я сам пока не… Я пока только… И вообще, я боялся, что ты разозлишься. Скажешь, что я хочу сбежать. Что я сбегаю.

– Никогда в жизни я бы так не сказала. И потом, с каких это пор ты стал таким трусом?

– Я не… – ответил папа. – Но…

И оба они замолчали.

– Жалко, что ты сразу не поделился со мной, Реувен, – после паузы тихо сказала мама. – Жалко, что ты все всегда держишь в себе.

– Вот, теперь поделился, – сказал папа.

Мама немного подвинулась на кровати и сказала:

– Да, теперь поделился.

(По ее тону было ясно, что «теперь» означает «слишком поздно».)

Прошло еще несколько секунд.

– Глупости это, – снова заговорила она. – Об этом не может быть и речи. Тащить Йотама в чужую страну? А главное, даже если мы переедем, Реувен, ничего не вернется. Ты же не думаешь, что, как только мы приземлимся в Австралии, все станет хорошо? Если ты на это надеешься, то напрасно. Этот комок, он во мне. Понимаешь, Реувен? В моем теле.

– У меня тоже, но… – сказал папа. – И закашлялся. Таким легким кашлем, какой у него бывает перед приступом.

– Не знаю… – сказала мама и похлопала ладонью по матрасу. – Не очень-то я в это верю. В этот фокус с Австралией. Что мы забыли в этой Австралии? И с Мириам надо поговорить, ты об этом подумал? Не факт, что их это обрадует.

Мне хотелось сказать им: «А вы не думаете, что до того как говорить с Мириам, надо поговорить со мной? Может, я не хочу уезжать? Может, меня это тоже не обрадует?». Но я не мог подать голос, потому что до того притворялся спящим. И я издал что-то вроде рыка, словно злая собака.

– Мы мешаем ему спать, – сказала мама.

– Да, – ответил папа. – Лучше перейти в гостиную.

Мама наклонилась – я почувствовал ее дыхание – и поцеловала меня в лоб.

Затем я услышал шаги. Шарканье четырех ног. Скрипнула, закрываясь, дверь. Я на всякий случай выждал еще немного и открыл в темноте глаза.

Я увидела его на улице: он совал за «дворники» штрафную квитанцию, а затем набирал что-то на устройстве, свисавшем у него с шеи. Думаю, меня привлекли его волосы, мягкие, как у старика, хотя он был молод.

– Простите. – Я приблизилась к нему.

Как видно, он привык, что ему вечно выказывают недовольство, и тут же перешел в глухую оборону:

– Извините, но я ничего не могу сделать. Штраф уже выписан, и его нельзя отменить. Если хотите, обращайтесь в муниципалитет, может, там его отменят.

– Да это не моя машина, – объяснила я.

Он впервые посмотрел мне в глаза и удивленно воскликнул:

– Не ваша? Так чего же… Чего вы хотите?

– Я хотела бы… – нарочно медленно начала я, желая продлить его – и свое собственное – напряженное ожидание. – Я хотела узнать, нельзя ли мне вас сфотографировать?

– Меня? – удивился он и быстрым, почти незаметным жестом пригладил свои светлые волосы.

– Да, вас.

– Извините. – Он с интересом взглянул на мою камеру. – Но нам запрещено фотографироваться для газет. Есть распоряжение начальника отдела. Мы не имеем права без разрешения общаться с журналистами.

– Это не для газеты, – сказала я.

– А для чего?

– Для учебного проекта, над которым я работаю. Я подумала, что ваш снимок мог бы стать его частью.

– Мой снимок? Но почему именно мой?

– Не знаю. Это трудно объяснить. Просто у меня ощущение, что вы мне подходите.

– И на кого же вы учитесь?

– Я изучаю фотографию.

– Фотографию? Разве это профессия? Я думал, это просто хобби.

– Не совсем так. Некоторые зарабатывают этим на жизнь.

– Ага! – Его взгляд оживился. – Так вам за это заплатят?

– Нет, это учебный проект. За него я получу не деньги, а оценку.

– Так это бесплатно? – разочарованно протянул он. – Так с какой стати мне фотографироваться?

– Видите ли, – сказала я, глядя на штрафную квитанцию под «дворником». – Говорят, если человек совершит одно доброе дело в день, это компенсирует сразу десять плохих.

– Да ну? – полуудивленно, полунасмешливо хмыкнул он и тоже посмотрел на листок под «дворником».

– Да, – сказала я. – А мне правда поможет, если вы согласитесь сфотографироваться.

Он уставился на меня, несколько секунд изучал мое лицо и наконец сказал:

– Знаете что? Ладно.

– Чудесно, – обрадовалась я. – Огромное спасибо.

– Не за что. – Он заправил рубашку в брюки и облокотился на капот в позе модели.

– Секунду, – сказала я. – Сначала я хочу задать вам пару вопросов.

– Давайте, – кивнул он, засовывая большие пальцы рук за пояс.

– Как вас зовут?

– Коби. Коби Гольдман.

– Сколько вам лет?

– Тридцать девять.

– Как давно вы работаете инспектором?

– Шесть месяцев. С тех пор как меня уволили из компании кабельного телевидения. Я работал на складе.

– Вы скучаете по своей прежней работе?

– Скучаю? Я бы так не сказал. Вы когда-нибудь работали на складе? Знаете, что значит с семи утра до семи вечера не видеть дневного света?

– А по прошлому вы скучаете?

– По складу, где я работал, или вообще?

– Вообще.

– Этот вопрос имеет отношение к вашему проекту?

– Конечно, он связан с моим проектом. Все с ним связано.

– Что я могу вам сказать? В принципе я по жизни стараюсь смотреть вперед. Не назад. Что толку тосковать? Все равно того, что было, не изменишь.

– И все же?

Инспектор Коби почесал подбородок, затем погладил пальцем воображаемую щетину на щеке и, наконец, положил руку себе на грудь, как свидетели в американском суде кладут руку на Библию и клянутся говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

– Ну? – не отставала я.

– Была у меня собака, – сказал он.

– Как ее звали?

– Снежинка. – Он произнес это имя с нежностью, словно собака была здесь, рядом, и на его лице появились первые признаки тоски: щеки как будто обвисли, глаза увлажнились.

– Я назвал ее Снежинкой, потому что она была полностью белая. Это была самая красивая на свете собака. Хоть в рекламе снимай. И добрая. Если я возвращался с работы расстроенный, она это чувствовала и лизала мне лицо.

– И что с ней случилось? – спросила я, и у Коби поникли плечи – еще один признак тоски.

– Мы ее потеряли, – еле слышно пробормотал он и сжал правую руку в кулак. – Жена повела ее на прогулку в рощу, а вернулась без нее.

Наверное, он думал, что, если бы сам вышел с собакой, этого не случилось бы.

– Чего мы только ни делали, – продолжал он. – Развесили на деревьях объявления. Искали ее по ночам. Я даже позвонил на круглосуточное радио, попросил передать в эфире, что мы выплатим вознаграждение тому, кто ее найдет.

– И ничего не помогло?

– Ничего. Должно быть, кто-то затащил ее в фургон и продал за большие деньги. Это была породистая сука, с родословной, со всеми документами.

– Вы не хотели завести другую собаку?

– Вы в своем уме? – зло выкрикнул Коби, как будто я припарковалась в особо запрещенном месте и заслужила двойной штраф. – Да разве это возможно после того, что случилось?

– Вы правы, вы абсолютно правы, – поторопилась я согласиться с ним, чтобы он не ушел. – А у вас осталось что-нибудь на память о Снежинке?

– Дома есть несколько фотографий, – сказал он и вытащил из кармана связку ключей. – И остался ее брелок. Был на ошейнике.

Он отделил брелок от связки и протянул его мне. Эмблема муниципалитета Тель-Авив-Яффа, небольшой рисунок собаки, серийный номер. Будь брелок чуть побольше, было бы идеально. Но я понимала: чтобы и Коби, и брелок попали в кадр, придется его ужимать. А это не даст нужного эффекта.

На улице появился высокий парень с маленькой собачкой. В обычных обстоятельствах я никогда не заговариваю с незнакомцами, но, когда я фотографирую, я теряю всякий стыд.

– Подождите минутку, – попросила я инспектора.

– Эй, я не собираюсь стоять тут с вами целый день, – запротестовал он, но скорее жалобно, чем сердито.

Я подбежала к высокому парню, не обращая внимания на лай его собаки, улыбнулась своей улыбкой номер два и попросила, если можно, буквально на минутку одолжить мне поводок. Получив требуемое, я помчалась назад к инспектору и вручила поводок ему.

– А как его держать? – спросил он. – Как будто я гуляю с собакой?

– Держите, как хотите, – сказала я и достала камеру.

Он сделал шаг вправо и набросил поводок себе на шею, как шарф.

– Вы всегда вешали поводок себе на шею, когда гуляли со Снежинкой? – спросила я.

– Да, – ответил он и улыбнулся легкой ностальгической улыбкой.

Я быстро нажала на кнопку. Именно такая улыбка и была мне нужна.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что это повлияет на рекомендацию, которую я тебе дам, – сказала Нава. – Ты не можешь исчезнуть на месяц и ждать, что это сойдет тебе с рук.

– Я иначе и не думал, – ответил я, глядя на календарь, висящий у нее за спиной: двое тигрят шутливо борются друг с другом.

– У тебя есть другие рекомендатели? – спросила Нава. И, прежде чем я успел ответить, продолжила: – Если есть, тебе лучше обратиться к ним.

– Все в порядке, – успокоил я ее. – Я пока не собираюсь поступать в магистратуру.

– Нет? – она воскликнула так, как будто услышала нечто немыслимое: человек не хочет стать психологом.

– Нет, – повторил я и удобно вытянул ноги. Я впервые озвучил свое решение вслух, и звук моего голоса мне понравился.

