Владислав Юрьевич Морозов

Охота в атомном аду

© Морозов В.Ю., 2022

© ООО «Издательство «Яуза», 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Все описанные ниже события вымышлены, любое сходство с реальностью носит исключительно случайный характер.

Часть 1. Последняя осень

Как я даже не попытался спасти мир

Пролог. Вам задание, или Тебя послали – ты пошёл

«Ох и времечко! Ну и времечко!»

Будённовец Петя Трофимов. Л. Пантелеев, рассказ «Пакет»

Россия. Урал. Северная окраина г. Краснобельска. Поздний вечер 22 июля 20… года

С момента моих прошлых шатаний под пулями, во время «служебной командировки» в карельские снега 1940 года прошёл без малого год. Разумеется, в течение этого «интересного времени» произошло много чего. В основном, естественно, не особо позитивного, что уже стало практически привычно.

Ну, про свалившуюся на всех нас, и правых и виноватых, всемирную эпидемию (тут я подумал – а ведь о чём-то подобном даже никто из наших бабушек и дедушек припомнить не сможет, поскольку раньше ничего такого точно не было, как выражаются в народе «старожилы ни хрена не помнят, поскольку им отшибло память», а «старожил» – это, судя по всему, такая специальная должность для запутывания историков будущих эпох, ну очень пожилой персонаж, который на все вопросы односложно отвечает, что он этого не помнит, хоть режь его) лишний раз повторять не буду – уже, что называется, в зубах навязло. Один мой приятель считает, что «для полного счастья» нам всем теперь не хватает только падения из космоса «камушка», из разряда тех, один из которых, когда-то, ну очень давно, вырыл Мексиканский залив. Как говорил, правда, по другому поводу, Индиана Джонс – поосторожнее надо с мечтами, они и сбыться могут…

Однако вроде как пережили и это, причём легче чем наши «заклятые друзья» – и понимание в людях есть, и вакцина наша оказалась качественнее, чем у них, да и покойников у нас набралось примерно столько же, сколько ежегодно бывает, если просуммировать жертвы ДТП и отравлений суррогатным бухлом (нет, конечно, у нас тоже не без проблем, но их причина вполне стандартна – вековая дурость, усугублённая социальными сетями), а вот в «самой прогрессивной стране мира» (Североамериканских Штатах то есть, как некоторые думают) трупов образовалось вполне сопоставимо с их потерями во Второй мировой войне. Вроде пустячок, но тем не менее…

Кстати, а кто-нибудь заметил, как в одночасье изменилась общая риторика вражеско-злопыхательской пропаганды? Раньше они орали, что «на Западе живут лучше, чем в России», а теперь, почему-то разом забыв про всю эту «лучшую жизнь» и прямые сравнения и сопоставления (поскольку сравнивать, увы, больше нечего), вдруг начали говорить о том, что «в России жить плохо», без малейших попыток эту мысль развить. Но если у нас всё плохо, то где хорошо? И к какому такому «светлому идеалу» сейчас надо стремиться? Самое смешное, что ответ прост – нету такого идеала, поскольку на дворе стоит мировой кризис, который перемелет всех без исключения и не отскочит никто.

А вообще, куда нынче катится этот мир, понять сложно. Чувство у всех как у того витязя на распутье, только сейчас «витязь» этот чётко знает, что куда он ни свернёт, везде жопа, без вариантов. И вернуться назад уже нельзя – это тоже непременное условие этой долбаной «игры». Так что и идти куда-то вроде бы надо, но и боязнь сделать хуже сдерживает любые порывы.

Увы, но при этом почему-то совсем не сдерживаются пришедшие к власти за океаном путём феерического обмана и шантажа (ну наконец-то!) престарелые маразматики и безмозглые истеричные бабы, все эти толстосумы и миллионщики с ультрарадикальными замашками, которые, вместо того чтобы медленно и аккуратно сползать на дно, вполне готовы шумно и быстро утянуть туда за собой всё остальное человечество – его-то господам из Белого дома на холме уж точно нисколько не жалко. Не зря же этот их нынешний, говнодержавный дедушка несёт с высоких трибун столь лютую пургу, заставляющую думать, что он либо вообще конкретно не в себе, либо затяжная деменция и достижения заокеанской фармакологии выковали из него конченого экстремиста-камикадзе, готового принести в жертву не многих, а вообще всех без исключения. Только вот ради чего, собственно, нужны такие жертвы, они там, у себя, почему-то помалкивают, во всяком случае – пока. И даже представительная тусовка на берегу Женевского озера, от которой ждали очень многого, решительно ничего по этой части не прояснила, поскольку все тамошние договорённости (если их вообще можно так называть) свелись к известной формуле из вестернов: не надо делать резких движений. Только вот незадача-то – в вестернах никто почему-то не имеет привычки держать паузу – обязательно кто-нибудь да начинает стрелять первым. Вот и делайте выводы…

Так что пессимисты (а оптимистов в наше время практически нет) в краткосрочной перспективе ждут новый передел мира (от рынков до госграниц), а значит, развязывания новой глобальной войны, тем более что «золотой миллиард» уже вовсю намекает, что в эпидемии опять виноваты мы с китайцами. Весь вопрос лишь в том, откуда всё начнётся (в плане географии тут выбор богатейший – уже не только Украина или Сирия, но и Белоруссия с Кавказом или Средней Азией) и как далеко зайдут в плане используемых огневых средств и методов. Хотя, с другой стороны, умирать никому не хочется, да и не очень-то и понятно, как, в случае чего, вообще собираются воевать наши нынешние оппоненты – их здравоохранение и от вируса-то конкретно захлебнулось, а что будет, если всерьёз ударить по ним чем-то, пусть даже и не ядерным, куда они побегут и кто им на выручку прибежит? Особенно учитывая, что, по факту, США больше не сверхдержава (и, что характерно, для осознания этого не потребовалось ни одного выстрела!), коли уж они официально заявляют, что отныне будут разговаривать с нами только после того, как Россия пустит под пресс или, как минимум, передаст под «международный контроль» сразу несколько классов своего нового стратегического вооружения (видимо, потом они нас сразу сильно полюбят, будут в попу целовать взасос и денег дадут – ага, лет тридцать назад мы всё это, помнится, уже слышали). А всё это, между прочим, означает, что в данный момент мы оказались сильнее их в военной области, и технически, и технологически. Так сказать, ещё одна приятная «мелочь».

И это без учёта натуральной «лысенковщины» в заокеанской науке и того, что устроили в Североамериканских Штатах черно… нег… афро… (блин, да как их теперь вообще можно называть, чтобы тебя при этом с гиканьем не закидали калом за «неполиткорректность»?!), ну то есть те, чья жизнь вдруг ни с того ни с сего стала «иметь значение» (а жизни тех же, когда-то зачищенных под ноль, американских индейцев, почему-то, как обычно, не в счёт?) и которые теперь требуют себе вагон разных пряников, вплоть до отдельного государства и сколько-то там триллионов долларов компенсации за годы рабства, причём «знаменем» их борьбы и где-то даже полубожеством стал законченный рецидивист и наркодилер, неоднократно судимый, в том числе и за разбой на большой дороге. Чудны дела твои, Господи, но лично я давно предполагал, что со всеми этими «Голодными Играми», «Дивергентами», последней версией «Планеты Обезьян» и прочей подобной лабудой, где симпатии авторов и зрителей всецело на стороне разных сопливых бунтарей или неожиданно заговоривших шимпанзе, американские красавцы вырулят именно куда-то в эту сторону и на почве нынешней «тоталитарной толерантности» перегрызут друг другу глотки если и не по половому, то уж точно по расовому вопросу. И, самое смешное – я угадал! Отмена разделения прежних призовых, фестивальных номинаций на «мужскую» и «женскую» кинороли это, увы, только начало. Посмотрим, как тот же Голливуд теперь будет работать по новым, «ультралиберальным» (честно говоря, подобный «либерализм» и нацистам не снился) лекалам в условиях, когда, к примеру, любовь и секс между гетеросексуальным белым мужиком и столь же белой и во всех отношениях нормально ориентированной бабой уже считается как минимум экстремизмом, а как максимум – извращением…

Вот и выходит, что мои хитромудрые работодатели из будущего, столь любезно и ненавязчиво просветившие меня насчёт кризиса общества оголтелого потребления, «затяжного периода системного упадка и деградации мировой цивилизации» и аж двух последующих за ним мировых войн, полностью правы – именно в эту сторону всё и катится. И уж они-то это знают наперёд.

Ну а куда именно мы все выплывем, если не потонем, – это тайна, покрытая мраком, тем более что при самом благоприятном развитии событий теперь впереди у человечества минимум несколько лет нищеты, стагнации и прозябания, а если упадок растянется на десятилетие-другое, то это получится вообще практически навсегда, по крайней мере, в недлинном с точки зрения возраста вселенной «локальном промежутке» жизни отдельного человека.

А скольким вроде бы считавшим себя вполне «здравомыслящими» за последнее время уже напрочь снесло чердак на почве «любовной размолвки с бытием» по поводу того, что прежним этот мир не будет уже никогда, но осознавать это ой как не хочется?! И скольким ещё предстоит пережить это «сгорание предохранителей»? Ведь рано или поздно (когда таки будут пропиты «последние подкожные») до всех этих «хозяев жизни» и «профессиональных вольнодумцев и карбонариев» дойдёт, что мир, существующий только в пространстве их смартфонов, окончательно схлопывается и теперь, для того чтобы просто жить, им по-любому придётся привыкать к простому, незамысловатому физическому труду и учиться сажать морковь с картошкой, поскольку, к примеру, «актёр больших и малых академических театров», «исполнительный директор», «туристический менеджер», «мастер модельер-стилист», «фитнес-инструктор класса гранд-мастер тренер», «элитный брадобрей из барбершопа» в ближайшей долгосрочной перспективе точно не будут относиться к числу сильно востребованных профессий, как, впрочем, и разные прочие IT-шники, блогеры, сомилье, экологи, косметологи, логисты, имиджмейкеры и т. д. и т. п. Впрочем, в полном отчаянии они вполне могут окончательно расшатать и обрушить этот уже сильно накренившийся мир на головы всем нам и себе (ну да, чем так жить – нехай будет конец света) – увы, но такой вариант тоже нельзя исключать…

В общем, до сего дня «гости из будущего» меня не тревожили, и я уже начал помаленьку забывать, что они вообще существуют. Окружающий дурдом постепенно устаканился, а работа, за которую платили мало и куда менее регулярно, чем раньше, то была, то нет. Как обычно, в июле на дворе стояла удушливая жара, не особо спадавшая после захода солнца, и даже думалось в пропахшей пылью, раскалившимся асфальтом и выхлопным газом атмосфере замусоренного прокисшими липовыми и тополиными ошмётками июльского города как-то с трудом.

В общем, я сидел в квартире в полном одиночестве и читал. Книжку отнюдь не развлекательную и не предназначенную для «средних умов», а именно «Комментарии к русскому переводу «Похождений бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека», солидный том, толщиной едва ли не большей, чем сам роман. Хотя, если совсем честно, я её перечитывал уже не в первый раз. Лично меня подобное чтиво всегда успокаивает, поскольку оно полезно хотя бы с точки зрения развития серого вещества под черепной коробкой, а для историка так и вообще познавательно во всех отношениях. Потому что мало кто просекает все нюансы и тонкости краеведения, этнографии, географии и прочих деталей и мелочей столетней давности, которыми переполнен роман не слишком любимого сейчас на собственной родине Я. Гашека (это у нас в его честь до сих пор улицы названы, а за что его любить нынешним вестернизированным чехам, если он во время российской Гражданской войны с самого начала воевал за красных?) и которые были когда-то «за ненадобностью», или по незнанию, проигнорированы отечественными переводчиками этой книги. Собственно и отечественная дерьмократическая ботва изначально держала Гашека скорее за антивоенного и даже антиармейского писателя – ведь у нас с недавних пор (и это началось задолго до «Солдата Чонкина») просто обожают тех, кто имел или имеет обыкновение кидать говном в чьи бы то ни было армию, государство, прошлое – короче говоря, «бунтарей», борющихся против всего и сразу. Как, помнится, говорил один, вдруг неожиданно и горячо возлюбивший генерала Власова жирный ублюдок из телевизора, «лучшее, что можно найти в подобных произведениях – насмешка над армейской дисциплиной и бюрократией, а также патологическая ненависть к любому государству». Хотя, честно говоря, Гашек писал не совсем о том, и, к примеру, для меня эта его книга прежде всего некий очень яркий «портрет эпохи», правда, локализованный в пределах тогдашней Австро-Венгрии.

И в момент, когда я изучал 339-ю страницу «Комментариев» с оригинальным текстом «Куплетов о бравом канонире Ябуреке» (слева чешский текст, справа буквально подстрочный русский перевод), я ощутил какое-то едва ощутимое шевеление за своим левым плечом, а затем в тёмном углу комнаты деликатно кашлянули. Подняв глаза от книжной страницы, я оглянулся и понял, что очередная «пауза», похоже, закончилась – здрасте вам, как говорится, «Не ждали», картина Репина.

В общем, в трёх метрах от меня сидела, деликатно сведя вместе и сдвинув в одну сторону коленки, всё та же Блондинка. Только вид у неё на сей раз был ка кой-то старомодный. Белое, приталенное, со слегка расклешённым подолом платье длиной чуть ниже колен, с рисунком (или как теперь выражаются, «принтом») в красно-зелёный цветочек (сразу не рассмотрел – маки это были или, скажем, розы?), чулочки телесного цвета, характерная причёска (длина волос до шеи, но всё очень тщательно завито и уложено), цацки в ушах и на шее, а также белые остроносые туфли и поясок (и на лаковых «лодочках», и на ремешке я разглядел замысловатые золотистые пряжки – ты посмотри, прямо-таки в едином ансамбле всё выдержано!) за версту отдавали стилем киноподелок из «золотых лет» Голливуда, по-моему, примерно конца 1950-х – начала 1960-х. Прямо-таки полупрофессиональный Пин-Ап – «королева всех бензоколонок», блин…

И, мрачно глядя на ту, что хуже татарки (ну, то есть незваную гостью), я мало-помалу начал укрепляться в уверенности (надо сказать, что подобное приходило мне в голову уже давно), что какие-то их гады-психологи из будущих времён в такие вот моменты ставят на мне дополнительные, непотребные опыты. Дескать, а какова будет реакция подопытного на тот или иной внешний облик неожиданно появившейся перед ним мадам? Типа, встанет у него на неё или, наоборот, опадёт? Ведь у каждого из нас в голове свои, индивидуальные тараканы. Небось даже диссертации пишут на эту тематику, засранцы.

