Сергей Васильевич Бутко

Доброволец. Запах грядущей войны

© Бутко С.В., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть I

Глава 1

«– Куда тебя на сей раз несет, Радж Капур неугомонный?

– Куда? Ну, допустим… в сверсекретный правительственный бункер. Похожу, посмотрю, статейку напишу.

– Вот как. А пропуск у тебя есть? Там, насколько я понимаю, без пропуска делать нечего.

– Может, обойдусь без дотошной канцелярии. Пропуск ведь оформлять надо, а свободного времени у меня немного.

– Ну почему же, почему же? Например, коллега твой Коля время очень даже нашел на оформление…»

Вот ведь вредный старикан. Любит дядя Дима иной раз позлорадствовать, повспоминать о моих профессиональных промахах и упущениях. Ну, было дело, удалось в 2012 году Кольке Икоркину сутки провести в настоящем практически секретном бункере, когда некоторая часть населения многострадального земного шара бесилась по поводу теперь уже прошедшего двадцать первого декабря. Бесилась, в календарь майя тыкала, конца света ждала. Эка невидаль! Зато я почти за три месяца до псевдоапокалипсиса на двухсотлетии Бородинского сражения побывал и множеством впечатлений запасся, которые впоследствии не раз обсуждал с дядей Димой. Он у меня читатель со стажем. Если попадает к нему в руки свежий номер нашей «Утренней строки», то проштудирует он его, что называется, от и до, обязательно запомнив самое интересное. Иначе и быть не может; все-таки в газете корреспондентом работает его племянник Михаил Крынников, то есть я.

Как вы уже знаете, работа у меня исключительно интересная и примечательная, прежде всего по части открытий. А уж мне с моим авантюрным характером скучать не приходится на ней никогда. Все как в одном старом, но хорошем кино про двух шалопаев-школьников:

Приключения, приключения.

Львы спускаются к водопою.

Что-то снова запахло штормом.

Шпаги наголо, господа![1]

Что ни говори, а с приключениями я не расстаюсь никогда. Это Колька у нас тяжелый на подъем домосед. Из своей берлоги лишний раз высовываться не любит и дальше Москвы не бывал. А я, если надо, весь мир объездить могу.

Правда, незадолго до ставшей для меня судьбоносной темы «поездка к реконструкторам» путешествовать в самое ближайшее время мне решительно никуда не хотелось. И дело тут не только в домашних хлопотах, но и в неугомонном дяде Диме. Сидел бы себе тихо. Так нет же, узнал про мою предстоящую поездку, примчался, начал расспрашивать, выведывать секретную информацию, словно Штирлиц заправский. А после, так и не добившись вразумительного ответа, решил уже своими планами со мной поделиться:

«– А я в Крым собираюсь съездить на недельку.

– Чего ты там не видел?

– Там тепло, там яблоки. И к тому же все, буквально все пропитано строками Льва Николаевича…»

После этих слов мой дядя, почти как по другому классику, «не в шутку занемог» и, очутившись в объятиях очередного литературного приступа (с ним такое иногда случается), принялся цитировать текст из школьной программы:

«Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском…»[2]

Хоть и не особо мне нравится сей бородатый столп отечественной и мировой литературы, все же в ту минуту я на несколько мгновений представил себя бредущим по улицам героического города во время Первой его обороны[3]. Ну или, на худой конец, просто побывавшим в той далекой эпохе, ощутившим ее дух, размах, биение.

Представил, а теперь с полной уверенностью могу сказать и себе, и вам: «Люди! Будьте осторожны в своих мыслях и желаниях – вдруг исполнятся…»

* * *

– …Ну же, ну же! Я, право, начинаю скучать от столь вялой беседы!

– Извольте, развеселю!

Тонкая, но прочная металлическая полоса с шипением рассекла воздух, хищной змеей метнувшись вперед в очередном выпаде. Слишком поздно. Раздался звон металла о металл, послуживший сигналом начала. Снова выпад, сменившийся затем теснением. Финт, еще один. И опять победитель не выявлен.

– У-у-ух! Вдарил знатно своим прутом! Аж искры посыпались во все стороны!

– Их благородие сегодня что-то лютует. Аль не выспался после вчерашней трепки?

– Может, и не выспался. Кто его знает. Такой уж мой барин…

Зрители потихоньку переговаривались, с интересом глядя на то, как поединщики яростно обрушивают друг на друга все новые и новые порции ударов, надеясь найти долгожданную брешь в обороне и довершить бой. У одного из них это наконец-то получилось. Ловким, многократно отработанным приемом оружие выбито из руки противника, и схватка кончена. Аплодисменты с одобрительными возгласами, салютации, поклоны, и вот победитель на время остается в одиночестве, прерванном затем новым собеседником. Но на сей раз спор сугубо мирный:

– …И что же, по-вашему, нужно для написания хорошего романа?

– Все правила тут заключаются в том, что так как роман есть картина человеческой жизни, то в нем должна быть представлена жизнь, как она есть, характеры должны быть не эксцентрические, приключения не чудесные, а главное, автор должен со всею возможною верностью представить развитие и фазы простых и всем знакомых страстей так, чтобы роман его был понятен всякому и казался читателю как бы воспоминанием, поверкою или истолкованием его собственной жизни, его собственных чувств и мыслей.

– А вот мне думается, кроме всего этого нужна еще и кипучая сила, присущая молодым.

– Не соглашусь. Что есть молодость? Молодость – время бестолковое. Она неуравновешенна, несправедлива, неблагодарна. Сколько у молодых диких идей, спеси, сомнения! У них что ни день, то новые прожекты и изобретения, открытия давно открытого. Ох уж эти молодые люди! Пьяные сердцем и нетрезвые умом, но во всем и всюду лезущие в учителя.

– Однако ж каждому взрослому человеку, как и всему человечеству, до слез не хочется взрослеть.

– Верно. И не потому ли всякий зрелый муж вздыхает у камина втихомолку: «О, как бы мне остаться навсегда молодым?» Помнит он и свои стихи, написанные в юности, а самого уж лета к суровой прозе клонят… Вот и мне уж сорок, а грусть по былому все чаще и чаще душу томит…

– Полно вам, Иван Александрович. Не кручиньтесь о прошедших годах. Давайте лучше продолжим наши занятия. Я, как видите, пока освободился, а ветер, кажется, сделался слабым, бом-брамсельным и более препятствовать не станет.

– И в самом деле погода подходящая… – Мой собеседник, секретарь адмирала Путятина, коллежский асессор, а по совместительству еще и будущий классик русской литературы Иван Александрович Гончаров – автор «Обыкновенной истории», «Обломова», «Обрыва» и еще некоторых менее известных произведений – оторвал руку от фальшборта[4] военного фрегата «Паллада», уже начавшего свое долгое кругосветное плавание от Петербурга к берегам Японии.

– Мне нужно переодеться, – принц де Лень[5] перешел на французский и, закутавшись в короткое пальто, придерживая цилиндр, направился в каюту.

– Не задерживайтесь, – бросил ему вслед отставной подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Михаил Юрьевич Лермонтов, уж два года как сменивший военный мундир на статское платье. Еще один знаменитый писатель и поэт, чье творчество мне, разумеется, тоже знакомо, постоял с полминуты на прежнем месте, облокотившись на фальшборт локтями и глядя вдаль на безбрежный морской горизонт, а после начал насвистывать песенную вариацию своей «Уланши» – дерзкого, хулиганского, наполненного матюками стиха. Вовремя спохватился и бросил это занятие. Есть морская примета, что свистом на палубе с легкостью можно нагнать шторм, а такие сюрпризы никому на «Палладе» не надобны.

– Как все строго на воде, – с грустью заметил Лермонтов. – И грустно…

А уж мне-то как грустно, тезка мой известнейший. Не передать словами. Это неунывающему барону Мюнхгаузену хорошо. У него безвыходных положений не бывает, а у меня?

У меня один в один, как у вас, Михаил Юрьевич:

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня,

Черноглазую девицу,

Черногривого коня![6]

Вот только в отличие от лермонтовского узника вокруг меня отнюдь не голые стены, тускло освещаемые лучом лампады. Нет в моей «темнице» и двери, за которой в ночной тишине звучномерными шагами ходит безответный часовой. Есть лишь неопределенность. И она бесит, сводит с ума!..

Наверняка, узнав о моем положении, какой-нибудь биограф, литературовед, а то и просто рядовой историк негодующе воскликнет: «Что?! Лермонтов?! Бред! Никогда он не был отставным подполковником! Его вообще тут не должно быть в принципе!..»

Спорить не берусь, но факт остается фактом. И не отвертишься от него. Товарищ Штерн из своей хроно-петли отправил меня в еще одну, скажем так, уже добровольную командировку во времени, которая должна завершиться долгожданным возвращением домой. Вот только, как мне кажется, что-то профессор там напутал с «маршрутным листом». Вроде бы обещание не забрасывать к динозаврам выполнил, а с остальными договоренностями пока проблема…

Не знаю только, какой у нее масштаб. Большой или не очень?

Глава 2

Надевали ли вы когда-нибудь очки виртуальной реальности, садясь в кресло, оснащенное для пущей убедительности всякими три и более D-эффектами? Я пару раз надевал, катаясь на вагонетке в затерянном среди джунглей «Храме судьбы» или налетая на всевозможных вампиров и призраков в кишащем нечистью трансильванском замке. Та еще забава техническая. Удобно, безопасно и в любую минуту можно прекратить сеанс.

Но так было раньше в одном из городских парков Нижнего Новгорода, куда я с семьей ездил на выходные. Теперь же все иначе. Теперь я участник какого-то в высшей степени неожиданного для меня и невесть кем задуманного «аттракциона». Начался он со все той же кромешной темноты, пленником которой я стал сразу же после того, как Штерн далеко не милостиво выпроводил меня вон из тела своего злобного внучка, ткнув в шею оголенными проводами. Вас током когда-нибудь било? А уж меня-то как шандарахнуло. Словами не передать, до чего же неприятно. В результате – черная пропасть, резкий рывок и тьма рассеивается, чтобы явить мне новые чудеса и новую реальность. Перескочил так и я в очередное прошлое, отчасти похожее на все ту же до скрежета зубовного знакомую мне царскую Россию. А точнее, в Россию второй половины девятнадцатого века. А еще точнее, в октябрь тысяча восемьсот пятьдесят второго года. Вот свезло так свезло вам, Михаил Иванович. Эпоху последнего русского императора Николая Второго вы уже видели, теперь извольте лицезреть эпоху его «незабвенного»[7] прадеда Николая Первого, иначе именуемую «николаевское время».

Что я знаю о нем? Если не считать школьных уроков истории и литературы (декабристы, Третье Отделение, Пушкин, вальсы Шуберта, хруст французской булки и прочее, прочее, прочее), то из относительно недавнего исторического ликбеза можно припомнить разговор двух стариков, ехавших вместе со мной и Бакуниными в электричке от Москвы до Тучкова. Я их почему-то прозвал Бобчинским и Добчинским – болтают, как сороки, правда, не столь бестолково, как гоголевские городские помещики. И шибко ругаются:

«– …Незабвенный? Ха! Нет, Палкин, только Палкин. Забыть такого питона реакционного точно нельзя. Душил все и всюду, срубая любую голову, рискнувшую подняться выше царственного уровня. А началось удушение со льда Сенатской… Но это лишь кровавая прелюдия. Что же дальше?

– А дальше неустанная охота на говорунов, дерзких, ленивых и совершенно вредных, с помощью верных псов самодержавия, имена которым Бенкендорф и Дубельт. Поймают несчастного и ну тащить в свою контору у Цепного моста. Тащили, тащили, допрашивали, допрашивали, в Сибирь ссылали, в Петропавловку сажали, а хитрец Медокс все равно и ищеек, и царя вокруг носа обвел со своей придумкой[8]. Но разве это открыло глаза Палкину на происходящее? Нет! Он заглядывал в «Свод» Боровкова[9], а у самого под носом творился бардак.

– Воевал незабвенный тоже не ахти. С Персией сначала подрался – мир праху твоему, невинно убиенный Александр Сергеевич[10]. После с Турцией очередная склока у него вышла. В Кавказе завяз. Польшу в крови утопил[11]. Венгерский поход[12] затеял во спасение Габсбургов, которые впоследствии предательски всадили нам нож в спину во времена Крымской кампании[13]. И все это с солдатами, во оруженными гладкоствольными, старыми, расстрелянными, разбитыми, ржавыми внутри, чищенными кирпичом вопреки предупреждению Левши ружьями…»

И т. д. и т. п. Слушайте, Михаил Иванович, критику «николаевского времени» и запоминайте – авось пригодится.

Может, и пригодится, а пока…

Пока положение следующее. Я, словно некий астральный придаток-квартирант, «подселен» в тело Михаила Юрьевича Лермонтова. Уже и не помню, сколько времени прошло с той поры, как я вижу его глазами, слышу его ушами, чувствую все то же, что и чувствует он, но при этом остаюсь безвольным и бесплотным наблюдателем, абсолютно не способным влиять на происходящее.

Пытаюсь освободиться, вырваться!..

Получается плохо.

Скверные ощущения. Как будто бултыхаешься в большом невидимом «пузыре». Ты подплываешь к краям, пробуешь руками продавить преграду, нарываешься на болезненный укол и отлетаешь к центру. «Не шали, – слышу я раз за разом чей-то шелестящий голос, идущий словно отовсюду. – Накажу…»

Отступаю, снова пробую и снова возвращаюсь к исходному положению.

Поганая ситуация. В Августовских лесах было нечто похожее. Но тогда я все же вернул управление, отогнав фулюгана Мишку Власова от «шоферского сиденья». А теперь? Или у «автобуса» руля нет, или меня немилостиво запихали в «багажное отделение». Похоже, старый Штерн действительно что-то напутал.

Помнится, раньше в народе существовало поверье о двоедушниках. Наверное, оно применимо и в моем случае? Пока не знаю. Как и не знаю того, когда это «заточение» закончится.

Зато пытаюсь быть оптимистом, глядя на ситуацию многогранно и под разными углами. Ну-с, Михаил Иванович, знакомьтесь с жизнью и деяниями очередной исторической личности. К тому же вам представился уникальный случай. Вы ведь теперь своего рода живой свидетель жизни поэта, его деяний, тайн и загадок. Так стоит ли кукситься, раскисать и сетовать на судьбу-злодейку, бессрочно зашвырнувшую вас в незнакомую эпоху? Лучше следите за происходящим, а выход… Выход обязательно найдется.

И я следил, заодно усиленно вспоминая все известное мне о жизни и биографии своего «попутчика». Но вспоминать – одно, а видеть жизнь – совсем другое. Особенно когда жизнь эта разительно отличается от привычной и знакомой по учебникам литературы и истории.

* * *

«Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841 гг.)

Великий русский поэт, прозаик и драматург. Родился в Москве, в дворянской семье. Его произведения – роман «Герой нашего времени», поэмы «Мцыри», «Демон», «Песня про купца Калашникова», множество лирических стихотворений, драма в стихах «Маскарад» – признанные шедевры русского литературного искусства…

Детские годы Лермонтова прошли в Тарханах (Пензенская губерния) – имении его бабушки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой. С сентября 1830 года Лермонтов числился студентом Московского университета (сначала на «нравственно-политическом отделении», затем на «словесном»). Вскоре на почве столкновения с реакционно настроенной профессурой был вынужден покинуть университет и поступить в Петербургскую школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. По окончании школы в 1834 году был назначен в лейб-гвардии гусарский полк…

В 1837 году Лермонтов переведен из гвардии «тем же чином» (т. е. прапорщиком) в Нижегородский драгунский полк и сослан на Кавказ. Причиной ссылки стало гневное, обращенное против правящих кругов николаевской России стихотворение «На смерть поэта» (Пушкина). Последующие произведения Лермонтова, написанные после ссылки, а также его независимое поведение вызвали резкую неприязнь и вражду к нему со стороны царского двора и правящей верхушки…

Хлопоты бабушки и друзей смогли сократить срок ссылки, и в январе 1838 года Лермонтов вернулся в Петербург. За дуэль с сыном французского посланника Э. Барантом в 1840 году поэта сослали на Кавказ вторично – в Тенгинский пехотный полк. Во время боевых действий на Кавказе Лермонтов проявлял незаурядную храбрость, удивив даже бывалых ветеранов, однако у царя по-прежнему оставался в немилости: Николай I вычеркивал имя Лермонтова из наградных списков. Хлопоты друзей и родных о переводе поэта в Петербург также потерпели неудачу…

Пребывание Лермонтова в отпуске весной 1841 года также было грубо прервано. Ему приказали в сорок восемь часов покинуть Петербург и отправиться в полк…

В Пятигорске Лермонтов встретил прежних своих знакомых. В их числе оказался и товарищ Михаила по школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров Н. Мартынов. На одном из вечеров в семействе Верзилиных между Лермонтовым и Мартыновым вспыхнула ссора, закончившаяся 27 июля 1841 года дуэлью, на которой поэт был убит…»

Не помню уже, где и когда я все это прочитал, да оно и не важно теперь. Благодаря действу (или злодейству?) Штерна передо мной разом образовалось как бы два Лермонтова. Первый – тот, что жил в прошлом моей родной реальности и погиб одним летним дождливым днем тысяча восемьсот сорок первого года. О нем уже написаны книги, сняты фильмы, его творчество изучают в наших школах. С ним все ясно. Зато не ясно со вторым Лермонтовым. Второй – другой. Второй каким-то неясным пока образом остался жив и ныне вместе с экипажем «Паллады» (двести пятьдесят рублей за загранпаспорт уплачены) бороздит моря и океаны. Кто он? Как избежал (или не избежал?) роковой для себя кавказской дуэли? Стал ли известен своим творчеством или понял, что стихи служат плохую службу военному человеку? Вопросы есть, ответов – нет. Как и воспоминаний, способных пролить свет знаний на тьму неизвестности. И это паршиво. В случае с Мишкой Власовым я изначально имел доступ хотя бы к каким-то «файлам памяти», а тут практически все «диски» девственно чисты.

Разве что на помощь приходят внешние наблюдения и сны. Именно сны. Если, конечно, так можно их назвать. Все дело в том, что каждый раз, когда Лермонтов погружался в царство Морфея, я моментально оказывался в каком-то сизом тумане, а затем передо мной начинали проноситься картины прожитого. Не моего, а Михаила Юрьевича. Детство, юность, отрочество, зрелость…

И пока в «свободном доступе» лишь несколько обрывков, раз за разом сменявших друг друга в нескончаемом хороводе. Я уже видел Кавказ, где маленький Миша с бабушкой идут по базару целебного Горячеводска и встречают грузинку-гадалку. Смотрел на Петербург, где юнкер Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров Маешка (прозвище Лермонтова из-за сутулости и злоязычия) на пятничных занятиях, одевшись в белую рубашку с белыми же перчатками, яростно бьется на эспадронах с Мартышкой (это так Мартынова там обзывали). Еще я снова видел горы. Не кавказские, а… Карпатские. Все те же знакомые, надоевшие мне до невозможности Карпаты, но не тысяча девятьсот пятнадцатого года, а за шестьдесят шесть лет до этого. Венгерское село с бивачными шалашами и кострами, у которых возятся наши солдаты. Чуть поодаль отдыхает ватага казаков, сидя под шатрами из бурок и плащей, развешанных на козлах из составленных пик. Кони пасутся, пушки стоят, часовые не спят, барабаны готовы к походу, белье сохнет. На здешней длинной повозке (иначе форшпан) лежат раненые ландштурмисты. Лермонтов подходит к одному из них, видит у него десять ран: подбородок перерублен, шея проколота пикой, рука прострелена пулей. Наш гусар, каким-то образом переживший отметку «1841», спрашивает раненого на польском (когда только выучить успел?), не нужно ли чего тому.

В ответ: «Убирайтесь к черту!»

Но Лермонтов не обижается, тянет невежде крынку холодной воды. Поляк воду жадно выпил, но не поблагодарил. Зря. Его соратник по несчастью куда более кроток и сговорчив. Безропотно слушает едкие замечания наших солдат:

«– Так вот они, голубчики!

– Видали мы и не эдаких! Экое диво, подумаешь, есть что тут смотреть: черкесы вон почище будут этих молокососов, да и тех, бывало, на веревочке важивали!

– Мы вам не австрийцы! Мы вас поучим драться!..»

Вот и все лики прошлого. Другие мне в моем «пузыре» не показывают.

Есть еще внешние наблюдения, но и они многого не скажут. Знаю пока лишь только то, что ныне Лермонтов в отставке, квартирует в питерской Коломне. Живет один. Если, конечно, не считать домашней прислуги, среди коей первое лицо Ефим Соколов – крепкий старик с чуть выпученными глазами, отличается ворчливостью и замечаниями вроде «Поберег бы ты себя, батюшка-барин».

Родня? Бабушка померла семь лет назад, оставив внуку в наследство Тарханы. Доходов от имения пока на хлеб с маслом хватает. Семьи за эти годы Лермонтов так и не завел, несмотря на то, что состоит в довольно пылкой переписке с некой Т. С. Не знаю, кто она, но, судя по письмам, настроен наш гусар весьма и весьма решительно. Не надумал ли наконец-то жениться? Наверняка скажет только он сам.

Творчество? Если чем Лермонтов сейчас и занимается, так это мемуарами. Буквально вчера взял в руки тетрадь (толстая обтянутая синим бархатом, посередине в кругу вензель MJL и дата 1850) и заскрипел пером по бумаге, выводя строки:

«Род мой ведет начало свое из земли Шотландской. По велению могучего рока один из Лермонтов Георг Лермонт оказался в России, где и обрел новое свое Отечество. Царь Михаил Федорович указал ему учить «рейтарскому строю» московских ратников и пожаловал его землями за Волгою в Галичском уезде.

К восьмому колену потомков Георга, когда и явился на свет я, Лермонты уже обрусели и стали Лермонтовыми, почти совсем утративши воспоминания о той земле Шотландской, откуда вышли…»

Что еще я точно знаю о Лермонтове? Периодически вижу его в зеркале. И знакомый со школьной скамьи портрет тут не котируется. Голова у Лермонтова большая и без волос. Они со временем начали безжалостно выпадать, вот и решил поэт стричься налысо, ограничившись растительностью на лице в виде усиков. Левую щеку рассекает белый шрам. Откуда он, я не знаю. Наверное, боевая рана. Глаза как будто живут своей отдельной от владельца жизнью – то наполняются абсолютным ледяным равнодушием, то вдруг начинают бегать с такой быстротой, что все перед ними превращается в размазню. И так иной раз по несколько минут беготни. Зато зубы белые и ровные без явных признаков кариеса.

За своим здоровьем мой «попутчик» тоже следит. Жирком не оброс. Все так же, как и прежде, коренаст и мускулист, всеми признанный штангист. И приключения к себе притягивает с магнитной регулярностью. А участвовать в этих приключениях приходится не только самому Михаилу Юрьевичу и окружающим, но и мне, его несчастному попутчику в плавании по океану жизни.

Глава 3

С чего вообще началось мое «заключение», довольно быстро превратившееся в злоключение? С парохода. Самого настоящего парохода. Неуклюжего, деревянного, колесного, вместе с остальными пассажирами вот-вот готового оставить позади Петербург, который мне толком-то и разглядеть не дали, и устремиться к Кронштадту. Из высокой, прикрепленной восьмью толстыми канатами к бортам, закопченной трубы летят искры, валит густой черный дым. Здоровенные, расположенные по бокам бортов колеса пока неподвижны. Кстати, что это вообще за зверь? Я не знал. А вот стоящий рядом Гончаров живо поинтересовался у капитана и получил ответ. Перед нами пароход «Быстрый» – очередное детище завода Берда[14]. Девять годков уже как курсирует вместе с другими своими собратьями по одному и тому же маршруту. По уверению капитана, тридцать верст от Питера до Кронштадта пройдет часа за три максимум. И это если погода мешать будет, а так скорее выйдет. Оборудован вертикальной паровой машиной Уатта фабричного типа мощностью в тридцать лошадок и рассчитан на пятнадцать пассажиров, в числе коих оказался Лермонтов, Гончаров, их общий (так договорились еще до плавания) слуга Соколов и… я. Уже прекратил паниковать и материться в «пузыре» и, приведя в норму мысли, пытался разобраться в ситуации.

А меж тем «Быстрый» наконец-то подал первые признаки жизни. Под палубой что-то застучало, сотрясая неуклюжий корпус. Из пароотводной трубы со свистом вырвалось горячее облачко. Колеса неспешно, будто лениво, ударили по воде широкими лопастями. Трапы уже сняты, и пароход начал разворачиваться на фарватер, разгоняя широкую волну. Ну а я, словно безвольный пленник, старался понять, куда угодил, что все это значит и как выбраться. В этих раздумьях я и провел весь путь до Кронштадта, ничуть не интересуясь видами Невской губы. Зато в Кронштадте было на что посмотреть уже на пристани и сделать некоторые выводы о моем «попутчике» и его возможностях.

* * *

«– А ну стой, стой, турецкая твоя морда! Я те покажу, как тут у нас буянить!

– Митрич, а он точно турок?

– Точно! Я их, дьяволов, во как знаю! Шрам у меня откедова, по-твоему?

– Ну, коли так, то тады держи стервеца! Не уйдет от нас!»

Под взгляды и тревожные возгласы многочисленных зевак трое могучих грузчиков наседали на низенького, худенького, похожего скорее на цыгана, нежели на турка, человека. В глаза сразу же бросился невероятный синий тюрбан, больше напоминающий шляпу волшебника-астронома. Высоченный, узкий, с кисточкой наверху, от основания до самого верха украшен металлическими кольцами, какими-то полумесяцами и трезубцами. Где-то я такую «шапку» уже видел…

Точно. Сомнений не было. Передо мной самый настоящий сикх. Их еще индийскими казаками называют. И действительно, сходство есть, и немалое. Тоже народец воинственный, живет обособленно от остальных индусов, военное дело уважает (каждый мужчина – воин), но и на земле работать умеет. Однако воевать сикхам все же приходилось чаще и против численно превосходящего противника, пользуясь тактикой «двух с половиной ударов». Это когда незаметно из засады сближаемся с врагом, затем молниеносно бьем, вгоняя его в шок, а после стремительно отступаем, не позволяя контратаковать. В общем, классическое партизанское «укусил и убежал».

Кстати, кольца на тюрбане – дастарбунге – непростые. Метательные. Заточены до бритвенной остроты по внешнему краю. Известны как чакры. Да-да. Не путать с энергетическими центрами человека. Это другое.

Делали такие «колечки» из стальных или медных полос весом от ста до трехсот кг и метали, если верить слухам, с такой силой и точностью, что порой мишень оставалась без конечности.

Метались чакры тоже не абы как, а одним из двух способов. Первый – кольцо раскручивается на среднем пальце или специальном стержне. Второй – чакру зажимают между большим пальцем и ладонью. Есть еще в арсенале сикхов два десятка спецприемов, чтобы воин мог метать чакры сериями, как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости.

И это вам не сюрикены. Тактика ношения и использования тут иная[15]. Но до чакр пока не дошло, в отличие от уже выхваченной из ножен сабли и небольшого круглого щита. Хрипло бормоча что-то невнятное и дико вращая глазами, сикх ощетинился и, не дожидаясь полного окружения, рубанул вкруговую в прыжке. Попасть не попал, да и толку от этого удара маловато – грузчики лишь отшатнулись. Снова взмах, на сей раз более удачный. Клинок прошелся по руке грузчика Митрича. Брызнула кровь. Несколько женщин взвизгнули. И опять прыжок с ударом.

Один Бог знает, чем бы все это закончилось, не вмешайся в потасовку Лермонтов. Есть у него в багаже, кроме всего прочего, две отличные гусарские сабли. Красивые. Клинки булатные. У каждой эфес состоит из деревянной рукоятки, обтянутой черной кожей и перевитой позолоченной проволокой, с трехдужечной позолоченной же гардой – это чтобы легче защищать руку. Ножны железные. И вместе с ними каждая сабля весит килограмма полтора. И дорогие сабельки. По триста пятьдесят рубликов ассигнациями за каждую плачено.

Однако почему сразу две?

Все дело в том, что еще во время военной службы господин Лермонтов серьезно упражнялся в рубке по-македонски, несмотря на энергичное и обычное в подобных случаях недовольство начальства[16]. Но сейчас ему хватило всего одной сабли, которая, как по волшебству, очутилась в руках владельца, решившего покарать злого индуса. Толпа словно в гипнотическом трансе пропустила Лермонтова к полю битвы, где уже лежал один израненный грузчик, а двое остальных пытались поддеть буяна какими-то крюками. Помощь не нужна? Оказалось, что очень даже нужна.

Поединок гусара и сикха получился молниеносным. Уклонившись от хитрого змееобразного удара, Лермонтов ловким движением перекинул саблю из правой руки в левую и коротко рубанул в открывшуюся брешь. Знакомый прием. Меня ему еще Орлов научил, рассказывая, что большинство людей не готовы к бою с левшой и, когда оружие противника неожиданно перелетает в левую руку, неизбежно пропускают удар. А уж если ярь к этому добавить, то…

Но откуда у Лермонтова яри взяться? Не владеет.

Зато владеет красноречием, объясняя подоспевшим стражам правопорядка свой поступок:

«– Вы могли погибнуть сами.

– Мог, но не погиб-с.

– Все же это не повод выходить противу этого негодяя.

– Что же мне оставалось делать? Безумец мог убить еще многих, но не преуспел благодаря моему вмешательству…»

Что делать, что делать? Сухари сушить. Дело на гражд… господина Лермонтова М. Ю. 1814 года рождения завести решили по статье 105 УК РСФСР. А если серьезно и в двух словах, то суть в следующем: примерно за час до прибытия «Быстрого» в Кронштадт по местной пристани начал бродить сикх. Откуда он там взялся, ни Лермонтов, ни тем более я не знаем. Зато знаем, что этот индус, занесенный невесть каким ветром странствий из своих жарких индийских джунглей в далекий осенний холодный северный город, вдруг выхватил саблю и начал рубить чем-то ему не понравившиеся бочки с огурцами, вот-вот готовые к погрузке на борт судна, следовавшего в Швецию. От бочек псих (то есть сикх) довольно быстро перешел к людям, а тут и Лермонтов вмешался в этот индо-пакистанский инцидент. В результате нарушитель спокойствия с перерубленной шеей лежит в мертвецкой, толпа разошлась, а Лермонтов дает показания в местном отделении полиции. Мог бы еще долго там сидеть, не приди на помощь Гончаров. Фамилии кое-какие назвал, бумаги показал, пригрозил пожаловаться на задержание «моего хорошего друга и честнейшего человека». Подействовало. Дело закрыли, господина Лермонтова отпустили.

Вот такое энергичное начало «заключения» у меня вышло.

Дальше – больше. Дальше – только запоминай… якорь мне в печенку.

Глава 4

Оц-тоц-первертоц, куда же я приехал?

Оц-тоц-первертоц, куда ж я прилетел?

Оц-тоц-первертоц, мне очень не до смеха,

Оц-тоц-первертоц – не это я хотел…[17].

Со стоической грустью вспоминал я подходящие моменту строки, когда Лермонтов с Гончаровым и вечно ворчащим Соколовым впервые очутились у «Паллады». Старый фрегат[18] стоял не на рейде, а в военной гавани. Ошвартован у стенки, у «Купеческих ворот», соединяющих гавань с малым кронштадтским рейдом.

До отплытия еще сутки, но уже теперь пассажирам нужно было разобраться с багажом и своими «судовыми квартирами». Вот этим-то и стоило заняться, но прежде – привыкнуть к тому, что нет у нас пока «морских ног». Что это такое, сможет понять только тот, кто впервые вступил на непонятный деревянный пол, именуемый палубой. Тараканов когда-нибудь видели? Так вот, мы и были как тараканы. Под ногами все раскачивается, а еще не перестроившийся организм лихорадочно соображает, как удержаться и не грохнуться. Такие делишки у троих (то есть четверых) новоявленных «моряков»…

На набережной народу пока не так много, зато на палубе «Паллады» жизнь кипела и била ключом. Шли приготовления к отплытию. Не сидели без дела рабочие из порта в грязных парусинных голландках, сновали туда-сюда матросы, раздавались команды офицеров в черных коротких бушлатах и клеенчатых фуражках (все с усами да бакенбардами, бородачи тоже имеются), старый морской волк с линькой в руке бранил неопытного «карася»:

«– Да за такую драйку под килем протянуть тебя нужно, сукин кот!..»

И еще вдогонку несколько осуждений с замысловато-матерными вывертами и парочкой хлестких ударов по спине.

А работа не прекращалась. Вкалывали наверху и внизу. Всюду слышен стук топоров и молотков, визг пил и рубанков, лязг и грохот. Кто-то неподалеку затянул «Дубинушку», когда несколько человек взялись за подъем тяжестей. Еще дальше другая партия, закончив конопатить палубу и залив пазы горячей смолой, принялась за покраску бортов. Фрегатные матросы в синих засмоленных рубахах таскали разные вещи и спускали их в люки, сплеснивали веревки, поднимали на талях грузы, а марсовые, разбежавшись по марсам или сидя верхом на реях, прилаживали снасти и блочки. Натруженные руки смолили ванты, разбирали веревочные бухты.

Будущие пассажиры «Паллады» стояли в бездействии минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы не мешать матросам, то и дело проносящим мимо всякую всячину.

«– Куда же нам тут?.. Куда же нам тут?..» – растерянно бормотал Гончаров, с недоумением глядя вокруг себя и на свои сложенные в кучу вещи, чего не сказать о Лермонтове. Он моментально начал искать помощь и нашел ее. Минуты не прошло, и к нам подошли три офицера: лейтенант Шиммельфор, мичманы Галкин и Колоколов. С ними куча матросов. Здоровенные, черные от смолы цепкие лапища похватали багаж и, несмотря на недовольные вопли Соколова: «Куда прете, сатаны морские!», понесли все наше добро до каюты, расположенной в жилом трюме.

Каюта маленькая, но чистая. Выкрашена белой краской. С двумя койками – одна над другой, с деревянными задвижками, чтобы не упасть во время качки. К полу привинчены (моряки говорят «принайтовлены») комод-шифоньерка, умывальник, видны две складные табуретки и кенкетка[19] для свечи. Иллюминатор, словно солнце в туманной дымке, тускло освещал всю эту обстановку. В нос бил запах сырости. И узко! Между койками и комодом даже худому Лермонтову протиснуться можно не без труда, чего уж говорить о габаритном господине Гончарове.

Что еще? Хорошо заметен пропущенный в люк раструб виндзейля. Вот и все каютные детали. Но устроились пассажиры с горем пополам. Дальше нагрянули к ним новые открытия.

«– Вот он вам назначен в вестовые… – сказал Галкин, приведя в каюту молодого коренастого, гладко остриженного матроса по фамилии Фадеев. Русые волосы, белое лицо, тонкие губы и непроницаемые глаза. Такой взор бывает у тех, кто сам себе на уме. В этой черте характера Фадеева пассажиры убедились довольно быстро.

«– Честь имею явиться!» – вытянувшись, гаркнул новоявленный вестовой.

Так началось наше знакомство с «фруктом» Митькой Фадеевым. И еще каким «фруктом». Сам из костромских мужиков, на «баринах» буквально помешался, усердствуя порой сверх меры и пытаясь сделать их плавание максимально комфортным.

Помогал он и привыкать к жизни в море. Особенно в первую неделю, когда и Лермонтов, и Гончаров еще толком не умели ходить «по-морскому», отсиживаясь в каюте без обеда, а то и ужина. В такие голодные часы Митька спешил на выручку, таскал для нас горячее из камбуза. Да и вообще, скучать не дает и сейчас. По несколько раз в день забегает узнать, не случилось ли чего, не нужно ли что-то. Заодно расскажет какую-нибудь смешную историю, случившуюся сегодня на палубе или в кубрике. Звал он и Лермонтова, и Гончарова на «ты» и вообще считал обоих скорее младшими братьями, нежели «барами».

А еще Митька частенько оказывал нам медвежью услугу. Одну из таких с самого начала знакомства выкинул.

«– Помоги нашему человеку установить вещи в каюте», – отдал Гончаров ему первое приказание, когда Соколов, по-хозяйски крякнув, начал возиться с обустройством каюты. Долго бы возился, а Фадеев в какие-то три приема управился. И не спрашивайте меня как. Все рассчитано до мулюметра. Хвать вещь – вот здесь поставлю, хвать вещь – сюда засуну. Пятнадцать минут – и каюта обустроена, но как же вопил белугой от негодования Гончаров. Добравшись до его книг, Фадеев быстро составил их на комоде в углу полукругом и перевязал веревками на случай качки так крепко, что вытащить хоть одну Иван Александрович уже не мог – силенок не хватало. Теперь вынужден несчастный литератор в чужих «библиотеках» абонемент держать открытым.

Но это так. Мелочь. Зато, глядя на работу Фадеева, разыгрался тогда у нас всех зверский аппетит.

«– Вы, верно, не обедали, – словно угадал наши мысли Галкин, – а мы уже кончили свой обед: не угодно ли закусить?»

Он еще спрашивает. Конечно, угодно. Особенно Гончарову. Стресс заесть и желудок наполнить…

* * *

Нас повели в кают-компанию – просторную комнату внизу на кубрике. Без окон, но с люком и свечами на потолке. Кругом располагались каюты офицеров. Слишком уж маленькие. В каждой есть только место для постели, стула, комода, который в то же время служил и столом. Но зато все по делу. Сюртук с эполетами висит на перегородке, белье – в ящиках, укрытых в постели, книги стоят на полке.

Посредине кают-компании насквозь проходит ствол бизань-мачты, замаскированный круглым диваном. Про стоящее в углу черное лакированное пианино расскажу чуть позже.

Есть длинный стол со скамьями. Это для приема пищи и занятий. Здоровенный, тяжелый, а при сильной качке все равно его бросало из стороны в сторону, как щепку. Однажды этот «слон» чуть не задавил судового распорядителя офицерского стола лейтенанта Петра Александровича Тихменевского. Добрейшей души человек и, по мнению многих, слишком мягок для морской жизни. Спорить с этим утверждением пассажиры на тот период времени не стали. Очень уж хотелось им кушать.

И вот Лермонтов, Гончаров в компании одного лишь Галкина (офицеров в кают-компании нет, все на аврале) обедали холодными закусками. Ну, Лермонтову к скромному рациону не привыкать. Мне тем более. Военно-полевая жизнь с декабря 1914-го по июнь 1915-го и не тому научит. А вот Гончаров недоволен. Вспоминал и мечтал о жареном мясе «по-строгановски», названном так по фамилии создателя этого рецепта покойного графа Строганова[20]. Там на самом деле все просто, как в программе «Смак»: берем говядину, нарезаем плоскими кусками, обваливаем в муке, отбиваем, затем снова нарезаем соломкой, укладываем в миску, посыпаем солью и перцем, накрываем крышкой, чтобы мясо не высыхало, и оставляем на час-полтора. После этого оставшуюся мучную пассеровку нужно развести бульоном, добавить чайную ложку горчицы, луковицу, немного молотого перца, все перемешать и прокипятить. Дальше на раскаленной сковороде жарим на сливочном масле кусочки говядины, выкладываем их в соус, добавляем сметану, жареный репчатый лук и кипятим минуты две-три. Блюдо готово…

Но вместо всего этого аппетитного и сытного угощения пришлось лопать квашеную капусту с брусникой, запивая ее квасом. Почему? Галкин объяснил:

«– Извините, горячего у нас ничего нет, все огни потушены. Порох принимаем.

– Порох? – встревожился Гончаров. – А много его здесь?

– Пудов пятьсот приняли. Остается еще принять пудов триста.

– А где он у вас лежит?

– Да вот здесь, под вами…

– Это хорошо, что огни потушены, – Гончаров облегченно выдохнул.

– Помилуйте, что за хорошо: курить нельзя… – вмешался в беседу Колоколов, войдя в кают-компанию. На этом всякие разговоры закончились, чтобы начаться вновь уже ближе к вечеру, когда за столом собрались все офицеры, с камбуза подали чай и ужин, воздух наполнился дымом от сигар.

Но до ужина случилось еще кое-что. А именно осмотр пассажирами корабля. Ну, меня, по вполне понятным причинам, не спрашивают, хочу ли я осматривать «Палладу» или же нет. Гончаров был намерен осмотреться, как и Лермонтов, практически сразу же поднявшийся на недосягаемую высоту среди прочих «сухопутных крыс» за счет одного-единственного качества – любознательности, доведенной до абсолюта…

А порой и картинного безумства.

Глава 5

«– …Я с первого шага на корабль стал осматриваться. Верите ли, но мне не забыть того тяжелого впечатления, от которого сжалось сердце, когда я в первый раз вглядывался в принадлежности судна, заглянул в трюм, в темные закоулки, как мышиные норки, куда едва доходит бледный луч света чрез толстое в ладонь стекло. Невыгодно действует на воображение все, что глазу моряка должно быть и кажется удобством. Робко ходит в первый раз человек на корабле: каюта ему кажется гробом, а между тем едва ли он безопаснее в многолюдном городе, на шумной улице, чем на крепком парусном судне, в океане…»

Так сетовал уже под вечер Гончаров, с лихвой нахватавшись корабельных впечатлений, а Лермонтов…

Гусарскую душу в первый же день путешествия черт понес детально знакомиться с кораблем. Тоже мне морской волк выискался! Словно юный гардемарин-однокомпанеец, попавший в первое свое плавание, он совал нос буквально везде и всюду, слушая терпеливое объяснение нашедшего свободную минутку Шиммельфора:

«– На самом деле мачтою называется самое нижнее, высокое, прямо стоящее на дне корабля дерево. Среднее, потоньше, именуется стеньгою. Самое верхнее, на нее поставленное, – брам-стеньгою. Каждое из них крепится к бортам пеньковыми просмоленными канатами, а канаты, в свою очередь, перехватываются тонкими веревками – вантами. Во множестве они образуют как бы сеть, по которой матросы взбегают к реям и распускают или скатывают паруса.

– А что во-он там виднеется? – рука Лермонтова указала куда-то вверх.

– Это марс. Деревянный решетчатый круг, опоясанный вантами. С него моряки, именуемые марсовыми, наблюдают за тем, что не увидишь с палубы…»

Вот это Шиммельфор зря сказал. Угадайте, какую штуку провернул Лермонтов? Этот Джим Хокинс недоделанный удивительно быстро выклянчил у капитана разрешение забраться повыше. Сказано – сделано. И вот уже ноги отставного гусара уперлись в непрочные выбленки, а руки зудели от предстоящего напряжения. Перед глазами замелькала сеть вантов, палуба ушла вниз, словно провалилась в пропасть, но господин Лермонтов лез вверх с упорством цирковой обезьяны, слыша и слева, и справа одобрительные возгласы двух матросов. Те ради страховки лезли рядом, не отставая и неустанно с усмешкой следя за беспокойным чудаковатым барином. Тот усмехался в ответ, забравшись уже на салинг и уцепившись за стеньгу (интересно, не забудет ли он все эти морские названия после плавания?).

Наконец застыл гусар на месте, стоически перенося холодный ветер, посмотрел вдаль, а вместе с ним вынужден был смотреть и я. Что тут сказать? «Как красива наша саванна с высоты птичьего полета»[21]. В-А-У-У-У!!!..

Но вот выше и дальше лезть Лермонтов не решился, несмотря на предложение матросов научить их благородие «крепить штык-болт» или «брать рифы на пятисаженной высоте под хлопающими парусами». Может, оно и правильно. Запутаешься во всем этом многообразии. Как уверяет автор «Толкового словаря живого великорусского языка», а заодно и бывалый моряк Владимир Даль: путь по рангоуту и снастям – это сорок сороков названий.

А вот путь вниз по вантам гусару дался много трудней, нежели наверх. Ноги вопреки воле хозяина раз за разом тыкали воздух в поисках опоры, тонкие перчатки уже безжалостно содраны от пеньковой снасти, голова, словно у совы, поворачивалась туда-сюда… Наконец-то палуба. Ах, вам смешно, господин Лермонтов?! Обдумываете новое предложение «ложиться на дрейф под разными парусами, брать пеленги и делать обсервации»?! Ну, была б моя воля, я б!..

К судовым орудиям идете? Это замечательно, что на корабельную артиллерию переключились. Вот бы сюда Сашу Герасимова с его трехдюймовыми пушками с поршневым и клиновым затвором, сорокалинейкой, шестидюймовой гаубицей, снарядами. Пусть посмотрит, из чего стреляли его морские предшественники шестьдесят с лишним лет назад. Забегая вперед, скажу, что буквально на второй день плавания, когда на пару часиков установилась хорошая погода, как раз специально для Лермонтова и Гончарова (его наш гусар тоже силком притащил) с позволения вышестоящего начальства капитаном было решено провести небольшое «учение», иначе демонстрацию с показательным выстрелом. Началось оно с команды:

«– К смотру! Бань!»

И вот уже бойкий молодой канонир выныривает из порта к дулу орудия, а двое других расправляют тали толщиной с человеческую руку. С орудия снимается пробка, пыжовник[22] начинает ходить по внутренним стенкам ствола пушки, канониры строго следят, нет ли узла от старого заряда. Дальше работают банником[23], очищая канал от нагара, кладут картуз[24] (обязательно узлом вверх), забивают пыжи[25] и посылают их до козны. Снова пыж. И это еще не все. Канонир пробивает картуз и из специального рога насыпает порох в запал, закидывает чугунное ядро. Теперь осталось лишь ломами и ганшпугами[26]навести пушку на воображаемую мишень.

Все это действо опять же сопровождается командами:

«– Картуз-порох в дуло! Прибойником![27] Пыж! Ядро! Цель! Пли!»

Пушка резко рявкнула, окутавшись дымом, отбежала с лафетом назад, но тали свое дело знают – держат.

Все. Стрельбы больше не будет, а если бы продолжилась, то канонир прибойником снимал бы нагар, совал кусок пушечного сала в раскаленный ствол после каждого выстрела, а его товарищи с механической точностью снова торопливо повторяли бы заученные движения. Но сейчас они принялись чистить пушку горячей водой, мылом, ветошью, веретенным маслом для того, чтобы отсрочить смерть орудия от внутренней болезни – «пушечной чахотки»[28].

Заинтересовал еще Лермонтова корабельный телеграф (с помощью флагов суда пока еще общаются), изобретенный когда-то капитан-лейтенантом Александром Бутаковым. Состоит из ящика с четырнадцатью шкивами и привязанными к ним флагами. Благодаря такой конструкции любой нужный сигнал быстро поднимается на бизань-рею, и суда могут обмениваться информацией в пределах видимости подзорной трубы, пользуясь специальным «морским телеграфным словарем», составленным тем же Бутаковым. Кстати, не только днем можно «поговорить», но и ночью, привязав к флагам факелы. Ну а если совсем уж ничего не будет видно, тогда есть система сигналов с помощью пушечных выстрелов, ракет, фальшфейеров, фонарных огней.

И все эти морские термины крутилось в голове у Лермонтова с бешеной скоростью. И не только у него одного.

«Рыбак рыбака видит издалека». Пословица справедливая. Очень. Вот и на «Палладе» забияка Лермонтов с первых же часов нашел так себе и приятеля, и родственную душу.

И совершенно не важно, что приятель этот много моложе Михаила Юрьевича и его (да и мой) тезка. Если что и важно, так это полученная информация – ее много никогда не бывает.

* * *

Есть на «Палладе» тринадцатилетний юнга Миша… Да не Власов, а Лазарев. Миша Лазарев. Сынишка покойного адмирала Лазарева. Про пианино не забыли еще? Так вот специально для Миши на фрегат оно доставлено и установлено, чтобы юнга тихими морскими вечерами исполнял шедевры мировой музыки для услады слуха посетителей кают-компании.

У-ф-ф! Дрожь берет каждый раз, когда перед глазами возникает пианино. Помню в свое время такую же тяжеленную черную старую громадину жена однажды настойчиво затребовала в квартиру затащить. А это на третьем этаже! Да еще и с мизерной, откровенно халтурной и никчемной (за бутылку) помощью уже взрослого, перебравшегося из подвала в обитель алкашей из соседней двухэтажки, но все такого же непутевого раздолбая Сникерса! И ради чего? Только ради искусства и эстетики. Надо же Даше терзать гаммами не только учителей в музыкальной школе, но и отцовские нервы дома. Однако дело минувшее, чего уж там…

Слава богу, что хоть Миша играет на рояле на уровне уверенного выпускника. Но прежде чем Лермонтову и мне удалось оценить его мастерство, предстояло нам услышать обстоятельный и объемистый рассказ о гардемариновской судьбе Лазарева-младшего.

У гардемаринов-однокомпанейцев на корабле судьба незавидная. На вахтах они на положении, равном со служилыми матросами, а значит, должны знать и делать все, что требовала матросская служба. И начинать им предстоит с азов, выполняя самую простую матросскую работу, будь то драйка палубы, откачивание воды из трюмов или же обучение лазанию по реям. А там и до парусов дойдет.

«– Сначала нас заставляют работать с нижними большими парусами – ундер-дейлями, – хвастал Миша, – затем со средними – марселями, и лишь потом с самыми верхними – брамселями и бом-брамселями, стоя на большой высоте на раскачивающихся канатах – пертах, подвязанных под реями. Разумеется, все это требует сноровки и ловкости, но и я не робкого десятка…»

Не следует забывать и про учения: парусные, пушечные, абордажные. Они на протяжении всего плавания проводятся много раз. И свободного времени у гардемаринов попросту не остается. Кроме вахты есть еще каждодневные занятия, на которых нужно делать математические вычисления, подменять штурманов, изучать иностранные языки, заполнять свои шканечные журналы, описывать все происходящее в днях, часах и минутах. Успеваете, господин юнга? Очень хорошо. Значит, сможете еще кроме этого заниматься описанием берегов, съемками местности, мимо которой проходит фрегат.

После снова вахта. И не факт, что дневная.

«– Вчера я отстоял собаку, – не без гордости заявил юнга.

– Собаку? – спросил Лермонтов с недоумением. – Прости, пожалуйста, но что это значит? Никаких собак на судне я не встречал…»

Миша, рассмеявшись, объяснил, что собакой у моряков называется вахта с полуночи до четырех часов утра. Лермонтов понял и продолжил расспросы…

Надо же. Среди гардемаринов, оказывается, тоже есть своя градация по типу «выдающиеся и посредственные». Оценивая прилежание, способности и рвение, воспитанников Морского корпуса разделяли на «теористов» и «астрономистов». Первым преподавали высший анализ, астрономию, теоретическую механику и теорию кораблестроения. Вторым – только навигацию и необходимые сведения по морской астрономии для кораблевождения.

Среди «теористов» выделялась своя аристократия. Лучшим из них присуждался почетный титул «зейман»[29]. Из таких выходили знаменитые адмиралы, капитаны, кругосветники и хорошие гидрографы. Что до «астрономистов», то и они не безнадежны. Но «астрономистом» Миша становиться не намерен – только «теористом» и только «зейманом». А там, глядишь, станет он двукомпанейцем, научившись точно определять широту и долготу, бегать по палубе во время шторма, следить за курсом, вычислять скорость корабля, измерять быстроту течения, иногда деликатно поправляя вахтенных мичманов. Или кого повыше из тех, с кем Лермонтову и предстояло познакомиться во время ужина. И он познакомился.

Глава 6

Всего за какой-то вечер Лермонтов успел досконально узнать всех, кто собирался в кают-компании, а значит, узнал их и я. Начну с «главного босса». Прошу любить и жаловать – начальник экспедиции адмирал (и граф по совместительству) Ефимий Васильевич Путятин. Солидный такой, со вздернутыми усами сухощавый дядька под сорок. Не только боевой моряк-черноморец и один из «учеников» Лазарева, но и, как оказалось, ученик уже другого учителя – политического долгожителя Нессельроде[30]. С дипломатией тоже на «ты». Не так давно на юге Каспия не только ликвидировал туркменских разбойников, наводивших панику на русских рыбопромышленников и персидских купцов, но и добился разграничения водных пространств для рыбной ловли, принудил персидское правительство отказаться от ограничений против русской торговли. С туркменами персов тоже примирил, а еще основал в Атсрабаде русскую военную станцию, организовал постоянное пароходное сообщение между Астраханью, Кавказом и Персией. Ныне назначен руководить этой полудипломатической, полувоенной, полуразведывательной экспедицией, направляющейся из северного Петербурга в восточные порты Китая и Японии.

С экипажем, а в особенности с офицерами, у Путятина отношения сложились, мягко говоря, непростые. Характер у адмирала сложный. С одной стороны, дипломатическая осторожность и рассудительность, с другой – безумная вспыльчивость, чудаковатость, подозрительность и въедливость. Опасное сочетание. Знавал я в пору своей трудовой юности одного прораба строительной фирмы с такими же тараканами в голове. У того, едва он приходил на работу, первая мысль не «что нам сегодня нужно сделать?», а «до кого бы мне сегодня докопаться?». Но если бы это делу помогало! Лично я терпеть не могу, когда стоят над душой во время работы. Помогать не помогают, но вот отвлекают здорово, рискуя однажды получить солидный и заслуженный мешок звиздюлей от разозленного трудового люда.

В общем, едва Путятин на фрегате появился, как настала для экипажа жизнь в режиме «покоя я вам не дам». Доставалось всем и всюду, но особенно капитану «Паллады» Ивану Семеновичу Ухтомскому. Несмотря на то что капитану всего тридцать, голова его уже начала лысеть, а глаза сделались красными от постоянного недосыпа. Хотя чего ему-то с Путятиным ссориться, мне решительно непонятно. Как и адмирал, капитан тоже «черноморец», тоже «лазаревец», тоже достаточно быстро приобрел опыт бывалого морехода. И к тому же четыре года назад прославился. По поручению самого Лазарева на яхте «Ореадна» из черноморского Николаева добрался до Кронштадта, там принял участие в регате на императорский приз, вырвав его у яхт новейшей конструкции, а затем уже в чине капитан-лейтенанта прежним путем вернулся обратно в Николаев. И это зимой по Балтийскому морю и Атлантическому океану с половиной команды, когда вторая половина в Кронштадте заболела холерой.

Но теперь два «черноморца» с присущей только им нервозностью, порывистостью, вспыльчивостью очутились на одном судне. И напряжение между капитаном и начальником экспедиции растет с каждым днем в геометрической прогрессии.

Если кто напряжение и может разряжать, так это правая рука Путятина по дипломатической части, флаг-капитан и фактический руководитель плавания Константин Николаевич Посадский. Отличный военный инженер, гидрограф, географ, артиллерист, натуралист. Одним словом: ученый до мозга костей и ходячая энциклопедия. Кажется, способен ответить на любой вопрос. Вот кого в «Что? Где? Когда?» посылать надо. И знатоков, и зрителей обыграет только так.

И вечно чем-то занят. Удивительно, как у него время остается для примирительных мер в стремительно набирающей обороты Путятино-Ухтомской «войне».

С Гончаровым и Лермонтовым Посадский сдружился, как и молодой (двадцать три года всего) лейтенант Иван Петрович Белавин, постоянно говоривший об астрономических вычислениях. Ими он с завидной регулярностью мучает гардемаринов на занятиях.

Идем дальше…

Лейтенант Воин Андреевич Венецианов. Про него говорят – идеал морского офицера. О нем Колоколов Лермонтову с Гончаровым рассказал следующее: «Для Воина Андреевича нет ничего невозможного. Неутомимость в труде, львиное бесстрашие, способность выучить и настроить известным образом команду, точность в исполнении приказаний, наконец, знание иностранных языков до степени умения изящнейшим образом излагать на них свои мысли письменно – таковы его блестящие качества. Мы все равняемся на него…»

Давний «черноморский» товарищ Ухтомского и в то же время его соперник Иван Иванович Булатов. Почему соперник? Потому что, проходя вместе с Ухтомским службу на Черноморском флоте, значительно отстал от «товарища» в чинопроизводстве и вот теперь всего лишь старший офицер на «Палладе», тогда как Ухтомский – капитан. Тоже под тридцатник. С аккуратным пробором и пышными, как у льва, бакенбардами. Спокоен, воспитан и… как будто ждет чего-то особенного. Может, своего часа, когда, подобно льву, сжавшемуся для прыжка, стремительно, одним махом достигнет цели? Может и так, а пока замечательно справляется с функцией «главного примирителя», улаживая мелкие недоразумения и ссоры, неизбежно возникавшие среди нервно настроенного офицерского состава судна.

Про хозяина кают-компании тихоню Тихменевского скажу одно: действительно не место ему на военно-морской службе. Он ее не любит и лишь по необходимости тянет служебную лямку. Зато мечтает о суше, время от времени разминая в руке потертый империал[31] и постоянно говоря о желании засесть на хозяйстве у себя в Костромской губернии. Фермерствовать пока не получается. Стесненное материальное положение семьи не позволяло ему осуществить задуманное. Тогда откуда империал? Оказалось, лейтенант (и барон) Николай Павлович Кридинбург подарил. Это главный приятель Тихменевского по плаванию. Одного поля ягоды. Барон тоже не особо хочет дальше строить карьеру морского офицера, а все время витает в облаках. Ничего не помнит (ни местности, ни лиц), живет только здесь и сейчас.

Примерно на такой же манер, с той лишь разницей, что «служить в моряках рад», позиционируют себя лейтенанты Шиммельфор, Турков, Пашич, Швецов.

Кстати, о судовой молодежи. Вместе с Галкиным и Колоколовым служит еще и мичман Павел Синий. С запоминающейся фамилией разбираться не буду, а вот про характер стоит сказать. Веселый, добродушный, покладистый, но до жути болтлив. Особенно любит испытывать болтовней еще одного мичмана по фамилии Ланье, что, впрочем, не мешает ему отменно справляться со своими обязанностями.

Штурманом (а точнее, старшим штурманским офицером) на «Палладе» у нас штабс-капитан Андрей Андреевич Халидов. На Балтийском флоте личность известная, среди местных матросов именуется как «дед». Моряк со стажем. За его плечами уже три кругосветки. Эта – четвертая.

Судовой священник. Вот личность примечательная. Внешне иеромонах Макарий выглядит диковато: могучий мужик сорока пяти лет, лицо заросло волосами настолько, что видна лишь полоска лба, два острых, хитрых глаза да нос в красноватых прожилках. Чистый леший из муромских лесов. А уж силищи – океан. Едва очутившись на палубе «Паллады», тут же затеял силовое состязание с нижними чинами; на спор перетянул канат у десятерых матросов, чем вызвал общий восторг и уважение. Лишь с Путятиным у него контры и поныне идут. Как оказалось, адмирал, не пропуская ни одной службы, знал до малейших деталей церковный устав, строго следил за его полнейшим соблюдением и нередко делал суровые замечания Макарию. Что всенощная, что обедня, Путятин тут как тут и давай поучать. Это не так, здесь не то. И ведь не боится последствий. Макарий, конечно, батюшка мирный, но если так пойдет и дальше, то одним ворчанием о «привередливом начальнике» дело не ограничится. Может и вдарить святой отец в гневе по адмиральской черепушке. А пока от этого необдуманного и чреватого серьезными последствиями поступка нашего священника оберегает драгоман[32] и советник Путятина коллежский асессор Осип Антонович Гулькевич. Макарий к его мнению прислушивается, ведь оба долго жили и служили в Японии и Китае, поэтому общий язык нашли быстро.

Теперь вкратце о судовом медперсонале. Старший врач (штабс-лекарь) Александр Петрович Арсентьев и младший врач Генрих Васильевич Бауэр. Первый скромен и молчалив, второй – хвастлив по части своей докторской судьбины. Например: «Если кому и везет из нас, так это судовым врачам. Даже если случится в море сражение, то и тут нам много легче будет, нежели нашему сухопутному собрату. А все почему? Все потому, что самые благородные раны – на воде. На кораблях даже пыли нет, а от земли, попавшей в рану, бывает заражение. К тому же свежий морской соленый воздух…»

Есть в команде еще несколько человек, но с ними Лермонтов не особенно общается. Это морской артиллерии капитан Волков, унтер-цейхватер (а проще – заведующий корабельным инструментом) Караваев, подпоручики Томилин, Евсеев, Зарубинский, поручик Иванов. Гардемарины Мищенко, Щукин, Татарский, Бурмистров. Опять же про юнгу Лазарева не забываем. Плюс: унтер-офицеров – 32, рядовых – 365, нестроевых – 30, музыкантов – 26. Всего же нас тут вместе со мной будет 486 душ экипажу. И чувствую, что ждет нас впереди еще много чего интересного. Я, во всяком случае, с первого же дня занятия себе нахожу, постоянно пытаясь вырваться из «плена».

Не получается пока вырваться. Вместо этого со своим «попутчиком» вынужден был принять участие в определении повседневных порядков в кают-компании. А они тут своеобразные.

* * *

Относительно алкоголя в вечер знакомств вышла интересная вещь. На столе стоял всего один графин хереса, из которого человека два выпили по рюмашке, а другие даже не притронулись. От Путятина поступило предложение вовсе не подавать вина за ужином. Предложение было принято единогласно. Излишек в экономии от вина решили приложить к сумме, определенной на библиотеку.

Жаль только, что наш «дед» Халидов библиотечными делами не интересовался, с грустью рассуждая о своем безрадостном будущем:

«– …Вот уж в четвертый раз я ухожу-с в дальнее, а что после? Я, господа, не загадываю. Что будет, то будет… Назначат-с снова в дальнее плавание – значит, пойду, а не назначат – не пойду, останусь в Кронштадте. Слава Богу, поплавал на своем веку довольно и всего на свете повидал!..

Да и у штурманов наших не осведомляются об их желаниях. Отдадут приказ: назначается на такое-то судно – хочешь не хочешь, а собирай свои потроха и иди хоть на Северный полюс. Мы ведь сами людишки маленькие, и впереди у нас нет блестящих перспектив… Ничего-с в волнах не видно! Хе-хе-хе! Однако ж и стать на мертвый якорь – выйти в отставку и получать шестьсот рублей полного пенсиона – тоже не хочется. Как-никак, а все-таки привык к воде… всю почти жизнь провел на ней. Так как-то зазорно сделаться сухопутным человеком и, главное, решительно не знать, что с собой делать с утра до вечера… Семьи у меня нет, жениться было некогда между плаваниями, я один как перст… ну и, видно, до смерти придется брать высоты да сторожить маяки!..»

Пессимистичный настрой. Но Лермонтову не до настроев. Следом за Гончаровым (тот покинул кают-компанию удивительно быстро) он ушел спать, вынуждая меня в очередной раз смотреть бесплатную и, как выяснилось позже, жутко однообразную киношку под названием «Обрывки жизни М. Ю. Лермонтова». И смотрю, никуда не денусь.

Что, например, показали вчера? Москву. Огромный зал в Благородном собрании уже готов к балу. Свечи, музыка, кавалеры и дамы одеты в узкие черные маски. Уж не с этой ли всей тусовки Михаил Юрьевич свой «Маскарад» списал? Может и так, а пока одна из масок отводит юного Лермонтова в сторону и начинает разговор. И голос у маски чарующий:

«– Бежите от себя и своего демона? От своих малых печалей к этому холодному веселью?

– Нет, не бегу, – возражает Михаил. – Но вы здесь, и это мирит меня с толпой.

– Я – совсем другое дело! – вспыхивает чаровница. – Мне нечего терять. Это мое место. А вас может погубить этот вздорный мир. Ваша печаль рождает прекрасные стихи. Не знаю, родит ли что-нибудь веселое. Вы должны мыслить, желать и жить только сердцем…»

Сердцем, говорите. Можно и сердцем…

Вот только проснусь и с сердечным порывом снова начну борьбу за освобождение.

Глава 7

Утро перед отплытием началось с жалобы Соколова. Тот не успел с вечера сойти на берег, ночевал с матросами, наслушался от них разных страшилок.

«Барин Михаил Юрьевич! – сказал он встревоженным и умоляющим голосом Лермонтову. – Не ездите Христа ради по морю!

– Как же ехать? – удивился Михаил Юрьевич.

– Матросы сказывали, что сухим путем можно.

– Отчего ж не по морю отправляться?

– Ах, Господи! Какие страсти матросы рассказывают. Говорят, вон с этого бревна, что наверху поперек висит…

– С рея, – поправил слугу морской гусар-всезнайка. – Что ж случилось?

– В бурю ветром пятнадцать человек в море снесло; насилу вытащили, а один утонул. Не ездите Христа ради!..»

Тут в разговор вмешался Фадеев, резонно заметив, что качка – это ничего, а вот есть на море такие места, где «крутит», и когда корабль в такую «кручу» угодил, так сейчас вверх килем перевернется.

«– Как же быть-то, – опасливо заметил Гончаров, – и где такие места есть?

– Где такие места есть, про то штурманы знают, – ответил Фадеев, – и потому туда не ходят».

Вот такие заверения перед отплытием. А само отплытие сопровождалось стенаниями. И какими стенаниями – одна сплошная драматургия.

* * *

«– Сударыня, мне, право, не ясна причина беспокойства вашего за Ивана Андреевича. Ведь не один же он, как и я, в дальний вояж отправляется. В спутниках у нас бывалые моряки, да и удача, верно, будет к нам благосклонна. К чему тогда это напрасное беспокойство?» – Лермонтов с искренним недоумением смотрел на красивую элегантно одетую женщину (только один капор[33] с лентами и цветами чего стоит). Она стояла рядом с двумя новоявленными путешественниками на продуваемой холодными осенними и морскими ветрами набережной, наполненной провожающими. По берегу уже не раз прокатилось «ура», женщины шмыгали в платочки, девицы и дети кричали, толпа колыхалась, словно волны перед наступлением шторма. И только наша провожающая, словно статуя мраморная, застыла неподвижно, все еще надеясь на что-то свое тайное.

«– Мне просто жаль, что и он, и вы едете Бог знает куда», – ответила она Лермонтову и перевела свой взор на Гончарова. Грустные большие зеленые, явно влюбленные глаза воспалены – сейчас расплачется. Что же Гончаров? Вот ведь бессердечный болван. Разозлился на старую свою знакомую Лидию Алексеевну Митину. По его уверению, сделанному чуть позже, виделся с ней три раза в год и мог бы не видеться еще три года. Перед отплытием в Кронштадт зашел к ней, простился, а теперь она тут. Для чего? Поди разбери муки сердечные.

Странно, что Лермонтова никто провожать не пришел.

Совсем.

Та же загадочная Т. С. могла бы явиться сюда, но почему-то не пришла.