– Но почему? – спросила Нава и неожиданно сняла черную резинку, которой стягивала волосы на затылке. – Почему, можно узнать?

– По многим причинам.

– Если это из-за того случая в твоей группе кроссвордистов, то мне очень жаль. Подобные вещи случаются, но постепенно, с опытом, мы учимся с ними справляться. Устанавливать границы.

Я удивленно поднял брови – мне чудится или эта женщина проявляет обо мне искреннюю заботу? Я посмотрел на нее и подумал, что с распущенными волосами она выглядит довольно привлекательно. Она почувствовала мой взгляд и снова собрала волосы, стянув их резинкой.

– В том-то все и дело, – сказал я. – Не думаю, что я умею устанавливать границы. Как бы это объяснить?.. Вам когда-нибудь приходилось разговаривать со Шмуэлем?

Нава утвердительно кивнула.

– Он, наверное, говорил вам, что у него нет защитного слоя, и поэтому он чувствует, как в него проникают несчастья и беды окружающих? Когда он это вам говорил, вы, скорее всего, подумали, что он ненормальный и несет чушь. Проблема в том, что я такой же, как он. Я чувствую других людей, в особенности – их боль, только с удесятеренной силой. И не уверен, что хочу сделать это своей профессией. Мне хватает с этим сложностей и в личной жизни.

– Понимаю, – сказала Нава, но в отличие от предыдущих сотен раз, когда она говорила: «Понимаю», в эту минуту я поверил, что она действительно меня понимает. И тогда я открутил вентиль на полную и вывалил на нее все, что держал в себе: что я устал изображать тактичного психолога, чем занимался так долго, что едва не забыл, что только прикидываюсь им; что я хочу говорить, а не только слушать; что я с детства только слушаю, вглядываюсь, наблюдаю, изучаю, как ведут себя окружающие, и только потом говорю, и это мне порядком надоело; надоело стараться и приспосабливаться, потому что я – новичок в этом здании, в этом квартале, в этой школе; мне надоело держать свои мысли при себе, хотя слишком опасно открывать свое подлинное, уродливое, ревнивое, нервное лицо, известное только моим родным; Ноа начала сдирать с него серебристую пленку и, возможно, из-за этого…

– Из-за чего? – спросила Нава.

– Неважно, – ответил я. А про себя подумал: «Хватит. Я и так уже слишком разоткровенничался».

– Итак, по существу, – сказала Нава, – ты хочешь выйти из роли психолога, а не преуспеть в ней.

– Да, – признался я. Хотя я ненавижу, когда кто-то объясняет мне мотивы моих поступков.

– Ты уверен, что это и есть главная причина, по которой ты не хочешь продолжать учебу?

– Знаете, что меня раздражает больше всего? – перешел я в атаку. – Предположение, что существует другая, более веская причина, и сейчас вы мне на нее укажете. А я вот не уверен, что на все вопросы есть однозначные ответы. По-моему, граница между истинным и ложным очень тонка. Иногда одно от другого отличается сущей малостью. А то действительно важное, что происходит между людьми, невидимо и не поддается описанию словами. Так разве я могу смотреть людям в глаза и делать вид, что способен объяснить им, что хорошо, а что плохо.

– Психологи занимаются не совсем этим, – сказала Нава, и по тому, как дернулась ее щека, я догадался, что ей хотелось высказаться гораздо резче. – Но оставим это на минутку. Я не понимаю другого: почему ты так рвешься вернуться в клуб, если все равно не собираешься оставаться в профессии?

– Почему? – переспросил я и почувствовал, что злость на нее вот-вот вырвется из меня в виде самых жестоких слов. – Почему? Потому что я хотя бы раз в жизни хочу проститься как следует. Вы ведь меня не знаете. Я из тех, кто к концу телефонного разговора вешает трубку, не дав собеседнику сказать: «До свидания». Но с меня довольно. Хватит. У меня остались здесь незавершенные дела, и я хочу с ними разобраться. Спокойно и без спешки.

– Хорошо, я об этом подумаю, – сказала Нава, бросив быстрый взгляд на кипу бумаг на столе. Сверху лежала изогнутая канцелярская скрепка.

– Вы дадите мне знать? – спросил я, цепляясь за спинку стула, как за спасательный круг.

– Да, – ответила она, взяла цветной стикер и что-то на нем написала, возможно мое имя. Я ждал, что она посмотрит на часы или нетерпеливо поерзает на стуле, но Нава откинулась назад и развела в стороны руки, словно располагала бесконечным временем, словно только сейчас сложились условия для обычного разговора между двумя нормальными людьми, которых не заботит необходимость давать (или получать) рекомендацию; разговора, не связанного ни с клубом, ни с психологией, например о брачных играх тигров или о любимой музыке. «Интересно, какую музыку она любит?» – подумал я и чуть не задал ей этот вопрос, но промолчал, позволив волнам одиночества, внезапно поднявшимся от ее фигуры, разбиться о мою кожу, а ее взгляду – блуждать по стенам у меня за спиной. Еще я подумал, что должен рассказать об этом Ноа, рассказать в мельчайших подробностях, включая цвет резинки, стягивающей волосы Навы, потому что только Ноа была в курсе моих взаимоотношений с Навой, и только Ноа, единственная во всем мире, могла понять всю странность и нелепость этой встречи.

Через несколько дней Нава позвонила и сказала, что в принципе это недопустимо, но, если это для меня так важно, она не возражает. Я шел вниз по лестнице, ведущей в клуб, со свернутым в трубку новым кроссвордом под мышкой. Сердце бешено колотилось, и я без конца трогал свои щеки, чтобы в очередной раз убедиться, что они чисто выбриты. За последние несколько дней я десятки раз представлял себе эту сцену, и каждый раз в голове рождался новый сценарий. Единственное, чего не предусматривал ни один из них, это то, что на мое появление никто не обратит внимания.

Игроки в шашки сидели, уткнувшись в свои доски. Мордехай показывал какому-то незнакомому парню свой футбольный альбом. Ронен и Ханит склонились друг к другу, как будто собирались поцеловаться. А Шмуэль, мой Шмуэль, пустым взглядом смотрел в стену.

Я пошел в кофейный уголок и приготовил себе чай. Для чая было слишком жарко, но мне хотелось заняться хоть чем-то. Я как раз закончил размешивать сахар, когда кто-то похлопал меня по спине. Я обернулся. Передо мной стоял вечно обо всем сожалеющий Амация. Он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Я его не торопил.

– Скажи, – наконец, почесывая подбородок, произнес он, – а ты не тот студент с кроссвордами? – И, не дожидаясь ответа, пробормотал: Да нет, быть того не может. Тот вроде был на тебя похож, но… Малость повыше. Хотя нет, такой же. Почти.

– Хватит, Амация, не морочь ему голову, – сказал Джо, подходя к нам и протягивая мне руку. – Как поживаешь, Амир? Куда исчез? Мы уж боялись, что тебя похитили спецслужбы.

– С чего бы вдруг? – ответил я и пожал руку ему, а затем Малке, и Мордехаю, и Хаиму, и Ронену, и Ханит. И вот уже весь клуб собрался вокруг меня, как будто они ждали, чтобы Амация сделал первый шаг.

– Где ты пропадал так долго? – спросила Малка, и я ответил, что был немного болен, и Джо сказал:

– Надо было посоветоваться с нами, уж мы-то разбираемся в лекарствах.

И все засмеялись, включая Наву, наблюдавшую за происходящим со стороны. Амация спросил:

– Ну что, принес новый кроссворд? – И тут же добавил: – Кроссворды нам надоели, но мы по ним немного соскучились. Вообще, какой смысл решать кроссворды? Никакого. Но это классно, хоть и глупо.

– Да, Амация, я принес новый кроссворд, – ответил я. – Давайте решать его вместе. Приглашаю всех, не только членов кружка. – Последние слова я произнес очень громко и посмотрел на Шмуэля, надеясь, что он уловил намек, но Шмуэль просто снял очки и начал тщательно их протирать.

После того как с кроссвордом было покончено, все, кто принял участие в его разгадывании, поаплодировали мне и заставили дать слово, что я больше не заболею, потому что они без ума от кроссвордов. Я снял кроссворд со стены, свернул в рулон, закрепил резинкой, отложил в сторону и с пустыми руками подошел к Шмуэлю.

– Привет, – сказал я и сел рядом.

Он не ответил.

– Шмуэль, – попробовал я еще раз. – Это я, Амир. Ты меня помнишь?

Он не ответил.

– Шмуэль… – В моем голосе прорезались просящие ноты. – Неужели ты не помнишь, как мы с тобой разговаривали? Ты знакомил меня со своими теориями. О том, что мир разделен на три цвета…

– Красный, белый и прозрачный, – за меня закончил Шмуэль, и я вздохнул с облегчением.

– Красный, – продолжал он, – стремится к крайностям: вкусить красное яблоко с древа познания или белое яблоко с древа жизни. А Бог этого не позволяет. Бог прозрачен. Бог – это срединный путь.

Он рассказывал мне о трех перекрестках боли, на которых ему открылся Бог, а я заинтересованно кивал, хотя слышал все это много раз. С каждым его словом во мне крепло чувство отторжения. Он не помнил, что уже излагал мне свои теории. Скорее всего, он не помнил даже, кто я такой. Так какой смысл беседовать с ним, если у него ничего не задерживается в памяти? Какой смысл в существовании этого клуба, если его членам ни на йоту не становится лучше?