А может, и какие-нибудь шустрые ребята из тамошнего «техотдела» на всякий случай отрабатывают детали возможного внешнего облика своих сотрудников, ведь заранее никогда не известно, в каком голографическом образе безопаснее всего представать перед тем или иным среднестатистическим homo sapiensом – Охотницы на Вампиров в чёрном латексе, английской королевы или, скажем, Одри Хепбёрн? Тему насчёт последнего я просёк сразу же. Ведь внешний облик гостьи был снова прорисован как-то уж слишком тщательно, и её фигура выглядела словно подсвеченной изнутри (в вечерней полутьме это выглядело не очень естественно), но при этом и Блондинка не отбрасывала никакой тени (вот тут любой, искренне верующий в потусторонние силы и прочую чертовщину, на моём месте непременно обосрался бы), говорила, практически не открывая рта (но я всё слышал), да и диван под ней не промялся ни на миллиметр. А стало быть, она опять явилась ко мне в уже привычном виде голограммы, которую невозможно поиметь, задушить, застрелить и прочее. С ней, увы-увы, можно только умные разговоры разговаривать. Ну а коль скоро в гости ко мне она так просто, без весомого повода, не заходит, всё это было явно не к добру. А ведь вроде бы сегодняшний день начинался вовсе не плохо…

– Вы посмотрите, какую к нам красивую тётеньку замело! – выдал я, по возможности, ехидно, слегка изменённую цитату из бородатого кино про любовь и голубей и, отложив книгу, спросил:

– Ну, и чем обязан?

– Рада видеть тебя в добром здравии, – сказала Блондинка, изобразив на голографическом личике дежурную улыбочку, и добавила несколько более официальным тоном: – Большой привет тебе от нашего руководства!

Вот хоть бы раз конкретизировала, как именно зовут их руководителя или руководителей, а то вдруг я являюсь исполнителем приказов какого-нибудь суперкомпа, внешне выглядящего как простой металлический или пластиковый шкаф нейтрально-серого цвета?!! Конечно, осознание подобного факта было бы мне очень неприятно, зато выглядело бы куда честнее. Хотя в целом разговор сразу же вошёл в привычное, проторённое русло. И опять она мне «тыкала», я называл её подчёркнуто-уважительно на «вы». Всё как всегда…

– Так, – хмыкнул я. – «Спасибо тебе дед от всей Красной армии, сам нарком Ворошилов приедет руку жать»? Что-то не нравятся мне подобные прелюдии. Колитесь, мадам, – опять работёнку нашли бедному мальчишечке? Покрывать крыши во время дождя?

– Угадал.

Н-да, для того чтобы понять, зачем она каждый раз является ко мне, вовсе не нужно быть экстрасенсом или ясновидящим. Тут всё не просто, а очень просто…

– А что случилось? – осторожно уточнил я.

– Ну, если кратко – опять чёртовы «изменяльщики истории» зашевелились.

– Да ну? – изобразил я безмерное удивление. – Я-то, грешным делом, думал, что вы их всех давно переловили или перестреляли, с моей и божьей помощью…

– Ну, как принято говорить в вашей стране – всех не перестреляешь. Не унимаются они. Вот не понимают эти люди, или не хотят понимать, что любая попытка как-то изменить прошлое даёт на «выходе» всего лишь возникновение очередной альтернативной реальности. И всё, ничего более…

– Н-да, порой очень сложно понять, где проходит эта тонкая, незримая грань между фаталистом и простым долбоёбом, – удачно сформулировал я. – Но я-то, честно говоря, полагал, что у вас, в «прекрасном далеке», такие вещи всем ещё в средней школе вдалбливают прямо-таки как таблицу умножения!

– Отнюдь. Тебе уже неоднократно объясняли – всё, что связано с хроноперебросками и темпоральным полем, у нас имеет определённый гриф секретности. Примерно как любые военные или атомные исследования в вашем времени. То есть про это слышал почти каждый, но о реальном положении дел в этой сфере знают единицы, что удобно.

– Да помню я это. Просто шучу. Кстати, почему я?

– Вот зачем ты каждый раз задаёшь этот странный вопрос, ответ на который сам давно прекрасно знаешь? Во-первых, – у нас просто нет никого другого, а во-вторых, у тебя есть реальный, соответствующий опыт.

– А действительно, чего же я, червяк ничтожный, каждый раз про это спрашиваю? Извиняйте, вырвалось. Ну и что мне предстоит на сей раз? Спасать или предотвращать?

– Нет. Предстоит примерно то же, что ты уже однажды делал в 1962-м. Только на сей раз всё несколько проще…

– Это в каком смысле «проще»?

– А в таком, что сейчас не надо никого брать живым, допрашивать и что-то выяснять. Надо их всего лишь ликвидировать, особо не стесняясь в средствах и методах. Серьёзным минусом является только то, что времени у нас в этот раз почти нет.

– То есть?

– Они решили больше не повторять ошибок своих предшественников-единомышленников и не стали тратить время на «подготовительный период». Решили не пытаться убедить в чём-либо местных власть имущих, а просто как можно быстрее развязать глобальную войну, которая «всё очистит и обнулит». Поэтому они свалились сразу туда, куда им нужно. И наша фора составляет от силы несколько дней, а, увы, не лет, как в тот раз. И они сразу же начали действовать…

– Хорошенькое начало. Если так – где прикажете их искать и что мне с ними потом делать?

– Ну, как раз с поисками всё обстоит не так уж плохо. Поскольку мы уже наработали кое-какой опыт, то сразу же пустили по их горячим следам нашего, если можно так выразиться, человека.

Эта фраза насчёт «можно так выразиться, человека» сразу же насторожила меня, но я смолчал.

– А я там тогда зачем? – уточнил я. – Пусть этот ваш «можно так выразиться человек» и поотрывает им бошки!

– Будешь руководить. Тем более что ты этот период достаточно хорошо знаешь.

Фраза насчёт «руководить» сразу напомнила о бригаде синтетических киллеров, которой я действительно немного покомандовал в прошлый раз. Тогда я вроде бы справился, хотя и не скажу, что мне это сильно понравилось. Но, судя по только что прозвучавшему единственному числу, на сей раз это точно будут не «четыре брата-акробата». Ну а насчёт 1960-х она, в общем, права. Можно считать, что я это время более-менее изучил. Поскольку оно интересно (по крайней мере, лично мне) во всех отношениях. Тогда люди ещё не утратили смекалку и фантазию, и какую область ни возьми, музыку, моду, кино, литературу, науку, автомобили, самолёты, космические полёты, политику и прочее – везде всё выглядело свежо, оригинально и где-то даже красиво. И опять-таки один раз я действительно уже побывал там, хоть это и был не наш, «базовый», 1962 год, а некий альтернативный, но, как говорится, не суть…

– Допустим, – согласился я. – Но позвольте уточнить, а кто вообще такой этот ваш, пущенный по горячим следам, «если можно так выразиться, человек»? Делайте со мной что хотите, но в этой формулировке я изначально чую некий подвох!

– Ну да, это, скажем так, не совсем человек. И, вообще-то, ты её знаешь. Это та самая Катарина с личным номером 1313, она же Графиня, с которой ты как-то, в 1944-м, немного попутешествовал по Европе и южнее…

При этой фразе я даже инстинктивно дёрнулся (ну не смог ничего с собой поделать), словно отгоняя нечистого…

– Лядь, да что же это? – вполне искренне изрёк я вслед за этим. – Она? Опять? На хрена?!

– А что такого? – изобразила удивление Блондинка. – Нормальная бионическая м-мм… б-бб… ж-жж… ну то есть… штукенция, убойная и универсальная. До очередного пресловутого «цикла обновления с сопутствующим перерождением» ей ещё лет тридцать пять или около того. Так что она молода, свежа и готова на всё.

– Ну да. И на кой буй вам-то такая «радость»? Тем более что это же вроде бы «уникальный, штучный товар», в чём вы меня сами тогда убеждали путём обмана и шантажа. Прямо-таки плешь проели на эту тему. И я, толком не зная, с чем я имел дело и зачем всё это было нужно, обеспечил её доставку, и что же я вижу в итоге, спустя какое-то время? Всего лишь то, как вы столь нерационально используете этот самый «штучный товар»?

– Почему это «нерационально»? Хотя да, ты же не в курсе, что её оставили в нашем полном распоряжении. Поскольку за время пребывания в прошлом она набрала огромный массив совершенно уникальной информации, да и про сам процесс хронопереброски благодаря некоторым её исключительным способностям мы тоже узнали много нового и интересного. Ты-то чего занервничал? Ведь у тебя с ней вроде всё вполне нормально прошло…

Похоже, в данном случае слова типа «она» и «её» употреблялись моей собеседницей только постольку, поскольку слово «штукенция» – женского рода. Тут куда правильнее было бы говорить «оно»…

– Ага, может, оно и так. Я, конечно, не знаю, сняться ли андроидам электрические овцы, но только подсознательно я её всё равно боюсь, поскольку видел, на что эта мадам способна. Это же не какая-нибудь нормальная «железка по имени Анна Николаевна», действующая по пресловутым, азимовским законам роботехники. Она в критической ситуации будет спасать себя, а не меня!

– А здесь-то какая твоя печаль? Не вижу в этом особых противоречий – она для нас действительно важнее, поскольку почти непрерывно собирает информацию. А для тебя гибель на задании означает всего лишь возвращение в исходную точку, без малейших последствий?!!

– Тоже верно. И чего я это, в самом деле? – изобразил я раскаяние, переходящее в непонимание.

– Вот-вот. И вообще, зря ты так. Поверь, вне перезагрузочного состояния это нечто.

Ну-ну. «Это» – тоже правильное словечко в данном случае. Насмотрелся я уже на это «нечто». Однако развивать данную тему дальше я пока не стал.

– И куда конкретно идти? – спросил я вместо этого.

– А в октябрь 1962-го.

– Никак Карибский кризис?

– Да.

– Почему?

– Потому что эти недалёкие уроды сочли, что не будет лучшей возможности разрушить «весь мир насилья до основания».

– А это затем? Хотя, по идее, тут я действительно с вами согласен. Они правы, в истории планеты было чертовски мало столь острых моментов, когда ядерные арсеналы находились в полной боевой готовности и требовали лишь одного – нажатия пресловутой «красной кнопочки». И наши ракеты на Кубе на расстоянии «прямой наводки» от Штатов стояли только тогда, единственный в истории раз. А учитывая, что в 1960-е так называемая «защита от дурака» ещё не была доведена до совершенства, любой случайный пуск или выстрел мог легко стать тем самым камушком, который вызывает сметающую всё на своём пути лавину. И у них, судя по всему, есть из чего выбирать. То есть для начала они вызывают ядерную войну? И где именно они планируют это сделать?

– Естественно, в Европе.

– Ну да, удобно и логично. Сплошные набитые тактической авиацией с подвешенными «спецбоеприпасами» аэродромы, ракетные пусковые позиции плюс атомная артиллерия, ядерные фугасы и прочее. А как именно они начнут? Гроссмейстеры будут играть е2– е4, или придумают что-то посложнее?

– Да если бы знать… Они знают вполне достаточно о потенциале тогдашних ядерных силах обоих сторон, и рабочих вариантов у них должны быть разработаны десятки. Но, по идее, твоя напарница уже должна отследить направление, куда они направят свои усилия в первую очередь.

– Боюсь спросить, а сколько их всего?

– Пятеро. Трое мужчин и две женщины. Изначально было десять. Троих сумели взять живыми, один был убит при аресте и ещё один погиб при переброске.

Одновременно с этими словами в воздухе передо мной последовательно возникли пять качественных, трёхмерных портретов. Ну то есть как портретов – одна за другой передо мной возникали головы «целей», а также их фигуры в полный рост. От последних, по-моему, было особенно мало толку, тем более что самые интересные места (первичные половые признаки то есть) на них «политкорректно» затушевали, от чего ростовые изображения выглядели обряженными во что-то типа облегающих тренировочных костюмов – по этим изображениям можно было судить разве что о их комплекции и росте, а удовольствия от просмотра никакого. А в целом сам процесс отдалённо напоминал некую сцену в стиле «Звёздных войн» – тишина, полутьма и один или несколько странно одетых персонажей как бараны на новые ворота таращатся на нечто светящееся, сгущающееся прямо перед ними. Только я не был вождём повстанцев из Далёкой Галактики, да и рассматривал я не голографические схемы шаровидной Звезды Смерти, а всего лишь видел личности тех, кому очень скоро предстояло стать обыкновенными покойниками.

Что тут сказать – одного взгляда на эти потенциальные мишени мне было достаточно для чёткого понимания того, что это, похоже, был не какой-нибудь бунт недовольных чем-то профессионалов (по элементарной логике – должны же у них там, в этих отдалённых от нас столетиях, быть какие-нибудь специально натасканные «хронодесантники» или «хронодиверсанты»?), а просто явные, очередные запуки какой-то «золотой молодёжи» из безмерно отдалённого будущего, чей круг узок и которая страшно далека от народа.

Во-первых, никто из предъявленной мне для ознакомления пятёрки «плохишей» по своему облику явно не тянул на возраст двадцать семь – тридцать лет. Всем им было лет по двадцать с небольшим, ну максимум двадцать пять, то есть это были не «мужики и бабы», а скорее всё-таки «мальчики и девочки». И вот это было самое хреновое, поскольку, как правило, не представляющие что такое настоящая смерть сопляки, которым всё по хер, категорически не ценят ни собственную, ни чужие жизни. Специфический, но полезный опыт 1990-х (когда проблемы часто оперативно устранялись вместе с теми, кто их создавал), а также дальнейшего общения с «поколением ЕГЭ» показывает, что, если этих диких тварей профилактически не загасить в самом начале, потом не оберёшься хлопот – будет явный перерасход по части истраченных боеприпасов и избыточное количество ненужных жертв и разрушений.

А ещё хуже было то, что при всём при этом в их личиках сквозил явный болезненный оттенок чего-то очень не хорошего – у одного из парней (самого толстого из троицы), то ли лысого, то ли просто бритого наголо, было уж слишком серьёзное для его возраста лицо (высокомерно-барственный взгляд выдавал в нём отнюдь не тривиального ботана, а как минимум непризнанного кем-то доморощенного гения-самоучку с запущенной формой мании величия), а двое других, судя по выражениям их физиономий и глаз (смотрели так, будто целились), выглядели то ли просто психами, то ли явными фанатиками (я такие глаза в те же 1990-е, было дело, видел разве что у сектантов, которые тогда агитировали на улицах и в подземных переходах за «Белых Братьев» и Сёко Асахару). Да и обе девки были явно не лучше. Одна из них, полноватая, внешне была вообще никакая. Вторая выглядела чуток посимпатичнее, но глаза у обеих были ещё более пустыми, чем у парнишек-подельников. Такой взгляд бывает, к примеру, у конченных торчков. Хотя мне-то с их лиц, как говорят в народе, точно воду не пить. Неужели дошло до того, что у них, там, коррекцией прошлого уже занялись и какие-то наркоманы?

– Позвольте полюбопытствовать, а эти пятеро хрюнделей у вас там ничего такого не употребляли? – осторожно поинтересовался я и уточнил: – Я имею в виду – для расширения сознания?

– Да не без этого, – вздохнула Блондинка. – Иначе с чего бы они полезли на это самоубийственное дело? Потом, если хочешь, изучишь их личности и биографии подробнее. Правда, как их теперь зовут никто точно не знает, да и внешность они могли минимально подкорректировать. Разумеется, никаких технических средств для изменения личности, как, впрочем, и оружия с прочей поклажей, они за собой протащить, к счастью, не сумели. Но париками, гримом и прочими средствами элементарной маскировки они вполне умеют пользоваться. Хотя у твоей напарницы на них имеется полная информация, и она их способна найти даже по запаху.