Странно…

А Гончаров продолжал злиться:

«– Что значит, Бог знает куда?! Нет, не в Париж хочу, не в Лондон, даже не в Италию, как звучно бы о ней ни пел поэт, – хочу в Бразилию, в Индию, хочу туда, где солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом превращает в камень все, чего коснется своим огнем; где человек, как праотец наш, рвет несеяный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, – туда, в светлые чертоги Божьего мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться!

Это уже не прогулка в Петергоф и Парголово. Здесь нужно будет шагнуть к экватору, оттуда к пределам Южного полюса, от Южного к Северному, переплыть четыре океана, окружить пять материков и мечтать воротиться. Вот к чему иду я. Мы, может быть, последние путешественники, в смысле аргонавтов: на нас еще по возвращении взглянут с участием и завистью…

– Мне жаль вас, вашей участи…», – Митина утерла слезы и скрылась в толпе. Думаете, Гончаров за ней побежал? С места не сдвинулся. Лишь демонстративно отвернулся, наблюдая за тем, как юный Миша Лазарев покорно слушает напутствие какого-то старика. Как позже выяснилось, это был друг семьи и отставной контр-адмирал. Он советовал юнге:

«– Старайся всегда быть справедливым… Служи хорошо… Правды не бойся… Перед ней флага не спускай… Не спустишь, а?

– Не спущу, обещаю.

– Вот и славно… И еще: люби нашего чудного матроса… За твою любовь он тебе воздаст сторицей… Один страх – плохое дело… при нем не может быть той нравственной, крепкой связи начальника с подчиненными, без которой морская служба становится в тягость… Ну да ты добрый, честный мальчик…

И помни, что ни отец твой, ни я ни перед кем не заискивали и честно тянули лямку… Надеюсь, и ты…»

Дальнейшие поучения услышать не удалось. Поступила команда возвращаться на «Палладу».

«– Свистать всех наверх!» – вновь скомандовал Ухтомский, когда, попрощавшись с Кронштадтом и провожающими, офицеры и пассажиры «Паллады» вернулись на судно и приготовились к отплытию. Барабан тут же ударил сбор, засвистели боцманские дудки, палуба загудела от топота ног. Вскоре все построились. Посадский, как положено старшему после капитана офицеру, зычно скомандовал:

«– Стро-ой! Р-равняйсь!.. Смирно!»

Затем отпечатал шаг, бросил руку к виску:

«– Господин капитан! Команда фрегата «Паллада» по вашему приказанию построена! Первый помощник капитан-лейтенант Посадский».

Ухтомский отдал обычную команду «вольно». Теперь настал черед поднять паруса. Как это делается? О, тут целый ритуал. Все начинается с команды: «Марсовые к вантам!», после которой несколько десятков марсовых (самый цвет команды, люди все здоровые, сильные и лихие) встают у вантов и ждут новой команды. Вот и она.

«– По марсам и салингам!»

И матросы со страшной быстротой, бегом поднимаются наверх.

Когда все они оказываются на местах, старший офицер приказывает: «– По реям!».

Марсовые с ноковыми впереди разбегаются по реям, держась одной рукой за приподнятые рейки (что-то вроде перил), чтобы стоя, перегнувшись на этой страшной высоте, над самой бездной моря, начать свою обычную работу. Очень опасную работу. Лермонтову рассказывали о случаях, когда вниз летели даже самые опытные матросы. И вариантов исхода такого «свободного полета» немного. Если упал на палубу, то расшибешься. В море – тоже не лучшая доля, могут и не выловить.

На сей раз обошлось без падений.

«– Готово!» – раздался крик с марсов.

«– Отдавай! С реев долой! Пошел марса – шкоты! Фок и грот садить!..» – слышалось в ответ. После этого снова топот матросских ног, шум веревок, боцманская брань. Не зря боцман ругался. Какая-то снасть «заела» (не шла) на баке, и кливер не поднимался. Минута прошла, другая. Ухтомский гневался (про Путятина вообще молчу). Наконец неполадки устранены и «Паллада» вся покрылась парусами. Матросы, моментально облепив реи фоков и гротов, махали шапками, да и весь экипаж прощался с родной землей. В крепости ударили из пушек. Осенний пронизывающий холод первых чисел октября, но небо чистое. Паруса наполнены ветром. «Паллада» шла полным ходом, приближаясь к большому рейду.

«– Приготовиться к салюту!».

Артиллеристы стояли у орудий, ждали. Когда фрегат поравнялся с Петровской башней, снова раздались команды.

«– Первое пли… второе пли… третье пли…»

Всего девять выстрелов гулко разнеслись по рейду. Белый дымок из орудий на какую-то минуту застлал фрегат, а затем растаял в воздухе. С батареи ответили таким же прощальным салютом. «Паллада» миновала брандвахту, стоявшую у входа с моря на большой рейд. Кронштадт исчез позади. Впереди и сзади виднелось лишь серое, свинцовое, неприветное море.

«– Прощай, матушка Расея! Прощай, родимая!» – наши матросы крестились, кланяясь по направлению к Кронштадту. Фрегат шел вперед, рассекая воду и чуть-чуть подрагивая корпусом.

На этой оптимистической ноте хорошая погода для всех нас закончилась и началась другая. Разительно другая. В один момент, словно после хитрого колдовства, злюки Гингемы, небо заволокло тучами, а к ветру прибавился дождь со снегом. И это не самое гадкое, уж мне можете поверить. Есть во время плавания вещи куда хуже непогоды.

Глава 8

Гудит-гудит весь день повеса-ветер,

Такой-сякой срывает двери с петель.

По мне погоды этой лучше нет,

Гуляю я, гуляю я туда-сюда…[34]

Напевал я, когда Лермонтов на третий день плавания оценивал длиннющую запись, а точнее, походное письмо Гончарова. Из таких вот писем впоследствии и возникнет толстый двухтомный «Фрегат «Паллада». У меня на книжной полке он где-то, кстати, стоит. Если свершится чудо и я вернусь «домой» в свое время и свою реальность, то обязательно перечитаю, сравню, а до того…

Не знаю, как Лермонтов, а лично я читал урывками. Не люблю лишних нудностей.

«Но ветер был не совсем попутный, и потому нас потащил по заливу сильный пароход и на рассвете воротился, а мы стали бороться с поднявшимся бурным, или, как моряки говорят, «свежим» ветром. Вскоре началась сильная качка. Но эта первая буря мало подействовала на меня: не бывши никогда на море, я думал, что это так должно быть, что иначе не бывает, то есть что корабль всегда раскачивается на обе стороны, палуба вырывается из-под ног и море как будто опрокидывается на голову…

Я мирно сидел в кают-компании, прислушиваясь в недоумении к свисту ветра между снастей и к ударам волн в бока судна. Наверху было холодно; косой, мерзлый дождь хлестал в лицо. Офицеры беззаботно разговаривали между собой, как в комнате, на берегу; иные читали. Вдруг раздался пронзительный свист, но не ветра, а боцманских свистков, и вслед за тем разнесся по всем палубам крик десяти голосов: «Пошел все наверх!» Мгновенно все народонаселение фрегата бросилось снизу вверх; отсталых матросов побуждали боцмана. Офицеры побросали книги, карты (географические; других там нет), разговоры и стремительно побежали туда же…

Вскоре обнаружилась морская болезнь у молодых и подверженных ей или не бывших давно в походе моряков…»

Стоп! Стоп!!! На этом месте, Михаил Юрьевич, прошу остановиться и подтвердить тот неоспоримый факт, что высшая несправедливость никуда не пропадает, даже когда вы ступили с суши на палубу корабля! Как?! Как такое возможно?! Гончаров не чувствует морской болезни! Совсем! Ходит свежий как огурчик, курит сигару, ловит на себе завистливые взгляды тех, кого в это самое время, по-морскому сказать, «травит». Лермонтов сей незавидной участи тоже не миновал, а вместе с ним и я прошел через муки адовы.

«– Вас, верно, травит? Выпейте водки.

– Нет, лучше лимонного соку.

– Лук и редька помогут.

– Не угодно ли сигару? Если вы будите курить во время качки, то даже не надейтесь, что вас укачает…»

Да идите вы к черту с вашими советами, господа доктора! Не до этого мне было, когда все плыло перед глазами, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, в груди образовалась какая-то пустота, а руки лихорадочно искали, куда бы уцепиться, стараясь ладить с заплетающимися ногами. И это еще только начало. При каждом качке судна, когда фрегат со скрипом и стоном переваливался с волны на волну, в груди у Лермонтова холодело, к горлу подступала тошнота. Перед глазами муть, Фадеев и еще кто-то потащили беспомощную «тушку» в каюту, положили в койку, но и там с Лермонтовым и мной продолжало происходить что-то непонятное и невероятно гадкое. Тяжесть, словно металлический шар, то свободно перекатывалась к животу, давя на низ желудка, то подступала к горлу, прерывая дыхание. Сказать ничего не можешь. Вместо слов вырывается нечленораздельное мычание. И так пару ужасных дней, когда за бортом маячит весь усеянный мелями Финский залив, ванты и снасти давно заледенели, матросы в байковых пальто жмутся в кучу, а офицеры ходят мрачнее тучи. После, конечно, отпустило, но от этого избавления мне легче не стало.

Шторм. Знаете, что такое шторм, именуемый на море просто «трепка»? А я знаю. Это бездонная пропасть бушующей стихии, бьющейся о бока фрегата. Ты отделен от этой пропасти только лишь стеклом иллюминатора да корабельной обшивкой. И тонут в пропасти крики с палубы:

«– Взять у марселей по рифу, спустить брам-реи!

– Поставить брамсели!

– Закрепить фор-марсель, крюйсель, оставить зарифленным грот-марсель и штормовые стакселя!..»

Сколько всего натерпелся я с Лермонтовым и другими за эти дни, давно уже слившиеся в какую-то одну длиннющую полосу событий, словами не передать. Судно прошло Готланд… Кстати, бытует морское поверье, что, поравнявшись с этим островом, с кораблей в воду летели медные монеты – подношение духу, охраняющему остров, чтобы он пропустил мимо без бурь. Не зря платят; Готланд – сплошной камень с крутыми ровными боками, к которым не подступишься. Но нам и не надо подступаться. На «Палладе» и без этого проблем хватало. Вскоре на фрегате стремительно вспыхнула и столь же стремительно угасла эпидемия холеры, отняв жизни трех матросов. Еще один сорвался с реи в море во время бури. Не спасли. А тут у Гончарова заболели зубы и висок, напомнил о себе давний ревматизм. Да так напомнил, что наш сосед по каюте слег и несколько дней пролежал, закутанный в теплые одеяла, с подвязанною щекой и мычанием.

Наконец мы вошли в Зунд. Там потеплело, ревматизм у Гончарова прошел, стали видны шведские берега. Гористая местность с желтыми, лиловыми, серыми переливами. Карпаты немного напоминает. С другой стороны виднеется Дания. Нам бы туда. Размять ноги, Копенгаген осмотреть (вдруг пока еще живого Андерсена увидишь), устриц поесть. А вот фигушки вам берег датский и все остальное. Вместо этого получите на следующий день шторм, стойте у берега, убивайте время в кают-компании, лишь изредка бросая все, стоит лишь вбежать вахтенному с тревожным криком: «Купец наваливается, ваше высокопревосходительство!» Что это означает? «Купцом» у моряков называется купеческое судно. Если оно, сбитое течением или от неуменья править, идет или на нос «Паллады», или на корму, то риск столкновения велик. А уж если ночью «купец навалился», то…

В общем, не жизнь на корабле, а сплошная каторга. И вот теперь привела нас эта каторга в Немецкое море. Мотаемся по нему, держа курс к британским берегам. Шторм утих, что не может не радовать. Хоть развлекусь в своем «пузыре», глядя на то, как прямо сейчас Гончаров, побывав в каюте и полностью экипировавшись, выходит на улицу (это он так палубу прозвал), и начинается между ним и Лермонтовым короткий разговор:

«– …Я полностью готов.

– Отлично. Сегодня последний раз повторим второе занятие и приступим к следующему.

– Хорошо… И все же вам не кажется, что над моими потугами смеются матросы? Я ведь не Синий и не столь искусен, как он.

– У матросов на насмешки времени нет».

«О чем речь вообще?» – спросите вы. О фехтовании, друзья мои. О фехтовании, тысяча чертей.

* * *

От детских привычек избавиться трудно, поскольку они очень часто остаются на всю жизнь. Непродолжительной, но стойкой болезнью под названием «фехтование» я начал болеть именно с детства, насмотревшись однажды по телевизору очередных «Гардемаринов» – Д'Артаньян и Ко у нас уже тогда не котировались совершенно.

Но фехте ведь тоже нужно учиться. А поскольку фехтовальной школы, как и толковых инструкторов, в нашей округе не водилось, мы с приятелем Петькой Лебедевым решили обойтись исключительно подручными средствами и самообразованием. На беду отец в этот зимний декабрьский день вздумал пожарить шашлыки и не сразу заметил, как из связки стальных шампуров пропало две штуки. А дальше…

Шпаги звон, как звон бокала,

С детства мне ласкает слух.

Шпага многим показала,

Шпага многим показала,

Что такое прах и пух…[35]

Даже спустя много лет, глядя на себя в зеркало, я всегда подмечал небольшой шрам под левым глазом – это первая моя боевая фехтовальная рана, полученная в ходе учебного, шампурного боя, проходившего у двухметрового снеговика (его тоже мы слепили). Как тогда одноглазым не стал, ума не приложу, но воплей, крови и родительской ругани было много.

Однако это мое прошлое, а настоящее господина Лермонтова тоже связано с фехтой. С ней он не расстался, даже выйдя в отставку и сделавшись завсегдатаем в фехтовальном зале при квартире старого Севербрика[36], где иной раз до седьмого пота изводил себя тренировками. И поскольку поблажек себе не давал, то и Гончарову тоже доставалось. До сих пор помню, еще до отплытия нешуточный спор на эту тему вышел. Ну чистая словесная дуэль получилась, где каждое предложение подобно удару клинка. Сходитесь, господа, сходитесь. Надобно уже начать поединок. И поединок был начат.

Глава 9

«– …Вы предлагаете мне вспомнить фехтование? – Гончаров настороженно, но резко бьет выпадом.

– Да, фехтование, – отвечает ему Лермонтов, решив перейти на проверенные временем, заученные еще у Севербрика канцелярские истины. – Иначе искусство с ловкостью владеть каким-либо ручным холодным оружием. Упражнение это, приводя все тело в движение, есть чисто гимнастическое, подчиненное своим основным правилам и приспособленное к роду каждого из ручных оружий, какими считаются шпага, палаш, сабля, ружье со штыком и копье. Из них шпага составляла всегда неотъемлемую принадлежность дворянина, и поэтому умение ловко владеть ею – прежде всего подчинялось правилам и образовывало собою отдельное искусство…»

Гончаров, однако, упорствует, «тыкаться вертелами» не хочет, напирает на то, что владение шпагой и тем более саблей для нынешнего времени – анахронизм и не пригодится даже в случае сатисфакции[37]. И это после более чем красноречивого происшествия с сикхом!

Но и Лермонтов неумолим:

«– Не уничтожилось еще предубеждение, что занятие фехтованием необходимо лишь для военных, на случай защиты от неприятеля в ручном бою. Это необходимость односторонняя и не представляет особенной важности для образованного класса людей. Соответственная же польза фехтовательного искусства заключается в развитии и укреплении физических сил человека. Доставляя приятное развлечение, оно вообще служит лучшим средством к восстановлению всего организма. Весьма естественно, что умственное образование нужно соединять с физическим, ибо польза от умственного развития может быть прочною только в здоровом теле. Сидячая жизнь и умственное напряжение изнуряют и истощают физические силы, для поддержания коих необходимы моцион или гимнастические упражнения, но как человеку, посвятившему себя умственным занятиям, драгоценнее всего ВРЕМЯ (на это слово Лермонтов надавил особо), то в этом отношении наиболее удовлетворяет необходимости фехтовательное искусство…»

Победу над Гончаровым Лермонтов одержал. Факт. И учитель из него получился неплохой. Конечно, боевым оружием действовать не стал, используя прихваченный в плавание учебный инвентарь, а именно…

Рапиры. Две. Лучшие, солингенские. Клинок четырехгранный, стальной, с металлическим кружком на конце, для большей безопасности обтянутом замшей. Опять же градация и разделение. Половина клинка, ближайшая к эфесу, называется сильной (оборонительной). Другая, ближе к кружку, – «слабая» (наступательная). Эфес тоже свое устройство имеет. Состоит из ручки, шишки на конце, двойного кольца, заменяющего собой чашку у эфеса. Есть еще защитное снаряжение в виде маски, связанной из толстой и тонкой проволоки, перчаток (замшевые с добавлением конского волоса), нагрудников (опять же из замши с ватой и кожей, бронежилет напоминает). Все новое, практически перед плаванием купленное.

Однако на хорошем инвентаре для учителя фехтования Михаила Юрьевича Лермонтова приятности закончились, и начался гемор. И какой! Лень (только так, а не иначе!), может быть, и старается, но стойко застрял на уровне Волка из «Ну, погоди!». Только кочерги не хватает и футболки с полосатым клешем. Даже на основе стопорит. А меж тем обучение фехте начинается со взятия удобной для боя позиции – ан-гард. И «брать ан-гард» тоже надо не абы как, а правильно: берем рапиру в левую руку ниже эфеса острием клинка вниз; встаем прямо, вытянув оба колена, ставим правую ногу за левой ногой под прямым углом; поворачиваемся правой стороной груди и лицом к противнику…

Ну, готово? Не готово. Продолжаем…

Взявшись правой рукой за ручку рапиры, «вынимаем» клинок из левой руки (как бы из ножен) и направляем конец рапиры на противника, при этом согнув немного правую руку в локте, в то же время подняв левую в виде полукруга так, чтобы ее кисть была наравне с головой…

Все готово? Не готово. Продолжаем…

Держать рапиру следует не абы как, а без всяких усилий, не сжимая ее крепко в кисти; большой палец положить по ручке в некотором отдалении от кольца; указательный – снизу ручки, отделив его несколько от среднего пальца и вытянув по ручке до самого кольца; средний, безымянный и мизинец обхватывают ручку плотно у эфесной головки, повернув немного кисть руки ногтями вниз.

Не забываем и о том, что оба колена равномерно согнуты; правая нога впереди от пятки левой на полтора следа. Левое колено отвесно…

А вот теперь действительно любой, пусть даже и мирный африканский лохмач потеряет терпение и начнет ругаться:

«– Ну, теперь-то все готово?

– И теперь не все готово.

– И теперь не все готово?!

– Не готово, что ж такого – стрижка только начата.

– Только начата!!!»[38]

Успокойтесь, успокойтесь. Взят уже ан-гард. Взят.

Значит, можно переходить к дальнейшему обучению.

«Начинаем утреннюю зарядку для тех, кто нас смотрит вечером. Поставьте ноги на ширину плеч. Начи-най!»[39]

Ну, мне-то хорошо злорадствовать, а Лермонтова жутко утомляла вся эта возня с Ленью. Может, тот и способный ученик, но вот пока с правильным выпадом даже толком не разобрался, сегодня отрабатывая его положенное число раз на старой березовой двери с нарисованным красным кружком. По-французски сей «спортивный снаряд» именуется «а-ля мюраль», иначе «стена». Раздобыл его Лермонтов у капитана и теперь зорко следит за тем, чтобы Лень опять чего не напутал. Хотя путать там особо-то и нечего. Главное при направлении удара подавать вперед правую руку, приподнимая кисть наравне с плечами. И сама атака разделена на три движения: сел в ан-гард, сделал выпад, снова сел в ан-гард. Вот Лень теперь и пыхтит как паровоз, стараясь не напортачить. А ведь впереди его ждет обучение шагам, чтобы «стать в меру» (наступать к противнику) или «выйти из меры» (отступить), всевозможные удары (карт левой, правой, нижний; тиерс, сегонд, октав, прим, фланконад), парады, отбои, финты, аппели, дегаже, куле, купе, батманы…

Только и утешает, что тренировка вскоре завершена и проголодавшимся пассажирам полагается идти на обед. Он на «Палладе», как и все остальное, по свистку. И обедать можно и среди матросов. В батарейной палубе для них привешиваются большие чашки (называют баками), куда накладывается кушанье из одного общего, или, как говорят, «братского», котла. Меню разнообразием не блещет: щи с солониной, с рыбой, с говядиной или каша. Помню, как Лермонтов впервые подошел попробовать матросскую кухню. Только произнес: «Хлеб да соль», как один из матросов из учтивости тут же чисто облизал свою деревянную ложку и подал барину. Кушайте, ваше благородие. Она чистая, даже «Фейри» не надо.

Что могу сказать о самом обеде? Щи вкусные, сильно приправлены луком. Зато есть можно до отвала. Вот и теперь Лермонтов намеревался пойти к братскому котлу, как вдруг откуда-то сверху раздается крик: «Шлюпка за бортом!» Все любопытствующие разом бросились смотреть, что же там такое творится. А творилось нечто невероятное и даже невозможное с точки зрения обычного человека.

* * *

– Что это такое? Непонятно.

– Может, это чья-то шутка?

– Помилуйте, какие уж тут могут быть шутки. Шлюпка явно от потерпевшего бедствие судна. Вот и борта у нее обгоревшие.

– Возможно, возможно. И все же не ясно, почему кроме поклажи тут больше ничего нет…

Венецианов и Булатов оживленно спорили, а я вместе с Лермонтовым и остальными смотрел на палубу, где уже разложено содержимое подтянутой к фрегату шлюпки. Та оказалась без признаков жизни, зато на ее дне моряки нашли много чего интересного. И глядя на это интересное, у меня возникло острое желание в очередной раз рвануться и вырваться наконец-то из «пузыря». Почему? А вот почему. Проведем детальную опись найденного в шлюпке имущества. Вещь номер один – деревянный ящик с новенькими пистолетами-пулеметами МР-40, у людей несведущих ошибочно называемыми «шмайсерами»[40]. А еще в придачу есть куча киношных мифов, связанных с этим, по мнению многих, самым ходовым оружием Третьего рейха в годы Великой Отечественной[41]. На экране гитлеровская пехота спокойно, почти не пригибаясь, идет к нашим окопам, стреляя «от бедра» длинными очередями. И конечно же, «шмайсерами» вооружены поголовно все: от простого рядового до генерала[42]. Так думают киношники. А на самом деле?

На самом деле, идти с таким агрегатом к окопам, не пригибаясь, чистое самоубийство. У МР-40 прицельная дальность по групповым целям сто пятьдесят метров, по одиночным и того меньше – семьдесят всего. Зато наши солдаты, вооруженные модифицированными «мосинками» и автоматическими винтовками Токарева, спокойно били на восемьсот метров по группам и на четыреста в одиночные цели. Это даже немцы понимали и потому наши винтовки Токарева ценили[43].

Стрельба «от бедра» из той же оперы. Чтобы оружие не тряслось (а с ним такое случалось постоянно), огонь вели «от плеча», уперев в него разложенный приклад. Да и нагревается МР-40 от длинных очередей быстро, поэтому бить из него надо короткими – по три-четыре выстрела. В общем, машинка капризная и если где и незаменима, то в ближнем бою. Подтвердят наши партизаны, нередко используя трофейного «немца» вкупе с гранатами…

Кстати, о гранатах. Вещь номер два – связка типичных «колотушек»[44]. Судя по внешнему виду (корпус покрыт ржавчиной, рукоятки сгнили), к боевому применению, в отличие от новеньких МР-40, непригодны.

Вещь номер три – клочок темно-синей ткани с прикрепленным к ней металлическим значком в виде куска серебряного моря, вздыбленного серебряным же взрывом и окруженного золотым венком с орлом Третьего рейха.

И теорий, откуда здесь, в водах Немецкого моря образца осени тысяча восемьсот пятьдесят второго года, взялись все эти фашистские «приветы» из двадцатого века, можно строить великое множество. Мне пока только и остается, что наблюдать за тем, как морскую находку относят в трюм по личному приказу Путятина «вплоть до прибытия судна в Лондон», а плавание продолжается как ни в чем не бывало.

Разговоры, разговоры, разговоры. Очень странно, что сегодня в кают-компании – ни слова о шлюпке и ее содержимом. Как будто и нет ни того, ни другого. Вместо обсуждения вполне себе обыденные речи на типично бытовые темы.

Глава 10

Сегодня в кают-компании только и говорили, что о былом, пройденном. Особенно усердствовал Путятин:

– …Наша «Паллада» уже стара. Должно быть, это последнее ее плавание. Вернемся в Петербург, и поставят ее брандвахтой или плавучим маяком. А то и в брандеры определят. Ничего не поделаешь – судьба. Корабль как человек; послужил свое, и на покой, а жизнь пройдет мимо, предавая его забвению.

А я вот помню, как в пору юности, будучи обычным мичманом, на «Крейсере» ушел в дальний вояж…

И адмирала накрыли воспоминания, невольным слушателем которых стал и я. Итак, август тысяча восемьсот двадцать второго года. Фрегат «Крейсер» и двадцатитипушечный шлюп «Ладога» под общим командованием капитана первого ранга Лазарева должны пройти тремя океанами в российско-американские колонии. Цель плавания: показать морским державам, что правительство России намерено защищать осваиваемые Российско-Американской компанией территории. От кого защищать? От иностранных промышленников; те до неприкрытого пиратства доходили в наших русских водах.

Но это лишь сухие приказы вышестоящего начальства, а само плавание займет все те же стандартные три года и окажется насыщенным на открытия.

– …Уже позади нас остался Гельголанд, на зюйд-осте пропала из виду Голландия. Мы шли в илистых, будто молочных водах Догтербанки. Приходилось часто стрелять из пушек, чтобы не раздавить рыбачьих лодок и не столкнуться с пакетботами. Перед Дильским рейдом впервые появилась хорошая видимость. Недалеко от нас, словно самовары, дымили тогда еще для многих диковинные пароходы, дрейфовала английская военная эскадра – им мы салютовали тринадцатью выстрелами. Нас на верпах втянули в Портсмутскую гавань. Там мы пробыли два месяца…

Путятин с горящими глазами описывает шквалы, штормы, приближение экватора, перед которым корабли теряли пассат, и Лазареву приходилось улавливать малейший ветерок для лавировки и продвижения вперед…

Речь доходит до Бразилии, и тут Путятин не скрывает досады:

– …Ну и место, скажу я вам. Душно, жарко, тоскливо. От плохого настроения не спасал даже превосходно приготовленный кофе. Нужно заметить, бразильские плантаторы знают в нем толк, но в остальном…

Тамошняя столица Рио-де-Жанейро – город скверный. Едва мы, сидя на мулах, въехали на кривые узкие улочки, как копыта животных немедленно увязли в нечистотах. Жители имеют обыкновение выплескивать их из своих домов на улицу. Но это только начало. Дальше стало и вовсе невыносимо. Нас окружила огромная толпа оборванных мальчишек, которые начали хватать мулов за узды. Нам пришлось идти пешим ходом, не минуя тесного столичного рынка. Кого только мы ни встретили в тамошнем смешении народов. Раскрашенный индеец держал за серую сутану католического монаха, растрепанная портовая шлюха на чистейшем английском вела переговоры с каким-то явно хватившим лишку моряком. Немцы, португальцы, испанцы, американцы… Нам попался даже китаец, но и он не задержался в памяти моей столь сильно, как грубо сколоченный навес, под которым продавали рабов-негров. Как сейчас перед глазами стоит коренастый португалец, в черной шляпе, красной рубахе-апаше, стянутой клетчатым жилетом, с лицом, изрытым крупными оспинами. Он взмахивает плетью, заставляя живой товар показываться покупателям. По его знаку негры торопливо вскакивают и начинают прыгать с ноги на ногу. И запахи! Они сшибают с ног, мутят разум, заставляют поскорее покинуть это место…

О-хо-хо. Сюда бы товарища Бендера. Хотя между Рио, о котором грезит великий комбинатор, и Рио, о котором рассказывает Путятин, сто с лишним лет разницы, все же неприятно.

Путятин говорит, говорит, а я все думаю про крепостное право. В России оно пока еще не отменено, а значит, наш русский мужик сейчас выглядит не лучше бразильского негра: и продать его может барин, и на охотничью собаку выменять у приятеля, и засечь насмерть на конюшне. Много чего может сделать. Но и сами господа тоже былую власть теряют. И терять ее упорно не желают, бросаясь диким зверем на любого, кто вздумает покуситься на их высшие права и привилегии. Та же отмена крепостного права стоила будущему императору Александру Освободителю жизни. За сей уступок либерально настроенная революционная и прогрессивная (как ей казалось) часть общественности однажды сказала царю громкое «спасибо» в виде бомбы на набережной Екатерининского канала. А еще позже всевозможные «Колокола» и «Будильники» разбудят всех, кого надо и не надо…

Пока я размышлял, разговор плавно перешел уже к военным воспоминаниям. Ну, у Гончарова какие могут быть военные воспоминания? Лермонтов обещал рассказать о боях на Кавказе и походе в Венгрию чуть позже, а Путятин, напротив, охотно вспомнил о своем участии в жарком деле под Наравином:[45]

– …Немедля раздались команды: «Зажечь фитиль! Забить снаряды! Приготовиться к стрельбе с обоих бортов!» У батареи левого борта матросы бросились плашмя на палубу. Очень вовремя. За бортом ухнуло ядро, второе, третье. Начался обстрел с форта. Наши пушки тоже заговорили. Палубу покрывал и застилал пороховой дым. Когда его относило ветром, кровь раненых и убитых ручьями растекалась по пазам и пропитывала скобленые доски. Нашему «Азову» досталось всех больше – три часа пополудни, а уже полтораста попаданий. Но сражение мы выиграли. Из всего турецкого флота уцелел лишь один фрегат, два корвета, шхуна под австрийским флагом.

И убитые. В пять тысяч жизней обошлось тогдашнее упорство Ибрагим-Паше…

Вспоминал Путятин многое, но под конец, видимо, начав выдыхаться, принялся хвалить Англию, что не удивительно – наш адмирал был женат на английской мисс[46].

Это он напрасно хвалит. Не всем Англия нравится. В том числе и Ухтомскому. Тот снова нарушил перемирие с Путятиным и теперь ушел к себе, пригласив туда же «верных друзей», в число коих давно уже записан и я.

* * *

Из кают-компании «тайное общество» в лице Лермонтова, Гончарова, Ухтомского, Гулькевича и Посадского перебралось в каюту капитана. Там практически каждую ночь проходили «заседания». А вот и сама каюта. Большая, просторная, роскошно отделанная щитками из карельской березы. Убранство я тоже давно уже запомнил: клеенка во весь пол, большой диван, круглый стол, несколько кресел и стульев, ящик, где хранятся карты, ящики с хронометрами и денежный железный сундук. Все прочно, солидно, устойчиво и может выдерживать качку. По обе стороны переборок видны двери, которые вели в маленькие «подсобные помещения» – спальню и «ванную».

Едва «тайное общество» собралось, как немедленно вспыхнули разговоры о коварных, столь уважаемых Путятиным англичанах. Ну, сейчас Ухтомский волю даст эмоциям:

– …Морские силы Англии укрепил Кромвель, когда навигационным актом обеспечил морским торговцам преимущество перед иностранцами. Вот и расползлись эти морские торговцы по всем щелям, присваивая то, что плохо лежит…

– Дело не в наследии Кромвеля, а в нас, – возразил ему Посадский. – Мы слишком доверчивы и благодушны, а англичане живут, уверенные в своем превосходстве и праве утверждать свой флаг всюду, где плещется соленая водица… Эти хитрецы хотят играть, но так, чтобы мы были фигурами в их игре. Под Наварином помогать нам не спешили, как и их дружки французы. Пусть, дескать, русские сделают всю грязную работу, а мы на лаврах победителей Турции будем почивать. Но стоило нам впоследствии сразиться с турками самим и взять Мидию, как моментально прежние союзнички наши всполошились. Конечно, когда до Константинополя русскому штыку прямая дорога пролегла…[47]

– Американцы не лучше англичан. Два сапога пара. Говорят, молятся, едят одинаково и столь же одинаково ненавидят друг друга, сталкиваясь в отчаянной борьбе за то, кто больше возьмет и кто больше обманет.

– Англичане все же хуже, – добавил Гулькевич. – Ведь Англия подобна шакалу.

– Шакалу? – спросил Гончаров.

– Именно шакалу. Наглому, надменному, бессовестному шакалу. И уж если этот шакал вцепится своими клыками в какую-нибудь овцу, то участь ее незавидна. Клыки начинают терзать несчастную жертву. Возьмем тот же Китай. Вы бывали в Шанхае?

– Нет.

– А вот я бывал и увиденное там запомнил хорошо. Шанхайские англичане считают китайцев за собак, которых можно бить и даже убивать безотчетно. Граждане свободного государства в этом отношении хуже наших помещиков.

Вы спросите, почему же так? Почему китайцы не восстанут против этого гнета? Всему виной дурман под названием «опиум», опутавший страну и ее народ крепчайшими сетями. За опиум китайцы отдают ВСЕ: свой чай, шелк, металлы, лекарственные и красильные вещества, пот, кровь, энергию, ум, жизнь. Все это хладнокровно берется британской властью и немедля обращается в деньги. Торг опиумом запрещен, даже проклят китайским правительством, но проклятья без силы ничто. Английское же правительство оправдывается тем, что оно не властно запрещать сеять мак в Индии, а присматривать за неводворением опиума в Китай должны сами китайцы.

– Неужели совсем ничего нельзя поделать? – поинтересовался Лермонтов и тут же услышал детальное объяснение от Гулькевича. И речь зашла об уже отгремевшей десять лет назад Первой опиумной войне[48]. Интересно послушать о ней. С одной стороны, огромный закрытый коварный многомиллионный азиатский Китай, похожий на кун-фу панду, готовую в любое мгновение с диким криком «фуя!» махнуть в прыжке тяжелой лапой. С другой – небольшая европейская цивилизованная циничная Англия, уверенно орудующая шпагой, при необходимости смазанной ядом. Но ее жителей (как и остальных европейцев) китайцы считали варварами, закрывая перед ними все, что можно закрыть. Даже торговлю. Торговать «варварам» можно только через уполномоченные пекинским правительством фирмы, да и то лишь в портах Гуандуна. В города «варварам» вход запрещен, а значит, и на прямом доступе к китайским рынкам можно смело ставить крест. На китайской территории монополия только у местных фирм. За прочими «пришлыми» строгая слежка с сохранением положительного баланса при любых торговых операциях. Словом, не торговля, а одни сплошные убытки.

«– God dammit![49] Так нельзя!» – негодовали жадные британские коммерсанты.

«– Еще как можно, однако!» – отвечали не менее жадные китайские чинуши-бюрократы. – И язык наш великий учить не смейте! И в городах наших селиться вам ни-и-з-я-я. Живите на кораблях, Янь-Ло[50] вам всем в дышло!.. И дурман ваш опиумный нам не надо! Убирайте его из нашего портового Гуанчжоу, а то склады окружим, наркоту конфискуем и в море смоем!..»

Слово за слово, а конфликт постепенно назревал. Гордые бритты крепились-крепились, убытки несли-несли, но однажды не стерпели, уговорили (не только речами, но и деньгами) тогдашнего министра иностранных дел Пальмерстона воевать с Китаем.

И войну эту китайцы продули. Сами виноваты. Нечего кичиться огромной армией. Почти девятьсот тысяч солдат, но разбросаны по всей стране и вооружены копьями, мечами, луками. Частей с огнестрельным оружием мало, да и у тех в наличии древние кремневые мушкеты. Артиллерии хватает, но тоже сильно устаревшая. Плюс моральное разложение, повальная наркомания, боевого опыта нет. Тридцать пять лет как не воевали, умея лишь ворье на рынках ловить или лазутчиков в лесах выслеживать. Про флот вообще лучше умолчать. Стратегия тоже так себе; решили англичанам генеральное сражение навязать и подавляющим численным превосходством задавить. Не вышло китайскими шапками «варваров» закидать. И расплата была суровой[51]. Ныне в Китае идет время смут и хаоса…

И не только в Китае. С нами у Англии тоже давным-давно отношения испортились и нормализоваться не собираются. Так было, есть и будет.

Глава 11

Про вечно гадящую «англичанку» у меня еще с питерским знакомцем Гришкой Поповым однажды разговор длинный вышел. Много интересного он мне по этой теме поведал:

«– …С беспринципной англо-сакской бандой мы столкнулись еще во времена Иоанна Васильевича Грозного, когда наш взгляд устремился к землям, ведущим в Индию. А для Англии Индия – что для моего соседа снизу алконавта высшего пошиба Лешки Козлова горячительные напитки. Бухла не будет – сдохнет. Так и для бритых Индия – жизненно необходимая территория.

Но ведь и России от торговли никуда не деться. Прижмет, напомнит, заставит рынки новые искать. И мы их искать начали. Уже в середине семнадцатого века шведский купец Де-Родес предлагал боярину Милославскому, тестю царя Алексея Михайловича, организовать компанию, позволяющую захватить в свои руки всю персидскую торговлю и плюс к этому крупную долю торговли с Индией и Китаем.

– И как? Бизнес пошел?

– Нет. Но уже при Петре Первом снова об Индии речь зашла. Император тоже на жемчужину Британской империи[52] виды имел, однако не преуспел в достижении цели. Зато могла преуспеть Екатерина Вторая.

– Каким, интересно, образом?

– Таким. В тысяча семьсот девяносто первом году француз и дипломат де Сент-Жени предложил ей конкретный план вторжения в Индию, дабы покарать Англию. Само вторжение должно было начаться манифестом императрицы о восстановлении династии Великих Моголов, войска двигаются из Оренбурга через Бухару и Кабул, но… Потемкин посоветовал излишне не усердствовать, да и сама Екатерина Алексеевна не спешила ссориться с Альбионом. Зато сын ее Павел очень даже хотел, тем более что поводы для этого шага возникали не единожды. А тут и вот-вот готовый стать императором Франции Бонапарт очень кстати дружбу царю предложил. Предложение было принято[53]. Там вообще интересно все могло получиться: французы выставляют тридцать пять тысяч войска и прибывают в персидский Атсрабад, где их уже ждет наше войско в том же количестве. И план у Павла Петровича рассчитан до мельчайших подробностей. С момента отправки французов с Рейна до полного завоевания Индии должно пройти не более пяти месяцев. И вот уже донские казачки двинулись на Хиву и Бухару, как вдруг…

Любят бритые исподтишка бить и подляны устраивать. Сволочь Уитворт[54] вокруг себя много знатной мрази собрал в виде Зубовых и прочих предателей высшего света из пятой колонны. Вот их-то руками государь и был убит в Михайловском замке одной мартовской ночью тысяча восемьсот первого года. А дальше…

Что толку дальше рассказывать. И в девятнадцатом веке, и в двадцатом не могли англосаксы спокойно смотреть на Россию. И теперь тоже не могут…»

Ох, прав ты был, Гриша. Стократно… Нет! Тысячекратно прав. Враги с туманного Альбиона повсюду преследуют русского человека. Возможно, и того, кто заброшен в прошлое, «заключен» в чужое тело и слушает, как в каюте Ухтомского вечный английский вопрос сменился другой темой. Уже хорошо. Хоть отдохну от назойливых бритых. Всюду они.

* * *

– …Мы были хладнокровными. Разумеется, не такими, как Белоголовский, но все же…

Гончаров спросил, о ком речь, и услышал разъяснения. Имя очень даже известное для флотских. Был такой капитан. Однажды ворвался к нему вахтенный и вопить: «В ахтерлюке пожар!» А капитан даже бровью не повел. Неторопливо допил из блюдца чай, вытер губы салфеткой и проворчал недовольно: «Чего раскричались, будто бог знает что случилось?.. Велите тушить». Вот это я понимаю выдержка и хладнокровие. Кстати, орал вахтенный тоже напрасно – ничего на судне не горело.

Не знаю, как там обстояло с пожаром на самом деле, но лично у меня душа горит от отчаяния. Даже баня не помогает. Да-да, есть на «Палладе» и баня. Под нее на фрегате приспособили просторную каюту в трюме на корме, обив стены чисто выструганными осиновыми досками. Отлично помню, как Лермонтов с Гончаровым в эту парилку сходили, взяв с собой банщиком Фадеева. Минут десять не прошло, как тот, одев кожаный передник, окатил трехъярусные полки кипятком из шайки, внес две жаровни с углями. Еще минут через пять в парной стало жарко, как в настоящей деревенской бане. Фадеев меж тем запарил два березовых веника, прокалил их над угольями и начал поочередно хлестать по спине то Лермонтова, то Гончарова. Ну, гусару нашему отставному банька только в радость, а вот Гончарову – не очень. Неженка городская ругался и визжал, будто его режут. То ли дело Михаил Юрьевич. Выскочит в предбанник, окатится холодной морской водицей и снова в пар. Фадеев несколько раз менял жаровни. Гончаров после второго пара слинял и, закутанный в простыни, жадно пил квас в предбаннике, ругая буквально все и вся, а Лермонтову хоть бы хны. Ему не с кем ссориться. Он отлично помнит совет Халидова:

«– Ссориться не нужно. Ссоры на судне – ужасная вещь. С ними не плавание получается, а, можно сказать, одна мерзость… К примеру, на берегу вы поссорились и разошлись, а ведь в море уйти некуда… всегда на глазах друг у друга… Помните это и сдерживайте себя, если у вас горячий характер… Морякам необходимо жить дружной семьей…»

Команда «Паллады» старается придерживаться этого правила. Даже если, дождавшись утра, слышит, как марсовые кричат:

– Паруса с зюйда!

– Один корабль! Пароход!

– Быстро идет!..

– Что же это такое? Пароход, а парусов не видно? – с недоумением произнес заспанный Гончаров, оторвавшись от подзорной трубы. – Посмотрите, Михаил Юрьевич.

Лермонтов посмотрел, а вместе с ним и я.

Не знаю, что случилось с моим зрением (или зрением моего «попутчика»), но перед глазами возник… эсминец. Самый настоящий. Из тех, что можно увидеть в фильмах о войне.

Откуда взялся тут этот незваный гость из другой эпохи, мне, по вполне известным причинам, непонятно. Все, что я пока могу, так это лишь его осматривать. Напоминает огромную металлическую рыбу с трубами на «спине». Еще я успел разглядеть номер «Н09» и британский флаг, прежде чем борт нашей «Паллады» сотряс страшный взрыв, а Лермонтова, словно котенка, подняла и отшвырнула куда-то в сторону волна из горячего воздуха, щепок и дыма.

Странно, но боли я не почувствовал совершенно. Только удар обо что-то твердое и звон в ушах. Перед глазами надолго замелькали цветастые зигзаги и круги, но не это главное. Не знаю, сколько еще времени прошло, но до сих пор сдерживающий меня «пузырь» в один прекрасный момент вдруг жалобно натянулся и… ЛОПНУЛ!!!

Новая запоздалая волна накрыла тело и сознание! Волна боли! В-ы-ы-ы!! Как будто раскаленный штырь вонзился в левый бок и давит, давит, ДАВИТ! Руки… Теперь уже мои руки мертвой хваткой вцепились во что-то (кажется, обломок мачты) и не отпускают, держат, не давая мне пойти на дно, куда упорно тянут словно налитые свинцом ноги!

Мыслей нет! В голове набатом гудит колокол! Звон в ушах исчез, но они по-прежнему словно заложены ватой! В лицо бьет мутная ледяная морская вода! Море кругом злое, сумрачное! Положение дерьмовое, как на «Титанике»! Зато я свободен! Понимаете – СВОБОДЕН!!!

Однако если так дальше пойдет, то долго я не протяну. Силы стремительно уходят, а новым взяться неоткуда.

Что ж, видно предстоит мне еще раз переместиться из эпохи под названием «николаевское время» куда-то еще. Жаль. Я уже начал привыкать…

– …го осторожней!.. аемся!.. – гулко раздается в ушах. Меня куда-то несет, крутит, вертит. Что-то снова обожгло левый бок. Здравствуй, темнота – друг молодежи и путешественников во времени. Куда же ты меня на сей раз выбросишь? Скоро узнаю.

Часть II

Глава 1

Все же удивительная вещь – иллюминатор. Иной раз смотришь на этот серо-зеленый круг и не можешь определить, ночь сейчас, утро, день или вечер. Зато это отлично умеет определять новый мой хороший знакомый юнга Валерка Чижов – вертлявый, один в один похожий на своего собрата с «Паллады» паренек. А вот и он. Как всегда, одет в синие брюки, просторную рубаху-«голландку» с гюйсом (голубой воротник с тремя белыми полосками), тельняшку. Пилотка чуть сдвинута набекрень, как и полагается по уставу. Протискивается Валерка в мою каморку с неизменно важным видом, но у самого в глазах, словно у мультяшного слоненка, так и вьются миражами, ураганами, вулканами пять тысяч «где?», семь тысяч «как?», сто тысяч «почему?». Ну а кто, как не я, всей этой приставучей компании отпор способен дать? И пусть раны по-прежнему тревожат тело, несмотря на медицинские (фельдшерские) и энергетические (мои) меры, я поправляюсь, основное время проводя в размышлениях о хитросплетениях и вывертах того, что называется «судьба».

Думает ли о своей судьбе Валерка, мне неведомо, но спросить у него об этом стоит:

– Здравствуй, Валера.

– Здравия желаю. Вот завтрак принес, – передо мной на деревянную тумбочку ложится тарелка гречневой каши с тушенкой и чашка кофе.

– Режим питания нарушать нельзя… На пост не опоздаешь?

– Не-а. У меня минут двадцать свободных есть. Но вот дальше не зевай. Только знай пошевеливайся. Будешь плестись в хвосте, опаздывать – горюшка хватишь. Старшина и матросы все видят и сачков не терпят. Особенно когда с кислой физией день начинаешь. У нас такое ух как не любят.

– Понятно… Ну давайте, давайте завтракать…

Валерка пару минут смотрел на то, как с тарелки исчезает каша, а сам с нетерпением ждал, когда я хоть немного расскажу о новых приключениях Джека Воробья на просторах Карибского моря. Неугомонный пират вчера как раз на краю света побывал, а дальше по плану ждут его странные берега. О них я и начал повествование, стараясь уложиться по времени с очередным эпизодом:

– …едва Джек стянул со стола пирожное, как открылись двери, и вошли в зал солдаты, а за ними… Тебе не пора ли на пост, товарищ юнга?

– Точно! – спохватился Валерка и бросился к выходу. – Обед принесу!..

«Вот ведь неугомонная питерская душа», – я усмехнулся, проводив его взглядом, но после сам себя жестко одернул. Негоже насмехаться над теми, кто, даже бороздя знакомые воды, все равно остается в них не то чтобы чужим, но незнакомым точно. Такая уж у Валерки и его боевых товарищей доля, частью которой теперь стал и я.

* * *

На войне потери неизбежны. Даже если война эта идет на море. Однако одно дело, когда судно гибнет в бою, и несколько другое, когда оно пропадает без вести и нет о нем ни слуху ни духу.

Это скупое предисловие, а сама история чудесного спасения Михаила Лермонтова, чьим телом я ныне полноправно управляю, такова.

Тысяча девятьсот сорок второй год. Весна. Идет Великая Отечественная. Из Кронштадтской гавани в боевой поход отправилась наша подводная лодка типа «Щука». Преодолев буквально несколько узлов, она, по непонятным пока для меня (но не для экипажа) причинам, переместилась… на сто десять лет в прошлое. Туда же и, возможно, таким же образом угодил и неизвестный британский эсминец, потопивший своими пушками нашу «Палладу». Мне сказали, что из всего экипажа фрегата уцелел только я. Израненный, обессиленный, потерявший много крови, спасенный советскими моряками-подводниками, чья субмарина оказалась поблизости места гибели «Паллады». Вытащили меня, медицинскую помощь оказали, начали лечить и без лишних объяснений куда-то теперь везут. От вопросов спасу нет. Их много. Очень много. Куда именно угодила «Щука», переместившись в прошлое? Как ее экипаж разобрался в «текущей обстановке»? «Щука» оказалась поблизости «Паллады» специально или случайно? Что стало с гадом-британцем после того, как он свершил свое черное дело?

Кроме Валерки и фельдшера Чистякова за эти дни плавания мне удалось поговорить лишь с капитаном подлодки Егором Тимофеевым, но и этот разговор ясности не внес. Я капитану полностью открылся (кто, откуда, как попал), а вот он, как и остальные матросы, явно что-то скрывает и поддерживать беседу не желает. Хотя, если судить по выуженным мною частичкам информации, экипаж прекрасно знаком с датой 9 мая 1945 года, тогда как не должен знать ее в принципе, ведь из сорок второго сюда прибыл. Как все-таки узнали о грядущей Победе? Я им ничего не рассказывал. Тогда кто? Неужели?..

Оставим пока предположения и попытаемся получить факты. Некоторые из них мне известны благодаря блужданиям в Сети. Ну-ка, ну-ка…

«Подводные лодки серии III «Щука». Стали первым типом средних подводных лодок, построенных в Советском Союзе, и самым многочисленным в годы ВОВ. Строительство данных субмарин шести различных серий велось с 1930 по 1945 год. Всего за это время было построено 86 единиц. Отличительные особенности «Щук» – сравнительная дешевизна в производстве, повышенная живучесть и маневренность.

За годы войны «Щуки» потопили 45 и повредили 8 боевых кораблей и коммерческих судов противника. При этом наши боевые потери были достаточно высоки: из 44 воевавших подводных лодок погибло 31. За боевые заслуги 6 подводных лодок стали гвардейскими. Еще 11 субмарин награждены орденом Красного Знамени.

Тактико-технические характеристики.

Водоизмещение: надводное – 584 тонны, подводное – 707,8 тонны.

Габаритные размеры: длина – 58,8 метра, ширина – 6,2, осадка – 4.

Скорость хода: надводная – 14,3 узла, подводная – 8,1–8,3.

Дальность плавания (с нормальным запасом топлива) – до 2580 миль (надводный ход), до 105 миль (подводный ход)…»

Полезные сведения, но, увы, немного не те, что мне необходимы в данный момент времени. Нужная информация пока недоступна, как я ни стараюсь ее добыть.

«– Могу я хотя бы узнать, куда мы направляемся?

– Вы все узнаете, когда доберемся до места, товарищ Крынников…»

На этой дежурной ноте всякие расспросы закончились. И вот теперь я снова ощущаю себя словно пленник какой-то, хотя меня и не держат взаперти. Пять дней назад начал потихоньку «ковылять» по отсекам (ярь помогает), знакомиться с устройством подлодки, но вот матросы и капитан стоически отмалчиваются и поддерживать беседу не желают. На Валерку надежды тоже мало. Стоит мне незаметно подвести его к нужному направлению, как он резко обрывает разговор и со словами: «Пора мне, дядь Миш» уходит, оставляя меня с одиночеством и неизвестностью. Все же не стоит тревожить парня. И так горя хватил, став сиротой. Отец – моряк, командир тральщика, пропал без вести с кораблем в самом начале войны. Мать работала медсестрой на госпитальном судне, всюду возя с собой сына. В августе сорок первого судно потопили фашисты, мать, скорее всего, погибла, а уцелевшего Валерку подобрали подводники. С тех пор остался с ними, став рулевым-сигнальщиком. И службы не боится, несмотря на то что кругом идет война и для любой подлодки опасность таится повсюду. Вот про войну Валерка рассказывал очень даже охотно:

«– Бывало, потопим фашиста, но и нам достанется. Часа три-четыре потом за нами их катера охранения гоняются и бомбят. Оторвешься иной раз только под вечер; уходишь к самому берегу, ложишься на грунт, ждешь, когда враги уберутся, а после новый приказ: например, прикрывать переход кораблей транспорта. Мы тогда с места срываемся и идем на новую позицию. Утюжим порой прямо по минным полям, боясь зацепить бортом минрепы[55]. И не всплыть! Над морем фашистские самолеты: то «юнкерсы», то «мессеры». Все же всплываешь, чтобы отсеки провентилировать, а эти гитлерюги тут как тут. Коршунами кружат и по нам палят. Что делать? Камнем летим в глубину по срочному погружению. Дальше еще приказ: в Кронштадт возвращаться. Возвращаемся, на перископной глубине идем. Не идем, крадемся – кругом мин, сетей и катеров, что огурцов в банке.

И дисциплина у нас строгая, и учиться надо много, а работать и того больше. И берега родного неделями не видим, и опасностей хоть отбавляй. Вот такая наша служба…»

Слушал я Валерку и понимал, что он из тех людей, которые с морем связаны навеки с самого детства. И узы эти война скрепила. Кровью скрепила. Прочно скрепила…

Мне в этом отношении повезло гораздо больше. Я ведь морской стихией тоже с детства буквально бредил. Мирного детства. Безмятежного. Счастливого.

Все началось аккурат после шампурной дуэли. Ближе к весне, начитавшись «Остров сокровищ», вздумали мы с Петькой в пиратство удариться. А какой пират без посудины моря и океаны в поисках добычи бороздит? Вот и новоявленные флибустьеры, дождавшись мая, решили на импровизированной верфи позади гаража строить судно. Ужас сколько досок и гвоздей извели, прежде чем перед нами возникло некое неуклюжее, тяжеленное подобие плота с одной-единственной мачтой, парусом и картонным «Веселым Роджером» в придачу. Называлось «Бегемот». Вообще-то я хотел «Моржом» назвать, как у Флинта, но Петька отговорил. Вдруг, чего доброго, призрак грозного пирата рассердится и нагрянет в гости с возгласами: «Дарби МакГроу! Дарби МакГроу! Дарби, подай мне рому!» Не стоит Флинта тревожить.

Дальше по плану у нас был спуск на воду. Без оркестра, крестной матери, митинга, речей. До озерца Соленого (сто метров всего от гаража) тащили мы нашу посудину исключительно за счет своей мускульной силы. Дотащили, в воду столкнули, забрались на палубу и… стремительно пошли ко дну. Только мачта, головы и «Роджер» торчат над водой. Ну, забыли мы о законах физики, не учли грузоподъемность, не знали азы непотопляемости. Плюс железное правило Врунгеля: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет».

Хоть наше плавание на «Бегемоте» и закончилось столь бесславно, но не закончились идеи. Кто сказал, что пираты обязательно бывают лишь надводными? Могут же и под водой действовать. Когда одиноко дрейфующий «Бегемот» был выловлен рыбаками, высушен, освобожден от гвоздей и пущен на дрова, мы, распевая «Пятнадцать человек на сундук мертвеца», уже везли на тачке к Соленому новое творение пиратско-инженерного гения: сколоченную из фанеры, квадратную двуместную подлодку «Акула-95». Все на аппарате как положено: перископ из выгнутой пластмассовой трубы, целлофановые иллюминаторы, ручной ржаво-лопаточный винт. Водились даже два «акваланга». Для этих нужд мы приспособили выброшенные еще зимой на помойку из школьного кабинета ОБЖ старые, местами прогрызенные мышами противогазы.

И это еще хорошо, что отверстие пенопластового люка у нас получилось достаточно большим, чтобы протиснуться. Застрянь мы в нем, когда, несмотря на нехилую такую пластилиновую гидроизоляцию обшивки, подлодка быстро начала заполняться водой, все могло закончиться трагично. Как не утонули тогда балбесы, ума не приложу.

Теперь вот снова я на подлодке. На сей раз настоящей военной, боевой, идущей неведомыми мне курсами. Не знаю почему, но с самого утра не покидает чувство, что именно сегодня мое пребывание на «Щуке» завершится. Если так, то напоследок стоит еще разок пройтись по отсекам, попытаться пообщаться с матросами, узнать истину. Этим и займусь прямо сейчас.

Глава 2

«– …Подводник обязан знать свой боевой пост, отсек и всю подлодку как свои пять пальцев, иначе он не подводник, а из тех, кто на подводах ездит.

– Зачем это?

– А действительно, зачем? Зачем торпедисту знать, как устроена помпа для откачки воды, а радисту включать электромоторы или открывать кингстоны и клапаны вентиляции цистерн? А затем, что нельзя иначе. Подлодка – корабль небольшой, а машин и приборов в нем немерено. Управься-ка с ними, если в своем деле не мастер. В бою под водой всякое бывает. Ра-а-аз! – палуба наперекосяк, вода хлещет из пробоин, свет потух, а товарищи твои заняты или, того хуже, из строя вышли. Вот и нужно учиться друг у друга, помогать, когда трудно. У нас девиз, как у мушкетеров: «Один за всех, все за одного». И потому на отлично подлодку нужно знать что командиру, что коку…»

Хорошо я помню этот старый, еще детский разговор с Иваном Кузьмичом Елагиным, ветераном-подводником, жившим в соседнем подъезде. Знал бы он, что повзрослевший мальчишка Мишка Крынников не просто запомнит все услышанное, но и однажды окажется на боевой подлодке, неведомой силой вырванной из Великой Отечественной и переброшенной в прошлое. Кстати, есть ли здесь, в девятнадцатом веке, полноценные подлодки? Откуда ж им взяться? Все только на уровне разработок, испытаний, проб и ошибок. С давно канувших в Лету петровских времен «потаенного судна» Ефима Никонова[56] (а это фактически прообраз современных субмарин) можно вспомнить разве что относительно недавние искания инженер-генерала Шильдера. Первым в мире смог реализовать идею строительства подлодки из металла. И не одной. Трех. Ракетно-минных.

Первая. Построена и испытана в тысяча восемьсот тридцать четвертом году. Длина – шесть метров, ширина – полтора, высота – почти два. Строилась на судоверфи Александровского литейного завода три месяца. Император Николай Первый аппарат посмотрел, оценил, велел доработать, отрядил специалистов. Те энергично принялись за дело, собрав специальный станок и ракеты, способные запускаться с подлодки, как в надводном, так и в подводном положении с помощью электричества. Горизонтоскоп (прапрадедушка перископа) в передней башенке тоже имелся. А вот скорость мала. По инженерным расчетам, чуть больше одного узла по проекту, но в реальности и одного не выжмет. Как двигалась подлодка? В надводном положении с помощью съемных мачт и парусов. Если в дальнее плавание, то на буксире пароходом «Отважность» – эдакой паровой плавбазы, тоже вооруженной ракетными установками. Кстати, о вооружении:

Пороховая мина – сосуд с шестнадцатью кг пороха, крепится к носовому гарпунному наконечнику (еще один прапрадедушка, но уже шестового устройства минных катеров). Как использовалась? Очень просто. Пробиваем наконечником борт вражеского судна, даем задний ход, отводя подлодку на безопасное расстояние и раскручивая специальный длинный провод: один конец на мину, другой – к гальванической батарее. В общем, дистанционный взрыв за счет электроимпульса.

Ракеты. Шесть пороховых калибра 102 мм. Размещены в специальных трубах (на каждом борту крепятся по три таких) и закрыты пробками с резиновыми колпаками, выбиваемыми ракетами при стрельбе.

Но все это нужно совершенствовать и дальше. Вот вам ассигнование, господин Шильдер, для проектирования нового подводного судна. Срочно стройте.

Подлодка № 2. Габариты меньше и строилась уже два года (с тридцать пятого по тридцать восьмой). Ракеты (их по-прежнему шесть) без отличий, а механизм гарпунно-гальванической пороховой мины стал новой конструкции: вместо копьевидного носа – сменный гарпун с миной, вставляемый в удлиненный бушприт.

Испытания? Прошли в июле тридцать восьмого в Кронштадте и опять же в присутствии императора. Прошли успешно. Макет вражеского судна миной и ракетами под водой взорван, но вот скорость… Она стала еще меньше. Как быть? Снова дорабатывать изобретение по Высочайшему одобрению, организовав «Комитет о подводных опытах». И опять испытания. С погружением-всплытием хорошо, но с ходом традиционно проблемы. К тому же поломки не отпускают. Дорабатывать!

Подлодка № 3. Сконструирована, испытана с помощью нового «водогона Саблукова» (водометного двигателя с приводом от ручного гидравлического насоса) и… забыта. В октябре сорок первого военный министр Чернышев, наложил резолюцию: «Высочайше повелено дальнейшие опыты над подводною лодкой прекратить и вместе с тем обратить особое внимание на усовершенствование подводных мин и действие ракет». И все. Совсем все. Работы остановили, подлодку передали в личную собственность Шильдеру. Тот еще шесть лет с ней в «домашних условиях» у Петровского острова работал, опыты ставил, но затем, лишившись и сил, и средств, сдался, разобрал свое детище, на металлолом продал.

Ничего не напоминает? А вот мне напоминает, но разводить демагогию насчет этого грустного явления не стану. Лучше воспользуюсь редкой возможностью подслушать разговоры матросов у аккумуляторных батарей. Меня подводники пока не заметили и потому говорят о своем:

– Эх, скорей бы до них добраться. Ведь это, подумать только, сколько под ними земли. Вся Европа.

– Европа… Черт с ней, с Европой этой. Сама Гитлеру голову в рот сунула, вот теперь и казнись. Наших сколько под ним – вот что. Их бы впору выручать, а Европа пусть сама о себе думает.

– Ну, не скажи, не скажи, архивные у тебя понятия. Своя рубаха ближе к телу? А кто ж их из-под Гитлера выручит, как не мы? Где ж еще такая сила найдется? Англичане с американцами, что ли? Как же, держи карман шире. Эти больше насчет купить-продать. Вон они как воюют…

– Чего спорите? Нынче Гитлер от нас далеко и добраться до него непросто. Но по мне, так прав товарищ капитан. Земля русская во все времена нам родная.

– Верно. И моряки русские всюду друг другу братья. Вот погодите. Нагоним тех гадов английских, что наш фрегат потопили, живо с них стружку снимем…

Так вот за кем «Щука» все это время гоняется. Значит, решил советский морской офицер Тимофеев отомстить британскому эсминцу за потопление пусть царского, но все же русского фрегата «Паллада». Если так, то подлодке и в самом деле есть чем вдарить по бритому. В наличии у нее пулемет ДШК, две пушки (снаряды в артиллерийском погребе), десяток торпед. Вот бы узнать, как именно намерена «Щука» атаковать цель. Ради этого перемещаюсь в четвертый отсек. Там центральный пост. Оттуда командир управляет подлодкой. Там посередине стоят два перископа. Командирский, для атаки. Зенитный, чтобы наблюдать за самолетами из-под воды. А уж цистерн сколько всяких…

Но сейчас не до цистерн. Сейчас в отсеке полным ходом шла работа. Похоже, нагнали-таки мы мерзавца:

– Эсминец! Попался! – едва выдохнул лейтенант.

Дремавший на разножке уставший Тимофеев тигром метнулся к перископу. Для командира «Щуки» настала пора максимального напряжения:

– Боевая тревога! Атака!.. Перископ!

Тут же загудела лебедка, и перископ плавно пошел кверху. Не отрывая глаз от окуляра, вместе с перископом поднимался с корточек и капитан. Неприятный момент. Сейчас чернильная синева в окуляре сменится зеленой, быстро светлеющей мутью, а затем в глаза ударит нестерпимый яркий дневной свет. Чик! Рукоятка дальномерного устройства отрывисто щелкнула. Повисла мучительная пауза.

– Как торпедные аппараты? – спросил Тимофеев старпома.

– Торпедные аппараты готовы! – последовал ответ. – До боевого курса – минута!

Минута ожидания…

Но что-то пошло не так…

– На зигзаг перешел, дьявол! – прохрипел Тимофеев, крутанув диск дальномера. – Живо расчет нового боевого курса, штурман! Живо!..

Боевой курс «Щуке» пришлось менять еще дважды, прежде чем Тимофеев спокойным голосом наконец-то приказал:

– Торпедные аппараты, пли!

Подлодку сильно тряхнуло, и снова наступила тишина. А еще через некоторое время за бортом громыхнуло так, что «Щука» содрогнулась всем корпусом. Через мгновение новый взрыв. От него в отсеке долго не затихал дробный звенящий гул.

– Попали! – хрипло вымолвил Тимофеев, а затем повернулся ко мне. – Все, Михаил Иванович, ответил британец за «Палладу» – не ушел от нас…

А дальше капитан снова заговорил и начал рассказывать. Вот только вопросов у меня после этого не убавилось. Что я узнал? Что везут меня в Кронштадт, где и находится неизвестное мне нынешнее начальство «Щуки». Какое начальство? Что за начальство? Опять дежурные отговорки. К себе в каморку я ушел жутко злой, довольствуясь лишь тем, что за время преследования и торпедирования британского эсминца успел краем глаза прочитать и запомнить чернильные строки из выпавшего из кармана капитана листка:

«…Цель флота должна быть: прикрывать свои порты; поражать неприятеля, если он разделит свои силы или будет слабее. Ни того ни другого не будем в состоянии исполнить, оставаясь у К на одном из рейдов. Находясь в таком положении, флот не прикроет ни Р, ни С, и предоставит неприятелю господство в Ф.З. …»

Из всего этого только могу предположить, что К – это Кронштадт, а Ф.З. – Финский залив. Что такое Р и С, не понятно. Зато понятно, что с утренними предчувствиями я не ошибся. Пребывание мое на подлодке действительно подошло к концу. Под покровом ночи «Щука» всплыла где-то неподалеку от Кронштадта. На свежий, холодный, уже ноябрьский воздух выбрались лишь я и Тимофеев, успевший до этого снять с себя повседневную форму советского подводника и переодевшийся в более подходящий военно-морской мундир николаевского времени. Мне тоже пришлось приодеться, но уже в статский цилиндр, рубаху, жилет, сюртук, штаны, ботинки. Опять же пальто. Откуда они взялись на «Щуке», как и бот, оказавшийся рядом с всплывшей подлодкой, спрашивать бесполезно. Зато можно надеяться на извинения:

– Простите меня, Михаил Иванович. Простите за мое поведение и поведение всего экипажа. Прекрасно понимаю вас и ваше состояние, но и вы нас поймите. У меня был строгий приказ сократить до минимума всякое общение с вами. Это военная необходимость.

– Ясно… Куда теперь?

– Вон туда… – Тимофеев указал на обозначенные огнями в ночном мраке очертания какой-то громады, со всех сторон окруженной водой. Похоже на форт… Боярд. Вот сейчас сойду на пристань, а там и наступит у меня встреча с неугомонным коротышкой Паспарту. И поиск ключей будет, и старый бородатый Фура в башне, и тигры с золотом. Шутка. Но по-другому я уже не могу. Сил моих больше нет терпеть неопределенность.

Глава 3

«– …Где я?

– В Монте-Карло.

– Все-таки где я?

– Вы в тюрьме, товарищ…»[57]

Ну, тюрьма не тюрьма, а по мрачности эта каменюка точно не уступит одесской кутузке. Больше похожа она на средневековый замок. Пристань с двумя лестничными спусками ведет к массивным дубовым обшитым железом воротам. Кругом много факелов, есть фонари. У ворот встречает нас «торжественный эскорт» в виде часовых, а дальше мне почему-то начинает приходить на ум сравнение со злоключениями в германском плену у городка Нейсее покойного Николая Петровича Орлова. «Оставь надежду, всяк сюда входящий»…

Э, нет! Отставить неуместные пораженческие сравнения! Все будет нормально!..