Шмуэль добрался до второго перекрестка, на котором Бог явился ему в образе собаки, а я удобно откинулся на спинку стула и наблюдал за тем, что происходит в комнате. Джо играл в шашки с Малкой. И, как всегда, выиграл. Время от времени он, как всегда, озирался, чтобы убедиться, что никто не намерен его похитить. Амация стоял на нижней ступеньке лестницы, начал подниматься, но тут же спустился. Снова поднялся. Снова спустился. Мордехай показывал Наве свой футбольный альбом. Она, разумеется, тысячу раз видела эти фотографии, но все же улыбалась, а иногда просила пояснить одну из них. Он отвечал, и его голос смешивался с ее голосом, и с голосом Шмуэля, и все голоса смешивались с дымом сигарет и с паром, поднимавшимся от чайника, и с картинами, стекающими со стен, и постепенно я почувствовал, что линия, отделявшая меня от них и вроде бы истончившаяся до прозрачности, снова обозначилась внутри меня, длинная и жирная; и страх, охвативший меня в прошлый раз и с тех пор не отпускавший, страх возврата к жутким временам начала службы в армии, уменьшился и практически исчез.

Шмуэль тем временем дошел до третьего перекрестка и повел рассказ о том, как он стоял в одном музее в Герцлии перед портретом девушки и почувствовал, что из точки в центре лба девушки на него взирает Бог, а я почувствовал, как по всему телу растекается приятная усталость, закрыл глаза и подумал: «Даже в несчастье есть какая-то своя гармония».

А потом я подумал: «Где сейчас Ноа? И что мне делать с мыслями, которыми я привык с ней делиться?»

Я много раз представляла себе это мгновение. Как надеялась, что оно наступит, как молилась, чтобы оно наступило, как старалась его приблизить, – и вот наконец на стене квартиры тети Рути висят все сделанные мной снимки: в центре – моя мама, у нее в руках письмо от любимого человека (я решила, что это интереснее, чем шарф); справа – парень с балкона, на его футболке – даты последнего турне «Нирваны», так и не состоявшегося. Слева – Сюзанна, новая репатриантка, которую я нашла через Ассоциацию аргентинских репатриантов, на белом пластиковом стуле на набережной. Под ними, в следующем ряду – инспектор Коби Гольдман, археолог Орна Гад и араб Акрам Марния, которого я сфотографировала перед домом в Яффе с большим ржавым ключом в руке. В третьем, нижнем ряду – три человека с пустыми руками. Первый – молодой поэт Лиор Штернберг, я видела по телевизору, как он читает стихи, и подумала, что его лицо выражает тоску. Вторая – певица Эти Анкри, она стоит спиной к зрителю, и узнать ее почти невозможно. Третья – это я, и рядом со мной висит картина «Девочка», написанная тетей Рути.

Я подхожу ближе, отступаю, сдвигаюсь вправо и влево. Со всех углов все выглядит идеально. Прекрасно. Композиция каждой фотографии. Их перекличка. Особенно – между моей фотографией и фотографией моей мамы. Освещение. Фон. Разнообразие фонов. Мне нравятся даже светлые рамки, хотя поначалу я думала, что ошиблась в их выборе.

Но почему я смотрю на свою работу с таким равнодушием? С этой мыслью я падаю на диван. Почему я чувствую себя неживой? Почему единственное, что меня волнует, это то, что проект не видит Амир.

– Кажется, Йотам, ты что-то от меня скрываешь, – сказал Амир и двинул пешку.

«Откуда он знает?» – подумал я.

– После всего, что мы с тобой пережили, я узнаю, что ты уезжаешь, в «Доге»? – Он улыбнулся, показывая, что на самом деле не сердится.

Мой король отступил назад на одну клетку, и я сказал:

– Уезжаю. Я давно хотел тебе сказать, но как-то случая не было.

– Брось, – сказал Амир и двинул вперед ладью. – Главное, как ты сам к этому относишься. Тебе хочется уехать? Когда это произойдет?

– Очень скоро, – ответил я на самый легкий вопрос и прикрыл свою ладью пешкой. – Мы с мамой едем в Сидней к тете Мириам через две недели, подыщем там для меня школу, а папа пока останется здесь, продаст бизнес, продаст дом и перевезет мебель на склад.

– Ну а… – Амир бросил вперед коня. – А тебе это нравится? Ты рад?

– Какая разница, – ответил я, и мой король отступил еще дальше. – Все равно меня никто не спрашивает. Мама и папа пришли в гостиную, выключили телевизор посреди «Звездного пути» и сказали, что они все обдумали и что так будет лучше для всех нас. Я сказал, что они не знают, что лучше для меня. Но они ответили, что я еще маленький, чтобы принимать решения, и должен им доверять. Тогда я спросил, как я буду разговаривать там с детьми, потому что я не знаю английского, но они только рассмеялись и сказали, что я все быстро схватываю и с моими способностями за месяц выучу весь словарь.

– В этом они правы, – сказал Амир и съел слоном моего коня.

– Откуда ты знаешь? – спросил я и забрал его слона своей пешкой. (К чему эти размены, подумал я. Что он замышляет?)

– Во-первых, – сказал Амир и передвинул ладью на одну клетку вправо, – ты действительно все схватываешь на лету. Посмотри, как быстро ты научился играть в шахматы. А во-вторых, меня родители в детстве тоже увезли в Австралию, и мне потребовалось совсем немного времени, чтобы выучить язык.

– Так ты и в Австралии побывал? – удивленно спросил я и съел его ладью своей. У меня было чувство, что он готовит мне ловушку, но я все равно взял его ладью.

– И в Австралии, – рассмеялся Амир и сделал ход ферзем, переместив его в дальний угол, и объявил шах. С этой минуты мы перестали разговаривать. Мой король оказался в опасности, и я должен был защищать его всеми силами. Амир беспрерывно атаковал, но я каждый раз находил способ отбиться. Я пожертвовал слона, ладью и четыре пешки, чтобы мой король устоял. Я ждал, что Амир допустит ошибку и это перевернет всю игру, но Амир не допустил ни одной ошибки, и в конце концов я потерял ферзя. У меня не осталось выбора, и я сдался. Ненавижу проигрывать, особенно – в шахматы. Но благодаря Амиру горький вкус поражения мучил меня не слишком долго. Амир пошел на кухню, принес два стакана лимонада и сказал:

– Очень мило с твоей стороны перед отъездом в Австралию дать мне победить.

– С чего ты взял? – сказал я. – Я никогда тебе не поддавался.

– Знаю, – сказал он. – Достаточно посмотреть, как ты потеешь во время игры, чтобы понять, что ты не поддаешься.

Я отпил большой глоток лимонада и спросил:

– Как там было, в Австралии?

– Очень симпатично, – сказал Амир. – Спокойная тихая страна. Люди приятные, намного приятнее американцев. Никаких терактов, никаких войн. Природа потрясающая. С другой стороны, все суперсовременное: скоростные автомагистрали, гигантские торговые центры, игровые приставки.

– Вау! – сказал я. – Классно!

– Да, – сказал Амир. – Я был во многих странах, но эта и правда одна из лучших.

– А может, поедешь с нами? – вдруг предложил я. Я не собирался этого говорить. Не вел к этому шаг за шагом, как выстраивают ловушку в шахматах. Слова сами вылетели из моего рта, но, как только они достигли моих ушей, я подумал: «Какая великолепная идея! Он все равно уже не ходит в клуб. Скоро сдаст экзамены. Сколько еще он будет сидеть в этой квартире и ждать Ноа?». Я прямо загорелся: пусть он поедет с нами. Я представил себе, как мы с ним гуляем по улицам Сиднея, и этот город перестал казаться мне таким страшным.

– Я бы с радостью, – сказал Амир, – но…

– Но что? Почему ты не хочешь? – выпалил я. Я уже видел, как мы сидим рядом в самолете, как вместе ходим на матчи австралийской футбольной лиги, как…

– Прежде всего, – сказал Амир голосом человека, которого невозможно переубедить, – я думаю, что тебе и твоим родителям нужно многое наверстать из того, что было упущено, и не стоит кому-то постороннему встревать между вами.

– Но ты не посторонний! – крикнул я. У меня было то же чувство, что во время шахматной партии: что ни предпринимай, мой король обречен.

– И потом, – сказал Амир, – я достаточно бродил по свету. С меня хватит. Я дал себе слово, что на этот раз останусь и подожду Ноа.

– А если она не вернется? – спросил я.

– Нет, так нет, – сказал Амир. – Но, что бы ни случилось, мы с тобой не перестанем быть друзьями.

– Как ты это себе представляешь? – спросил я.

Амир помолчал секунду-другую, как молчат взрослые, пообещав что-то ребенку, чтобы он от них отстал, – и ребенок все понимает.

Я могу вообразить себе, как Амир, заложив руки за спину, рассматривает фотографии; сначала молчит, улыбается, разглядывая фотографию моей мамы, которая и в самом деле немного странная, узнает Эти Анкри (он ее страстный поклонник), удивляется, где я выкопала этого инспектора, выписывающего штрафы за парковку, надолго задерживается перед моим портретом, а затем поворачивается ко мне и произносит: «Ужасно».

«Действительно?» – спрашиваю я в воображаемом разговоре. А он мне отвечает: «Да что с тобой, Ноа, это грандиозно! Это самая сильная твоя работа. Самая совершенная. Видно, что над каждым кадром ты трудилась часами». – «Так и есть, – говорю я, расправляя плечи. – Я немало потрудилась. Но неужели у тебя нет никаких замечаний?» – «Видишь ли, – говорит он и еще раз осматривает все работы, – если искать к чему придраться, то всегда что-нибудь найдешь». – «Например?» – не отступаю я, зная, что в переводе с его языка на общечеловеческий это означает: «У меня есть критические замечания». – «Композиция, – говорит он и попадает прямо в точку. – Эта схема, три на три, больше подходит для телевикторины». – «Почему?» – мысленно спорю я с ним, защищая свою композицию, но в душе прекрасно понимаю, что он прав и очень скоро мне не хватит аргументов для защиты своей точки зрения.