– Это меня, безусловно, радует. Пять – это меньше, чем десять, но больше, чем четыре. Не радует другое – то, что в прошлое полезли какие-то то ли просто опасные шизики, то ли вообще наркоши. Ну да ладно, раз времени мало, возникает резонный вопрос – а что будет, если я с напарницей не успею их уничтожить до того, как они начнут всю эту заварушку? В этом случае мне бросать всё и срочно линять оттуда?

– Нет. Ни в коем случае. Всё равно их надо будет найти и ликвидировать, любой ценой. И желательно так, чтобы трупы было невозможно идентифицировать.

Последняя её фраза явно вновь подразумевала «разборку» трупов с уродованием черепов и кистей рук, или, в идеале, сожжение тел. Работёнка, которую, если честно, и врагу не пожелаешь…

– Вот это номер! Что-то новенькое. Эк они вас разозлили… А как же тогда «альтернативка», которая неизбежно возникнет? Вы же мне, помниться, весь мозг отымели, каждый раз ненавязчиво напоминая, что это категорически нежелательно!

– Ну, всё течёт, всё меняется. И теперь наше руководство считает, что даже с чисто исследовательской целью появление пары лишних альтернативных реальностей никому особо не повредит…

– Вон как заговорили! Засранцы они, эти ваши шефы! Говнюки и фантазёры! А почему это, интересно знать, раньше они думали иначе, а?

– Ты давай полегче. Я тоже не вполне разделяю эти новые установки. Но раз задача поставлена – надо её выполнять.

Не слишком довольный тон (на войне так обычно говорят те, кому некий пузатый генерал только что приказал «взять высоту любой ценой и об исполнении доложить»), которым моя собеседница это сказала, давал чёткое понимание того, что у них там тоже есть некое «окончательное» руководство, которое единолично решает, кому что можно, а что нельзя, руководствуясь некими «высшими» резонами. Интересно, кто это, какой-нибудь «Президент Галактики»?

– Ага, назвался свечкой – полезай в жопу! – спошлил я в ответ и тут же согласился с ней: – Хотя, ладно, понимаю, что ругаться с вами на подобные темы – занятие малоконструктивное. Расклад мне примерно понятен. Когда идти?

– А чем скорее, тем лучше.

– Тогда мне нужны сутки на уточнение тамошних реалий, географию и прочее. Что, кстати, с моей легендой?

– А вот с легендой дело швах. На все текущие вопросы ответит твоя напарница. Она же сориентирует тебя по месту…

– То есть как? И это всё?

– А вот так. Времени на детальную проработку легенды не было. Точнее сказать, поскольку всё обеспечение на сей раз возложено на твою напарницу, ей, в числе прочего, был заранее выдан комплект документов, для тебя и её самой, в виде не вызывающих подозрений паспортов нескольких европейских государств и удостоверений личности находящихся на задании сотрудников спецслужб как западного, так и восточного военных блоков – ЦРУ, МИ-5, МИ-6, БНД, КГД, ГРУ, Штази. Последние выполнены на должном уровне и при обычной проверке вполне сойдут. Но вот проверка более детальная неизбежно покажет, что это «липа». Так что старайтесь всё-таки не попадаться местным контрразведчикам…

Немаловажная деталь – оказывается, документы для меня они изготовили явно задолго до того, как соизволили в общих чертах сообщить о предстоящем. А если бы я взял и не согласился? Или у них есть какие-то радикальные способы убеждения, «предложения, от которых невозможно отказаться»? Рассуждая логически, получается – они меня уже зачислили в штат и поставили на все виды довольствия, или что-то типа того? Но уточнять это я, разумеется, не стал.

– Хорошенькие дела, – сказал я вместо этого. – Помнится, вы, было дело, всего лишь для введения в заблуждение полиции и спецслужб не поленились состряпать для меня дурацкую, но при этом довольно детальную легенду фальшивого турецкого торгаша. А сейчас мне, наоборот, явно придётся импровизировать. Однако спорить с вами я не буду. Да, только договоримся – точку входа, то есть место отправки, я опять выбираю сам!

– Идёт. А в точке выхода тебя будет ждать сам знаешь кто…

Спасибо, обрадовала…

Сказав это, Блондинка до поры до времени исчезла.

Ну а на задание я ушёл, как мы и договорились, через сутки, душноватой и синей летней ночью. Экспериментально выяснено, что в четвёртом часу ночи (во всех флотах мира это время именуют не иначе, как «собачья вахта») в родном городе, как правило, нет ни прохожих, ни машин, ни пялящихся из-за занавесок любопытных с особо длинными глазами. И даже круглосуточные сторожа-охранники (в ряды которых в нынешней России записалась чуть ли не треть обленившегося мужского населения) уже дрыхнут. А значит, те немногие, для кого моя жизнь представляет хоть какой-то интерес, будут думать, что в ту ночь я, как и все, мирно спал.

Поскольку в точке моего прибытия ожидался конец октября, вырядился я в то, в чём не замёрзну (не хватало ещё простыть!) и первое время не вызову подозрений и не буду выглядеть клошаром. В общем, я облачился в чистые, но старые чёрные брюки, голубую рубашку, сильно заношенную светло-серую замшевую куртку на «молнии» и стоптанные полуботинки (всё было тщательно проверено мной на предмет отсутствия бирок производителей – не хватало ещё в 1962 году огорошить предков этикетками со штрихкодом и надписями, вроде «Made in China»!) – все эти предметы гардероба всё равно подлежали «отправке в расход», то есть в огород для «донашивания» при земляных работах. Так что их всё равно не жалко было выбросить. По крайней мере, я рассудил, что в 1962-м такая одежда будет выглядеть вполне привычной, хотя, шагая между неживой в этот час трамвайной линией и очередной утыканной увенчанными тусклыми огоньками дежурного электрического освещения, застывшими гигантскими буквами «Т» на фоне ночного неба башенными кранами новостройкой (тенденция, однако, – в наших краях двухэтажки времён сталинской борьбы с космополитизмом так или иначе сменяются на заслоняющие горизонт многоэтажные коробки) к месту своего очередного «прыжка сквозь время», я успел изрядно вспотеть – для июля я всё-таки был одет слишком тепло. Никаких мелочей вроде бритвенных принадлежностей или сухого пайка я на этот раз с собой не брал, поскольку во время очередного «сеанса связи» мне сообщили о том, что «всё необходимое выдадут на месте» – будем надеяться, что дорогие работодатели по этому поводу не соврали.

Саму «точку входа» я выбрал в двух кварталах ниже своего дома, там, где родная улица того, что в известном первомайском лозунге всегда стояло перед «Трудом» и «Маем», пересекалась с улицей Чахоточного Буревестника Революции, а затем, миновав старые пятиэтажные и двухэтажные дома с новыми «небоскрёбами», плавно переходила в неряшливую застройку бывшей промзоны и, наконец, сходила на нет в виде уходившей к реке Белой (город Краснобельск, ребята, стоит на пересечении рек «Белая», она же «Агидель», и «Красной», она же «Кызыл», или в народе «Кызыловка» – так что не надо всерьёз думать, будто название нашего населённого пункта имеет хоть какое-то отношение к сети магазинов с алкоголическим уклоном «Красное и Белое») широкой тропе между двух старых, облупленных местами до арматуры и кое-где украшенных написанными с ошибками русскими и английскими (тоже примета времени) матерными словами, бетонных заборов.

Слева от меня маячили оптовая продуктовая база с мирно спящими за высоким забором с «колючкой» поверху чоповцами и сторожевыми двортерьерами и длинное двухэтажное здание, в котором, судя по облепившим фасад рекламным щитам, в последние годы торговали много чем – тут был и магазин женского белья «Trusishki» и «Слонёнки. Товары для детей оптом» (вот почему всё-таки не «Слонята» или, к примеру, «Слонятки»?!?), и подвесные потолки вкупе с памятниками и плитами для похоронных нужд, плюс «Кузовной и Металлоремонт» с его затрапезного вида гаражами во дворе.

Ну а справа тянулась коробка серо-кирпичного трёхэтажного здания бывшего УПК. Не знаете, что это за магические три буквы? Расскажу, специально для тех, кто уже не застал сокращений типа СНК, ВГК, ЭВМ, АХЧ, ЧТЗ, ЛТП, ЖЭК, ЦДЛ, СНГ и прочее. Это такой «Учебно-производственный комбинат». В мои уже далёкие, позднесоветские школьные годы считалось, что подобные заведения прямо-таки совершенно необходимы для приучения старшеклассников к труду в каком-нибудь заводском цеху. Вообще, за время учёбы в школе мне пришлось благополучно пережить немало странных экспериментов над собой вроде пресловутой «Информатики», на занятиях которой никогда до этого не знавших компьютера (ну, не считая того, что на эту тему можно было увидеть в плохих копиях цельнотянутых импортных фильмов из кооперативных видеосалонов) советских хорошистов и троечников пытались научить составлять программы на мёртвых ныне машинных языках вроде «Фортрана» (боюсь даже предположить, где теперь те, кто тогда учил нас подобному) или «Курса иностранных языков», который для нас (и это в «Немецкой спецшколе»!) почему-то состоял главным образом из механического вдалбливания явно не нужных никому (если ты, конечно, не специалист-филолог) правил немецкой грамматики (от всего этого в моей бедной голове зафиксировались только отдельные, пугающе-загадочные слова, вроде «плюсквамперфект» или «Партицип Цвай») и перевода идеологически выдержанных текстов из жизни В. Ленина, К. Маркса, Ф. Энгельса, Э. Тельмана и прочих (ненужное зачеркнуть) сугубо положительных персонажей социалистической мифологии, либо передовиц из начисто забытой сейчас газеты «Neues Leben» (и при всём при этом ни малейшего понятия о немецкой разговорной речи и нюансах произношения!). Однако, сами того не ожидая, в этих самых УПК, похоже, добились абсолютно обратного (то есть ненавязчиво привили школьникам на уровне инстинкта, мягко говоря, отвращение к работе на любом производстве), хотя я, было дело, успел побыть там и художником-оформителем, и слесарем, всё-таки научившись кое-чему полезному (конечно, на элементарном уровне забивания гвоздей, сверления дырок и вкручивания шурупов). Потом, когда пронёсшийся над одной шестой частью суши роковой тайфун под названием «1991 год» непоправимо снёс и похоронил всё и всех, трудовое обучение окончательно похерили, УПК разогнали, преподов и мастеров выкинули на улицу (тем, кто просто ушёл на грошёвую пенсию тогда, прямо-таки очень повезло), станки и прочее оборудование по-тихому сдали в утиль, а в самом здании, с которым явно не знали, что делать, попытались организовать обычную школу. С этим тоже особо не сложилось, просуществовала она не долго и теперь там размещалась бухгалтерия местного РОНО с обширной помойкой на заднем дворе.

Вдоль заборов тянулись необходимые для точного наведения аппаратуры моих работодателей «массы металла» в виде газовых и теплоцентральных труб. Миновав здание бывшего УПК, я неторопливо пошёл вперёд по тропе, всматриваясь в мириады далёких огонёчков над торчащими за поворотом реки нефтеперерабатывающим заводом и городской ТЭЦ (ночная синева медленно бледнела – ещё час, или около того, и начнёт светать), начав медленно считать про себя до десяти. И на цифре «восемь» наконец переместился. Как мне показалось, без особых проблем.

«– А давай их всех просто убьём?!

– Хорошо, тогда это будет наш план «Б»…»

Из какого-то дешёвого американского боевика

Глава 1. То, что так легко начать

Лес где-то между Швайнфуртом и Бад-Киссингеном. Бавария. ФРГ. 25 октября 1962 года

Первым моим ощущением (чего-либо неприятного для организма при перемещениях я с некоторых пор, как правило, вообще не чувствую, уж не знаю, плохо это или хорошо) был резкий хруст под ногами. Как оказалось, меня вынесло на лесную поляну, прямо-таки воткнув подошвами в какие-то явно уже давно лежавшие в высокой траве сухие ветки. Вторым, когда зрение полностью восстановилось, был мягкий солнечный свет, заливавший окружённую горами (на какой-то дальней вершине отчётливо поблескивали снег и лёд) долину, посреди которой я и очутился. Лёгкий ветерок пах грибами, прелой листвой и хвоей. Было тепло, трава под моими ботинками была ещё зелёной, но по-осеннему тусклой, а вот окружавший обширную поляну, где я стоял, смешанный лес был отчасти желтовато-коричневым (сменившие сезонную окраску деревья лиственных пород, как легко догадаться), а местами густо-зелёным (ели, сосны, пихты и прочие хвойные деревья, если не считать «неправильную» во всех отношениях лиственницу, по осени, как известно, не желтеют) и так и просился на полотно какого-нибудь пейзажиста. Чего-чего, а живописности у этого места было уж точно не отнять.

Ну, что можно было по этому поводу сказать? С благополучным вас прибытием, дорогой товарищ. Действительно вокруг осень и пейзаж вполне европейский. Ну а горы (Баварские Альпы не иначе) на горизонте действительно напоминали искомую Баварию, Западная Германия.

Хотя пока до конца было неясно, туда ли я попал (сомневаться в технических возможностях тех, кто меня сюда отправил, конечно, не следовало, но мало ли, перебздеть всегда лучше, чем недобздеть), и расслабляться не стоило. Всё-таки спешка, то-сё, да мало ли что ещё. Тем более что вообще единственный внятный приказ, который у меня был, – по прибытии на место просто выходить из леса влево, на северо-восток, туда, где километрах в двух-трёх должна была проходить автодорога, где меня уже якобы ждут. Соответственно, риск, что меня (по здешним меркам субъекта крайне подозрительного, не имеющего ни документов, ни денег и болтающего по-немецки крайне неправильно) может тупо остановить какой-нибудь «зелёно-голубой патруль» в виде слишком ретивого бундесдойчевского лесника (у них ведь тут все лесные угодья наверняка чья-то частная собственность – скажем, сядешь какать под елочку, глядь, а перед тобой уже стоит какой-нибудь буй в застёгнутом на все пуговицы мундире, со штрафной квитанцией в руках) или, скажем, полицейского, оставался. А значит, стоило соблюдать тишину и осторожность.

Стараясь не шуметь и дышать как можно тише, я пересёк поляну и углубился в, как обычно, слишком чистый и сухой по нашим, российским, меркам лес. Пройдя какое-то расстояние, я неожиданно услышал вдалеке очень характерный звенящий свист и рокот. Больше всего это напоминало шум вертолёта – вот и лишнее подтверждение тому, что я действительно попал в нужное время. Спрятавшись за ближайшим деревом, я прислушался (про то, что за мной прилетит некто на вертолёте, меня не предупредили, а мысль о том, что моё появление могли каким-то образом обнаружить, и вовсе отдавала паранойей, поскольку в начале 1960-х и разведывательные спутники, и тепловизоры находились в зачаточном состоянии) и быстро понял, что «звуковые эффекты» вовсе не приближаются ко мне, а скорее даже отдаляются. А раз так – это уж точно не за мной. Если только это не какой-нибудь профилактический облёт местности, сопряжённый с её прочёсыванием.