Едва вошли в ворота, как Тимофеев куда-то исчез, а меня повели вверх по лестницам два крепких, подтянутых молодца с каменными, абсолютно непроницаемыми лицами. Спрашиваю их: «Куда ведете?» В ответ – молчание. Вот ведь бульдоги немые. Ладно. Посмотрим, чем закончится нежданное путешествие.

Останавливаемся перед высокой деревянной двустворчатой дверью с медной табличкой «7824». Ну и что означает этот номер? Ответа нет…

За дверью небольшая приемная. За массивным столом сидит человек в жандармском синем мундире с эполетами и аксельбантом. Наверное, дежурный офицер.

– Простите, я… – единственное, что успеваю сказать еще до того, как один из «бульдогов» густо пробасил:

– Форточник.

– Форточник? – переспросил дежурный и, дождавшись утвердительного ответа, быстро встал из-за стола и скрылся за еще одной дверью, попросив немного подождать.

Какой я вам к черту форточник?! Я, может быть, и склонен к авантюризму и жажде приключений, но чтобы скатиться до такой банальщины, как квартирные кражи. Низко, безвкусно и… трусливо. Нет уж, господа полицейские. Дело на меня вы не сошьете за неимением улик. Телом Леромонтова М. Ю. управляю, это верно, но чтобы воровать…

Стоп! Погодите! Форточник?! Уж не про контору ли Садовского речь идет?!

Дежурный отсутствовал секунд тридцать, но какие это были секунды. Необычайно тягучие, долгие, нудные. За это время я успел детально рассмотреть стоящую на столе красивую серебряную чернильницу с львиными лапами, подсвечники на стенах. Но вот дверь открылась, дежурный вернулся к столу:

– Господин Лермонтов, прошу пройти, – худая рука указала на дверь. – Вас ждут.

Вхожу и вижу еще один стол с бумагами. Ох, что-то мне все это сильно напоминает.

– Присаживайтесь, – коротко, в чем-то даже равнодушно бросил владелец стола, завязав папку шнуром и положив ее в выдвижной ящик. Держась пальцами за ручку, он застыл на несколько мгновений, словно давая себя рассмотреть. С виду лет пятидесяти, среднего роста, плотный. Седые волосы торчат бобриком. Небольшие усы с бородкой, спокойные, немного сонные глаза. Ничего примечательного. Обычная среднестатистическая внешность офисного работника. Я сажусь напротив него и… начинаю злиться! И есть от чего!

– Слушайте, я не узнаю вас в гриме. Кто вы такой? – спросил меня «офисник». – Сергей Бондарчук? Нет. Юрий Никулин?[58]

– Иннокентий Смоктуновский, – мгновенно и автоматически перебил я его.

– Отлично. Значит, я не ошибся. Тест вами пройден и осталось только уладить формальности.

А ведь найти вас, Михаил Иванович, оказалось весьма непросто. Удивительное стечение обстоятельств помогло…

Да не смотрите вы на меня так. Я сейчас вам кое-что расскажу.

– Я предельно внимателен!

– Злитесь? Так это зря. Вам еще повезло, что вырвались из ловушки. Однако начну с начала и по существу. Зовут меня Александр Степанович Петров. Прихожусь внуком уже хорошо известному вам профессору Штерну…

Знаю, о чем сейчас думает: «Так вот ты какой, хронопленник-вредитель».

– На самом деле все обстоит не столь просто и однозначно, как кажется на первый взгляд. Уж вы мне поверьте.

– Поверить тому, кто с легкостью готов был убить родного деда ради научной славы?

– Он вам и эту лапшу на уши успел повесить. Что ж – вполне в его духе. Вот только правда гораздо более прозаична и сурова. Сейчас вы ее узнаете…

* * *

Спустя минут десять навязчивое чувство дежавю окончательно меня покинуло, и на смену ему пришло сомнение. Кому верить? Этому внуку Штерна, выпрыгнувшему на моем пути, как черт из табакерки? Что говорит он? Пожар в лаборатории – дело рук самого профессора. Но как? Очень просто. Были у Егора Ильича «подозрительные» родственники в Германии, а тут война. До этого от ареста профессор благополучно уходил, но все же приказ сверху на него однажды пришел. И Штерн, видимо, почувствовав приближение опасности, решил действовать по принципу «не доставайся же ты никому!». Внук пытался помешать уничтожению «Сферы» и научных материалов, но в итоге вместе с дедушкой стал пленником петли времени. Впрочем, как вы уже знаете, на пожаре их противостояние не прекратилось, и если верить Петрову, то еще неизвестно, кто именно в этой нескончаемой партии злой гений, а кто справедливый созидатель.

– …Вот вы думаете, что я чудовище, – говорил Петров, – что императоров, министров и прочих ни в чем не повинных людей убиваю направо и налево. Что историю ломаю и крою, как мне вздумается. А на самом деле и вы, и Бакунины, и Садовский с прочими форточниками были вырваны из своего времени и реальности исключительно благодаря стараниям моего беспокойного дедушки. Берсерки Нафферта и помощь Германии оружием из будущего тоже дело рук старого безумца. И лично вы для него всего лишь пешка. Правда, пешка не простая, а по чьей-то неведомой воле неожиданно получившая возможности ферзя.

– Не слишком-то удачное сравнение.

– Напротив. Очень даже удачное. Маразматик действительно решил, что он играет в шахматы. Притом сам с собой. Вот только мне пришлось вмешаться в игру, конечный итог которой, по мнению товарища Штерна, заключается вовсе не в вашем благополучном возвращении домой и установлении вселенского баланса.

– А в чем тогда? В дисбалансе?

– Именно.

Вы уже знаете, что реальностей во вселенной много. Так вот мой дедушка намерен все эти реальности уничтожить, соединив в одну-единственную. К сожалению, уже есть предварительные итоги этой его работы. Та реальность, где вы были Мишкой Власовым, исчезла в ядерном огне Третьей мировой. Очередь за следующими…

– А вы, значит, спаситель миров?

– Не иронизируйте. Мне с трудом удалось вычислить ваше местонахождение и принять некоторые меры для того, чтобы дать шанс этому времени и этой реальности уцелеть.

– Так это по вашей вине я безвольно был заключен в теле поэта Михаила Юрьевича Лермонтова?! – Мои кулаки сжались, но Петров даже бровью не повел.

– Да. По моей. Ничего не поделаешь. Вынужденная необходимость. Мне пришлось резко пресечь еще один опасный ход дедушки. Кстати, знаете, что именно вы должны были сделать ТУТ ради возвращения домой?

– Нет.

– Так я вам покажу. Прикоснитесь вот сюда, – на стол лег рваный клочок ткани, перепачканной чем-то бурым. Прикасаюсь к нему и… словно проваливаюсь в очередное лермонтовское сновидение-воспоминание. Я увидел будни Московского университетского благородного пансиона. По виду так самая обычная школа, в которой подходит к концу перемена после очередного урока. Длинный коридор гудит от беготни и криков. Всюду снуют, возвращаясь в классы, запыхавшиеся оболтусы в синих сюртуках со стоячими малиновыми воротниками и синими же брюками. Хочет вернуться в свой шестой класс и Миша Лермонтов, но вдруг его словно что-то толкнуло изнутри. Юноша нехотя поворачивает голову и видит… императора. Будто великан, одетый в белый кавалергардский мундир, тот молча и твердо шагает по коридору. Царственный взор наполнен гневом – бардак же кругом. Император идет, Миша стоит, а Костя Булгаков у дверей пятого класса вытянулся по швам и звонко гаркнул:

«– Здравия желаю, ваше императорское величество!..»

И тишина в ответ. Коридор девственно пуст, император вошел в пятый, Лермонтов – в шестой. Там надзиратель протирает аспидную доску, ожидая Перевощикова. Вот-вот должен начаться урок математики. Эх, не знает надзиратель, что в это самое время творится за дверью. Сам император нагрянул в пансион неожиданно с инспекцией, и итоги ее пока неутешительны. В вестибюле всего лишь один полуглухой старик-сторож, на лестницах и в залах ни одного надзирателя. Про коридоры вообще говорить не приходится – сплошной мрак. Императорский вердикт: «Сие не пансион для детей дворянских, а базар толкучий! Порядка нет! Учителя – требовательности не проявляют! Воспитанники благонравия лишены! Все крайне плохо-с!»

И вот теперь пансионер Миша Лермонтов, не отрываясь, смотрит на входную дверь. Сейчас она откроется, и в класс войдет император. И эти секунды ожидания подобны пытке. Все тело юноши как будто напряжено, а правая рука не выпускает гусиного пера… Что-то оно тяжелее обычного. А может, тяжесть от нервного напряжения?..

Наконец император показался. Михаил весь сжимается, словно готовясь к прыжку, внимательно ловит каждое монаршее слово:

«– Немедленно… собрать всех воспитанников в актовом зале!» – задыхаясь от ярости, проговорил Николай, наступая на надзирателя, уронившего тряпку на пол. Надзиратель от страха и высочайшего наезда аж посинел, втянул голову в свой высокий воротник и промямлил:

«– С-с-лушаюсь… ва-ш-ш-ш…»

Договорить он не успел. Немыслимо быстрым, сильным, многократно отточенным движением Миша Лермонтов вдруг метнул перо. Словно смертоносный дротик, оно глубоко вонзилось в горло Николаю. Брызнула кровь, император пошатнулся, в коридоре зашумело, в дверях показались испуганные физиономии директора Курбатова, инспектора Павлова и его помощника Светлова. Чиновничий испуг сменился ужасом, когда они увидели медленно, страшно медленно оседавшего на пол императора, чей белый мундир уже пропитался кровью…

Рывок! Я снова в кабинете. Руку словно обожгло. Петров с будничным видом прячет ткань в ящик.

– Видели? – произнес он с ледяным спокойствием.

– Да и…

– И это лишь вершина айсберга, а вот что скрывается под водой, я вам сейчас поведаю. Уверяю, что вопросы отпадут сами собой.

Глава 4

«…На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратился к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал несколько имен); поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил Лермонтов. – Там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нам ничего, ничего не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь… Столыпин сидел, задумавшись. «Ну что, – спросил я его, – решайтесь, капитан?» – «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд…» Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпину, произнес повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск!» С этими словами вынул из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: «Вот послушай, бросаю полтинник, если упадет кверху орлом – едем в отряд; если решкой – едем в Пятигорск. Согласен?» Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен и к нашим ногам упал орлом вверх. Лермонтов вздохнул и недовольно проворчал: «В отряд…» – Лошади были поданы…»

У меня в руках рукописные строки на испачканных чернилами, покрытых рисунками листах, хранящихся в архивах всесильного Третьего Отделения. Автор – отставной корнет Борисоглебского уланского полка Петр Магденко. В тысяча восемьсот сорок первом году ехал в Пятигорск в собственной четырехместной коляске с поваром и лакеем и стал свидетелем и участником судьбоносного для Лермонтова поступка. Разница заключается лишь в том, что в «моей реальности» полтинник упал вверх решкой, отправив поэта к месту его будущей дуэли и гибели. Здесь наоборот. Здесь судьба иная. Здесь Лермонтов миновал дуэльной пули, остался жив, рубился и уцелел в Ичкеринском сражении и Даргинском походе[59], затем вновь перешел в гусары, воевал в Венгрии, вышел в отставку. Знал ли он, догадывался ли, какие еще замысловатые жизненные выверты ждут его впереди?

Теперь ему уже неважно. А вот мне важно. Тем более теперь, когда благодаря объяснениям Петрова я наконец-то въехал в суть происходящего.

Начну по порядку.

Пункт первый. Реальность, где юный Лермонтов по заказу Штерна пером-дротиком убил императора Николая, сгинула по вполне понятным причинам.

Пункт второй. Реальность, где уже я рукой Лермонтова и по заданию Штерна должен был вновь убить монарха, но не убил (благодаря вмешательству Петрова), а сам поэт остался жив, спасена, но все еще находится под угрозой уничтожения. Почему? А вот почему.

Пункт третий. Обломавшись с вариантом «Киллер Крынников», старый безумец пустил в ход вариант «напущу в николаевское время других гостей из будущего, пущай развлекаются».

А дальше снова продолжается шахматная партия. Штерн делает ход – вытаскивает из Второй мировой британский эсминец «Акаста» (фашистская шлюпка с МР-40, гранатами и прочим тоже его рук дело) и топит «Палладу» со мной на борту. Петров отвечает «Щукой» и моим спасением с освобождением. «Нормальный» ход истории пока восстановлен, а мне, собственно, предлагается два варианта дальнейших действий. Первый – поверить Петрову и, выполнив уже его задание здесь, в этой реальности и времени, гарантированно вернуться наконец-то домой. Второй – продолжать прежнее «сотрудничество» со Штерном, чего Петров делать категорически не советует.

– Я вас, конечно, отпущу, но знайте: вы в опасности. Штерн не отступится от намеченного. Вы ему теперь не нужны и даже опасны. Он попытается убрать вас с доски и зашвырнет ну очень далеко и очень надолго. Например, в первобытную эпоху.

Поймите простую вещь. Я ваш единственный шанс на гарантированное возвращение домой. Мне известна прямая дорога туда. Помогите мне, и вернетесь…

Я задумался. Верить или нет? С одной нехорошей стороны себя Петров уже показал еще в Первой мировой. С другой – выбор у меня невелик.

И к тому же покоя не дают слова о «зашвырнет ну очень далеко и очень надолго». Кто его знает. Вдруг и вправду все так? Не очень бы хотелось вместе с кроманьонцами из племени ням-ням на мамонта охотиться или воевать с неандертальцами из племен ахи-трахи.

Черт с вами, господин Петров. Может, вы и правы, раз пистолетом в меня не тычете, а откровенничаете и отпускаете. Давайте попробуем сотрудничать. Вот только сперва детали сотрудничества уточню:

– И что от меня требуется?

– Сущая безделица. Помочь выиграть очередную, не слишком удачно сложившуюся для России войну и подарить этому миру иное будущее…

– Кстати о будущем. Случайно не знаете, где теперь Бакунины и умельцы из «Форточки»?

– Увы, но они пока никак себя тут не проявили. Следов не вижу. Возможно, угодили в другие времена и реальности.

– Жаль. От Бакуниных только вред, а вот с «форточниками» мне работать было бы легче.

– К сожалению, ничем не могу помочь…

Ладно. Нет так нет.

Снова спрашиваю о «Щуке»… Интере-е-есно. У ее экипажа оказывается тоже своя история. Петров, когда их из сорок второго вырвал, тут же кое-что о будущем поведал и обещал назад вернуть так сказать «с полным комплектом инсайдерской информации о дальнейшем ходе Великой Отечественной и всей Второй мировой».

А может, и не только ее. Сейчас «Щука» выполняет очередное военное задание, а я слушаю новые объяснения Петрова, просматривая содержимое увесистой папки.

Старояз по-прежнему не замечаю – привык.

* * *

«Тульскому оружейному заводу:

Ружей нарезных ……… 27 330 по 9 руб. 19 коп.

Пульных форм ……… 285„ 23„ —„

Ружей гладкоствольных драгунских …………… 4000„ 6„ 70„

Ижевскому оружейному заводу…

С. н.: Т. о. з. – 61 662 кремневых ружья для ополчения;

Ижевскому оружейному заводу – гладкоствольных 6000…»

Смотрю на цифры, слова, а у самого в голове почему-то всплывают рассуждения Гришки Попова о причинах поражения Наполеона в войне с нами:

«– Все уже имело место быть задолго до маленького Корсиканца. Отец истории Геродот рассказывал о том, как в пятьсот двенадцатом году до Рождества Христова персидский царь Дарий отправился воевать со скифами. В своей громадной империи от Индии до Греции Дарий собрал семисоттысячное войско, какого не видывал древний мир. Пройдя через Босфор, он покорил Македонию и Фракию, переправился через Дунай и вторгся в скифские владения.

Однако скифы – народ воинственный, смелый и смекалистый. В открытый бой ввязываться не стали. У персов ведь воинов – тьма-тьмущая, оружие железное. Что против этого могут скифы? И войска меньше, и на стрелах с копьями костяные и бронзовые наконечники. Особо не повоюешь, когда такая диспропорция. Зато скифы умели другое – скакать на лошадях, метко стрелять из лука с седла, ловко метать дротики. И решили скифы так: отступим вместе с семьями нашими, кибитками, стадами скота и отарами овец, будем колодцы засыпать, траву выжигать. Решили – и сделали. Переплыли скифы через Дон, начали подниматься по Волге. Дарий со своими войсками так и не смог их догнать, а его персов в это время жажда и голод стали мучить. Короче, падеж персидских воинов, таяние армии и прочие беды походные.

Тогда Дарий дипломатию подключил, наказав своему послу сказать скифскому царю: «Зачем убегаешь? Если считаешь себя сильнее, то сражайся со мной. Если слабее, то покорись, приди ко мне с землею и водою в руках».

– И что на это скифский царь ответил?

– А вот что: «Из страха я не убегал никогда и ни от кого. Я и теперь веду такую же жизнь, какую всегда вел, и от тебя вовсе не убегаю. В нашей стране нет ни городов, ни садов, ни полей. Поэтому нам нечего опасаться, что наше достояние будет покорено и опустошено кем-нибудь. Нам защищать-то нечего. Мы ведь в любом месте живем одним и тем же способом. Где мы, там и наша родина. Значит, нам и нечего торопиться, чтобы вступать с тобою в бой. А коль ты сам хочешь сражаться, отыщи гробницы наших предков – тогда ты узнаешь, как мы за них постоим! Вместо воды и земли я пошлю тебе другие дары. А за то, что ты называешь себя моим владыкой, я еще расплачусь с тобой».

Вот так и родилась стратегия, известная, как «скифский метод»…»

Ох, Гришка, Гришка. Не та нынче ситуация. Не та. Одним отступлением и выжиганием войну никогда не выиграешь. Потому и смотрю я на эти по-бухгалтерски сухие строки. Но иначе никак. Предстоящую войну выиграет тот, кто не только сражается, но и заботится о соблюдении определенных преимуществ. А война близка. Даже здесь, в холодном ноябрьском кронштадтском воздухе, она ощущается. И война эта станет своеобразной репетицией двух предстоящих мировых войн, случившихся уже в двадцатом веке. Среди иностранных историков она называется Восточной, но у нас закрепилось другое ее название – Крымская. Вот с ней-то мне и предстоит иметь дело.

Глава 5

«Крымская (Восточная) война 1853–1856 гг. Война России с коалицией стран в составе Англии, Франции, Турции и Сардинии. Предлогом для начала войны стал спор католиков и православных за обладание Святыми местами: городами Иерусалим и Вифлеем, находившимися тогда на территории мусульманской Турции…

Военные действия проходили одновременно на Дунае, Кавказе, в Крыму. Флоты воюющих держав сражались на Черном, Балтийском, Белом, Баренцевом морях, на Тихом океане…

Война стала тяжелым испытанием для всех ее участников. Еще в конце 1854 года были начаты переговоры в Вене. Союзники потребовали от России одобрения четырех пунктов: ей запрещалось держать военный флот и военно-морские базы на Черном море, она должна была отказаться от протектората над Молдавией и Валахией, оставить свои притязания на покровительство православным подданным Турции, отказаться от свободного плавания по Дунаю. Несмотря на давление Австрии, с декабря 1854 года объявившей о союзе с Англией и Францией, Россия объявила требования неприемлемыми и в начале 1855 года прервала переговоры…

С конца 1855 года переговоры в Вене возобновились. Под угрозой вступления в войну Австрии и Швеции и в связи с общей обстановкой Россия вынуждена была пойти на уступки. 18 марта 1856 года был подписан Парижский мирный договор.

Чем хороши энциклопедии для будущего студента? Своей краткостью. Если нужно студенту подготовиться к сдаче вступительного экзамена по истории, то бери тогда толстую книжищу, выписывай нужное, запасайся шпорами и…

Однако если вы уже давно не студент, а взрослый зрелый дяденька, то одной энциклопедией не обойтись. Копнуть поглубже при подготовке тематической газетной статьи «165-летие Крымской войны» для рубрики «Страницы истории» может помочь очень кстати нагрянувший в гости через скайп Гришка Попов. Этот сразу в саму суть зрит:

«– …С чего началась Крымская? Извольте. Предыстория. Первого июня тысяча восемьсот сорок четвертого года. Лондон. Император Всероссийский Николай Первый пребывает там с визитом, и вот уже тогдашний британский премьер Роберт Пиль в беседе с ним тет-а-тет слышит следующее: «Турция умирает. Она должна умереть, и она умрет. Это будет моментом критическим. Я предвижу, что мне придется заставить маршировать мои армии». Пиль в смятении, Пиль просит Николая отойти подальше от окон, ведь на улице могут услышать посторонние. Николай от окон, конечно, отошел, но вот от своих слов ни на йоту не отступил: «Если оттоманский престол падет не по собственной вине, я никогда не допущу, чтобы Константинополь оказался в руках Британии или Франции». Что это? Вызов британскому империализму? Вполне. Премьер и император жмут друг другу руки, договариваются, что в случае распада Турции Британия и Россия совместно обсудят ее раздел, но документы и прочие сопутствующие бумаги не подписаны. Государь верил в джентльменское соглашение. И напрасно. Едва отплыл он из Лондона, а бритые уже шхуну с несколькими пудами пороха на борту приготовили – подарок на Кавказ для немирных горцев.

А меж тем в воздухе витает, витает, витает вечное наше стремление завладеть Проливами и навсегда решить пресловутый восточный вопрос.

– Зачем они нам вообще были нужны?

– Тут кроме мнения Николая о предстоящей и скорейшей кончине «больного человека Европы»[60] добавилось еще две причины.

Для начала экономика. К тридцатым годам девятнадцатого века мы вывозили через Балтику и Белое море почти два миллиона четвертей зерна, а через Азовское и Черное моря всего восемьсот шестьдесят восемь тысяч четвертей. Это примерно тридцать процентов от всего экспорта. Двадцать лет прошло с той поры, и цифры поменялись кардинально. Только с пятьдесят первого по пятьдесят третий годы наш экспорт зерна через Черное море приблизился к отметке почти в пять миллионов – это шестьдесят четыре с половиной процентов всего российского экспорта. Сам понимаешь, какую важность при такой торговой специфике для нас приобретают Проливы.

Ну и кроме всего мною вышесказанного прибавь военную выгоду. Допустим, Черное море полностью станет нашим внутренним по типу Каспийского. Как и Проливы. Об этом, кстати, еще в ноябре сорок девятого Николаю писал и сын Константин…»[61]

Дальше Гришка вскочил и, порывшись в своих бумагах, извлек три листа с печатным текстом. Даже сейчас помню отдельные абзацы:

«В случае войны с Оттоманскою Портою есть средство окончить кампанию в кратчайшее время с меньшим кровопролитием, это есть атака и взятие Константинополя с моря. Это предприятие опасное, трудное, но которое при наших средствах не должно и не может не удастся. Можно при этом потерять корабля три-четыре, много крови прольется в короткое время, но все-таки не столько, как в сухопутной двухлетней или даже годовой кампании, в которой войско более страдает от трудностей пути, лихорадок и чумы, чем от самого неприятеля…

Передовым предполагаю поставить один из ста пушечных кораблей, потому что они более других могут вынести, и при том их залпы действительны и облегчат работу остальным. Пароходы должны держаться так, чтобы всегда быть готовыми подать помощь обитому кораблю…

С ранним утром флот отправится под всеми возможными парусами напролом. При приближении его откроют пальбу три первые батареи европейской и азиатский Фанараки и Папас-Бурну…»

Не менее жарко Гришка рассуждал и об итогах Крымской:

«– …О том, кто кого победил, споров много. Часто слышу, что для нас закончилось все не очень хорошо из-за общей обстановки. Сражалась, мол, Россия практически одна со всем миром – вот и не смогла победить. С этим утверждением трудно не согласиться. Тут против нас действительно выступала целая свора. И извечные враги британцы, полностью подмявшие под себя Турцию[62], а заодно всеми силами пытающиеся выдавить нас с Кавказа и Черного моря. И Франция с ее обиженным новоявленным императором, до истерии стремящимся к реваншу за грозу двенадцатого года[63]. И корысти ради влезшая в эту союзническую упряжку Сардиния[64]. И всевозможные сочувствующие: Австрия, Пруссия, Шведско-норвежский тандем[65]. Только я скажу так: когда в ход идет чистая математика, любые комбинации бессильны.

– То есть?

– У нас в большинстве своем гладкостволки, бьющие на триста шагов, у них – много нарезных штуцеров с дальностью стрельбы в тысячу двести шагов. Троекратное превосходство. Наши солдаты сильны в штыковой и рукопашном бою, но кто сказал, что союзникам обязательно нужно подходить так близко к русским позициям? Достаточно подойти до нужной дистанции, и можно спокойно отстреливаться, не боясь быть убитым русской пулей. Та просто не долетит до цели. А мы в это время мучайся с гладкостволами и их адаптацией под французские пули[66].

Конечно, нельзя сказать, что у нас нарезного оружия вообще не имелось в наличии. Имелось, но… Снабжались ими лишь стрелковые батальоны. По двадцать шесть ружей на батальон, да и то литтихскими штуцерами, а эти весят по пять с лишним килограммов каждый и трудно заряжаются особой пулей с ушками, которыми она вкладывалась в нарезы ствола. Про цилиндросферическую пулю Нейслера опять же не забываем. За счет нее даже из гладкоствольных ружей можно бить до шестисот шагов. Куда против этого круглым пулям?

Или пуля Минье. Она тоже не подарок.

А уж про то, как мы со всеми этими недостатками боролись, вообще можно говорить бесконечно и поминая недобрым словом тамошний ленд-лиз[67]…»

Насчет ленд-лиза не знаю, но часто вспоминаю «грядущую» Первую мировую с бездымным порохом, пулеметами, остроконечными пулями, гранатами и прочими «удобствами». Земля и небо. Даже тамошняя «мосинка» по сравнению с нынешними ружьями мечта абсолютно для любого стрелка. Это точно и неоспоримо.

* * *

Еще из разговоров Лермонтова на «Палладе» о том, из чего же приходилось стрелять здешним гусарам, можно сделать удручающий вывод: с качеством огнестрельного оружия в николаевском времени проблем выше крыши. Как вам положенный Михаилу Юрьевичу по штату кавалерийский офицерский пистолет? Ударный. Нарезной (в канале двенадцать нарезов). Заряжается с дула здоровенной круглой пулей (там только один калибр семь с небольшим линий[68]). Знаете, как из такого «пекаря» стрелять, а после перезаряжать?.. Вот то-то и оно.

И это еще только цветочки. Есть кое-что почище пистолета. Кавалерийский ударный, гладкоствольный, заряжающийся с дула, стреляющий по одному-два выстрела в минуту карабин образца тысяча восемьсот сорок девятого года. Как его заряжать? Тоже целая наука. В понемногу пробуждающейся лермонтовской памяти всплывают чьи-то слова: «…Скусив патрон, стрелок всыпает порох в дуло, разминая патрон между пальцами, дабы не осталось на нем пороха. Ствол в это время держать следует в отвесном положении, чтобы пороховая зерна не прилипала к стенкам его, покрытым после нескольких выстрелов влажным осадком. Затем опорожненный патрон вкладывается в дуло пулею к пороху и прибивается несильным ударом, дабы не раздавить пороховых зерен, которые, превратясь в мякоть, действуют слабее. Затем уже насаживается на стержень капсюль и плотно прижимается к стрежню пальцем. Курок должен быть при этом поставлен на предохранительный взвод. Вот теперь можно стрелять, прицелившись и плавно нажав на спуск указательным пальцем правой руки…»

Прицелились? Ну, тогда ОГОНЬ! Бах!.. Теперь я как никогда понимаю одного мудрого киношного индейца-ирокеза, не любившего огнестрельное оружие (много шума, много дыма, плохо пахнет) и отдающего предпочтение верному томагавку или ножу.

И все же выпущенные из такого ружья пули хоть и летели недалеко, но хлопот могли доставить много. Особенно если пробивают человеческое тело. Обо всех этих тонкостях мне поведал еще на двухсотлетии Бородинского сражения гренадер гвардии Наполеона Жан Капе, на поверку оказавшийся хирургом из Рязани Владимиром Зайцевым: «Знаете, чем отличается огнестрельное ранение современности от огнестрельного ранения времен Наполеона и всей первой половины девятнадцатого века? О! Это земля и небо. Остроконечные пули прошивают, как правило, тело навылет, ломая попадающиеся на пути кости, разрывая внутренние органы и сосуды. Но не круглые пули, нет. Эти шарики как будто специально созданы для инфицирования. При попадании они сильно разможжали ткани вокруг раны и вместе с клоком одежды забивали перед собой вглубь много всякой заразы. Про кровеносные сосуды вообще говорить не приходится; даже не поврежденные круглой пулей, они перестают работать. Если пуля поражала конечность, без ампутации не обходилось. Ну не знали еще тогда, что такое сосудистая хирургия, вот и…»

– Михаил Юрьевич, вы заняты?

– Нет. Просто тихо размышляю о былом и грядущем.

– Не желаете поучаствовать в учебном бою?

– Почему нет? Стрелять только будем или…?

– Не только. Сегодня обещали показать кое-что неожиданное.

– Звучит заманчиво. Сейчас облачусь в свои латы и выйду на поле брани…

Короткая беседа прервала цепь рассуждений. Я встал из-за стола, буквально заваленного бумагами, и, выполнив намеченные приготовления, вышел из своего скромного «кабинета» наружу. Действительно нужно размяться, а то от канцелярского сидения уже спину ломит и ноги крутит. И рад бы совсем от бумаг отбиться, но не уйти. Пока никуда не уйти.

Глава 6

А знаете, меня уже начинает раздражать тот неутешительный факт, что за все время пребывания здесь, в этой эпохе, я постоянно чувствую себя пленником. «Пузырь», «Щука», теперь еще и этот мрачный «замок Иф». Незавидное постоянство. Я уже надумываю последовать совету аббата Фариа «притвориться мертвым», чтобы, оказавшись в новой мешковине (но зашитой гнилыми нитками), быть сброшенным со стены в воду. А там нож, рывок, сокровища, месть Монте-Кристо.

Сравнение, конечно, не ахти, но как быть, когда ты безвылазно и уже вторую неделю подряд торчишь в каменном строении, повсюду плещутся холодные, пока еще не замерзшие балтийские воды, до Питера рукой подать, до Кронштадта еще ближе? Мне б прогуляться, а вместо этого?

Вместо этого под ногами у меня деревянный пол моей нынешней то ли обители, то ли тюрьмы. Прошу познакомиться с ней. Классический каземативный морской форт «Император Александр I». Прикрывает южный фарватер Кронштадтского рейда. Родом из тех строений, что преобразили Кронштадт (да и весь Петербург) после ноябрьского наводнения тысяча восемьсот двадцать четвертого года. Это о нем Пушкин в «Медном всаднике» рассказывал. Много бед наделала налетевшая с запада жестокая буря. Тогда всю ночь в окна питерцев хлестал дождь с ледяной крошкой, вода в Неве поднялась чуть ли не на четыре метра выше ординара, перекинулась через гранитные парапеты набережных, хлынула на улицы, начала сбивать пешеходов, опрокидывала кареты.

Кронштадту досталось еще сильнее. Его почти весь затопило. Волны разрушили все укрепления, что создавались в течение ста с лишним лет. Из девяноста четырех судов на якорях удержалось только двенадцать. Остальные разбились о берега и мели. Главная крепость и флот на Балтике фактически перестали существовать.

Плюс ветхость. К тому времени основанные еще при Петре Первом Кроншлот и Цитадель давно находились в плачевном состоянии. Нужно ли говорить, что нынешний император, любивший инженерное дело, взойдя на трон, тут же взялся исправлять ситуацию. Не просто решил восстанавливать балтийские форты и крепости, но и усилить их камнем.

«Александр» достроили семь лет назад. Вышел он небольшим. Длиной девяносто метров, шириной всего шестьдесят. Конструкцией напоминает бутерброд. Словно четыре каменные палубы линейных кораблей поставили одна на другую.

Есть и более точная «схема». С фронтальной (западной) стороны кирпичные, облицованные гранитными блоками казематы возвышаются на три яруса. Четвертый верхний ярус открыт. С горжевой (тыльной) восточной стороны казематы идут в два яруса с бойницами в первом ярусе – это для ружейного или, как его еще называют, «подошвенного боя». Вход в форт расположен со стороны причала и перекрыт массивными металлическими воротами с порталом. За ними с тыльной стороны форта встроено трехэтажное прямоугольное кирпичное здание. Там кухня, кузница, караульное помещение (первый этаж), казармы для офицеров и рядовых (второй и третий этажи). Вдоль фронтальной стороны слева и справа две полубашни с чугунными винтовыми лестницами (литье красивое ажурное) и ядрокалильными печами. То есть в таких печах ядра чугунные раскаливают, прежде чем ими пушки зарядить. Для чего? Сейчас объясню…

Видели кино про морские сражения парусников? Суда сходятся, дают друг по другу из пушек бортовой залп. Да такой, что только щепки с огнем в разные стороны летят. Красиво, картинно, эффектно, но неправдоподобно. Борта у тогдашних кораблей толстые и крепкие. Обычными чугунными ядрами такую преграду не пробить – отскочат. Не такелаж же с рангоутом ими обстреливать, когда книппели[69] для этих целей есть. Тогда как? Очень просто. Прокаливай ядро до красноты, подавай к орудию в специальных ведрах, заряжай с помощью специальных захватов – клещей – и стреляй себе на здоровье. Такой «красный шарик» от борта не отскочит, а вот застрянет наверняка, заставив дерево тлеть, а через пару минут вспыхнуть огнем. А уж если в пороховой погреб попадет, то…

Откуда мне все это известно? Из рассказов здешнего артиллерийского поручика Андрея Андреевича… Герасимова. Не знаю, что и думать, глядя на него. «Вот так начнешь изучать фамильные портреты и уверуешь в переселение душ. Он, оказывается, тоже Баскервиль»[70].

Ну, Баскервиль не Баскервиль, а внешне вылитый Саша Герасимов. Может, прадедушка? Неизвестно. Герасимовской родословной я не интересовался, но думаю, что да. Андрей тоже словоохотлив и о своем ремесле может говорить часами:

«– …Дабы противодействовать неприятельскому флоту, стремительно надвигающемуся на Кронштадт, нам нужны быстро стреляющие орудия. Увы, но даже самые ловкие наши артиллеристы могут не поспеть с заряжанием, прежде чем какое-нибудь вражеское судно прорвется к берегу.

К тому же дальность. Лучше бить прямым выстрелом на один-полтора кабельтовых[71], но и он отнюдь не всегда получается.

Что же в таком случае предпринять? Только уповать на количество орудий…»

И начинается экскурсия по казематам. Арки, арки, арки. Пушки, пушки, пушки. Много. Очень много пушек. 24-фунтовых – тридцать две, 36-фунтовых – двадцать, 24, и 36-фунтовых коронад – по четыре, пудовых «единорогов» – пятьдесят, трехпудовых бомбических пушек – девять, пятипудовых мортир – четыре. Всего сто двадцать три орудия при гарнизоне в семьсот восемьдесят шесть человек. С недавних пор к этой цифре прибавилось еще несколько «жильцов». Про меня рассказывать не нужно, а вот про других «узников» стоит. С ними тоже не скучно и не все до конца ясно.

* * *

Я не верю в чудеса, но они случились. Разъяснив обстановку и ответив на вопросы, Петров велел «готовиться, дожидаться дальнейших распоряжений, детально знакомиться с предстоящей войной, не открывать никому свое истинное лицо». Затем быстро убыл в Питер, а вместо него в форт привезли… еще четверых из тридцати двух уцелевших членов экипажа «Паллады»! Немыслимо? Нет. Мыслимо. Очень даже мыслимо. И все же…

Расспросов у меня было много:

«– Как вы спаслись?

– Удачей, ваше высокоблагородие. Едва по фрегату дьяволы эти палить начали, я грешным делом думал: все, конец. Сгину, не выстою в эдаком светопреставлении. Кругом дым черный, ничего не видать, море бурлит, того и гляди проглотит, а у самого в ноге обломок деревянный торчит. Чую, что погибаю. Однако ж в шлюпку батюшка наш меня втащил.

– С божьей помощью управился. Благо, что плавать хорошо могу и шлюпка рядом была. Сам залез, отрока затащил, а уж после и остальных выудил.

– Многих первым же попаданием убило, но меня так – оглушило немного. Лежу на палубе, рядом Иван Семенович в крови, матросы падают. Больше сделать ничего не смог. Очнулся в шлюпке.

– Пираты. По-другому я этих мерзавцев не назову. Они не стали нас топить, просто оставили умирать в шлюпках в море среди обломков «Паллады». Но спасение пришло столь внезапно, что мы и сами до конца в него не верили. Этот чудесный пароход – быстрый, необычный, вооруженный. Он как будто возник из сказки…»

Ну, господин Петров, я вам это еще припомню. Про «Щуку» из сорок второго рассказали, а про советский минный заградитель «Марти» из того же времени ни слова. Откуда тогда я о ней знаю? От Тимофеева, доставившего в форт через три дня после моего «переезда» матроса Фадеева, иеромонаха Макария, юнгу Лазарева и… Гончарова. Как уцелел Лень, я ума не приложу. Митька, отчаянная голова, в воде не тонет, в огне не горит. Батюшка наш судовой тоже смерти не по зубам, как и Мишка Лазарев. Но не Гончаров же.

С какого бока Лень вообще влез в «друзья» к Михаилу Юрьевичу? Единственное, что припоминаю на этот счет, так это вечера у Белинского в доме Лопатина у Аничкова моста. Там в маленькой гостиной Гончаров несколько вечеров читал свою «Обыкновенную историю». Все слушали, а Белинский на месте усидеть не мог. То и дело привскочит со стула, сверкнет глазами, выделяя лучшие куски текста, снова садится, слушает, а после нет-нет да, посмеиваясь, начинает коситься на Языкова со словами: «Ну что, Языков, ведь плохое произведение? Не стоит его печатать».

Теперь вот опять «друг» Гончаров рядом с Лермонтовым.

Ладно, проехали. Нечего вспоминать. Про то, где держат остальных уцелевших жертв британской военно-морской агрессии, я у Петрова при следующей встрече еще спрошу (у Тимофеева все равно не выпытать), а пока я «заключен» в форте вместе с остальными, слишком много знающими.

Вернее, не так уж и много знающими. Все четверо говорят, что их и остальных спас какой-то диковинный пароход из металла с молчаливым экипажем, неспешно доставил на Родину, а там «господа из Третьего Отделения нас сюда препроводили». Так что теперь «узники» вместе со мной квартируют тут. Сидим безвылазно. Отлучиться никуда нельзя без особого распоряжения вышестоящего начальства.

А вот участвовать в военных учениях, которые в форте проходят чуть ли не каждый день – это пожалуйста, это сколько угодно. И сегодняшнее утро исключением из общей череды не стало.

Глава 7

– Кулак!.. Штык!.. Приклад!.. Штык!.. Приклад!..

Видел бы меня поручик Орлов, чей способный повзрослевший ученик сам теперь стал учителем для юного Лазарева. Усмотрел глазастый юнга однажды, как господин Лермонтов во время очередного променада по форту в темном углу руками и ногами вензеля всевозможные выписывает, и началось тогда в деревне лето. А что мне прикажете делать? Лермонтов, конечно, офицер боевой, но все же больше по части классической фехты и стрельбы специалист. Маловато будет. Ну и мне за бумагами сидеть надоело, вот и решил тренировки устраивать втихую.

Втихую не получилось. Обнаружили меня и давай спрашивать. Пришлось срочно придумывать объяснения, откуда я (то есть Лермонтов) все это знаю и умею. Зато придумал быстро.

«– Откуда умения? С Кавказа. У казаков из своего отряда перенял, дабы уцелеть во время стычек с горцами. А таковых тогда случалось множество…»

Тут я не соврал. Во время второй ссылки на Кавказ поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов не только штурмовал неприятельские завалы на реке Валерик – «несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием», но и команду «охотников» возглавлял. От рубаки Дорохова[72] «в наследство» достались, когда тот после ранения отправился в госпиталь. Та еще компания подобралась. Разжалованные офицеры, казаки и кабардинцы. Отчаянные беспринципные черти, чей новый командир завел для этого полкового «спецназа» свои правила: прошедший испытание брил голову и отпускал бороду, маскируясь под горца. Одевались тоже по-горски, как и воевали. Огнестрел в отряде не признавался и презирался. Вместо него холодняк и простая стратегия: с шашками и кинжалами тихо подкрасться и без всякого «ура!» молча кинуться на врага, чтобы столь же тихо резать, рубить, колоть.

Бойцам под стать был и командир этой «блуждающей кометы». В ту пору очень Лермонтов напоминал барона Унгерна среди его казаков-забайкальцев. Та же диковатость, грубость и первобытность. Спал он на земле, ел из общего котла, небрежно относился к внешнему виду, нося красную, как будто вечно нестиранную канаусовую рубаху, что выглядывала из-под вечно расстегнутого сюртука. Еще гарцевал на белом, как снег, коне и, по-молодецки заломив белую холщевую шапку, вместе со своими удальцами бросался в самые отчаянные авантюры.

Все это я рассказал Мише. Он поверил, но само собой по закону жанра немедленно сработало обычное «научите точно так же биться». Пришлось учить.

И преемственность традиции тоже соблюдена. Потому поблажек Мише я не даю, заставляя его безо всякого оружия сражаться с Фадеевым во дворе форта. Благо Митька в поддавки с юнгой не играет, отлично зная, что теперь парень благодаря мне и своим врожденным способностям может, рыкнув, ярь в себе пробудить. Между прочим, не он один. Удивил Макарий. Сила силой, но с боевыми секретами наших предков батюшка тоже хорошо знаком. В монастыре познал. Не Шаолиньском, а Соловецком. Есть там своя закрытая, секретная школа рукопашного боя. И неслабая такая школа. Спарринговать с Макарием интересно. Против моего скоростного «волчка» неплохо орудует более силовым, «медвежьим» «бером». Но сейчас священник наблюдает за Мишей. Тот уже успел отбить пусть пока деревянный (как и ружье) штык, а затем опрокинул Фадеева, бросившись матросу кубарем под ноги. Пора спасать побежденного от неминуемого добивания.

– Прекратить бой! – гаркнул я ко всеобщему неудовольствию здешних артиллеристов. Они на тренировке присутствуют по моей взаимной договоренности с начальником гарнизона полковником Куприяновым – суровым служакой с окладистой русой бородой, прихрамывающей походкой и привычкой следить буквально за всем, что происходит во вверенном ему форте. Он тоже смотрит и ждет, когда перед основными учениями я проведу дополнительные. Дождался.

Для начала беру в руки две специально для меня привезенные из Кронштадта казачьи шашки. Гусарские сабли, конечно, красивее, но… Во-первых, прямо сейчас покоятся они на дне морском благодаря британским гадам, потопившим «Палладу»; во-вторых, демонстрировать изыски фехтования, когда вокруг тебя кипит сражение – непозволительная роскошь. Сабли – для дуэлей, шашки для сражений. И без изысков. Как сказал один знаменитый мастер клинка из восемнадцатого века: «В самых сложных ударах малейшая неточность более опасна для того, кто наносит удар, чем для противника. Тот, кто наносит слишком сложные удары, часто бывает вынужден пренебречь защитой, что приводит к ужасным последствиям. Впрочем, большинство таких ударов не выходит за пределы фехтовальных залов. В поле прямой удар и прямой отвод – чуть ли не единственные используемые приемы, прочие считаются слишком опасными».

Из сего мудрого наблюдения и исходим, проводя атаки и объясняя ошибки артиллеристов, более привыкших к пушкам, нежели к рукопашному бою. Учу их даже тесак метать, а не только им фехтовать. Сегодня, например, тренируемся метать на звук и с завязанными глазами.

– Бу! – резко выпалил я. Солдат вздрагивает, но успевает развернуться и безоборотно, как я учил, посылает оружие в цель. Я уклоняюсь, и клинок с треском вонзается в мешок с песком.

– Прекратить!.. Зачем же имущество портить, братец?

– Виноват, ваше высокоблагородие.

– На сегодня с тебя хватит. Следующий…

Тренировка длится еще полчаса, а после Куприянов перехватывает эстафету. Согревшиеся солдаты идут к своим орудиям, а мне предлагается пострелять на верхней «палубе». Не откажусь. Тем более есть из чего.

* * *

Хранится в форте реликвия: настоящий дубельгак[73]. Стандартный. Образца тысяча семьсот сорок седьмого года. Это, конечно, уже не затынная пищаль[74], но по виду все такая же здоровенная неудобная махина длиной под два метра и весом под двадцать кг. Однако стрелять из нее мне так и не довелось. Имеется в арсенале кое-что посовременней старинного ружья. А именно крепостной штуцер образца тысяча восемьсот пятьдесят первого года. Дульнозарядный. Нарезной. Стержневой системы. Бьет на тысячу шагов остроконечной цилиндрической свинцовой пулей с двумя выступами – «ушками» и чугунным шпеньком в головке – это чтобы предохранять пулю от расплющивания при ударах стальным шомполом. Ложе из орехового дерева доходит до половины ствола. Под цевьем чуть впереди замка крепится толстая рукоятка. За нее во время прицеливания нужно браться левой рукой, плотно упирая в плечо приклад, оборудованный для уменьшения отдачи кожаным чехлом с войлочной подушкой.

Из такого штуцера стрелять довелось мне часто. Что могу сказать: скучаю. По-прежнему отчаянно скучаю по огнестрельному оружию начала двадцатого века. Дайте. Дайте мне… крепостное ружье полковника Гана, что ли. Его хотя лишь через двадцать четыре года на вооружение примут, зато оно в Первой мировой не только пробивало германские и австрийские броневики, но и послужило в качестве портативного миномета[75].

Да что там минометы! Дайте «максим», «льюис», «мосинку», «маузер»… Обычный револьвер хотя бы. Что же я получил из всего этого набора? Револьвером снабдили, но… здешнего, далекого от совершенства образца. Американский Colt Navy 1851, он же «флотский кольт». Больше напоминает оружие из фильмов о ковбоях. И опять же с пресловутой поправкой на время. Шестизарядный. Стреляет вроде бы без особой отдачи – хоть и круглыми свинцовыми пулями, но вот перезарядка. Пороховница с черным порохом, пули, рожок с капсюлями должны быть всегда под рукой, а дальше: ставим курок на полувзвод, чтобы барабан мог вращаться; в камору (барабан не откидывается) осторожно засыпаем чуть больше полутора граммов пороха; плотно вставляем в камору свинцовую пулю; проворачиваем барабан и специальным откидным рычагом-шомполом, расположенным под стволом, вбиваем пулю в камору до упора… И так еще пять раз, чтоб зарядить револьвер полностью. Зарядили? Это еще не все. Поворачиваем револьвер и на брандтрубки над затравочными отверстиями в задней части барабана осторожно устанавливаем капсюли для каждой заряженной каморы. Далее плавно опускаем курок на боевой взвод и стреляем, внимательно считая выстрелы и цели, – еще минут пять на перезарядку вам враги не дадут точно.

Стрелять из «флотского кольта» на учениях стараюсь не часто, с недавних пор то и дело одалживаю его Гончарову. С писателем по-прежнему все сложно. Если у Михаила Юрьевича было стремление фехте его обучать, то у меня к этому ни малейшего желания нет. Лень о продолжении грубо прерванных занятий не настаивает, зато, смирившись с необходимым «заточением», с каким-то маниакальным упорством вздумал учиться стрелять. И не абы из чего. Ружья ему не надобны. Ударные пистолеты тоже. Подавай многозарядное оружие. И не капсюльный «дакфут» или громоздкую «перечницу» Мариетта[76], а только револьвер.

И гордости-то, гордости сколько.

«– Знаете, Михаил Юрьевич, сегодня из шести выстрелов я попал в мишень дважды.

– Поздравляю… Может, тоже закажете себе кольт?

– Всенепременно, всенепременно…»

Как же, закажет. Так и будет чужой портить или чего доброго…

– Михаил Юрьевич! – окликнул меня снизу Куприянов. – Не угодно ли посмотреть на военную новинку? Уже привезли.

– А что там именно? Новое ружье?

– Нечто другое…

Я заинтригован. Спешу вниз, мельком наблюдая, как от причала, должно быть в последний раз в этом году, отдаляется еще один уже хорошо известный мне и всем «жителям» форта знакомец. Первенец петербургского пароходостроения и первый же русский военный транспортный колесный пароход «Скорый». Заложен на Ижорском адмиралтейском заводе почти сорок лет назад (!). Кр-р-асавец! Словно старый запорожец пыхтит и стонет, несмотря на регулярную починку. Удивительно, как этот «динозавр» вообще еще способен на воде держаться, не говоря уже о том, чтобы пусть не такие частые, но регулярные рейсы Питер – форт совершать. Тут только одно сравнение подходит:

«– Загадки я люблю.

– Ты сам как загадка природы – так долго не живут…»[77]

Я, конечно, не ханжа, но если такого дюже древнего старикана воевать еще заставят, то проку от него будет немного. «Скорому» давно уже пора на покой[78].

А еще помню, как однажды в одном журнале на историческую тематику мне ради любопытства удалось выяснить о пароходостроении в Российской империи вот что. В тысяча восемьсот тридцать третьем году на Ижорском заводе построили боевой пароход «Геркулес» мощностью в двести двадцать «лошадей», но дальше дело продвинулось не сильно. Тринадцать лет минуло, а кроме «Александры», «Геркулеса» и «Богатыря» все остальные пароходы были заграничной сборки. Но это на Балтике, а что же на Черном море? Там дела обстояли не лучше. В Николаеве выстроили лишь «Северную звезду» и несколько корпусов для паровых машин, заказанных в Англии. С британских берегов в сорок втором году прибыли три парохода для охраны линии Одесса – Константинополь, да и те колесные слабосильные суда. Как такими воевать с Турцией, когда у той есть в наличии большие пароходы мощностью до четыреста пятидесяти л/c с 68-фунтовыми бомбическими пушками с английскими ударными запалами? Вопрос ребром.

Что же власти предприняли? Николаю Первому побывавший в Америке в тридцать восьмом капитан первого ранга Шанц докладывал об успехах пароходо-фрегатов, но ведь царь любит порядок и чеканный шаг даже на палубе боевого корабля. Аргументация проста: на парусных судах у матросов есть выправка, а на «самоварах» откуда ей взяться, когда по вантам бегать надо не столь резво, как прежде?

А прогресс меж тем не стоит на месте. Спустя год мир облетела весть об изобретении архимедова винта[79]. Для военных кораблей открытие особенно важное. На колесных пароходах кожуха закрывают среднюю часть бортов и мешают установки артиллерии, когда на винтовых такой проблемы нет. Было и практическое подтверждение. На состязаниях винтовые «Великобритания» и «Ратлер» показали полное свое преимущество над колесными собратьями. Маневренность, скорость, ход под парусами, артиллерия, безопасность, экономичность употребления угля – все у них лучше. Естественно, «колесники» немедленно начали переделывать, снабжая их машиной, приводимой в движение винтом. Нужно бы и нам подсуетиться, однако…

У нас если что и поменялось тогда, так это… подушки на кораблях. Их вместо рубленых перьев приказали набивать конским волосом.

Но эра парусов прошла. Это понимал даже Гончаров.

«– Парусное судно напоминает мне старую кокетку, которая нарумянится, набелится, подденет десять юбок и затянется в корсет, чтобы подействовать на любовника, и на минуту иногда успеет; но только явится молодость и свежесть сил – все ее хлопоты разлетятся в прах. Так и парусное судно, обмотавшись веревками, завесившись парусами, роет туда же, кряхтя и охая, волны; а чуть задует в лоб – крылья и повисли.

С парусами дело решено. Паруса остались на долю мелких судов и небогатых промышленников; все остальное усвоило пар…»

Пар, говорите. Но пару в России пока не хватает. Может, отчасти из-за того, что у нас мало пароходов, «Скорому» действительно не дают уйти. Держат, возят на нем в форт всякую всячину, как и сегодня. Посмотрю, что именно доставили. Вдруг вещь стоящая?

Глава 8

«– Он в окне!.. Бросайте оружие! Руки за голову!»

Ага, щас. Уже подчинился, подмышки показал. А офисный стол, отправленный в свободный полет через окно киберпинком, вам не нужен? Есть еще заранее приготовленный М134 Minigun с электроприводом мощностью 1,5 кВт, способный за минуту превратить в решето несколько полицейских машин, скучковавшихся у лаборатории «Кибердайн системс». Парочка выстрелов из гранатомета прилагается. Человеческие жертвы – ноль.

Ностальгия, ностальгия. Покинь меня. Не до тебя сейчас.

Хотя спасибо, что напомнила о кинохите начала девяностых. Глядя на то, что «Скорый» привез сегодня в форт, только бессмертный «Терминатор» на ум и приходит. И настроение. Оно у меня стремительно улучшается, и вот почему. Вторая половина девятнадцатого века только еще началась. Некое неуклюжее, громоздкое подобие пулемета под названием «митральеза Монтиньи» если и будет принята на вооружение во французской армии, то только через семь лет. Во дворе форта прямо сейчас толпа артиллеристов с любопытством рассматривает нечто сильно напоминающее классический пулемет Гатлинга. Шестиствольный, укреплен на лафете, можно поворачивать в разные стороны, есть коробчатые магазины (десять ящиков) с тридцатью сферическими пулями, имеется ручка вращения для стрельбы, заряжается агрегат сверху. И вся эта пока что экспериментальная красотень называется «картечница артиллерийская образца 1852 года». Инструкция прилагается. Вот с ней-то и предстоит знакомиться не только мне, но и другим счастливцам. И познакомились.

Все просто и почти как с Максимом. Обслуга – четыре номера. Начальник картечницы, наводчик, заряжающий, подносчик пулепластин (так и называются). Заряжай, крути ручку «мясороубки», выпускай шквал пуль по всему сектору обстрела.

Но это для меня просто, а для нынешних армий, привыкших наступать плотным строем, такая смертоносная «карусель» станет страшным сюрпризом. Выкашивать пехоту и конницу будет безжалостно и методично. Недостатки? Дыму от нее много. Но с этим как-нибудь управимся, ведь есть же учения. И без моего участия проводить их Куприянов никак не желает. Потому не отказываюсь, смотрю, слышу команды:

– Пластину готовь!.. Заряжай!.. Огонь!..

Картечница превращает бочку-мишень в ошметки. У артиллеристов глаза наполнены детским восхищением, Куприянов качает головой, но затем, когда учения завершены, среди офицеров начинается спор. И причина всего одна: нужна ли пулеметная новинка русской артиллерии?

– Все это, безусловно, занимательно, но для чего ее привезли нам? Не лучше ли передать в стрелковые части. Для них она будет более полезна.

– Согласен. Наше дело – пушки, а не ружья.

– Полевая артиллерия еще сможет извлечь из нее выгоду, но крепостная? Какой прок от сей картечницы здесь, в форте? Обстреливать вражеские суда нужно пушками, а пули для пехоты. Возьмите наши превосходные бомбические орудия…

И все такое в том же духе. Что поделаешь, когда четкого разграничения пока нет. До создания полноценных пулеметных команд пройдет еще много времени.

Хотя мне лично совсем другое интересно. Раз уж товарищ Петров решил выиграть войну, а заодно и очередную партию у Штерна, то для чего он кронштадтские форты вздумал пулеметами усилить? Насколько я знаю, решающие сражения грядущей кампании будут проходить в Крыму, а Балтика… Что Балтика? Ну да, и сюда война тоже придет, однако…

Воевать англо-французам тут предстоит иначе и по большей части своем не так, как рассчитывалось изначально.

* * *

На Балтике союзники впервые объявились весной пятьдесят четвертого. Им бы Кронштадт с Петербургом атаковать, тем более что британский кабинет желал этого гораздо больше, нежели разрушения Севастополя или хотя бы всех городов русского Черноморского побережья. Но вмешались обстоятельства. Наших сил тут скопилось немало. Только Петербургский район с Кронштадтом должны были защищать восемьдесят тысяч человек, а всего на этом фронте мы могли выставить двести семьдесят тысяч. На Наполеона № 3 рассчитывать не приходится. Солдат для сухопутных операций французский император не давал, а своей пехтуры у бритых не найдется.

Опять же разведка доносит: «У русских в Кронштадте плавучие батареи, причем на каждой по четыре крупнейших мортиры, а в британском флоте ни одной. На кронштадтских фортах 128 орудий, из которых 64 очень крупные. Русские расположили минные заграждения у входа не только в Кронштадтскую, но также в Ревельскую и Свеаборгскую бухты». Стоит все это обсудить и обмозговать в тесном кругу.

«– План русских варваров ясен.

– Очень интересно. Не поделитесь?

– Охотно. Они хотят подпустить наш славный флот к Кронштадту – это во-первых. Затем начнут его громить береговыми и плавучими батареями – это во-вторых. А после и вовсе уже все свои корабли на нас двинут – это в-третьих. Еще и весточку в Свеаборг отошлют, чтобы тамошние суда отступление наше отрезали. Такие дела, господа-сэры.

– Очень плохие дела. Ваши варианты, джентльмены?

– А давайте просто попугаем русского медведя в его логове.

– Давайте.

– А еще неплохо было бы гнусавых к этом делу подключить.

– Станут ли?

– Станут. Тауэром клянусь. Век Темзы не видать, в натуре…»

Уж не знаю, такие ли разговоры в Лондоне велись или другие, но только действительно решили бритые, что действия их совместного с французами флота в Балтийском море должны лишь держать в напряжении Петербург и препятствовать нам посылать подкрепления на Дунай, а затем и в Крым. Была и у дипломатии работа: сорвать шведский нейтралитет и заставить Швецию примкнуть к союз никам.

На вечно недовольных поляков Лондон тоже очень даже поглядывал. Для тех ведь бунтовать не впервой, так почему бы и теперь под боком у русских очередной пожар не разжечь? Но не вышло с бунтом. Обломались бритые.

Однако и наши тоже далеко не все сделали правильно. Тот же Балтийский флот. Как его использовали? В адмиралтействе считали невозможным выйти в море и разбить англичан с французами, а вот уйти в глухую оборону, отстояться за кронштадтскими укреплениями надеялись твердо.

И это тогда, когда Балтийский флот представлял собой силу, которую союзники считали серьезной. Он и Черноморский обошел по ряду показателей[80]. Почему бы им хоть минимально не повоевать? Но не повоевали. Решили только обороняться. Еще летом пятьдесят третьего наши спецы начали минировать Финский залив гальваническими минами Якоби, несмотря на технические пакости со стороны «конкурирующей организации» Нобеля[81]. Однако решение правильное. Минирование делало Кронштадт и Свеаборг недоступными для врагов, даже в том случае, если бы тем удалось прорваться сквозь заградительный артиллерийский огонь и подойти к берегу.

И все же англо-французский флот, ведомый вице-адмиралами Напиром и Персевалем-Дешеном, сунулся в Балтику. К Питеру и Кронштадту лезть не решились (мины же кругом, укрепления и береговые батареи, войск полно), зато попиратствовать и пограбить на финляндском побережье – это пожалуйста. А что такого? Все равно же ругать не станут даже сами русские[82]. Вот союзники и пиратствовали на Аландских островах, после осады и бомбардировки взяв крепость Боморзунд. Засим все. Другие военные действия успеха не имели. Куда дальше, господа пираты? Нужно подумать.

«– Чего делать будем, кореш мой английский? Хабару мало, пацаны бухают, лето положенное отгуляли, пахан во Францию и Шербург двигать велит.

– Да. Тут ловить уже нечего. Мне тоже с братвой по кичам пора. В Англию прихряем, в Нарген и Киль…»

На сей распорядительной ноте «Балтийская кампания 1854 года» завершилась. Уплыли англо-франки, но через год снова снарядили флот – шестьдесят семь судов под командованием вице-адмирала Донзаса и его французского коллеги адмирала Пэно. В мае союзники вторично приперлись воевать Петербург. И снова выманить наши корабли вздумали. Вот только про укрепление и подводные мины Якоби забывать не стоит. Значит, опять пограбим финские берега и кое-что побомбим. Для начала Ловизу и Транзунд… Но русские метко отстреливаются! Тогда… через недельку бомбардируем батареи Фридрихсгая… Опять русские шибко больно отгоняют славные британские суда! А мы… А мы… с началом августа почти двое суток мортирами бомбардировать Свеаборг будем, вот…

До чего же страшно! Напугали ежа голой жо… артиллерийской мощью. Двадцать тысяч выстрелов сделали по крепости, а толку? Петербург и Кронштадт не взяты. Донзас даже после внушительного благословения на ратные подвиги от премьера Пальмерстона и газеты «Таймс» «сделать больше, чем адмирал Непир» остался ни с чем. Наполеон № 3 после успеха под Севастополем лить французскую кровь ради английских интересов решительно не желает. Упрямые шведы со своим королем Оскаром Первым тоже не особо хотят с русскими драться без Австрии. Как поступить при эдаком раскладе англо-франкам? Только отчаливать к родным берегам, ведь итог войны теперь в Крыму решается, где грядет сражение у речки Черной.

Но если все так, то чего нам тут тогда опасаться? Ну, сунутся союзники дважды, дважды же ни с чем останутся. Севастополь надо спасать от будущей осады и разрушения, туда помощь вести, а мы… За каким-то рожном стережем Балтику, где уже сегодня еще до начала войны без всякого минирования, укреплений и береговых батарей есть подлодка «Щука» и минный заградитель «Морти». И ничего, что со дня на день навигация закроется, а Финский замерзнет. Не по льду же на коньках союзники воевать приедут?!

Или я чего-то не знаю?

Тимофеева не спросить. Петрова тем более. Только и остается, что пообедать и вернуться к постижению уже случившегося грядущего, гадая, чего ради меня держат в форте и не выпускают в Питер. Может, опасаются, что господина Лермонтова в столице слишком многие узнают и возникнет к нему тогда слишком много вопросов? Точно не известно. Да мне и самому не слишком хочется с чужим прошлым иметь дело.

И все же раз в Питер мне ход заказан, то отпустите хотя бы в Кронштадт. Или в Кронштадте тоже знакомые, близкие и друзья у Лермонтова найдутся?..

Тянулись дни, а свободы не было. Когда Финский залив замерз и наступил декабрь, в форт явился Петров. Разумеется, не просто так, а сразу же после того, как всю столицу буквально взбаламутила череда событий и кому-то требовалось в них разобраться. Вот тогда-то шанс на освобождение у меня появился. И немалый такой шанс.

Глава 9

– …Простите, конечно, но я не понимаю, почему мы пребываем в полнейшем бездействии. Нужно ли бездействовать, когда призывают к такому? Вы только послушайте. «Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека, и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, один – революция, революция кровавая и неумолимая, – революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка…»

И что прикажете делать с эдакими аспидами?

– Под конвоем на Кавказ или в сибирские батальоны.

– Хорошее решение, но нужно смотреть глубже. Нужно открыть государю глаза на происходящее. Государь должен встать во главе международного общества нравственных дворян. Эта моральная могучая сила высоких, благородных и честных душ разрушит реакцию, уничтожит революцию на корню. Николай поймет… Я бы предложил назвать общество Орденом Возрождения…

До чего же меня утомляют рассуждения Гончарова. Аполитично рассуждаешь. И утопично. Нечто подобное говаривал еще Путятин: «И мы в пору учения в Корпусе тоже мечтали-с о чем-то эдаком. Надумывали создать государство всеобщего равенства людей на Сахалине. Называлось оно Чока. У нас даже одежда для Чоки была особая: синие шаровары, куртка, пояс с кинжалом, на груди две параллельные полоски из меди в знак равенства».

Однако теперь Путятин невесть где, а Гончаров с выпученными глазами размахивает руками, словно ветряная мельница перед Дон Кихотом, стоя в фортовом кабинете Петрова, вместе со всей столицей, Кронштадтом, гарнизоном форта, взбаламученный событиями трех минувших дней.

Событие первое. 14 декабря утром форт и весь Кронштадт были разбужены страшным взрывом. В Кронштадте на воздух взлетела артиллерийская лаборатория, где делали взрывчатые вещества. Стояла за городом на косе. Сорок два человека тамошнего персонала (фейерверкеры, рядовые артиллеристы) погибли, едва приступив к новому рабочему дню. Спаслось лишь девять солдат из Кронштадтского артиллерийского гарнизона – служивые еще не успели дойти до лаборатории, от которой после взрыва ничего не осталось. Причины самого взрыва не установлены. Ведется следствие.

Событие второе. 15 декабря в Макетный зал Инженерного замка, где стоят макеты всех крепостей России, неведомо как пробрались два иностранца. И это несмотря на то, что зал считается секретным объектом, а ключ от него есть лишь у старого служаки генерала Фельдмана[83], которому самим государем строго-настрого запрещено пускать в зал посторонних. Но иностранцы в зал все же как-то попали и были обнаружены дежурными офицерами за срисовыванием планов. Шпионы. Притом английские. Стрелять начали в охрану. Не знаю, как там все разворачивалось, однако злоумышленники с места преступления скрылись. Хорошо еще, что тетради свои побросали. Теперь по всему городу и окрестностям объявлен план-перехват «Смерч-антибрит», жандармерия и полиция работают в усиленном режиме.

Событие третье. 16 декабря по Петербургу начали гулять листовки с прокламацией «Молодая Россия». Автор не известен, но призывает к революции, террору, свержению монархии и созданию «социальной и демократической республики России». Само собой, правоохранительным органам и здешней ГБ забот прибавилось, всюду обыски, облавы. Вот и до форта добрались. Несколько прокламаций среди солдат нашли, еще по одной у Гончарова, Миши, Фадеева, Макария и… меня. Черт его знает, кто мне ее подкинул, но теперь под подозрением все. И допрашивают всех…

Выслушав гневное ура-патриотическое объяснение Гончарова и выпроводив его вон, Петров повернулся ко мне:

– Как видите, Михаил Иванович, мой дедушка, времени зря не теряет.

– Думаете, это его рук дело?

– Сомнений нет. Война еще не началась, а подрывная работа уже идет полным ходом. Старик жаждет в очередной раз все разрушить…

А знаете что? Я, пожалуй, слишком строго обошелся с вами. Запер в форте, за бумаги усадил, свободу передвижения ограничил. Хотите побывать в Петербурге?