Боже, как бы я хотела, чтобы он был здесь по-настоящему, не только в моем воображении. Я бы хотела, чтобы он увидел измененную композицию. Чтобы поцеловал меня в шею. В губы.

Но вдруг он не захочет?

Я вспомнила про американского писателя, который рассказал в интервью, что ему трудно писать, когда его жена дома, и поэтому он каждый год на три месяца уезжает в лес и работает там в одиночестве. Во второй части интервью, ближе к концу, журналистка спросила, кому первому он показывает готовую рукопись, кто его первый читатель. «Моя жена», – без колебаний ответил писатель. Когда я читала интервью, то подумала, что этого не может быть. Почему она соглашается? Он на три месяца бросает ее одну с детьми, а она как ни в чем не бывало садится перед грудой листов и читает, что он там написал?

– Ты на нее злишься?

– Конечно, я на нее злюсь, – сказал я Давиду. – Нет, я понимаю, ей необходима свобода, как, впрочем, и мне, и я даже рад, что мы взяли паузу, но позвонить-то можно? Почему она все всегда драматизирует? Откуда этот радикализм?

– А что ты будешь делать, если она сейчас позвонит? – спросил Давид.

– Понятия не имею, – ответил я.

– Валла, – сказал Давид, достал из чехла гитару и начал ее настраивать. В наших разговорах всегда наступает момент, когда слова уступают место музыке.

– Новая песня «Лакрицы?» – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Инструментальный фрагмент. Мы хотим начать им новый диск. Скажешь, как тебе.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. С первыми аккордами я позволил своим мыслям покинуть меня, чтобы осталось только чувство. Я не мог назвать его по имени, да и не хотел. Как всадник на лошади, я хотел нестись на нем, пока оно длится. Звуки петляли, извивались, как узкая тропа в горах, то поднимаясь, то опускаясь, проходя через дома, просачиваясь сквозь людей, и каждый раз, когда казалось, что она кончилась, она выныривала снова. Я летел по этой тропе с закрытыми глазами и раскинутыми в стороны руками, и ветви ласкали меня шелестом листвы, птицы садились мне на плечи, листья все падали и падали, ветер свистел, вознося меня по спирали к облакам-овечкам, а потом мягко и бережно посадил на крышу незнакомого дома.

– Ты царь, Давид, – сказал я, когда растаяли последние звуки.

– Правда? Тебе понравилось? – спросил он.

Ох уж эти артисты, вечно сомневаются в себе.

– Очень, – сказал я.

– Только название пока не придумали, – сказал Давид и положил гитару. – Нет идей?

– Я бы назвал эту композицию… «Проникновение».

– Тяжеловесно. – Давид категорически отклонил мое предложение.

В Тель-Авиве появились желтые перцы. Поздновато, конечно. После того как я закончила проект, разумеется. Но какое это имеет значение. Сегодня я возвращалась с моря через квартал Неве-Цедек, и на углу улиц Пинес и Шабази ощутила покалывание в позвоночном столбе. Наконец-то. Вот оно, нужное сочетание уродства и красоты. Радости и боли. Старого и древнего. Я гуляла по узким улочкам, заходила в магазины – ювелирные, торгующие постерами, бусами, сумками. Я не взяла с собой фотоаппарат, поэтому ничего не снимала, но, оказывается, иногда неутоленное желание воспринимается еще острее. Вывеска «Сдается» на строящемся доме – ни стен, ни крыши, только столбы. Клик в голове. Роскошные гостиницы рядом с йеменской синагогой. Еще один клик. Большой рефрижератор под знаком «Парковка запрещена». Цветок, выглядывающий из-за железной решетки. Уличная раковина для омовения рук. Табличка на металлической двери: «Починка сломанных ангельских крыльев». Клик. Клик. Клик.

«Ну конечно, ты любишь Неве-Цедек, он же похож на Иерусалим», – насмешливо произнес голос Амира у меня в голове. – «Ничего подобного», – ответила я, хотя знала, что отчасти он прав.

«Когда ты возвращаешься? – спросил он. – Три недели истекли позавчера».

«Я тебя люблю», – сказала я.

«Ты не ответила на мой вопрос», – сказал он.

Тем временем, сама того не замечая, я оставила позади Неве-Цедек и остановилась у подножия башни Шалом Меир.

«Интересно, качается ли башня при сильном ветре», – подумала я и стала смотреть на ее вершину, пока меня не ослепило солнце. А потом подумала, что в ясный день с крыши можно увидеть Амира. Даже проследить за его передвижениями по квартире. Вот он идет на кухню. Возвращается. Наводит порядок в гостиной. Нет. На самом деле он не наводит порядок в гостиной, потому что меня нет и порядок наводить не нужно, там и так все в порядке. Стоп, минутку. Кто сказал, что он один? Кто сказал, что он терпеливо меня дожидается? Я даже номер телефона ему не оставила. Так почему он должен ждать? Может быть, сейчас он чувствует облегчение, как и я в первые несколько дней, и думает, что ему будет лучше с другой, не такой требовательной. Секунду. Попробуем крупный план. Мои фотографии до сих пор висят на стене. Он их не снял. Когда он подходит к пробковой доске, то все еще видит стихотворение о запрещенном шоколаде. В кадре – входная дверь. Табличка с нашими именами и изображением рыб все еще на месте. Как это вышло, что мы и сами не заметили, что у нас появился дом? Только теперь, прожив эти недели отдельно, я осознала, что у нас был свой дом.

Я всегда думала, что я – вольная птица. Что дом – это просто четыре стены. И меня, как свободного художника, эти стены ограничивают. Путешествуя по Востоку, я ни единой минуты не ощущала, что мне не хватает родительского дома. Наоборот. Прощание с ним напоминало побег из тюрьмы. Как будто бежишь через поле, выбравшись из подкопа под забором с колючей проволокой. Но сейчас мне вдруг захотелось вернуться. Вдруг оказалось, что есть множество мелочей, которых мне не хватает. Скажем, посмотреть, как Йотам и Амир играют в шахматы. Поговорить с Симой и почувствовать, как в меня перетекает ее энергия. Посмотреть с Амиром серию «Секретных материалов», сидя в одном кресле; подолгу обниматься на ступенях каменной лестницы дома Закиянов; заниматься с Амиром любовью, сгореть от искр из его глаз и испытать наслаждение. Уходя из дома, уносить с собой его запах. Возвращаясь, слышать скрип стула, с которого он встает, чтобы меня обнять. Разговаривать с ним перед сном, в темноте, когда свет излучают только слова. Сказать, что я слышала шорох, и знать, что он встанет проверить. Договаривать за ним его фразы и ошибаться. Нарочно бросить на ковре резинку для волос, зная, что это его бесит. Приложить палец к его нижней губе и ждать, пока она не перестанет дергаться. Услышать по радио новую песню Ирми Каплана и затеять из-за нее спор. Попросить у него дольку апельсина, затем еще одну, пока он, рассердившись, не отдаст мне весь апельсин. Смеяться над изобретенными им словечками, наподобие «депрессивно-ничтожного расстройства», которым якобы страдала его одноклассница, или «изменимфы» – о девушке, что была у него до меня. Не стыдиться показаться перед ним печальной, слабой, ненакрашенной. Разговаривать с ним днем и чувствовать, что тебя понимают. Смотреть на себя его глазами; видеть, как он сидит над книгами; слушать его смешные истории, ссориться, ревновать и мириться. Чувствовать.

А как же яд? В меня врезался мужчина в костюме, шагавший мне навстречу, и вернул меня в этот мир.

– Смотри, куда идешь! – крикнула я ему вслед, и он исчез в подъезде одного из офисных зданий. Я свернула на улицу Нахалата Биньямина, прокладывая себе путь сквозь сомнения. Стоит вернуться к нему, и в меня снова начнет проникать яд. За три недели он не превратился в другого человека. Не стал сильным, уверенным в себе и веселым. И почему, черт возьми, все должно измениться? «Не знаю», – ответила я себе и свернула на улицу Мазе.

С некоторых балконов свисали белые полотнища с политическими лозунгами. Удивительное дело. Пока гуляешь по Тель-Авиву, складывается впечатление, что на выборах с отрывом в двадцать мандатов побеждает Израильская партия труда, но пройдись по Иерусалиму и тебе покажется, что эта партия не преодолеет даже электоральный барьер. «До чего странно», – думала я, продолжая идти по улице. Странно, что скоро выборы. Шесть месяцев назад главой правительства был Рабин. Неужели прошло всего полгода? Это значит, что семь месяцев тому назад мы переехали в Кастель. Семь месяцев назад мы искали квартиру и по ошибке попали на шиву по брату Йотама. Невероятно, как много событий вместил этот краткий промежуток времени. Как в сказке, а не в реальной жизни. Работы, которые я показала в Бецалеле, уничтожающие отзывы преподавателей, Йотам, Сима. Моше. И мы с Амиром незаметно, неделя за неделей, сплетались друг с другом, проникали один в другого, и потому теперь так трудно нас разъединить. Как сиамские близнецы, у которых есть общий нерв, и если их разделить, то ни один не выживет после операции.

«Хватит», – подумала я и подняла голову.

Выше по улице, у лавки с орехами и сладостями, толпились люди. «Наверное, смотрят футбол», – подумала я. Но, подойдя ближе, поняла, что они взволнованы чем-то другим.

– Что случилось? – спросила я.

Мужчина в красной фуражке приложил палец к губам: «Ш-ш-ш…» – и указал на телевизор, подвешенный к потолку магазинчика. В середине экрана была карта центра Иерусалима, и на перекрестке улиц Яффа и Короля Георга красовалась желтая звезда.

О нет.