Потом за кронами деревьев замаячило что-то тёмное. Я присмотрелся и увидел, как в нескольких сотнях метров от меня, как показалось, где-то у линии горизонта, над лесом пролетело нечто тёмное, более всего похожее «на просвет» на фоне голубого неба, на по чьей-то странной прихоти оказавшуюся в воздухе стрелу от строительного крана, с прозрачным пузырём кабины впереди и тоненькими полозьями внизу.

Так это же Белл-47, он же ОН-13 или «Сиу», наконец узнал я летательный аппарат! Типичный для начала 1960-х годов лёгкий западный вертолёт, вмещавший пилота и двух пассажиров. В санитарном исполнении он ещё мог нести пару носилок с ранеными, закреплённых по бортам над полозьями шасси, а в военном – пару пулемётов на тех же местах. Вообще, тогда такие «мотыльки» были и в армиях, и в гражданской авиации большинства стран Западной Европы. Аналогами и современниками этого аппарата были наши, столь же мелкие, «Ми-1» и «Ка-15». Похоже, меня действительно занесло туда, куда надо.

Не проявляя никакого интереса ни ко мне, ни к окружающему лесу, вертушка, на которой я, как ни старался, не сумел рассмотреть ни номеров, ни опознавательных знаков (соответственно, не удалось, даже приблизительно, определить – военный это был вертолёт или гражданский), проследовала куда-то, как мне показалось, в северном направлении и, быстро уменьшаясь, окончательно исчезла на фоне горных вершин.

Чуть позже, когда звук вертолёта затих, я услышал далёкий шум автомобильных моторов. И именно в той стороне, куда я шёл. Продолжая двигаться скорым, насколько позволяла местность, шагом в том же направлении, я спустя какое-то время уже визуально определил местонахождение этой самой автодороги по мельканию редких машин за резко поредевшими деревьями. Приблизившись, увидел, что дорога шла практически вплотную к кромке леса (точнее сказать, её когда-то, довольно давно, проложили по просеке), и, по-моему, это было основательное двухполосное шоссе в типично немецком стиле. Не автобан, но что-то типа того.

Движение здесь не было особо оживлённым (как-никак, лес, тишь, провинция, до городов и любого жилья далеко), и минут за десять в обоих направлениях проехали всего три легковушки (одна из них была классическим «Жуком» светло-серого цвета, марки остальных я затруднился определить с ходу) и старомодный, двухосный грузовик традиционной капотной компоновки, похожий на наш ЯАЗ/МАЗ-200 (должно быть, какой-нибудь MAN или «Бюссинг»), только окрашенный в весёленький ярко-зелёный цвет, тянувший полуприцеп в виде белой, закрытой фуры с большой, тёмно-серой надписью «SCHENKER» – по-моему, этот принадлежавший одноимённой немецкой транспортной компании логотип я встречал и где-то в своём времени. В мире капитала с годами вообще мало что меняется. Кроме легковых машин и грузовика мимо меня проехал ещё и красно-белый, с большим количеством хромированных деталей, автобус округло-зализанных очертаний, совершенно в духе ранних «ЛАЗов» или «ЛИАЗов». А вот каких-то военных машин я не увидел.

А на противоположной от меня обочине, задом ко мне, действительно стояла легковая машина. То есть, в принципе, всё было именно так, как меня и проинструктировали. Правда, марку машины работодатели уточнить не удосужились. А в данном случае это был «Фольксваген Карман-Гиа» (если точнее – Folkswagen Karman-Gia Typ 14), изящное полуспортивное, двухдверное купе вишнёвого цвета. Красивая и где-то даже пижонская, небольшая машинка, типичная для Европы тех времён, но малоизвестная, к примеру, за океаном. Довольно удачная попытка получить стоящую вещь и заработать, не прилагая особых затрат и усилий – построенный на агрегатах «Жука» заднемоторный автомобиль, при относительно небольшой мощности двигателя (всего-то 54 л/с) разгонявшийся до приличных для тех лет 142 км/ч. И производили эту машину, если не ошибаюсь, довольно долго, с 1955 по 1974 год. То есть спрос на данную модель, судя по всему, был.

За рулём «Фольксвагена» кто-то сидел. Ничего более не опасаясь (хотя как знать, вот как кинутся сейчас ко мне со всех сторон какие-нибудь размахивающие стволами и «браслетами» «люди в чёрном» – и «конец операции резидент»), я вышел из леса, перелез через полосатый отбойник дорожного ограждения и, перейдя дорогу, направился к автомобилю.

В припаркованной на обочине машине глухо хлопнула дверца, и с водительского места навстречу мне вышло нечто, смутно знакомое. Ну да, в принципе, «Фольксваген Карман-Гиа» вполне можно считать дамским авто. Только по тем временам это была отнюдь не малолитражная тачка для едущих в супермаркет домохозяек, а транспорт для тех, кто, культурно выражаясь, понтовался, желая продемонстрировать окружающим некую статусность. Чуть позднее дам такого рода стали считать «деловыми женщинами» или «бизнесвуман» (не путать со «светскими львицами», «эскортницами» и прочими б… то есть, пардон, уже не девушками с пониженной социальной ответственностью.).

Глядя на неторопливо идущую ко мне симпатичную светловолосую дамочку (внешний облик в полном соответствии с импортными модными журналами тех времён – прямые слегка волнистые волосы до шеи, красно-коричневый костюмчик из плотной ткани с приталенным жакетиком и узкой юбкой до колен, белые туфли и блузка, чулки цвета чуть темнее телесного), я почему-то подумал о том, что, пожалуй, ряд отечественных фантастов из моего времени успели весьма странным образом сформировать целый массив литературных произведений, где на каждом шагу описаны разного рода «суперженщины» – в основном киборги и биокиборги. Роковые красотки с боевыми качествами Терминатора модели как минимум Т-800, обычно придаваемые главным героям книжек не только для военно-шпионских и телохранительных надобностей, но и для сопутствующих постельных утех.

Откуда у бумагомарателей возникли подобные хотения и желания – фиг его знает, боюсь предполагать что-либо определённое, поскольку не психиатр. Может, это от того, что среднестатистическая семейная жизнь, как правило, нудна и сера, а большинство обычных, реальных баб из плоти и крови отнюдь не красавицы. Хотят они от всех и всегда примерно одного и того же (как шутил один мой усиленно изображающий печального юмориста приятель – настоящий мужик в разговоре с женой должен произносить вслух всего три слова: «люблю», «куплю» и «поехали»), говорят и думают вполне стереотипно, и любые близкие отношения с ними кажутся от этого занудными и однообразными, а в «сугубо мужских делах» они обычно и вовсе только мешают. От того и пресловутая Никита2 (разумеется, имея в виду её самое первое, классическое воплощение – Анн Парийо в бессоновском фильме) – фигура донельзя трагическая, поскольку дамочка занялась стрельбой по живым мишеням не по своей воле, а имея в виде единственной альтернативы гильотину с верёвкой (уж не помню, как именно в Белль Франс в последнее время приводили в исполнение смертные приговоры) либо пожизненное заключение.

Я человек не семейный, но отчасти готов согласиться с этим хотя бы в плане того, что несерьёзные отношения обычно заставляют нас разменивать и без того не слишком длинную жизнь на всякую ерунду и суету, а серьёзные – фатально выматывают во всех отношениях, поскольку добывание хлеба насущного для семейства и домочадцев всегда подразумевает болезненное и систематическое наступание на горло собственной песне.

Так что, исходя из всего вышеизложенного, подобные не особо потребные придумки писателей «оригинального жанра», в стиле «эротических снов рядового Агафонова» (было в самом конце 1980-х такое кино, где солдатикам в казарме после отбоя снились исключительно девицы в бикини и без – и, по личному опыту, не скажу, что это такая уж неправда), понять не сложно. Особенно если бросить один мимолётный взгляд на портреты тех, кто всё это, собственно говоря, и пишет – с фото на вас будут мрачно смотреть сквозь толстенные стёкла очков, как правило, очень пожилые, сильно траченные молью мужи, с то ли испитыми, то ли просто потрёпанными невесёлой жизнью физиономиями. Короче говоря, внешне – типичные маньяки и растлители малолетних, именно такие, какими их обычно описывают в разных специфических, истероидных телешоу. И вот тут без всяких лишних вопросов становится ясно, почему именно они не жалеют слов и красок на смачные описания, к примеру, близко-интимных отношений с малолетками или теми самыми секси-киборгами. Ведь с такими рожами, как у них, им вообще никто и никогда не даст (а ведь хочется и в разных местах чешется, хотя в реальности, как у классиков – «стар, девушки не любят и год не был в бане»!) – вот, собственно, и вся причина.

Ну да ладно. На этом фоне тот упрямый факт, что причудливая штука жизнь опять свела меня с предметом, близости с которым на моём месте, несомненно, вожделели бы очень многие, нисколько не радовал. Однако спать с биологическим объектом (всё-таки то, что это не «железка» – однозначный плюс) – не вполне ясного, но несомненно искусственного происхождения, который, по идее, подчиняется тебе во всём, но при этом ты прекрасно знаешь, что эта красавица запросто может полностью вывести тебя из игры одним лишь тычком наманикюренного пальца в нужное место, меня особо не тянуло ещё в прошлый раз. А сейчас для начала следовало хотя бы понять, какие у неё здесь могут быть задачи, кроме основной (то есть ликвидации пяти поставленных вне законов далёкого будущего персон). А то сделанные накануне Блондинкой заявления насчёт её «широких исследовательских возможностей» наводили на не особо хорошие мысли. Откуда я знаю – просто так она рядом стоит или при этом ещё и медленно меня убивает? Хотя если рассуждать логически – зачем ей меня убивать? Тем более что действовать нам предстоит совместно, и моя гибель всё равно не обернётся чем-то большим, чем экстренный возврат в «исходную точку». Вот и выходит, что я на этой «работе» чем дальше, тем больше становлюсь параноиком.

Когда та, кого мне опрометчиво, автоматически назначили в напарницы, наконец подошла почти вплотную, я, признаюсь, испытал довольно странное чувство. Действительно, вроде бы она и в то же время и не она. Имея в виду ту, прежнюю, Графиню из 1944 года, несоответствия были неслабые. Примерно такие же зрительные ощущения обычно бывают, когда сначала, к примеру, посмотришь кино 1980 годов, с какой-нибудь Клавой Кардинале в главной роли, а потом другой фильм с ней же, но, скажем, из конца 1950 – начала 1960-х (какие-нибудь «Восемь с половиной»), где оная кинозвезда ещё свежа, молода и даже не очень-то похожа на себя последующую, поскольку не обременена детьми, разводами и многочисленными пластическими коррекциями задницы, груди, физиономии и прочего.

Что тут сказать, глядя на неё я понял – нет, всё-таки не наврали, действительно, по крайней мере с точки зрения внешности, передо мной был «качественно иной уровень». Неожиданно даже возникло очень странное ощущение, что тогда, в 1944-м, это была мамаша, а теперь я вижу перед собой отнюдь не её саму, а дочь. Хотя если вспомнить то, что мне наболтали о пресловутой методике её систематического «перерождения», что-то в этом духе и должно было получиться.

В общем, на этот раз на вид ей было лет двадцать с небольшим, не больше. Профессионально уложенные волосы колыхались над её плечами, каблучки стучали по бетонке шоссе, и, честно вам скажу, ребята, я прямо-таки засмотрелся на неё, остановившись у хромированного заднего бампера «Фольксвагена» с приоткрытым ртом, словно полный идиот. Называется – не удержался…

Подойдя, эта «юная леди» (про то, что реально ей лет двести, я не забыл) просто молча кивнула, давая понять, что насчёт меня всё, похоже, знает и понимает.

– Катарина, личный номер 1313? – уточнил я по-русски на всякий случай.

– Да, но в данном случае более уместно имя Кэтрин. А я вас сразу узнала, геноссе Зур-Башлык, – сказала она на том же языке. А вот голос у неё был тот же самый.

– Стоп, мамзель! Чтоб больше мне никаких «башлыков»! Мы не в Азии-с! – выдал я максимально строгим тоном начальственную установку и уточнил: – Это Европа-с, и сейчас это категорически неуместно-с!

– А что уместно? – слегка удивилась моя напарница.

Да если бы я знал…

– Зови просто «шеф» или «командир»! – решил я недолго думая.

– Хорошо, командир.

– Ну что, тогда поехали, товарищ Кэтрин Хейгловна? – спросил я. И с чего я упомянул именно эту симпотную голливудскую актриску из нашего времени, хорошо смотревшуюся в комедийном детективе про «очень опасную штучку» (а других кино и сериалов с ней я особо-то и не видел) – даже не знаю, просто с языка, который иногда враг мой, сорвалось.

– Садитесь, – не стала спорить она. – Только наденьте, пожалуйста, плащ, который лежит на переднем сиденье. Он должен быть вам впору.

И действительно, в обитом явно недешёвой тканью мягко-песочного цвета салоне «Фольксвагена» обнаружился новый светло-серый мужской плащ по моде тех лет (приталенный и с поясом), оказавшийся мне вполне по размеру. Я облачился в эту обновку, решив не уточнять, зачем и кому это нужно. В конце концов, пока не было сделано ни одного выстрела и никто ещё не умер, конспирацию следовало соблюдать. Причём максимально.

Переодевшись, я взгромоздился на мягкое кожаное сиденье справа, мамзель села за баранку, и мы поехали. Пейзаж по сторонам дороги оставался прежним – поросшие осенним лесом живописные долины с Альпами на заднем плане. Попадавшийся нам навстречу транспорт был всё таким же разнотипным и исключительно гражданским.

– А у них здесь что, не введено военное положение? – спросил я на всякий случай и уточнил: – Ведь ситуация вокруг Кубы неизбежно должна была вызвать повышение боеготовности! Никогда не поверю, что агрессивный Североатлантический блок в это самое время натурально не стоял на ушах!

Высказанное мной удивление было вполне резонным, но как всё происходило в Европе в те дни, на самом деле я, честно говоря, представлял смутно – маловато было информации при поспешной подготовке. Оно, конечно, «Куба далеко, Куба рядом», и если американцы собирались её то ли атаковать, то ли вообще стереть с лица земли, это вовсе не значило, что реваншистские бундесдойчи и прочие союзники США должны были сразу же кинуться врассыпную (попрятавшись по погребам и бункерам) или немедленно заняться рытьём окопов или противотанковых рвов. ФРГ 1962 года – это всё-таки не СССР образца 1941-го, и что-то подсказывало мне, что большинство западных европейцев тогда всё-таки надеялись на то, что «как-нибудь да пронесёт». И, кстати, пронесло же! По крайней мере, в той «основной» реальности, из которой я сюда свалился.

– Почему не введено? Введено, но не везде и полную боевую готовность ещё не объявляли. Там, где нет воинских частей и баз НАТО, накал ситуации, по крайней мере со стороны, особо не чувствуется, – ответила моя напарница и тут же то ли попросила, то ли потребовала: – А сейчас постарайтесь поменьше разговаривать, а особенно по-русски!