– Хочу.

– Тогда можете отправляться туда хоть сегодня. Но прежде я вручу вам необходимые документы – это для полиции.

И еще вам нужно на время замаскироваться… Будет лучше, если вы посетите столицу инкогнито…

Инкогнито так инкогнито. Усадили меня в кресло, пришел столичный гример и давай колдовать над моей мордою лица. Хорошо так поколдовал. За каких-то пять минут превратил он меня из молодого, подтянутого, вновь принятого на военную службу гусара в костлявого штатского скверного вида старикашку. Образина, однако. Две синюшные бородавки на носу чего только стоят. В таком виде я и направился с Петровым в Петербург, захватив с собой не только кольт, но и необычную трость. Тяжелая, из слоновой кости и с опасным сюрпризом внутри. Легким движением руки превращается… в элегантную шпагу. Стоит лишь незаметно нажать на нос позолоченного бульдога, чья голова у трости вместо набалдашника, как тут же раздается щелчок – и обоюдоострый клинок готов к работе. Хорошая вещь. Даже Пушкин от такой бы не отказался. А покойный поэт в тростях толк знал, без трости из дома не выходил и вообще их коллекционировал. Особенно любил тонкую камышовую трость с вделанной в набалдашник бронзовой пуговицей с парадного мундира Петра Первого. По преданию, пуговица была подарена царем прадеду Пушкина арапу Ганнибалу.

Ну, а мне трость Петров подарил, заодно снабдив местными деньгами (не скажу сколько) с универсальным пропуском и напоследок попросив особо не злоупотреблять полномочиями. Я и не собираюсь. Честное слово. Только пройдусь по городу, вспоминая маршруты, осмотрюсь и назад. Если только чего-нибудь не случится. А ведь может.

* * *

По жизни я человек упорный. Раз что-то задумал, то обязательно добьюсь, и препятствия не помеха. Однако иной раз случается непредвиденный облом с планами. Стараешься, стремишься, силы тратишь, а все равно что-то (или кто-то) с завидной регулярностью и постоянством не позволяет тебе совершить задуманное. В этом отношении город Санкт-Петербург стал для меня именно таким невыполнимым стремлением. Парадоксальная ситуация. С питерцем Гришкой Поповым сто лет как дружу, в гостях он у меня раз пять уже бывал, но вот сам я к нему и его городу никак не доеду. Не выходит поездка, хоть ты тресни.

Зато теперь наконец-то вышла. И пусть передо мной раскинулась Северная Пальмира второй половины девятнадцатого века, все же я впервые вступил в ее пределы своими ногами.

– Удачной прогулки, – сказал напоследок Петров. – Если что, вы знаете, где меня найти…

Конечно, знаю. Работает мой нынешний «доброжелатель», а точнее генерал-майор Александр Егорович Тимошин, начальником штаба Корпуса жандармов и управляющим Третьим Отделением Собственной Е. И. В. канцелярии. Хотите найти сие казенное учреждение? Идите к Цепному мосту. Контора там.

Но мне пока в царское КГБ не надо. Я просто прогуляюсь.

И как Гена Козодоев метаться по переулкам не буду в поисках «Фиш-стрит». Тут не потеряешься, зная местный жизненный ритм.

Петербург встает не рано. В девятом-десятом часу утра на улицах еще пусто. Разве что извозчики «ваньки» уже начали зарабатывать свой кусок. Но к этим лучше не садиться. Хоть и дешево берут, а сани у них обычно грязные, лошади плохонькие. «Лихачей» ждать тоже долго и дорого – эти начнут извоз часа в три-четыре дня и цену заломят соответствующую. Мне на этот счет заморачиваться не надо. Мне благодаря Петрову выделили персональный транспорт: сани, резвая лошадь пегой масти и «водитель». Зовут Трифоном. Выглядит так же, как и обычный рабочий или мелкий торговец: на голове желтая шапка с маленькими черными полями; ухоженная, тщательно расчесанная борода до груди; длинные рыжие волосы падают по обеим сторонам, закрывая уши, сзади острижены под скобу; кафтан из синего сукна (бывают еще зеленые и серые) опоясан ярким шелковым желтым кушаком; на ногах валенки, на руках варежки. Голос у Трифона громкий, зычный:

– Куда едем, ваше высокоблагородие?

Хороший вопрос. Сейчас решу…

Решил, сажусь в сани и… начинаю мерзнуть. До сих пор не привык к здешнему климату. Это еще хорошо, что благодаря Лермонтову я к простуде стоек, а то прописал бы мне здешний доктор полоскание морской водой и компрессы. И это не считая банок, которые я отродясь не люблю. А так еду, смотрю на Тришкину спину, где прямо из-под воротника выглядывает «билет» – кожаный номер (15) с частью и околотком, куда извозчик приписан. И везет меня Трифон не куда-нибудь, а прямиком к Инженерному замку. Почему именно туда? Я и сам не знаю. Что-то внутри повелело выбрать этот пункт назначения…

– Останови, – приказал я Трифону, и сани встали неподалеку от главного входа. Ближе нельзя. После шпионского налета тут усилена охрана и с подозрением смотрят на каждого. Ко мне тоже подошли, но после проверки документов отстали. Нужно бы мне выйти из саней, но я все глядел и глядел на эту громаду, где ныне располагалось Инженерное училище, а раньше, в ту пору, когда здание носило название Михайловский замок, здесь находилось последнее убежище императора Павла Первого. Царь опасался измены и переворота. Может, именно поэтому надеялся на канавы, подъемные мосты и целый лабиринт коридоров. А может, верил, что находится под защитой архангела Михаила, во имя которого построена и церковь, и сам замок. Точного ответа нет.

Меж тем государя убили именно в Михайловском, в одной из комнат. За что? За нежелание угождать бритым. Только ли за это? Гришка уверял, что не только.

«– …Как тебе сказать? Тут две стороны медали. Были у Павла крайности. Всем велел носить косички, волосы зачесывать назад. Круглые шляпы, сапоги с отворотами, длинные панталоны, завязки на башмаках или чулках, бакенбарды – все под запретом. Жилеты тоже. От них, по мнению императора, произошла Французская революция.

Офицерам часто доставалось за малейшую провинность, да и арест – дело обычное. Отправляешься на строевые занятия или парады, запасайся деньгами и бельем.

– Это еще почему?

– Никто не застрахован от царского окрика: «Налево кругом! В Сибирь шагом марш!» Короче, строго все.

– Тебя послушать, так Павел – самодур, каких поискать.

– Это мнение его врагов. На самом деле был Павел Петрович не так глуп, как о нем пишут. Крут? Пожалуй. Но не глуп. Образован, набожен, ценил правду, ненавидел ложь, умел признавать свои ошибки, считал, что матушка Екатерина со своими фаворитами развалила державу и что его долг – навести в стране порядок. Он предпринимал решительные меры по борьбе с коррупцией, инфляцией, обнищанием народа, казнокрадством. Его любили солдаты за простоту и прямоту.

А уж как он обленившихся чинуш тряхнул. Те работать начинали с пяти утра и до глубокой ночи.

Или дворянство. При Екатерине золотой век для них настал, вот и разболтались донельзя. Недоросль с рождения в гвардию записан, в полку числится, жалованье получает, а ни дня реально не служил. В имении такой вот Митрофанушка отъедается, деньгу тратит на столичную жизнь, служить и тем более воевать упорно не желает. Одним словом, непорядок, произвол и маниловщина. И как со всем этим справиться? Только хорошей встряской…»

Вспоминаю всю эту беседу, а с самим начинает происходить какая-то чертовщина. Сначала исчезли звуки окружающего мира. Затем очертания замка изменились. Сделался он темным, неприветливым, страшным. Окна чернеют, словно глазницы черепа. Все, кроме одного, а в нем… стоит покойный Павел Петрович. Смотрит на меня с грустью и скрывается за занавеской. Видение вновь расплывается в одну большую бесформенную кляксу, из которой отчетливо раздаются голоса:

– Группа наиболее уважаемых людей страны, поддерживаемая Англией, поставила себе целью свергнуть жестокое и позорное правительство и возвести на престол наследника великого князя Александра…

– Мне показалось, что я задыхаюсь, и у меня не хватает воздуха, чтобы дышать. Я чувствовал, что умираю… Разве они хотят задушить меня?

– Государь, это, вероятно, действие оттепели…

– Le voila![84]

– Вы арестованы, ваше величество!

– Что вы делаете, Платон Александрович?..

– Еще четыре года тому назад с тобой следовало бы покончить!

– Что я сделал?..

– Что ты так кричишь!..

– С ним покончили…

Наваждение пропало столь же внезапно, как и началось. Стень. Так это называют в народе. Когда наяву мерещится всякое. И совет на этот случай тоже есть – перекреститься и подальше от наваждения уйти.

Или уехать.

Куда уехать? Опять же знаю.

– В Коломну езжай… – прошептал я едва слышно, но Трифон понял. Снег опять захрустел под санями, а я тряхнул головой и, сделав несколько простых дыхательных упражнений, восстановил статус-кво. Только раскиснуть мне еще не хватало сейчас, столкнувшись с привидением Инженерного замка и его чарами. Прочь от них! Прочь!

Глава 10

Здравствуй, родная Коломна! Как про тебя однажды сказал Гоголь: «Не столица и не провинция». Это вы метко, Николай Васильевич, заметили. Тут даже не окраина Петербурга. Тут целая «страна» мелких чиновников, ремесленников, отставных унтеров, бедных актеров, вдовушек, живущих на пенсии покойных мужей. Простирается она за Крюковым каналом между Фонтанкой и Мойкой. Свое название получила от слова «колонна». Еще при Петре, когда Петербург только начинал строиться среди лесов и болот, для освещения почвы в лесу прорубались просеки. Архитектор Доменико Трезини называл их «колонны», а сами питерцы «коломны». Отсюда и пошла Коломна.

«Страна» тихая, но если кто-то приезжает из центра, то любопытных хватает. Всюду глаза и уши, но меня не узнали. Во всяком случае хорошо знакомая Лермонтову дворовая девка отставного надворного советника Мунке Аннушка, как всегда болтавшая в это время с молочницей Евдокией, не сразу заприметила подъехавшего к двухэтажному дому старичка. Есть же дела поважней. О них и нужно говорить:

– …Спасу нет уже мне от эдакого изверга. Загонял окаянный. «Аннушка, завари кофию! Аннушка, подай барину сюртук! Аннушка, беги за маслом!» Хуже нет доли, чем у бедного господина жить и служить.

– Правда твоя. Мне ведь тоже несладко приходится. Как воры позавчерась в царские хоромы сунулись, так покою нет от будочника[85]. Ходит и ходит все со своим топорищем[86] да глазищами зыркает…

Упомянутый Евдокией будочник Макар Кузьмин виден тут же неподалеку. Стоит в своем укрытии, высовывает наружу красный нос, периодически делает обход (вперед четыре шага, назад четыре шага), терпеливо отвечая на вопросы Никитки – резвого подмастерья портного и горького пьяницы Ивана Рюхина. И раз Никитка у будки ошивается, значит, Рюхина хмель свалил и можно поболтать с будочником:

– Дядя Макар, а дядя Макар?

– Чего тебе?

– А шпицрутены из чего режут?

– Шпицрутены-то? Знамо дело, из сырых тальниковых палок. Длиной одна и одна вторая аршина и в палец особы мужского пола шириной…

– Дядя Макар?

– Чего еще?

– Смотри, какой господин важный подъехал.

– Где?!

– В-о-о-н там…

Огромное спасибо тебе, Никитка, за пролетарскую бдительность. Теперь только с Макаром бесед мне не хватало…

Обошлось. В Багдаде все спокойно. Не узнал меня служивый. Значит, к дому родному пройдусь. Хотя, с другой стороны, зачем? Квартиру свою Лермонтов еще перед отплытием на три года в аренду сдал, предварительно рассчитав прислугу. Вот только кому именно сдал, не помню. Но зайти в знакомую серую двухэтажку стоит.

Неизменные виды. Дверь все так же скрипуча, как и лестница. В коридоре темно, но я не унываю, поднимаюсь, постукиваю тростью по ступеням, ищу знакомую дверь с медными львами. Вот и она. Позвонить в колокольчик, что ли? Звоню. Дверь открывается, но на пороге не лакей, а явно одевшаяся на прогулку хорошенькая такая девушка лет двадцати с обалденными зелеными глазами. Немая сцена и… вспышка. Сомнений нет – передо мной Тамара Севастьянова, она же таинственная Т. С.

Причудлива человеческая память. А плоть тем более причудлива, как и женская интуиция. Я не знаю, как за всеми этими масками и гримом Тамара узнала Лермонтова, но точно знаю, что не совершу преступления, воспользовавшись обстоятельствами. Могу я, в конце концов, позволить себе маленькие радости жизни, когда бушует стихия? Наверное, могу.

Сначала нахлынула река вопросов: «Миша, почему вы тут, ведь плавание продлится три года?!», «Зачем весь этот маскарад?!», «Почему вы мне не писали?!». Реку пришлось перебить морем объяснений: «Добравшись до Копенгагена, я пресытился вояжем и решил вернуться домой сухопутным путем», «На «Палладе» нашелся один актер; от него я и научился гриму. И забавы ради в таком неузнаваемом виде прибыл в город», «Никаких писем от тебя я не получил, а мои, должно быть, еще в дороге». Наконец все слова сказаны, лакей Захар надолго отправлен вон с рублем денег в кармане, как и горничная Глашка, а Тамара упорно тянет меня в океан страсти, заставляя справляться со всеми этими пуговками, застежками, завязками на платье. Я не сопротивлялся. Вот еще. Сколько уже месяцев без женщины. Для здоровья вредно.

* * *

– Любовь!.. Но знаешь ли, какое

Блаженство на земле второе

Тому, кто все похоронил,

Чему он верил, что любил![87]

…А я ведь тоже писать начала. Вот послушай…

Замечательная картина. Глядел бы и глядел, не отрываясь. Завернувшись в простыню, но умышленно оставив левое плечо и грудь открытыми, нимфа Тома легко соскочила с кровати и, подхватив со стола лист с рукописью, направилась к шкафу. Начала читать какую-то оду, а я слушаю, успевая одновременно и нимфой любоваться и окружающую обстановку лермонтовской спальни оценивать. Надо же. Контраст, однако. Помнится, в прежние времена все тут было как в берлоге холостяка, а ныне, когда Лермонтов отсутствовал, оставив «ключи от квартиры» своей очередной большой любви, убранство приобрело вид эдакого семейного гнездышка. И это не метафора. В том, что Тома решительно и бесповоротно задумала женить на себе отставного гусара еще в пору знакомства с ним на балу у графини Н. сомневаться не приходилось. Она может. Даже несмотря на то, что происходит из тех барышень, о ком сказано: «Разделены ее досуги между роялем и канвой».

Вспомнилась мне и ее незамысловатая история. Родилась Тома в Питере в сугубо статской семье. Воспитывалась в Смольном. Почти прямо оттуда же вышла замуж, но счастья не испытала. Муж Анатоль – душа ветреная. Даром что в департаменте внешней торговли служит. Клуб и карты – вот и весь его досуг. Детей заводить и не думал. За папенькиным имением под Новгородом не следил, потому все там вскорости расстроилось: от крестьян ни оброку, ни податей; управляющий Аким – плут и пьяница; прислуга ворует. В итоге год уже как имение в опекунском совете заложено – долгу на тридцать тысяч. И платить нечем. Абсолютно. Значит, судьба одна: продадут имение с молотка, и ступай, куда хочешь.

Правда, есть надежда на бабушку Варвару Дмитриевну. Живет здесь же в Петербурге на Фонтанке у Аларчина моста. Богата, но скупа, аки Коробочка. Зато обожает внучку и занимательные беседы на предмет всевозможной мистики и чудес. А Томе только того и надо. Городская, но от деревенской няньки сколько всего нахваталась, верила в гадания, приметы. Помню их и я. «Если топится печка и летят искры – будут гости». «Если петух поет в небывалое время – нужно снять его с насеста и пощупать ноги: теплые – к вестям, холодные – к худому». Вот и теперь, дождавшись от меня похвалы, Тома с коварной улыбкой опять нырнула в кровать, произнеся какой-то заговор. Ну, я сейчас тоже великим Мерлином побуду, совершу своим мечом-самотыком сильно могучее колдунство…

Спустя еще минут н-цать энергичных кувырканий довольная Тома откинулась на подушку, немедленно начав обычную женскую болтовню против моего обычного мужского желания спать. И жалобы на французском тоже присутствуют:

– Я уже говорила тебе, что разлука с тобой была для меня страшной мукой?

– Да.

– Я отправила два письма к тебе в Копенгаген.

– Я знаю… А как же твой Анатоль? Не ревнует, когда ты отлучаешься из дома, пишешь мне?

– Я ушла от него три дня тому назад, – Тома погрустнела. – Тайно живу теперь здесь, но навещаю бабушку. К ней я и собиралась, как вдруг ты… Но теперь мы снова вместе и не расстанемся уже никогда…

Даже не знаю, что и делать теперь со всем этим свалившимся на голову личным счастьем господина Лермонтова. Слушаю Тому, а сам, с большим трудом переборов сон, думу думаю. Как быть?

Положение спас звонок колокольчика. Точнее, уверенный удар по двери. Это кто там такой буйный, смелый и бессмертный? Захар? Но тот, если верить Томе, коль деньги получает, то пропивать точно не станет, а тем паче буянить. Трифон? Этот тоже не сможет. Не знает он, куда именно я пошел, и, кроме того, строго получил приказ ждать моего возвращения. Тогда кто?

– О-от-крывай! – раздался за дверью визгливый пьяный голос, когда я, накинув атласный вышитый цветами халат, очутился в прихожей и взялся за дверной засов. – О-от-крывай!! Я знаю, что ты тут!

– Боже мой, это Анатоль! – в ужасе прошептала Тома, прижавшись ко мне так, словно ее казнить хотят. – Он нашел меня! Нашел! Но как?!

– Сейчас узнаем, – дипломатично ответил я и, прежде чем Тома что-либо успела возразить, открыл засов и резко распахнул дверь.

А знаете, нечто подобное уже со мной случилось в юности. Правда, там ситуация сложилась несколько иная. Юный балбес и одиннадцатиклассник Мишка Крынников на квартиру к дяде Диме (он как раз тогда на рыбалку поехал и ЖП оказалась свободной) пригласил в гости ученицу 10 «в» Ольгу Чикину. Посидеть, музыку послушать и прочее. Уж не знаю, как мой будущий тесть Олег Юрьевич про встречу эту прознал, но только пришел, вломился и давай поучать уму-разуму будущего зятя. Не помню, кто из нас тогда победил. Он майор в отставке, МС по борьбе. Я тоже кое-что тогда уже умел. Во всяком случаи морды мы друг другу побили хорошо. Можно сказать, с той самой поры начало моей семейной жизни было положено.

Ныне обстановка схожая. Открываю дверь, из подъезда в прихожую вместе с запахом перегара вваливается разодетый крендель и, не в силах совладать с законами центробежной силы и земного притяжения, растягивается на ковре. Вскочил он, однако, удивительно быстро и ловко. Дальше полагалась смазливая бытовуха в виде гневных бесед с высокопарным слогом, разоблачения и неминуемым картелем. Следом – трагический исход. Оскорбленный муж-рогоносец и коварный разрушитель его счастия стреляются с десяти шагов. Неверная жена льет слезы скорби. Хладный труп убиенного кладут в гроб, а его погубитель едет в Сибирь отбывать наказание за содеянное и спасать свою грешную душу покаянием.

Только мне не до классики. С дежурным молчанием сотрудника правоохранительных органов быстро заламываю замахнувшуюся руку с перчаткой, вывожу мычащего нарушителя спокойствия из квартиры, размышляю, что с ним делать дальше… Вытрезвителя поблизости нет, значит, остается одно – спустить хулигана вниз и вышвырнуть на улицу. Пинок вдогонку полагается. Принимай новую работу, будочник Макар…

И не только Макар. Словами не передать, что тут началось. Обалдевшая Тамара, не менее обалдевшие жильцы дома и зеваки, удивительно спокойный Макар и его коллега из полиции. Опять пришлось бумаги доставать, чтобы от Анатоля этого хоть на время избавиться. Зато после снова практика камасутры с Томой (слышал, что стресс для женщин – это сильнейший возбудитель) и предложение сходить к бабушке. У нее связи, она сможет надавить, куда следует, чтобы упрямый Анатоль дал развод, а мой экстравагантный поступок остался без последствий.

К бабушке? Давайте сходим, а там можно и в форт возвращаться. И так шуму наделал на всю Коломну и Петербург. Теперь пойдут разговоры, Свет возмутится, а мнение света – это то, чем пренебрегать ни в коем случае нельзя. Как сказал бы Пушкин: «Но дико светская вражда боится ложного стыда».

К тому же Тома с удвоенной силой тащит под венец, чего мне совершенно не нужно…

Разведен? И что? Кто я здесь в этой реальности и в этом времени? Гость. Всего лишь гость. Посему обременять себя узами брака не намерен. Вот войну выиграем, и адью, отбываю домой, в родимый двадцать первый век. А пока сажусь вместе с Томой к Трифону в сани и еду к бабушке.

Глава 11

Скажу сразу. ПМЖ Варвара Дмитриевна выбрала не самое лучшее. Аларчин мост – место глухое и криминальное. Иногда по ночам в темноте здесь слышались вопли: «Караул! Грабят!» Испуганные жильцы, конечно, вскакивают с постелей, отворяют форточки, высовываются и как можно внушительней отвечают: «Идем!»… Но не идут. И правильно делают. Нарваться на душегубов никому ведь неохота. Вот такой вот бандитский Петербург получается.

Только я сообразно моменту начал напевать про горящий очаг и знак, как сани подъехали к дому, окруженному старым, давно запущенным садом. Может, местному жителю этот особнячок и напоминает один из загородных дворцов екатерининских вельмож, а по мне так тут настоящий дом с привидениями. Значит, пора охотникам звонить, а пока представлю, что сани – это «Экто-1», моя трость – держак протонного ранца, кольт – ловушка для духов. С этим «вооружением» и под щебетание Томы: «Пойдем же скорей!» вхожу в большие сени и вижу колонны и мраморную лестницу. Точно дом с привидениями. Старый камердинер дремлет в кресле, рядом клюет носом служанка, вяжущая чулки. И тишина.

Идем по этой тишине. Странные впечатления производит домик. Если Варвара Дмитриевна богата, то могла бы хоть косметический ремонт устроить, а что вместо него? Залы большие, но штофные обои на стенах полиняли и выцвели. Хрустальные подвески на люстрах тускло мерцают и дрожат, звенят от малейшего движения по комнате. И везде смолой накурено, душновато, тошно.

– Где ж бабушка твоя? – спрашиваю Тому.

– Вот ее комната… – отвечает мне девушка.

Вхожу в обитель главного призрака. Или музей? Стены боскетом расписаны, кругом шифоньерки, этажерки, какие-то стеклянные шкафчики с фарфором, круглые столики с медной решеткой, пузатые комоды (самый большой из них с человеческий рост). На окнах низенькие ширмочки, стекла малиновые. У одного из окон стоит клетка и подставка с шестом. Это для старого, изрядно пощипанного попугая, который сейчас спит.

Вот и главный призрак. Варвара Дмитриевна Ростова. Маленькая сухонькая старушка в шелковом платье, чепце и с меховой кацавейкой на плечах. Лицо бледное, восковое, как у покойника. И постоянно старушенция мерзнет. Тома мне рассказала, что за полчаса перед тем, как бабушка выходит из спальни, особо назначенная жирная немка-приживалка садится в кресло и нагревает место. Есть в хозяйстве еще один живой «обогреватель». На круглой скамейке у ног бабушки лежит, свернувшись, белая болонка Жужжу. Презлющая. На меня гавкнуть посмела, но, столкнувшись с моим взглядом дрессировщика, затихла. Уж я-то знаю, как с такими декоративными псинами общаться – Максик не даст соврать.

– Кто здесь? – произнес разбуженный «призрак» скрипучим голосом. Слепая, что ли?.. Нет. Зрячая. Меня с Томой увидела. Ну, сейчас начнется беседа за чаем «Соседы». И больше со мной беседует бабушка. Про Тому как будто забыла, и девушка не знает теперь, как разговор к нужной теме подвести. Мне от беседы тоже ни горячо ни холодно, хотя рассказать этот древний реликт может многое. В молодости была фрейлиной при дворе Екатерины Великой, Потемкина с Зубовым видела, с Павлом спорить вздумала и даже якобы немного поговорила с Наполеоном во время пожара Москвы. И ругает. Отчаянно ругает не только проснувшегося попугая Терентия Петровича, но и всю нынешнюю «молодежь»:

– Смотрю я на вас и азарта не вижу. Какие-то вы все общипанные, как будто сейчас вышли из бани. Модники, мышиные жеребчики, хвастуны.

– А вот тут не соглашусь, – возразил я. – И нам есть о чем вспомнить долгими зимними вечерами…

– Ничего у вас нет, – отрезала старуха. – А если уж так хотите похвастать своими подвигами, господин Лермонтов, то вот-вот придут ко мне гости и тогда…

Кого же вы мне напоминаете, Варвара Дмитриевна?.. Бабу-ягу. Конкретно ту, что гусям-лебедям велела на ужин мальчишку принести поупитанней да повоспитанней. Раз так, то тогда я – Ивашка из дворца пионеров. И гостями своими меня пугать не надо, бабусенька-ягусенька. До костей моих им не добраться. Уверен на все сто процентов.

* * *

Пожалуй, я недооценил дом с привидениями и ее хозяйку. Всего полчаса спустя это сонное царство начало стремительно пробуждаться. Может, оттого, что время к обеду-ужину идет, а может, из-за гостей, имеющих обыкновение раз в неделю собираться здесь по случаю и без.

Первым, как и полагается, пожаловал Кот Баюн. Он же отставной статский советник Шумский. Низенький шепелявящий толстячок с редкими волосенками на черепушке, но двигается удивительно быстро и говорит тоже со скоростью хорошей сороки. Едва узнал, кто именно перед ним, так сразу же потащил меня в курительную комнату и давай брать на жалость:

– Я, изволите ли видеть-с, немного пописываю. Ничего с собой не могу поделать-с. Имею непреодолимое влечение к изящной словесности и маранию бумаги…

Стихи читать начал. Плохие до невозможности. Я вяло хвалил и уже решил было пойти к одному из многочисленных каминов, как вдруг Шумский завел речи явно антиправительственного толка:

– …Сегодняшняя жизнь трудна, но я хорошо помню, как все начиналось. Едва узнали мы, что Александр скончался, как в столице наступила тишина необыкновенная. Умолкло все, замерло, дыханье затихло. Театры закрыты, на разводах запретили музыку, дамы оделись в траур, в церквях служили панихиду.

Вскоре началась присяга Константину. Именем его подписывали приказы. На монетном дворе чеканили рубли с его ликом. Со дня на день ждали и его самого, но Константин сидел в Варшаве. По городу начали ходить слухи. «Отрекся от престола», – говорили одни. «Согласился», – твердили другие. Дабы успокоить Петербург, объявлено было, что государыня-мать получила письмо, в коем Константин обе щал вскоре прибыть. Великий князь Михаил Павлович к нему навстречу выехал. Но оба известия оказались ложными.

А курьеры носились между Петербургом и Варшавой, и конца этой переписки между братьями не предвещалось.

– Каким, по-вашему, мог быть Константин императором? – спросил я ради интереса.

– Только плохим. О, я многое знаю об этом деспотичном вихре, я служил рядом с ним. Не глуп, а лишь нарочно валял дурака, чтобы от него отстали. И жесток. Как-то на смотре лошадь его испугалась, шарахнулась в сторону. Он немедля выхватил палаш и изрубил ее так, что она едва не издохла. Мне рассказывали, что когда он прочел манифест о вступлении своем на престол, то с ним тут же сделалось дурно. Велел даже кровь себе пустить, кричал бешено: «Что они, дурачье, вербовать, что ли, вздумали царя?! Не пойду! Сами кашу заварили, сами и расхлебывайте!»

– Возможно, возможно. Но ведь брат его Николай совсем другой.

– Что вы, что вы. Этот еще хуже. Царствовать никогда не готовился, решив всю жизнь оставаться бригадным. До двадцати лет не имел никаких служебных занятий. Все его знакомство со светом заключалось лишь в дворцовых передних и в секретной комнате. Бешен, как Павел. Злопамятен. Умен, но зол. Зато прусский военный устав усвоил в совершенстве. Сам немец и немцам же помогает…

Видимо, поняв, что наболтал лишнего, Шумский спешно заткнулся и перевел тему на медицину. Начал уверять, что есть отличное средство для утверждения нервов – вместо чая нужно пить холодный отвар миллефоля с горькой ромашкой.

А я? Оставив Кота Баюна в одиночестве, брожу по дому. Что-то Тома долго у бабушки. Но это уже не мое дело. Пошпионю-ка пока за двумя другими гостями. Кощей Бессмертный и Змей Горыныч – отставные генералы Водковский и Печенсов. Прибыли минут через десять после Шумского. Едва поздоровались с хозяйкой и остальными, как сразу же направились в одну из комнат. И дверь закрыта. Зато стенки комнаты тонкие, шторы у окна толстые, а незаметно взятая со стола ваза обладает отличным звукоулавливающим свойством. Ну-ка, ну-ка, что там говорят?

– …время придет, и раздавим всех этих колбасников да шмерцев.

– Или они нас вздернут под барабанный бой.

– Что ж, по-твоему, делать? В смиренье сердца верить и терпеливо ждать конца? Но тогда сплетется все в хитроумный узел, который судьба, не умея расщепить, перерубит, подобно Александру[88].

– Вся надежда на армию, на каждого русского солдата. Я его вдоль и поперек знаю.

– Сейчас не то время. За нами солдат не пойдет.

– Еще как пойдет. Вести нужно правильно. Для начала кабаки разрубить, а когда перепьются как следует, солдату – штык в руку, мужику – топор. Пусть пограбят немного, погромят дома и лавки, петуха пустят, чтобы выжечь всю эту гадость. А после вынести из церкви хоругви и с крестным ходом во дворец. Там змей царственных арестовать, провозгласить республику.

– Арестовать? А если не сдадутся в наши руки?

– Тем хуже для него. Истребим.

– В прошлый раз не вышло истребить.

– Первый блин – комом…

Дальше слушать не буду. Дела мне нет до бывших декабристов. Но сообщить о них стоит, а заодно прощупать Варвару Дмитриевну. Недоговаривает чего-то старушка, раз у нее такие гости. И гости эти настроены крайне недружелюбно, особенно к тому, кто влез в их секреты. То есть ко мне.

Глава 12

– Он здесь! Спрятался! Трус! Бейте его!

Чья-то рука резко сорвала штору, а ярь заставила качнуться влево, спасая от удара… шпагой. Шумский! Ах ты, старый шепелявый хрен, Кот Баюн фальшивый! С виду тихоня, слабак, а вздумал меня угрохать!

Однако шпагой орудует как профи. После неудачного туше решил достать замысловатым финтом, но вместо этого, резко хрюкнув, отправится в дальний полет со сломанной челюстью от резкого таранного тычка кулаком в подбородок. Апперкот напоминает. Тут главное в момент самого удара провернуть кулак немного вовнутрь, отчего скорость и сила возрастают вдвое…

Ш-и-и-х! Ш-и-и-х! Снова клинок свистит в доме, а у меня как назло и шпага-трость, и кольт остались в гардеробе. Зато у Кощея – Вотковского – сабля кромсает воздух вдоль и поперек, силясь достать меня. Но и я не стою на месте. Ухватил кочергу у камина. Ложный замах, немедленно переходящий в подкат, нога впечатывается в самую слабую часть противника – Кощеево яйцо. Не так уж вы и бессмертны, господин Вотковский, раз с хрипом выронили саблю, выпучили глаза, а после и вовсе отлетели в сторону, встретившись зубами с кочергой.

Бах! Бах! Бах! Змей Горыныч плюется огнем. Вернее, Печенсов палит из револьвера. Откуда только он у него взялся? Не столь важно. «Умение быстро стрелять еще не дает вам гарантии победы, – учил нас Докучаев. – Гарантированно попасть можно лишь в неподвижно стоящую мишень. Но если мишень постоянно маневрирует, задача усложняется в разы…» Это точно, Александр Васильевич. Здесь чистая психология. Первый промах – досада, второй – злость, третий – псих. Вот и Печенсов, выпустив три пули, только и добился того, что обои попортил на стенах. Взревел от досады, лапу цапнуть себе успел, чтобы не тряслась. Не поможет. Слишком поздно. Огнетушителя под рукой у меня, правда, нет, зато… Дурная башка Змея Горыныча плюс метко брошенная мною ваза (та самая) равно обезвреженный противник.

Женский визг, собачий лай, матерная ругань. Это из комнаты Варвары Дмитриевны раздается. Пока Печенсов в отключке, забираю у него револьвер. Такой же, как и у меня, кольт. В запасе есть еще три выстрела. Пока хватает…

Ах ты, тварь! Шумский с мычанием бросается на меня, выставив вперед обломок шпаги. Но ярь не дремлет. Уклоняюсь. Пропускаю вперед, перехватываю, направляю «строго на север», впечатываю мордой в стенку. С остальными сказочными персонажами договорю позже.

Ноги мчатся к бабушкиной комнате. Там дверь нараспашку, у входа со вспоротым горлом лежит старый камердинер. Рывок в сторону. Вовремя. Пуля отрывает щепку от дверного косяка. Гады! Из палисандра же все сделано. Убытки хозяйке возместите сами, а пока вот вам в ответ тоже пуля. Высовываюсь, стреляю и тут же снова прижимаюсь к стене. Судя по крику боли и очередной порции ругани, я попал. Врагов двое, за комодом спрятались (тот как раз смотрит на выход). Снова стреляют и, судя по частоте выстрелов, тоже из револьвера. Я жду. В запасе всего пара патронов. Ошибаться нельзя.

В это время с первого этажа слышится топот множества ног. Все ближе и ближе. Плохо это или хорошо? Не знаю, и потому врываюсь в комнату, с ходу и удачно всаживая пулю в руку какого-то длинноволосого хлыща. Вот и все. Второй враг – толстячок, зажимает пальцами отстреленное мною ухо.

– Оружие на землю! Быстро!

Хиляк по-любому стрелять уже не сможет. Правая рука у него пробита, револьвер валяется на полу. Но вот толстяк решил еще покуражиться. Напрасно. Действую сообразно ситуации и в рамках допустимого предела самообороны. В данном случае тратя последний выстрел на пробивание черепушки, склонной к необдуманным поступкам. Бах! Перестрелка закончена.

– Повезло тебе, козел! – прошипел хиляк, чем вызвал у меня непреодолимое желание сломать ему нос, кабы не возникший в дверном проеме Петров с жандармами.

– Успели! – с ходу выпалил он. На этой ноте завершилась обычная, тщательно спланированная операция спецслужб, по итогам которой я еще раз был готов прикончить хиляка, но уже по совсем другим причинам.

* * *

«…На месте происшествия (в комнате г-жи Ростовой) мною были обнаружены трое убиенных:

1. Сама госпожа Ростова (1772 г. р.). Задушена посредством удавки;

2. Племянница г-жи Ростовой г-жа Севостьянова Т. А. (1832 г. р.). Зарезана посредством кинжала;

3. Неизвестный г-н (росту среднего, волосы рябые, правого уха нет). Застрелен посредством пистолета многозарядного иностранного производства.

Кроме вышеназванных жертв имеется убиенный пес породы болонка и умерший естественной смертью попугай…»

Наверное, примерно такой рапорт будет написан и приложен к очередному делу, находящемуся в юрисдикции Третьего Отделения, а мне только и остается, что осматривать место преступления. Для начала я с горечью взглянул на уже обезображенное гибелью лицо Томы. Девушка лежала у окна в луже крови, в левом боку у нее торчал кинжал. Пыталась помешать злодеям, когда те начали душить Варвару Дмитриевну, предварительно убив Жужжу, тоже вставшую на защиту хозяйки, а тут и я подоспел. Откуда вообще эти двое взялись в доме? Если открыть все тайны и выслушать объяснения Петрова, то история следующая.

С начала нынешнего года в Петербурге действовала строго законспирированная революционная организация «Союз Восстановления», в которую входили и Шумский, и Вотковский, и Печенсов, и… Варвара Дмитриевна. Оказывается, старушка еще в пору юности вместе с родителями (отец служил русским дипломатом во Франции) оказалась в самом начале и эпицентре Французской революции. А там стихия закружила, завертела, «путь истинный» выбрать помогла. И шла по этому пути революционерка через года и эпохи до глубокой старости, собирая возле себя соратников по борьбе с классом угнетателей и небезуспешно пытаясь привлечь к общему делу внучку. В событиях на Сенатской Варвара Дмитриевна тоже принимала косвенное участие, но вышла сухой из воды (деньги, связи, прежние любовники), основав много лет спустя «Союз». Вот только, может, в силу возраста, а может, по иным причинам, совершила роковую для себя ошибку, связавшись с представителями вражеской, в данном случае британской, разведки. Застреленный мною толстяк и уцелевший хиляк оттуда. Они же в Кронштадте взрыв устроили. Они же в Инженерном замке шпионили. Они же прокламации напечатали. Они же стали теми хищными рыбинами, поймать которых Третье Отделение планировало с использованием смачного червя по имени Михаил Иванович Крынников. В общем, все как обычно. На живца ловят.

Я сначала махнул рукой (не привыкать), но тут Петров открыл новые факты. Убитый мною толстяк оказался Алексеем Бакуниным. Хиляк – его брат Кирилл. Нашлись вирусы-квартирусы.

– Я вас оставлю пока с ним. Можете побеседовать, – сказал Петров, когда полиция начала паковать всех задержанных, убирать трупы, опрашивать оставшихся в живых свидетелей, а я расположился в одной из свободных комнат, где на стуле сидел крепко связанный и наскоро по-медицински перевязанный Кирилл Бакунин. Сидит, смотрит на меня волком. Не люблю такой взгляд. Так и просит его владелец кулака в лобешник.

– А вот набью тебе сейчас морду, сучонок, чтобы не зыркал.

– Бей. Меня все равно вытащат.

– Может, и вытащат. Только тут тебе не кайзеровская Германия, господин подпоручик. Берсерков бальзамных нет, и апгрейда солдатам вражеской державы не сделать.

– Сделаю. Знания Нафферта у меня остались.

– Уж не с ними ли ты к англичашкам прибежал? И совесть не мучает против Родины снова воевать, а?.. Ах да, я и забыл совсем. Ты же у нас революционер и царя не любишь.

– Царь, революция, англичане… – Бакунин криво усмехнулся. – Мы с Лехой на себя работаем. Вот тебя отсюда выкинем, еще один шарик-реальность лопнем и…

– Домой?

– Дом? Смешно. Кто мы там? Два бедных студента с нищенской стипендией и неопределенным будущим. А профессор нам такую свободу дал, что тебе и не снилось. Но вот ты ее не оценил. Глупо вы поступили, гражданин Крынников, когда к Петрову переметнулись. Он ведь лгун.

– Ну, уж это мой выбор. Ты мне другое скажи. Я, понятно, враг и все такое, но зачем же Тамару убивать?

– О! Тебе эта баба понравилась, что ли?

– Понравилась.

– Нам тоже. Неплохо с ней по разу перепихнулись, когда свободная минутка выдалась…

Хрясь! Я не выдержал и съездил сопляку по морде. Тот только сплюнул кровь, рассмеялся, а после… прикончил себя. Просто высунул до предела изо рта язык и стиснул его зубами, прежде чем я что-либо успел сделать. По словам врача, ампула с ядом была прикреплена к языку снизу…

Ни Петров, ни жандармы останавливать меня не стали, когда я, наскоро одевшись, вышел из особняка наружу. Делать больше ничего не хотелось. Внутри – пустота. Я окинул взором уже покрытую вечерним сумраком улицу. То там, то тут начали зажигаться фонари, а я просто тихо пошел, куда глаза глядят, не сразу заметив ехавшие за мной следом знакомые сани.

– Куда едем, ваше высокоблагородие?

– Домой…

Что значит «домой», Трифон спрашивать не стал. Лишь хлестнул поводьями и помчал меня в Коломну…

– Еще ездить будем по городу, али как?

– Подожди тут пока. Подумаю…

По ступеням я поднимался медленно. Медленно подошел к двери квартиры. Медленно позвонил пару раз. В ответ – тишина. Захара почему-то нет, хотя и обещался ждать возвращения хозяйки с господином Лермонтовым. Господин Лермонтов пришел, а вот госпожа…

Ключа у меня нет… Он у Томы… Теперь Томы тоже нет…

Странная штука – любовь. Вроде бы случилась она в твоей жизни, переболел ты ей, как простудой, обзавелся необходимым и горьким опытом – иммунитетом, а она, как оказалось, очень даже может вернуться, неожиданно напомнить о себе, коварно ткнуть в сердце иголкой. Годы семейной жизни, развод, попадания и испытания в других временах и эпохах, желание вернуться в родную реальность – все это разом может потускнеть, уйти на второй план, когда женщина, с которой ты совсем недавно тешил свой плотский голод и абсолютно не планировал какого бы то ни было дальнейшего продолжения отношений, теперь мертва.

Странная штука – любовь. Но от этой хандры есть известное проверенное средство…

Входная дверь чуть не слетела с петель, когда я распахнул ее пинком, а после рванул бегом по улице, постоянно увеличивая скорость и пугая редких прохожих. Не знаю, сколько метров или километров я так пробежал, но отпустило. Остановился, прислонился к фонарю, отдышался, пришел в норму. Прощаться нужно легко.

Теперь в форт. Здесь, в Питере, мне уже делать точно нечего…

Вон и вездесущий Трифон не отстал от «взбалмошного барина». Догнал, спросил, куда ехать дальше, начал ворчать, что негоже-де по городу бегать нараспашку, когда все порядочные люди ввечеру в экипажах ездят. Это он правильно сказал. Не прошло и дня после моего возвращения в форт, как свалил меня грипп. И мощно так свалил. Зато после выздоровления я был готов к новым приключениям. Ну а те не заставили себя долго ждать. Явились – не запылились.

Глава 13

До сих пор не привык к противоречиям календаря дореволюционной России. По старому стилю подходил к концу декабрь, но по-новому сейчас восьмое января тысяча восемьсот пятьдесят третьего года. Сегодня я, уже не скрываясь под маской грима, в парадной форме лейб-гвардейского гусара вместе со всем цветом петербургского общества и всем дипломатическим корпусом, участвую в блестящем рауте, устроенном во дворце великой княгини Елены Павловны. Странно, что пригласили только меня, когда остальные «жильцы» остались в форте, но это теперь не столь уж и важно.

Красиво тут и людно. Дамы декольтированные, в бархатных платьях с длинными шлейфами (от жемчугов и бриллиантов в глазах рябит) так и снуют между кавалеров в орденах, звездах, крестах, эполетах. Под потолком светят люстры и карселевые лампы, на стенах картины, на лестницах и в залах тропические растения. Все присутствующие с нетерпением ждали императорскую чету, а пока разговоры, разговоры, разговоры. Я от них отбиваюсь, как могу. Благо опыт, полученный в гродненском госпитале, когда я, будучи Мишкой Власовым, отбивался от коллег-журналистов, имеется.

Наконец на раут приехали император и императрица. Александра Федоровна – женщина красивая, но виду болезненного и уставшего. А вот и сам Николай. Впервые вижу перед собой живого царя. Не портрет из учебников, не актера, воплотившего на экране монарха, а его самого. Мне о нем Гришка тоже целую лекцию прочел.

«…Николай. Третий сын в семье Павла Первого. Многими чертами именно он выделялся среди прочих Павловичей. Поговаривали, что, еще будучи младенцем, он своим ростом поразил даже свою бабку, Екатерину Великую.

Шаг за шагом он неминуемо приближался к трону. Старший брат Александр умер бездетным в сорок восемь лет. Второй брат Константин засел в Варшаве и царствовать не желал, боясь заговора и революции. А Николай, к тому времени превратившийся в двухметрового гиганта, готовился командовать кавалерией, но стал императором в двадцать семь лет. И декабристов с прочими бунтарями не испугался, сохраняя на протяжении всего своего царствования пусть грубоватый, но по-военному прямой уклад жизни. Он спал на походной койке, укрываясь старой шинелью, ел простую пищу – кашу, солонину, щи. Частенько снимал пробы с солдатских котлов. В столичных полках он знал всех командиров и унтеров в лицо. На флоте – капитанов и офицеров. Ездил царь в коляске или верхом, часто один без всякой охраны или эскорта. И погода не помеха. Дождь, стужа, метель – все равно. «Холод – лучший друг здоровью», – считал он.

И еще один показательный случай. Однажды государь прогуливался. Вдруг на углу Литейного и Садовой он увидел похороны. Облезлая, вот-вот готовая свалиться кляча тащила сани с простым сосновым гробом, на крышке которого лежала офицерская фуражка. Николай, обнажив голову, пошел за гробом. Встречные, узнав императора, срывали шапки, двигались следом. Вскоре образовалась большая процессия из солдат, горожан, мастеровых. Царь и его народ проводили до кладбища обнищавшего, никому не известного офицера в отставке.

Такой монарх вызывал удивление, страх, заставлял трепетать душу не только у простых, но и у сановных людей…»

Но разговоры с Гришкой – это одно, а встреча с царем – совсем другое. Смотрю на него. В общем-то, портреты не врали. Все тот же колосс Николай Незабвенный. Лишь волосы сильно поредели и углы рта иногда подергивались. Держался государь прямо, подняв голову, двигался энергично, но плавно. Однако во взоре монаршем читается страшная усталость, что не удивительно, ведь столько всего на него свалилось и сразу. Позади годы испытаний, достижений, проб и ошибок. Впереди – лишь неизвестность.

Иной раз царь говорил, что солдату после двадцатипятилетней службы полагается отставка, что и ему бы уже пора, но… Держали Николая Павловича только сила воли и вера: «До того буду тянуть лямку, сколько моих сил и способностей станет, не унывая, но уповая на милосердие Божие, доколь Ему угодно будет, чтобы я продолжал…»

И он продолжал царствовать, постоянно подвергая себя опасности. Было отчего. Недруги убили его отца, убили деда. А если заглянуть в то будущее, которое тут, в николаевской России, известно только мне и еще кое-кому, то и сына убьют, и правнука. Вот и выходит, что император – самая опасная профессия в России…

Разглядеть царя получше я не сумел – обступили императорскую чету со всех сторон и плотно. Значит, и мне тут больше делать нечего.

– Михаил Иванович, куда же вы? – догнал меня Петров, когда я начал спускаться по лестнице вниз, собираясь ехать в форт.

– А что такое? Я лишний на этом празднике жизни. Разве тут я еще нужен?

– Тут нет, но… Все же останьтесь еще немного, а после поговорим о вашем новом задании…

Заинтриговал. Пришлось остаться на балу. И мукой для меня стала эта задержка.

* * *

Сил моих нет смотреть на эти абсолютно праздные надменные сановные лица высшего общества. Неужели они не ощущают приближение грядущей войны? Ведь она на пороге. Франция с ее обиженным непризнанным императором Наполеоном № 3 уже затеяла конфликт между православными и католиками по поводу прав на Святые места в Палестине, подвластной тогда Турции. Османы вручили в начале прошедшего декабря ключи от Вифлеемского храма латинскому патриарху Джузеппе Валерге, когда французы в качестве «убедителя» девяностопушечный фрегат «Карл Великий» к берегам Константинополя подогнали. Абдул-Меджид ссориться с Францией не стал, да и бритые в лице «второго султана» и серого кардинала Стрэтфорда-Каннинга нажимали. Пришло время долгой и нудной дипломатии. В грядущем феврале на пароходо-фрегате «Громоносец» в Константинополь послом отправится нынешний морской министр князь Меншиков. Повезет он туда наши требования, больше похожие на ультиматум: православным церквям на территории Турции возвратить все права, плюс защита и привилегии православным христианам письменно подтверждаются самим султаном. И поведет себя потомок одного из «птенцов гнезда Петрова»[89] резко. Будет грозить, убеждать, говорить, что России война не страшна (у нас штыков одних больше миллиона[90]), не зная, что за спиной у султана звучат четкие инструкции: «Начать войну русские не осмелятся. А если это случится, Британия не останется в стороне…»

В Константинополе Меншиков пробудет до мая, а после, так ничего и не добившись, отплывет в Одессу. Все. Война с Турцией начинается. И вроде наш план предельно ясен и прост – еще до вмешательства в войну Европы смелый рывок через Балканы на Константинополь, затем блокировка Босфора, признание Турцией независимости Сербии.

Чего ж мы ждем? Пора начинать. Вот и войска наши в Дунайское княжество уже вошли, но…

Некогда спасенная от революции Австрия предала и может ударить во фланг, успехи на Кавказе и у Синопа позади, извечные непримиримые враги Англия и Франция объединились и тоже объявили нам войну. И шкура неубитого «русского медведя» ими уже разделена: Аландские острова и Финляндия – Швеции; Прибалтийский край – Пруссии; королевство Польское – пусть остается как государство-барьер; Молдавия и Валахия и все устье Дуная – Австрии; Крым и Кавказ – Турции.

Но здесь, в Петербурге, об этом разделе пока понятия не имеют. Здесь, на балу у великой княгини Елены Павловны, женские голоса щебечут по-французски:

– Ах, что за прекрасный праздник! Я уговорю папеньку непременно тоже устроить бал!

– Вы полагаете, он согласится?

– Да.

– Михаил Юрьевич, а вы любите балы?..

Мне душно. Скорей отсюда. Скорей!..

Нет! Стоять! Терпеть! Ждать! Наблюдать!..

По счастью, Петров наконец-то велит ехать в форт. И приказ этот для меня как глоток свежего воздуха. Прочь из фальшивого глянца и сановного налета. Не по мне он. Не по мне.

Лучше уж в путь.

* * *

– …Как-то с моими родителями в Севастополе приключился случай занятный. Спускаясь по сходне на берег, матушка Екатерина Тимофеевна уронила в воду недавно подаренные ей батюшкой прекрасные, английской работы золотые часы. Матушка тут же остановилась и вскрикнула, а батюшка только и бросил что: «Утонули… ничего не поделаешь!» На том истории и конец, кабы не находчивость нашего брата черноморского моряка. Когда на берегу отцу рапортовали начальники частей, а поодаль стояла далеко не веселая матушка, к ней подошел знакомый портовый офицер, большой ее поклонник, и спросил, чем она опечалена. Узнав причину огорчения, он тут же сказал: «Очень сочувствую вашему горю и постараюсь всемерно помочь».

В тот же день перед отъездом родителей домой он исполнил обещание. Часы были возвращены матушке. Их достали водолазы…

Я и Лень слушаем рассказ юного Миши Лазарева, сидя в дилижансе. Следом за нами едет еще один. В нем Герасимов, отец Макарий (их тоже командировали из форта) и Митька Фадеев. И ехать нам предстоит из Петербурга далеко-далеко. Жаль только не по железной дороге – совсем их ныне мало построили. Есть Царскосельская и Варшаво-Венская. Не так давно по Николаевской из Питера в Москву начали поезда ездить. Могли хоть бы по ней до Первопрестольной нас довезти, а там…

Но едем почему-то в дилижансе.

Безобразие. Всенепременно подниму вопрос о ж/д транспорте во время очередной дискуссии с Петровым. Нынешней России нужна разветвленная железнодорожная сеть. Правда, понимание этой истины придет лишь после Крымской. Прежде были протесты и министерское нытье с доводами. Зимой дороги будет заметать на несколько месяцев, на дрова для паровозов переведут весь лес, перегруженные вагоны начнут быстро ломать рельсы, дорога «испортит нравственность», и… вообще… «непобедимость России в ее бездорожье».

Вот вас бы самих по этому бездорожью прокатить, господа министры.

Может и получиться прокатить в будущем. Ну а мы пока что еще едем по Питеру, прощаемся со столицей…

Впереди окраина города. Длинные заборы, занесенные снегом огородцы, лачуги, постоялые дворы, лавки. Вскоре покажется низенький домик с желтыми стенами. По обоим концам черно-белого шлагбаума полосатые, словно зебра, будки. Дилижанс остановится, дверца его откроется, из морозных клубов покажется усатое лицо дежурного офицера. Сейчас начнется возня с бумагами, подпись подорожной, а после раздастся команда «Подвысь!», и, подчинившись инвалидному солдату, шлагбаум со скрипом пойдет вверх. Дилижанс дернется и покинет столицу Российской империи. И едем мы туда, куда нужно ехать. Путь наш лежит в славный город-герой Севастополь – место, где в самое ближайшее время будет решаться судьба не только России, но и этого мира.

Часть III

Глава 1

«– Знаешь ли ты, что история города Севастополя берет свое начало с князя Потемкина-Таврического, который однажды послал вице-адмирала Клокачева подыскать на Крымском побережье удобную стоянку для быстро разрастающегося Черноморского флота?

– Не знаю.

– Вот и плохо, что не знаешь. А меж тем в ходе поисков Клокачев наткнулся на так называемую Ахтиарскую бухту. Именно сюда когда-то заходили древние греки, а позже при татарах ее забросили. Именно сюда пришли первые русские поселенцы в количестве двух тысяч шестьсот душ. Пришли и начали строиться. Матросские руки из ноздреватого инкерманского камня стали возводить казенные дома, пристани, устраивать дороги, водопровод, адмиралтейский штаб, парадный причал. Следом за моряками потянулись лавочники, трактирщики, стряпухи и другие обыватели.

Шли годы. Севастополь ширился. Появились хутора, виноградники, зашумел общественный сад в Ушаковской балке, ожили Артиллерийская и Корабельная слободки. А известно ли тебе, как возникла знаменитая Графская пристань?..»

Известно, дядь Дима. Очень даже известно. Теперь я о Севастополе более чем хорошо знаю, поскольку прожил в нем полтора года, а прямо сейчас с началом здешней жаркой осени стою на склоне холма, именуемого Лысой горой, и смотрю на город. В прежние, еще мирные времена я бы неспешно побродил по севастопольским улицам. Прогулялся бы по Приморскому бульвару, где чисто, как на палубе. Завернул затем на Екатерининскую, где самые дорогие кофейни и лучшие лавки, где «Колониальный магазин» с разными антикварными побрякушками, где не так давно появилась европейская новинка дагерротип[91] – чудо техники и прямая конкуренция портретистам. Фотография только-только начинает свое развитие, поэтому даже дико древний, практически доисторический для меня способ фотографирования нынешним аборигенам кажется удивительной диковинкой. Им более привычны живые картины, например… Рыбацкой пристани. Там всегда кипела работа. Там разгружают улов или перекидывают арбузы из телеги-маджары в шаланду, чтобы увезти из Севастополя морем в Евпаторию и Ялту. Но теперь, когда война вот-вот вступит на земли Крыма, все эти лики прошлого померкли, сделались чем-то безмерно далеким. А вот неприятельский флот очень даже близок. И я отчетливо помню, сколько именно вражеских вымпелов сюда идет.

Если говорить о составе ордера союзников во время перехода от острова Змеиный к Евпатории, то он таков:

Французы:

Линейных кораблей пятнадцать (из них четыре – винтовые), пять парусных фрегатов, тридцать пять военных пароходов, восемьдесят парусных транспортников и еще сорок судов, предназначенных для перевозки провианта.

Англичане:

Сто пятьдесят больших коммерческих судов – среди них много паровых, оснащенных двумя парусами.

Турки:

Всего девять парусных линкоров.

Есть и строгое построение. Французы выстроились двумя эскадрами. Первая: «Виль де Пари», «Шарлемань» (винтовой) и «Юпитер». Далее идут «Сюфрен», «Иена», «Маренго», «Фридланд». Вторая: «Монтебелло», «Жан Барт» (винтовой), «Анри IV». Флагманский корабль – винтовой «Наполеон». Все это ядро орешка, а вот и скорлупа. Она английская. За бритыми целиком и полностью охранение. Идут они в походном ордере, но могут перестроиться и в боевой. Винтовые линкоры буксируют парусные, но в случае чего способны покинуть колонну и образовать отдельный отряд. По внешним границам параходо-фрегаты и винтовые корветы плюс для усиления много вооруженных пароходов…

– Михаил Юрьевич, – раздался позади голос Миши Лазарева, – вас к себе Павел Степанович зовет. Нужно провести совещание.

– Сейчас иду…

Короткая беседа получилась, но много говорить я не стану. Хотя это правило на господина Петрова не распространяется. Уж с ним-то я как раз поговорил бы долго, продолжая тему, начатую еще в январе пятьдесят третьего. Надави я тогда посильнее, недомолвок и непонимания между нами возникло бы гораздо меньше. И еще ясности прибавилось бы в разы.

* * *

«– Вы и остальные немедленно отправляетесь в Севастополь. По прибытии вскроете пакет и ознакомитесь с инструкцией.

– А нельзя ли без всего этого официоза, бумажной волокиты и попроще?

– Нельзя, Михаил Иванович. Никак нельзя. Времени у нас остается катастрофически мало. Есть веские опасения, что Англия и Франция могут вступиться за Турцию значительно раньше обычного срока.

– Насколько раньше?

– Возможно, уже в нынешнем году…»

На этой сухой дежурной ноте наш разговор с Петровым завершился. Но лично у меня до того момента и далеко ни единожды назревал мучительный риторический вопрос: раз уж на дипломатическом уровне невозможно заменить Меншикова на кого-либо более тактичного и война неизбежна, то тогда почему бы не попытаться выиграть ее на раннем этапе? Например, помочь нашим войскам на Дунае и Кавказе? Пусть действуют там более решительно и разгромят Турцию, прежде чем союзники хватятся.

Я вам больше скажу. Поскольку товарищ Петров неведомым мне способом может перетаскивать целые подлодки и корабли из другой реальности и времени в эту, то почему не повторить перенос вновь? Пока Балтику от всевозможных ранних посягательств англо-французов стерегут «Щука» с «Морти», мы за счет помощи из будущего способны совершить вот что:

1. Как следует даем по шеям Австрии, чтоб та заткнулась и фланговым ударом нам не грозила.

2. Стращаем Пруссию.

3. Берем с моря или посуху Константинополь и ставим весь мир перед свершившимся фактом гибели «больного человека Европы». А дальше… посмотрим.

Однако мои расспросы и мечтания Петров разрушил одним-единственным словом: «перегруз». Вот засада! И какая! Даже в нескончаемой хронобитве дедушки и внука есть свои правила. Они довольно строги и жестки. Каждая партия включает в себя определенное количество ходов, комбинаций, решений, ограничений. И обходить ограничения не рекомендуется. В противном случае игрока ждет неизбежная, беспощадная и скорая расплата. Всякая фигура здесь имеет свой размер и вес, поэтому внезапное появление на шахматной доске с деревянными граммовыми пешками железного многотонного ферзя приведет к неминуемому опрокидыванию и разрушению всей доски-реальности. И без исключений. Ядерный подарок кайзеровским воякам от Штерна в партии «ПМВ 1914–19..» как раз такой случай. Повторять нечто подобное здесь, в партии «Крымская война 1853–18..», нежелательно. Мне, во всяком случае, начинать все с нуля невесть где, когда и в чьем теле совсем не хочется. А посему пришлось брать пакет и ехать в Севастополь, прихватив с собой других, теперь уже бывших «узников». Для чего? Узнал только после чтения документа, а пока день за днем мы одолевали версты пути. До бешенства однообразная процедура. Станция, смена лошадей, хруст снега, опять станция, смена лошадей, хруст снега. За это время намучались мы с Мишей вдоволь. Особенно я. Телевизора и кино нет, Интернет и колонки с музыкой отсутствуют, дорожные разговоры всецело в лапах Гончарова. Чего только он нам ни поведал. Часто вспоминал о своем плавании на «Палладе». Например, под таким углом:

«– …Тяготею к морю с детства. Был у меня крестный Николай Николаевич Трегубов. Отставной моряк. Служил артиллеристом на корабле чуть ли не под началом самого Ушакова и даже получил «Владимира» за боевые действия против французов в Средиземном море.

Квартировал он во флигеле нашего симбирского дома. Его комната буквально дышала морской стихией. Морские инструменты и приборы, шкафы, забитые книгами о путешествиях… Как же давно все это было…

Лишь позже я узнал, что Николай Николаевич состоял в ложе.

– В ложе? – поинтересовался я тогда.

– Да, именно так. Он и сам мне рассказывал об этой части своей жизни.

– Не поделитесь?..»

Не зря я спросил. Про масонов речь пошла. И картина выходила следующая: собирались в комнате, обитой черной материей, «посвященные в тайны мира сего» дворяне, надевали особые костюмы и белые длинные перчатки, говорили разные речи, все больше о благотворительности, о религии разума и всеобщем братстве, зачитывали какие-то протоколы, проекты, реляции… Даже деньги собирали. Притом не только для нужд милосердия, но и чтобы просто устроить попойку с шампанским или чем покрепче.

Но себя считали тайным обществом и, ни много ни мало, вершителями судеб вселенной.

Кстати, как обстоит дело с ними в николаевской России? Хотя с момента запрета Александром Первым всякого масонства прошло уже тридцать лет, ложи действуют подпольно, не особо обращая внимание на «строгий контроль со стороны государства» в виде обязательной клятвы для всякого поступающего на госслужбу: «Я, нижеподписавшийся, объявляю, что я не принадлежу ни к каким ложам масонским или иным тайным обществам, внутри Империи или вне ее существовать могущим, и что я и впредь принадлежать отныне не буду».

А вот как рассуждал о масонах Гойда еще во время нашего малого окопного сидения в пятнадцатом:

«Есть на свете молокане, хлысты и другие неправые, а есть фармазоны. Только фармазоны намного похуже выйдут молокан. Молокане, к примеру, пусть по-своему, но в бога веруют, молоканин, к примеру, и обратиться может на путь истинный, если захочет – преграды ни в чем не встретит. А от фармазонов этого не дождешься. Фармазон не может обратиться на путь истинный, хотя бы он и желал, – вот что скверно. Фармазоны, видишь ли, не принимают ни бога, ни его силы небесной, а признают сатану и силу его нечистую. Кто к фармазонам записывается, тот душой и телом пропадет…»

Не знаю, как фармазоны, – неофиты пропадают, а я точно пропадал, от отчаяния и скуки. Ехал словно в каком-то густом тумане. Пункты пути почти не запоминались. Разве что Бахчисарай. Там я побродил по городу, осмотрел ханский дворец, а после зачем-то сунулся на рынок, где, сидя на корточках, крымские татары продавали свой нехитрый товар. Сам не пойму, для чего-то купил у них бурку, сафьянные туфли, сухофруктов и баранину, которой тут завались.

Наконец добрались мы до Севастополя. На дворе все еще зима. А зима пятьдесят третьего в Севастополе выдалась суровой. Снег не выпадал, но непрерывно дули норд-остовые холодные ветра с дождями. Льдом скованы мелководные бухточки, снежная пороша покрывала овраги и балки, Рудольфову и Зеленую горы, Макензиевы и Инкерманские высоты. Само море бушевало с такой силой, что до весны и думать нечего о постановке перед входом на рейд. А ведь Лермонтову про Крым еще Ухтомский на «Палладе» совсем другое рассказывал:

«– …На Неву в октябре только безумец полезет, а вот Буг и Ингул реки ласковые. В них хоть сейчас купаться можно… Но еще лучше и краше в Севастополе. Там Кача, Херсонес Таврический, Балаклава, а далее Байдары и южное побережье. Эх, туда бы сейчас…»

Принадлежностью к морякам-черноморцам Ухтомский тоже гордился:

«– …Наше племя черноморское особое. Его еще раскусить надо. Слышали что-нибудь про «Меркурий» Казарского?

– Нет.

– Я расскажу. Дело было в двадцать девятом, когда мы с турком дрались. Однажды два линейных корабля неприятеля спасовали перед «Меркурием». А почему? Потому что офицеры решили драться до смерти и, в крайнем случае, взорвать корабль. Вот что значит черноморцы…»[92]

Впервые въезжая в Севастополь, мне предстояло не только проверить все эти слова и утверждения, но и познакомиться с городом. И знакомство это я не забуду никогда.

Глава 2

«– …Ах, Севастополь, Севастополь. Что за дивный город, – продолжал свое объяснение Ухтомский. – В его доках, в портовых мастерских без умолку грохочут молоты, звенят пилы, стучат топоры. На рынке у Артиллерийской бухты, словно прибой, шумит торговая толпа. У самых камней темнеют рыбачьи фелюги из соседней Балаклавы. В фелюгах камбала, скумбрия, жирная кефаль, бычки и золотистая султанка – самая вкусная из рыб Черного моря.

Вам не по нраву рыба? Тогда есть и иные морские кушанья. Рыбаки в кожаных фартуках часто несут по сходням корзины с только что выловленными устрицами, которые немедленно разбирают господские повара и кухарки.

И еще люди. Кого только нет в нашем Севастополе. Греки, татары, жиды, малороссы, бойкие торговки-матроски с бронзовыми от солнца лицами. И вроде бы похожа эта пестрая толпа на одесскую, но все же в чем-то больше в ней порядка, нежели у одесситов. И не удивительно, ведь город у нас военный…»

То, что Севастополь город действительно военный – я узнал сразу же по приезде. И дело не только в здешних сухопутных и военно-морских частях, а еще и в постоянных преобразованиях. Я смотрел на Севастополь образца «зима 1853-го» и был готов извиниться перед Петровым за мое прежнее брюзжание. Война еще не начата, а город, оказывается, уже не первый месяц готовится к обороне. Даже зима лишь немного сбавила темпы подготовки, но не остановила их.

«– Нам приказ превратить Севастополь в такой твердый орешек, чтоб любой ворог об него зубищи свои поломал», – заверил меня один из рядовых артиллеристов. И ведь превращают, несмотря на разговоры вроде этих:

«– Если турки усиливаются, то и нам не следует ждать, а нужно ударить в сторону румелийских портов, чтобы неприятель обманулся и стянул туда свои силы. Мы же тем временем вооружим флот и подготовимся к высадке на Босфор.

– Успеем ли?

– Успеем. Если наступление наше будет стремительно, англичане не доберутся с Мальты вовремя, французам с главными силами потребуется еще больше времени.