Я металась по улицам в поисках телефона-автомата. Я должна, я обязана узнать, что с ним все в порядке. Я бежала между деревьями, и гуляющие пары шарахались от меня. Я перепрыгивала ямы в тротуаре, пересекла дорогу на красный свет, я падала, поднималась, спрашивала прохожих, поворачивала в другую сторону, и нигде не было телефона. Задыхаясь, я миновала еще одну толпу народа возле другой лавки с орехами и сладостями, меня облаяла какая-то собака Баскервиллей, я жутко перепугалась, но у меня не было выбора, я мчалась вперед, кому-то наступала на ноги, только бы с ним ничего не случилось, пожалуйста, только не сейчас. Наконец на перекрестке я заметила крышу телефонной будки. Я перешла с бега на шаг, постаралась успокоить дыхание, достала из сумки телефонную карточку, вставила ее в прорезь и тут поняла, что не помню наш номер. Я представила себе телефон на работе, с которого звонила домой; вот мои пальцы автоматически набирают номер. Шесть-три-девять-пять-девять-пять.

– Номер не подключен, – ответил робот.

Ну я и дура. Из Тель-Авива сначала надо набрать ноль-два. Я набрала полный номер и пообещала себе: «Я только услышу его голос, просто пойму, что с ним ничего не случилось, и положу трубку».

* * *

– Я хотела сказать тебе спасибо, – сказала мать Йотама, стоя в дверях.

– Заходи, пожалуйста, – пригласил я.

Она вошла и остановилась посреди гостиной.

– Ты торопишься? – удивился я.

– Нет, – она извинилась и села. – Просто перед отъездом масса дел.

– Довольно неожиданно, правда? – спросил я и убавил громкость в проигрывателе. Наверное, Элвис Костелло не совсем в ее вкусе.

– Да, – вздохнула она. – Не знаю, правильно ли мы поступаем. Может, там будет еще хуже. Но здесь стало просто невыносимо.

– Понимаю.

– Иногда что-то меняешь только ради того, чтобы хоть что-то изменить, разве нет?

– Именно так, – согласился я и подумал о Ноа, которая ради перемен уехала в Тель-Авив. – Скажи, – мне стоило труда отогнать мысли о Ноа, – вы уже нашли Йотаму школу?

– Нет, – ответила она. – Именно поэтому мы уезжаем на неделю раньше. Учебный год у них начинается в июне. Там ведь все вверх ногами, все сезоны. Мы с Йотамом уедем в начале следующей недели, а Реувен задержится на пару недель, закончит дела, освободит дом.

– И покупателей уже нашли?

– Да, молодую пару с двумя детьми. Очень симпатичные. Он инженер, она учительница. Мне кажется, вы отлично с ними поладите.

«Кто это “вы”? – подумал я про себя. – Ты видишь здесь “вы”?» Но вслух сказал:

– Как Йотам все это воспринял?

– Йом а́саль, йом ба́саль[76]. Иногда встает утром и заявляет, что не поедет с нами, а мы можем делать, что хотим. А иногда расспрашивает меня о деталях, ему любопытно. Будто мы отправляемся в путешествие. Он весь последний год хотел, чтобы мы куда-нибудь съездили.

– Верно, – сказал я и подумал: а ведь она до сих пор не знает, что в ту субботу я не открыл ее сыну дверь.

– Кроме того, – продолжала она, – он рассказал мне, что говорил с тобой, и ты подтвердил, что в Австралии здорово.

– Верно.

– Ну вот я и зашла сказать тебе спасибо.

– Не за что, – ответил я и от неловкости поерзал на диване. Может быть, когда-нибудь мне хватит мужества стоять с обнаженной грудью, подставив ее под комплименты. Но пока я стараюсь от них увертываться, как герои вестернов уклоняются от пуль.

– Правда, Амир, спасибо тебе за все, – сказала мать Йотама. – Ты даже представить себе не можешь, кем ты для него был. Он весь год только о тебе и твердил: «Амир то, Амир се». А на прошлой неделе у него появилась идея, что ты поедешь с нами в Австралию.

– Да, я слышал, – улыбнулся я.

– Он очень любит тебя, ты знаешь.

– Я тоже его люблю, – сказал я. И замер на секунду, чтобы насладиться словом, которое произносишь не каждый день. – Он прекрасный мальчик, – добавил я. – Тонкий. Умный и полный фантазий.

«Верно, верно», – говорили ее кивки.

– Кроме того, – сказал я, трижды обдумав свои слова, чтобы найти наименее обидную формулировку, – я понимаю, что это значит – иметь семью, но чувствовать себя одиноким.

– Знаешь, – мать Йотама как будто пропустила мою последнюю реплику мимо ушей, – я думаю, что ты будешь по-настоящему хорошим психологом.

– Может быть. – Я снова уклонился от нацеленного в меня комплимента. – Но, скорее всего, я вообще не буду психологом.

– Почему?

– Неважно. Долго объяснять.

Она замолчала и посмотрела на стены. Ее взгляд, побродив по ним несколько минут, остановился на фотографиях Ноа с Востока.

– А что… с твоей девушкой? – спросила она и покраснела. – Ничего, что я об этом спрашиваю?

– Конечно, – ответил я. – Ничего страшного. Но у меня нет ответа. Я надеюсь, что она вернется. Думаю, она должна вернуться. Но я совершенно в этом не уверен. А если и вернется, то когда.

– Скажи, – мать Йотама опустила глаза, – к тебе приходили девушки, которых я посылала?

– Какие девушки?

– С кастрюлями.

– Ага! – рассмеялся я. – Теперь тайна раскрыта. Вот кто их ко мне посылал!

– Ну да. Я боялась, что ты сидишь голодный. Я бы и сама приготовила, но я только в последнюю неделю вернулась к плите. Раньше просто не было сил, понимаешь?

– Конечно.

– Еда-то хоть была вкусная?

– Очень. Я успел пристраститься к кубэ.

– А как девушки?

– Девушки? – Перед моим внутренним взором парадом продефилировали девушки, в течение последнего месяца побывавшие в моей квартире. – Девушки великолепные. Но я все еще жду Ноа.

– Ну, конечно, конечно, – улыбнулась мать Йотама озорной и лукавой – я не верил своим глазам – улыбкой. Поразительно, как улыбка меняет лицо человека. В ее облике вдруг проглянула совершенно другая женщина.

– Ладно, – сказала она, посмотрев на часы. – Мне пора, еще не все вещи уложены.

Я проводил ее до двери, и на прощанье мы расцеловались. В обе щеки. Это была целиком ее инициатива.

– Йотам, наверное, сам придет проститься, – сказала она. – Я звала его с собой, но он сказал, что хочет пойти один.

– Правильно сделает, – сказал я.

Она кивнула и ушла. Я провожал ее взглядом, пока она не исчезла за домом Моше и Симы.

Некоторое время я расхаживал по дому, как математик, бьющийся над трудным уравнением. «Еще несколько дней, и Йотам с матерью уедут, – думал я. – Сима после нашего почти поцелуя меня избегает. Тонкие нити, связывающие меня с этим кварталом, рвутся одна за другой. И я остаюсь один-одинешенек. Будь со мной Ноа, – я развернулся и зашагал в другую сторону, – это меня не беспокоило бы. Будь со мной Ноа, я бы даже согласился жить по соседству с любителями медитации. А без нее я снова чувствую себя новичком в классе».

Я остановился перед фотографией грустного мужчины.

Странно. Я смотрел на эту фотографию миллион раз и всегда думал, что это кровать в гостинице, в чужой стране, что мужчина глядит на Луну и скучает по дому. Но сейчас меня внезапно осенило: этот мужчина дома. В своем доме. И он надеется, что та, кто его оставила, вернется, а вместе с ней вернется ощущение дома, потому что без нее кровать – это просто кровать, как в отеле. И его простыня смята от усталости, а не от любви. И четыре стены – это только четыре стены, не более, а дверь – это просто дыра в стене, заделанная досками. И крыша чернее черного, и кресло, и стол, и стулья – все холодное, мертвое.

Жив только телефон. Он зазвонил. Заполнил пространство пронзительным звуком. Я оторвался от картины и подошел к нему. «Я уже устал надеяться, что это Ноа», – думал я, снимая трубку.

– Привет!

– Привет!

– У тебя все в порядке?

– Что случилось?

– Теракт. На маршруте четырнадцатого автобуса.

– Ты же знаешь, что я не езжу в автобусах.

– Все равно. Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

– Подожди, я включу телевизор.

– Ужас, правда?

– Да, да. Но хуже всего, что это никого уже не волнует.

– Ну, сколько можно…

– Да, но куда девается боль, от которой мы отмахиваемся? Ведь она же не исчезает…

– Может, сливается в море?

– Как канализация?

– Точно.

– Отлично. Всего три недели в Тель-Авиве, а ты уже мыслишь тамошними образами.

– Какой там. Если бы. Я здесь чужая.

– Так возвращайся.

– Ты готов меня принять?

– Восемь убитых. Конечно, я готов тебя принять. Иначе не предлагал бы.

– Ты скучаешь по мне?

– Нет.

– Нет?

– Ну, немного. Ты знаешь, что Йотам уезжает с родителями за границу?

– Да ну? Когда?

– Тут была целая история. Он сбежал из дому, и его нашли в каких-то развалинах, в вади. Короче, они решили переехать в Австралию, прямо сейчас. Йотам с матерью уезжают в воскресенье. Отец – вскоре за ними.

– Вау. Значит, если я хочу с ним попрощаться…

– Тебе пора собирать вещи.

– Можешь повторить еще раз?

– Что повторить?

– Что мне пора собирать вещи.

– Зачем?

– Затем, что я люблю твой голос.

– А что еще ты во мне любишь? Уже девять погибших, кстати.

– Много. Вчера мне снилось, что мы трахаемся в музее Израиля.

– В музее Израиля?

– Да. В разделе археологии. Где все эти коричневые черепки.

– Интересно. Я бы предположил, что ты захочешь заняться этим на фотовыставке.