Я молча кивнул, поскольку понял, почему она напряглась.

Сначала из-за поворота показался дорожный указатель «Bergheinfeld», а дальше по сторонам дороги замаячили, сливаясь в узкие улицы, аккуратные двух- и трёхэтажные домишки под черепичными крышами. Оживляя в памяти экстренно повторённый накануне ухода краткий курс географии Западной Европы, я наконец вспомнил, что Бергейнфельд – это вроде бы одно из западных предместий Швайнфурта. По крайней мере, оно было таковым в начале следующего столетия.

Какое-то время наш «Карман-Гиа» петлял по улицам городка. Весьма прилично одетые прохожие, как, впрочем, и автомобили на этих улицах, были редки. Будний день, середина дня. Никакой военной угрозы действительно не чувствовалось, попадавшиеся по пути магазины, лавки и газетные ларьки были открыты. Мелькнуло какое-то здание, явно более современной постройки. Вывески я не успел рассмотреть, но, судя по двум большим афишам перед входом, – явная киношка. Большую часть одной афиши с надписью «Diverzio all Italiano» занимал портрет молодого Марчелло Мастроянни, на другой, с буквами «Pagador de Promessas», были какие-то совершенно незнакомые мужики, нарисованные в красновато-чёрных тонах. Ну да, «Развод по-итальянски» с Мастроянни, режиссера Пьетро Джерми как раз в мае 1962 года на Каннском фестивале получил приз («Пальмовая ветвь», или что у них там?) как лучшая комедия. А вот какие тогда ещё в Европах шли фильмы – фиг его знает, полный мрак и туман, тем более что далеко не все они потом попали в советский прокат, в отличие от того же «Развода по-итальянски». Хотя если я всё правильно помню, в том же 1962-м Госкино СССР таскало по западным кинофестивалям, например, «Иваново детство» А. Тарковского – и даже сумело кого-то удивить и победить, раз уж какие-то премии за него получило…

После очередного поворота (на крайнем доме мелькнула табличка с названием улицы – «Burkardusstrasse») моя шофёрша остановилась возле трёхэтажного дома, перед которым было припарковано с пяток легковых автомобилей (два из них были знакомыми мне супермалолитражками «Изетта») и несколько мотороллеров «Веспа». Здесь же прилепилась и пара велосипедов. Н-да, патриархальное время и ещё более патриархальная страна, где никто особо не боится, что его движимое имущество банально сопрут. Впрочем, один велосипед, кажется, всё-таки был пристёгнут цепочкой к уличному фонарю. А стало быть, в «эру милосердия» здесь всё-таки верили далеко не все.

Вывеска над входом указывала, что перед нами «Hotel-Gasthof Kulle» (то есть в моём грубом переводе отель либо гостиница «Прохлада» или «Свежесть»). На мой взгляд, для горного края такое название – самое то.

Мы выбрались из машины и вошли. Поскольку данное заведение к категории гранд-отелей явно не относилось, штатных единиц здесь тоже было не слишком много. Во всяком случае, никаких швейцаров или носильщиков посреди обставленного в тогдашнем модерновом стиле (лёгкие кресла и круглые столики с элементами металла и пластика) холла не обнаружилось. Хотя, поскольку из багажа у моей напарницы была только сумочка, они были и ни к чему. Чуть дальше, за стойкой обнаружился немолодой, предельно вежливый портье с лицом типичного гитлеровского генерала из советского фильма «про войну» или школьного учебника истории, который без лишних вопросов выдал моей спутнице ключ от номера и пожелал хорошего дня. Чувствовалось, что жила она тут уже не первый день. Провожаемый не слишком внимательным взглядом портье, я молча двинулся за Кэтрин. Лифта здесь, разумеется, не было, и на третий этаж пришлось подниматься по узкой лестнице на своих двоих. Отель представлял собой странноватую смесь старого и нового – архитектура явно из XIX века, а вот отделка (вроде синтетического коврового покрытия на полу в коридорах) или мебель – по моде текущего десятилетия.

– Переодевайтесь, – велела моя спутница, едва закрыв входную дверь номера на ключ. Сказав это, она открыла шкаф, одновременно выдвинув из-под кровати острым носком туфельки не особо большой клетчатый чемодан.

Я скинул плащ и начал раздеваться, энергично, словно в предбаннике. Все предложенные мне носильные вещи оказались новыми, отглаженными и вполне по размеру. Чувствуется, что некая предварительная подготовка в операции всё-таки присутствовала, несмотря на всю сопутствующую спешку.

В последующие минут двадцать я был переэкипирован полностью, начиная с трусов. Поглядев на себя в большое зеркало (оно было на внутренней стороне одной из дверок платяного шкафа), я обнаружил перед собой нечто в тёмно-сером костюмчике с галстуком-селёдочкой и белоснежной сорочкой. Внешность была вполне в духе времени, этакая дешёвая подделка под не пьющего одеколон Алена Делона, молодого Шона Коннери или какого-нибудь персонажа нашего кино 1960-х (можно вспомнить хоть Белявского из «Июльского дождя»), только вот рожей я на киногероя или рокового красавчика ну никак не тяну. Выданные мне мягкие чёрные полуботинки тоже оказались нужного размера.

– Н-да, прямо Фрей с гондонной фабрики, – сказал я, обувшись и критически оценив своё отражение в зеркале. Шпиён, мля…

– Наденьте, – сказала явно пропустившая эту реплику мимо ушей напарница, протягивая мне круглые наручные часы в хромированном корпусе на металлическом браслете того же цвета.

Отмечу, что разговаривали мы с ней по-русски, но вполголоса и с оглядкой, дабы никто из-за двери нас невзначай не подслушал – гостиничная прислуга во все времена имеет обыкновение возникать в самый неподходящий момент. Хотя, может быть, в Западной Германии третьей четверти прошлого века с этим и обстояло как-то иначе.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны, – поблагодарил я, защёлкивая браслет на запястье. При этом часики сразу же показались мне какими-то уж слишком тяжёлыми. Небось дорогие. Как говорится – двух камней не хватает – на один положить, вторым прихлопнуть…

– Они выглядят как обычные швейцарские FLUDO «Waterproof» военного дизайна, – тут же уточнила, словно угадав мои мысли, Кэтрин. – Но это не просто часы.

– Да ну?! Хорошо, что сразу просветила, а что это тогда?

Чувствовалось, что сейчас между нами будет разговор в стиле типичного диалога Джеймса Бонда с хитромудрым злыднем Кью в мастерской последнего.

– На самом деле это многофункциональный, комплексный прибор. Индивидуальный маяк плюс экспресс-анализатор радиоактивного заражения с простейшим индикатором…

– В смысле?

– Сейчас циферблат ваших наручных часов белый, если уровень радиации превышен, его цвет будет, соответственно, меняться. Если уровень выше нормального, но не опасен для жизни, – цвет циферблата будет жёлтым, если уже опасно для жизни – оранжевым. Ну а если уровень радиации смертельно критический, циферблат станет красным. Этот цвет всегда означает только одно – с этого места нужно срочно уходить…

– Понял. В нашем случае – очень нужная вещь. А какие там ещё функции, полезные в хозяйстве?

– Сверху над цифрой «12» стандартная кнопка якобы для завода и перевода стрелок. На самом деле при резком нажатии она ставит вокруг вас силовое поле. От пуль или осколков оно не спасает, но зато на короткое время защищает от радиации. Продолжительность работы – до часа. А если прибор чувствует поблизости ядерный взрыв, он ставит поле автоматически…

– Что, прямо-таки спасет от ядерного взрыва?

– Непосредственно в эпицентре подобное, разумеется, не поможет. Но вдали от него, то есть там, куда ударная волна дошла слабо и где не возникло возгорания от светового излучения, поле более-менее защищает от основных поражающих факторов и прежде всего, как я уже сказала, – от проникающей радиации.

– Не нравится мне это «более-менее»… И надолго его хватает?

– Там автономное питание на несколько лет. Разумеется, если не использовать прибор непрерывно, двадцать четыре часа в сутки. Плюс для восполнения расхода энергии система периодически подзаряжается автоматически.

– Толково, – согласился я, не став уточнять подробности. Про оружие, документы и прочее решил пока тоже не спрашивать. Вместо этого присел на по-немецки безупречно застеленную кровать и спросил:

– Ладно, с этим ясно. Теперь докладывай, что успела. Ты же здесь, как я понял, не первый день?

– Не первый. И кажется, мне удалось напасть на их след.

– Замечательно. Похоже, наши с тобой общие работодатели в тебе не ошиблись. И как ты, интересно знать, на этот след напала?

– Поскольку в окружающем нас мире космонавтика ещё, увы, находится в зачаточном состоянии и, соответственно, начисто отсутствуют даже самые элементарные системы космической связи и навигации, поиск был сильно затруднён, – отрапортовала Кэтрин, стоя передо мной в позе памятника одетой излишне модно и не по возрасту юной пионерки. – Имеющимися у меня средствами я могу засечь интересующих нас лиц на расстоянии не более чем в 100–150 километров. По изотопным меткам и микромаякам…

– Ого! – не смог я скрыть своего удивления. – А микромаяки-то у них откуда?

– Сами они даже и не знают о существовании этих микромаяков, поскольку вдохнули их во время прохождения через аппаратуру для хронопереброски. Это одна из совсем недавно введённых дополнительных предосторожностей, на случай несанкционированного проникновения…

Вот интересно, а вдохнуть вместо микромаяка, скажем, хитрую микробомбу, которая в нужный момент разорвёт к ебеням какую-нибудь важную артерию, было никак нельзя? Ведь тогда чего проще – активировал её в нужный момент и, как говорили когда-то у нас, «нет человека, нет проблемы». Или всё же боятся, что этакую погибель может невзначай вдохнуть и кто-нибудь не тот? Если так, то, похоже, разного рода экстремисты в этой их квазинаучной хроноконторе гости всё-таки не слишком частые…

– Весело вы там, у себя, живёте, выдумщики хреновы. И скольких ты засекла?

– Изначально я знала лишь примерную точку их прибытия. Для более точной ориентировки мне пришлось начать планомерное прочёсывание территории того, что здесь называют «Западная Германия», или «Федеративная Республика Германия», полосами по 150–200 километров, с севера на юг, начав с восточной части этого государства. В результате были обнаружены трое из пяти объектов. Двое мужчин и женщина.

– Стоп, а почему ты не ликвидировала их сразу, после обнаружения?

– Потому что, во-первых, по элементарной логике, эта троица должна вывести нас на оставшихся двоих. Эту парочку я обнаружить пока не смогла, а значит, они точно находятся за пределами радиуса в полтораста километров. Из-за этого обстоятельства стоит временно оставить в живых хотя бы одного из обнаруженной троицы. Узнав, что на них охотятся, они неизбежно попытаются предупредить об этом остальных…

– А если оставшиеся двое сейчас работают отдельно и готовят нечто своё, тоже весьма убойное? Причём независимо от первой троицы?

– Это маловероятно, командир. Куда реалистичнее предположить, что оставшиеся двое обеспечивают своим коллегам прочный тыл. В отличие от людей, населяющих этот промежуток времени, все они слишком хорошо представляют все возможные долгосрочные последствия глобальной войны – ядерную зиму и всё остальное. При этом, если верить материалам из их личных дел, все пятеро отнюдь не самоубийцы. И, судя по всему, они собираются не просто устроить ядерную войну, но и с максимально возможным комфортом пережить начатую ими бойню, дабы затем посмотреть на дело рук своих.

– Они что – извращенцы, из числа тех, кто любит смотреть? Эксгибиционисты?

– Возможно. По крайней мере, в своей личной переписке они высказывались о том, что им любопытно будет посмотреть на достигнутый «результат». Так вот, скорее всего, оставшиеся двое сейчас купили или арендовали какое-то уединённое укрытие (возможно, это бункер или просто имеющий некоторую автономность загородный дом, либо поместье) и теперь набивают его предметами первой необходимости из расчёта на несколько лет полной изоляции и хаоса.

– Бункер? Не жирновато ли будет? – спросил я, одновременно подумав, что у них там всё почти как у нас – не ходите детки в соцсети гулять, а то те, кто не надо, про вас слишком много будут знать. Почти стихи, блин.

– Почему? – слегка удивилась Кэтрин. – В Западной Германии в частных руках довольно много подобных сооружений, или оставшихся после 1945 года, или построенных в последнее десятилетие какими-нибудь параноиками. Плюс к этому есть ещё Австрия и Швейцария, где противоатомные убежища тоже весьма «модная» тема, так же как в США или Канаде. А во-вторых, командир, у нас есть чёткий приказ – до момента, пока разыскиваемые нами экстремисты не начали осуществлять комплекс своих непоправимо дестабилизирующих эту реальность мероприятий, всяческое воздействие и возможный ущерб должны быть минимальными. То есть пока они не начали всерьёз, нам надо попытаться ликвидировать всех пятерых максимально чисто, так, чтобы не пострадал никто из местного населения. Надеюсь, вас инструктировали на тему того, что при сохранении базовой реальности гибель даже одного, населяющего её, индивида весьма нежелательна. Однако скажу вам сразу – уверенности в том, что мы сумеем убрать их всех до того, как они начнут, лично у меня нет никакой. Хотя бы потому, что, похоже, они с самого начала всё-таки смогли привлечь к своим тёмным делишкам кого-то из людей, населяющих данный временной отрезок. То есть работы у нас прибавится…

– Это каких людей? – уточнил я на всякий случай.

– Ну, не мне вам объяснять, командир, что в Западной Европе в 1960-е годы было, пожалуй, слишком много разного рода, как их тогда называли, левых и ультралевых экстремистов, причём с крайне радикальными, близкими к анархизму взглядами. Сильнее всего это, конечно, расцвело в конце 1960-х, но и в начале данного десятилетия более чем хватало экзальтированной молодёжи, полагавшей, что западный, англосаксонский империализм давным-давно изжил себя и его стоит полностью уничтожить, чтобы не мешал. Разумеется, в первую очередь подобные местные радикалы выступают за «обычную» революцию в стиле того, что произошло в России в 1917-м или на Кубе в 1959-м, но среди них найдутся и те, кто искренне считает, что раз генеральный секретарь Хрущёв и председатель Мао почему-то неприлично долго раздумывают и медлят с уничтожением ненавистного «мира эксплуатации и несправедливости», их стоит к этому немножко подтолкнуть – почему бы и нет? Похоже, подобные мысли всё-таки нашли горячий отклик у некоторого количества экзальтированной местной молодёжи, и наши доморощенные «поджигатели войны» достаточно быстро навербовали себе неофитов…

Я хотел спросить что-то ещё, но, подумав с минуту, понял, что рассуждает эта «девочка-виденье» весьма логично, этого у неё, пожалуй, не отнимешь. Действительно, всех катастрофических последствий ядерной войны тогда решительно никто особо не представлял (результаты полигонных испытаний сплошь и рядом секретили, а для каких-то выводов о воздействии радиации на организм человека или биосферу просто не было достаточного материала – с Хиросимы и Нагасаки прошло слишком мало времени), а снести до основания «плутократов и угнетателей» действительно хотелось очень многим, прямо-таки руки чесались. Особенно если вспомнить, что чуть позже многим европейским левым были ну очень по душе призывы небритого Эрнесто Че Гевары «устроить тысячу Вьетнамов» или людоедские эксперименты камбоджийских «красных кхмеров» товарища Пол Пота (который, кстати говоря, тоже учился где-то в Сорбонне, только звали его тогда, кажется, Салот Сар).