– Все верно. Одна беда – мы скованы в действиях. Да и в Петербурге, кажется, воевать не спешат. К тому же парового флота мы не завели и в столице этого не понимают. Не мне тебе рассказывать, что программа николаевских верфей урезана. Наверху считают, что достаточно одного винтового корабля на бригаду…»

Вот таким примерно образом в Севастополе многие хотели упредительно атаковать Турцию, но приказ строг: оборона на первом месте. В прошлом году два форта дополнительных на входе в рейд возводить планировали, а это работа долгая и тяжелая. Даже фундамент и тот отнимет уйму времени. Для начала проводится «сондировка» (зондирование) грунта, по результатам которой начинают забивать по периметру сосновые (обычные либо шпунтовые) сваи. А забивают сваи на нынешних стройках копрами с маховым вертикальным колесом, изобретенным инженер-подполковником Масловым. «Бабы» (двадцать семь пудов весу) иногда делали из дуба либо обрубков толстого соснового дерева, в которые заливали свинец, снаружи закрепляли бугели. Для битья таким копром свай требовалось обычно шесть человек: по одному к рукояткам вала махового колеса, двое к ободу колеса, еще один закидывает «крюк за бабу», шестой наблюдает за наматыванием веревки на вал и поправляет бугель. И вся эта забой-команда, вращая маховое колесо, поднимала «бабу» и вбивала ею за день от семи до девяти свай с железными башмаками. Но это «когда грунт крепок, глубиною до четырех футов», а если грунт слаб, то вбивают в него до двенадцати свай за рабочую смену.

Но мое знакомство с военным Севастополем началось даже не с тонкостей фортостроения, а со встречи с человеком, легендарным не только для самих севастопольцев, но и для всех наших русских моряков. Именно в Севастополе я впервые увидел того, кто стал в годы войны душой и символом героической обороны города. Судьба свела меня с вице-адмиралом Павлом Степановичем Нахимовым.

* * *

Помню встречу эту так, будто вчера случилась. Январское утро. Мы въезжаем в Севастополь. Дилижанс останавливается у дома на Екатерининской[93]. Из дома к нам навстречу идет сутуловатый, ростом немного выше среднего плотный пожилой мужчина с подстриженными усами и легкой проседью в русых волосах. На нем верблюжье пальто, надвинутая на глаза фуражка и некоторая скованность в движениях. Пока еще только вице-адмиралу Нахимову нездоровилось. Все чаще и чаще давал о себе знать застарелый ревматизм. Но Павел Степанович упрямый. Он все равно не мог не соблюдать свои каждодневные привычки, регулярно посещать доки с кораблями и казармы, заглядывать в Библиотеку, следить за всем. А уж если из столицы еще и прибыли к нему важные гости, то…

«– Так-с, – начал он, едва поравнявшись с дилижансом. – Я вижу-с, господа, вы наконец-то добрались до нашего Севастополя. Устраивайтесь, и после обеда прошу-с ко мне…»

Первая, официальная часть завершена. Дальше приезжих ждет устройство и усиленная работа с морским начальником. Именно так. Мы хоть и не на прямую и временно, но все же подчинены были Нахимову.

Что он за начальник? Что за человек?

Рассказывать о нем можно удивительно долго, но мне лично все более чем доходчиво объяснил один из случаев, произошедший два дня спустя.

Артиллерийские учения в Севастополе даже зимой не прекращаются, и проходят они частенько в присутствии и под личным надзором Нахимова, несмотря на его большую занятость. А как учит Нахимов, тема отдельная. Если по существу и кратко, то был адмирал заклятым врагом бесполезного прусского типичного для николаевской России формализма со сложностями. Он доводил приемы и объяснения до возможной простоты и свободы, но и требовал строгого исполнения всего необходимого и полезного. Как именно? Сейчас рас скажу.

Идет артиллерийский экзамен. Сдает его умный лихой матрос-сорвиголова, способный на самые отчаянные поступки, а артиллерийский экзаменатор как начнет строго и сухо терминологией сыпать. Мне-то она понятна, но не понятна матросу. Тот робеет, не знает, как ответить (у иных даже губы дрожат), экзаменатор ругается, трусом, деревенщиной и бестолочью матроса обзывает. Павел Степанович тоже ругается, но не на матроса, а… на экзаменатора. И начинается тогда чистая педагогика по-нахимовски, когда подобные экзамены облегчаются донельзя.

«– Что за вздор-с! Не учите их как попугаев, пожалуйста, не мучьте и не пугайте их. Не слова, а мысль им передавайте… Муха! – адмирал обращается уже к матросу. – Чем разнится бомба от ядра?

Матрос дико смотрит на адмирала, ворочая глазами во все стороны, но его уже ждет новый вопрос:

– Ты видал бомбу?

– Видал.

– Ну, зачем говорят, что она бомба, а не ядро?.. (матрос молчал). Ты знаешь, что такое булка?

– Знаю.

– И пирог знаешь, что такое?

– Знаю.

– Ну, вот тебе: булка – ядро, а пирог – бомба. Только в нее не сыр, а порох кладут. Ну, что такое бомба?

– Ядро с порохом, – отвечал матрос.

– Дельно! Дельно! Довольно с тебя на первый раз…»[94].

В этом весь Нахимов. Многими не понятый за такую абсолютно недопустимую военно-учебную методу. Некоторые за простоту и прямолинейность вовсе называли его «истым боцманом». Что же на это он говорил?

«– Нужно быть деятельным. Да-с. Деятельность – великое дело-с, у нее есть большие права».

А уж я-то каким деятельным стал, когда устраиваться начал. Жилье мне и «подчиненным» было определено на Екатериненской же. Примечательное место. Кроме того что старейшая улица города, так еще и много начальников здесь же квартируют: Нахимов, Истомин, военный губернатор Станюкевич. Командиры кораблей и офицеры тут же. Дома на улице в два и три этажа. Квартиры просторные. Всего две из них выделены для нашего брата. Первая – мне и Митьке (он у меня вроде денщика и комердинера заодно). Во второй – Гончаров и Герасимов. Куда заселились остальные? Миша Лазарев к матушке сразу же помчался (живет с детьми в коттедже на мысе Фиолент), Макарий к своим собратьям направился, но оба «обещали-с быть сегодня же у Нахимова».

«Что ж, – подумал я тогда. – Не опоздайте. Спрошу строго-с…»

Пока Митька с вещами управлялся, я на улицу вышел. Б-р-р! Ветрено тут и зябко. Дядю Диму бы сюда. Отлично помню, как он мне показывал рекламный буклет турфирмы «Солнечноберег», вот-вот готовой отправить Дмитрия Крынникова в Севастополь. Там про крымский климат и зимы сказано следующее: «Климат в Крыму достаточно своеобразный. Зима (декабрь – февраль) мягкая, малоснежная. Слабые морозы (–2, –4 °C) часто сменяются оттепелями; понижения до –30, –34 °C редки и непродолжительны. Снежный покров (5–10 см на равнине и до 35–40 см в горах) неустойчивый, держится 20–40 дней. Туманы…»

Но не думал я тогда ни про туманы, ни про зиму. Думал я про город, где мне предстоит жить неведомо сколько времени. Каков он на самом деле? Если вкратце, то Севастополь – военный стан, резиденция, сердце, душа Черноморского флота. Расположен на высоких каменных горах, окружен со всех сторон морем, лежит далеко в стороне от больших дорог. Население почти исключительно военное. Фрак и вообще всякий партикулярный костюм здесь редкость, поэтому Гончаров, будучи единственный из нас одетый в штатское, рисковал стать белой вороной.

Есть у севастопольцев и особое отношение к себе и близким. Моряки-черноморцы живут тут одним дружным семейством. Целое лето или в море пропадают, или стоят на рейде. Загородных дач ни у кого из них нет, потому на лето с семьями из города никуда не выезжают. Досуг? В свободные минуты можно почитать в армейской офицерской библиотеке. Есть тут и дворянское собрание, и театр (представление трижды в неделю), и еще, конечно же, корабли. Их много. По всему рейду стоят яхты, бриги, бригантины, тендеры, шхуны, «купцы». Еще боты, баркасы, катера, шлюпы, вельботы, верейки, тузы. Эх, сюда бы «Акулу-94»…

Но на «Акуле», как известно, особо не развернешься по нынешнему морю. Лучше взять гичку или ялик и гулять на них допоздна, чтобы, причалив наконец-то к Графской, услышать обычное матросское: «Крюк! На валек! Шабаш!»

Гулял и я, но позже, а прежде в квартиру вернулся, к пакету потянулся. Взялся за сургучную печать, сожалея, что не могу увидеться и поговорить с Меншиковым. Этого в городе пока нет. Только ближе к концу февраля явится и отправится в Константинополь вместе с Корниловым на «Громоносце» из Одесской гавани, намереваясь по приказу государя «давить, пока турки не уступят». И такой незамысловатой стратегии придерживаться Алексашкин потомок будет с самого начала, явившись к визирю на парадный прием в пальто и намереваясь решить «духовный вопрос» за пару дней. Опрометчиво. Весьма. Особенно с учетом того, что уезжал из Питера князь, не поладив с Нессельроде, а «немец» обид не прощает и будет ждать ошибки, чтобы устроить пакость острослову. И закрутится тогда дипломатическая кутерьма, но меня она не касается. У меня задача иная – вскрыть пакет и прочитать, что делать дальше.

Вскрыл, прочитал, вздохнул, подумал: «Поздравляю вас, Михаил Иванович. Теперь вы не просто командированный, но и командующий».

Глава 3

«…Несмотря на наши возможности, позволяющие улучшить ситуацию, исход всей кампании будет решаться именно в Крыму, поэтому вам необходимо в срочном порядке сделать следующее…»

Я еще раз перечитал письмо Петрова и засобирался к Нахимову, обдумывая предстоящую работу. Предстояло мне сформировать и подготовить довольно необычное военное подразделение под названием «Особый отряд охранения города Севастополя и близлежащих окрестностей его». Для сокращения в письме именуется «Трио». Ну, «Трио» так «Трио». Хотя создавали мы Отряд фактически впятером: я, Миша (числится у меня вестовым и ординарцем), Гончаров (он у нас выполняет секретарские функции), Герасимов (отвечает за артиллерийскую часть) и Макарий (за ним нравственно-морально-религиозная составляющая).

Есть еще одна «заноза», любезно приставленная к нам по письменному распоряжению вышестоящего начальства – толстенький, похожий на колобка генерал Крикунов. К счастью, не особо сильно он нам досаждает, но уж если нагрянет с «инспекцией», то голова болит тогда у каждого. Ну его. Не хочу даже вспоминать…

«Штаб-квартиру» нам определили почему-то в библиотеке. Трехэтажное здание, окруженное чугунной оградой, расположено на холме – одном из выдающихся мест города, своим видом напоминающем Афинский акрополь. Еще тут поблизости есть небольшой садик, где любят гулять моряки и дамы. Кстати, я еще не рассказал о том, что случилось, когда севастопольцы узнали о приезде в город пусть и давно забросившего писательство, но все же «самого Лермонтова». Не страдаю звездной болезнью, но от любителей творчества Михаила Юрьевича (преимущественно его «Героя нашего времени») внимания до сих пор хватает. Особенно старались Кавальдины – наверное, самые экзотические жители Севастополя, невесть каким ветром занесенные сюда. Семья обрусевших итальянцев. Отец Иван Карлович – отставной генерал, матушка Марфа Андреевна хлопочет по хозяйству. Есть у них дочки-смугляночки Глафира и Тина. И обе сразу же на меня глаз положили, решив заманить в классическую женскую ловушку и, добившись у папочки разрешения, пригласить господина Лермонтова на бал. Едва вошел я в освещенную несколькими свечами комнату, откуда неслись звуки фортепьяно, как там меня уже ждали коварные сестры. Глафира в светлом барежевом платье с голубым бантом, Тина – в розовом кисейном, без банта. С виду юны, наивны, болтливы и веселы, однако глазками стреляют, как из автомата, и с двух сторон. Пришлось исключительно такта ради кружиться то с одной, то с другой в вихре вальса, потом танцевать кадриль и болтать о всяких пустяках. Во время мазурки сестрички еще больше на меня наступление усилили, а я, вот ведь негодяй какой, дал слабину. Шепотом поочередно предложил и той, и другой в гости ко мне прийти в один и тот же час. И ведь пришли, чертовки, каким-то образом уже заранее «разделив» смелого гусара поровну. Что в ту ночь между нами происходило, подробно рассказывать не стану, но пришлось мне постараться совместить, казалось бы, несовместимое: и приличие соблюсти, и без удовольствия не остаться.

А сестренки? Странные создания. Вроде все понравилось, обещались еще прийти, а с той поры меня сторонятся. Почему так? Кто их разберет. Женская душа – загадка.

Но вернусь к делам насущным. Дали нашей команде в пользование один из угловых библиотечных кабинетов, где предварительно и специально для нас рабочие уже поставили дополнительную входную дверь с улицы. Дальше потянулись дни и недели формирования личного состава Отряда. Отбор исключительно на добровольной основе. Хочешь в Отряд? Записывайся. Будь ты хоть пехотинец, хоть кавалерист, хоть артиллерист, хоть моряк – всем места найдем. Вот где самое интересное началось. Какие встречи, какие люди. Словами не передать. Только запоминай.

* * *

Первый день. Первый доброволец. Матрос Черноморского флота Петр Кошка. Тот самый легендарный герой Севастопольской обороны, чей образ красочно выведен практически во всех книгах и фильмах о Крымской войне. Была еще легенда о «кошачьей» фразе, ставшей крылатой[95], но меня тогда она интересовала мало. Я присматривался к самому матросу. К этому верткому мужичку с маленькими усиками и плутовским выражением скуластого лица. А Кошка, видя, что господин полковник поболтать не прочь, давай вспоминать, как сражался с непокорными черкесами во время рейдов по Кавказскому побережью:

«– …Туточки я его за ноги хвать. А у него подошвы гладкие, не уцепишься. Он, значится, носом в землю, а я на него. И здоровый, страсть. Ворочается, как тот хряк, брыкается. Сапожки, однако, добрые. Я за них тогда полтину в Севастополе сторговал. Еще бешмет с газырями и кинжал ахвицеру одному продал.

– А черкес как? Ты его приволок или заколол? – спросил Миша.

– Не. Коли б то был хряк, а так. Пустил его…»

Дальше Кошкой занялся Макарий, а в дверях уже появился следующий кандидат. И какой! Если отбросить ФИО и прочее, то передо мной стоял худой мужчина тридцати с небольшим лет со светло-русыми волосами и глазами истрепанного жизнью старика. Одет в штатское, стоит смирно, надеясь поступить в Отряд хоть рядовым, лишь бы не обрывать ту спасительную нить, что ему предоставило правительство (а точнее, Петров), и не возвращаться назад. Но сперва стандартный опрос:

«– Ваше имя?

Посетитель назвался. Я тоже.

– Вы меня не помните? – спросил уже он.

– Помню…» – ответил я. И лермонтовская память мгновенно забросила меня в Петербург, в дом Харьковского уланского полка отставного штабс-ротмистра Николая Васильевича Нигорина. Появился он в городе зимой тридцать пятого года. Для чего приехал «доживать» в столице, когда все движимое его имущество заключалось в старом черешневом чубуке, изрядно поношенной венгерке да крепостном человеке Фивке, решительно никому понятно не было. Однако спустя всего полгода имя Нигорина стало известно всему гуляющему Петербургу. К нему в любое время (обычно ночью после бала-маскарада или на рассвете) могли ввалиться прожигатели жизни всех мастей и чинов. Гостеприимный хозяин, в каком бы он виде или состоянии ни пребывал, неизменно гремел испитым басом: «Милости прошу! Для веселья и вина готов остаться и без сна!»

Входишь к нему и оказываешься в холостяцком раю. Алкоголь, карточные столы, музыканты, женщины. И между всем этим ходит сам хозяин сего «заведения» в расстегнутой венгерке, из-под которой виднеется далеко не свежая сорочка, а рядом суетится необычайно грязный и оборванный лакей.

Но вскоре всякие неудобства остаются где-то позади, когда впереди возникают винные реки, карточные берега, дворцы женских прелестей и фонтаны песен. Михаил Юрьевич больше всего любил заводить «Журавля» и начинал так:

Разодеты, как швейцары,

Царскосельские гусары.

Жура-жура-журавель,

Журавушка молодой…

После первой своей ссылки на Кавказ и возвращения в Петербург Лермонтов снова появился у Нигорина. В «обители гуляки» все оставалось неизменным, кроме разве что одного эпизодического момента. Однажды среди разврата и веселья дерганой молчаливой тенью – нелюдимом – возник и начал бродить юноша, облаченный в черный мундир с красными погонами «кондуктора» (т. е. студента) Инженерного училища. От каждого шороха шарахался, но вот от Лермонтова не отходил, без умолку рассуждая о поэзии. Позже разоткровенничался, решив перевести разговор на более «смелую» тему:

«– …На одной из станций между Москвой и Петербургом встретился мне парень лет двадцати. Держа в руках армяк, сам в красной рубахе, вскочил он на облучок[96]. Тотчас же сбежал со ступенек фельдъегерь, сел, приподнялся и молча безо всяких каких-нибудь слов поднял свой здоровенный правый кулак и сверху больно опустил его в самый затылок ямщика. Тот весь тряхнулся вперед, поднял кнут и изо всей силы охлестнул коренную. Лошадь рванулась, но это вовсе не укротило фельдъегеря. Тут был метод, а не раздражение, нечто предвзятое, испытанное многолетним опытом. Страшный кулак взвивался снова и снова, ударяя ямщика в затылок. И так продолжалось, пока тройка не скрылась из виду…

– Что ж тут удивительного? – усмехнулся на то Лермонтов. – Вы очень уж близко к сердцу принимаете разного рода обыденные вещи. Не стоит тратить жизнь на мелкие наблюдения, она и так коротка. Уж лучше запоминать что-то более стоящее.

– Что же именно?

– Например, войну…»

Так Лермонтов посоветовал юноше отправиться на Кавказ или разделить с ним тяготы предстоящего Хивинского похода, поучаствовать в котором поэту все же не довелось[97].

Будущему писателю Федору Михайловичу Достоевскому, коего я лицезрел здесь, в Севастополе, повоевать с хивинцами тоже не довелось. Зато пришлось ему побывать на царской каторге и воспользоваться уникальной возможностью досрочного освобождения путем добровольного вступления в мой Отряд и участия в Крымской войне. Странны выверты судьбы. Насколько я помню, в моей реальности даже близко подобного не происходило. Или я ошибаюсь?[98]

Как бы то ни было, но вырвавшийся из «мертвого дома» Достоевский, словно найдя возможность выговориться, быстро начал рассказывать о тамошней «тьме кромешной». Вспоминал о «царе и боге» Омского острога, вечно пьяном плац-майоре Кривцове, способном чуть ли не ведро сивухи выпить за вечер у какого-то Слуцкого. Про еженедельное бритье головы и каторжное одеяние – черную пополам с серым куртку с желтым тузом на спине. Про казарму – ветхое помещение с угарной печуркой, общим ночным ушатом, многоголосой руганью, заиндевелыми окнами, копотью на потолке, тараканами, бродившими «четвериками по стенам». Есть в остроге и баня – комната шагов в двенадцать длиной и столько же шириной, куда разом набивается человек по сто. Копоть там ест глаза, ноги по щиколотку ступают по жидкому грязному месиву, стекающему вниз с «моющихся», руки зажаты чужими плечами. Толкаться не смей – могут и прибить по-тихому.

Поведал Достоевский и о самих каторжанах. Со всей России собрались разные нации. Тут тебе и татарин Фейдулла Газин, резавший маленьких детей ради удовольствия, и ловкий вор-осетин Нурла Оглы, и хитрый еврейский ювелир Исай Бумштейн.

И еще ненависть. Много ненависти к дворянам:

«– …Они бы меня съели, если бы им дали. Говорили мне: «Вы, дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь хуже последнего нашего брата стал…»

В общем, страдал Федор Михайлович на каторге так, что и врагу не пожелаешь. Взял я его в Отряд. Не отправлять же назад в Сибирь, даже если, расписавшись в ведомости, он выдал напоследок размышление:

«– Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

Пофилософствовать захотели? Можно и пофилософствовать:

«– История души человеческой, хотя бы самой мелкой, души едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она писана без тщеславного желания.

Готовьтесь к службе, рядовой Достоевский…»

Да и мне тоже нужно было готовиться к дальнейшему сбору моей «дружины». Уже в феврале, когда для южного берега Крыма настала весна и деревья начали покрываться зеленью, пополнился Отряд очень ценными кадрами. И даже спорить об их качестве нечего. Язык не поворачивается что-либо возразить.

Глава 4

У любого военного формирования есть своя элита. Элита моего Отряда появилась внезапно и неожиданно. Просто пришла к нашей штаб-квартире примечательная сотня немолодых уже (лет по сорок – пятьдесят) людей. Все одеты в рваные, покрытые разноцветными заплатками черкески, потертые порыжелые папахи. У всех мрачные загорелые усатые лица, на плечи накинуты лохматые бурки, видны сухарные сумки, в руках нарезные литтихские штуцера с привинченными штуцерными тесаками. Ни у одного на ногах сапог нет; вместо этого постолы из мягкой кабаньей кожи щетиной наружу, прикрепленные к ногам сыромятными ремнями. Около пояса сбоку «причиндалья»: пороховница, кулечница, отвертка, жирник, шило из рогов дикого козла. У иных котелок, балалайка или даже скрипка. Вот такая походная наружность.

Надо бы знакомиться с новоприбывшими, а тут как раз объявился Крикунов да как гаркнет пришельцам с ходу:

«– Полы завернуть!

– Авте ни як нэможно, ваше парвасходытэлство! – ответил есаул Даниленко – бодрый такой седой старик лет шестидесяти.

– Это еще почему? – не унимался Крикунов.

– Бо богацько е таких, що завсим без штанив… Дюже не пригоже бодэ!»[99]

На этом несокрушимом аргументе претензии генерала закончились и началось мое знакомство с теми, кого я еще с Первой мировой заприметил. Передо мной ни много ни мало представители казачьего «спецназа», именуемые пластунами. Народ легендарный. Для людей обычных – это воины, не имеющие понятия о страхе и со злобой кусающие свое ружье, если оно дало осечку. Воины-змеи (их еще ползунами называют), способные незаметно просочиться буквально везде и всюду. Не улыбаются. Суровы. Говорят мало. Вместо молитв перед боем читают заклинания, чтобы пуля и клинок не брали. Если ранят пластуна, то не издаст он ни звука. Короче, эдакие ниндзя из казаков-черноморцев.

А на самом деле?

Если проще, то пластун – это обычный дюжий, валкий на ходу казак малороссийского складу и закалу. Он тяжел на подъем, но неутомимый и не знающий удержу после подъема. При хотении бежит на гору, при нехотении – еле плетется под гору. Ничего не обещает вне дела и удивляет неистощимым запасом и разнообразием, бесконечной тягучестью способностей в деле.

Есть у пластунов и своя история. Возникли они в начале нынешнего девятнадцатого века, но только одиннадцать лет назад были признаны отдельным родом Черноморского казачьего войска. Лермонтов с ними еще по Кавказу во как знаком. Знал, что такое пластуны и как нелегко в их ряды попасть. Там три пути: по пригодности (старики отбирают), семейная преемственность (сын пластунский с десяти лет при отце помощником – «мехоношей» ходит и всему учится) либо сам попробуешь выучиться «характерству»[100]. Если, конечно, подойдешь по параметрам и осилишь «волчью пасть и лисий хвост», чтобы разбойных горцев и прочих «охотников за ясырем» в залоге выжидать и после гонять по горам-долам. В помощь тебе удаль, отвага, верный глаз, твердая рука, терпение и умение «размышлять».

Ну, мне в пластуны записываться не нужно (опыту и так хватает), а вот командовать прибывшей сотней из 2-го пешего батальона Черноморского казачьего войска очень даже предстояло. В этой реальности помогать мне будут Севастополь защищать от союзников, да и в моей тоже при обороне города отличились[101].

Через недельку следом за пластунами прибыл в Севастополь груз из Питера с «пояснительной запиской» от Петрова. Мне бы сначала записку прочитать, а не к ящикам с оружием спешить. Так нет же, решил посмотреть, чего это такого мне прислали. Картечницы? Их в Севастополе вроде как немного, и все они под присмотром. Может, новые гранаты? Или штуцер модернизированный, до ума доведенный?

Ответ не заставил себя долго ждать. Открыл я тогда первый ящик и воссиял. Давно бы так, господин Петров, а то «не нужно торопиться, не нужно торопиться». Бить нужно на опережение, вот что.

* * *

«– …Что это?

– Разве не видите? Нарезной штуцер.

– Вижу, но какой-то он странный… Весом поменьше и… где порох с пулями?»

Ноша моя тяжкая. Объясняю Герасимову и остальным любопытным, что перед ними самая обычная, одна из двухсот… «7,62-мм винтовка системы Мосина обр. 1891 г.». Правда, миллиметры мне пришлось заменить линиями, год выпуска утаить, про бездымный порох и остроконечные патроны «сказку» наспех придумать, да и само понятие «винтовка» до нынешних военных пока не дошло[102].

А дальше уже из других ящиков начали выниматься пулеметы Льюиса (8 шт.), «максимы» (5 шт.) и РГ-14 (100 шт.). Снова мне сказочником побыть пришлось, сочинять про секретность. Как в одиночку учить Отряд всем этим пользоваться, я тогда еще не думал. А зря. Время поджимало.

На мой вполне закономерный вопрос «ОТКУДА все это?» Петров ответил в сопроводительном письме – «ОТТУДА». Спасибо, конечно, вам, Александр Степанович, за такую замечательную посылку. Отдельная благодарность за новенький маузер с порядочным запасом патронов. Но все же хотя бы «Морти» сюда снарядите, чтобы он вражескую флотилию на подступах к Крыму потрепал. А еще лучше «Щуку». Пусть оставшимися торпедами поработает и разнесет хотя бы пару-тройку британских плавучих сараев с трубами. Вот это дело, а так…

Бурчу? Но как иначе? Оружие из будущего у меня теперь есть, но вот когда его смогут пустить в ход «местные аборигены»? И когда, а главное, где предстоит воевать моему заградотряду с союзниками? Вопросики.

Привести в порядок мысли я пытался за счет хождения по складу и неспешных рассуждений. Итак, если неприятельский десант не попрет на Питер, а изберет своей целью Севастополь, то тогда понятен уровень готовящейся обороны. Особенно морские подступы укрепляют. Мин Якоби в городе заготовлено и много. Минеры тоже все время начеку. Для чего? Здесь как раз все понятно. Что происходило в «известной мне истории» после первой же нашей сухопутной неудачи у реки Альма? Меншиков отвел свои войска к Каче, оставив Севастополь без прикрытия с изгиба. Отличный момент для союзного флота, который мог ворваться на севастопольский рейд, но не ворвался. Тем не менее именно тогда и было принято решение затопить корабли Черноморского флота и перекрыть фарватер, а экипажам с артиллерией укрепить сухопутную оборону. Правильное ли решение? Как посмотреть.

У союзников восемьдесят девять военных судов, включая пятьдесят пароходов. У Черноморского флота сорок пять судов и одиннадцать пароходов. Даже при таком раскладе кое-какие шансы у нас имелись. Компромиссный план от Корнилова: флот рассредоточивается в Одессе и Николаеве. Старые корабли затопить, прикрывая ими фарватер, а более новые и быстроходные покидают Севастополь и начинают рейдерствовать, нападая на вражеские транспортники, атакуя уязвимые базы на побережье.

И все могло получиться, но Меншиков скомандовал иначе, послав гибельный для флота приказ: «Затопить!». Корнилов спорил, убеждал, предлагал ввести корабли в бой. В ответ «сухопутный» (кавалерийский) адмирал заявил адмиралу настоящему, что если тот не намерен повиноваться, то должен немедленно уехать в Николаев. Корнилов не решился оставить Севастополь. В итоге 11 сентября 1854 года поперек фарватера между Константиновской и Александровской батареями ушли на дно фрегаты «Флора» и «Сизополь», линейные корабли «Уриил», «Три Святителя», «Силистрия», «Селафаил», «Варна»…

Думаете, на этом потопление завершилось? Если бы. Осенние шторма частично разрушили все эти «преграды», и в начале декабря того же года пришлось затопить корабль «Гавриил» и корвет «Пилад». В феврале нового, 1855-го идут на дно «Двенадцать апостолов», «Ростислав», «Святослав», «Кагул», «Месемврия», «Мидия». В общей сумме пятнадцать самых крупных судов Черноморского флота пали жертвой чьей-то бездарной ошибки. Оставшиеся корабли затопили уже после оставления Севастополя. А ведь если бы кто-то как следует подумал головой, то передо мной на столе в форте не лежал бы лист с таким текстом:

«Севастопольская оборона продлилась 349 дней – с 25 сентября 1854 г. по 8 сентября 1855 г. Русские войска под командованием вице-адмирала В. А. Корнилова (до 17 октября 1854 г.), а после адмирала П. С. Нахимова (до 10 июля 1855 г.) героически обороняли город. После исчерпания всех возможностей обороны южная часть Севастополя была оставлена».

Испугался альминской неудачи Меншиков, и пошло-поехало дело под откос…

Кстати, об Альме. По мнению Петрова, именно в этом сражении наши враги, скорее всего, попытаются преуспеть более обычного и одним мощным броском прорвать оборону и завладеть городом. Вот этих-то «прорывников», скорее всего, и предстоит встречать мне и моему Отряду. Притом на подготовку у нас времени было непонятно сколько, зато неизвестности хоть отбавляй.

В нервозном ожидании приходилось жить дальше, хрипло рассказывая очередной порции записавшихся к нам солдат и офицеров (а таких все больше и больше) устройство и принцип действия диковинного оружия. Видел бы меня сейчас Докучаев, когда я, словно попугай, повторял уже когда-то сказанное им, тыкая указкой в «люську»:

«– …Ствол пулемета, скрытый внутри кожуха, неподвижен. В передней части его внизу имеется боковое отверстие, через которое часть пороховых газов проходит в помещенную под стволом газовую камору раньше, нежели пуля успеет вылететь из ствола; эти газы толкают назад находящийся в каморе поршень… У вас есть вопрос, рядовой Достоевский?

– Так точно. Почему в… диске только сорок семь патронов? Я уверен, что можно разместить и больше…»

Хороший вопрос. В самом деле, почему? Почему бы сразу авиационные «Льюисы» мне не прислать? У них-то боезапас поболе[103]. Или еще лучше пулемет Дегтярева. А парочку «Утесов» слабо?..

Замечтался я что-то. Но Достоевский верно говорил. «Люську» он, кстати, одним из первых освоил и «максимом» тоже живо интересуется. Так у пулеметной команды моего Отряда появился деятельный командир, быстро завоевавший уважение солдат и чин прапорщика. И о своем петрашевском прошлом он воспоминать не любит. Царская каторга – место действительно страшное, раз уж разделяет жизнь на до и после.

Еще один сюрприз прибыл из Питера в мае. Из петербургского Ракетного заведения в Севастополь доставили шестьсот двухдюймовых ракет системы Константинова. Довез их до города обоз в сопровождении поручика Щербачева, фейерверкера и четырех нижних чинов, знающих, как с ракетами обращаться.

Ракеты – это хорошо, но «катюшу» бы сюда или «Горыныча» для большего эффекта. В «моей истории» от питерских ракет при обороне Севастополя проку было мало. С четвертого бастиона ими несколько раз обстреляли неприятеля, не причинив тому ущерба. После ракеты сдали в склад, расчеты заняли места у обычных пушек.

О недостатках ракет забывать тоже не следует. Заряд слабый, кучность попадания низкая. Но и эту проблему, кажется, в Питере решили. Едва вместе с Герасимовым новоприбывшие «ракетчики» начали доставать из ящиков железные трубки и направляющие, настроение у меня улучшилось. Не «катюша», конечно, но тем не менее получился десяток 22-ствольных ракетных станков на конной тяге. Вышла эдакая конно-ракетная артиллерия. По кораблям вражеским из такой не особо постреляешь, а вот в рядах пехоты союзников переполоху они наделают изрядно.

Ракетам оставалось лишь ждать начала войны. И хотя она тогда пока еще не была объявлена, кое-кто, словно чувствуя ее приближение, подводил общие итоги, заставляя других участвовать в обсуждении.

Глава 5

«– А знаете, отчего все наши беды?

– Отчего, ваше высокопревосходительство?

– От нашей мягкости и уступчивости. Мы слишком уж терпеливы к всевозможным болтунам и заговорщикам. Жалеем их, а надобно бы вешать, вешать, вешать!..»

Казалось, от нахлынувшего гнева мой новый «начальник» князь Меншиков тогда буквально почернел. А может, всему виной сентябрьская погода и застарелая подагра? Или минувшая дипломатическая неудача с турками? Или извечная история с «глухими тетерями»? Князь имел отвратительную привычку здороваться с войсками чуть не вполголоса, и часто случалось, что, ничего не расслышав, солдаты хранили молчание. Как бы то ни было, начальник Главного Морского штаба, однажды в очередной раз вызвав меня к себе в Екатерининский дворец, начал длинное рассуждение о необходимости ужесточения наказания в Российской империи для политических и прочих ненадежных. Тем более политобстановка в мире сложная, даже несмотря на то, что, судя по новостям и газетам, пока все шло в привычном мне историческом ключе.

Минуло лето 1853 года. О войне официально не объявлено, хотя наши войска, по распоряжению государя перейдя через реку Прут у Скулян и Леова, вошли в Молдавию и Валахию «в залог доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям России». Боевые столкновения с частями турецкой армии имеют место быть, но тамошний командующий князь Горчаков особенно не торопился наступать. У него ведь всего восемьдесят тысяч солдат против ста двадцати тысяч турок. И из Петербурга подкреплений не обещали, потому как Австрия и Пруссия могут влезть. Особенно Австрия. Вот от кого Николай удара не ждал, верил ей и ее молодому императору Францу-Иосифу, а тот в это время… писал матери: «Наше будущее на Востоке, и мы загоним мощь и влияние России в те пределы, за которые она вышла только по причине слабости и разброда в нашем лагере. Медленно, желательно незаметно для царя Николая, но верно мы доведем русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе…»

И это после того, как мы спасли империю этого молокососа от развала, помогая в «потушении мятежа» не только военным способом, но и финансово, накинув субсидии в шесть миллионов рублей.

Однако дело сделано, и теперь на всем протяжении границы с Австрией (а она тянулась на многие сотни верст) надо ставить гарнизоны и военные магазины.

Пруссия не лучше. Тоже способна ударить в спину, если на границе на путях к Питеру и Москве не собрать заслон.

И еще приходилось думать об обороне Балтийского побережья от возможных англо-французских десантов. Наконец, войска нужны на незамиренном Кавказе, куда в помощь черкесам теперь уж непременно поспешит турецкая армия.

Все это мне известно. И все это я выслушивал уже не раз от князя. Выговорившись, он предложил «поработать над техникой». Так уж получилось, прознал Меншиков (кто донес?), что «кроме обучения стрельбе полковник Лермонтов учит солдат и матросов диковинной рукопашной науке». Хорошо еще, что не знает пока князь, из чего именно я учу их стрелять. Нахимов и остальные начальники тоже на тот период времени пребывали в относительном неведении, ограничившись картечницами. Вот ради поддержания этого неведения мне и приходится проводить курс РБ уже для его высокопревосходительства.

Что могу сказать о нем как об ученике: упорен и даже упрям, но чрезмерно тороплив. Нет усидчивости. Потому даю ему самую простую технику. Несмотря на старость, руки и ноги у Меншикова крепкие, и отрабатывал он усиленно «хлесткий отбив «рубящей ладонью» удара руки противника, вооруженного кинжалом, с последующей атакою шеи» и «короткие пинки ниже пояса». Пригодятся ли ему мои уроки? Кто знает. Во всяком случае без благодарности я не оставался.

«– …Благодарю за урок, на сегодня достаточно…» – немного запыхавшийся Меншиков подошел к столу и, отдышавшись, продолжил рассуждения о преступлении и наказании, постепенно переведя стрелки на своеобразные итоги царствования Николая:

«– …Когда же мы вспомним обо всем, что сделано или начато в царствование Николая Павловича? Как не отдать справедливость пользе, принесенной им земле Русской за эти годы? При нем ни одна война не начата для завоеваний. Однако Греция восстановлена, Сербия поддержана, Молдавия и Валахия устроены, потрясена до основания Турецкая империя. При нем законы наши приведены в ясность, истолкованы, исправлены. При нем и под его покровительством – сколько полезных ученых изысканий в России. В деятельности, может быть, слишком большой, но, конечно, не в ленивой небрежности можно его винить. Сколько новых учебных заведений, сколько стараний способствовать к благосостоянию и просвещению низшего класса народа. Внутренние сношения наши сколько облегчены. Шоссе начаты или назначены по всем краям России; железные дороги им начаты против мнений всех министров, флот им поднят, судоходство им поощряемо. Церковь православная особенно обратила на себя его заботу, как наиважнейшее священнейшее сокровище России… И если б исполняли его намерения точно и верно, какие богатые были б плоды…»

Я слушал, кивал, соглашался, вставлял реплики, а у самого из головы не выходила минувшая весна 1853 года. Столько всего она принесла с собой, что не забудешь.

* * *

«– Прими, командир, не пожалеешь», – прямо сказал мне в ту пору угрюмый старый одесский грек-контрабандист Леонид Портокалос. Тот еще вояка древний. Одет в барашковую шапку и в такой же барашковый жилет поверх полотняной рубахи с закатанными рукавами. Оружие у него интересное. В ружейном чехле из овечьей шкуры можно разглядеть приклад красивого мылтыка[104] с перламутром и мелким жемчугом – трофей, добытый в бою с турецкими «коллегами» – пашерами. И сабля богатая с клинком дамасским тоже у грека имеется.

Леонида в наш и без того пестрый Отряд привел Кошка. Уж не знаю, как они познакомились, но только пришлось принять упорного контрабандиста, который и не скрывал своего прошлого. Особенно ненавидит Леонид турок, война с которыми хоть тогда еще и не была объявлена, но уже, считай, идет. И с турками у Портокалоса старые счеты. Говорил, что еще под началом братьев Ипсиланти[105] воевал и стрелять-рубить за мирные годы не разучился. Хочет старый мстить нехристям, на что имеет полное право. Много лет назад турецкие войска, взяв главный оплот греческих повстанцев – город Миссолунги, вырезали там все мужское население, включая мальчиков старше двенадцати лет, а женщин и детей продали в рабство. Затем пушками расстреляли Акрополь и Афины, турецкий султан собрал большой флот, готовил десант с целью начать массовое истребление христианского населения, и кабы не Наварин, то… «Мстить им буду до конца времен!» – вот и вся правда старого воина.

Еще обещал он, что если примем к себе, то цикудьей[106] снабжать Отряд будет регулярно. А уж если на море воевать с турком начнем, то устроит тогда грек-вояка и его сыновья (шестеро) настоящую пиратскую эпопею в духе Ламброса Кацониса[107].

И ведь не соврал Леонид. Пришлось и мне попиратствовать немного.

А началась эта пиратская история в холодном (весна запоздала), пасмурном мае, когда Севастополь забурлил. Раз угроза войны уже появилась, то Нахимов не ждет и поднимает флаг командующего 5-й флотской дивизией на 74-пушечном корабле «Ягудил», приказывает приготовить корабли к выходу в море. Грянули проверки и боевые тревоги, началась отработка десанта, а тут как раз Меншиков к «Графской» с «Громоносца» причаливает. Злой, сердитый, Нахимова к себе требует (Корнилов уже на месте), знакомит обоих адмиралов с мнением государя, что сильная морская экспедиция может решить дело в Царьграде. Есть и письмо от Николая, где черным по белому сказано: «Оба десанта должны садиться в один день и в Севастополе, и в Одессе, и потом идти на соединение к Босфору. Ежели турецкий флот вышел бы в Черное море, то прежде следовать будет с ним сразиться и, ежели удастся его разбить, тогда уже входить в Босфор. Но буде флот не выйдет, тогда приступить прямо к прорыву в Босфор или высадкой в тыл батареям, или прямой атакой мимо батарей на самый Царьград…

Поставя город под огонь флота, десантный отряд должен будет атаковать турецкую армию и, разбив, ограничиться сим… Но ежели правительство Порты не будет просить примирения и станет стягивать свои силы у Галлиполи и Эноса в ожидании помощи от французов, тогда должно занять Дарданеллы…»

Суть высочайшего мнения понятна, однако есть и вопрос: можем ли мы оставаться в Константинополе, если в Дарданеллах замаячит англо-французский флот? Нахимов уверен, что можно, но нужно спешить немедля в Босфор и занимать дарданелльские батареи. Прозеваем этот момент хотя бы на две недели, бритые тут же перехватят инициативу. У них только на Мальте четыре винтовых и шесть пароходо-фрегатов. Плюс «друзья»-французы держат в греческих и сирийских портах восемь «самоваров», три винтовых и пять парусных, и еще турки со своими судами помогут. Но несмотря на доводы, упрямый Меншиков не решился идти на Константинополь. Написал государю, что в приоритете война на Дунае. Адмиралам другой приказ – послать крейсеры в море. Пусть наблюдают за выходом из Босфора, но ни в коем случае не начинают баталии.

Вскоре Севастополь практически опустел. Моряки выполняли распоряжение Меншикова, уйдя в крейсерство на два месяца. А у меня свой приказ – готовить Отряд ко встрече с врагом. И судя по разговорам Портокалоса, встреча эта была ближе, чем мы думаем. Грек не стал долго тянуть резину, а с ходу поведал суть своих опасений. Завалился как-то в один из кабаков одесских севастопольский матросик, перебрал лишку и давай хвастать, что скоро «устроят они хосподам офицерам большую пакость». Слово за слово дошло до драки. Матросику брюхо кто-то проткнул, но прежде Портокалос у него выведал, что готовится в Одессе, а затем и здесь, в Севастополе, ни много ни мало бунт нижних чинов ВМФ с применением оружия. А вот дальше грек замолк и просто выложил на стол новехонький морской кольт. Спрашивать, откуда Леонид его взял, смысла не имело. Значит, Петроград семнадцатого с «Авророй» матросики устроить решили в Одессе и Севастополе? Только мы ведь не дадим, не позволим. Сейчас, сейчас доберусь до этой жемчужины у моря, а там ка-а-ак свистну, как скажу: «Граждане одесситы! Многоуважаемая публика! Последний раз проездом из села Шишиги в Монте-Карло перед вами выступают популярные куплетисты Гарри Сольди, Билли Мольди. Граф Толстой неоднократно утверждал, что вся наша жизнь – это прямая железная дорога…»

Дальше поем про «чемоданчик» и просим у одесситов награду «скромным работникам массовой культуры». И в Астрахани мы от тифа не загнулись, три месяца тут без работы не болтались. В ближайшее время снова ударим массовой культурой по Чемберлену, в первую джаз-банду в республике запишемся, в ресторане «Парадис» у Папы на дне рождения за шестьсот рублей сыграем, а там… глядишь, и в Ассоциацию пролетарских музыкантов попадем. Не в хоре же гигиены при «Санпросвете» выступать, где поют одни женщины, не платят, кормят бесплатно и в месяц кусок мыла дают…

Замечтался я немного, прежде чем случились у меня и некоторой части Отряда «пробные стрельбы в боевых условиях». Правда, повоевать предстояло на воде, но тоже идет в зачет.

Сообщил по делу Портокалос еще много чего интересного. В Одессу контрабандный груз с оружием для бунтарей уже доставлен. В Севастополь должен подойти на днях. Точная дата начала часа Х не известна, но скоро. Вот и нам скоро в море – так сказать «с применением грубой физической силы изымать вражескую контрабанду, направленную на антиправительственные цели». Даже если находятся те, кто выступает за решение конфликта исключительно мирным путем.

Глава 6

«Всякому городу – по юроду».

Так говорили раньше в народе, вот и Гончаров еще на «Палладе» рассказал однажды Лермонтову про юродивую знаменитость своего родного Симбирска. Жил в начале нынешнего столетия там блаженный Андрей Ильин по прозвищу Андрюшка. Болтливостью особой не отличался, был косноязычен. Только и повторял что «мама Анна» да «мама Анна». Ходил Андрюшка по городу босым, и в осень, и в зиму из одеяния имея лишь длиннющую рубаху с сумкой на груди. Походит, побродит, на несколько часов застрянет на одном месте, переминаясь с ноги на ногу. Бывало, мороз такой трескучий выдастся, что воздух звенит, а Андрюшке хоть бы хны. Сутки-другие на церковной паперти маячит или на колокольню забирается и сидит там, как сыч. Боли он не чувствовал вовсе. Голыми руками мог вытащить горшок горячий из печи, а если попросят, то и кипящий самовар поцелует. Однако вместе со всеми этими чудачествами окружал Андрюшку мистический ореол. Приметили горожане, что если Андрюшка вдруг дарил кому собранные на паперти деньги, то человек разживался, богател. Но если вместо денег совал Андрюшка щепку в руку прохожему или горсть земли, то тот, считай, не жилец уже…

Кстати, о Гончарове. Удивительно тихим он сделался в Севастополе. Зато довольно быстро сошелся со здешним обществом и даже поговаривают, намерен поселиться тут после войны и жениться. Подходящая кандидатура имеется, но Лень хранит все в строгой тайне, занимается писаниной, заодно беседуя с Портокалосом. Начал наш писатель расспрашивать у грека, кто такие янычары. Грек отвечать не желал, и пришлось Гончарову искать ответ у моряков-черноморцев. Те оказались более словоохотливыми:

«– Это может показаться удивительным, но янычары – вовсе не турки.

– Как так? Кто же они?

– Македонцы, хорваты, ливанцы. Иудеи, наконец.

Кричит ли у них родная кровь, когда они режут, как баранов, своих собратьев? Нет, не кричит. Тут ведь все дело в воспитании. Муллы делают из малышей волчат, чтобы вырастить волков. Султан Махмуд, перепугавшись их мятежа, разогнал янычар в двадцать шестом, но они и по сей день ему служат.

– Верно. И кровушкой облили весь восток.

И упорны. До крайности.

Помню, брали мы крепость Кюстенджи на нашем «Орфее». Я командовал авангардным отрядом, мы больше пяти часов били по укреплениям, сами получили шестьдесят шесть пробоин, потеряли половину команды, еле держались на плаву, а турки все не сдавались. Лишь после, когда высадились мы в крепости, выяснилось, что защищали ее янычары. Погибли они все до единого, но не сдались…»

К чему это я вспоминаю? А к тому, что пришлось нашему Отряду столкнуться с этими самыми янычарами в море и самолично убедиться в том, что рассказы про фанатичность «султанской гвардии» – истинная правда.

* * *

Ночи в Севастополе по-своему интересны. Удивительное зрелище, особенно когда погода стремительно улучшается и наступает полнолуние. Сначала под темно-звездным сводом постепенно растет багрово-огненная полоса. Затем на зеркальной поверхности моря обозначается золотистый след, и вдруг громадным серебристым шаром всплывает луна, длинные тени парусов зыбятся на воде.

И ничего, что дивную эту ночь портит недовольное шипение Леонида:

«– …гиясу!..» – только и услышал я.

И следом еще что-то ругательное по отношению к своим отпрыскам, не сумевшим навести должный порядок на довольно вместительном бриге под названием «Посейдон», где кроме пушек мы примостили парочку «максимов» с патронными ящиками.

Все же мне больше интересны были пиратские пушки. А точнее, та из них, что стояла на корме. Внешне небольшая и обычная, если не считать казенной стороны, которая заканчивалась нехилым таким металлическим кукишем. Где-то я уже нечто подобное видел[108]. Портокалос же сие вольное артхудожество объяснил так: если приходилось «Посейдону» уходить от превосходящих сил противника, то отстреливаться такой пушкой самое то. Символично и понятно. Дескать, фиг вам, а не бриг.

Теперь вкратце о самом пиратском рейде. Задача: выйти в море, выследить турецкое суденышко с контрабандным грузом оружия для севастопольских «рэвольционэров», вынудить сдаться, а если не получится, то пустить «турка» на дно. И задачу нужно предельно ясно донести до подчиненных.

«– Прапорщик Достоевский.

– Здесь!

– Ваши пулеметчики готовы к отплытию?

– Так точно!

– Тогда отправляемся…»

Подняв паруса, бриг устремился в ночь, оставляя позади Севастополь.

Шли мы быстро, но удивительно тихо. Настолько тихо, что сумел я незаметно расслышать шепот солдат, сидящих возле максимов. Странные разговоры вели мои пулеметчики.

«– Сказывают, что государь Александр Павлович скоро вернется на престол.

– Так он же давно умер.

– То не царь умер, а простой солдат.

– Да ну.

– Вот те крест. Когда царь жил в Таганроге, то хотели его враги извести. И, сведав про то, царь вышел ночью из дворца к часовому: «Хочешь, – говорит ему, – за меня умереть?»

Тот в ответ: «Рад стараться, ваше величество!»

Царь тогда надел солдатский мундир и сам встал на часы, а солдату велел свой царский мундир одеть и идти во дворец. Надел солдат мундир, пошел, вдруг – бах! – выстрелили из пистоля по нему. Солдат упал мертвым, а царь, бросив ружье, бежал с часов неведомо куда.

В скиты к старцам, говорят, подался, душу спасать, молиться за весь христианский мир и Россию. И имя свое скрывать будет до той поры, пока час не пробьет. А зовется он теперь Федором Кузьмичом…»[109]

Знакомое имя. В памяти Лермонтова хорошо отпечатались многочисленные слухи на этот счет. Поговаривали, что за несколько дней до кончины царя в Таганроге же погиб некий фельдъегерь Масков, внешне удивительно похожий на императора. Самого умершего Александра перевезли в Петербург в наглухо забитом гробу. Еще семь дней гроб не открывали, держа в Казанском соборе, и в народе немедленно стали говорить, что это Маскова привезли либо унтер-офицера Семеновского полка Струменского, тоже как две капли воды похожего на Александра Павловича.

Там еще масла в огонь подлил один из солдат-гвардейцев. Умирая, он поведал о том, как однажды вечером его с тремя другими караульными вызвали в Петропавловский собор и приказали поднять могильную плиту, вынуть из склепа гроб с телом Александра и заменить его другим, привезенным в военном фургоне…

Слухи множились, но тут началась Сенатская, и стало не до покойного императора.

Но Сенатская давно позади, а впереди замаячила наша цель. По размерам тоже бриг. «Турок», заметив «Посейдона», пошел на сближение.

«– Вот он, гад, – прошептал Леонид. – Прячься, командир. Как дам знак, сразу можно бить их».

Суда сблизились почти вплотную. С «турка» раздался возглас, Портокалос ответил. Секунды молчания. Снова турецкая речь, какая-то перебранка… Протяжный свист, означавший сигнал к атаке. Слишком уж рано. Грек наш, помнится, обещал, что как минимум добьется от пашеров полного сближения и…

Думать и размышлять было некогда. Значит, придется атаковать, раз взять хитростью не выходит.

«– Огонь!» – скомандовал я, и «Посейдон» проснулся, словно рассерженный владыка морей, обрушив на врага всю свою пушечную мощь. «Турок» тут же огрызнулся залпом с правого борта. «Посейдон» дал сдачи левым. Завязалась жестокая артиллерийская дуэль.

Мои пулеметчики тоже не молчали. Немедленно затакали «максимы», чья обслуга в дыму и ночи каким-то совершенно немыслимо-чудесным способом умудрялась срезать пулями турецкий экипаж.

И отступать теперь поздно. Тем более когда наш отважный грек умудрился сцепить бортами свой и вражеский бриги и броситься на абордаж. Тут же пошла ночная резня, как у Лермонтова на Кавказе. Тем более что все патроны к маузеру я тогда извел и, доверившись яри, с двумя шашками наголо прыгнул на палубу, где уже закипело сражение.

Дрались турки отчаянно, пощады не просили, в отличие от своего британского «хозяина». Его я заприметил сразу. Бритт стоял у штурвала и редко палил из револьвера во все, что движется, периодически то ли пригибаясь, то ли прячась. Удивительно, как его наши пули не достали? Видимо, дуракам действительно везет.

«– Пощадите! Я сдаюсь!» – прокричал он по-английски, когда я одним клинком отбил нацеленный мне в грудь револьвер, а вторым чиркнул по руке. На этом суперкомбобой и закончился. Мы подсчитывали потери. Семеро убитых, пятнадцать раненых. У турок выживших никого. Кроме, разумеется, англичашки. В свете факелов я впервые увидел британского офицера времен правления королевы Виктории. Вот ведь стервец! Даже маскироваться не стал. На башке кивер, красный мундир с золотистыми эполетами, синие штаны с красными лампасами и напуганная, перекошенная рожа. Зовут Уильям Сайкс из 20-го Восточно-Девонширского пехотного полка. Сопровождал груз, вышедший из Константинополя. И труслив до невозможности. С попугайским постоянством напоминал о гуманном обращении с военнопленными, к коим себя и причислял, несмотря на то, что мы с Англией пока не воюем. Ох, вспомнить бы, что такие вот, как он, «славные воины Британской империи» с пленными бурами полвека спустя делать будут. Известно что. Привяжут к дереву, дадут в руки солдатский ранец и заставят с его помощью защищаться от пик летящих на полном скаку уланов – лансеров. А можно и не давать ранец. Пусть бурская нелюдь защищается голыми руками. Эта «игра» у «цивилизованных британских джентльменов» называлась «подколоть свинью».

Или задумают кавалеристы-изуверы другую «игру» и начинают «нарезать лимоны». Нужно на полном скаку ударять саблей по голове все того же привязанного к дереву пленного, при этом стараясь рубануть горизонтально, чтобы сперва сбить скальп, а затем и кости верхней части черепа.

О британских концлагерях тоже можно вспомнить. Там властвовал негласный приказ негодяя Китченера: держать впроголодь, медицинскую помощь не оказывать.

Вот и этот офицер тоже наверняка надумывал особо не церемониться с «русскими варварами», стоящими несоизмеримо ниже просвещенной британской нации и венца всей человеческой цивилизации. Однако теперь уже не получится у него не церемониться. Стоило мне отвернуться, как бритый с обезьяньей ловкостью, несмотря на рану, сбил с ног стоящего рядом Леонида и метнулся к борту, чтобы словить башкой короткую пулеметную очередь – мои ребята второго шанса дуракам не дают.

Затем настал черед поклажи. Флотские кольты, пули, порох, ящики с нарезными штуцерами, штыки, тесаки – все это добро пополнило арсенал Отряда. Таким образом, операция «е» благополучно завершилась. Оставалась самая малость – обезвредить севастопольское и одесское ревподполье. В Одессе эту необходимую работу провели люди Петрова. В Севастополе пришлось уже мне побыть жандармом. Последующую неделю в городе шли облавы и обыски. Где-то брали «бэз шума и пылы», а где-то приходилось действовать менее гуманно. И это при том, что война не объявлена, а некоторые граждане прямо-таки рвутся в бой. И ведь дорвались однажды. Кончилось мирное небо над головой. Настала пора открыто сразиться с Турцией.

Глава 7

«– Михаил Юрьевич! Турки напали на форт святого Николая, пароход «Колхида» имел блистательное дело у Редут-Кале! Из Дунайской армии сообщают: крепость Исакчи стреляла по отряду канонерских лодок капитана второго ранга Верпаховского!

– И что же тут такого?

– Как это что?! Как это что?! Война!..»

А ведь прав Гончаров. Началась-таки война с Турцией. Особенно ей рад Миша. Что возьмешь с него – мальчишка, кулаки чешутся, в драку лезть просят. Кроме того, сказывается дурное влияние на подрастающее поколение со стороны севастопольских мичманов. Они тут самый бедовый и мечтательный народ. Жадно ждали сражений, кутили в клубах, решали «судьбу Европы», строили воздушные замки и видели себя к концу пусть короткой, но блистательной кампании как минимум лейтенантами и как минимум в орденах. Шумят, галдят, завидуют Нахимову. Тот еще до объявления Высочайшего Манифеста отправлен Меншиковым в море с четырьмя судами для блокады Анатолийского берега. Адмиралу приказано крейсерствовать между мысом Амасто и Керенпе ввиду того, что «по сведениям из Константинополя, сделалось известным, что турецкое правительство дало своим крейсерам приказ по миновании 9/21 октября в случае встречи с русскими и буде они в меньших силах – атаковать их».

Корнилов тоже должен выйти из Севастополя со своей эскадрой, но пока ремонтируется. И вот в ту пору дал я слабину авантюрной части своей души. Сначала отпустил с эскадрой Мишу. Парень весь извелся, говорил, что если прозевает этот случай, то ждать следующего придется лет двадцать пять, «пока турки опять заведут флот». Как такого удержишь?

Затем Кошка с Фадеевым «боевую командировку» у меня выклянчили. А после… дернул меня черт самого с ними отправиться. Сидел бы себе в Севастополе, готовился к битве с главными врагами, так нет же, потянуло бродягу в море, прежнего опыта ему оказалось мало.

И вот 29 октября Севастопольский рейд покинули «Великий князь Константин», «Три Святителя», «Париж», «Двенадцать апостолов» и «Ростислав». Пароходо-фрегаты «Одесса» и «Владимир» должны присоединиться к эскадре уже в море. Старшим флагманом – вице-адмирал Корнилов, младшим – контр-адмирал Новосильский. Мне довелось идти на «Трех святителях». Ветеран Черноморского флота, огромный (120 орудий) линейный корабль, но старый. Такому давно уже пора отправляться в док на починку, а то и вовсе на покой. К тому же скверная погодка на прочность «старика» испытывает. Чего мы только не натерпелись за эти восемь дней пути до Херсонесского маяка, когда, спустя брамреи, взяли рифы и начали одолевать мили морского простора. Наконец показался маяк, и Корнилов подал сигнал остальным: «Государь Император ожидает победы, а Россия всегдашней славы своего оружия!» То, что мы дружное «ура!» на это гаркнули, конечно, замечательно, вот только кого побеждать, когда турка ни в Варне, ни в Бальчике не наблюдается. Мичманы тут же давай вопить: «Обокрали нас!», а затем завозмущались еще больше, когда мы встретили греческий купеческий бриг и выяснилось, что турки стоят якорем в Золотом Роге, всего два их фрегата и два корвета курсируют при входе в Константинополь. И как с такими воевать? Несурьезно.

«– Ну вот, – с грустью сказал мне тогда Миша, – кампания нынешняя кончена. До весны ничего больше не будет.

– Значит, и нам на море больше делать нечего?

– Получается так.

– Тогда возвращаемся в город, мой юный друг…»

И мы последовали за Корниловым, когда тот сдал командование над эскадрой Новосильскому, а сам, пересев на «Владимир», отправился в Севастополь уголь принимать. Новосильскому своя задача – идти к эскадре Нахимова и в случае, если у того есть поврежденные корабли, оставить тому два или три 84-пушечных судна, а с остальными домой на зимовку. И зимовка эта вгоняла Мишу в неописуемое уныние, которое, впрочем, продлилось недолго. Повоевать юнге удалось вдоволь в самое ближайшее время. И начало этих боев выдалось для многих неожиданным.

* * *

«– Знаете, а я начинаю соглашаться с теми, кто ставит Павла Степановича Нахимова выше нашего Владимира Алексеевича.

– Отчего же?

– Тут все дело в отношении к подчиненным. Корнилов, несомненно, обладает огромным умом и образованием, но, право, он педант. Мне рассказывали, что он однажды разбранил одного лейтенанта за чтение книги, не относящейся к военноморскому делу. Это ли не педантизм? Ведь так, пожалуй, все перезабудешь, чему учился, кроме морских наук. А я очень люблю чтение. В детстве, помню, читал Робинзона Крузо и мечтал, что меня выбросит бурею на остров…»

Спор, кто лучше – Корнилов или Нахимов, извечен. Однако я достаточно хорошо узнал и того и другого, чтобы делать скоропалительные выводы. И тогда, оказавшись на «Владимире», я, как и остальные, видел, как на палубе стоял в одном мундире с эполетами среднего роста моряк с тонкой и стройной талией, с правильным, почти классическим профилем и каменным выражением лица. Это и есть вице-адмирал Корнилов. Строгий, требовательный и ругается на Меншикова. Князь, по мнению Владимира Алексеевича, зря гоняет корабли, не давая свободы действия.

Еще неслабо спорил Владимир Александрович с командиром «Владимира» капитан-лейтенантом Бутаковым, как и всякий моряк старой школы защищая надежные паруса и недолюбливая более технологичные «самовары». У Бутакова наоборот. Мне рассказывали впоследствии, как он в свое время критиковал распоряжение об обязательном двухгодичном плавании под парусами всех офицеров, назначенных на пароходы. И, стоя на палубе «Владимира» (как любой пароходо-фрегат он тоже снабжен парусами), доказывал Бутаков свою правоту не только Корнилову, но и мне.

«– Я всегда говорил, что пароходы парусам несут смерть. Паруса лишь бесцельно увеличивают вес корабля. Можно, конечно, возразить, сказав, что пароходы зависят от угля, но… Когда «Северная пчела» пишет, что в Константинополь пришел французский винтовой корабль «Наполеон» с машиной в тысячу сил и вооружением в девяносто пушек, то понимаешь одно – развитие пароходства совершается неуклонно и необратимо…»

Спорить с такими доводами «морской гусар» не стал. Тратить силы на диспут во время осеннего дождя, даже когда по бокам парохода из воды то и дело выпрыгивают дельфины, мне решительно не хотелось. Уж лучше спеть чудесным рыбам мультяшную песенку. И опять нашлись поблизости уши дюже большие, аки у зверя невиданного – Чебурашки. Миша песню запомнил, полный текст у меня выведал, и вскоре то там, то сям с судов можно было услышать тягучее:

А дельфины добрые,

А дельфины мокрые

На тебя глядят умными глазами,

А дельфины скромные,

А дельфины черные

Просят, чтобы им сказку рассказали…[110]

Еще немного, и я действительно начал бы рассказывать дельфинам сказки от скуки, но… Мы подошли к турецкому Зангульдаку, где вражеские пароходы грузятся углем, и тут настигла нас удача! Показался на горизонте дым. Сразу приказ от Корнилова: поставить парус, прикрепить реи и держать на пересечение курса. Приказ выполнен…

Примерно к восьми утра показались мачты и трубы. Наши сначала думали, что «Бессарабия», а оказался… турецко-египетский пароход «Парваз – Бахри» (в переводе «Морской вьюн»). Нас эта «рыбешка» тоже не сразу раскусила. «Владимир» топился антрацитом, дыму не давал, и потому для неприятеля мы казались обычным «купцом». То-то османы удивились, когда этот «купец» начал больно драться, положив начало историческому событию – первому в мире бою пароходов. И все к нему готово. Канониры по боевой тревоге стоят у бомбических пушек, разложив свой инвентарь. На очищенной от коек палубе видны горки ядер, книппелей, картечи, пороховые картузы. Пароходо-фрегаты перешли на параллельные курсы. Первый выстрел наш. 68-фунтовое ядро подняло столб воды прямо по курсу «вьюна» – общепринятый сигнал «Предупреждаю и предлагаю сдаться без боя». Ответа нет. Тогда второй выстрел, уже на поражение. Турки наконец-то отвечают огнем из орудий правого борта, однако почти все их ядра ложатся с большим перелетом. Зато мы стреляем точно. Уже третьим выстрелом сбит вражеский флаг. Турки подняли новый. Это не помогает – кормовой и носовой обороны у них нет. Мы подходим с кормы и начинаем настоящий обстрел в упор побортно, превратившись в эдакую вращающуюся пулеметно-артиллерийскую башню, бьющую не только пушками, но и картечницами. На «Владимире» их по две с каждого борта.

– А ну-ка, братец, дай мне пострелять! – крикнул я и, очутившись у ближайшей картечницы, отчаянно закрутил ручкой. «Мясорубка» сердито затукала, словно шарманщик папа Карло. Максим бы сюда, но конспирация превыше всего. Более продвинутые пулеметы нужно приберечь для сухопутных сражений с более продвинутыми врагами, нежели турки. Но и без «максимов» бой быстро превращается в избиение. Время только подходило к одиннадцати часам, а у «вьюна» разбиты все шлюпки, куча пробоин в борту, поврежден рангоут, снесена смотровая площадка, дымовая труба как решето, раненых не счесть. У нас пострадали только стеньги грот-мачты.

Обстрел продолжается. «Владимир» неоднократно подходит к «вьюну» на картечный выстрел и разряжает пушки в упор, а после еще несколько бортовых продольных залпов с кормы.

И все это с четкими, продуманными командами:

«– Лево руля!.. Полный! Стоп! Задний! Стоп! Вперед! Право руля! Четыре румба к зюйду!..»

В полдень турки спустили флаг. Все. Историческое сражение состоялось. Теперь итоги. На борт «вьюна» послан лейтенант Ильинский, принявший капитуляцию и поднявший Андреевский флаг, под которым еще со времен Петра Первого по традиции висел приспущенный флаг побежденного. Я тоже напросился на «прием капитуляции» и вскоре очутился на «вьюне». Картина жуткая. На палубе мешанина из обломков штурвала, разбитых люков, рваного рангоута, перебитых снастей, оружия, трупов, кусков окровавленной плоти, раненых, угля. Внизу тоже лопнуло несколько бомб. В носовой каюте разорвало ядром офицера, который спустился тушить пожар. В кормовой рулевого взрывом убило. Ни одной целой переборки. Бока, кожухи, будки расколочены. Грот-мачта держится на честном слове.

Наши потери иные; повреждения незначительны, погибли лейтенант Железнов (убило ядром) и горнист, унтер-офицер и два матроса ранены.

Что произошло дальше? Мы вернулись к эскадре, где нас не ждали. На палубе «Трех святителей» суматоха, с «Владимира» наши и пленные турки хором кричат «ура!», а Корнилов кричит Новосильцеву: «Поздравьте меня, я взял приз!» и показывает рукой на буксируемый «вьюн», который наши матросы не замедлили переиначить по-своему – «Перевез за вихры». Затем прошла передача части пленных на «Три святителя», Корнилов под конвоем повел «приз» в Севастополь, где «вьюна» уже ждала дальнейшая судьба под Андреевским флагом[111].

На другой день домой вернулись остальные с намерением стоять на якоре до весны.

«– Как же так?! – продолжал возмущаться Миша. – Как до весны?! Нужно прямо на Константинополь идти, занять Проливы…»

Ну, Проливы не проливы, но вскоре снова мне и остальным пришлось выйти в море и крепко взяться за турецкий флот, который собирался высадить на Кавказском побережье большой десант. До этого пароходы британского «помощника» Слейда (турки его величают Мушавир-паша) провели рекогносцировку, заодно щедро снабжая черкесов порохом, свинцом и новейшими штуцерами. Вот чтобы этим «горным стрелкам» помощь опять не пришла, нужно нам было срочно турецкий флот найти. Найти и уничтожить.