– Я же свой сон не выбирала. Кстати, я закончила проект.

– Как? Так быстро?

– Я всегда знала, что, как только появится идея, на остальное потребуется не больше недели.

– Грандиозно. Рад за тебя.

– Странно, ты знаешь, я была уверена, что буду на седьмом небе от счастья. Но пока я чувствую только опустошенность. Может, потому, что ты этого еще не видел.

– Да ну, вряд ли.

– Нет, правда. У меня такое странное чувство, что, пока ты не увидишь мою работу, она не считается.

– Так приезжай.

– Но…

– Что – но?

– Я читала в одной американской книге по саморазвитию, которую нашла в теткиной библиотеке, что тоска по другому человеку – недостаточно веская причина, чтобы к нему вернуться.

– Что ты имеешь в виду? Если не тоска, то что может быть причиной?

– Там написано примерно следующее: «Тоска сладка. Но чтобы возвращение не стало началом следующего расставания, должны произойти подлинные изменения в системе отношений».

– Это книга для американцев, да?

– Амир, в самом деле, будь серьезнее.

– Я совершенно серьезен. У меня много новых мыслей, но мне кажется, это не телефонный разговор.

– А если я сейчас вернусь, а через две недели мы оба почувствуем, что задыхаемся?

– Если мы будем собой, то не задохнемся. Если каждый из нас перестанет выдумывать другого, как мы делали вначале, у нас есть шанс. К тому же мы сейчас в стадии черновика. Мы имеем право ошибаться. И начинать снова и снова.

– Вечно ты со своими красивыми словами.

– Я правда так чувствую. Кроме того, Йотам будет очень рад, если ты вернешься. Он все время жалуется, что, с тех пор как ты ушла, ему со мной не так весело. И Сима часто спрашивает о тебе.

– Что ты со мной делаешь? Даже не верится. Я дала себе слово: позвоню, чтобы услышать, что ты в порядке, и сразу отключусь.

– А я дал себе слово, что, если ты позвонишь, я буду вести себя, как последний мерзавец.

– И?

– По-видимому, связь между нами крепче, чем мы думали.

– Может, она слишком крепкая? Может, нам лучше общаться на расстоянии?

– Возможно. Когда ты приедешь?

– Что ты пристал?

– Так когда?

– Скоро.

– Скажи, когда точно, чтобы я успел развести в доме бардак. Чтобы ты чувствовала себя комфортно.

– Очень смешно.

– Ладно, пора заканчивать. У меня встреча на лестнице Симы и Моше.

– На лестнице? И что за встреча?

Заслышав быстрые шаги Ноа, я в темноте улыбнулась самой себе и сказала: «Так я и знала». Терпеть не могу тех, кто говорит «Я так и знал» постфактум, когда все закончилось, ведь для этого большого ума не требуется. Но на этот раз я действительно знала, клянусь. До отъезда Ноа я знала Амира только по ее рассказам и своим снам. А это не лучший способ знакомства. Взять к примеру Дорона, мужа Мирит. Перед тем как привести его к нам в дом, она рассказывала о нем самые невероятные истории: какой он умный и ответственный, какой надежный. Но мне достаточно было один раз увидеть его, чтобы понять: он из тех мужчин, которым всегда нужна новая женщина, притом такая, что будет смотреть на него с обожанием, иначе он увянет. Так вот, только ближе узнав Амира, когда мы вместе искали Йотама и он рассказывал мне про магниты, я кое-что поняла про него и Ноа. Они похожи. Разумеется, не внешне – хотя и внешне немного, – а характерами, как будто они из одной деревни. Нет. Из одной страны, в которой они – единственные граждане. Когда я с ним разговаривала, то временами мне казалось, что я разговариваю с ней. И дело не в словах, которые они произносят. Дело в мелодии. Как будто у них в душе звучит одна и та же музыка. Взять, скажем, Моше и меня. Наши с ним мелодии – самые непохожие в мире. Моя – радостная и нетерпеливая, чуточку нервная. Его мелодия – неторопливая, приятная, как медленная песня. Не знаю, насколько удачно сравнение с мелодией. Во всяком случае, когда Ноа поднялась по ступенькам, я затаила дыхание и по звукам попыталась понять, что сейчас происходит: они обнимаются? Крепко или слегка? Целуются? Как? Вежливо, в щечку, или по-настоящему? Они пошли по коридору, и я подумала: наверное, он идет первым. Ведет ее, как гостью. А она держит дистанцию, чтобы не наступить ему на ногу. Вот я слышу их смех. По-видимому, она все же наступила ему на ногу.

Не могу сказать, что не испытала укола ревности, когда услышала, как у них открылась дверь. И сразу закрылась.

Не могу сказать, что не рисовала в воображении, как поначалу они стесняются друг друга, как садятся на диване чуть поодаль друг от друга, а потом в ходе разговора она касается его, а он – ее.

Не могу сказать, что мне не хотелось бы оказаться на ее месте через несколько минут, когда он отнесет ее в спальню.

Но я не пошла к заслонке, прикрывающей дыру в стене, и не стала подслушивать. Меня это больше не волновало. Этим двоим, подумала я, лучше быть вместе, чем врозь. Врозь каждый из них пропадет. Кроме того – я повернулась к Моше, – у меня есть свой плюшевый мишка. Я погладила его по щеке, и он на несколько секунд перестал храпеть.

«Ну и что, что он храпит. – Я погладила его по лбу. – Ну и что, что на него слишком уж влияют его религиозные братья. Ну и что, что с ним не обо всем можно поговорить. Я сама достаточно болтлива, хватит на двоих. И потом, мне даже нравится, что он такой неуклюжий, потому что рядом с ним я кажусь себе легкой. Он на мне помешан. Считает меня самой умной и красивой в мире женщиной. Когда достаточно долго проживешь с тем, кто так о тебе думает, сама начинаешь верить, что это правда. Дети его обожают. У него гораздо больше терпения, чем у меня. Они его донимают, хнычут, иногда рыдают, размазывая слезы и сопли, а он остается спокойным. И еще: он ни за что на свете не бросит своих детей, как бросил нас мой отец. Он может уехать на своем автобусе в Эйлат – но я знаю, что в конце дня услышу скрип тормозов, попискиванье заднего хода, хлопки закрывающихся дверей, а сразу после – его тяжелые, немного шаркающие шаги, и вот уже он ставит на пол свою кожаную сумку, дважды поворачивается в замке ключ, раздается легкое покашливание, и он немного усталым, но радостным голосом говорит: «Симкуш, я дома».

Я еще не подошел к двери, а уже знал, что Ноа вернулась. На крыльце не стояли ее туфли, а на веревке не сушились женские трусы, но я услышал веселую музыку. Амир не поставил бы такую музыку, если бы она не вернулась, потому что в последнее время он почти всегда ставил мрачные песни на английском и не соглашался на другие, даже когда я его просил.

Я постучал в дверь и в ее честь рукой зачесал назад волосы.

Она открыла и, не успел я поздороваться, притянула меня к себе, обняла, а потом тряхнула за плечи и сказала:

– Ты как раз вовремя, у нас вечеринка.

Она сделала музыку громче, тряхнула головой, схватила меня за руку и закружила по комнате. Амир тоже танцевал, и я подумал: раз уж он не боится, хотя танцует, как верблюд, так почему бы и мне не попробовать? На школьных вечеринках я всегда стою у стены, а после гибели Гиди вообще перестал на них ходить, вернее, сначала я сам перестал, а потом, когда хотел вернуться, меня уже не приглашали. Я уже решил, что никогда не научусь танцевать. И надеялся, что в Австралии ребята моего возраста еще не устраивают вечеринок. Но сейчас, в квартире Амира и Ноа – мебель они сдвинули, чтобы не мешала, – я вдруг почувствовал, что у меня здорово получается. Пол дрожал у нас под ногами, как будто в нем билось сердце, я размахивал руками и выписывал вокруг Ноа восьмерки, а вокруг Амира – пятерки; просто потому, что мне так захотелось. Я подныривал под мосты их соединенных рук и проскальзывал сквозь воображаемые туннели под музыку длинной песни без слов, которая все не кончалась и не кончалась. Пока не кончилась.

– Ты разобьешь много сердец, Йотам, – сказала Ноа, когда мы рухнули на диван.

– Да ты просто монстр, Йотам! – подхватил Амир.

Я сделал лицо скромного пай-мальчика, но изнутри меня распирала гордость.

– Знаешь, я жутко тебе завидую, – сказала Ноа.

– Почему?

– Я всегда мечтала съездить в Австралию.

– Все так говорят, кто слышал, что мы уезжаем. Учитель английского. Брат Дора. Не понимаю, что там хорошего, в этой Австралии. Кенгуру?

– Что хорошего? Может, то, что она далеко от нас? На другом краю света…, – сказал Амир и фыркнул, как будто только что выпил слишком много воды.

«А здесь-то чем плохо?» – спросил бы я, если бы заранее не знал, что отвечают взрослые на такие вопросы. «Вырастешь – поймешь». И я промолчал.

– Когда вы завтра уезжаете? Утром? Днем? – спросила Ноа.

– Рейс в восемь тридцать утра. В аэропорту нужно быть за два с половиной часа до вылета. Наверное, выедем в пять.

– Значит, завтра мы, скорее всего, не увидимся, – сказал Амир, и внезапно наступила грустная тишина. Так же тихо бывало у них в квартире, когда ушла Ноа.

– Ну, тогда… – сказал Амир, нагнулся и достал из-под дивана футбольный мяч. – Тогда самое время сделать тебе прощальный подарок.

Он бросил мяч мне.

Я его поймал.

И глазам своим не поверил.

На белых квадратах мяча стояли подписи футболистов «Бейтара». Всех. Охана. Абускис. Харази. Корнфайн. Всех.

– Что? – завопил я. – Откуда? Где ты это достал?