И, по идее, эти пятеро ушлёпков могли привлекать народец, не только давя на привлекательно-разрушительную идеологию, но и банально выплачивая вознаграждение за оказываемые «мелкие услуги», в конце концов, дедушка Ленин и ему подобные тоже, было дело, башляли (хотя и не из своего кармана) много кому и, что характерно, никто не отказывался. С этим у них тут тоже вряд ли возникли проблемы. Конечно, несколько чемоданов ассигнаций либо золото в слитках или каких-нибудь соверенах – империалах для «партийной кассы» они с собой притащить не смогли, но ведь механизм богатения для таких вот случаев хорошо известен и примитивно прост (раз даже Марти Макфлай во второй серии «Назад в будущее» до этого вполне себе додумался, только ему вредный Док Браун не дал этим воспользоваться). Они же прямиком из будущего, и до момента, когда начнут действовать всерьёз (в результате чего дальнейшая реальность начнёт непоправимо меняться), знают наперёд практически всё (если, конечно, нужные данные сохранились через века, хотя бы в частичном объёме). А значит, они могут идти прямиком в ближайшую букмекерскую контору и ставить на что угодно – скачки, гонки, результаты боксёрских поединков и футбольных матчей, развод или брак какой-нибудь скандальной кинозвезды, пол родившегося у королевской четы наследника. Или, скажем, на бирже поиграть – да мало ли что ещё? Так что у этого «батьки» с «золотым запасом», судя по всему, никаких проблем…

– Хорошо, будем считать – убедила, – сказал я напарнице. – И где именно эти трое сейчас находятся?

– Не особо далеко отсюда. Вот тут, километрах в сорока западнее нас, в районе города Лор-ам-Майне. В загородном пансионате «Unter den Eiche», то есть, если перевести на ваш родной язык – «Под дубом»…

Докладывая это, она изящно нагнулась, достала из чемодана что-то вроде атласа для автолюбителей и, раскрыв его на нужной странице, продемонстрировала названное место. В принципе, в этом не было особой нужды, поскольку здешнюю географию я ещё не забыл. Это фонвизинскому Митрофанушке география была на фиг не нужна (поскольку на это в России извозчики есть), а таким, как я, без неё никуда…

– По-моему, этот Лор-ам-Мейне – обыкновенный провинциальный городишко, – сказал я, посмотрев на карту. – Не очень-то понятно, как они собираются начать оттуда Третью мировую войну. Уж больно место для этого выбрали странное…

– То, что они там остановились, вовсе не означает, что начнут они именно в этом месте…

– То есть?

– Смотрите, что получается, командир. Я некоторое время наблюдала за нашей троицей, и за три дня они выезжали лишь в два места.

– Куда именно?

– Два раза они крутились вокруг аэропорта Мангейм. Это ближайший к нам западногерманский гражданский аэропорт, более ста километров на запад от нас. Интерес для них там могут представлять прежде всего двенадцать американских истребителей-бомбардировщиков F-100D «Супер Сейбр» из 479-го тактического авиационного крыла ВВС США. Их перебросили в Мангейм с испанской авиабазы Морон пять дней назад, с промежуточной посадкой в Биттбурге…

– Ого, откуда такие подробности?

– Командир, вы меня, право слово, удивляете. Об этом писали местные газеты, причём исключительно в превосходной степени – как об одном из ярких свидетельств того, что американские союзники будут защищать Западную Германию от коммунистов до последней капли крови. Так вот, по крайней мере, часть этих «Супер Сейбров» вооружена тактическими ядерными авиабомбами Мк.7 мощностью в 22 килотонны каждая. Хотя про последнее публично, разумеется, не сообщали. Насколько я знаю, в постоянной готовности к вылету в Мангейме находится как минимум одно дежурное звено. Однако, на мой взгляд, этот вариант слишком сложен.

– Почему? – спросил я, прикинув, что 22 килотонны это, как-никак, Хиросима. То есть всё серьёзно. Тем более если эти атомные авиабомбы полностью снаряжены, сбросить их несложно. Это некоторые, полагающие себя слишком умными, идиоты думают, что тактические ядерные бомбы тех времён имели такую же сложную и многоступенчатую «защиту от дурака», как ядерные боеголовки на баллистических ракетах или мегатонные водородные бомбы, которые тогда использовала стратегическая авиация. Но на самом деле, дорогие ребята, там всегда стояли простейшие механические взрыватели, и если бомба полностью снаряжена и чека снята, – можно бросать. Ну а про то, что пресловутая западная «защита от несанкционированного пуска», мягко говоря, сильно преувеличена, можно лишний раз и не повторять. Достаточно вспомнить их пресловутый «код от ядерной войны 00000000» – просто все остальные клавиши, кроме нуля, на пульте заранее блокировались, чтобы тупые солдатики сдуру не нажали что-нибудь не то. А нажать восемь раз подряд на «0» вряд ли придёт в башку даже самому законченному идиоту…

– Те, кого мы должны ликвидировать, не профессионалы, а слишком много знающие любители, – пояснила моя напарница. – Иначе они сразу же объявились бы возле какой-нибудь крупной военной авиабазы НАТО, которых в здешней ФРГ полно. Но в таких местах они как раз не засветились, поскольку эти объекты слишком хорошо охраняют. При этом, что ни говорите, выбранный в качестве «пункта временного развёртывания» тактической ударной авиации гражданский аэропорт для подобной акции куда удобнее – место слишком людное, много посторонних. Но, хотя охрана там и хуже, чем на военных авиабазах, она всё равно немаленькая. Я точно установила, что, кроме пилотов и техсостава 479-го тактического авиационного крыла ВВС США, в аэропорту и вокруг него постоянно находится не менее роты военной полиции армии США, а также немецкие полицейские и военнослужащие. Все вооружены автоматическим оружием плюс джипы с пулемётами, бронемашины, временные огневые точки на въезде. Так что даже при штурме силами группы из нескольких десятков вооружённых боевиков добраться до стоящих на дальних стоянках, в стороне от здания аэропорта, самолётов дежурного звена, крайне сложно, а запустить двигатели и взлететь – ещё сложнее. Так что на их месте я бы этот вариант не выбрала. Тем более что один или даже два-три истребителя-бомбардировщика можно относительно легко сбить здешними средствами ПВО. И при несанкционированном вылете, над территорией ФРГ, и на востоке, при пересечении границы «Восточного блока».

– Хорошо, тогда каков второй вариант?

Вечно молодая Кэтрин снова раскрыла атлас, и её наманикюренный пальчик указал на некую новую географическую точку.

– Вот тут, всего километрах в двадцати пяти от нас, в районе Гальсбах-Флёхсбах, в Шпессартских горах находится весьма живописная долина, земля в которой с середины 1950-х годов арендована под свои нужды армией США. Примерно лет на пятьдесят. И до недавнего времени там не было никакой активности, кроме столбов с запретительными табличками. Долина даже толком не охранялась. Но в последние несколько суток там отмечена повышенная активность.

– Какого рода? – уточнил я, неожиданно вспомнив, что Шпессартские горы это, похоже, примерно там, где происходило действие старой комедии «Привидения в замке Шпессарт» 1960 года. Ну да, было такое кино, и для тех времён очень даже неплохое. А затем я, с некоторым обалдением, подумал о том, что сейчас где-то поблизости вполне могут разгуливать главная героиня этой самой комедии Лизелотта Пульвер и даже засветившаяся в пока ещё не снятой второй части этого кино («Прекрасные времена в Шпессарте» 1967 года, и, если нам не удастся сделать своё дело до того, как всё полетит в тартарары, в этой реальности продолжение вообще не состоится – просто некому будет снимать и не для кого) Ханнелора Эльснер (впоследствии известная у нас как «комиссарша Леа Зоммер» из одноимённого немецкого сериала), причём юные, свежие и не подозревающие ни о чём плохом. Вот же занесло, бляха-муха…

– Сейчас там выставлена охрана, а кое-где и проволочные заграждения, – пояснила Кэтрин. – Я лично наблюдала скопление военных автомашин армии США, а также большого количества тяжёлых трейлеров и цистерн без маркировки. Я была там, и, судя по тому, что я там увидела, в долине сейчас лихорадочно ведутся монтажные работы…

– То есть?

– Там явно оборудуют пусковые позиции. Работы ведёт 46-я артиллерийская группа армии США. А раз так, эти позиции предназначены, скорее всего, для ракет PGM-11 «Редстоун».

У меня в голове началась некоторая мыслительная работа, и спустя одну-две минуты я вспомнил, что PGM-11«Редстоун» – это первая американская ракета, изначально спроектированная под ядерную БЧ мощностью от 500 килотонн до 4 мегатонн (в максимальном варианте боеголовки, обозначенном как W-39). На вооружении с 1958 по 1964 год. Большая дура – длина ракеты 21 метр, диаметр около полутора метров, масса – 27,8 тонны, топливо – этанол и жидкий кислород. Запускалась, как правило, с открытых площадок. Дальность, в различных вариантах, – 323–373 километра. Да, это, пожалуй, куда серьёзнее. Сбросивший одиночную атомную бомбу «Супер Сейбр» может и не вызвать войну. Спишут на несчастный случай и замнут. А вот если на какой-нибудь восточногерманский город свалится мегатонная боеголовка, военные из Варшавского договора действительно могут, особо не вникая в детали и не задумываясь (ведь у них на такой случай наверняка чёткие инструкции), сразу же запустить адекватную «ответку». А дальше пойдёт уже цепная реакция. Тем более что «горячей линии» между Москвой и Вашингтоном тогда ещё не было. Помнится, Хрущёв и Кеннеди до того, как у них дошло до телефонных звонков, обменивались посланиями через каких-то третьих лиц. А при реальной войне времени на переговоры и прочие политесы уже не будет, поскольку обе стороны будут пытаться упредить противника. Да, похоже, нашим уродам действительно лучше рассчитывать на этот, второй вариант…

– Так, – сказал я напарнице. – А ведь насколько я помню, штабы и места постоянной дислокации 40-й и 46-й артиллерийских групп армии США находятся куда западнее, в частности в Бад-Крейцнахе?

– Да, всё верно. Но не надо забывать, что ракеты типа PGM-11«Редстоун» в это время считались мобильными. Каждая ракета разбирается на три части и для перевозки одной батареи требовалось 20 автомобильных трейлеров, что считалось нормальным. Сборка и развёртывание батареи на месте занимает от восьми часов, на заправку одной ракеты уходит 15 минут. Для 1962 года не такой уж и плохой показатель. А огневая позиция в районе Гальсбах-Флёхсбах однозначно позволит американским «Редстоунам» с их скромной дальностью достать до Восточного Берлина и Дрездена. Более удалённые на запад пусковые позиции позволяют им накрыть только цели в приграничных районах соседней ГДР…

Слушая её, я попытался вспомнить, развертывали ли именно здесь американцы такие ракеты в «нашем» 1962-м, но увы, тщетно. Точной информации об этом особо не публиковалось. Когда у нас пишут о Карибском кризисе, принято вспоминать только про злобных Хрущёва с Кастро и советские ракеты на Кубе, а наш потенциальный противник тогда, получается, как обычно, был «белым и пушистым»…

– То есть ты склоняешься к тому, что наши визави выберут вариант номер два?

– Да. Они ездили в эту долину уже шесть раз. Причём на разных машинах с местными номерами. И каждый раз их сопровождали юноши и девушки из числа местных. И некоторые из сопровождающих, как я успела заметить, были вооружены пистолетами и револьверами и были настроены весьма решительно. Так что, да, с вероятностью семьдесят – семьдесят пять процентов они выберут именно эти ракеты. Командование развёрнутой в долине батареи находится далеко от неё, линии связи довольно уязвимы, их можно перерезать или забить помехами, либо передать пусковым расчётам какие-то ложные сообщения. Развёрнутая в большой спешке охрана, осуществляемая патрулями и секретами, не имеет даже служебных собак и для лесистой местности явно недостаточна, особенно в тёмное время суток. При этом вероятность поражения цели при запуске такой ракеты заметно выше, чем, скажем, у самолёта. Мощность заряда больше, чем у тактических ядерных авиабомб. Сбить «Редстоун» после старта имеющимися тут средствами ПВО практически нереально. Правда, у «Редстоунов», как и у прочих ракет первого поколения, включая советские, один огромный минус – в момент установки, заправки и нахождения на стартовом столе такие ракеты, с их взрывоопасным и токсичным топливом, и вся сопутствующая техника чрезвычайно уязвимы, даже от огня стрелкового оружия. Это обстоятельство может оказаться нам на руку. А учитывая, что в подвозе в долину военных материалов участвует не только транспорт армии США, которая, как обычно, оказалась не готова к возможным боевым действиям, но и поспешно арендованные у местных властей гражданские грузовики и цистерны, а рядом с долиной сейчас постоянно митингуют несколько групп антивоенных протестующих, проникновение туда не представляется такой уж безнадёжной задачей для нашей троицы. Особенно если для этого они сумеют вооружить несколько десятков своих сторонников. Правда, я пока не очень представляю, как именно они собираются запустить ракеты – подадут расчётам фальшивый сигнал о запуске или попытаются сделать это самостоятельно? Но подозреваю, что предварительно ими было изучено всё, что возможно, как о самих ракетах «Редстоун», так и о здешней системе контроля за ракетными пусками. Возможно, они даже знают какие-то необходимые для запуска коды и пароли, ведь уже спустя лет пятьдесят по крайней мере часть подобной информации перестала быть секретной…

– Семьдесят пять процентов – это всё-таки не сто, – сказал я на это.

– Резонно, командир. Но поиск какого-нибудь третьего варианта приведёт их лишь к потере времени, а обострение ситуации вокруг советских ракет на Кубе длилось недолго. Но на этот случай я всё же подстраховалась. На восточной окраине Лор-ам-Майна развилка дорог и дорожный указатель. Я закрепила там следящее устройство, которое настроено на сигнал микромаяков. Сейчас прибор показывает нахождение всех троих в пансионате «Unter den Eiche». В момент, когда они куда-то выдвинутся, аппаратура выдаст нам точное направление, куда поедет их машина.

– То есть это устройство нормально берёт сигнал маяков на расстоянии и даже через металл? И ты контролируешь его за сорок километров? Какой-нибудь очередной Реттунг в режиме «ферланг» или «унзихт»?