Глава 8

«После присоединения 11 ноября эскадры контрадмирала Новосильского у Нахимова в распоряжении находились следующие силы: «Императрица Мария» – 84 орудия, «Кагул» – 44 орудия, «Кулевча» – 56 орудий, «Париж», «Три святителя», «Константин» – по 120 орудий, «Чесма», «Ростислав» – по 84 орудия.

Фрегаты «Кагул» и «Кулевча» по расписанию должны были остаться у входа в бухту и стараться не пропускать пароходы противника, в случае если те захотят прорваться в море. Задача линейных кораблей: построившись в две колонны (флагманы впереди), войти в рейд и встать напротив неприятеля. Сама турецкая эскадра (12 парусных фрегатов, один корвет, два парохода) стояла дугообразно, имея на флангах и в интервалах сильные береговые батареи с ядрокалильными печами…»

На присланной Гришкой справке расстановка сил Синопского сражения выглядит серо и скучно. А в реальности? В реальности весь день перед сражением на судах шло приготовление. Офицеры проверяли крюйт-камеры, батареи и запасы такелажа, следили за исправностью брандспойтов и помп. Люки на нижнюю палубу накрыты мокрым брезентом. Фор-люк тоже обнесен парусиной. Цепь матросов и пушкарей ради проверки уже выстроена от пушек к крюйт-камере для передачи картузов с порохом. Ядра лежат в кранцах. Сеть растянута – это для верхнего рангоута, сдерживать обломки при попадании. Для этой же цели, на случай разрыва, запасены фалы и гордени, реи дополнительно укреплены цепями.

Ночью тоже никто не спит. На баке «Трех святителей» несколько матросов стояли у кадки с водой[112], дымили своими трубчонками-носогрейками, набитыми махоркой и разговаривали об… Америке. Точнее, слушали рассказ одного уже побывавшего там авторитетного матроса. Рассказывал он о городке под названием «Франциска», для более сведущих известном как Сан-Франциско:

«– …Во Франциске этой все содержится в аккурате. Чистенько все и чинно.

– А кабаки там есть?

– А то. Полно. Вот только пьяных не видать. Они, эти самые мериканцы, пьют, братцы вы мои, по-благородному, до затмения рассудка не напиваются, понимают плепорцию. Разве которые матросы разных нациев с кораблей, ну те, случается, шибко натрескамшись, а чтобы коренные мериканцы – ни боже, ни!.. И живут, сказывали про их, вольно: делай что знаешь, запрету нет, коли ты худого не удумал…

– Вольно?

– Истинно так. Вольно. И все там, братцы, равны между собой, и нет ни господ, ни простых… Какой ты ни на есть человек, богатый ли, бедный, а все мистер да мистер – господин, значит. Всем одни права дадены… И ходят все чисто: в пинджаках и при штиблетках; что хозяин, что мастеровщина – все одинаково одеты… А женского сословия народ так и вовсе, можно сказать, не отличишь, какая из них барыня, а какая, примерно, служанка. Все скрозь мамзели и гордого обращения, и ежели ты сидишь в конке и вошла женщина, а места нет, ты встань и уступи. Учливый к бабам народ! А харч у их, братцы, первый сорт, и народ хорошо живет…»

Я незаметно отхожу в сторону, хотя меня так и тянет вмешаться в беседу. Эх, ребята, ребята. Знали бы вы, во что превратится эта самая свободная страна в мире спустя всего лишь век и что начнет вытворять на планете ради своей пресловутой американской мечты. Не знаете.

Господ офицеров тоже воспоминания одолели, но уже о ловле контрабандистов:

«– Чектырма, однако, осмелилась в тот же момент нам отвечать. Наши ядра не долетали всего на четверть кабельтова. Тогда я велел палить под ее корму, а затем стал вредить ее парусам. Мы побили рулевое колесо и двух людей и заставили отдать фалы. Экипаж выбежал на палубу, начал кричать, махать платками и курпеями. По допросу выяснилось, что это знатные черкесы возвращались из Стамбула с семьями…»

По палубе «Трех святителей» я бродил до самого утра, не обращая внимания на дождь, который соседствовал с ветром и не утихал даже с началом дня. Наконец был дан обед, еще через час священник отслужил молебен, обошел палубу, окропил всех святой водой. Снова прошел час, и построившиеся в две колонны суда вошли в рейд. Опять подготовка, но на сей раз у меня. Не удержался, прихватил с собой в плавание еще и «мосинку». Да не простую, а с мощной оптикой, чему я несказанно рад. И пусть прицел в одном экземпляре (больше жадюга Петров не прислал), но все равно приятно. Насколько я помню, если к здешним штуцерам и ружьям оптика и имеется, то только в виде длиннющих от курка до дула «телескопов». У меня и устройство поудобнее, и позиция для стрельбы уже выбрана. До того, как все кругом покроется огнем и дымом, хотя бы одну цель сумею снять.

Ветер выравнивается, становится попутным, несет нас к врагу. Он уже виден отчетливо. Турецкий флот, закрывающий форт Синоп. У нас бьют тревогу, смачивают палубу, командоры берутся за шнуры ударных замков. Через прицел я отчетливо видел, как на турецких судах суетятся матросы в красных фесках и синих куртках, наводят на нас орудия, но пока не стреляют. Зато стреляю я, выискав прицелом какого-то старого турка. Вот только одно плохо: целил ему в грудь, а попал незнамо куда. Отвлекли османы своими пушками.

А дальше началось сражение. Как описать первые его десять минут? Мы стреляем, по нам стреляют, из-за дыма не видно ничего. Значит, и мне пришлось становиться лишь безучастным зрителем грандиозной морской баталии, навсегда вписанной в историю славных побед российского флота.

* * *

Не знаю, сколько минуло времени с той поры, как все вокруг слилось в один большой адский гвалт. Всюду гром выстрелов, рев ядер, откат орудий, брань, стоны раненых. Мне тоже чуть не влетело ядро в голову, не уберись я вовремя за мачту.

И тут наступила короткая передышка. Пальба прекратилась, порывы ветра рассеяли дым, можно подвести предварительные итоги: шпринг у нас перебит, судно стоит кормой к туркам, а передними орудиями мы несколько раз попали в соседний, наш же «Париж». Но сетовать на ошибки некогда. Нужно продолжать бой. Снова адский гвалт. Вдруг его перебивает какой-то могучий треск и еще более могучее «ура!». Что там случилось? Взорвался турецкий фрегат. Тут кто-то дико закричал: «Пожар!» Лишь после мы узнали, что в кубрике действительно полыхало, благодаря своему же каленому ядру по непонятным причинам выскользнувшему из клешней. Но разбор полетов случился позже, а пока шум, гам, грохот, ругань:

«– Ступайте на грот-марс! Видите, как все перебито?! Приведите в порядок и смотрите за полетом ядер!.. Чего кланяешься, болван?!

– Виноват, вашвысокобродье…»

А может, и мне на марс податься? И ведь залез, скалолаз-любитель. Картина сверху грандиозная. Посреди рейда словно раскинулось огромное кладбище. Громадными крестами торчат мачты потопленных кораблей с реями поперек. На отмели горит турецкий пароход. Синоп полыхает в нескольких местах. Вот что значит бомбические пушки. К четырем часам дня дело кончено. Только турки все еще постреливали.

Кое-кому удалось улизнуть. Пароходо-фрегат «Таиф» (со Слейдом на борту) прорезал линию наших кораблей, ловко отманеврировался и ушел в море. Идущие из Севастополя «Крым», «Одесса» и «Херсонес» погнались было за ним, но… Ушел «Таиф» в Константинополь рассказывать султану, как «русские варвары» расстреляли беззащитный турецкий флот.

Наступила ночь. Появилась другая картина. Турецкая часть Синопа пылала, все тамошние турки убежали в горы, тушить пожары некому. Вражеские фрегаты тоже горели и взрывались, едва огонь добирался до крюйт-камер, поднимая столбы дыма и пламени. На обгорелых остовах судов ползали матросы. С треском лопались пушки, ведь неприятель так спешил, оставлял гибнущие суда, что, убегая, даже не разрядил орудия…

Еще были синопские греки. С пожарами в своей части города они справились, но после сражения умоляли нас взять их всех на борт, боясь, что турки устроят резню. Вскоре я лично убедился в том, что опасения эти отнюдь не беспочвенны, очутившись в каюте одного из наших фрегатов. Рядом со мной стоял Корнилов, а напротив лежал на койке с простреленной ногой адмирал погибшего флота Осман-паша. Будете смеяться, но это тот самый старый недострелянный мною турок, доставивший немало вопросов судовому врачу. Эскулап с удивлением рассматривал диковинную остроконечную пулю.

Едва завидев нас на пороге, адмирал, кряхтя и шипя от боли, встал с койки и задернул штору иллюминатора. Неплохо изъясняется по-французски. О разбитой нами эскадре Осман-паша не говорил, рассуждал все больше о сожженном Синопе. Ругал что есть мочи изменников греков. Ох, сюда бы Портаколоса, да оставить его наедине с адмиралом на минуту-другую. Видимо, прочитав подобную мысль в моих глазах, Осман-паша принялся ругать своих подчиненных:

«– …Я пролежал всю ночь в водяной луже почти без памяти. Мои негодяи стянули мою шубу и сундук. Лишь ваш офицер, взявший меня в плен, дал мне пальто. О, я видел, что ваши люди были столь милостивы к нашим матросам, разделивших мою несчастную судьбу.

– Наш народ действительно милостив и добр, – сухо заметил Корнилов, – но лучше бы вашему султану не слушать чужих советов, а думать наперед самому…

– И особо не надеется на помощь тех, кто ведает будущее…»

Не знаю, как так получилось, но эти слова у меня сами вырвались и произвели удивительный эффект. Осман-паша медленно перевел свой взгляд на «наглого русского», а затем оскалился, удивительно быстро и проворно выхватил из-за пазухи пистолет и направил его на Корнилова. Бах! Пуля из маузера пробила голову турку. На пол упал маленький, будто игрушечный дакфут. Что ж вы так, ребята, лопухнулись? Обыскивать получше пленного надо…

Снаружи суматоха, в каюту ввалилась охрана. Вот и все. Теперь новые вопросы были уже ко мне от ошарашенного Корнилова и заодно Нахимова. И чувствовал я, что настала пора им немного приоткрыть завесу тайны, раз уж товарищ Петров не соизволил сразу же разъяснить ситуацию, а мне двусмысленно велел «действовать по обстоятельствам». Пришлось полковнику Лермонтову в очередной раз бессовестно лгать о «новых и пока строго секретных образцах вооружения». Зато про грядущее врать я не намерен.

«– …Вступление англичан и французов в войну – вопрос времени. Нужно сказать, что еще два года назад нам попалась на глаза одна девица. С виду безумная и безумные речи говорит, но что удивительно, предсказания сей городской Кассандры исполняются с пугающей точностью. Именно поэтому мое начальство самым тщательнейшим образом озаботилось о грядущих событиях. Если позволите, я более подробно изложу их…»

Возражений не последовало.

Беседовал я с Нахимовым и Корниловым долго, но к единому решению мы постепенно пришли.

«– Значит, получается, что из-за нерешительности светлейшего англо-французы высадятся в Евпатории, дело при Альме мы проиграем, флот погибнет, Севастополь наш окажется в осаде и падет, а война будет проиграна? – спросил Нахимов.

– Именно так, – ответил я. – Но все еще можно изменить. У нас есть преимущества.

– А если ваша Кассандра всего лишь безумная?

– Мы можем легко это проверить.

– Каким образом?

– Сейчас… Нужно вспомнить… кое-что…»

Минуты две я потратил на поиск подходящего «предсказания». Нашел. Адмиралы переглянулись и… сказали, что должны удостовериться. Вот ведь Фомы неверующие. Ну да ничего, когда все прояснится, еще не так запоете. Там не до проверок будет.

Глава 9

От Синопа до Севастополя мы добрались за два дня. Погода нам благоволила, да мы и сами торопились вернуться. Возникли веские опасения, что теперь англо-французские суда, выйдя из Константинополя, преградят нам путь, но этого не случилось.

Спустя день случилась еще одна победа русского оружия: на Кавказском фронте при Баш-Кадыкларе князь Бебутов разбил турецкий корпус Рейс-Ахмета-паши. Однако Синоп по значимости все же важнее.

Севастополь встречал своих героев торжественно. На рейд высыпал весь город. Матросы на реях кричат «ура!», эскадра входила в рейд. Вся в боевых ранах даже после починки: пробоины зияют, где только можно, рангоут избит, флаги в клочья, и запасных нет совсем. Но кто думал об этом, когда шлюпки с севастопольцами окружили вставшие на якорь корабли? На берег экипажам пока нельзя по медицинским соображениям. Приказ начальства: встать на якорь, выдержать карантин, на берег не сходить четыре дня. Только и оставалось нам, что принимать поздравления и наблюдать живые трагические сцены. Вот одна из них.

На грот-русленях работает матрос, его окликает с лодки баба:

«– Прокофьич, здравствуй! Мой-то где же?

– Ишь, баба, когда хватилась, – ответил ей матрос, – его чуть ли не первым разорвало ядром».

Услышав эту весть, баба взвыла волчицей. Рядом другая молодая со слезами радости показывает мужу поднятого кверху на руках грудного младенца[113]. Извечная череда смерти и жизни.

Случились после Синопа и балы с пышными обедами, куда получили приглашение и пленные турецкие офицеры.

Награды опять же. Нахимову от царя «Георгия» второго, всем участникам сражения – годовое жалованье, чины, ордена.

Народ тоже не отставал. Для начала стихи сочинили. Вот они:

Нахимов – герой на века отличился,

А вспомнит тебя, хоть плача, Меджид.

Хвастливый Синоп тебе покорился,

И турок флот грозный тобою разбит.

Могущею силой Россия Святая

Отпор вам дала, ваш замысл сгубя.

Все турки узнали грозу – Николая.

Ура же за Веру, Монарха – Царя!

Затем уже ближе к началу мая нового 1854 года в Высокоторжественный день Тезоименительства Ея Величества Государыни Императрицы в Адмиралтейском Свято-Николаевском соборе, во всех церквах и кораблях Черноморского флота прошел молебен, по окончании которого стреляла артиллерия. Вечером в театре показали драму «Синопское сражение, или Морской праздник в Севастополе».

Не забыли и про первое в мире военное столкновение пароходов. В Библиотеке давно висит привезенная из Питера картина работы художника Павлова, изображающая бой между «Владимиром» и «вьюном».

Бритты из «Таймс» тоже признали нашу силу, написав: «Синопское поражение дает повод к важным заключениям о превосходстве русского флота и негодности турецкого. Мы, в Англии, привыкли с пренебрежением смотреть на первый и любоваться последним, потому что он руководим английскими офицерами. Но и по сбивчивым показаниям лиц, оставшихся в живых после этой битвы, можно довольно ясно высказать два или три положения.

Часть русского флота держалась в море несколько дней в такую ужасную погоду, когда ни турки, ни английские пароходы не смели показываться в море… Боевой порядок русских в деле был удивительный, а такого совершенного истребления и в такое короткое время еще никогда не бывало».

Враги нас хвалят. Однако не стоило забывать и о том, что в Лондоне главный либерал Джон Рассел уже верещал в Палате общин: «Надо вырвать клыки у медведя! Пока его флот и морской арсенал на Черном море не разрушены, не будет в безопасности Константинополь! Не будет мира в Европе!»

Время. Оно словно ускорилось после Синопа. Оно проносилось передо мной бешеной каруселью из всевозможных событий.

Настала зима. Конец декабря. Пришли вести с Дуная: в сражении при Четати и Фонтына-Банулуй после упорного четырехчасового боя отряда полковника Баумгартена и затем генерал-майора Бельгарда с восемнадцатитысячным турецким корпусом при тридцати орудиях неприятель поспешно отступает к Калафату, оставив нам трофеи – шесть орудий и два значка.

Январь. Пасмурный зимний день. Густой туман стоял над Большим рейдом. С телеграфа, откуда наблюдали за движением судов, едва можно было различить корабли, стоявшие на рейде. Вдруг с Николаевской батареи раздалось три выстрела. Севастополь всполошился. Что такое?! Оказалось, что это прибыл с депешами из Константинополя английский пароход «Ретрибюшен» и нагло, не смущаясь военным временем, пытался проникнуть на рейд с очевидною целью осмотреть его. Наши пушки наглеца отогнали, а власти тут же послали на взморье пароход – он и принял депеши. Англичанин сделал салют, мы ответили тем же, и пароход в то время еще «нейтральной» державы убрался в море.

И весь этот переполох в Рождество. В офицерском клубе – бал. Однако ни одной дамы и девицы нет. Чувствовали они, что скоро станут вдовами и сиротами. Зато их мужей, сыновей и братьев перспектива войны с Англией и Францией не смущала. Особенно рад был предстоящей драке с французами и их «дружками-торгашами» один старый генерал:

«– Вот многие восклицают: «Европа! Европа!», – говорил он, – а я в пору нашего похода заграничного[114] повидал эту Европу изрядно. На ту же Францию вволю насмотрелся. Скажу одно: не встречал я в ней того, чего ожидал. Рассказы, восхищения, мечты – все ложь. Тамошние жители бедны, ленивы и необходительны. Француз в состоянии просидеть целые сутки у огня без всякого занятия. Скряжничество там доходит до крайней степени; нечистота же отвратительная, как у бедных, так и у богатых. Французы – народ вообще малообразованный. Немногие знают грамоту и то нетвердо, и неправильно пишут даже городские жители. Многие, кроме своего селения, ничего не знают. Им незнакома местность и дороги далее пяти верст от своего жилища. Дома поселян выстроены мазанками и без полов.

Я недоумевал, я спрашивал: «Где та очаровательная Франция, о которой нам гувернеры говорили?» В ответ меня обнадеживали тем, что скоро будет. Но мы продвигались вперед и везде видели то же самое…

– А бывали ли вы в Англии? – поинтересовался мичман.

– Бывал и там. Довелось видеть сей хитрый остров.

– Что же в нем?

– Про то пусть лучше поведает мой дорогой племянник. Он года два тому назад там побывал. Расскажи, Павел, про Англию.

– А что Англия? – вступил в беседу племянник. – Счастливая и так называемая по скоплению в ней сокровищ и еще более по ее номинальным капиталам, благоденствует только по наружности, в верхних слоях своего населения; нижние же слои и большая часть средних тощи, нечесаны и грязны… Нигде, может быть, нет неправильности в распределении излишеств, достатка и недостатка, как в этом торговом народе…»

Рассказ племянника Павла поглотила зима, но вот и она сменилась весной. Мы официально воюем теперь не только с Турцией. Весть о новых участниках войны каждый принял по-разному.

Одни, вроде солдат, распевали песни. Самая популярная из них начиналась так:

Нет уж, дудки, англичане,

Вздор задумали, ей-ей,

Знай же, знай же ты заране,

Пропадешь от нас, злодей!

Другие ораторствовали. Отец Афанасий, едва дошла до него весть о вступлении англо-французов в войну, тут же произнес перед личным составом Отряда пламенную речь, начал проводить аналогии:

«– …Но вот наступил незабвенный двенадцатый год. Европа тонет в кровавых войнах и смиренно склоняет выю перед надменным честолюбцем, вскормленным кровавыми смутами Франции. Двадцать народов по воле грозного победителя несут в Россию смерть и ужасы опустошения. Но вот яркая звезда Наполеона меркнет, дух его убит Бородинским боем, и проницательность ему изменяет. Вопрос: что сталось с необъятной вражеской силой? Многим ли удалось ступить на родную землю? И тебе, солнце Парижа, не суждено было освещать русский крест, святотатственный трофей надменного честолюбца. Итак, положенный предел Божьего наказания свершился. Ныне племянник честолюбца снова хочет вторгнуться в пределы наши, не ведая, что и его судьба предрешена…»

Главные новости апреля: англо-французы (19 линейных и 9 пароходо-фрегатов) напали на Одессу и бомбардировали ее из 350 орудий. Четырехорудийная батарея прапорщика Щеголева шесть часов заставила союзников драться и вынудила к отступлению с серьезными повреждениями кораблей. Севший на мель британский пароходо-фрегат «Тайгер» был расстрелян и сожжен, а весь экипаж попал в плен.

На дворе май. На Дунае у крепости Силистрия начались осадные работы. Вот только, как и в «прошлый раз», осаду пришлось снять уже в июне.

А следом за июнем – июль. Война добралась до Белого моря. Там покушение на Соловецкий монастырь двух вооруженных пароходов капитана Омменея. После безуспешного бомбардирования англичане удалились.

На Камчатке у союзников ничего не вышло с Петропавловском. Не добившись хоть каких-то результатов, неприятельская эскадра снялась с якоря и вышла в море, захватив корабль Российско-Американской компании «Ситху» и спалив военный транспорт «Анадырь».

А в Балтике, а в Балтике у англичан беда. Едва Напир и Персеваль-Дешен со своими эскадрами вошли в Финский, как ждала их там дюже злая встреча. Уцелевшие английские и французские моряки с ужасом рассказывали газетчикам, что русские обладают каким-то неведомым оружием невероятной мощи и силы. Сперва объединенную эскадру жестоко обстрелял некий железный корабль неизвестной конструкции, а после шесть лучших судов, включая флагманы, были взорваны и пущены на дно абсолютно непостижимым, непонятным способом «словно из-под воды». После такого радушного приема, оказанного «Морти» и «Щукой», остатки эскадры предпочли убраться восвояси, Бомарзунд был спасен, а англо-французская пресса немедленно разразилась гневными статьями о «безбожных русских, пошедших вопреки законов естества и воли Господа и подчинивших себе темные силы ада, затаенные в бездне морской».

Но теперь, благодаря победе на Балтике, в Севастополь приходят войска. Очень вовремя приходят. Уже ушли из Коварны, Бальчика и Варны и соединились в море эскадры англичан и французов. Морю словно безразлично, что вдали от Севастополя горизонт чернеет от дыма и мачт с парусами. Из подзорной трубы можно обозреть флот союзников, медленно двигающийся в трех колоннах на север. Кажется, что вдоль берега ползет большой плавучий город со множеством дымовых труб и высоких частоколов.

– Тьма! И не счесть их! – вырывается у казака, стоящего рядом со мной и Нахимовым.

– Ну, так мы их уже сосчитали-с, – ответил Павел Степанович, улыбнувшись. Заслуженная похвала. За минувшее время суда Черноморского флота, демонстрируя мастерство военно-морского маневрирования, устроили союзникам одно сплошное беспокойство по пути сюда. Так что к Севастополю вражеская эскадра подошла взлохмаченной, потрепанной и злой. Стóит эту злость обсудить.

– Что думаете, Михаил Юрьевич?

– Нужно ехать к светлейшему.

– Верно-с. Но будь на месте светлейшего Суворов, то он бы потребовал от нас отвлечения военной части флота противника и атаки амбаркирующих судов-с. Суворов не дожидался бы устройства врага на берегу-с, а сам бы устремился на него. Да и в море-с…

Да-с. Лавировка – великое дело. Незаметно выйдя ночью с рейда и обойдя охраняющий флот, вместе с армией можно-с нанести тяжелый урон неприятелю, можно-с сорвать его высадку.

– Об этом обязательно подумаем.

Нахимов кивнул, и мы отправились к Меншикову. После того как еще в апреле до Севастополя дошла весть о том, что во время бомбардировки Одессы вражеское ядро застряло в памятнике Ришелье, повредив основание, и Нахимов, и Корнилов, и Истомин (а после и Меншиков) сами ко мне пришли поговорить и узнать, что делать дальше. А делать нам оставалось только одно: с нашим русским гостеприимством как следует встретить неприятеля, устроив ему одну сплошную головную боль и бессонницу. Соответствующие приготовления в этом направлении нами уже проведены.

Глава 10

«– С чего начались наши промахи при обороне Крыма и Севастополя от захватчиков?

– И с чего же?

– Еще с того, что к северу от города берег идет почти по прямой линии до самой Евпатории – небольшого татарско-караимского городишки, где когда-то стояла крепость, разрушенная русскими войсками при овладении Крымом. Уцелели от этой каменюки только двое ворот и часть стен. Но и к самой Евпатории просто так не пришвартоваться. В гавани мелководье, большие суда не могут подойти к берегу, ветра там сильные.

Когда союзный флот появился у берегов Севастополя, в Евпатории кроме татар и караимов жило несколько десятков русских чиновников с семьями, несколько сот русских мещан, был «гарнизон», состоявший из команды Тарутинского полка под начальством майора и коменданта крепости Бродского. Такое «войско» остановить европейских интервентов, конечно же, не могло, и те смело начали высаживаться. И высадились без проблем по милости нерешительного Меншикова. Не только переправили на берег армию с провиантом, инженерным инструментом и обозами, но и очень вовремя получили в Евпатории шестьдесят тысяч пудов пшеницы из провиантских складов, обеспечив армию на четыре месяца…»

Гришкино негодование по скайпу можно и не вспоминать, но ведь прав оказался приятель мой. В «нашей» истории высадка в Евпатории у союзников действительно прошла спокойно. Меншиков ей не мешал, ждал сухопутного сражения и дождался неприятностей под Альмой, а пока… Для начала в Евпаторию сунулся английский отряд. Заняв город, бритые тут же затребовали депутацию от местных татар. Те пришли. Бритые выставили специально привезенного с собою турецкого муллу, поручив тому объяснить татарам, что «гости» явились сюда с целью защитить главу мусульман, великого халифа (то есть султана) от несправедливого нападения России. В ответ: «Татары приветствуют всякого чужеземца, являющегося к ним с мирными намерениями, но они и отцы их жили спокойно под властью русского царя. Какова же власть государей французского и английского – этого татары еще не знают, а потому ничего не могут сказать».

Дальше речь зашла о продовольствии. Кроме городских запасов есть у крымчаков товар для интервентов, и вот уже идут в Евпаторию отары овец, стада лошадей и еще много чего для захватчиков, расплачивающихся заранее припасенными русскими полуимпериалами.

Плюс идеологическая обработка. Потомок крымских ханов, а ныне французский майор Месуд-Гирей трудился в поте лица, расхваливая землякам все прелести новой «европейской» власти, суля щедрую плату за провиант, занимаясь вербовкой проводников и добровольцев в иррегулярную конницу.

История повторяется и «тут» с той лишь разницей, что высадка у союзников затянулась дольше обычного. Ничего удивительного, ведь весь харч из Евпатории вывезти мы успели, а татарские продовольственные потуги практически сразу же круто пресекаются разъездами наших казачков. Те останавливают и заворачивают караваны, с непокорными предателями разделываются на месте, торгашам щедро отвешивают плетей и отнимают ВСЕ, что те везли на продажу.

А еще берут казачки языков. Вот с первого же пленного и началась занятная заварушка. Притащили мне мои пластуны британского гусара из бригады Кардигана. Тот лихорадочно прижимал к башке знаменитую шапку-бусби (напоминает папаху с красным «языком» наверху), нервничал, но после успокоился и неожиданно начал рассказывать интересные вещи о боевом оснащении британских войск. И в словах его сомневаться не приходилось.

Небольшая предыстория. Еще в мае нынешнего, 1854 года из Одессы две особые бомбы в Севастополь привезли. Обе как раз из тех, что летели на город с английских и французских пароходов во время бомбардировки. Одну такую во дворе у Меншикова в присутствии Корнилова вскрыли. Только начал канонир отвинчивать втулку, как пошла вокруг столь сильная вонь, что и Меншиков, и Корнилов зашатались от этого химического оружия. Пришлось бомбу отдать в аптеку для исследований: чем начинена, чем опасна для здоровья, каков состав ОВ?

В Одессе тоже такую же «вонючку» разобрали. В итоге у канонира сильная рвота и обморок.

И это не просто эксперимент. Тут все делается с типичным британским цинизмом. Известно, что один из их химиков и фабрикантов по фамилии Макентош в свое время предложил для захвата Севастополя подвести к береговым укреплениям специальные суда, извергающие на город большое количество воспламеняющихся веществ. Наверняка убеждал командование примерно следующим образом:

«– Образуется густой, черный, удушающий чад, который обнимет форт или батарею, проникнет в амбразуры и казематы и прогонит русских артиллеристов и всех находящихся внутри. А еще можно расправляться с русскими войсками, если забросать их бомбами и ракетами с возгорающимся составом. О, тогда весь лагерь превратится в море огня!

– Превосходно. Так мы сможем утвердить одним ударом наше могущество, а затем поддерживать его, разом начинать и заканчивать войну решительной победой… Правда, общественное мнение начнет говорить о бесчеловечности…

– Не стоит обращать внимание. Можно называть употребление бомб и снарядов бесчеловечным и противным обыкновениям просвещенной войны, но если люди хотят воевать, то чем смертельнее и истребительнее способы войны, тем лучше…»

Вот и теперь бритые внимания не обращали. Зато я очень даже обратил и вместе со своими орлами-пластунами решил сделать союзникам бо-о-ольшую неприятность, пока те неспешно высаживают войска и разворачиваются лагерем. Сегодняшней ночью будет им не до сна. Станем для них мы сущим крымским кошмаром. Гарантирую.

* * *

– Начали, – тихо скомандовал я, и это слово стало единственным перед четырехчасовым молчанием. Дальше общались мы исключительно знаками. Я, Осип и Тарас Скичко (два родных брата), словно призраки, приближались туда, где нам и предстояло свершить свою диверсию.

Погодка не благоволила. Ночью полил сильный дождь, ставший, впрочем, неприятностью и для врагов. У бритых походных палаток нет – лодок не хватает, чтобы переправить их на берег. И потому лежат сейчас английские солдаты прямо в грязи, обернувшись в насквозь промокшие одеяла и тщетно стараясь оставаться сухими.

Французики устроились немногим лучше. У них палатки есть, но такие маленькие, что за конуру собачью запросто сойдут: ни стать, ни сесть в такой «будке» нельзя, а можно только лежать, свернувшись по-собачьи.

Лучше всех дела обстояли у турок. Их солдаты по двое тащили шесты от палаток, полотнища несли остальные. И сейчас турецкие хитрецы, наплевав на дождь, пьют кофе и дымят трубками, насмехаясь над продрогшими и промокшими до костей европейскими «друзьями».

Но мне, как и пластунам, искренне наплевать на удобства и турок, и французов, и в особенности англичан, поскольку цель у нас совсем другая. Если повезет, то прихватим, так уж и быть, с собой языка, а прежде путь наш лежал к роскошной даче известного откупщика, негоцианта и миллионера грека Бенардаки. Расположена она близ деревни Контуган. Владелец сейчас живет где-то в Милане или в Венеции и наверняка не знает пока, что наведались вчера на его территорию французские зуавы[115]. Как саранча, начали они все сметать и наверняка разгромили бы дачу, кабы не вмешательство французского главнокомандующего маршала Сент-Арно, прибывшего сюда же со своим штабом. Примечательный тип. Авантюрист, помогавший Наполеону № 3 взять власть, дезертир, бывший актер и учитель фехтования. Болен малярией, в Варне подцепил еще и холеру, так что дни его сочтены. Уже после Альмы маршал передаст командование Канроберу и умрет. Может быть, поэтому и торопился, взяв шефство над английским генералом Рагланом. Этот потерял руку еще сорок лет назад под Ватерлоо и с той поры не нюхал пороха. Зато своего французского «компаньона» очень даже убедил переправить сюда, в отлично сбитый и просторный сарай, «секретный груз»: ящики с «вонючими» ядрами для бомбардировки Севастополя. Обстрелять город с моря будет трудновато. Наши минеры еще летом поработали так, что ни одна сволочь на рейд сунуться не сможет. Значит, будут нас враги с суши травить. Вот только мы не дадим.

Первого часового заприметил Осип. Тихо проклиная дождь и дикую Россию, перекладывая ружье из одной руки в другую, у ворот топтался худосочный хмырь в очках. Топтался и вдруг немыслимым образом резко ухнул куда-то вниз, не успев издать ни звука. Есть у пластунов по-особому плетенные веревки, с помощью которых они чудеса настоящие выделывают: могут связать, а могут и незаметно накинуть на ноги, рвануть на себя, припечатать врага к земле, добить, свернув шею. И все это без малейших шорохов и возни.

Зато мне не везет жутко. Нет, ярь не подводила, исправно помогала, но вот удача, словно капризная кокотка, вздумала играть в «улыбнусь – не улыбнусь». Крадусь себе тихо в ночи к сараю, пока Осип с Тарасом остальных французиков по периметру гасят, в правой руке знакомый бебут сжимаю (у пластунов одолжил), гранату уже приготовил, чтобы взорвать к чертям собачьим весь этот склад с «вонючками»… И тут вдруг вырастает передо мной силуэт. Без ружья, но с саблей. Рубанул ей, промахнулся, а затем профессионально и с невероятной скоростью саданул мне в живот ногой. Обычно такие выпады Орлов учил отражать жестким блок-ударом локтем, но на этот раз пришлось мне отпрянуть назад, гася силу удара всем телом. Что дальше? А ничего. Недаром в свое время Орлов меня заставлял буквально искромсать стоячее бревно, многократно метая в него нож из самого разного положения. Бебут потяжелее будет, но горло неведомого каратиста все ж нашел. Но гад, прежде чем рухнуть и задергаться, успел тоже в меня свою саблю метнуть. Зацепить не зацепила, но угодила в ближайшее дерево, сбив с него груши, каким-то чудом уцелевшие после зуавского нашествия.

Нужно ли говорить, что после такого ночного сражения действовать мне пришлось намного быстрее и осторожнее. Тем более что вторая подляна образовалась на моем пути сразу же после первой. Впереди сарай. Снаружи никого, зато внутри светло и шумно. Зуавам не спится. Галдят, в карты играют, вино пьют, песни поют. Это еще хорошо, что я вторую гранату прихватить решил на всякий случай. Швырнул я ее в окно, а в голове тут же промелькнули картины: в сарае взрыв, хаос, крики, дым. Зуавы (кто уцелел) выскакивают, как петухи ошпаренные, а я, перебив тех, кто под руку угодил, добираюсь до соседнего помещения и разделываюсь с химией… Мечты, мечты. Реальность была такова, что весь сарай буквально взлетел на воздух огненно-вонючим столбом, меня отшвырнуло, словно котенка, контузило, шмякнуло обо что-то твердое…

Да. Расслабились вы, Михаил Иванович, после битв морских. Нужно бы подтянуть показатели в спортзале.

И скажите спасибо яри и пластунам, что они вас, дурака контуженного, уберегли в ту ночь не только от гибели, но и от плена, довели благополучно до своих…

А у братьев все замечательно. И даже больше. Уж не знаю, какие они там заклинания читали, какого Хоттабыча из лампы выпускали, но только притащили вместе со мной в Севастополь… маршала Сент-Арно. Колдуны. Волшебники. А как иначе объяснить тот факт, что маршал именно в эту ночь вздумал прогуляться на свежем воздухе, заодно лично проверить бдительность своих воинов. Проверить не удалось. Угодил военачальник прямиком пластунам в лапы. От Меншикова за такой «подарок» братьям-удальцам награды и чины, мне же строгий выговор за «самовольную авантюрную выходку, проделанную без ведома начальства». Однако остыл светлейший быстро. Исчезновение главнокомандующего во французском лагере хаоса не вызвало, как и взорвавшаяся химия. На носу большое сражение и от него не отделаешься. Начнется непременно.

Глава 11

«19 сентября армия Меншикова, готовая встретить приближающегося неприятеля, заняла позицию возле устья реки Альма. Войска растянулись на несколько километров, защищенные с тыла высотами. Утром 20 сентября союзники приблизились к Альме, сопровождаемые флотом со стороны моря, планируя атаковать с фронта, а также обойти оба наших фланга. Главная цель – Телеграфный холм (приморская высота, господствующая над Севастопольской дорогой)…

Союзники беспрепятственно форсируют Альму. Командующий правым флангом генерал Боске приказывает зуавам взять ближайшие высоты и идти на Телеграфный холм. Вооруженные дальнобойными штуцерами зуавы поражают с утесов расположенные в лощине русские батальоны. Корабельная артиллерия англо-французов сбивает русскую легкую батарею. Командующий русским левым флангом генерал Кирьяков приказывает отступать…

Поражение на левом фланге привело к общему наступлению союзников по всему фронту. К семи часам после ожесточенной борьбы на правом фланге армия союзников занимает Альминскую позицию. Меншиков вынужден отвести войска к Каче…»

Четырехстраничный вордовский документ «Альма» до сих пор пылится на моем ноутбуке в папке «Крымская (1854–1856)». Сюда бы его и всю домашнюю технику, но вместо этого, сидя в седле, вижу, как среди колонн войск, стягивающихся к Альме, двигается небольшая повозка с лошаденкой. Дергая за поводья и держась края дороги, повозкой правит паренек в белой фуражке, в великоватом, явно с чужого плеча матросском бушлате и штанах из толстого солдатского сукна, вправленных в голенища сапог. Картина многим показалась забавной и нелепой:

– Гляди, ребята! – сострил один из пехотинцев. – Морская кавалерия в авангарде!

Паренек на издевку не ответил ничего. Только добродушно глядел на лица суровых вояк. Не знаю, что на меня вдруг нашло, но, посмотрев на этого всадника, в мыслях образовалось одно-единственное имя – Даша.

Его я повторил вслух, едва поравнявшись с повозкой. Паренек удивленно поднял на меня глаза, а затем, словно испугавшись чего-то, резко прибавил ходу. Значит, не ошибся я. Никакой это не паренек, а девица Дарья Михайлова, более известная, как Даша Севастопольская. Она же первая в мире сестра милосердия. Как тут оказалась, да еще и в таком виде? Очень просто. Отец – матрос Черноморского флота Лаврентий Михайлов – погиб при Синопе, а Даша, оставшись сиротой, остригла косы, продала все отцово имущество и на вырученные деньги (рублей пять) купила повозку, много одеял, белого полотна, бутылок с уксусом и вином. И никакого медицинского образования. Лишь народные средства лечения, вера, отвага, жертвенность. И еще пример не только для других севастопольских девушек и женщин, но и для столичных барышень[116].

А Даша? Выжила в военном аду, была награждена золотой медалью «За усердие» и сверх того от царя пятьсот рублей серебром и приказ, что «по выходу ее в замужество Государь пожаловал ей 1000 рублей на обзаведение»[117].

Однако все это в той или иной степени случится после, а ныне Даша скрылась из виду, когда к колонне подскакал надутый от важности генерал Кирьяков.

– Здорово, стрелки!

– Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

– Завтра вам придется поработать! Смотрите же – ни одной пули на ветер!.. И не бойся! Мы их, сволочей, шапками закидаем!..

Кирьяков ускакал, а солдаты затянули песню:

В путь, ребятушки-солдаты,

С Божьей помощью пойдем,

На нас взъелись супостаты,

Мы штыками их уймем.

За Россию, Царя,

Их сердечно любя,

В огонь, воду пойдем –

Вражью силу найдем…

– Хорошо поют, – заметил нагнавший меня Герасимов.

– Верно, – согласился я. – Легко на сердце от песни веселой. Она скучать не дает никогда.

– И любят песню деревни и села. И любят песню большие города…

Да простит меня Утесов с его веселыми ребятами, но с недавних пор задорный текст из тридцатых (и еще кое-что футуристическое) знают все в нашем Отряде. И готовится Отряд к очень важному и ответственному заданию, выполнив которое, мы, возможно, коренным образом изменим весь не слишком-то удачный итог дела у Альмы – мелкой, расположенной всего в двадцати с лишним верстах от Севастополя, речушки. Если, конечно, Меншиков и остальные вняли моим советам, а не поведутся на заверения помянутого Кирьякова о забрасывании шапками[118]. Тех, кто сейчас готов обрушиться на Севастополь и только ждет подходящего момента, шапками не напугать.

* * *

Светлейший уже успел объехать позиции, кое-где передвинуть войска и удостовериться, что возведенные еще в начале августа добротные батареи с пушками и картечницами, предназначенные для обстрела брода и моста через речку, готовы к бою. Место для Ставки он тоже выбрал; та расположилась на возвышенной площадке, где все видно кругом километров на тридцать. Тут стоит огромный телескоп, чтобы наблюдать за неприятельским лагерем и флотом. Тут уже разбита маленькая серая палатка для самого Меншикова, подле нее – большая солдатская (для прислуги), третья – для ефрейторского караула. Есть еще несколько палаток возле Ставки, где квартируют адъютанты и приближенные.

Ну а мне идти наверх, в «обитель небожителя», который именно сейчас уперся в телескоп, словно выискивая вражеские колонны. О построении союзников Меншиков тоже уже знает. И пленение Сент-Арно ничуть не изменило исходный расклад. Канробер (он теперь у французов командует) точно так же, как и «в прошлый раз», выстроил войска гигантским ромбом, бредущим вдоль берега моря. Во главе «ромба» дивизия командующего, в хвосте – Форэ, по бокам – Боске (следом за ним топают турки) и принц Наполеон (двоюродный братишка Наполеона № 3). Справа французов прикрывает флот, еще не знающий, какой сюрприз мы ему приготовили. Слева длинной колонной по обширной, раскаленной от зноя степи бредут англичане. Левый их фланг и тыл совершенно открыты, и такой возможности Меншиков упускать не намерен. По его приказу наша конница сейчас постоянно тревожит это слабое место. Хотя если бы князь не ограничился только лишь наскоками, а сразу же двинул всю свою кавалерию и следом за ней пехоту по направлению к реке Булганак и дальше, то проку было бы больше, но не мне спорить с упрямцем…

Поначалу шли союзники с музыкой и при параде, но затем «громкость убавили», ранцы поснимали и, наверняка на всех языках ругая проклятый зной, проклятую холеру, проклятую усталость и проклятых русских, топчут сейчас осеннюю крымскую траву тысячами солдатских ног и сотнями колес орудий. У них почти вся армия состоит из пехоты и артиллерии. Кавалерия есть у бритых, да и та малочисленна.

Относительно боевых качеств неприятеля мнение в наших войсках следующее: турок в расчет брать не стоит, французы еще более-менее, англичане – очень плохи. В море, может быть, они и могут биться, но на суше даже гвардия марку не держит. Подтверждение? Да сколько угодно. Те же гвардейцы, в «прошлый раз» очутившись у Булганака, расстроили ряды и, не слушая никаких приказаний, бросились пить мутную воду. Ничего с ними не мог поделать даже одетый в штатское однорукий старик в круглой шляпе. Сам лорд Раглан оказался бессилен против жажды.

Сейчас картина та же, с той лишь разницей, что в отличие от бритых у нас досадной бестолковщины во время столкновения при Булганаке не будет. Халецкий строго проследил, чтобы его лейхтенбергские гусары исполнили приказ и надели серые солдатские шинели. И хотелось бы гусарам свои белые кителя нацепить (жарко же в шинелях, да и пофрантить охота), но тогда донцы-артиллеристы в пылу битвы примут их за французов и как назло метко обстреляют. Пусть уж лучше уцелеют и подвиги совершат.

И ведь совершили. Первый трофей – французский полковник генерального штаба Лагонди. Находился в расположении Раглана, но сейчас вижу его у Меншикова. Надо же. Сама вежливость. Визитку Меншикову протянул, поклонился и спрашивает, имеет ли честь видеть русского главнокомандующего. Ответ утвердительный. Теперь пожалуйте в плен, господин Лагонди. Один из ординарцев князя на тройке лошадей и с солдатом должен отвезти полковника в Севастополь.

Князь повернулся к унтер-офицеру (фамилия Зарубин), привезшему пленного:

– А ты, братец, за твой молодецкий подвиг получишь Георгия, а за призовую лошадь назначаю тебе сто пятьдесят рублей.

– Куда мне, ваша светлость, – с досадой сказал унтер и махнул рукой. – Убьют, все равно пропадет!

Вполне себе понятное разочарование. Думал Зарубин, что ему коня отдадут, а не деньги. Те же казаки устраивали настоящую охоту на английских лошадей. Поймают и давай торговать. Дорогие кровные гунтеры продавались за три полуимпериала, но если очень постараться, то можно сторговать за два и даже три империала.

Лично слышал спор по такому случаю:

«– …Побойся Бога – дорого. Сбавь цену.

– Не сбавлю.

– Сбавь. Все одно не продашь, а к зиме коняка твоя околеет, не сдюжит.

– Сдюжит… И подорожает. Так что сейчас бери…»

Что-то мне подсказывает, что торговец прав[119].

Продолжаю наблюдать живые картины перед сражением, которое если и состоится, то как минимум на восемь дней позже «обычного». И прежний наступательный порыв у французов начинает таять, хотя не так давно держался высоко. У меня до сих пор хранится французская газета с обращением Наполеона № 3 к народу: «Пора разогнать кровь в наших жилах и взять реванш за поражение 1812 года. Только смыв пятно того отступления, Франция вернет себе гордость. Военные победы – вот что нужно великой французской нации!»

Однако победа с каждым последующим днем становится для союзников не просто туманной, а призрачной. И раскол в их рядах по этому вопросу уже наметился. Примечательный разговор:

«– А ну-ка, стой. Что это у тебя за пленные? Французы или англичане?

– Должно быть, англичане, ваше благородие.

– Да ты почем знаешь, что это англичане, а не французы?

– А как же, ваше благородие. С французом сейчас разговоришься – это народ понятливый. А вот с этими час бьешься, а все невдомек, чего им, сердечным, хочется…»

Но если отбросить сантименты, то прекрасно понимают бритые, зачем они сюда пришли и с какой целью. И действовать будут преимущественно чужими руками, не особо задумываясь о методах.

Ну а нам всем предстоит в одинаковой степени воевать и с англичанами, и с французами, и с турками. Может быть, и с сардинцами. Тут уж как карта ляжет и как мы подготовимся.

Вот подготовкой-то я сейчас и займусь самым тщательнейшим образом.

Глава 12

– Все готово, подпоручик?

– Так точно. Пулеметы на месте, ящики подвезены, позиции укрыты.

– Замечательно. Передайте нашим пулеметчикам, чтобы еще раз проверили оружие. Неисправностей быть не должно.

– Слушаю-с!

Козырнув, Достоевский тут же направился выполнять мой приказ. С недавних пор примерив на себя первый офицерский чин (Меншиков произвел), Федор Михайлович окончательно расстался с прежними своими стремлениями. Намерен воевать до победы, а дальше продолжить военную службу там, «куда направят». И с обязанностями начальника нашей пулеметной команды справляется энергично и умело. Один «максим» уже стоит на отроге, неподалеку (метров 200 всего) от татарской деревушки Улуккул-Аксел. Этот будет бить по французским флангам. Позади деревушки возвышается восьмиугольная, из красного кирпича башня – станция оптического телеграфа системы Шато. Здесь еще один пулеметчик, и на сей раз с «Люськой». Третья огневая точка перед самой восточной деревенской окраиной. Четвертая – на правом фланге. Все замаскированы и будут служить отличной поддержкой для 17-й пехотной дивизии генерала Кирьякова, занявшей плато. Та уже пришла, батареи с фашинами расставила, снаряды и прочее подтянула, ждет французов или тех, кто придет вместо них. По плану стрелки и пушкари Кирьякова, как только неприятель начнет свою атаку, должны, имитируя панику, отступить к деревне и там закрепиться. Благо саманные дома и вкопанные в землю зернохранилища служат неплохими укрытиями. Местные жители? Давно уже бежали, и потому Улуккул-Аксел пуста и обчищена до нитки. Даже виноградники все оборваны, заполнив своими плодами содержимое солдатских фуражек и ранцев.

Я, Герасимов, Достоевский и мой верный денщик Фадеев будем сражаться здесь, а вот Миша с Кошкой где-то сейчас в море. Воевать в родной стихии им сподручнее.

Со своими сыновьями продолжает пиратствовать и неугомонный старик Леонид. Гончаров в Севастополе нашел себе новую жертву в лице недавно прибывшего Пирогова и теперь занят вопросом медицинского обеспечения будущих раненых. Там же хлопочет и Макарий.

И еще новость. За день до высадки союзников в Евпатории приехал в город Петров. От кучи всевозможных вопросов резко отмахнулся, сказав лишь, что «советские подводники и моряки в ближайшее время стараются не допустить масштабной вражеской диверсии у берегов столицы», велел готовиться к сражению, а сам буквально прописался в свите Меншикова. Вижу его там каждый день и неустанно выпрашиваю что-нибудь еще из оружия будущего. В ответ обычное: ход сделан и сверх нормы добавлять не рекомендуется. Ну и хрен с тобой, помощник липовый! Сам управлюсь. Пулеметы установлены, «мосинки» с гранатами пластунам давным-давно розданы, патроны распределены.

И вот теперь стоим мы здесь у Телеграфного холма, ждем неприятеля. А он придет. Еще как придет. Упускать возможность завладеть ключом ко всей русской позиции союзники точно не станут. Очень уж лакомый кусок с географической точки зрения. Восточнее позиции идет обширное дефиле, плавно поднимающееся и образующее западные скаты Курганской высоты. Перед плато, в излучине Альмы, видны саманные домишки и заборы татарской деревни Альматамак. Здешние дороги ведут на возвышенный южный берег, чтобы там разойтись в разные стороны: одна – на Качу и дальше на Севастополь, другая – в Улун-Кульскую долину. Если неприятель возьмет плато и подтянет туда артиллерию, то получит превосходную возможность обстреливать наши резервы на обратных скатах возвышенностей и ударить во фланг и тыл центра нашей позиции. В «моей» истории у них это получилось, но на сей раз попадут французы в огненный мешок. Тут ждет их перекрестный огонь, потери, паника. Спасаясь от шквала наших пуль, метнутся они в деревню, а там Герасимов уже подготовил еще один козырь: скрытую артиллерийскую батарею и реактивный «довесок» – слитный залп ракетами Константиновского, а затем еще парочку, если понадобится.

Конечно, такой заманчивый расклад возможен для нас, только если исключить бомбардировку с моря. Но с этим вопросом уже поработали минеры. Не знаю, додумались ли сами или кто-то помог, но только заминирован морской подход к холму хитрыми, усовершенствованными минами Якоби. Они, по уверению минеров, способны без задержек всплыть «когда нужно», уничтожив вражеские суда одним слитным ударом «по цепи». Хорошо, если так. В противном случае чугунный ураган из сотен орудий сметет артиллерию и пехоту Кирьякова очень быстро, дав зуавам Боске возможность сделать свое зуавское дело.

Сам Кирьяков насчет предстоящего сражения ничуть не переживает. С аппетитом обедает (поесть он любит) и рассуждает, поучая очередного адъютанта, присланного от Меншикова:

«– К чему такое беспокойство о левом фланге? Что светлейший беспокоится. Мы французов угостим хорошо. Как кур их перестреляем. Кто на подъем вышел, тот тут и лег. Да и не пойдут, бестии. Пугать только могут.

Я сейчас послал светлейшему сказать о том, что неприятель, видите ли, притащил к берегу моря какой-то огромный ящик, положил его против подъема, а сам ушел. Я думаю, в ящике чумные. Они нас поддеть хотят. Думают, вот так мы и побежим рассматривать. Вот, возьмите трубу; этот каторжный ящик виден отсюда… Что же, не хотите закусить?»

Адъютант отказался, ускакал, но через полчаса явился другой. Уже ко мне с распоряжением разобраться с этим самым загадочным ящиком. Углядел-таки его Меншиков в свой телескоп. И ведь не напрасно князь беспокоился. Послал я туда пластунов посмотреть, что да как. Вернулись они, притащили с собой английского солдата и похожую на здоровенную петарду ракету Конгрива. Оказывается, в ящике упрятана целая батарея таких, и направлена она прямиком на кирьяковское воинство. Пришлось срочно осуществлять полномасштабную ночную диверсию с конфискацией, чтобы избавиться от предстоящего совершенно нам не нужного фейерверка. Но это уже случилось позже, а пока приходилось ждать вечера.

* * *

Хлопотный день прошел быстро. На всем протяжении нашей позиции (а это восемь верст) на левом гористом берегу Альмы загорелись редкие тусклые огни. По случаю приближения неприятеля приказано жечь поменьше костров. Верстах в шести на противоположной стороне вскоре тоже показались огни неприятельского лагеря. Светят и вражеские суда, подошедшие к устью реки. Это ничего. Завтра тоже встретим союзничков с огоньком… и с музыкой. Близ палатки Меншикова музыканты и песенники Тарутинского полка все еще не умолкали, выводя:

Вы, французы, англичане,

Что турецкий глупый строй!

Выходите, басурмане!

Вызываем вас на бой!

Вызываем вас на бой!

Но песня постепенно тонет в омуте других звуков. Истошно воют голодные собаки в опустевшем Альматамаке. То там, то тут за рекой раздаются одиночные выстрелы. Говор, топот, ржание – все сливалось в один общий гул.

Ночь перед сражением – пора особая. Это не только время, когда никому не спится, когда от самоуверенности и веселья не остается и следа. Это еще и время истины. Время, когда срываются всякие маски и покрывала, когда любой человек предстает перед вами в своем истинном виде. Все его качества, весь его внутренний мир, все ангелы и демоны разом становятся доступными для окружающих, словно открытая книга. Читай, сверяй, изумляйся.

И еще бессонница. Она терзает и меня, заставляет вскочить с походной кровати, выйти из палатки, сесть на коня, устремиться в ночь, доехать до батареи, стоящей неподалеку от Ставки. Сооружена она по указанию Меншикова Петром Дмитриевичем Горчаковым – братом главнокомандующего Дунайской армии. Справа еще одна и тоже не только с пушками, но и с картечницами, чтобы, подойдя на нужное уже нам расстояние, вражеские колонны нарвались на град пуль. И штуцера на сей раз бритым не помогут. Не напишет очевидец Альминского сражения горестные строки: «Наконец они подошли к нам почти уж на ружейный выстрел, как на сцену явились их убийственные штуцера, а с моря посыпались тучи ядер, которые в несколько минут уничтожили Минский полк, поставленный близ моря по неприятельские выстрелы, бог знает для чего и для какой пользы…»

Я обхожу батарею. Орудия зачищены, готовы к бою. Картечницы тоже. Позади орудий коновязи и палатки. У палаток беседуют офицеры. Меня не видят (я отошел в сторону, спрятался во мраке), и может быть, поэтому философствуют:

– …Неужели ты в победу нашу не веришь?

– В вопросах подобных этому полной уверенности быть не может. Мы, конечно, укрепились хорошо, но… видишь – их, кажется, гораздо больше, чем нас. Но, разумеется, унывать нам нечего. А вы, граф, как думаете?

– О чем именно?

– Да насчет завтрашней баталии, если та случится.

– Что я думаю? Судьба у каждого своя. Если кого-нибудь из нас убьют, то одним офицером русской армии станет меньше.

– Зачем же непременно убьют? Могут и ранить. Оторвет ядром руку или ногу. А вы сами боитесь смерти?

– Смерти? Нет. Что есть смерть? Всего лишь переход от бытия к небытию, как сказал бы какой-нибудь ученый немецкий колпак. Лермонтов заметил, что жизнь есть пустая и глупая шутка. Он, в сущности, прав, но он забыл прибавить, что и смерть еще более пустой и глупый фарс…

Тут уж я не выдержал и вышел из тени прямо к костру. Офицеры стушевались, но все же вскочили, вытянулись, уставились на меня. Думали, что я ругаться сейчас начну, на дуэль каждого вызову, а я вместо этого тоже решил присоединиться к беседе. Простите, Михаил Юрьевич, но сейчас я буду говорить от вашего имени:

– Господа, я все слышал, но коль речь зашла о моих словах, то скажу вам откровенно: я ошибался. Дада, ошибался. Притом самым грубейшим образом. Жизнь отнюдь не глупая и пустая шутка, а нечто, данное человеку для выполнения поступков, называемых судьбой. Ну или предназначением, если так хотите.

Знаете, что такое бессмертие? Это когда вас уже нет, а деяния ваши продолжают жить. И это не пустое рассуждение. Вот послушайте…

Адаптированная история Мишки Власова в один момент собрала массу слушателей. От Меншикова даже приходили узнать, что там за столпотворение такое. А ничего. Поговорили и разошлись.

Только песенники Тарутинского полка все еще хриплым голосом вытягивают:

Вызываем вас на бой!

Вызыва-а-ем вас на бой!

Ночь идет своим чередом, но у нас на «базе» беспокойно: пластуны и солдаты, зачистив территорию, перетаскивают конгривовы ракеты к Герасимову. Тот вместе с Щербачевым еще под вечер заявил, что британскими «кометами» вполне можно палить и из нашей реактивной артиллерии. Что ж, артиллеристам виднее, а я все же хочу спать. Пусть немного, но нужно отдохнуть, привести в порядок мысли.

Вот только не получилось сразу отрубиться. Да и поспать удалось всего часа два, если это можно назвать сном. Закрываю глаза и оказываюсь в одном из салонов сотовой связи нашего городка. У витрин стоит девушка-консультант. Стоит ко мне спиной, в ушах наушники, в руках планшет.

«Девушка, – окликаю я ее, – можно посмотреть вон тот экземпляр за тринадцать по скидке?»

Девушка вынимает наушники, разворачивается. Вижу покойную Тому. Она улыбается, а затем говорит: «Все не зря, Миша. Все не зря. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

«Раз можно сделать, то сделаю», – подумал я после пробуждения и вскоре приступил к намеченному. И ничего, что работа предстоит трудная. Главное, все не зря.

Глава 13

Многократное, проверенное временем наблюдение: даже если в той или иной степени воздействуешь на историю, то она все равно имеет свойство вопреки тебе повторять уже когда-то отыгранные сцены практически со стопроцентной точностью. То, что в лагере наших врагов единства нет, сомневаться не приходится. При казалось бы общей цели каждый преследует свои собственные интересы, порой диаметрально противоположные интересам «партнера». За примером далеко ходить не надо. Утро. Альминское сражение вот-вот начнется. К 9:00 в лагере союзников обнаруживается явное движение, когда правый французский фланг начал спускаться со своей позиции. Колонны идут по волнистой местности, то скрываясь от взоров наших наблюдателей, то появляясь вновь. Шли-шли французы и вдруг… остановились, как на бивуаке, начали костры разводить, варить кофе. Что случилось? Почему стоят? Все из-за повторений.

Вспомним «исходный вариант». Еще за день до сражения, когда стемнело, Сент-Арно прискакал вместе со свитой в главную квартиру к Раглану. Нужно же посовещаться насчет завтрашней баталии, обсудить план. И вот склонились два командира над большой картой Крыма, и каждый из них поет свою боевую «песню». Сент-Арно то и дело вскакивает, руками машет, как Чумак, мешает водку с конь… английский с французским, чертит на листе бумаги схему. Армия должна обойти войска Меншикова с обоих флангов, а затем атаковать центр «решительно, непреодолимо, неотразимо». Раглан сидит спокойно, словно Сфинкс, кивает, соглашается, но в то же время вынашивает собственный план, не проинформировав о нем французского «коллегу». Тут речь зашла о дивизии Боске, и вот уже на следующее утро в 5:30 та двинулась вместе со всей 2-й армией вдоль берега, имея позади себя турецкие батальоны. А что же бритые? И не думали начинать движение. Но почему? Сент-Арно отправил к Раглану адъютанта за разъяснениями. Ответ Раглана: британские войска прибыли поздно и нуждаются в отдыхе. Взбешенный Сент-Арно вынужден был послать Боске новый приказ: остановиться.

Не знаю, как там договаривались Канробер с Рагланом, но результат совещания аналогичный. Французы пьют кофе и наверняка матерят своими французскими матюками англичан.

Всыпать бы по этому «пикнику на обочине» артиллерией или пулеметами. А еще лучше, и того и другого. И можно без жалости. Но пока нельзя. Ждем, когда враги подойдут поближе.

А утро тихое, жаркое. В полках служат молебны. Кирьяков сел трапезничать и уже вовсю ворчит на Меншикова с его бесконечными придирками и бесконечными адъютантами.

Меж тем французы дождались подхода англичан и вместе двинулись к нашим аванпостам. Французы – густыми колоннами. Англичане – развернутым строем, чем привели в недоумение многих наших офицеров, привыкших к тому, что в каждом военном учебнике войска надлежало перемещать строго сомкнутым строем. Это ничего. Это поправимо. Наши пулеметы и картечницы и для бритых, и для французов тоже станут новинкой. Только вот поближе подойдите, а уж мы…

И враги подходят. Уже верстах в двух от Альмы очутились. Тут начинается спуск на гору и к реке. Небольшая задержка… Снова движение. Согласно приказу дивизия Боске начинает обход русского левого фланга.

На море тоже неспокойно. Три батареи Кирьякова обстреливают вражеские баркасы, ползущие по мелководью, отчетливо видят паровые французские линкоры. Те дымят, но пока молчат. Обстреливать высокий берег погонными пушками смысла нет. Огонь неспешно ведет только британский колесный шлюп «Каракорд», идущий за баркасами. За линкорами выстроились парусные корабли, каждый из которых взят на буксир колесным пароходом. А всего по плато «должно было» ударить пятьсот с лишним орудий, но на «этот раз» играть по чужим правилам мы не будем.

Настает пора нежданного огня и дыма. Наши батареи замолкают, а затем происходит картина яркая и эффектная. В небо, словно салют, взмывают десятки ракет. Это Щербачев разрядил часть своих «катюш» из тех, что остались на батарее. И удачно так разрядил. Как минимум на двух судах загорелись паруса, начался пожар на палубах, а дальше… Воздух буквально сотрясло от взрывов мин. И слышалась в этих взрывах некая музыка – столь выверено они следовали один за другим. Сначала рванул первый линкор (бушприт буквально взлетел в небо стрелой), после досталось и второму. «Каракорд» дернулся назад, но тоже весь покрылся взрывами.

В это время вдали уже появились наши суда, готовые и к битве, и к преследованию. Малое морское сражение вот-вот начнется, и его итог для нас уже вторичен. Главное, что плато теперь остается за нами и, не опасаясь обстрела с моря, нужно отразить сухопутную атаку упрямых вояк Боске. Зуавы уже готовы к прорыву и даже не догадываются, какой огненный кошмар их поджидает на левом русском фланге. А когда узнают, будет уже слишком поздно. Шансов на спасение мы им не оставим.

* * *

Помню, как буквально в первый же день высадки союзников в Евпатории Достоевский с интересом рассматривал извлеченную из трофейного штуцера пулю:

«– Посмотрите, какой она формы. Словно наперсток. И этим они намерены воевать против остроконечных трехлинейных малышек. Смех, да и только».

Когда наш главный пулеметчик показал пулю Минье артиллеристам, те решили, что перед ними, вероятно, особо маленький снаряд со взрывчатым составом и предназначенный для взрыва патронных ящиков.

А знаете, как летят выпущенные из ствола штуцерные пули? С пронзительным визгом, напоминавшим звук «пэ-энь!». Вот эти-то «пэни» англичане и хотели обрушить на нашу центральную позицию, выстроившись в узкую ленту. Но прежде «беседу» с ними начали наши батареи. Вяло. Редко. И аул Бурлюк казачкам на сей раз подпаливать не нужно.

Да и столь ли важен теперь какой-то аул? Невидимую границу бритые уже пересекли. Сейчас наши пушки начнут работать с удвоенной силой, а вместе с ними затрещат и картечницы, хищно врезаясь своими пулями в красные мундиры. Однако бритым еще повезло. Тем, кто прямо сейчас прет дурниной на левый фланг, удачи будет много меньше.

– Приготовиться к стрельбе!.. – приказал я, а сам с «Люськой» наперевес засел аккуратно перед ближайшим саманным домишкой с выбитыми окнами. Из дверного проема слышалось рычание. Какой-то чудом уцелевший пес по-прежнему охранял жилище хозяев. Я посвистел. Рычание стало тише, после и вовсе прекратилось. Из проема показался нос, а затем и сам его владелец. Рыжая дворняга. Среднего размера, взлохмаченная, левое ухо изодрано, правый глаз с бельмом. Примерно такая же побитая жизнью псина с завидной регулярностью гоняла по двору Максика, когда тому удавалось вырваться из объятий хозяйки. Называл я его Пиратом и часто прикармливал. Постараюсь помочь и его нынешнему собрату.

– Иди, прячься, флибустьер…

Пес застыл на месте, затем завилял хвостом и послушно затрусил назад в дом. Очень вовремя. Ждать французов пришлось минут пятнадцать. Именно столько им потребовалось, чтобы справиться с потрясением, вызванным катастрофой на море. И решиться действовать дальше после такого облома им непросто. Во французских войсках священное правило со времен Наполеона Первого: пехота должна идти в атаку, поддерживаемая артиллерией. И никак иначе.

Но вот упрямые зуавы начали взбираться на плато. По одеянию сильно напоминают турок, кабы не крики: «Vive l´empereur!» С такими «басурманами» непросто будет сладить. Отборные стрелки, закаленные в колониальных войнах солдаты, стойкие, упорные, безжалостные…

Во всяком случае были, пока не угодили в нашу ловушку. Пулеметы стали для них настоящим ужасом. Очереди срезали зуавов, словно комбайн колосья пшеницы. Артиллерия с пехотой тоже не отставала, а когда по стремительно уменьшающейся дивизии прямой наводкой ударили ракеты, то для африканцев наступил даже не ад, а кое-что гораздо худшее – безысходность.

Вот и все. Телеграфный холм не взят, а значит, сражение на Альме навсегда изменило свой обычный ход. Теперь все внимание на центр. Скорее туда. Обливаясь потом, чувствуя, как до сих пор руки дрожат от пулеметной рукоятки, напевая «Есть зуавы в Африке! Ух! Ах!», я потянулся к биноклю. Хорошая оптика. Петров с собой привез. Десятикратное увеличение, отделан кожей и медью, имеет надпись «Казенный оптическiй заводъ г. Изюмъ». Странное чувство эта надпись у меня вызывает. Вроде как быть ее не должно, а она есть[120]. Опять выверты иного времени.

Не обращая уже внимания на них, я приник к окулярам и… сначала не поверил своим глазам. В самом нашем центре по трупам красномундирников в пороховом дыму прут солдаты в хаки. Залегают, стреляют из винтовок, подтаскивают пулеметы и начинают поливать огнем батарею.

Я отпрянул от бинокля, зажмурил глаза, снова посмотрел. Не показалось. Сделать что-нибудь еще я попросту не успел. Что-то острое вонзилось мне в левое плечо, отшвырнуло назад из света дня в непроглядный мрак забытья. Боли нет. Совсем. Лишь бултыхания в черной бездне. Тут рядом раздается глухой ворчливый голос Виндсона. Был у Лермонтова такой учитель английского и тоже англичанин. Припоминаю его низенькую фигуру в черном сюртуке и широких клетчатых штанах. В России он жил несколько лет, был женат на русской, но русский язык не только не выучил, но и не собирался учить. Со своим воспитанником изъяснялся по-французски, сильно корежа слова, либо по-немецки, но гораздо лучше. Но теперь трещал исключительно по-русски:

– Мьистэр Лэрмонтов. Зачьэем всо эта вам?..