Ноа рассмеялась.

– Знаешь тренировочное поле «Бейтара» в Бейт ва-Гане? – Амир улыбнулся.

– Конечно, знаю! Это наша спортивная база.

– А про Авраама Леви слышал?

– Еще бы! Генеральный директор «Бейтара».

– Вот и весь секрет, – сказал Амир, и его улыбка стала еще шире. – Я вчера съездил туда, рассказал им немного о тебе и попросил, чтобы все игроки расписались на мяче.

– Прямо не верится… – Я осторожно ощупал мяч, боясь стереть пальцами автограф Оханы.

– А ты поверь, – сказал Амир, погладил рукой мяч и добавил: – Это чтобы ты не забывал Иерусалим, даже когда будешь на другом конце света.

– А это – чтобы не забывал нас, – сказала Ноа и протянула мне фотографию в рамке – мы с Амиром играем на фоне пустыря в шахматы. Внизу была надпись: «Йотаму, нашему лучшему другу в Кастеле, от Ноа и Амира».

– Вау, спасибо! – Я поцеловал Ноа в щеку, хотя, если честно, мяч мне понравился больше.

Потом мы ели из огромного кулька бамбу, потом в последний раз сыграли с Амиром в шахматы. Партия закончилась вничью, и мы убрали шахматные фигуры в коробку, черные отдельно, белые отдельно. Мы делали это очень медленно, растягивая время, но в конце концов все фигуры были уложены, и я встал, чтобы идти домой. Но они сказали:

– Ты можешь еще посидеть.

А я ответил:

– Нет, я обещал маме помочь собирать вещи.

Мы простились у двери: обнялись, поцеловались и дружески похлопали друг друга по плечу. Ноа заплакала, и Амир прижал ее к себе. Я в последний раз сказал им: «Пока» и пошел, не оглядываясь, но через несколько секунд вернулся забрать фотографию в рамке, которую от волнения забыл. Они отдали мне фотографию, а Амир засмеялся и сказал:

– Уходи скорее, пока она снова не начала плакать.

Он в последний раз обнял меня, крепко, по-мужски, и закрыл за мной дверь.

Солнце уже клонилось к закату, а я обещал маме вернуться до наступления темноты. Но мне нужно было сделать кое-что еще. Я медленно шел по пустырю, пока не добрался до памятника. Положил фотографию в рамке рядом, а мяч прислонил к камню, чтобы не скатился вниз.

– Я в последний раз прихожу к тебе сюда, – сказал я Гиди. – Может быть, я поставлю тебе памятник в Австралии. Если найду там пустой участок. Надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что я уезжаю. – Я добавил к памятнику еще три камня. Два из них упали, а один остался. – А я на тебя больше не сержусь. Я больше не жду, что когда-нибудь ты неожиданно вернешься или ответишь мне, когда я с тобой разговариваю. Я знаю, что ты не можешь. И еще я надеюсь, Гиди, что и там, в Австралии, ты будешь смотреть на меня сверху. Ведь от рая расстояние то же, верно?

Камни не двигались, и я встал. Поднял фотографию в рамке. Поднял мяч. И сказал Гиди: «Прощай», потому что мне показалось неправильным говорить «до свидания». Но тут…

Сначала я решил, что мне это чудится. Я зажмурил глаза и снова их открыл.

По пустырю между валунами, над грудами мусора, прыгал гигантский кенгуру. Это была не собака и не кошка, а настоящий кенгуру, точно такой, как на фотографиях из альбома, которые показывал мне Амир, – с длинным хвостом, огромными ушами и сумкой. В сумке кто-то сидел, но я не разглядел кто, потому что кенгуру был от меня слишком далеко, но, когда он в один прыжок перелетел через памятник, я увидел, что это мой брат Гиди. На нем была форма, цветом похожая на окрас кенгуру.

– Привет, – сказал я и протянул ему руку.

– Привет, – ответил он и тоже протянул мне руку. Но прежде чем мы успели обменяться нашим фирменным рукопожатием с широко расставленными пальцами, кенгуру сделал еще один прыжок, и они оказались далеко от меня. Я побежал за ними. Я мчался что было сил, но понял, что мне их не догнать. Кенгуру пересек пустырь, в два прыжка перелетел через дорогу и пронесся над новеньким, только что построенным домом Мадмони. Я оглянулся: может, еще кто-нибудь, кроме меня, видит это, но улица была пуста. Они помчались вниз, к вади, а я бегом поднялся на самое высокое место на пустыре, взобрался на груду досок и смотрел оттуда, как они – прыг-скок, прыг-скок – удаляются в закат. Я приложил руку ко лбу козырьком и еще несколько минут следил за тем, как они несутся над кустами и огромными валунами, становясь все меньше, пока они не исчезли, и солнце тоже.

Я вернулся домой, и мама сердилась, потому что я опоздал. Но я не стал рассказывать ей про кенгуру. Мне не хотелось, чтобы она думала, что я ищу себе оправдание. Потом надо было впихнуть в чемодан новый мяч и решить, что делать со старым, а на следующее утро мы поехали в аэропорт и наступило время для совсем других волнений.

Жаркая ночь в Маоз-Ционе. Воздух неподвижен, трудно уснуть. Отец Йотама лежит на полу в гостиной. Йотам с матерью улетели в воскресенье. Он остался, чтобы, как говорится, «выключить свет». Решить кое-какие деловые вопросы. Продать машину. Кто-то же должен всем этим заниматься.

Но завтра утром…

Он вынесет на улицу мебель. Друг подгонит пикап и все заберет. Он его подождет. Сядет на кушетку. Очистит засохший апельсин. Погрызет корку. Сосед будет мыть машину, с особой тщательностью поливая бампер. А он вспомнит, как в детстве, разглядывая стекающие с машин струйки воды, пытался определить, какая из них первой достигнет земли.

Женщина, которой он однажды помог донести пакеты из продуктовой лавки, пройдет между кушетками, посмотрит на него долгим взглядом и улыбнется смущенно.

Другая женщина, зацепившись ногой за тумбочку, проворчит:

– Загородил весь тротуар.

Мадмони вчера тоже загородил весь тротуар. Ему привезли мебель для нового дома – стол, плиту, кровать, все. А сейчас ему не спится. Все тут слишком новое. И невыносимо пахнет побелкой. Он лежит и смотрит в темноту. И вдруг вспоминает о старой фотографии. Он нашел ее сегодня, во дворе, в какой-то яме. Наверное, потерял кто-то из румынских рабочих-строителей. Это фотография женщины, еще не старой, но уже не молодой. Нечто среднее между матерью и подругой. Он мельком взглянул на снимок и сунул в какой-то ящик. А сейчас не может из-за него уснуть. Может, надо разыскать этого румына и вернуть ему фотографию?

Саддик иногда вспоминает дом, который строил в Эль-Кастеле, и расстраивается.

– Эти ублюдки арестовали прямо на работе, – цедит он сквозь зубы. – И добавляет, обращаясь к учителю иврита Мустафе Аалему: – Интересно бы взглянуть, как вышел второй этаж.

– Пожалуй, лучше сказать «любопытно», – поправляет тот его. – Тебе любопытно взглянуть, как вышел второй этаж. – Хлопает его по плечу и говорит: – Или фат, мат. Что было, то сплыло. Лучше подумай о будущем. Подумай, как вернуться в Эль-Кастель с отрядом и захватить его навсегда.

– Мазбут, верно, – отвечает Саддик, потому что ничего лучше ему в голову не приходит. Вообще-то он немного устал от Мустафы. От тюрьмы. От этих разговоров. Он скучает по своей жене Нехиле. Беспокоится о матери. О детях. А по ночам ему снится золотая цепочка бабушки Шадии. Эта цепочка выскальзывает из коричневого пакета в отделе конфискованных предметов, минует охранников, перебирается через забор, подлетает к нему, обвивается вокруг шеи и душит его, пока он не просыпается.

Авраам иногда вспоминает Саддика, но не говорит Джине ни слова. Чтобы она не волновалась, что болезнь вернулась. Но она знает его уже пятьдесят лет. Когда он поднимается с постели и встает в том месте, где Саддик вынул из стены кирпич, она знает, что он думает о Нисане и в сердце его полынная горечь. Тогда она, шаркая тапками, идет и приносит ему кусок чизкейка. Он съедает его до последней крошки, возвращается в постель, накрывается одеялом и говорит ей:

– Капарох, Джина, чизкейк исключительный.

Сима и Моше в постели не одни. Сначала к ним прибежал Лирон. Он сказал, что у него в комнате летает комар и не дает ему спать. Следом за братом приползла и Лилах. Без объяснения причин. И теперь они похожи на многорукого и многоногого осьминога. Время от времени Сима идет на кухню и приносит стакан воды. Моше пьет. Она пьет. Даже Лирон подносит стакан к губам. Когда вода выпита, она забирается под одеяло и думает: «У тебя есть все, чего ты хотела, Сима. Дом, любовь, семья. Не будь дурой, Сима, чего еще тебе надо?». Моше гладит ее по кудрявым волосам и говорит про себя: «Слава богу». В последние недели он чувствовал, что Сима рядом с ним, но только телом. Что мыслями она где-то еще. Он уже начал опасаться, что она бросит его ради другого мужчины, более стройного, более разговорчивого. Он постарался набраться терпения и не устраивать скандал. И его сдержанность принесла плоды. Наконец-то она вернулась к нему вся, и телом, и душой. По крайней мере, так ему кажется. А теперь, пожалуй, можно и заснуть.

Амир и Ноа отпраздновали ее возвращение и начали ежедневное изнуряющее восхождение по крутой тропе любви. Они стараются больше спорить. Меньше молчать. Каждый раз, слыша какое-то жужжание, спешат заглушить его танцем или разговором. Они не знают, что будет с ними не то что через год – через неделю. Бывают ночи, как, например, нынешняя, когда в них вновь проникает беспокойство. Они лежат в постели, и каждый замышляет побег.