В момент, когда я это произносил, мелькнула шальная мысль – а что я вообще буду делать, если мою вечно юную напарницу всё-таки ухайдакают? Понимаю, что, судя по тому, что я о ней знаю, сделать это ой как непросто, но если, скажем, смогут залепить в неё прямой наводкой из РПГ, базуки или безоткатного орудия, с последующим отрыванием головы или перерубанием туловища напополам? Чего мне ловить в этом случае, где и как мне искать этих уродов без её хитрых «встроенных качеств» и притащенной с собой аппаратуры? Останется только застрелиться самому и, таким образом, свалить отсюда, не выполнив задания. А это, как говорил Остап Бендер, «низкий сорт, нечистая работа». Так что эту двухсотлетнюю девочку, по идее, стоит поберечь – уж больно много от неё зависит…

– Да, вроде того, а что тут такого? – ответила она, не уточняя только что произнесённых мной названий. Типа она полностью в курсе, что я знаком с подобными вещами.

– Да ничего. Кстати, а почему бы нам не попробовать самое простое – взять штурмом этот пансионат? Прямо сейчас!

– Вдвоём? И как вы это себе представляете, командир?

– Почему же вдвоём? Если вспомнить прошлый раз и историю нашего знакомства, у вашей конторы вроде бы должна быть какая-то агентура и припрятанные до урочного часа деньги, оружие, транспорт и прочее. По-моему, пресловутый «урочный час» таки настал!

– Ну, раз вы столь удачно вспомнили про прошлый раз, то вам следует помнить и о том, что всё это, конечно, есть. Но вы же должны понимать, что наша агентура – это всего лишь, как правило, нанятые за очень большие деньги одиночки, которые не представляют, на кого они реально работают (в данном случае большинство из них, видимо, думают, что работают на советскую, восточногерманскую или китайскую разведки, а кому-то могли при вербовке задурить голову и куда сильнее, вплоть до шпионажа в пользу, скажем, инопланетян, это здесь, в 1960-х, тоже вполне себе актуально). Всё, что они могут, – предоставить тому, кто постучит в их дверь и назовёт некий пароль, финансовые средства, транспорт, кров, провиант, ну а при необходимости документы и элементарное оружие. Но сами они не возьмут в руки автоматы ни за какую «дополнительную плату», а все эти «внутренние резервы и ресурсы» не дадут нам возможности ни мгновенно собрать ударную группу для штурма пусковой позиции, ни обеспечить себя каким-то тяжёлым вооружением. Потому что у этих анонимных агентов нет в запасах пулемётов или пластиковой взрывчатки, как нет и доступа к здешним армейским арсеналам. К тому же у нас с вами просто нет времени ни на что. А значит, мы действительно можем всерьёз рассчитывать только на самих себя. И потом, вы меня извините, командир, но и вы сами – далеко не лучший кандидат для заданий типа тех, что вам поручают…

– Эва как?!! Вот те нате, хрен в томате! Это почему? А ну-ка, расшифруй!

– Вы только не обижайтесь, командир, но вы ведь даже не профессиональный военный из каких-нибудь специальных войск. Физические данные у вас довольно средние, силовой борьбе вы, как я поняла, не обучены совсем, стрелять умеете, но отнюдь не снайперски, актёрское мастерство и перевоплощение – на «удовлетворительно», особым знанием языков и обычаев вы тоже не блещете. Так что, по моему субъективному мнению, ваши единственные достоинства – это крайне редкий и практически не изученный феномен, позволяющий осуществлять ваши хронопереброски без использования большинства необходимых для этого технических средств, а также пытливый ум, богатая фантазия и неплохие знания по отдельным периодам планетарной истории, благодаря которым с вами столь быстро и нашли общий язык кое-кто из нашего руководства…

– Не «нашего», а «вашего»! Я в штате этой вашей «хроноуголовки», слава богу, не состою! И вообще, это что, типа такой комплимент из ваших уст? – уточнил я совершенно в стиле Балбеса, Труса и Бывалого, понимая, что в принципе ничего нового она мне не рассказала, лишь в очередной раз подтвердив, что я для них весьма «ценный кадр». Ну да кто бы сомневался…

– Можете считать и так. Только если мы, вдвоём, сунемся в пансионат – нам придётся вступать в огневой контакт с несколькими десятками вооружённых людей…

– Стоп, а ты тогда на что, Рэмбо-гёрл?

– Я могу многое, но всё-таки не всесильна. Допустим, интересующая нас троица маркирована, и её легко выделить среди остальных. А вот как мы сможем отличить их вооружённых сообщников среди почти трёх сотен посетителей и нескольких десятков человек персонала пансионата – даже не знаю. Вокруг будет слишком много случайных мишеней…

– То есть – ты хочешь сказать…

– Что вероятность успеха – менее двадцати пяти процентов. Тем более они в общих чертах в курсе того, что за ними кого-то уже отправили и что тем, кого послали им наперехват, нельзя наносить базовой реальности слишком большой ущерб. Так что с высокой долей вероятности они прикроются местными и смогут достаточно легко уйти. А вот мы, поскольку без стрельбы обойтись явно не удастся, неизбежно засветимся и сильно ухудшим своё и без того шаткое положение здесь. Власти поднимут тревогу, нас начнут педантично искать полиция и все местные силовые структуры. А они здесь это умеют, и, с учётом военного положения, далеко мы не уйдём. То есть почти наверняка провалим нашу миссию. Я понимаю, командир, ваше желание выполнить задание как можно быстрее, но – увы. Конечно, можно было бы попробовать подобраться к ним вплотную, но для этого нужно время, а его у нас, как вы и сами знаете, нет. Ведь я нахожусь здесь всего неделю. И, по-моему, командир, разумнее всего попытаться разобраться с ними именно в тот момент, когда они сами проникнут на интересующую их ракетную позицию…

– Почему? – спросил я, размышляя над её крайними репликами. Час от часу не легче. Оказывается, «плохиши» ещё и в курсе насчёт того, что у нас до известного момента связаны руки. Тогда, может, они знают и ещё что-то важное, включая наши с напарницей портреты? Впрочем, вслух я это не высказал – зачем себе лишний раз нервы трепать? Ведь всё и без того плохо. Одновременно я, явно запоздало, представил, как должен выглядеть со стороны диалог на русском по явно военным вопросам, который ведут в эти непростые времена мужчина и женщина в номере захолустной баварской гостиницы. Очень хотелось надеяться, что продвинутая Кэтрин всё-таки контролирует ситуацию, нас никто не слышит, и местные полиция с котрразведкой к нам прямо сейчас не вломятся.

– Потому что стрельба и даже взрывы на американском военном объекте вызовут какие-то подозрения и ответную реакцию у местных властей далеко не сразу. Как я уже успела понять, армия США, как обычно, не очень-то доверяет военным и гражданским властям Западной Германии, и те отвечают ей взаимностью. Пока сами американцы не поднимут тревогу, немецкие чиновники будут думать о чём угодно, только не про нападение на стартовые столы с ракетами. Скорее – про аварию при заправке либо учебном пуске, или какие-нибудь учения. А отключение связи даст нам некоторую фору по времени. Да и запомнить наши личные приметы в подобной суматохе будет куда сложнее…

– Хорошо. Согласен с тобой. Тогда какие наши дальнейшие действия?

– Разумнее всего будет переместиться ближе к ним.

– Ну так поехали. Веди же Фрунзе нас, веди Будённый…

Вряд ли моя неизносимая напарница знала, что когда-то вообще существовали эти два рабоче-крестьянских военачальника. И прежде чем я успел сказать что-то ещё, она быстро, словно на медосмотре, разделась до белья (оставшись в трусиках, лифчике и короткой, шёлковой нижней рубашечке), а затем столь же стремительно «сменила масть». На сей раз Кэтрин переоделась в шерстяной костюмчик из юбки и жакетика табачного цвета, дополненный серой блузочкой, коричневыми лаковыми «лодочками» и сумочкой в тон туфлям. Модная же, однако, зараза… При этом переодевалась она, не особо обращая внимания на меня, будто я был не человек, а еврейский дубовый шкаф, от слова «мёбель», или меня вовсе не было в номере. Завершили процесс её перевоплощения лёгкое изменение причёски путём сбора и закалывания волос на затылке и обновление макияжа на лице. Потом снятая ей одежда и обувь, а также все шмотки из шкафа быстро перекочевали в чемодан. Не тот, в котором были предметы моего гардероба, а второй, побольше, которой она до этого не светила.

– Пока не сядем в машину – молчите, – сказала Кэтрин, протянув мне паспорт. Паспорт в красно-коричневой обложке с отпечатанной золотом эмблемой – щиток с прямым крестом по типу шведского или финского флага, вписанный в круг, образованный венком из лавровых листьев. Судя по надписям, на какой-то совершенно невообразимой, но смутно знакомой мове (под эмблемой были буквы «АIВАТРIО», а повыше – что-то вроде «BAZIAION THE ЕЛЛАДОЕ») на обложке, был греческий. И точно, открыв паспорт, я увидел там свою фотографию и с удивлением узнал, что отныне я (вопрос – надолго ли?) действительно греческий подданный, «emporos» (то есть, на сколько я понимаю в языке не очень древних эллинов, «торговец») из города Калабака (где это в Греции такое, интересно знать?), согласно штампу в паспорте въехавший на территорию ФРГ шесть дней назад. И звали меня теперь Адрастос Вазилайос Дайонизодрос. Попытавшись повторить это имя про себя и не сумев это сделать, я мысленно сказал в адрес работодателей матерное. Блин, почему именно грек? На кой хрен здесь эти сертаки, оливы и кипарисы? Да, допустим, там всё есть и это «колыбель мировой цивилизации» (один мой знакомый, сильно поддающий филолог, утверждает, что, когда маленьким детям говорят «не трогай, фу, кака!» имеется в виду вовсе не банальное говно, а нечто возвышенное, да ещё и пришедшее к нам непосредственно из глубины веков, поскольку, по-древнегречески, «какос» означает «плохой»), но я-то здесь при чём? Хотя, по идее, те, кто послал меня сюда, должны лучше знать, что в данном случае лучше, а что хуже. Тем более что в нашем «арсенале» этот паспорт ну явно не единственный…

Убрав этот явно липовый, но выглядевший вполне солидно, документ во внутренний карман пиджака (кстати, никаких денег мне выдано не было), я натянул плащ, помог напарнице надеть лёгкое, изящное пальтишко песочно-жёлтого цвета, взял в руки чемоданы, и мы двинулись вниз той же дорогой.

На выходе она быстро расплатилась с портье и отдала ему ключи от номера. В их разговоре прозвучало слово «handelspartner», т. е. «деловой партнёр». Типа вот, встретились, а теперь поехали на дальнейшие, сугубо конфиденциальные переговоры, надо полагать, в отель, где кровать в номере пошире… Ну-ну. Или в шестидесятые бизнес подобными методами не делали? Пока она рассчитывалась, я успел рассмотреть на обложке одного из лежавших на столике глянцевых журналов цветной портрет какого-то мужественного парняги в белом свитере с подписью: «Bruce Leslie McLaren 1962». Неужели тот самый, один из отцов-основателей «Формулы-1»? Очень похоже на то, ведь команда МакЛарен именно тогда начала занимать призовые места на этих гонках. Пока я об этом размышлял, последовал обмен дежурными «битте шён» и «данке шён», и мы с напарницей вышли на улицу с полным ощущением того, что сюда мы больше не вернёмся.

Загрузив чемоданы в непривычно расположенный спереди багажник «Фольксвагена», мы сели в машину и наконец тронулись с места.

– И куда мы теперь? – спросил я, пока Кэтрин петляла по улочкам городка в обратном направлении.

Оказывается, всё было продумано, поскольку она заранее арендовала, сроком на месяц, загородный домишко, километрах в семи от интересующего нас пансионата, рядом с деревней с характерным названием Вальдгейст. Если я все верно помню, в переводе с их перечно-колбасного на язык родных осин, «Waldgeist» означает «Горная тишина». Романтики, блин.

Ну, положим, когда мы добрались, оказалось, что горы и лес, а равно и какие-то строения находятся достаточно далеко от данного места нашей «временной дислокации», хотя вокруг довольно густо росли сосны и ели. В таком месте можно искренне думать, что ты в лесу, хотя это и не так – к дому вела уж слишком хорошая дорога.

А в остальном, когда Кэтрин припарковалась в этом «тупичке» (асфальт отсюда никуда дальше не вёл, чтобы продолжить путь, надо было вернуться на тянувшееся километрах в трёх шоссе), оказалось, что это обычный одноэтажный дом под черепичной крышей, выполненный в местном сельском, или, если хотите, бюргерском стиле. И, похоже, это, без вариантов, был «дом свиданий» (никаких сараев и надворных построек, а нужник, хоть и откровенно сельского типа, был всё-таки пристроен к дому с тыльной стороны) для каких-нибудь состоятельных похотливцев, которые желали подобным образом отдохнуть в полном уединении от городского шума. Действительно, а чем ещё заниматься в таком месте, кроме, культурно выражаясь, «интимной близости»? Телефона в доме не было. Допустим, поскольку строение стояло на пригорке, зимой здесь можно кататься на лыжах, но сейчас – увы.

Хозяев и людей вообще в доме тоже не было. Судя по тому, что дверь напарница отперла извлечённым из сумочки ключом, никакой, даже минимальной, прислуги здешний ненавязчивый сервис действительно не предусматривал. Внутри всё оказалось вполне себе уютно. Не слишком богато, но чистенько. Собственно комнат было три. Спальня, против ожидания, с двумя койками (постельное бельё свежайшее), гостиная (она же столовая) плюс небольшая кухня. Всё аккуратно, на германский манер. На стенах акварельные пейзажики в рамочках, на полках в столовой и на кухне – тарелки из явно не самого дешёвого фарфора, с рисуночками и какими-то надписями. Я подобную посуду помню по сервизам, которые в позднесоветские годы везли в Союз из канувшей в Лету ГДР. Хотя эти тарелочки смотрелись куда более солидно. Несколько выламывалось из общей картины только электричество – плитка на кухне и освещение. Хотя для сугубых романтиков стеариновые свечки в заделанных явно под старину канделябрах в доме тоже имелись. А вот ванны или душа не было – только кран на кухне.

– Здесь вполне надёжно? – спросил я, цепляя свой плащ на вешалку в узкой прихожей. – Не засыплемся?

– Тут многие сдают такие загородные дома, – сказала моя напарница, освобождаясь от пальто. – В основном этот бизнес процветает зимой, но и в другое время года приезжие не вызывают у местных особых подозрений. Три дня назад я сняла этот дом, заплатив за месяц вперёд. Так что раньше нас вряд ли побеспокоят…

– Ага. Если только ядерная война, с нашей помощью, не начнётся до этого. Ладно, а что сейчас показывают ваши приборы насчёт нашей троицы? Что эти звиздюки вообще делают?

– По тем данным, что у меня сейчас есть, если и перемещаются пешком, то исключительно в пределах пансионата. Максимум – из номера в номер или из номеров в места общего пользования. Из здания точно не выходят…

То есть дальше туалета они не выходили и, таким образом, имела место быть некая тактическая пауза, а значит, перспектива хвататься за оружие и сломя голову бежать куда-то прямо сейчас нам не светила.

– Пожевать бы чего-нибудь, а? – предложил я, облегчённо выдохнув и неожиданно поняв, что проголодался.

Напарница не стала спорить, и мы прошли на кухню.