– Тебя не спросил, морда англицкая! – как будто бы крикнул я и ухнулся в другой круговорот.

– Сюда! Сюда! Вон туда несите, туда! – слышу сквозь тьму уже девичий голос.

– Нешто там дохтур? – спрашивает другой голос – грубый мужской.

– Да, да, там… – следует ответ, – несите скорее…

Меня снова дергает, мотает в разные стороны, обдает то жаром, то холодом. И снова все отдаляется, тонет в небытии, заполняется скайповым голосом Гришки:

– На самом деле термин «больной человек Европы» придуман отнюдь не императором Николаем и не в его царствование. Еще при Павле Петровиче остроумец граф Федор Васильевич Ростопчин, бывший тогда кабинетминистром по иностранным делам, разглядел в Османской империи безнадежного больного, «коему медики не хотят объявить об его опасности». И «умирал» этот «человек» медленно, даже несмотря на нашу посильную помощь и поддержку[121].

Однако Англии турок отдавался все больше и больше, отдаляясь при этом от России. В сорок первом году, стараясь сохранить европейское политическое равновесие, Николай согласился «наблюдать за поддержанием целостности и независимости империи Оттоманской» совместно с другими европейскими странами и даже пошел на восстановление старого турецкого правила, запрещающего любой иностранной державе вводить в Босфор и Дарданеллы военные суда. Что после этого? Распоряжение турецкого правительства: военным кораблям Российской империи через Черноморские проливы ходу нет…

То ли рывок, то ли взрыв отбросил меня в новые тартарары. Опять голоса. Явились вместе с болью.

– Теперь вы должны призвать на помощь все ваше присутствие духа, – сипло шепчет кто-то. – Держите его за здоровую руку обеими руками, так ему будет легче.

Чувствую сильное давление справа.

– Теперь режьте, – это уже как будто говорю я. Что-то жутко больно начало кромсать слева. Словно раскаленный кусок металла раз за разом пробивался все глубже и глубже.

А после раздался визг. Такой бывает, когда плохо заточенная пилка по металлу начинает водить туда-сюда по трубе. Я тону в боли и абсолютной тишине. Интересно, утонул ли я окончательно или еще смогу выбраться? Наверное, смогу…

И ведь смог.

Глава 14

– К бомбической! – Голос Герасимова едва слышен среди шума канонады.

– Есть! – ответил комендор. И тут же добавил: – Катай!..

Не раз уже наблюдаю, как за какие-то мгновения может преображаться наш главный артиллерист, стоя здесь, на Константиновской батарее – массивном гранитном подковообразном, толстостенном здании, расположенном у входа в Севастопольский рейд, на северном берегу. Буквально пять минут назад в свете факелов и фонарей Герасимов мучил новоприбывших в Севастополь офицеров шутливым экзаменом, проверяя их на знание предмета и сам иной раз в минуты тишины вываливал уже на меня целую историческую лекцию о развитии и становлении такого интереснейшего явления, как артиллерия:

«– Смешать селитру с углем и поднести огонь додумались еще китайцы, увидев, как эта смесь вспыхивает и с силой разбрасывает все, что лежит рядом. Однако китайцы сжигали смесь по праздникам и лишь для потехи, а вот более воинственные арабы заперли ее в трубу и заставили толкать ядро. Впервые применили они такую артиллерию в тысяча триста сорок втором году, когда испанский король осадил город Алхезирас. Испанцы уже готовились к приступу, но тут увидели на стене трубу на подставке. К ней подошел человек с раскаленным железным прутом. Раздался гром, и в наступающих полетело чугунное ядро. Суеверные испанцы в ужасе отхлынули от стены, посчитав случившееся кознями дьявола…»

Информация, вне всякого сомнения, интересная, только вот мне гораздо интересней, какой дьявол помогает союзникам не отступать в стремлении захватить Севастополь. Герасимова, похоже, этот вопрос заботит мало. Отстрелявшись в очередной раз, он возобновляет мучение юного прапорщика:

– Как порох выбрасывает ядро из орудия?

– Очень просто, – ответил юноша. – На воздухе он горит не слишком быстро, зато совсем по-другому ведет себя в стволе. Он взрывается, и его газы давят на ствол во все стороны. Они-то и выкидывают ядро с большой скоростью. Иными словами…

Дорассказать экзаменуемому не дали. Начался новый виток предрассветного обстрела. Мы отвечаем. Кругом властвуют привычные шум, грохот, взрывы, крики. Небо, словно кометы огненными полосами, резали бомбы. Что-то сегодня вражеские корабли особенно активны.

Едва закончилась и эта бомбардировка, как откуда ни возьмись появилась на батарее старушка. Идет, согнувшись под тяжестью вязанки дров, с большим горшком и сковородкой под мышкой. Уселась между солдат, развела огонь, разогрела сковородку, смазала постным маслом и начала печь оладьи.

– Кушайте, отцы наши, – заботливо говорила она служивым, – кушайте, детки царские. Бедные крохоточки вернут вам силы богатырские… Кушайте, родные, дар божий во здравие…

Канониры едят и тихонько переговариваются:

– А что, брат, как думаешь, вернемся мы в Расею?

– А Бог знает… Может, и вернемся, а может, и здесь останемся.

– Лучше б вернуться… Займи, что ли, табачку. Покурить страсть как охота.

– На, бери. Только смотри, завтра отдай.

– А коли не отдам, то что?! Ишь, скаредный черт, табаку ему жалко!..

Бах! Опять обстрел, но все идет своим чередом: взрываются ядра и бомбы, да частенько раздается голос сигналиста:

– Лохматка[122]… – И, не дождавшись, чтобы остальные присели, он докрикивает. – Не наша!

Неожиданно буквально в шаге от меня об землю громко звякает какая-то железка. Моментально заныла левая рука, а пальцы как будто хотят поднять задетую бомбой старушкину сковородку. Но я тут же вспоминаю, что нет у меня теперь левой руки. Вместо нее сложенный вдвое рукав офицерской шинели. Горько усмехаюсь. Вот что значит фантомные боли. Не оставляют, дают о себе знать, тревожат.

В это время Фадеев принес мне записку с «четвертого». Там час назад французы и бритые вздумали полезть в очередную мини-атаку. В ответ моментально заработали два наших «максима», пусть редкими очередями, но доставая неприятеля. Экономим патроны. О том, что будет, когда патронные ящики опустеют, я раздумывал уже не первый день. На «Льюисы» надежды тоже мало. К ним дисков и того меньше.

* * *

«7 октября 1854 г. Пишу под выстрелами неприятельских ядер, бомб и картечи. Сегодня началось бомбардирование Севастополя. В пять часов утра был открыт самый сильный огонь с неприятельских батарей, построенных с южной стороны против города; наши батареи упорно им отвечают. В час пополудни подвинулся к укреплениям и неприятельский флот и начал биться с нашим. Закипел бой ужасный: застонала земля, задрожали окрестные горы, заклокотало море…»

Перечитывая записи в дневнике Гончарова (он, оказывается, его ведет с самого нашего приезда в Севастополь), я скрипел зубами от боли. В первое время была она ноюще-нестерпимой, и вот почему. После того как на Альме невесть откуда взявшееся вражеское ядро перебило мне у самого плеча левую руку и отправило в длительное «космическое путешествие», прошло две с лишним недели. Но что это были за недели. Начнем с самого начала и раскрывая самые животрепещущие вопросы.

До перевязочного пункта, который находился на лугу достаточно далеко от Альмы, меня дотащили Даша и два солдата. Там Пирогов мне руку-то и оттяпал, чтобы затем переправить ампутированного в Севастополь.

Первое, что я очень хотел узнать от Петрова, когда очнулся в Собрании, к тому моменту времени уже преобразованном в госпиталь, был вопрос неожиданного появления в ходе Альминского сражения неведомых помощников у наших врагов. Услышав в ответ тихое, но доходчивое разъяснение, я так громко и грязно ругнулся, что стены моей палаты (отдельную выделили) загудели от возмущения. Согласны, значит? Еще бы не согласились. Вот оно как бывает, Михаил Иванович. Прошлое иногда имеет свойство возвращаться, когда его совсем не ждешь. Помните про дарданелльскую аномалию, когда вследствие убийства Николая Второго на Галлиполийском полуострове в сизом тумане бесследно куда-то сгинул англо-французский десант, а заодно и его турецкие противники? Нашлась пропажа. Старый пакостник Штерн англо-французскую часть ее в некотором количестве подобрал и направил… Угадайте куда? Правильно – сюда, в николаевское время. И ничего с этим «ходом» Петров поделать не мог:

«– Заключив временное перемирие, выходцы из пятнадцатого года объединились со своими нынешними «предками» и предложили тем посильную помощь в предстоящем десанте в Крыму. Сознаюсь, моя ошибка. Не следовало перетаскивать сюда пулеметы с патронами. Старый хрыч не упустил шанса ответить.

– Как и на Балтике?

– Как и на Балтике…»

В тот вечер я узнал полную, доселе сокрытую от меня историю балтийского противостояния дедушки и внука и ответ на вопрос: почему «Морти» и «Щука» продолжают стеречь Питер даже после того, как надавали по шеям вражеской эскадре?

Предыстория такова. 8 июня 1940 года. Норвежское море. Вот-вот наступит финальный аккорд начавшейся еще в апреле битвы за Нарвик. За четыре дня до этого из Киля вышла немецкая эскадра вице-адмирала Маршала: линейные корабли «Шанхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер», эсминцы «Ганс Лоди», «Герман Шеман», «Карл Гальстер», «Эрик Штайнбрик». Спешит эскадра перехватить второй эшелон британских судов, эвакуирующихся из Нарвика. Первый уже улизнул, но эскадрой за четыре дня потоплен танкер «Ойлпайонер», напуган госпитальник «Атлантис», расстрелян транспортник «Орама», с которого немцы подобрали 275 человек. Столько народу Маршалу ни к чему, да и топливо на «Хиппере» и эсминцах скоро закончится. Решение: отослать все ненужное (суда, пленных) в Тронхейм, а самому с оставшимися линкорами продолжить охоту.

Ближе к полудню марсовой на мачте «Шарнхорста» видит дым. Что такое? Британские эсминцы «Ардент» и «Акаста» сопровождают авианосец «Глориес». Вот их-то всех троих немцы по очереди и потопили в тот день. Но это в моей реальности, а в иной исчезла добыча из-под носа линкоров маршала и очутилась в водах Немецкого моря 1852 года, чтобы после «штерновской обработки» рьяно взяться помогать Напиру, захватить Петербург следующим летом. И если «Ардент» и «Акасту» (это он, сволочь, «Палладу» потопил) наши быстро нашли и уничтожили, то «Глориес» до сих пор где-то прячется и выжидает. И оставить его без внимания ну никак нельзя. Там из артиллерии шестнадцать 120-мм орудий есть и еще авиаотряд имеется: тридцать истребителей «Гладиатор» и «Харрикейн», пять торпедоносцев «Суордфиш». Ну, в то, что «Щука» «Глориес» потопить сможет, в это я, пожалуй, поверю, но вот как советские моряки будут бороться с британскими самолетами, если те вдруг решат напасть на столицу, мне непонятно. И Петров ясности не добавляет. Зато добавляют другие.

История в очередной раз повторяется. Подоспевшие на подкрепление к интервентам «внучата» стали тем козырем, который и склонил чашу весов у Альмы не в нашу пользу. И хотя союзники даже с «футурдовеском» сумели оттеснить русские полки, все же смять их и опрокинуть их им не удалось. Наши стояли насмерть. Владимирский полк погиб почти полностью. Тарутинский и Московский тоже. Продолжать движение дальше союзники не могли, однако уже отыгранный «оригинальный» сценарий в принципе повторили. Немного отдохнули, перегруппировались, двинули на Севастополь. И тоже с юга пристроиться хотели. Там ведь позиции на Херсонесском полуострове, стоянка для судов, удобное сообщение с флотом. Вот только «на сей раз» Меншиков к Бахчисараю не отступил и, несмотря на новые обстоятельства, дал врагам сражение под Балаклавой. Выиграть не выиграл, но крови врагам попортил, а там и в городские укрепления интервенты уперлись.

На море тоже своя баталия. Разумеется, после того как задолго до Альмы вокруг Севастополя мин понаставили, печально известного затопления кораблей не состоялось. Корнилов с Нахимовым с одобрения Меншикова продолжали морскую войну. И забрала она уже немало жизней наших моряков, среди которых оказался и Миша, убитый ядром через день после Альмы.

«– Вот он только что стоял у орудия, подбадривал матросов, и вдруг как подкошенный упал на палубу, – рассказал мне один из уцелевших мичманов. – Я подбежал к нему, тронул его, поднял голову – Михаил был мертв. Лицо обезображено, весь правый бок забрызган кровью. Погибель не щадит молодых…»

Спустя два дня шальная британская пуля сразила Макария, не пожелавшего оставаться на берегу, когда в море бой идет. В огне сражения сгинула пиратская бригада «Портокалос и сыновья». Тяжелораненый Кошка тоже висел на волоске от смерти, но выжил и теперь переведен сюда, в Севастополь, с погибшего судна. А город, даже несмотря на осадное положение и появление в рядах неприятеля «гостей из будущего», готов к обороне. В этом не сомневались даже севастопольские дамы. Те уже на следующее утро после Альмы, облачившись в траурные платья и прихватив с собой коробки и корзины с припасами, поехали встречать раненых у пристаней Южной бухты, куда их привозили шлюпки с Северной. Вот как это событие описывает Гончаров:

«Дамы наши начали угощать солдат и офицеров фруктами и овощами. Всюду шли оживленные разговоры и расспросы; у многих были здесь знакомые, но угощали больше и расспрашивали, конечно, незнакомых.

Помню, как одна из дам (кажется, м-м G) спросила у солдата, страшны ли англичане в бою.

«– Какое там! – ответил он ей, махнув рукой. – Ен все больше из штуцеров да с бонбов. Никакой возможности нет подступиться. Ты на него идешь, а он тебя как вдарит бонбой, тут, брат, хошь не хошь пойдешь назад. Разве что кантечницей его достанешь.

А штыков ен не держит, сразу бегет, как от чумы. Штуцером аль бонбой, то да, а так…»

Вот такой настрой у нашего рядового пехотного состава. Только в штыки ни бритые, ни французы, ни тем более турки кидаться не собираются. Зачем, когда Черноморский флот много судов потерял в длительных сражениях. Лучше уж правильная осада. Тем более что у русских не все гладко со снабжением. И ведь правы враги. С подтягиванием к Севастополю подкрепления и всего-всего-всего началась хорошо мне знакомая еще по Первой мировой снабженческая бестолковщина, а пушки интервентов работают без устали. Укрепления города пока держатся, наши батареи и пулеметные гнезда не дремлют, но долго вот так вот бодаться не выйдет. Нужен перелом ситуации. И перелом этот попробую организовать я.

Глава 15

Все имеет свои границы. Даже осажденный Севастополь. Он делился на две половины – мирную и боевую. Баррикады в далеком конце улиц Морской и Екатерининской разделяли эти две половины. Однако разделения довольно условные. И даже если оказываешься на Северной стороне, все равно от войны тут совсем не уйдешь. И многие этим пользуются. Очутившись на Северном укреплении, можно заметить маркитантский шатер с названием «Одесская гостиница». Тут на полу у самой парусинной стенки стоят бочонки с вином, маслом, икрой, селедкой, а на них банки с огурцами и грибами. На прилавке громадный ящик с конфетами, сигарами и сухарями, под потолком качается на веревках сушеная рыба, висят колбасы и кренделя. Сам хозяин этого «ларька» ИП (точнее, маркитант) Змиев, в шинели, крест-накрест подпоясанной шарфом, в ватном картузе с толстой кожаной сумкой, перекинутой через плечо, и пистолетом на боку, уже суетится возле очередного покупателя, а точнее, меня. Знает, каналья, что буду покупать для пулеметчиков та баку.

– Не желаете ли сигар-с? – снова завел он свою шарманку. – Самый тонкий аромат-с! У Томаса и Шнейдера таких не найдете-с!

– Не нужно.

– Тогда могу-c предложить отличный чубук-с…

– Но мне и чубук-с не надо. Продавай его кому другому, а я все равно не куплю.

В предрассветном сумраке иду к пристани, чтобы на лодке перебраться на Южную сторону. Здесь все давно уже напоминает огромный фабричный двор. В одном месте навалены кучи каменного угля, в другом – кули с сухарями. Всюду видны жилые землянки, чьи трубы дымят почище заводских. У самого берега барак, где расположилась мертвецкая. Сюда с Южной стороны привозят погибших для омовения и погребения. Есть еще высоченные пирамиды бомб, гранат и ядер всех мастей и калибров, среди которых постоянно снуют матросы и солдаты. В воздухе пахнет каменным углем и тютюном. Шумно, как на базаре, и народу не продохнуть, несмотря на раннюю пору.

Короткое плавание, и я на Графской. Там тоже нет тишины.

– Яблоки, крымские яблоки! – громко выводит, стоящая возле ближайшей ядерной «пирамиды Хеопса» баба-торговка. – А кому свеженькие яички?! Яйца свежие кому?!

– Сбитень! Скусный сбитень! – словно многоголосое, но выводящее одну и ту же песню существо, не унимаются мужики у самоваров. Суетятся носильщики, но мне они тоже без надобности. У меня вещей для перевоза нет… Как и нормальной квартиры. Все мои соседи (включая Кавальдиных) еще после Альмы укатили в Симферополь.

Вообще, с началом осады многое поменялось. Даже на Екатерининской теперь жить опасно. В Севастополе целых домов раз-два и обчелся. Вражеские ядра и ракеты буровят стены и баррикаду из белого камня, выстроенную поперек улицы, как и прочие оборонительные сооружения, инженером Тотлебеном[123]. В Благородном собрании теперь перевязочный пункт. На бульваре Казарского[124] давно уже не стоит чугунный памятник на белом пьедестале – ядром повредило. Редки здания, у которых не отбит угол, не торчат в кладке осколки ядер и бомб. Всюду лежат пушки, между которыми снуют военные. Кивера, каски и эполеты давно сняты как ненужное, малопригодное излишество. Вместо них шинели, фуражки, высокие сапоги. И с недавней поры все растут в чинах не по дням, а по часам. С началом ноября из Петербурга пришел приказ: каждый месяц службы, проведенный в Севастополе, считать за год. Благодаря этому многие быстро продвигаются по служебной лестнице. Я, например, уже генерал. И идет теперь этот генерал в самое пекло боя. Идет через баррикады, встречая пустые дома без вывесок. Двери тут заколочены досками, окон нет, крыши пробиты. Улицы буквально вымощены ядрами, покрыты ямами от бомб. Дам из светского общества здесь не встретишь. Попадаются лишь матросские жены в старых шубейках и высоких солдатских сапогах. У Малахова кургана тоже они. Моют белье офицерам, продают булки, квас, пироги и всякую всячину.

И пальба. Много каждодневной, монотонной, доводящей до бешенства пальбы с грохотом.

– Поберегись! – слышу я, когда воздух с легким свистом рассекает бомба. Ну это для меня не ново, как и назойливое жужжание штуцерных пуль. О них пока еще не знает взвод солдат-новичков, вместе со своим полком только что чудом прибывших в город морским путем из Николаева. Продвинувшись к избитому снарядами театру, они выстроились продольно по обе стороны улицы.

Вам куда, служивые?.. Понятно. Нам по пути.

– Не задерживайтесь! За мной! – крикнул я взводному.

Под свист ядер мы идем мимо еще одной баррикады, оставляем позади необитаемые дома без вывесок, обходим груды кирпича с досками, приближаемся к траншее. То есть ко рву, наполненному вонючей, желтоватой грязью, в которой ноги вязнут почти по колено. Тут не перестают копошиться матросы и арестанты с носилками, без посторонней помощи на перевязочный пункт медленно бредут раненые. По бокам траншеи видны грязные «лисьи норы», в которых, согнувшись, могли поместиться лишь два человека, – это жилища моих пластунов. Тут как раз один из них высунул ноги из «дверей», чтобы переобуться. Его товарищ сидит на корточках и курит трубку.

К пластунам сейчас во всем Севастополе вообще особое уважение. Ночью во время вылазок они первые удальцы, многому научившие простых «охотников». Например, вот такому приему: сначала подползти к неприятельским траншеям, шагов за тридцать остановиться, дать залп и с криком «ура» снова упасть; как только враг ответит на залп, с новым «ура» быстро броситься вперед и идти в штыки. Особенно эта обманка удавалась с бритыми. Те вообще бдительностью не отличались, весьма охотно давая себя сонными колоть штыками.

Еще ловили пластуны вражеских часовых бечевками, связывая языков оригинальным способом: стянут пленному только большие пальцы, повернув руки за спину, а затем одной бечевкой свяжут четверых вместе. Такой «кучке» не требовалось больше одного провожатого.

Что ни говори, а на выдумки пластуны горазды. Вчера так вообще подобрались к передовому неприятельскому посту как раз в то время, когда французики сидели за горячим супом. В итоге в плен угодил не только весь пост в полном составе, но и два котла супа. То-то смеху было, когда пластуны начали угощать пленных их же варевом.

Разумеется, столь «нецивилизованные» методы войны вызывали возмущение у вражеского командования. От Канробера пришло к пластунскому начальнику (т. е. ко мне) гневное письмо, где говорилось, что: «Не желая утверждать, что употребление этих средств противно правилам войны, мне, быть может, дозволено сказать, пользуясь старинной французской поговоркой, что это вовсе не вежливое оружие». А ведь я ответил. Попросил одного местного художника нарисовать копию старинного лубка времен Отечественной войны 1812 года, а на обратной стороне написал по-французски: «История имеет свойство повторяться. Подумайте об этом и остановитесь, пока еще не поздно». Судя по молчанию, думает о прошлом Канрорбер до сих пор, а я иду дальше и веду за собой остальных. Ничего, ребята. Ничего. Скоро дойдем. Недолго еще топать.

* * *

– …гись! – едва успел гаркнуть кто-то, когда по гребню траншеи прыгнуло ядро и обдало солдат грязью. Те даже не шевельнулись, лишь привычно оттерли лица ладонью и стряхнули грязь с ружей. Аналогия. Одна сплошная аналогия. Все больше и больше окружающая обстановка мне напоминает окопы Первой мировой. Разве что мороза и холода пока не хватает, но за этим дело не станет. Декабрь пролетит незаметно, с началом января в Севастополе начнется зима с туманами, холодом, дождем пополам со снегом и крупою, еще более невообразимой грязью. Но пока погода милует, глядя на нас, убогих. Пройдя траншею и Язоновский редут, вывел я взвод на площадку, как будто пропитанную до последнего атома порохом, огнем, кровью, металлом и смертью. Добро пожаловать на знаменитый четвертый бастион – самый ад всей Севастопольской обороны.

Площадка бастиона покрыта постройками, перерезана насыпями, землянками, пороховыми погребами, буграми, в которых чернеют отверстия входов в блиндажи. На здешних пороховых погребах стоят огромные чугунные пушки, подле них высятся пирамиды из ядер, тут и там видны картечницы. Всюду валяются подбитые орудия, черепки, неразорвавшиеся вражеские бомбы и гранаты, и все это тонет в жидкой липкой грязи. Воздух вокруг душный из-за постоянно стоявшего над бастионом облака густого порохового дыма.

Новоприбывших солдат разместили на батарее, примыкающей к бастиону. А вот и старый мой знакомец капитан 1-го ранга Кутров. Раньше командовал «Тремя святителями», а теперь здесь вроде начальника. Сейчас подзовет лейтенантов и поручит тем провести для солдат экскурсию по бастиону, приучая к главному: не зевать и не предаваться мечтаниям. Здесь беспечность по меньшей мере опасна.

Суетиться тоже не рекомендуется. И хотя на площадках бастиона беготня, проходит она тоже в порядке, без лишней торопливости. Штуцерные стрелки подбегали, стреляли и опять заряжали штуцера под неумолкающее буханье орудий. В помощь им шли не только укрытые веревочными щитами орудия, но и картечницы. «Максимы» расставлены на самых опасных участках, но работают только по приказу Достоевского, подтвержденному мной. Иначе никак – патроны не бесконечные, а враг может подобраться довольно близко.

– Они от нас всего в шестнадцати саженях! – словно подтверждая мои опасения, говорит высоченный лейтенант низенькому подпоручику.

– Быть не может! – удивляется тот.

– Да вот сами увидите! Подойдите сюда! – лейтенант подвел подпоручика к орудию. – Только будьте осторожнее. Учтивые французы здесь вовсе не учтивы! И англичане тоже!

Предупреждение нелишнее. Если сейчас подпоручик взглянет в щель между щитом и пушкой, то увидит беловатый вал неприятельских траншей.

Но мне смотреть на траншеи не надо. Насмотрелся уже вдоволь. Иду дальше.

Прежде чем проверить пулеметные гнезда, решил я зайти к штабс-капитану Мельникову в мину (иначе минную галерею) и потому погружаюсь во мрак подземного коридора, в конце которого виден свет фонаря, на полу сидят солдаты, стоит сколоченная дверь. За ней и живет главный севастопольский «обер-крот», а на самом деле талантливый инженер, неустанно ведущий с интервентами подземную войну. Англо-французы не унимаются и стараются подкопать и взорвать бастион, но пока несколько уже раз сами взлетали на воздух благодаря Мельникову. Тотлебен у него бывает каждый день, но сегодня еще не заглядывал, а значит, пришла моя пора погостить у подземного инженера, который всякому гостю рад.

Я слегка постучал в дверь.

– Войдите, – тут же послышался голос Мельникова.

Вхожу в подземную комнату, увешанную коврами и освещенную свечами и фонарями. Посреди на столике шипел самовар, по стенам шли земляные диваны, тоже устланные коврами. У одной стены виднелась незатопленная печь вышиною в человеческий рост. На ней лежали тетради, бумаги, чертежи, том «Мертвых душ».

А вот и хозяин. Молодой штабс-капитан с Георгиевским крестом. На лице нездоровая серость, на руках видны синие волдыри – следствие жизни в сыром подвале. Но Мельников не жалуется, немедленно приглашает меня к чаю с баранками, рассказывает об очередном обвале, но тут в комнату вбежал запыхавшийся сапер:

– Ваше благородие, беда! Идет француз контрминою, слышно работает!

– Извините, Михаил Юрьевич, дела.

– Понимаю и более мешать не стану. Пойду, пожалуй, – выхожу наружу, отлично зная, что поспешит сейчас «обер-крот» к оборонительному рву, к зияющим минным колодцам. Там будет он «слушать» работу неприятельских «коллег». Глядишь, и устроит им сюрприз со взрывом. Между прочим, зрелище очень напоминает взрыв «чемодана». Смотришь из-за бруствера, а там все дрожит, со страшным грохотом и треском взмывает вверх между бастионом и неприятельским валом масса сырой земли, клубится громадный густой сноп дыма, возникает воронка. Сколько во время таких взрывов гибнет вражеских минеров, ни Мельников, ни его подчиненные стараются не думать. Контрмина разрушена, и ладно.

У моих пулеметчиков примерно так же. И к ним я теперь подхожу, чтобы обсудить сегодняшнее положение вещей. А оно в равной степени может измениться в самое ближайшее время. Тут уж как повезет.

Глава 16

Сколько Севастополь укреплялся, а от дурного предчувствия отделаться не могу до сих пор. Мало того, что Петров неведомо куда запропастился сразу же после Альмы, так еще и удача в очередной раз играть с нами в орлянку вздумала. 1 ноября. Сражаемся с интервентами под Балаклавой, пытаясь выбить их оттуда и деблокировать Севастополь. Не вышло ни то ни другое. Хотя наша конница и действовала не столь бестолково, как в «прошлый раз»: гусаров Рыжова генерал Липранди вперед не ставил, на месте эскадроны не топтались, а активно контратаковали противника по слабым местам. Но у союзников артиллерия убийственным огнем прикрывала турок, только чудом удержавших передние позиции. Ничего мы тогда не добились, кроме живучего слуха о полковнике Еропкине. Тот, если верить «очевидцам», перерубил пополам английского драгуна и убил двух других ударом плашмя. Вот вам и рождение легенды о Козьме Крючкове местного разлива.

12 ноября. Новая попытка прорвать осаду. На сей раз под Инкерманом. И вновь с потерями отступаем к Севастополю, прикрываемые огнем «Владимир» и «Херсонес», хотя были буквально на волосок от победы. И вновь слухи. Столичные газетные умники болтали, что диспозиция, давно уже составленная Меншиковым, была послана на одобрение в Петербург. Император подробно ее поведал прусскому посланнику Рохову, тот телеграфировал в Берлин, из Берлина дали знать Лондону, а уж из Лондона вся информация легла на стол к Раглану и Канроберу. Узнав эту сплетню, Меншиков не стал ругаться, а неожиданно смолчал, уйдя к себе. Светлейший вообще сильно переменился. Мне рассказали, что сразу же после Альминского боя главнокомандующий вытряхнул прочь содержимое своих карманов, а они у него давно стали притчей во языцех. Чего там только не водилось: документы, записки, планы, циркуль, лупа, бинокль, патроны, щипцы, парочка ржаных сухарей, фляжка коньяка…

Теперь знаменитые «энциклопедические» карманы пусты. Иногда мне кажется, что и душа у Меншикова опустела. Поделился я с ним за день до Инкермана «предсказанием» об интересном событии, которое должно случиться 16 ноября, а он – ноль внимания. Меж тем надежд на этот день я возлагал много, как-никак у крымских берегов намечался жестокий шторм, «в прошлый раз» потопивший пятьдесят три вражеских судна, из которых двадцать три – транспортники. А там и под Евпаторией потерпят крушение линейный «француз» «Генрих IV», «турок» «Пенки – Мессерет», три пароходо-корвета. Еще отнимет у союзничков этот шторм присланные запасы зимней одежды и медикаментов, что в условиях приближающейся зимы не есть хорошо. Но так случилось «раньше», а «теперь» вместо шторма погода прекрасная, суда благополучно целы, шубы с лекарствами получены.

Но главное не это, а вот что. Не знаю, сколько именно вражин из будущего интервентам помогают, но покоя не дает тот факт, что за все время последующих боев пришельцы из 1915-го больше ни разу не проявили себя. Пулеметы, винтовки, даже гранаты под Альмой в ход пустили, но вот затем замолчали. Совсем. Может, боеприпасы все извели? Нет. Есть боеприпасы. Без сомнений. Два дня назад на бастион с вражеской стороны пробрался перебежчик. До этого бегали к нам все больше немцы, насильно завербованные во Франции, а теперь вот и бритые начали попадаться. Если точнее, то преимущественно ирландцы. Так вот, этот ирландец сначала жаловался, что после Альмы их лорды обещали скорейшую ночевку в Севастополе, но теперь и кормят королевских солдат плохо, и от стужи деваться некуда (наши пластуны за их шубами и одеялами настоящую охоту устраивают), и из лагеря сбежать к нам трудно – кругом цепи, пикеты, посты…

И «ублюдки» покою не дают. Так ирландцы величают галиполийцев, как и весь рядовой состав, не зная, кто же это на самом деле. Офицеры (наверное, кроме старших) тоже не посвящены в истинное положение вещей. Особые части, и все тут.

Как бы то ни было, «ублюдкам» самое лучшее от Раглана и Канробера перепадает, на «родных» армиях командующие экономят. Кроме того, видел ирландец странные пушки и ящики с «железными поленьями», ружья диковинные, какие-то трубы на колесиках с лентами, начиненными патронами. Дальше, убрав шелуху и систематизируя сведения по крупицам, удалось нам выудить достоверную информацию о том, что молчат пока «ублюдки» и в драку не лезут не просто так. Чего-то ждут, сконцентрировавшись неподалеку от британских позиций в отдельную мощную англо-французскую группу. Не иначе как к штурму готовятся? Если так, то именно поэтому и нужно что-то нам с этим приготовлением делать. Ждать, когда снаряды, гранаты и пули из двадцатого века обрушатся на «четвертый», сметая его с лица земли, смерти подобно, а потому будем действовать упреждающе.

Нашими пушками эту армию не достать (не та дальность), значит, придется устроить полномасштабную диверсию с массовым использованием РГ-14. Благо, что особо мы их до сего дня не расходовали, а пластуны еще прошлым летом облазили вдоль и поперек всю территорию вокруг города на добрых двадцать км, зная теперь каждый камушек. Вот они-то и будут сегодняшней ночью подрывниками. Артиллерию брито-франкам попортим, и то хорошо. А чтобы все прошло более-менее гладко, сегодняшней же ночью ударят наши пушки и пулеметы с картечницами в полную силу, поддерживая пехоту в ложной атаке.

Ради этого предстоящего события иду к Достоевскому. И если бы сейчас на бастионе оказался какой-нибудь литературовед, то он немало бы удивился увиденному. Непривычно смотрится нынешний Федор Михайлович. Словно Рэмбо заправский с «люськой» не расстается, на поясе всегда три диска запасных прицеплены, шинель крест-накрест рассекают ленты к «максиму», взгляд дикий. Но при этом продолжает господин Достоевский писать на пару с прапорщиком… Львом Толстым. Куда уж без него? Здесь, в этой реальности тоже сначала при Дунайской армии сражался при Ольтенице, участвовал в осаде Силистрии, а с ноября в Севастополе. И тоже на «четвертом», с той лишь разницей, что к артиллерии несколько охладел, едва увидев пулеметы. Недолго меня он упрашивал его в Отряд включить. И теперь, освоив «максим» (хотя больше интересуется «Льюисом»), молодой Лев Николаевич прямо сейчас обсуждал с Достоевским текст будущих «Севастопольских рассказов»:

– …Вот послушайте: «Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая никакого внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, – идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, – это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа…»

– Неплохо… – Достоевский хотел еще что-то добавить, но, увидев меня, вытянулся по стойке «смирно» (как-никак генерал-начальник пожаловал). – Ваше превосходительство, за…

– Отставить, – устало бросил я. – Все знаю. Мы следим, и враг следит. Мы стреляем, и враг стреляет. Обычная рутина. Вы лучше скажите, готова ли команда к сегодняшнему бою?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Это радует. А вы что скажете, прапорщик? Все пулеметы проверили?

– Так точно, все.

– Замечательно. Тогда ждите моего приказа.

– Слушаю-с!..

«Эх, Лев Николаевич, Лев Николаевич, – думал я, возвращаясь к центру бастиона. – Знали бы вы, сколько всего вам и Севастополю предстоит еще пережить, прежде чем мы победим в этой проклятой войне.

Если выживем, то вам «Войну и мир» писать, Федору Михайловичу «Униженные и оскорбленные», а мне домой… Лишь бы Петров не обманул…»

* * *

Очередной севастопольский день пролетел как миг. Наступил вечер. Бомбы методично продолжали кромсать темнеющий небосвод огненными клинками. Не обходилось и без проносившихся со свирепым ржаньем «жеребцов» – двухпудовых бомб, пущенных продольно, отчего искры, сыпавшиеся из трубки, походили на гриву. Солдаты-новички невольно наклоняли головы перед «жеребцами», отчего неизменно становились объектом насмешек со стороны матросов, и в особенности Кошки.

«– Смотри, братцы, солдат «жеребцу» кланяется!» – говорил обычно он в таких случаях, но теперь почему-то смолчал. Появилось у него зрелище поинтересней.

– Кто там храпит, братцы? – обратился Кошка к солдатам, слыша настолько мощный храп, что его не заглушила даже продолжавшаяся в соседней батарее перестрелка с неприятелем. – А ну, гляньте.

Солдаты увидели человека, лежавшего прямо посреди площадки и закрытого косматою буркой.

– Тронь-ка его, ребята, авось очнется, – подначивал их Кошка.

– Эй, земляк, вставай, чего лежишь? – спросил один из служивых.

Спавший лениво высунул из-под бурки голову с папахой.

– Чего? – буркнул он с характерным малороссийским гэканьем.

– Да ты нездоров, брат, али хмельной? – не унимался солдат. – Посреди баксиона валяешься! Вставай, что ли!

– А бо дай вам таке лихо! Сплю, тай годи!

– Ишь ты – спит. А неравно бонба накроет, земляк. На что ж даром губить христианскую душу?

– Сто чертив вашей матери! Тикайте сами! Мени и тут добре!

Пластун повернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего. Выспаться перед вылазкой не дают.

– Чудной! – говорили солдаты.

– Уж это, братцы, все они такие отчаянные! – заметил Кошка. – Отпетый народ! Они сызмала насобачились!

Два других пластуна (узнаю братьев Скичко) «куняют» (то есть дремлют, покуривая трубки) тут же: один – на неприятельской неразорвавшейся бомбе, из которой он успел вынуть порох, другой – на куче угольев. Чуть поодаль сидят на корточках матросы и режутся в карты, не забывая, по условию, бить проигравшего колодой по носу.

И при этом не видно нигде суеты, повсюду полное спокойствие и уверенность. Вновь прибывшие солдаты, глядя на других, тоже скоро обживаются тут – уже на второй либо на третий день.

Вот и я спокоен как удав. Успел сходить к себе на квартиру и привести физиономию в парадный вид. А то смотреть страшно. Зарос весь, аки хиппи, с этой осадой, бороденку отпустил, на лысой башке давно образовалось некое пародийное подобие прически «а-ля Вэ И Ленин». Непорядок.

Под уханье пушек и взрывы бомб, как заправский сухопутно-морской гусар, принялся я за генеральную приборку внешнего вида. Брился, стригся, чистил мундир перед зеркалом умывальника. И все равно изображение свое без содрогания видеть не мог. Осунулся, похудел до состояния Кощея Бессмертного, словно согнулся под тяжестью пережитого. Таким я себя ни в этой, ни тем более в прошлых жизнях что-то не припомню. И…

Не знаю, кто там наверху решает судьбы людские, но рука сама отложила в сторону щетку, а ноги тут же вывели тело из ванной и быстро-быстро потащили в соседнюю комнату. Очень вовремя. Едва я переступил порог, как за спиной раздался похожий на разбивающееся стекло звон, затем взрыв и снова звон со стуком. Поздравляю, Михаил Иванович, к вам в ванну через окно влетело ядро, а потому нужно срочно вызывать сантехников из местного ЖЭК. Работы у них будет много. Медная ванна пробита осколками, окно и зеркало вдребезги, от умывальника одни щепки остались, опасная бритва торчит в дверном косяке, словно воткнувшийся в цель бумеранг. Нет, тут одним ЖЭК не обойдешься, нужно…

Снова я превратился в робота Вертора, чьи ноги выполняли одну-единственную команду: «Выйти из дома». Не зря выполняли. Я на улице, а с неба, до этого моросившего мелким дождем, как будто одновременно и со всех сторон на заклеенные плотной бумагой окна моей квартиры обрушилось несколько ядер. Мистика не мистика, но если так и дальше пойдет, то и ипотеку и квартплату мне вносить не придется – не за что будет.

Недоволен не я один. Если кто с удвоенной силой и осуждает каждодневное разрушение Севастополя, так это пленный Сент-Арно. Можете не верить, но он до сих пор жив и совершенно излечился от всех своих болячек. Пирогов только руками разводил, а маршал, видя во всем случившемся промысел Божий, попросил у Меншикова оставить его в Севастополе. И вообще, выразил он готовность всецело сотрудничать с нами, чем незамедлительно вызвал гнев соотечественников. Французы считают маршала предателем, Наполеон № 3 лишил его всех наград, чинов и регалий, пообещав виселицу после захвата Севастополя и победы над Россией. Сент-Арно в долгу не остается, в нашем «агитотделе» тоннами строчит воззвания к французским солдатам, называет императора авантюристом и «английским подхалимом», призывает не подчиняться приказам, бунтовать, сдаваться в плен.

Что до чинов, орденов и прочего, то великие князья Николай и Михаил пообещали бывшему высокопоставленному врагу, если тот изъявит желание, полностью восстановить его уже на русской службе. Откуда здесь взялись царевичи? Отец в Севастополь прислал, отписав до этого Меншикову: «Сыновьям Моим, Николаю и Михаилу, дозволил Я ехать к тебе; пусть присутствие их при тебе докажет войскам степень моей доверенности; пусть дети учатся делить опасности ваши и примером своим служат одобрением храбрым нашим сухопутным и морским молодцам, которым Я их вверяю».

А я прямо сейчас вверяю будущее в руки моих бойцов, уже готовых к вылазке и прочим тайным операциям. Вот только ночи глубокой дождемся, и сразу в бой.

Глава 17

Каждый житель осажденного Севастополя точно знает, что самые интересные и нередко ужасные сцены происходят на бастионах по ночам. Нынешняя ночь, скорее всего, исключением из общего правила не станет. Уже темно. Всходит луна. На очистившемся от туч небе, словно звезды, пролетают бомбы. И полет у них проходит по своей особой схеме: сначала болванки летят медленно, в какой-то момент времени даже останавливаясь на мгновение, как будто выбирают место падения, а затем, шатаясь из стороны в сторону, падают все быстрее и быстрее, пока не превращаются в огненно-черную мазню.

– Маркела![125] – слышится на бастионе голос сигнальщика.

Все, кто стоит в этот момент времени на площадке, немедленно припадают к земле. Напрасно. Бояться нечего. Вот и сигнальщик подтверждает, по полету определяя, куда именно упадет бомба.

– Не наша! – кричит он. – Армейская!

Пауза секунд в десять – и новый крик, предостерегающий относительно следующей английской «гостьи»:

– Берегись, наша!

Миг – и бомба со злобным шипением разбрасывая искры, вертится посреди лежащих на земле матросов и солдат. Однако в их рядах тоже имеются свои знатоки артиллерии.

– Не ховайсь, померла! – заверил всех старый Даниленко, заметивший, что трубка погасла. Тут же Кошка подхватывает бомбу и, изображая лису, визгливо говорит ей: «Колобок, колобок, я тебя съем». Раздается смех. Из своей «конуры» тут же высовывается Кутров.

– Что это там так расшумелись?! – спросил он. – Послать прислугу по орудиям!

– Есть! – отзывался комендор, и несколько матросов тут же подбежали к ближайшей пушке.

– Чем заряжено? – интересуется Кутров.

– Бомбой.

– Ну, валяй!

Словно огромный многопудовый чугунный дракон, орудие исторгло из «пасти» огонь с зарядом и отпрыгнуло назад, обдавая прислугу горячими клубами дыма. Бомба унеслась к каменистому вражескому валу. Бритые бойко отвечают не одним, а сразу десятью выстрелами. Сигнальщик едва успевает кричать:

– Бомба! Не наша! Пушка! Берегись! Граната! Маркела! Жеребец!

– Не части, Митроха! – кричат ему матросы. С вражеской стороны отчетливо слышен звук, напоминающий наше русское «ура».

– Черт возьми, уж не думают ли они идти на штурм?! Эх, раскутились, – рассуждает «барбос» Кутров, окончательно выбравшись наружу из своего жилища. – А ну-ка, ребята, угостите их картечью!

– «Капральство» бы ему послать для порядку! – мечтательно заметил Кошка в надежде на редкое, но порой эффективное зрелище. «Капральством» у солдат называлось чисто матросское изобретение. Заметили однажды флотские, что неприятель посылает иногда вместо бомб бочонки с порохом и деревянными обрубками, к которым привязывались по четыре гранаты. Глядя на эти «букеты» (так их у нас прозвали), находчивый Кошка придумал штуку похитрее: взял жестяной цилиндр с деревянным дном, вложил туда штук двадцать пять гранат, и этот снаряд пустил из пятипудовой мортиры. Снаряд ухнул в неприятельскую траншею, рассыпавшись в виде целого ряда светящихся звезд-взрывов. Конечно, на дальнее расстояние он не действовал, но, залетев в траншеи или в минные воронки, мог при удачном попадании наделать много бед. Впрочем, из-за больших затрат и далеко не всегда ожидаемого результата начальство запрещало посылать «капральства», но иногда из любопытства допускало эту забаву. Вот и сейчас с моего одобрения согласилось:

– Можно и «капральство»! Давненько не пускали!

Сказано – сделано. Мортира отпрыгивает назад, букет ярких звездочек на мгновение освещает неприятельскую траншею. Несколько гранат попадают прямо в минную воронку. Оттуда с громкими «факами» выскакивают ошалевшие британские саперы. Наши пулеметчики не дремлют и тотчас срезают троих.

– Берегись, граната! – снова раздается крик сигнальщика. С этого момента заваруха начинается уже для нас. Уже кричат: «Носилки!» – и двое матросов несут Фадеева – у него нога перебита у живота и держится на одной лишь коже.

– Простите, братцы! – хрипло говорит он и теряет сознание.

Ну вот, доигрались артиллеристы-экспериментаторы. Накрылась наша ложная атака. Кажись, прав Курлов: после такой артподготовки враги обычно начинают лезть вперед на штурм. Только бы у пластунов все вышло с диверсией. С остальным форс-мажором мы как-нибудь да справимся.

На это, во всяком случае, надеюсь.

* * *

Не хочу себя ругать и осуждать, но я совсем не разбираюсь в людях. Иной раз сильно недооцениваю возможности других, а затем тут же расплачиваюсь за это. Казалось бы, научен уже горьким опытом, когда фулюган по имени Мишка Власов с легкостью обманул меня, взрослого дядьку, вышвырнув на время из физоболочки в Августовских лесах. Теперь вот новая подляна и удар в спину. И от кого! От человека, пусть и немного диковатого и импульсивного, но образованного, честного, благородного, в пансионах и университетах воспитанного. Могли бы меня ради приличия на дуэль вызвать, господин Лермонтов, а поступили, словно абрек какой-то. Налетели в ночи с кинжалом в руке, в спину ударили, оглушили, скрутили путами и теперь куда-то ведете.

А началось «пленение» примерно через пять минут после начала обстрела. Я укрылся в блиндаже, прислушиваясь, как снаружи сквозь грохот пушек, рева, визга и шипения вражеских ядер и бомб раздавались крики:

– Валяй!

– Товсь!

– Не донесло!

– Жеребец!

– Гранату!

– Ядро!..

Однако вскоре и их напрочь заглушила канонада. Ее удары все возрастали и возрастали. На миг мне начало казаться, что вражеская артиллерия разобьет бастион, разметает его в разные стороны вместе с защитниками. Короткая передышка, и на Севастополь попрет вражеская пехота с танками, чтобы пройти по перепаханному «полю», из которого торчат изуродованные тела и конечности, обломки ружей, пулеметов, камней, бревен… Стоять! Откуда у союзников танки? Выдумываете вы все, гражданин Крынников, фантазия у вас разыгралась. Лучше уж следите за господином Лермонтовым… Поздно… Вы снова астральный придаток к душе истинного хозяина этого тела, и прямо сейчас бунтарь Лермонтов одним рывком выскочил из блиндажа. Очень вовремя. Очередной взрыв смял строение, превратил его в бесформенную груду. Что теперь? Ничего. Дотянувшись до маузера (мне его Фадеев сберег еще с Альмы), неэкономно высадил поэт оставшиеся патроны в ночь, а после рванул к пулеметчикам. И вместе с ним вся окружающая обстановка ускорилась до темпа реактивного истребителя, традиционно превратившись в одну большую малопонятную хрень из всевозможных наслаивающихся друг на друга эпизодов. Если их собрать, то почти наверняка получится безумный немой мультик для «Спокойной ночи, малыши» под названием «Сказ про то, как кто-то вместо Крынникова подвиги совершал». Часть вторая. Но последняя ли? Про то не знаю, а смотреть приходится.

И вот уже отважный потомок гордых шотландцев, этот Уильям Уоллес новоявленный, хватается за ручку картечницы и начинает раскручивать бешеную карусель смерти. Раскручивание продолжается недолго. Где-то справа вдалеке ярким фейерверком вспыхивает букет взрывов. Неужто пластуны сдюжили? Похоже на то. Вот только врагов эта пакость не впечатлила совсем, а потому Достоевский с Толстым и мои пулеметчики едва успевают сдерживать натиск вражеской пехоты. Откуда она тут взялась и сразу столько? Вопрос открытый, как и его решение…

Взрыв! Лермонтов умудряется отскочить назад, в то время как картечница разлетается на части. Длинное дерганое движение, похожее на скачку по покрытой туманом дороге, и я оказываюсь перед каким-то шатром. В темноте четко обозначается вход в виде полоски света. Пальцы Лермонтова сжимают шашку. Рывок вперед. Лермонтов, словно змея, буквально просочился внутрь, едва задев парусиновые створки, и тут же налетел на врага. Англичанин. Не красномундирник, а одетый в хаки «ублюдок». Выстрелить из своего «Вербли» он не успел (сбитый коротким ударом клинка, револьвер отлетел в сторону), но вот подставить под следующий удар толстую трость с острием на конце очень даже смог. Плавный прыжок назад, и два матерых фехтовальщика на пару секунд застыли друг против друга, оценивая силы противника. Выпад тростью. Отбив ложный выпад, удар замысловатой дугой сверху вниз, кончик шашки полоснул по бедру, а затем снова дуга и тычок в открытое горло. Странно. Из всего фехтовального арсенала Лермонтова этот прием я вижу впервые. Нужно бы запомнить поскорее, а то снова взрыв (и даже не один) сотрясает все вокруг и на меня (опять именно на МЕНЯ) наваливается что-то тяжелое, темное, большое. Дышать тяжело, а если быть более точным, то нечем. Ох, что-то такое со мной уже случалось раньше… Верно. Случалось. Когда Карпаты мы штурмовали в пятнадцатом, землей от взорвавшегося «чемодана» точно так же засыпало. И, как и тогда, теперь нашлись добрые люди, чьи руки меня вверх из подземного плена вытянули.

«Здравствуйте, Михаил Иванович! – говорят мне спасители. – Вы прошли кастинг на главную роль в фильме «Ночь живых мертвецов: Крымская кампания». Теперь нужно подписать контракт, и вперед на съемки, а то у нас аренда почасовая, три эпизода здесь по плану снимаем. Массовке и персоналу опять же плати…»

Фантазия, конечно. Какая тут ночь, когда утро уже.

Я лежу на носилках. Надо мной брезентовый купол шатра. С огромным трудом, но начинаю приподниматься. Холода не чувствую. Словно не декабрь сейчас, а май.

Нет, все же декабрь. Внутренним чутьем ощущаю зиму, а в ноздри бьет уже хорошо знакомый запах карболки и йодоморфа. Значит, опять госпиталь.

– Лежите! Вам нельзя пока вставать! – укоризненно произнес человек в белом халате, надетом поверх гимнастерки. Я не спорил. Не до споров мне сейчас, когда рядом двое матросов осторожно ведут под руки своего товарища с окровавленной ногой. Одеты тоже примечательно: на плечах плащ-палатки, под ними фланевые темно-синие рубахи и тельняшки; парусиновые серые брюки заправлены в кирзу; на головах бескозырки, поверх которых натянуты самодельные зеленые чехлы, сшитые из маскхалатов. Под плащами можно разглядеть стволы ППШ. И еще плюс к этому неизменная дружеская поддержка в трудную минуту:

– Ничего, Паша, ничего. Главное – кость цела, а остальное заживет. На тебе ж, как на собаке, все зарастает, вот и сейчас выздоровеешь.

– Это точно. Нельзя сейчас долго болеть. Вот тут закончим и прямиком на Берлин. У меня к Гитлеру и всей его фашистской мрази долгов знаешь сколько скопилось? Надо бы вернуть.

– Да тише вы. Курить охота.

– Возьми мой.

– Знаю я твою махорку. Горлодер проклятый. Не табак, а сущий уксус… Нет уж, спасибочки за такое предложенице, а только уксусу мне не надо…

– Где он?! – раздается поблизости.

– Тут, товарищ генерал.

Надо мной могучей громадой склонился еще один военный в наспех накинутом на шинель халате.

– Жив? – тихо произнес он. – Это хорошо. Только не вздумай отключаться, а тем более умирать. Зря я, что ли, столько времени со всем отделом тебя искал и нашел. От вездесущего Валерки Морковина ведь еще никто не мог скрыться. Я найду. Я – ученый…

Глава 18

«Товарищи бойцы и офицеры 4-го Украинского фронта! Под вашими ударами в течение трех дней рухнула «неприступная» немецкая оборона на всю глубину перекопских, ишуньских, сивашских и акманайских позиций. На шестой день вами занята столица Крыма – Симферополь – и одни из основных портов – Феодосия и Евпатория… Сегодня части армий вышли к последнему рубежу севастопольской обороны противника на реке Черная и хребту Сапун-гора, что в 5–7 км от Севастополя. Необходим последний организованный решительный штурм, чтобы утопить противника в море и захватить его технику, к этому вас и призываю. Вперед на решительный штурм!»

В мае 1944 года во время Крымской наступательной операции эти строки стали не просто началом освобождения Севастополя и всего Крыма из фашистских когтей[126], но и началом еще одного сражения, случившегося хоть и в ином времени и реальности, но на все той же русской земле. И сражение это стало неожиданным отнюдь не для всех солдат и офицеров Приморской армии. С августа 1941 года воевали в ее рядах знакомые мне люди из двадцать первого века. Какими путями там очутились Докучаев, Садовский, Морковин и прочие «форточники», мне так и не удалось выяснить, но факт остается фактом: попали, освоились, начали воевать.

Удалось ли им что-нибудь изменить в истории тамошней Великой Отечественной или нет? Тоже не известно. Точно могу сказать одно: Петров их наконец-то нашел и после беседы с разъяснениями и обещаниями «верну домой» перебросил сюда. Очень вовремя перебросил. Союзники в ночь пластунской диверсии начали очередной и общий штурм Севастополя. Несколько спутали им карты пластуны; добрались-таки казачки до пушек, начали взрывать, но полегли почти все в неравной битве с подоспевшей охраной. Выжили единицы. Как они умудрились добраться до «четвертого» сквозь огненный ад, удивляться не приходилось. А дальше упрямый, хозяйничавший тогда в «автобусной кабине» Лермонтов возложив дальнейшую оборону бастиона на отрядных пулеметчиков, стрелков и артиллеристов, сам вместе с новой диверсионной группой (когда только набрать успел?) полез к черту в пасть. И началась тогда для Лермонтова невообразимая везуха. До пушек больше добраться не получилось (там переполох, стреляют), зато наткнуться на вражеский штаб запросто. Может, совершенно не дороживший своей жизнью Михаил Юрьевич решил Раглана пленить? А может, и всю верхушку захомутать? Кто его, бешеного, разберет, но только помощь из 1944-го, подключив свою авиацию в виде Ил-4, очень некстати киданула бомбу на штаб. Ну, не знали они, что там кроме вражеских начальников всех мастей еще и генерал Лермонтов с пластунами объявился.

Ладно, проехали. С кем не бывает. Зато теперь, оказавшись в буквальном смысле между двух огней, остатки союзничков (тем, кому чудом удалось вырваться) бегут от Севастополя прочь. Город спасен, осада снята, а я прямо сейчас сижу на перевязке в Собрании, где уже побывали лишившийся ноги Фадеев и раненный в щеку Кошка, и наблюдаю картины госпитального быта. Пушки и ружья стихли позавчера, но смерть и боль все еще собирают свой урожай. Вот изможденная женщина, засучив рукава и опоясавшись окровавленным фартуком, бережно перевязывает молодому офицеру раненую руку. Чуть поодаль Даша, давным-давно превратившаяся в Дарью Семеновну, ругаясь с полупьяным фельдшером, вырвала у него из рук бинты и пук корпии. Спор идет из-за умирающего, у которого ядром выбило все внутренности.

– Вас бы всех перевешать, идолов поганых! – негодует Даша. – Человеку бонбой все нутро вывернуло, а ты его тычешь в бок, как куклу, прости, Господи! Я те, пьяного черта! Погоди, дохтуру скажу!

– Это вы неправильно, Дарья Семеновна, – бубнит фельдшер заплетающимся языком. – Я даже очинно вас уважаю. А что из того, что я пьян? Я свое дело довольно понимаю.

– Понимаешь! Никакой жалости у вас нет, у идолов! Режет человеку ногу, все равно как курицу зарезал! Да и дохтуры-то ваши… При мне дохтур моему знакомому Ване Черепову всю как есть ногу откромсал, тот кричит благим матом, а дохтур его же давай бранить… «Запорю, – говорит, – если еще пикнешь».

– Так и следует, Дарья Семеновна, так и следует, потому ежели кто кричит, то бывает от этого прилив кровообращения…

Медперсонал был и остается в своей стихии, даже несмотря на то, что весь Севастополь буквально взбудоражен появлением «людей из будущего», кардинально переломивших ход войны. И не важно, что эти странно одетые солдаты и офицеры прибыли сюда в охваченную Крымской войной Российскую империю 1854 года из немного другой, советской, а некоторые и современной, но России. Идя по городским улицам, можно лицезреть удивительную картину: все нынешние защитники Севастополя в едином порыве намерены окончательно изгнать англо-французских захватчиков и их турецких подхалимов из Крыма. Изгнать, не разделяясь на царских, советских, российских. Изгнать, оставаясь прежде всего НАШИМИ воинами, всегда готовыми встать на защиту своего ОБЩЕГО Отечества.

«– Мы ведь уже на Берлин нацелились, как тут этот Петров явился, – рассказывал мне Валерка Морковин. – Но людей убедили сначала предкам помочь, а после и Гитлера в его логове на месяц-другой пораньше достать. Хотя скажу тебе откровенно, что поначалу трудно было мне и остальным. Сколько лет уже при Николае жили, привыкли, а тут раз – и сразу в сорок первый…»

Понимаю Валерку. Сначала был он борцом Иваном Заикиным, а стал полковником Евгением Жидиловым, когда того еще только назначили командовать 1-м полком морской пехоты Черноморского флота. В кого «угодили» остальные «форточники», могу только догадываться. Мне они до сих пор не раскрылись, не показываются. Конспирация у них.

Ну и пусть конспирация. Может, ждут, когда со дня на день в Севастополь из Питера приедет цесаревич Александр, и тогда…

Посмотрим, что тогда. Авось и узнаю еще кое-чего.

* * *

Не перестаю удивляться Гончарову, снующему туда-сюда по госпиталю. За последние несколько… Короче, невесть сколько его уже не видел. Как-то выпал он из моего поля зрения, но теперь снова попал, с филигранностью компьютерной программы умудряясь перемещаться в лабиринте больничных коек и лежанок. Изменился он. Сильно изменился. От прежнего добродушного неуклюжего «медвежонка» не осталось и следа. Теперь передо мной энергичный, подтянутый, верткий, быстрый в движениях работник, раздающий санитарам указания и подбадривающий раненых.

– Михаил Юрьевич, как вы себя чувствуете? – это он мне.

– Как видите, неплохо, – ответил я. – А когда достану экзоскелетон, так и вовсе начну бегать, словно Маленький Мук в чудо-тапках по стадиону.

– Что, простите?

– Ничего, Иван Александрович, ничего. Просто ко мне влетело очаровательное привидение. Приезжайте срочно, я хочу о нем поведать миру.

– ???

Оставляю Гончарова в недоумении, а сам ковыляю на костыле к выходу из госпиталя. Хорош генерал! Левой руки нет, нога левая в гипсе, скорость перемещения ниже средней. Положеньице так себе, но держусь. Должен же я дождаться нашей победы в этой войне и выполнения обещания Петрова. А вот и он сам пожаловал, меня тут же тормознул.

– Михаил Юрьевич, куда же вы?

– Подышать свежим воздухом.

– Повремените. Сюда вот-вот должны прийти важные гости…

Что такое? Выясняется новость: цесаревич Александр, оказывается, три дня уже как в Севастополе живет. Тайно приехал в город под видом обычного офицера и вполне осмотрелся. Зачем весь этот маскарад? Опять же ради конспирации. И теперь тоже ради нее я занимаю свободный стул в углу и тихо жду прихода Александра с братьями. Странно, что за прошедшие дни царевич в госпитале не побывал, но не мое это дело. Я усмехаюсь, когда, словно взъерошенный кот, в госпиталь буквально влетает Кошка. Царских сыновей увидал матрос. Сюда царевичи идут… Входят. Михаил, Николай… А вот и Александр. Интересно, когда начнет царствовать? С марта будущего года, как «уже случилось», или позже? Большой вопрос. Судя по тому, что мне рассказывает уже сам Александр, когда официальная часть встречи осталась позади, отец чувствует себя хорошо и намерен довести войну до победы. Как и всем севастопольцам, царю уже известно, КТО именно значительно приблизил эту победу. Александр тоже знает и не скрывает радости:

– Они, конечно, немного странные и порой резки во взглядах, но после минувшего дела всякие противоречия у нас исчезли. Теперь лишь о победе помышляем. Батюшка очень ее ждет.

– Мы обязательно победим, но пока гордые бритты все еще сильны на море, да и Франция сдаваться пока не торопится.

– Позволю не согласиться. Англия уже не столь вольно хозяйничает со своим флотом, нежели прежде, а Франция… – цесаревич хитро улыбнулся. – Что Франция? Батюшка еще сорок лет назад в Париже увидел, как легко она способна переменяться и сколь сильна была память о России у тамошних военных, пребывавших в Доме инвалидов…

Припоминаю и я эту историю. Гришка однажды рассказал. Дело было в 1814 году. Наша армия вошла в Париж, Наполеон разбит, но все еще опасен. Об этом знает и тогда еще совсем юный Николай, уговоривший матушку отпустить его к старшему брату в заграничные походы. И вот, будучи в Париже, зашел будущий император Всероссийский в Дом инвалидов. Там ему попался французский сержант с лицом в рубцах и на двух костылях. Естественно, начался разговор о минувшей кампании, о провале наполеоновской авантюры, о катастрофе Великой армии.

«– В каком деле вы ранены? – спросил Николай сержанта.

– При Березине, – ответил тот и тут же добавил: – Казаки меня порубали, да мы упали вместе. Они не поднялись, а я тут с обмороженными ногами. Что нам нужно в вашей России? Дьявольская страна. В нее легко входить, а если выйдешь, то в Инвалидный дом…»

– Ну, в Инвалидный дом нынешние французские вояки вряд ли попадут, – предположил уже я. – Расстояние от Крыма до Парижа даже по морю неблизкое, а добираться вплавь и того дальше…

Тут я не иронизирую и знаю, о чем говорю. Петров рассказал, как четыре черноморских «Щуки» все из того же 1944 года устроили вражескому флоту грандиозное избиение с потоплением. Так что в Евпатории у интервентов сейчас трагедия…

– Господа, господа! Не желаете ли сделать дагеротипный снимок на память?

Вот те новости. Никогда бы не подумал, что тихоня Гончаров за время нашего пребывания в Севастополе еще и фотографом заделался. И все же вместе с великими князьями, Пироговым, Петровым, Кошкой, Дашей, сестрами милосердия вижу я, как наш писатель возится с агрегатом, напоминающим старинный громоздкий деревянный «гармошечный» фотоаппарат на треноге. Ну, сейчас Гончаров прекратит возиться и скажет: «Внимание! Отсюда вылетит птичка!» Вот только ничего такого не случилось. Взявшись за какую-то скобу, Гончаров на несколько секунд посмотрел на всех нас, и я узрел, как с ним произошла разительная метаморфоза. Обычно буднично-равнодушный взгляд сделался злым, как у Дюдюки Барбидокской. «Все равно я испорчу им праздник!» Именно так, а не иначе.

Взгляд на какое-то мгновение встретился с моим, и меня словно током ударило. Штерн! И ошибки быть не может. Слишком хорошо я запомнил эти огоньки и ухмылку всесильного безумца. А теперь…

Если разум и начал лихорадочно задавать какие-то вопросы, то ярь на такую роскошь поскупилась. Словно катапульта (с допопорой на костыль), она немедленно отправила тело вперед в длинном прыжке. И напутствия вдогонку добавила, больше похожие на пинки. «Допрыгни! Успей! Не дай сотворить Штерну очередную пакость! Спаси людей! И простых, и важных! ВСЕХ!»

Когда огонь, куски чего-то острого и боль вонзились в тело, а кромешный мрак обрушился на сознание, эти «пинки» остались невообразимо далеко позади.

Успел ли я? Не уверен, но в одном убежден точно: я ничего не делал и не делаю зря.

Глава 19

– Где я?

– Ах ты, господи, царица небесная! Очнулся наш кормилец!

– Пелагея… Ты, что ли?

– Я батюшка, я родненький! Ты лежи, лежи, я сейчас доктора позову! Он как раз пришел!..

Горничная Лермонтова шустрая Пелагея Пехова, шутливо прозванная им просто Пе-Пе, как и вся прислуга в его питерской квартире, была рассчитана еще до плавания «Паллады», но теперь каким-то образом очутилась тут…

Погодите. Где это тут? И почему это я лежу? Непорядок.

Силюсь подняться, но не получается. Вместо этого затылок заныл от тупой боли. Судя по прочим ощущениям, я опять частично парализован, как в Августовском госпитале. Правда, слышать, видеть, говорить и двигать головой уже могу. Потому осматриваюсь, насколько возможно.

Спальня Лермонтова. Такая же, как и всегда, если не считать висящего на стене над дверью портрета Томы. Откуда он тут оказался? Стоит спросить у Пирогова. Николай Иванович уже появился в дверях и весь сияет.

– Михаил Юрьевич! – Доктор подскочил к кровати и начал щупать мне пульс. – Это просто чудо, что вы теперь снова с нами! Ведь надежды никакой не было. Один из осколков бомбы вонзился вам в мозг, но вы не погибли, хоть и пробыли между жизнью и смертью достаточно долго. Что-нибудь помните?

– Подождите, Николай Иванович… – промямлил я. – Прошу, подождите. Лучше расскажите, что случилось с Александром? Жив ли?

– Жив. Лишь шрам на левой руке. Я вам сейчас такое поведаю…

Что ж, готов слушать внимательно. Иного я пока не в состоянии сделать.

* * *

«Альтернативная история есть продукт скорых, поверхностных исканий, наспех созданный охваченными жаждой реваншизма теоретиками-фантазерами, – рассуждал на лекции наш университетский преподаватель истории Виталий Александрович Барсуков. – Любая попытка ответить на вопрос: «А что было бы, если бы?» – неминуемо обречена на провал, ибо история не терпит сослагательного наклонения».

Ох, Виталий Александрович, Виталий Александрович. Терпит. Еще как терпит.

Особенно когда активно в нее вмешиваются.