– Ты спишь? – нарушает молчание Ноа, и Амир признается, что нет. – Ты меня любишь? – допытывается Ноа. Амир признается, что да. – Может, почитаешь мне что-нибудь?

– Хорошо. – Он встает, идет в гостиную и возвращается с последним письмом Моди.

– Ты уверен? – спрашивает Ноа. – Ведь он писал это тебе.

– Все нормально, – отвечает Амир и раскладывает поверх одеяла листы. Ноа трется своей ступней о его и протягивает под одеялом свою длинную руку. За секунду до того, как начать читать, он целует ее в голову. Ноа кладет руку ему между ног. Он, переворачивая страницу, говорит:

– Ну так я ничего не смогу читать.

Кто-то, посмотрев на них со стороны, сказал бы: «Держу пари, эти двое через год-другой поженятся и вскоре заведут детей». А другой, посмотрев на них со стороны, сказал бы: «Держу пари: эти двое через месяц-другой точно разбегутся».

Братишка!

Я собираюсь тебя использовать. Сообщаю об этом заранее, чтобы ты не возмущался и не удивлялся, почему на этих страницах нет упоминаний ни о тебе, ни о Ноа, как нет и вопросов о том, что творится в стране. Оставим это. Скорее всего, это письмо прибудет к вам вслед за мной. Через пять часов я сажусь в такси, которое отвезет меня в аэропорт Сан-Хуана, и менее чем через сутки я буду в Тель-Авиве; если я не ошибаюсь, это будет пятница. Обещаю, что в субботу, максимум – в воскресенье, я буду у вас в Кастеле с кучей фотографий и историй, короче, со всякой дребеденью, которая переполняет человека, вернувшегося из долгого путешествия. Но пока ты нужен мне как свидетель. Прочти все обещания, которые я давал себе во время этого путешествия, чтобы потом мне было труднее от них отказаться. Я уже устал принимать в поездках за рубежом важные решения, а потом, дома, чувствовать, что они рассеиваются, как дым. На этот раз хочу, чтобы все мои заявления были зафиксированы на бумаге, чтобы ты ознакомился с ними, напоминал мне о них и давал мне затрещину, если начну увиливать.

Годится?

Тогда к делу.

Я хочу начать плавать. Не смейся. Я вполне серьезно. Теннис – это хорошо, но, во-первых, в университетском бассейне красавиц больше, чем на теннисном корте, а во-вторых, в плавании есть нечто такое, что освобождает душу. Возвращает тебя к естественному ритму существования. И вообще, с какой стати я извиняюсь? Бассейн. Раз в неделю. Запиши и умолкни.

Еще я хочу быть менее циничным. Весь последний год я встречался со многими людьми из разных стран мира и ответственно заявляю, что израильтяне – самые циничные из всех. Мне это надоело. Я устал притворяться, что меня ничто не волнует, с единственной целью – не выглядеть пафосным. Мне надоело стрелять в других отравленными стрелами из страха, что они причинят мне зло. Я хочу приходить к людям с открытым сердцем. Чем я рискую?

Хочу плотно завтракать. Как в моих поездках. Яйцо всмятку, салат с авокадо, овощной салат, черный хлеб. Хочу начинать день с обильной трапезы и не испытывать угрызений совести.

И вообще, меня достало, что я постоянно в напряжении. Хочу, чтобы у меня был не такой плотный график, чтобы у меня оставалось время любоваться цветущим миндалем. Я согласен работать много, но не до умопомешательства. Европейцы, с которыми я здесь встречался, работают четыре дня в неделю, возвращаются домой в шесть и не считают, что с ними что-то не так.

Хочу меньше смотреть телевизор. Я полгода не смотрел телевизор и не чувствовал, что мне чего-то не хватает.

Хочу жить на природе. А если это будет трудно организовать, то, по крайней мере, на выходные уезжать из Тель-Авива. Хочу видеть горизонт.

Хочу наслаждаться мелочами. Хождением босиком по песку. Мороженым в рожке. Холодным душем летом. Ярким граффити на грязной стене. Новой музыкой. Возможностью не бриться. Бритьем после долгого перерыва, когда с удовольствием проводишь ладонью по гладкой щеке. Хочу прочувствовать все эти мелочи. Не упустить их.

Хочу любви. Я слишком долго пользовался своим разрывом с Ади как оправданием, но теперь, после двух недель с Ниной, я знаю, что способен на большее, чем чмок-трах-привет-пока.

Хочу больше читать. Кататься на велосипеде. Ладить с сестрой. Чаще смотреть людям в глаза. Чаще говорить правду.

Еще я хочу домой.

Об авторе

Эшколь Нево родился в 1971 году в Иерусалиме. Он внук третьего премьер-министра Израиля Леви Эшколя, в честь которого и был назван.

Изучал психологию в Университете Тель-Авива. Преподает писательское мастерство в Художественной академии «Бецалель» (Иерусалим), Тель-Авивском университете, Колледже Сапир и Открытом университете Израиля. Основатель и владелец школы писательского мастерства, считается ментором многих молодых израильских талантов.

Нево – автор шести романов, сборника рассказов и книги нон-фикшн. Все его романы стали бестселлерами в Израиле, издаются во многих странах мира.

Удостоен Золотой и Платиновой наград Ассоциации книгоиздателей Израиля, нескольких престижных зарубежных литературных наград.

Живет в Раанане, в пятнадцати километрах севернее Тель-Авива, с женой и тремя дочерьми.

Перевод этой книги стал последней работой Виктора Радуцкого. Доктор философии Еврейского университета в Иерусалиме, научный сотрудник «Краткой Еврейской энциклопедии», блестящий переводчик с иврита, награжденный Золотой медалью З. Жаботинского, эрудит и неустанный труженик, Виктор Радуцкий внес неоценимый вклад в сближение культур наших народов. Его голосом с русским читателем говорили такие мастера современной израильской прозы, как Амос Оз, Давид Гроссман, Аарон Апельфельд, Эли Амир и другие. На всем, что он делал, лежит печать его выдающегося таланта.

Примечания

1

Затар – приправа из душистых трав (орегано, базилика, тимьяна, чабера). – Здесь и далее – прим. пер.

2

Яани – вроде бы (араб.).

3

Я твой фанат (англ.).

4

Любовь – не марш побед, а холод разбитых «Аллилуйя» (англ.).

5

Карамель, конфеты и шоколад (фр.).

6

Пожалуйста (араб.).

7

Спасибо (араб.).

8

Глиняный кувшин (араб.).

9

Безумный, одержимый джинном (араб.).

10

Давай! (араб.).

11

Неудача (араб.).

12

Зд.: Занять места. Ночной поезд (англ.).

13

Хватит (араб.).

14

Старьевщик (от а́лте за́хен – старые вещи, идиш).

15

Потрясающе! (араб.)

16

Молодежь, склонная к хулиганским поступкам (араб.).

17

Аллах да помилует его (араб.).

18

Глаза мои (араб.).

19

Ой, мамочка (араб.).

20

Аль-Кудс – арабское название Иерусалима.

21

Собака (араб.).

22

Верно, мамочка (араб.).

23

Пс. 96: 11.

24

Зд.: суматоха (араб.).

25

Саддик, ты сумасшедший? (араб.).

26

Не дай бог (араб.).

27

Бог милостив (араб.).

28

Быт. 45: 1–2.

29

Быт. 5: 7–8.

30

Сынок (араб.).

31

Ничего (араб.).

32

Свидетельство из земельного кадастра (араб.).

33

Пер. Е. Чевкиной.

34

Боже сохрани (араб.).

35

Командир (араб.).

36

Зд.: потихоньку (араб.).

37

Соответствует Третьей книге Царств в Синодальной Библии.

38

Довольно (араб.).

39

Давай, Моди, давай! (англ.)

40

Готов? (англ.)

41

Можешь прыгать (англ.).

42

Бродяги (исп.).

43

Диана Арбус (1923–1971) – американский фотограф, мастер документальной фотографии.

44

Понимаешь (искаж. араб.).

45

Евреи (араб.).

46

Куда (араб.).

47

Ты говоришь неправду (араб.).

48

Молчи, ребенок (араб.).

49

Негодяй (араб.).

50

Заткнитесь! (араб.)

51

Дорогой (курд.).

52

Да (араб.).

53

Да хранит тебя Бог (курд.).

54

Дурак (араб.).

55

Это невероятно, черт подери! Это, на хрен, невероятно! (англ.)

56

Ты рехнулся, чувак? Ты знаешь, кто я такой? (англ.)

57

Откуда вы? (искаж. англ.)

58

Для начала верни мне мою чертову камеру, а потом поговорим (англ.).

59

Помоги мне Бог (араб.).

60

Аллах велик (араб.).

61

Ничего (араб.).

62

Пс. 45: 14 (Синод. пер: Пс. 44: 14).

63

Пер. Е. Чевкиной.

64

Мааму́ль – традиционное арабское печенье с начинкой из орехов и сухофруктов.

65

Строка из песни на стихи Леи Гольдберг.

66

Где бы ты была без любви? (англ.)

67

Неужели? (араб.)

68

Дело дрянь! (араб.)

69

Наглец (араб.).

70

Болван (араб.).

71

Приди такой, какая ты есть, как друг, какой я хочу тебя видеть (англ.).

72

Зд.: никаких (араб.).

73

Боже сохрани (араб.).

74

Пер. Е. Чевкиной.

75

Добрый день (араб.).

76

Зд.: По-разному (араб.).

Content

Эшколь Нево
Тоска по дому

Пролог

Дом первый

Песня

Дом второй

Песня

Дом третий

Песня

Дом четвертый

Песня

Рассеяние

Об авторе

Примечания