После очередного устранения Штерна и спасения очередной реальности я «впал в беспамятство и пребывал в нем до сего дня». Именно так Пирогов характеризовал мою кому, длившуюся долгих шесть лет. Ничего себе так отдохнул от боев и лишений. Интересно, как все это время меня местные врачи поддерживали над пропастью, имя которой «смерть»? Пирогов на расспросы лишь загадочно улыбается, что-то твердит про «чудесную методу». Но, судя по его рассказам, мой подвиг без последствий не остался. За эти годы многое произошло.

Начнем с того, что если кто и погиб после взрыва адской машины, так это сам ее создатель Штерн – Гончаров. Других фотографируемых ранило в той или иной степени, но это не главное. Цесаревич Александр жив, а войну мы выиграли. Взять Севастополь союзникам так и не удалось. Наши воины удержали город, а сами нанесли врагу страшный удар уже в первых числах января, на некоторое время до этого оставив захватчиков в покое. И причина передышки проста: к началу нашего контрнаступления в лагере интервентов на почве «битый небитого везет» вспыхнул разлад, постепенно переросший в открытое столкновение старого и нового. Французы сначала покатили бочку на англичан (и «тех», и «этих»), а затем поперли уже на своих «потомков». Тут еще приплюсовались волнения во Франции, возникшие на почве общественного недовольства «военными неудачами французского оружия в далекой России» и вылившиеся в полноценную революцию. И без того шаткий трон Наполеона № 3 опасно накренился, заскрипел и рухнул под напором очередной республики, чье правительство решительно не хотело продолжать помогать Англии в ее заморской авантюре. Оставшись практически в одиночку (Австрия, Пруссия и Швеция прикусили язык, Турцию и Сардинию в расчет принимать не стоит), бритые всеми дальнейшими своими действиями убедительно доказали, что воевать на суше они не могут. После нашей атаки на Евпаторию вся иностранная погань, что там скопилась, оказалась прижатой к морю и, понеся большие потери, сдалась. И корабли им на помощь не пришли. Наши подлодки, словно хищные рыбы, «съедали» любую новую посудину, рискнувшую сунуться к Крыму.

Последним шансом для Англии мог стать «Глориес», но и его питерская «Щука» выследила и потопила. Хотя поднять в воздух кое-какие самолеты бритые все же сумели и даже совершили налет на Петербург, где неожиданно столкнулись с мощным отпором со стороны городского ПВО, организованного на добрых шестьдесят лет раньше «обычного»[127]. Уж не знаю, чем именно столичные зенитчики обстреливали английские самолеты, но только посеять в городе панику налетчикам не удалось, зато падать приходилось часто.

Что оставалось после этого провала делать лондонскому Кабинету? Только договариваться о мире. Переговоры начались в конце января, а закончились в мае. Тянула, тянула Англия, но пришлось ей согласиться на наши условия.

Пришел мир. Государь Николай Павлович продолжил царствовать, история получила новое развитие. И главным ее политическим достижением стало доведение до конца пресловутого «крестьянского вопроса». В «моей истории» гостайной при Николае было обсуждение мер «к улучшению участи крепостных крестьян», но дальше говорильни и мелких шажков дело не сдвинулось. Да и сам царь сомневался в том, что проблему можно решить вот так и сразу[128]. А «тут» очередной по счету (кажется, третий) «Секретный комитет» таки дожал отечественную бюрократию, и уже в феврале 1857 года государь подписал Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Не быть теперь царевичу Александру «Освободителем», раз уж отец опередил на четыре года. И бестолковщины с полумерами на сей раз не случилось. Уже четыре года мутят министры что-то вроде гремучей смеси фермерства с колхозами-совхозами. И неплохо, кстати, мутят.

Разумеется, когда в России идут преобразования, проигравшая войну Британия спокойно спать не могла и решила пакостить привычным «исподтишка и чужими руками». Сначала с помощью всевозможных засланцев вздумала раскачать радикально-революционные слои российского студенчества, а когда раскачать не вышло, поддержала вооруженный бунт в Польше. Показательный случай: в июне 1857-го в самый пик волнений в Варшаву из-за кордона приехал активист прошлого бунта Людвиг Мерославский. Приехал, наскоро примерил на себя корону диктатора, войска возглавил, однако после очередного не слишком-то удачного сражения был ранен, попал к нам в плен и, несмотря на энергичный протест Лондона (их гражданин же), доставлен в Петербург, осужден и повешен. Вместе с ним на виселице оказались и остальные пламенные «борцы с кровавым режимом царя Николая Палкина» – Лангевич, Серановский, Траугупт. Герцена еще наша разведка доставила в Петербург, с Чернышевским серьезный разговор в Третьем Отделении вышел. Но все это теперь уже прошло, а впереди меня ждет…

За окнами раздался резкий гул, переросший в грохот. Стекла задрожали, но выдержали. В комнату вбежала перепуганная Пелагея:

– Михаил Юрьевич, отец родимый, беда!

– Что случилось?

Но услышать вразумительный ответ ни я, ни Пирогов так и не смогли. Новый страшный взрыв громыхнул совсем рядом, выбил стекла вместе с рамами, шмякнул Пелагею об стенку, отшвырнул Пирогова, меня оглоушил, но не задел. Смотрю с забитыми ватой ушами на разрушенную комнату, а в ней все как будто застыло. Как будто кто-то большой и всесильный нажал на пульте бытия кнопку «Пауза». Изодранная осколками, растрепанная балтийским ветром штора буквально повисла в воздухе шматком. Какой-то полуметр до пола оставалось преодолеть падающей люстре. Застыла пыль, и словно сам воздух сделался вязким и липким. Но я-то двигать головой могу.

Тут в дверном проеме показался человеческий силуэт. Молодой мужчина среднего роста, худощавый, брови выцвели, лицо загорелое малоподвижное, одет в серый пиджак с галстуком, брюки того же фасона, штиблеты. Он бесцеремонно, с будничным видом подхватил валявшийся на полу уцелевший стул, пододвинул его к моему креслу, сел и жестом попросил меня ничего не говорить, начав беседу сам:

– Вот смотрю я на вас, Михаил Иванович, и понимаю, что слишком вы доверчивый. Слишком долго позволяете вы держать себя в совершеннейшем неведении.

– Ну, так, может быть, просветите меня, господин…

– Мое имя ничего вам ровным счетом не скажет. Я… хранитель времени. Да. Так, пожалуй, будет правильней.

И здесь я нахожусь по причине прямого выполнения своих обязанностей и долга. Вся загвоздка в том, что вплоть до этого момента вами постоянно манипулировали в своих целях самые разные нарушители. Сначала Садовский внушил надежду. Затем Штерн обхитрил, втюхав вам откровенную дезу. После и вовсе Петров свою песню спел.

Вот вы воюете, течение истории меняете, Севастополь отстоять помогли, царевича Александра спасли от гибели, а возвращения домой в родной двадцать первый век все нет и нет. Не задумываетесь, почему?

– Задумывался.

– Мало задумывались, – на лице незнакомца отразился укор. – Меж тем, рьяно играя в хроношахматы, и дедушка, и внук не понимают, что своими действиями они не просто раскачивают петлю времени, они ее затягивают на шее самого мироздания. И когда петля затянется полностью, ничего уже не будет. Совсем ничего.

– А вы, значит, оберегаете стабильность?!

– Именно.

– Тогда почему не вмешиваетесь?! Почему гибнут люди, города, страны, континенты, планеты, миры, целые реальности…

– Стоп, стоп, стоп. Вопросов много, но ответ один: все в ваших руках. Я не стану рассказывать вам о том, почему товарищ Петров после спасения Александра попросту забыл о вас, оставил тут. Скажу другое. Решить главную задачу и вернуться к себе домой способны лишь вы. И только от вас зависит теперь буквально ВСЕ.

– Звучит как фанфары.

– Можно и так сказать. Однако я хоть и хранитель времени, тратить лишние минуты на болтовню не привык. Поступим так: я покажу вам ИСТИНУ. Покажу то, чего вы не знали. А дальше решайте сами, как поступить: добровольно смотреть на летящее в тартарары мироздание либо спасти его и себя…

Хранитель (назову его так) поднял один из крупных осколков стекла и вплотную поднес его к моим глазам. Взор моментально заволок туман, и я увидел ту самую комнату, а заодно и хронопетлю, где навечно застряли Штерн и Петров. Они и теперь были там, о чем-то споря возле здоровенного металлического шара, словно еж утыканного стержнями-антеннами и опутанного проводами. Впервые вижу «Сферу» и слышу приглушенные голоса дедушки и внука:

– …Ты пойми, Саша, нам с тобой от расправы не уйти. Тебе – наверняка, мне – тем более. Но даже если обойдется и минует нас арест, то убрать все ЭТО в тыл мы попросту не сможем. Прибор хрупкий, требует постоянного тока, притом строго без отклонения. Чуть что не так, вся работа коту под хвост.

– Тогда взорвать все к чертям собачьим, чтоб фашисту не досталось. Чертежи же у тебя есть? Есть. Так чего ждем? В Томске уже лаборатория оборудована, а мы тут до сих пор сидим.

– Больно скорый ты, Саша. Да будет тебе известно, что чертежи у меня принудительно конфисковал товарищ Садовский…

– Егор Игнатьевич?

– Он самый.

– Странно… Мне он ничего не сказал.

– На то он и твой начальник, чтобы тебя не спрашивать…

Долго говорим, Саша. Долго. Но есть у меня идейка. Вот что я тебе предлагаю; если к «Сфере» напряжения добавить, то сможем мы не только наблюдать, но и путешествовать.

– Машина времени?

– Именно, внук мой дорогой, именно. И пусть сработать она сможет лишь раз, что нам прямо сейчас мешает вернуться на годик назад и предупредить все наши промахи?..

Звук пропал. Полностью. Внук и дедушка снова о чем-то спорят и разом поворачиваются к двери. В нее явно кто-то ломится. Штерн тут же бросается к столу, где лежит здоровенный блок с рычагом. Петров пытается ему помешать. Натренированный удар ладонью по горлу – и профессор, выпучив глаза, падает на пол, успев все же привести в действие «Сферу». Вспышка малинового света, искры, взрыв, огонь, дым. Снова дым. Или туман? Рассеивается он лишь тогда, когда я оказываюсь сидящим за столом. Лампа, стакан с крепким чаем, телефон, толстая папка с надписью «Сфера.36/41», очки, пепельница с окурками. А вот теперь самое интересное. Я больше не Михаил Юрьевич Лермонтов. Не прикованный к кровати калека, оставшийся «там», в ином 1861 году, когда Англия, обуреваемая жаждой реванша за проигранную Крымскую войну, вздумала попытать удачу, шесть лет спустя наслав на Петербург и Севастополь армады бронированных крейсеров с дальнобойными пушками. Откуда я все это знаю? Не ясно. Просто знаю, и все.

Еще знаю, что нахожусь сейчас в теле старшего майора госбезопасности Егора Игнатьевича Садовского – предка Геннадия, о котором тот мне ничего не рассказывал. Секретность, мать ее. Ладно, секретники, черт с вами. Важно другое. Передо мной на столе лежит конфискованная у Штерна папка со всем, что касается «Сферы», а в отрывном календаре значится дата «16 сентября 1941 года». И я точно знаю, что уже сегодня произойдет событие, отправившее Штерна и Петрова в петлю времени, помогшее им обоим миновать ареста. Знаю и то, что после пожара превращенную в груду искореженного бесформенного сплава металла и резины «Сферу», а заодно папку с документами Садовский-предок перевезет в далекий Томск, где исследования будут продолжены уже другими учеными. А спустя еще несколько десятилетий, в новом двадцать первом веке, цепь событий приведет меня сюда. И что-то со всем этим фатумом срочно нужно сделать, и притом сделать именно мне, раз уж я тут. Но вот что именно?..

Решение пришло само и неожиданно.

Я встал из-за стола, подошел к углу, где, потрескивая поленьями, топилась буржуйка. Пальцы открыли дверцу, и спустя минут десять все содержимое портфеля превратилось в груду пепла, растрепанного кочергой. И даже если сотрудники «Отдела» найдут портфель на столе у Садовского-предка, то ничего, кроме пустых листов, они там не обнаружат. Теперь дело за малым: арестовать «игроков», не дать им сесть за «шахматные доски». Прихватив с собой парочку бойцов, я направился на второй этаж, где и располагалась «лаборатория». Штерн и Петров уже там и уже ругаются за запертой дверью.

– Ломай, – приказал я. На дверь обрушились удары, а потом грянул взрыв. Настолько мощный, что дверь сорвало с петель, отшвырнув штурмующих. Боли я не почувствовал, хотя припечатало меня к стенке так, что захрустели кости. Новый рывок, и я как будто взмываю вверх, захваченный многоцветным ураганом. Не знаю, сколько он меня вот так крутил-вертел, но только скоростное падение в темноту оказалось не из мягких. Ну, только дайте мне теперь добраться хоть до Штерна, хоть до Петрова, хоть до этого чертова хранителя времени! Гарантированно любому из них морду набью за ущемление человеческих прав и отсутствие должного комфорта во время темпоральных перемещений…

Глава 20

– Просыпайтесь. Скоро Москва, – приятный женский голос обрушился на сознание, словно многопудовый удар молота. Я вскочил и тут же рухнул назад, врезавшись головой во что-то твердое.

– Что ж вы так. Осторожно, – проводница укоризненно покачала головой и пошла будить остальных пассажиров. Потирая ушибленный лоб, я присел на койку и еще долго не мог разобраться в происходящем. Хаос. Полнейший хаос в мыслях и чувствах. Хотя попутчики на мои вопросы отвечали охотно. Не соврал, значит, хранитель. По всем параметрам выходило, что я выполнил задачу и вернулся в свою родную реальность. Поезд Нижний Новгород – Москва вот-вот должен подойти к Казанскому вокзалу, где меня ждут Бакунины. А дальше хорошо известный мне сценарий: поездка до Тучкова, пересадка в джип и начало всей той хроносвистопляски, из которой я вырвался и в которую мне попадать опять ну никак не хотелось. Мысль созрела сама собой: «Возвращаемся домой, Михаил Иванович. К лешему весь этот «Штык» и репортаж».

Однако что-то неведомое заставило меня поменять решение. Не знаю, что и думать о своем инстинкте самосохранения. Еду в джипе по все той же лесной дорожке, вот только разговорить «прапорщиков» не пытаюсь, а напряженно смотрю вперед, где уже маячит знакомый поворот. За ним малиновая вспышка и перемещение «вирусов-квартирусов» в 1914 год. Так случилось «раньше», но случится ли «теперь»?

«Десять… девять… восемь… семь… шесть… пять…»

Когда джип подъехал к повороту, я зажмурился, готовясь к толчку, но… его не последовало. Я открыл глаза. Снова дорога и снова молчание Бакуниных. Однако звучавший в голове голос хранителя заверяет: «Браво, Михаил Иванович. Теперь все действительно пойдет по-другому. Даже если взрыв в лаборатории перенес деда и внука в петлю времени, то играть чужими жизнями, судьбами и мирами они уже не смогут. Кто сказал, что петлю невозможно превратить в самый обычный круг? У вас же получилось».

А ведь действительно, прав Хранитель. Получилось.

Я надеюсь.

* * *

«…Конечно, многие возразят, скажут, что все эти люди попросту теряют время и силы. Но глядя на то, с каким упорством и тщательностью участники «Штыка» пытаются воссоздавать реалии битвы при Ковеле, невольно понимаешь, что эти ребята, пусть и очень по-своему, но заботятся о сохранении нашего общего прошлого и истории Отечества периода Первой мировой войны. Хочется пожелать «Штыку» удачи в предстоящей реконструкции и всей его дальнейшей деятельности.

Михаил КРЫННИКОВ.

Фото автора».

– Хорошо, Миша, хорошо… – Шеф дочитал до конца статью, отложил в сторону свежий номер нашей «Утренней строки» и, сделав паузу, продолжил: – Кстати, есть для тебя две новости.

– Это какие? – поинтересовался я.

– Первая: статья твоя «штыкам» настолько понравилась, что решили они к нам приехать в следующем году. Показывать будут чего-то для населения, так что ты готовься к встрече и репортажу.

– Ясно. А новость номер два?

– А новость номер два такая. Тут пока ты ездил, к нам люди какие-то приходили, тебя спрашивали, письмо оставили. Не знаю почему, но просили передать его тебе именно сегодня. Вот, держи…

Шеф протянул мне обычный почтовый конверт без марок и надписей. Вскрыл я его уже в своем кабинете. На стол выпала картонная карточка с напечатанным на ней телефонным номером. Набираю его… Гудки вызова, голос автоответчика: «Михаил Иванович, здравствуйте! С вами говорит представитель канала «Хроно-Сфера». Наше руководство хотело бы предложить вам принять участие в новом телепроекте. Для ознакомления с сутью проекта нажмите один, для согласия – два, для повторного прослушивания информации – три…»

Я повесил трубку и на некоторое время задумался, анализируя все происходящее…

Мучить себя мне надоело уже после третьей минуты размышлений.

– А пошло оно все, – прошептал я и, уладив дела на работе, направился домой. Хватит с меня всех этих авантюр, или что там такое намечается. Ремонт и немного отодвинутый назад отпуск – вот мои нынешние заботы.

Лишь чуть позже, уже меняя в зале паркет и раздумывая над грядущей поездкой в Венецию, я узнал о том, что неугомонный дядя Дима внезапно отменил свое путешествие в Крым. Вместо этого старый авантюрист подбил моего коллегу Колю на совместное участие в новом реалити-шоу с элементами реконструкции «Крымская война. Отстоять Севастополь», снимаемое историческим каналом… «Хроно-Сфера».

– Зачем платить одним, когда другие и так в Крым довезут, по телику покажут, да еще и заплатят? – рассказывал мне дядюшка по телефону.

– Действительно… – согласился я. – А знаешь что, дядь Дим.

– Что?

– Ты мне потом расскажешь, как снимался, что делал.

– Да чего тут рассказывать? Поехали с нами. Места на роли еще есть. Я тебе сейчас контакты их гендиректора скину, а то он недоверчивый, с каждым кандидатом лично общается и отбирает.

– Ну давай, давай.

Дядя Дима отключился и через секунду-другую мой смартфон пискнул, оповещая об эсэмэске. Я усмехнулся. На экране высветились строки: «Генеральный директор «Хроно-Сфера» Геннадий Николаевич Садовский». Чуть ниже номер телефона. И снова минута раздумья уже с малярным ножом в руке. Странное дело. Похоже, полностью исправить «ошибки прошлого» мне не удалось, раз уж настоящее подбрасывает такие «отголоски иного мира». А может, прошлое и пошло своим неизменным чередом, состоялось, а я прямо сейчас живу в другой, очень похожей на мою, но все же не родной реальности?

«Нужно ли вам это знать, Михаил Иванович?» – подумал я тогда и понял, что не нужно. Как бы то ни было, я у себя дома, в своем городе, в своей стране, на своей планете. Есть еще у меня семья. С Ольгой после долгого разговора решили снова жить вместе, да и Славик с Дашей не против. Есть работа, которая прямо сейчас подсказывает мне, что терпеливо ждать осени, отпуска и поездки в Венецию – это, конечно, хорошо, но вот снова очутиться в Крыму уже в ближайшее время и бесплатно будет просто замечательно… Заодно и статейку-другую напишу.

Я докрутил шуруповертом в плинтус очередной дюбель-гвоздь, отложил все дела и взялся за смартфон.

– Алло. Здравствуйте… Я по поводу Крымской войны… Да, это Михаил Крынников… Можно… Нет, начальство против не будет… Оль.

– Что? – отозвалась хлопотавшая на кухне супруга.

– Подай, пожалуйста, ручку и блокнот…

Разговаривал я минут десять, а спустя неделю вместе с семьей, дядей Димой и Колькой уже ехал на поезде к Севастополю, обсуждая по пути детали предстоящего шоу.

– А я бы Нахимовым побыл. И внешне вроде как похож.

– Э, нет. Исторические личности уже актерами заняты. Наше дело маленькое. Мы участники. Максимум поручиков дадут, а то и вовсе штатскими назначат.

– Тоже неплохо, хотя, по мне, все же лучше военным. Например, Лермонтовым.

– Какой Лермонтов? Он вообще на дуэли с Мартыновым погиб, а это тысяча восемьсот сорок первый год. За тринадцать лет до осады Севастополя. Не мог Лермонтов там сражаться, зато Толстой…

Разубеждать дядю Диму я не стал. Что случилось, то случилось. Прочее – лишь варианты, в череде которых можно делать добровольный и правильный выбор. И его я уже сделал.

Краткий словарь морских терминов и названий

Абордаж – сближение кораблей борт к борту для рукопашного боя.

Аврал – (от англ. over all – все наверх) – работа на судне, выполняемая всем или почти всем экипажем. В парусном флоте к авральным работам относились постановка и уборка парусов, постановка судна на якорь и снятие с якоря, спуск и подъем шлюпок и др.

Амбаркирующие суда – суда, на которые производится погрузка войск.

Ахтерлюк – одно из главных отверстий в палубе, служащее для погрузки внутрь судна грузов, также помещение в трюме для хранения провизии в бочках или цистернах.

Бак – носовая часть верхней палубы корабля, от носа до фок-мачты.

Баркас (или полубаркас) – самая большая корабельная шлюпка, число весел которой доходит до 22.

Бизань-рея – употреблялась на парусных судах XVIII–XIX вв. и подвешивалась на правую сторону бизань-мачты под углом 45° к палубе передним ноком вниз.

Бизань-мачта – третья мачта судна (считается с носа).

Бом – слово, прибавляемое ко всем парусам, рангоуту и такелажу, принадлежащим бом-брам-стеньге, т. е. стеньге, продолжающей вверх брам-стеньгу.

Бот – в эпоху парусного флота всякое небольшое одномачтовое судно водоизмещением до 60 т и вооруженное 6–8 пушками малого калибра. Служило для перевозки грузов.

Брам-рей – третий снизу рей. Служил для крепления к нему брамселей и растягивания шкотов.

Брамсель – прямой парус, поднимаемый на брам-стеньге, над марселем (третий парус снизу).

Брам-стеньга – рангоутное дерево, служащее продолжением стеньги и идущее вверх от нее.

Брандвахта – караульное судно, поставленное на рейде или в гавани.

Брандспойт – устройство для подачи воды при тушении пожара.

Брандер – особое судно, употребляемое при военных флотах для истребления неприятельских кораблей огнем. Брандеры не строились специально, а готовились из старых небольших судов, которые наполняли разными горючими веществами: парусными кишками, начиненными селитрой и серой, бочками со смолой или с порохом, сухими деревьями и хворостом. Для скорейшего распространения пламени борта обливались скипидаром. На бушприт и ноки реев навешивали железные крючья для надежной сцепки с вражеским судном.

Бриг – небольшое военное судно с открытой батареей в 30–35 метров длиной, двумя мачтами, подобными фрегатским. Вооружался каронадами и пушками 18- и 24-фунтового калибра. Употреблялся при флотах для рассылок.

Бригантина – тот же бриг, только меньших размеров и со слабой артиллерией.

Бухты – длинные концы веревок, сложенные в несколько рядов.

Бушприт – горизонтальное или наклонное дерево, выдающееся с носа корабля. Служит для отнесения центра парусности от центра тяжести судна и для увеличения вращательной силы кливеров, кроме того, служит для укрепления фок-мачты. На нем ставятся кливера и фор-стеньги-стаксель. Продолжением бушприта служат углегарь и бом-углегарь.

Ванты – веревочные лестницы, идущие от бортов к марсам и от марсов выше, до верхушки мачт.

Вельбот – быстроходная относительно узкая 4–8-весельная шлюпка с острым носом и острой кормой.

Верейка – тип небольшой узкой лодки для перевозки пассажиров через реки и гавани. Употребляются также как прогулочные шлюпки. В редких случаях оснащается рангоутом и парусами.

Верп – небольшой якорь, употребляемый преимущественно для завозки с судна при помощи шлюпок или снятия судна с мели, перетягивания с места на место, оттягивания кормы и проч.

Верфь – место постройки и ремонта судов.

Виндзейль – длинная парусиновая труба с металлическими или деревянными обручами. Ставится в жилые помещения или трюмы вместо вентиляции.

Выбленки – концы тонкого троса, укрепленные поперек вант. Выполняют роль ступенек для взбирающихся на мачты и стеньги.

Гавань – часть акватории защищенного водоема, предназначенная для безопасной стоянки судов.

Гичка – легкая быстроходная парадная 5–8-весельная шлюпка, имеющая корму с транцем (т. е. не острую, а как бы обрубленную); служит для посылок и разъездов.

Гордень – снасть бегущего такелажа, с помощью которой прямые паруса подтягивают к реям при их уборке.

Грот – 1) прямой, самый нижний парус на второй мачте от носа (грот-мачте); 2) слово, прибавляемое к наименованию реев, парусов и такелажа грот-мачты.

Грот-мачта – мачта, следующая в корму за фок-мачтой.

Грот-марс – (см. Марс).

Грот-марсель – второй снизу прямой парус на грот-мачте.

Грот-руслень – площадки по бортам судна, к которым крепятся с помощью блоков ванты грот-мачты.

Дек – так на парусных военных кораблях называли палубу, причем этот термин чаще применялся к тем из палуб, на которых была установлена артиллерия (двухдечный линейный корабль, трехдечный); кроме того, деком называлось и пространство между двумя палубами, где размещался личный состав.

Док – инженерное сооружение для постройки, ремонта и хранения судов, в котором проводится большинство необходимых работ с подводными частями корпуса. Может быть плавучим, наливным или сухим.

Дрейф – явление судна с линии его курса под влиянием ветра; лечь в дрейф – остановить в море движение корабля, для чего паруса располагают таким образом, чтобы под действием ветра на одни из них судно шло вперед, а от действия на другие – имело бы задний ход. Во время лежания в дрейфе судно имеет то передний ход, то задний.

Занавес – вид маскировки с применением дыма, напускаемого на поле боя с целью скрыть маневр.

Иллюминатор – круглое или прямоугольное окно в борту корпуса корабля, стене его надстройки или в верхней палубе. Предназначен для доступа света и свежего воздуха во внутренние помещения.

Интрюм – то же самое, что трюм, однако принято говорить «глубина интрюма».

Кабельтов – толстая веревка в 120 саженей. Единица длины, применяемая в мореходной практике. 1 кабельтов = 0,1 морской мили = 185,2 метра.

Камбуз – судовая кухня.

Каронада – короткая чугунная пушка.

Катер (тендер) – одномачтовое малое палубное судно до 25 метров длиной и водоизмещением до двухсот тонн. Вооружалось 6 и 8 каронадами и двумя пушками. Команды было до сорока – пятидесяти человек.

Каюта – помещение на судне или корабле, предназначенное для проживания людей, а также различных служебных целей (кают-компания, буфет и пр.).

Кают-компания – общее помещение на судне, предназначенное для обеда, совместного отдыха или офицерского собрания.

Киль – главная, основная, продольная, самая нижняя балка в корпусе корабля.

Кингстон – задвижка или клапан, перекрывающий доступ в корабельную (судовую) систему, сообщающуюся с забортной водой.

Кливер – косой парус, ставящийся впереди фок-мачты.

Кокор – мешок из кожи или сосуд из меди для доставки к орудиям пороховых зарядов.

Корвет – трехмачтовое военное судно. Имело 20–30 пушек на верхней палубе.

Корма – задняя часть корпуса судна, подразделяющаяся на надводную и подводную.

Кранец, кранцы – 1) приспособление для смягчения удара корабля о борт другого корабля или о стенку пристани (обычно это был или короткий тросовый обрубок, деревянный брусок, или парусиновый круглый мешок, набитый пенькой и оплетенный каболкой); 2) кольца из троса, служащие для укладки ядер у пушек (или деревянные толстые доски с вырезанными для ядер отверстиями).

Крюйс – слово, прибавляемое к наименованиям части рангоута и такелажа бизань-мачты.

Крюйсель – прямой парус на бизань-мачте, второй от палубы вверх.

Крюйт-камера – помещение на судне для хранения взрывчатых веществ.

Кубрик – самая нижняя жилая палуба на корабле, ниже нее расположен трюм.

Лавировка – продвижение на парусном судне к цели переменными курсами вследствие неблагоприятного направления ветра.

Линкор (линейный корабль) – русское название класса самых мощных артиллерийских бронированных кораблей в XX столетии.

Линька (линек) – небольшая веревочная плеть, в прежние времена предназначенная для «воспитания» матросов. Являлась обязательным «воспитательным» атрибутом на тогдашнем флоте.

Марс – первая снизу площадка на топе мачты, служащая для управления парусами и наблюдения с нее. Решетчатый круг, соединенный со стеньгой. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте марс носит название фор-марс, грот-марс, крюйс-марс.

Марсовой – матрос, работающий по расписанию на марсе.

Марса-шкоты – одна из снастей марса, с помощью которой растягивают нижние (шкотовые) углы марселя при его постановки.

Марсель – прямой парус, ставящийся на марса-рее под брамселем. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте носит те или иные названия: на фок-мачте – фор-марсель, на грот-мачте – грот-марсель, на бизань-мачте – крюйс-марсель.

Миля морская – мера длины, равная 1853 м.

Нок – оконечность всякого горизонтального рангоутного дерева, например рея, бушприта, углегаря и проч.

Обсервация – определение места корабля при помощи мореходных инструментов. В открытом море осуществляется путем астрономических наблюдений. При плавании в видимости берегов – навигационными средствами.

Пакетбот – почтовое судно.

Палуба – см. Дек.

Пассаты – сухие ветры, дующие постоянно между тропиками.

Пеленг – угол между истинным меридианом и румбом, по которому виден какой-либо предмет.

Перископ – отпический прибор для наблюдения из укрытия.

Помпа судовая – корабельное (судовое) название нагнетательного насоса поршневого или лопастного типа.

Порт – окно или амбразура в борте судна. Бывают орудийные, грузовые и проч. В другом значении порт – гавань, пристань, участок берега моря, защищенный от ветров и волнения, оборудованный для стоянки судов, погрузочно-разгрузочных работ.

Пороховая камера – см. Крюйт-камера.

Рангоут – мачты, стеньги, реи, гафели, гики, бушприт, углегарь и прочие деревья, на которых ставят паруса, поднимают тяжести на судно.

Регата – крупное, обычно традиционное, соревнование по парусному или гребному спорту, состоящее из серии гонок для судов разных классов.

Рей – горизонтальное рангоутное дерево, привешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для привязывания к нему парусов. Наименования реев на различных мачтах, считая снизу: 1) на фок-мачте – фака-рей, фор-марса-рей, фор-брам-рей, фор-бом-брам-рей; 2) на грот-мачте – грот-рей, грот-марса-рей, грот-брам-рей, грот-бом-брам-рей; 3) на бизань-мачте – бегин-рей, крюйсель-рей, крюйс-брам-рей, крюйс-бом-брам-рей.

Салинг – вторая снизу площадка на мачте. Представляет собою раму из продольных и поперечных брусьев, служит для наблюдения за горизонтом и отвода брам- и бом-брам-бакштагов. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте носит название фор-салинг, грот-салинг, крюйс-салинг.

Рифы – поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь. Этих завязок на каждом парусе бывает: у марселей – четыре ряда, у нижних парусов – два, в зависимости от силы ветра берут один, два, три или четыре рифа, по мере ослабления ветра – поочередно отдают рифы. В другом значении рифы – подводные скалы.

Салинг – вторая снизу площадка на мачте. Представляет собою раму из продольных и поперечных брусьев, служит для наблюдения за горизонтом и отвода брам- и бом-брам-бакштагов. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте носит название фор-салинг, грот-салинг, крюйс-салинг.

Снасти – веревки, которыми натягивают паруса.

Сплеснивать веревки – соединять их, пропуская пряди одной в пряди другой.

Стаксель – треугольные косые паруса, называются в зависимости от расположения: впереди фок-мачты – фор-стаксель и фор-стеньги-стаксель, впереди грот-мачты – грот-стеньги-стаксель и т. д.

Стеньга – брус, являющийся продолжением мачты.

Такелаж – все снасти на судне, служащие для укрепления рангоута и управления парусами. Различается стоячий такелаж и бегущий такелаж.

Тали – толстые веревки на судне.

Танкер – морское или речное грузовое судно, предназначенное для перевозки наливных грузов.

Трюм – внутреннее помещение корабля, лежащее ниже самой нижней палубы. Предназначен для грузов и балласта.

Туз – маленькое гребное судно с двумя веслами для одного человека.

Узел морской – мера скорости в море, равная одной миле в час, или 1,852 километра в час.

Фалы – снасти, служащие для подъема реев, гафелей, парусов (кливеров, стакселей), флагов и пр.

Фальшборт (англ. bulwark) – ограждение по краям наружной палубы судна, корабля или иных плавучих средств. Представляет собой сплошную стенку (конструкцию из дерева или листов с подпирающим набором) без вырезов либо со специальными вырезами для стока воды, швартовки (клюза) и пр.

Фальшфейер – пиротехническое сигнальное средство (тонкая бумажная гильза, наполненная пиротехническим составом, имеющим свойство гореть ярким пламенем белого цвета).

Фелюга (фелука, фелюка) – небольшое палубное судно с косыми парусами в форме треугольника со срезанным углом.

Фок – прямой парус, самый нижний на фок-мачте.

Фок-мачта – первая мачта, считая с носа судна.

Фор-люк – люк, расположенный впереди фок-мачты.

Фор-марсель – см. Марсель.

Фрегат – трехмачтовый военный корабль, второй по величине после линейного корабля, но имеющий большую скорость. Число орудий – до 60.

Шканцы – часть верхней палубы судна между грот-мачтой и бизань-мачтой, считалась самым почетным местом на корабле.

Шканечный журнал – журнал, в который заносились в хронологическом порядке все события на судне.

Шкив (шхив) – медное колесо, вращающееся между щеками блока. По шкиву проходит трос, для чего на его окружности имеется желоб.

Шлюп – военное судно с открытой батареей и с орудиями более слабого калибра. Употреблялись как транспортные суда или для исследовательских ученых путешествий.

Шлюпка – общее название малого беспалубного мореходного судна для транспортирования людей и грузов, а также для спасения личного состава на воде.

Штык-болт – разновидность снасти.

Шхуна – небольшое судно 20–25 метров длиной. На палубе помещалось 6, 8 и 10 орудий малого калибра. Парусность состояла из двух мачт и бушприта, со стеньгами и косыми парусами.

Эсминец – класс многоцелевых боевых быстроходных маневренных кораблей, предназначенных для борьбы с подлодками, летательными аппаратами (в т. ч. ракетами) и кораблями противника, а также для охраны и обороны соединений кораблей или конвоев судов при морском переходе.

Ют – кормовая часть верхней палубы сзади бизань-мачты.

Ял (ялик) – четырехвесельная шлюпка на военных кораблях.

Яхта – первоначально легкое, быстроходное судно, оборудованное палубой и каютой (каютами). В современном понимании – любое судно, предназначенное для спортивных или туристических целей и отдыха.

Примечания

1

Песня «Приключения», музыка Т. Островской, слова В. Аленикова.

2

Л. Н. Толстой. «Севастопольские рассказы».

3

349-дневную оборону русскими войсками Севастополя во время Крымской войны (1853–1856) называют также Первой обороной Севастополя, в отличие от обороны города в 1941–1942 гг. в ходе Великой Отечественной войны.

4

Объяснение этого и последующих морских терминов и названий, встречающихся в книге, см. в Приложении.

5

«Принц де Лень», или просто «де Лень», – салонное прозвище И. А. Гончарова. Сам писатель прозвище это принял без возражения и иной раз подписывал свои письма: «Гончаров, иначе принц де Лень».

6

Лермонтов М. Ю. «Узник».

7

Именно так в народе называли императора Николая I (1796–1855).

8

Речь идет о мифическом заговоре уже сосланных в Сибирь декабристов (т. н. «Союз Великого Дела»), «разоблаченном» авантюристом Романом Медоксом в 1833 году. Стал одной из самых громких авантюр не только царствования Николая I, но и всего XIX века.

9

Т. н. «Свод показаний членов злоумышленного общества». В самом начале своего царствования Николай I поручил правителю дел (секретарю) Следственного комитета о злоумышленных обществах А. Д. Боровкову обобщить все сказанное декабристами во время суда и следствия, касаемо «исправления дел в России». Было сделано извлечение из ответов С. Б. Батенкова, В. И. Штейнгеля, А. А. Бестужева, П. И. Пестеля. «Свод» был представлен императору 6 декабря 1827 года.

10

Речь идет о русском дипломате, поэте, драматурге А. С. Грибоедове (1795–1829). Был известен тем, что твердо отстаивал интересы России на дипломатическом поприще. По окончании русско-персидской войны 1826–1828 гг. добился выгодного для России «Туркманчайского договора», что вызвало недовольство не только в Персии, но и в Англии, которой мир между Персией и Россией был невыгоден. В отместку английские агенты начали готовить провокацию. Следствием ее стало почти поголовное истребление русских в посольстве в результате акции мусульманских фанатиков. В числе погибших оказался и Грибоедов.

11

Имеется в виду Польское восстание 1830–1831 гг. – восстание против власти Российской империи на территории Царства Польского, Северо-Западного края и Правобережной Украины. Было подавлено русскими войсками.

12

Речь идет о походе русских войск под командованием генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича, направленных Николаем I в помощь Австрийской империи на подавление венгерской революции 1848–1849 гг. Вступление России в борьбу на стороне контрреволюционных сил привело к неминуемому поражению Венгрии.

13

В самом начале Крымской войны Николай I был уверен в поддержке Австрийской империи, однако надеждам этим не суждено было сбыться. Несмотря на то что Австрийская империя не вступила в конфликт на стороне антироссийских сил, ее положение по отношению к России было враждебным. Николай впоследствии с горечью заметил: «Самым глупым из польских королей был Ян Собесский, а самым глупым из русских императоров – я. Собесский – потому, что спас Австрию от турок в 1683-м, а я – потому, что спас ее от венгров в 1848-м».

14

Чарльз (Карл Николаевич) Берд (1766–1843) – русский инженер и бизнесмен (заводчик) шотландского происхождения. Первый строитель пароходов на Неве и учредитель пароходных сообщений на Балтийском море. На протяжении долгого времени был единственным хозяином парового сообщения по Неве и ее рукавам, а также между Петербургом и Кронштадтом (с 1816 по 1858 г.).

15

В отличие от сюрикэнов (метательных звездочек японских ниндзя), чакра не была оружием скрытого ношения, а использовалась в открытую, в том числе и на полях сражений. При сближении двух армий вперед выпускалась целая туча чакр. В этом отношении их можно сравнить с метательным топором викингов или с римскими метательными копьями (дротиками) пилумами.

Несмотря на свою древность, чакры использовались и в более позднее время. В 1930–1940 годах было зафиксировано несколько случаев применения этого оружия индийскими уличными грабителями.

16

В кавалерии царской армии «обоерукость» (т. е. умение рубить как правой, так и левой рукой, либо фехтовать обеими руками одновременно) официально не поощрялась, считалась неуставным излишеством и всячески устранялась. По требованию строевых уставов кавалерийских частей всех офицеров либо рядовых – левшей переделывали в правшей. Тем не менее опытные кавалеристы, прекрасно понимающие полезность «обоерукости» в бою, развивали в себе эти качества самостоятельно.

17

Песня «Два автомобиля», музыка и слова В. Токарева.

18

В свое время фрегат «Паллада» был первым красавцем русского флота, перед строителями которого была поставлена задача отделать его «с особым знанием и с применением способов для удобнейшего и чистейшего вооружения оного». Постройка фрегата производилась в Петербурге на Охтинской верфи; закладка состоялась 2 ноября 1831 года, спуск – 1 сентября 1832 года. Длина фрегата – 173 фута (52,7 м), ширина – 43 футов 8 дюймов (13,3 м), глубина интрюма – 14 футов (4,3 м), вооружение – 52 орудия, тимберован (т. е. капитально отремонтирована надводная и подводная части корпуса) в 1846 г.

Таким образом, уходя в кругосветное плавание, фрегат представлял собой уже немолодое судно, строго говоря, не рассчитанное (негодное) для подобной цели.

19

Вид старинного подвесного комнатного масляного светильника.

20

Павел Александрович Строганов (1772–1817) – граф, генерал-лейтенант, сенатор. Прослыл среди современников большим гурманом и изобретателем всем известного блюда «бефстроганов».

21

Фраза из мультфильма «Котенок с улицы Лизюкова», режиссер В. Котеночкин.

22

Пыжовник – специальное приспособление, служащее для вынимания из орудия остатков армяка, пыжей и картуза.

23

Банник – деревянная щетка на древке, предназначенная для очистки канала орудия от порохового нагара.

24

Картуз – мешок с зарядом пороха для стрельбы из пушки.

25

Пыж – пробка, отделяющая порох от дроби, пули или ядра. Также забивает (предотвращает высыпание пороха) и фиксирует заряд.

26

Ганшпуг (аншпуг) – палка, спица, всякий деревянный или железный рычаг на судне.

27

Прибойник – древко с цилиндрическим утолщением на конце с кожаным или резиновым наконечником (клоцем). Служило для досылки до места снарядов в орудие ручной зарядки.

28

От давления газов на стенки ствола пушки ее камора увеличивалась, выкрашивалась, изъедалась изнутри, что сказывалось на скорости снаряда и меткости стрельбы.

29

От нем. der Seemann – морской человек, моряк.

30

Граф Кард Вильгельмович (Васильевич) Нессельроде (1780–1862) в истории дипломатии известен и тем, что занимал пост министра иностранных дел (канцлера) Российской империи дольше, чем кто-либо другой, – с 1816 по 1856 год (40 лет). Этот министерский рекорд не побит до сих пор.

31

Империал – русская золотая монета, чеканилась с 1755 до 1897 года. Оценивалась в 10 рублей, содержала 11,67 грамма золота.

32

Официальная должность переводчика и посредника между ближневосточными и азиатскими державами и европейскими дипломатическими и торговыми представительствами. Должность предполагала как переводческие, так и дипломатические функции.

33

Ка́пор – женский головной убор, соединявший в себе черты чепца и шляпки.

34

«Ветер-ветерок», музыка И. Матвеенко, слова А. Шаганова.

35

Песня «Песенка про шпагу», музыка Е. Крылатова, слова Ю. Энтина.

36

Иван Ефимович Севербрик (1778–1852) – известный преподаватель фехтования первой половины XIX века. Обучал фехтованию в разные времена императоров Николая I и Александра II, великих князей Михаила Павловича, Константина Николаевича, Михаила Николаевича и множество других значительных личностей.

37

К концу XVIII – началу XIX века пистолетная дуэль постепенно начала превалировать в Российской империи над дуэлью с холодным оружием. Одна из причин подобной перемены заключалась в попытке уравнять шансы дуэлянтов, чей возраст, а соответственно, сила и ловкость порой очень разнились, имея решающее значение при сабельной или шпажной дуэли.

38

Диалог из мультфильма «Почему у льва большая грива?», режиссеры Н. Богомолова, О. Орлова.

39

Слова из мультфильма «Ну, погоди!» (выпуск № 9), режиссер В. Котеночкин.

40

Создателем МР-40, вопреки расхожему мнению, является вовсе не знаменитый немецкий оружейник Хуго Шмайсер, а не менее талантливый конструктор Генрих Фольман. И все же Шмайсеру принадлежал патент на магазин, используемый в МР-40. Ввиду этого для соблюдения авторских прав на приемнике магазинов первых партий оружия выбивалась надпись PATENT SCHMEISSER. Отчасти из-за этой надписи и возникла путаница в названиях.

41

Согласно архивным данным армии вермахта, в 1941 году непосредственно перед нападением на СССР в войсках было всего лишь 250 тыс. единиц МР-40 (для сравнения – общая численность немецкой армии 7 млн 234 тыс. человек). Всего же за весь период с 1940 по 1945 г. германской военной промышленностью было выпущено около 2 млн экземпляров МР-40.

42

Изначально германское командование планировало вооружить МР-40 только командный состав вермахта. Например, в пехотных частях это оружие полагалось лишь командирам отделений, рот и батальонов. Впоследствии МР-40 приобрел популярность среди танкистов, водителей бронемашин и десантников-парашютистов, однако в пехоте массовое распространение ни в 1941 году, ни после не получил.

43

Винтовки СВТ пользовались уважением в армии вермахта. Данным трофейным оружием вооружались лучшие пехотные части (в т. ч. Ваффен СС).

44

Прозвище немецкой осколочной противопехотной наступательной ручной гранаты М-24 у советских солдат во время Великой Отечественной войны. Разработана в начале Первой мировой войны в 1915 году, впервые поступила в рейхсвер в 1916 году. В 1923–1924 гг. после доработки и незначительных изменений получила название «Stielhandgranate 24», выпускалась в данной модификации и состояла на вооружении армии вермахта вплоть до конца Второй мировой войны.

45

Речь идет о Наваринском морском сражении. Произошло 20 октября 1827 года в Наваринской бухте Ионического моря на юго-западном побережье полуострова Пелопоннес между соединенной эскадрой России, Англии и Франции с одной стороны и турецко-египетским флотом – с другой. Стало одним из эпизодов греческой национально-освободительной революции 1821–1829 гг.

46

Женой адмирала Путятина (с 20 июня 1845 года) действительно была англичанка Мэри Ноульс (Mary Knowles) – дочь начальника департамента Английского морского управления.

47

В ходе русско-турецкой войны (1828–1829) 9 августа 1829 года командующий действующей армией генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский направил командующему Черноморским флотом адмиралу Грейгу депешу с предписанием взять крепость Мидию. В ходе военных действий 17 августа крепость пала. Перед русскими войсками открылась дорога на Константинополь.

Опасаясь полного разгрома Порты, послы Австрии, Великобритании и Франции направили Дибичу письмо с предложением условий мира между Россией и Турцией. Командующий отклонил предложение, тем не менее выразив готовность вступить в непосредственные переговоры с турками о заключении мирного договора. За отказ правительства этих стран отдали приказ своим морским ведомствам о защите Константинополя. Английская, французская и австрийская эскадры (40 кораблей) подошли к Дарданеллам. Разгневанный Николай I приказал Дибичу в случае попытки иностранных кораблей войти в пролив открыть артиллерийский огонь. Возникла угроза европейской войны на невыгодных для России условиях: армия могла противопоставить союзникам не больше двадцати тысяч войска. Эти обстоятельства вынудили Дибича начать переговоры в Адрианополе, завершившиеся Адрианопольским мирным договором 1829 года.

48

Опиумные войны – военные конфликты (Первая опиумная война – 1840–1842 гг., Вторая опиумная война – 1856–1860 гг.) на территории Китая в XIX веке между западными державами (Великобритания, Франция) и Империей Цин.

49

Черт возьми! (англ.).

50

Яньло-ван – в китайской мифологии бог смерти и правитель ада.

51

29 августа 1842 года на английском корабле был подписан унизительный для Китая Нанкинский мирный договор. Согласно его условиям китайские порты открывались для свободной торговли, Китай выплачивал огромную контрибуцию (21 млн долларов серебром), остров Гонконг передавался Великобритании.

52

Этот восторженный эпитет вошел в международный политический и журналистский лексикон после 1858 года, когда Индия официально была провозглашена колонией Великобритании, а британская королева Виктория стала императрицей Индии.

53

С 1799 года, будучи еще первым консулом Франции, Наполеон Бонапарт начал искать сближения с Россией, чтобы сокрушить Англию, сосредоточившую в своих руках мировую торговлю. В конечном итоге это стремление вылилось в т. н. Индийский поход – секретный проект совместной военной операции по захвату Россией и Францией Британской Индии.

54

Чарльз Уитворт (1752–1825) – британский дипломат. Исполнял обязанности посланника Великобритании в России с 1788 по 1800 год. Именно через него, согласно одной из исторических версий, Англия осуществляла непосредственное финансирование и руководство заговором против Павла I.

55

Минреп – трос (стальной, пеньковый, капроновый), предназначенный для крепления якорной морской мины к якорю и удерживания ее на определенном расстоянии от поверхности воды.

56

В 1719 году крестьянин подмосковного села Покровского самородок-изобретатель Ефим Никонов создал проект «потаенного судна» (т. е. подлодки) под названием «Мокрель», с которого, по его замыслу, должны были действовать подводные пловцы (водолазы) с изобретенным им же оборудованием. Осенью 1720 года в присутствии Петра I состоялось первое, не совсем удачное испытание «Мокрели». Однако в дальнейшем, даже несмотря на преследовавшие Никонова неудачи, финансирование проекта было продолжено и после смерти Петра во время царствования Екатерины I. С воцарением Петра II и начала общего упадка флота Никонов в 1728 году был лишен звания корабельного мастера и под конвоем отправлен на астраханскую верфь, где исполнял обязанности водолазного специалиста, а после и вовсе был удален от дел.

57

Диалог из к/ф «Мы из джаза», режиссер К. Шахназаров.

58

Фраза из к/ф «Иван Васильевич меняет профессию», режиссер Л. Гайдай.

59

Ичкеринское сражение (май-июнь 1842 года), Даргинский поход (май-июль 1845 года) – военные операции, ставшие частью Кавказской войны (1817–1864).

60

Именно так называли тогда Османскую империю, действительно вступившую в эру своего заката, но все же сохранившую свою государственность на протяжении всего XIX века и первых двух десятилетий XX (до 1923 года).

61

15 ноября 1849 года второй сын императора Николая I великий князь Константин Николаевич подал на высочайшее имя записку «Предложение атаки Царь-града с моря», в которой рассуждал по поводу возможности или невозможности захвата Проливов. План был подготовлен командующим Черноморским флотом адмиралом М. П. Лазаревым и с поправками принят Морским штабом Российской империи. В записке говорилось, что в случае войны с Турцией атака Проливов и Константинополя является кратчайшим путем к скорой победе. Ввиду опасности и сложности исполнения план был отложен.

62

В 1838 году Великобритания заключила с Османской империей договор о свободной торговле, предоставляющий первой режим наибольшего благоприятствования и освобождающий ввоз английских товаров от таможенных сборов и пошлин. Все это привело к краху турецкой промышленности, экономической и политической зависимости страны от Великобритании.

63

Прелюдией к Крымской войне стал личный конфликт Николая I с Наполеоном III (племянник Наполеона I), пришедшим к власти во Франции в ходе переворота 2 декабря 1851 года.

Поскольку династия Бонапартов была исключена из французского престолонаследия Венским конгрессом (1814–1815 гг.), Николай I считал нового французского императора нелегитимным. Впоследствии, чтобы продемонстрировать свою позицию, Николай I в поздравительной телеграмме обратился к Наполеону III «Monsieur mon ami» («дорогой друг»), вместо допустимого по протоколу «Monsieur mon frère» («дорогой брат»). Такого рода вольность была расценена как публичное оскорбление нового французского императора.

Кроме того, значительная часть французской общественности поддерживала идею реванша за поражение в Отечественной войне 1812 года и была готова принять участие в войне против России, при условии, что Англия выступит на стороне Франции.

64

У королевства Сардиния не было никаких территориальных или политических претензий к Российской империи. Однако возглавляемое Савойской династией королевство было активным центром продвижения идеологии объединения итальянских государств в единую Италию. Желая расширить список союзников в борьбе с российским влиянием на Балканах, а также стремясь укрепить свои позиции в Италии, французский император Наполеон III предложил сардинскому королю Виктору Эммануилу II стать союзником антироссийской коалиции и принять участие в войне против России. Взамен чего Сардинии было обещано содействие объединению Италии под савойской короной. Предложение было принято – в 1855 году Сардиния вступила в войну.

65

Имеется в виду Шведско-норвежская реальная уния (Объединенные королевства Швеция и Норвегия), швед. Förenade Konungarikena Sverige och Norge, норв. De forenede Kongeriger Norge og Sverige), – реальная уния Швеции и Норвегии, существовавшая с 1814 по 1905 год.

66

Один из участников обороны Севастополя писал в письме: «Ружья у нас были гладкоствольныя; французския пули, введенныя у нас во время осады, после двух или трех выстрелов не входили в дуло. Солдаты загоняли пулю, ударяя камнем по шомполу; шомпол гнется в дугу, а пуля не поддается. Колотили, как в кузнице: солдаты брали сальные огарки, смазывали пулю, но и это не помогало. Ружья, переделанные в нарезныя, раздирались по нарезам. Немудрено, что в таком положении офицеры приходили в отчаяние, а солдаты бредили изменой».

67

В ходе Крымской войны потребность в штуцерах и нарезных ружьях в русской армии была столь велика, что России пришлось не только напрягать собственную военную промышленность для решения этой проблемы, но и заказывать оружие за границей (в Бельгии, Германии и даже Америке) при очень невыгодных для нее контрактных условиях. Однако иностранные поставщики, пользуясь бедственным положением России, не только набавляли цену по собственному произволу и затягивали поставки, но и поставляли оружие плохого качества: из заказанных 3 тыс. штуцеров лишь 224 оказались вполне исправными, а 2 776 были приняты с разными недостатками. Вместе с тем поставщики активно помогали нашим врагам. Только бельгийским оружейным заводам британское правительство заказало 60 тыс. нарезных ружей.

68

В России до 1917 года и ряде других стран калибр оружия измерялся в линиях. Одна линия равна 1/10 дюйма (т. е. 0,254 см или 2,45 мм).

69

Книппели – артиллерийские снаряды, состоящие из двух ядер, полуядер или цилиндров, насаженных на концы железного четырехгранного стержня. Применялись для разрушения рангоута и такелажа парусного судна.

70

Фраза из к/ф «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Собака Баскервилей», режиссер И. Масленников.

71

Кабельтов – мера длины, служащая для измерения в море сравнительно небольших расстояний. Равна 0,1 морской мили (608 футам или 185,2 метра). В корабельной и береговой артиллерии принят артиллерийский кабельтов, равный 600 футам, либо 185,88 метра.

72

Руфин Иванович Дорохов (1801–1852) – выпускник Пажеского корпуса, участник Кавказских войн, друг Пушкина и Лермонтова, известный бретер, стал прототипом Долохова в «Войне и мире».

73

От нем. Doppelhaken (двойной крюк, двурогий крюк) – крепостное гладкоствольное ружье. Нечто среднее между мушкетом и пушкой. Было введено в вооружение указом Петра I от 11 ноября 1724 г. Стреляло свинцовыми пулями весом от 50 до 100 г.

74

Затынными пищалями на Руси называли крепостные ружья XV–XVI веков, чей общий вес мог доходить до 40 кг.

75

В конце 1914 г. на базе «8-линейного крепостного ружья образца 1876 г.» (ружья Гана) капитаном В. И. Рдултовским был создан миномет, стреляющий надкалиберной шаровой и цилиндро-конической минами. Принятые на вооружение в 1915 году под названием «20-мм мортирки Рдултовского», эти минометы успешно применялись в ходе Первой мировой войны, однако большого распространения не получили.

76

«Дакфут» – он же «утиные лапки» – пистолет с тремя стволами, расположенными веером. Стрелял залпом по принципу «хоть какая, а попадет».

«Перечница» Мариетта» – восьмиствольный пистолет бельгийского производства. Стрелял быстро, но не всегда точно, оказывая скорее психологическое воздействие.

77

Диалог из юмористической миниатюры «Скамейка» (автор В. Петров, исполнители В. Моисеенко, В. Данилец).

78

В нашей истории пароход был исключен из состава флота и разобран в 1839 году.

79

Архимедов винт (винт Архимеда) – механизм, исторически использовавшийся для передачи воды из низколежащих водоемов в оросительные каналы. Был одним из нескольких открытий, традиционно приписываемых Архимеду. Стал прообразом шнека.

80

Черноморский флот в материальной части несколько уступал Балтийскому. Это соотношение выражалось в следующих цифрах: линейных кораблей – 17 (в Балтийском – 25), пароходов – 10 (в Балтийском – 27), личного состава – 34 500 (в Балтийском – 40 тыс. человек).

81

Снискавший сочувствие в Комитете о минах (образован в начале 1854 года), заводчик Нобель строил легковесные мины с зарядом от 2 до 4 кг и с корпусом из тонкого листового железа. Мины Нобеля ставились довольно далеко от берега, с которым они не были связаны, т. е. были, по техническому термину, автономны. Кроме того, их трудно было охранять. Уже за летнюю кампанию 1854 года оказалось, что мины Нобеля не могут сравниться с минами Якоби по ряду недостатков: в них подмок порох, многие сорвались с минрепов, некоторые взорвались и переранили матросов русских «галванических команд». В 1854–1855 гг. англичане «вытралили» до 70 мин Нобеля, в то же время не отваживаясь подходить к минам Якоби, отгоняемые огнем береговой артиллерии.

82

Когда во время войны одна из петербургских газет назвала офицеров и моряков английского флота пиратами, министр Нессельроде пригрозил редактору Сибирью в случае повторения подобного высказывания.

83

Александр Иванович Фельдман (1789–1861) – генерал-адъютант, инженер-генерал, директор Инженерного департамента, член Военного совета.

84

Вот он! (фр.)

85

Будочник (бутарь, хожалый, буфель, макарка) – с первой половины XVIII века полицейский сторож городской полиции в Российской империи, стоящий на посту у караульной будки, предназначенной для укрытия от непогоды и давшей название должности.

86

До 1856 года в качестве штатного оружия будочников была алебарда, но затем специальным императорским указом ее заменили поясным тесаком.

87

Лермонтов М. Ю. «Хаджи Абрек».

88

Согласно преданию, Александр Македонский, не сумев распутать сложный узел, завязанный фрикийским царем Гордием, разрубил его мечом.

89

Светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков приходился правнуком петровскому фавориту Александру Даниловичу Меншикову.

90

К 1853 году общая численность вооруженных сил Российской империи была доведена до 1 млн 365 тыс. 786 человек. В русском флоте на тот период было 512 кораблей и 90 тыс. 985 человек.

91

В 1838 году французские художники Даггер и Ньепс изобрели первый практически применимый способ фотографирования, названный дагеротипией. Данным способом прямо в аппарате получалось позитивное изображение (дагеротип) на металлической пластине. Появление изображения производилось в парах ртути. Изображение получалось только в одном экземпляре, его нельзя было размножить.

92

Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. 26 мая 1829 года бриг «Меркурий» под командованием капитан-лейтенанта Александра Ивановича Казарского действительно принял неравный бой с двумя турецкими линейными кораблями, из которого вышел победителем, заставив противника отступить.

93

Ныне улица Ленина.

94

За основу взят реальный случай.

95

Существует следующая легенда: во время обороны Севастополя, когда под ноги адмиралу В. А. Корнилову упала бомба, Петр Кошка мгновенно схватил ее и бросил в котел с кашей, в результате чего у бомбы погас фитиль, и она не взорвалась. Адмирал поблагодарил находчивого матроса, на что тот ответил фразой, ставшей впоследствии крылатой: «Доброе слово – и Кошке приятно».

96

Толстая деревянная скрепка (сиденье ямщика или кучера), располагающаяся по краям телеги, повозки или огибающая верхнюю часть саней, кибитки.

97

Речь идет о зимнем походе отряда Отдельного Оренбургского корпуса Русской армии в Хивинское ханство в 1839–1840 гг. Лермонтов действительно планировал принять в нем участие, но в поход не попал.

98

Крынников не ошибается. Действительно после инсценировки казни петрашевцев на Семеновском плацу 3 января 1840 года по Высочайшему Повелению Достоевский, будучи приговоренным к каторжным работам «в крепость на четыре года, а потом рядовым», с января 1950 года по февраль 1854 года отбывал каторгу в Омском остроге, а после выхода оттуда был зачислен (со 2 марта) рядовым в Сибирский 7-й линейный батальон, расположенный в Семипалатинске. Однако в нашей истории Достоевскому в том или ином качестве не довелось стать участником Крымской войны и тем более освободиться из острога раньше времени.

99

За основу взят реальный случай.

100

Под этим термином понимаются боевые навыки, народные знания, в т. ч. мистического свойства (борьба с нечистой силой, которой нельзя противостоять обычным способом).

101

В защите Севастополя участвовали два пластунских батальона Черноморского казачьего войска – 2-й и 8-й. Впоследствии 2-му батальону было положено Георгиевское знамя с надписью «За примерное отличие при обороне Севастополя 1854 и 1855 годов», а 8-му батальону Георгиевское знамя с надписью «За отличие при взятии крепости Анапы 12 июня 1828 года и примерное мужество при обороне Севастополя 1854 и 1855 годов».

102

Официальное название нарезного ружья («винтовка») в царской армии было введено лишь в 1856 году.

103

Имеется в виду «Льюис» Мк2 – модель пулемета, созданная специально для воздушного боя, в которой впервые применялся магазин на 97 патронов.

104

Мылтык – дорогое, украшенное драгоценными камнями и золотом ружье.

105

Ламброс Кацонис (1752–1805) – деятель греческого национально-освободительного движения против турецкого ига. Российский дворянин. Участник русско-турецких войн 1768–1774 гг. и 1787–1791 гг. В российской историографии отмечен как «корсар императрицы Екатерины Великой».

106

Цикудья – греческий виноградный самогон.

107

Александр Ипсиланти (1792–1828) – участник (генерал-майор русской армии) Отечественной войны 1812 года. В 1821 году сформировал повстанческую армию и поднял антиосманское восстание в Молдавии, ставшее началом греческого национально-освободительного движения 1821–1829 гг. Дмитрий Ипсиланти (1793–1832) – офицер русской армии, главнокомандующий войсками Восточной Греции.

108

В музее столицы Индонезии Джакарте хранится интересный экспонат: железная пушка весом в 3,5 тонны, именуемая «Си Яго», на задней части которой изображена пятерня, сложенная в виде фиги. Пушка была отлита португальцами для защиты форта Малаги в 1641 году из шестнадцати маленьких пушек.

109

Скоропостижная смерть ранее никогда не болевшего императора Александра I в Таганроге 1 декабря 1825 года породила в народе массу слухов и легенд. Согласно самой известной из них Александр инсценировал свою смерть и начал скитническую, отшельничью жизнь под именем старца Федора Кузьмича (умер 1 февраля 1864 года в Томске). Эта легенда возникла еще при жизни сибирского старца и получила широкое распространение во второй половине XIX века. Несмотря на ряд исследований данной легенды, вопрос о тождестве Федора Кузьмича и императора Александра I до сих пор исторически однозначно не определен.

110

Песня «Дельфины», музыка М. Минкова, слова С. Козлова.

111

Впоследствии, оказавшись на Севастопольской верфи «Парваз-Бахри», был отремонтирован и вошел в состав Черноморского флота под названием «Корнилов», однако после сдачи города в 1855 году пароход пришлось сжечь.

112

Кадка с водой являлась «местом для курения» для нижних чинов на судне. Курить можно было только у кадки во избежание пожара.

113

За основу взят реальный случай.

114

Имеется в виду заграничный поход Русской армии 1813–1814 гг.

115

Бойцы элитных частей легкой пехоты французских колониальных войск. Формировались из жителей северной Африки и французских добровольцев. Отличались экзотическим внешним видом, включавшем в себя короткие синие куртки с узорами, красные шаровары, фески и тюрбаны.

116

По инициативе великой княгини Елены Павловны 5 ноября 1854 года была основана Крестовоздвиженская община сестер милосердия – первое в мире женское медицинское формирование по оказанию помощи раненым во время боя.

Всего за время войны в Севастополь отправились 120 «крестовоздвиженских» сестер, 17 из них погибли.

117

Приказ о награждении был объявлен по всему Черноморскому флоту, став уникальным. Формально Даша к Черноморскому флоту не имела никакого отношения.

118

Согласно одной из исторических версий, генерал В.Я. Кирьяков был автором выражения «шапками закидаем».

119

Действительно пережившие зиму с 1954 на 1955 год трофейные английские лошади значительно подорожали в цене и продавались за 300 и более рублей.

120

В нашей реальности завод начал строиться 30 октября 1916 года, однако 15 марта 1918 года, в связи с «расстройством военной промышленности» и последующей оккупацией г. Изюм германскими войсками (апрель – ноябрь 1918 года), строительство завода остановилось. Работать он начал лишь в 1923 году.

121

В 1833 году Николай I пришел на помощь турецкому султану, когда египетский паша поднял против него восстание. Продвижение египетских войск к Стамбулу фактически создало угрозу существования правящей династии и вообще существованию Османской империи. Ситуацию спасли русский флот, вошедший в Босфор, и русский экспедиционный корпус, буквально загородивший египтянам дорогу на Стамбул. В благодарность султан заключил с Россией Ункяр-Искелесийский договор 1833 года, считающийся наивысшим достижением русской дипломатии в восточном вопросе. Фактически Россия и Турция заключили оборонительный союз на восемь лет: Россия обязывалась в случае необходимости прийти на помощь Турции «сухим и морским путем», а Турция должна была по требованию России закрывать проход в Черное море иностранным военным кораблям.

122

Жаргонное название бомбы, которая при полете отбрасывает от себя целый сноп искр.

123

Эдуард Иванович Тотлебен (1818–1884) – русский генерал, знаменитый военный инженер, генерал-адъютант (1855), инженер-генерал (1869). Во время осады Севастополя руководил оборонительными работами по защите города.

124

Александр Иванович Казарский (1798–1833) – герой русско-турецкой войны 1828–1829 гг. В Севастополе Казарскому был сооружен памятник.

125

Жаргонное название мортиры.

126

На совещании руководства Третьего рейха 16 июля 1941 года Гитлер заявил, что Крым «необходимо очистить от всех чужаков и заселить германцами». После окончания войны и решения вопроса с населением Крым планировалось переименовать в Готенланд, а Севастополь – в Теодорисхафен.

127

Первые опытные стрельбы шрапнелью из четырехдюймовых пушек по воздушным целям (воздушные шары и аэростаты) в Российской империи состоялись в 1890 г. на Усть-Ижорском полигоне и в 1891 г. в Красном Селе.

Уже во время Первой мировой войны 30 ноября 1914 года главнокомандующий 6-й армией генерал-адъютант К. П. Фан-дер-Флит приказом № 90 объявил специальную инструкцию (Инструкция по воздухоплаванию в районе 6-й армии) для организации воздушной обороны Петрограда и его окрестностей. 8 декабря инструкция вступила в силу.

128

Относительно «крестьянского вопроса» и его решения Николай I сказал: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло для всех ощутительное и очевидное; но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно, еще более гибельным… Но если настоящее положение таково, что не может продолжаться, а решительные к прекращению оного меры без общего потрясения невозможны, то необходимо, по крайности, приуготовить средства для постепенного перехода к иному порядку вещей и, не устрашась пред всякою переменою, хладнокровно обсудить ее пользу и последствия… Все должно идти постепенно и не может и не должно быть сделано разом или вдруг».

Content

Сергей Васильевич Бутко
Доброволец. Запах грядущей войны

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Краткий словарь морских терминов и названий

Примечания