Не скажу, что здешнее меню было сильно разнообразным, но в небольшом холодильнике (типа того, в котором Индиана Джонс столь чудесным образом спас свою жизнь на атомном полигоне, где-то то ли в Неваде, то ли в Нью-Мехико) нашлись ветчина, колбаса, сыр, масло. Плюс заранее расфасованные в бумажный пакет то ли тосты, то ли местные сухари и кофе, к которому в холодильнике нашлась пара больших бутылок слишком густого по понятиям нашего времени молока (или это были сливки?). В общем, поесть было что, хотя и без изысков. При этом сервировавшая стол Кэтрин (для этого она дополнила свой костюмчик кружевным фартуком и сразу стала похожа на типичных домохозяек с западных рекламных картинок 1950–1960-х гг., судя по которым эти мисс и фрау всегда кашеварили или стирали бельё исключительно при полном параде, макияже, на каблуках и со счастливыми улыбками на лицах) сама ничего есть не стала.

– И что ты думаешь по конкретной дате их акции? – спросил я, дожевав и допив кофе.

– А какие у вас у самого предположения? – ответила она вопросом на вопрос, убирая посуду.

– По-моему, наиболее оптимальной датой выглядит 27 октября. То есть меньше чем через двое суток.

– Почему?

– Историю плохо учила?

Сказав это, я невольно подумал – а она, вообще-то, где-нибудь училась? Ведь у неё же этот самый интеллект (который хоть и не искусственный, но в то же время и не человеческий) явно «встроенный». Нашёл чего спросить, дурак…

– С необходимыми исходными данными я ознакомилась. Но всех мелких, подробностей могу и не знать. Поэтому мне интересно, что скажете вы.

Вот интересно, что они там в своём пережившем четыре Мировых войны будущем считают за «необходимые исходные данные»? Какую-нибудь ссылку для тупых от рождения в стиле «Дуропедии»? Фиг с ним, тем более что нет времени разводить занудство…

– Ладно, тогда слушай. Если я всё правильно помню, на Кубе всё пошло вразнос начиная с 14 октября 1962 года. Началось всё с международного скандала и прочих шаманско-ритуальных действий обеих сторон по поводу полного рассекречивания прибытия советских войск и особенно ракет на Кубу. ВВС США постарались на славу, хотя, по-моему, эти самые ракеты никто особо и не стремился прятать. Похоже, Никита Сергеич и его генералы работали на публику с самого начала. Наверное, хотели удивить и победить, как когда-то завещал генералиссимус А. В. Суворов, это тот, который говорил, что «пуля дура, штык молодец» и «после бани укради, но выпей». Потому что, если бы изначально была начальственная установка тщательно замаскировать ракеты – непременно привезли бы с собой какие-нибудь щитосборные ангары барачного типа, и американцы точно задолбались бы доказывать, что это именно ракеты и ёмкости с топливом для них, а не банальная машинно-тракторная станция с комбайнами и прочей сельхозтехникой. Но то ли не было приказа тащить за три моря эти самые щитосборные сараи (хотя прихватить, причём исключительно для конспирации, в экваториальные широты тулупы, валенки и лыжи ума у советских военачальников тем не менее хватило), то ли так и было задумано, что супостат увидит эти стоящие под брезентом длинные дуры, почешет в затылке, возьмёт линейку, сопоставит данные аэрофотосъёмки с фотографиями последнего парада на Красной площади, осознает и обосрётся. Вот только янки что-то не особо обосрались, лишь возбудились не в меру. Потом было решение президента Джона Кеннеди о морской блокаде «Острова Свободы», после чего обе стороны, вибрируя от нетерпения, сидели на измене с пальцами на кнопках. А далее, именно 27 октября 1962 года, ракетой комплекса С-75, выпущенной советским расчётом, в кубинском небе будет сбит американский разведчик Локхид U-2. Что было дальше, помнишь?

– В самых общих чертах.

– В том, относительно благополучном будущем, откуда прибыли ты и я, далее тяжущиеся стороны вовремя поняли, что, культурно выражаясь, несколько заигрались и, по обоюдному согласию, всё-таки сдали назад, начав переговоры. Так или иначе, возобладал здравый смысл – все аплодируют и так далее. Это мы все помним. А вот если вслед за уничтожением U-2, или даже одновременно с ним, по каким-то объектам на территории, скажем, ГДР, где на каждом шагу советские штабы, аэродромы и гарнизоны, будет выпущено несколько американских ракет с мегатонными боеголовками, то рассматривать это иначе, чем начало полномасштабной войны, вряд ли будут. У дорогого Никиты Сергеича и остальных тогдашних советских руководителей с 22 июня 1941 года был неизлечимый комплекс насчёт того, что тот, кто прозевал первый удар, практически обречён на поражение. А значит, на первый, ограниченный удар врага надо отвечать немедленно и всеми имеющимися средствами – бить на опережение, не давая супостату опомниться. То есть я предполагаю, что в нашем случае при подобном, пиковом сценарии, Бобби Кеннеди ни за что не поедет в советское посольство встречаться с послом Добрыниным, а кагэбэшный резидент Александр Феклисов не побежит в бар, чтобы передать руководству СССР некое послание через журналиста из Эй-би-си Джона Скали. Есть у меня толстые подозрения, что Хрущёв и Кеннеди просто свалят от греха подальше в правительственные укрытия повышенной защищённости и уже оттуда начнут отдавать соответствующие, не терпящие возражений и двояких толкований приказы в стиле «немедленно уничтожить, об исполнении доложить»…

– Да, пожалуй, это выглядит вполне логично, командир, – согласилась Кэтрин, сняв оставшийся чистейшим фартук и присаживаясь напротив меня. Глаза у неё, как я уже до этого успел заметить, были какие-то излишне серьёзные, прямо-таки прицельно-рентгеновские. О том, какая работа происходила в её голове в этот самый момент, можно было только догадываться.

– Не то слово, – продолжил я. – Тем более что сейчас руки у сорокапятитысячного советского контингента, размещённого на Кубе, развязаны, и он вполне готов сделать то, зачем его, собственно, тайно привезли в трюмах грузовых судов и несколько месяцев мариновали в этих далёких и жарких краях, в рамках пресловутой операции «Анадырь». Надо помнить, что с 25 октября все три полка советских РВСН, дислоцированные на острове, находятся в полной боевой готовности. А генерал Плиев, у которого, как выяснилось позднее, при нашем, благополучном, варианте дальнейшего с самого начала был карт-бланш от Хрущёва и маршала Малиновского «действовать по обстановке» и использовать ядерное оружие на собственное усмотрение, в случае войны отдаст единственный, возможный в подобной обстановке приказ. Собственно, к 27 октября боеголовки уже были установлены на ракеты, а сами ракеты стояли на позициях, и заправить их было недолго. То есть 35 ракет, 24 Р-12 и 11 Р-14 с мегатонными боеголовками мгновенно уйдут на цели в Северной Америке. Плюс отдельная эскадрилья бомбардировщиков «Ил-28» с атомными бомбами, а также тактические ракеты «Луна» и крылатые ракеты с ядерными боевыми частями. В общем, если процесс таки пойдёт, его уже будет не остановить. А дальше всё как в плохом кино. Конечно, по стратегическим средствам СССР тогда сильно уступал Штатам, и количественно и качественно, у Советского Союза сейчас намного меньше ядерного оружия и носителей – не считая того, что размещено на Кубе, это где-то 75 межконтинентальных, баллистических ракет, которые можно запустить одновременно, включая четыре-пять Р-7, около 500 бомбардировщиков Ту-95, 90 3М и М4, около 1000 Ту-16 и 25 дизельных и атомных подводных лодок с ракетами на борту. У Североамериканских Штатов всё куда богаче – 144 ракеты «Атлас», 60 «Титан», 45 «Юпитер» плюс несколько десятков размещённых в Европе «Торов» и «Редстоунов», 800 бомбардировщиков В-52, около 2000 В-47, 150 В-58 «Хастлер», 8 атомных подводных лодок с ракетами «Поларис» и 11 авианосцев разных классов. А если приплюсовать тактическое ядерное оружие, окажется, что Союз Нерушимых Республик Свободных тогда был слабее противника раз этак в десять. Однако даже если одни только мои соотечественники используют малую часть своего не слишком богатого арсенала, этого всё равно хватит за глаза на то, чтобы мир, в его привычном виде, накрылся медным тазом. А в случае, если СССР по какой-то причине не применит ядерное оружие, а только одни США в рамках своих разных премудрых и глобальных планов перепашут советскую территорию водородными бомбами, цивилизации тоже так или иначе придёт кирдык, поскольку слишком уж много народу во всём мире помрёт или пострадает от тех самых «долгосрочных последствий», о которых здесь никто ещё не в курсе. Так что для этой игры вовсе не обязательны два участника. На «пуск» может нажать и кто-то один. Ты что, про всё это не в курсе?

– В общих чертах.

– Понятно. С вами всё ясно. И как ты вообще думаешь действовать?

– Как я уже сказала – есть смысл проникнуть на объект в тот самый момент, когда это сделают наши клиенты. Или сразу после них…

– И как именно ты собираешься это сделать? Переоденемся во что-нибудь подходящее и въедем на эту чёртову ракетную позицию на белом коне, прикинувшись гофрированным шлангом от противогаза? У нас хоть документы для этого есть? Не говоря уже про всё остальное?

– Документы найдём, – успокоила меня собеседница.

– Душевно рад за нас, если так. А что с оружием?

– Тоже найдётся. По крайней мере, стрелковое и ручные гранаты.

– Ну хоть что-то. Хотя, по-моему, этого мало. А какие-нибудь штучки из вашего «прекрасного далёка» тебе выдали? Бронебойно-зажигательные «Айнбрухи» или термобарический дезинтегратор?

– Нет.

– Плохо же тебя экипировали…

– Подобное выдаётся, если в группу поиска входят минимум четверо. И только если при этом во время ухода предполагается полностью зачищать все нежелательные следы своего пребывания в прошлом…

– Да, признаю, это случай явно не наш. Поскольку наши «хвосты» будут подчищать РВСН и US Air Force. А что мы тогда вообще имеем с гуся?

– Стандартный комплект маскировочной аппаратуры, в частности «Нахамер» и «Верклейд».

– Поясни, – уточнил я, уже смутно понимая, что это происходит явно от немецких «Nachahmer» и «Verkleidung», то есть «имитатор» и «маскировка».

Кэтрин встала и сходила в прихожую за сумочкой. Сумочка была как сумочка, обычная, дамская, коричневой кожи, на длинном ремешке, с застёжкой в виде золотистой пряжки. Присев, она полезла в эту самую сумочку и достала из неё нечто похожее на обычную пудреницу, открыла крышку, вынув и показав мне две серёжки золотистого металла, не особо дорогие на вид.

– Ну, бижутерия какая-то. И что?

В следующий момент моя напарница нацепила серьги на уши, многозначительно ткнула пальцем куда-то в пудреницу, и в ту же секунду я так и обомлел, разом лишившись дара речи. Подозреваю, что вам бы тоже стало сильно не по себе, если вместо лица напарницы, к которому вы уже начали помаленьку привыкать, перед вами вдруг откуда ни возьмись возникла Уитни Хьюстон. Ну да, та самая афроамериканская певунья, только не из времён навязшего в зубах «Телохранителя» (где её лицо и глаза уже довольно тухлые, с головой выдающие давнее пристрастие к тяжёлым наркотикам), а откуда-то из своих ранних клипов 1980-х, когда она ещё употребляла вполне умеренно, была более-менее свежа, привлекательна и смотрела весело. Ещё одно движение пальцем – бац, и передо мной относительно товарная Тина Тёрнер из третьей серии «Безумного Макса». Вот эту тётю я уважаю как-то более предыдущего персонажа. Морда лица у неё, допустим, от природы страшненькая, но тогда, когда она снималась в том же «Безумном Максе», ей было хорошо за полтинник, но при этом старушка была в более чем хорошей форме (при анатомически правильной фигуре и всегда на каблуках), да и пела мощно. Но тут впечатление было более дикое, поскольку, если присмотреться, лицо было, как положено, шоколадно-смуглое, а вот кисти рук, шея и всё остальное остались прежние, розовенькие. Похоже, ради этой простой демонстрации моя напарница не стала заморачиваться с тонкой регулировкой прибора. Ну а прежде чем я успел вновь обрести дар речи и как-то среагировать – новое лёгкое движение пальцем в пудренице, – и передо мной прежняя Кэтрин.

– Ни хрена себе! Какая полезная в хозяйстве вещь! – только и смог я сказать на это. – А почему, собственно, именно эти образы, кстати говоря? Я, как человек слегка советский, вроде бы не противник межрасовых половых контактов, но и не могу сказать, что все эти негритянки-афроамериканки и прочие нубийки-гаитянки меня сильно возбуждают…

– Мне просто показалось, что именно на подобных примерах будет нагляднее. В общем, с помощью вот этого довольно нехитрого и миниатюрного устройства я могу полностью менять свою внешность. В смысле – лицо.

– А что за технология?

– Технические подробности вы всё равно вряд ли поймёте, хотя, подозреваю, что с чем-то подобным вы уже сталкивались. Если в двух словах – портативная голографическая оболочка. Благодаря ей я могу изобразить практически кого угодно. Разумеется, прежде всего – любую женщину. Мужское лицо тоже можно имитировать, но при моей комплекции это вряд ли будет целесообразно. И разумеется, портрет изображаемой женщины должен либо быть в наших базах данных или, по крайней мере, нужно здешнее её изображение хорошего качества…

– В смысле «хорошего»? – спросил я, слегка обидевшись на то, что меня в который уже раз легко и ненавязчиво обозвали тупым, и уточнил: – А что, у вас в не слишком счастливом будущем в этих самых «базах данных» представления о женщинах конца ХХ – начала ХХI столетия основаны исключительно на визуальных образах поющих наркоманок из Гарлема? Такое впечатление, что для истории сохранились исключительно изображения поп- и рок-певиц из безгранично далёкого прошлого, и Леонид Ильич Брежнев действительно считается политическим деятелем эпохи Аллы Пугачёвой?!

– А кто это, Алла Пугачёва? – удивилась Кэтрин.

Ну, слава богу, значит, хоть когда-то наступят золотые времена, когда эту обнаглевшую бабульку вместе с её доченькой (которая ещё в 1990-е, по версии газеты «Красная Бурда», была названа «известной певицей разговорного жанра») и мелким крысёнышем (кстати, это не я его так приложил, а тот самый народ, которым такие, как он, брезгуют – двое пенсионеров, чей разговор я как-то невольно послушал в очереди возле рентгенкабинета в нашей районной поликлинике) Максиком Алкиным наконец-то забудут! Уже ради одного этого, наверное, стоит жить дальше…

– Это такая женщина, которая поёт, которая пришла и говорит, – сострил я. – Понимаю, что подобное определение звучит абсурдно, но тем не менее… А вообще, это особо и не важно, поскольку рассказывать про этого персонажа долго, противно и неинтересно. Ради бога, не засоряй всякой попсовой шелухой свою оперативную память…

– Как скажете, командир, – усмехнулась Кэтрин, сняв и убрав обратно в пудреницу эти суперсерьги, и продолжила: – Ну почему же исключительно поп-певиц? Просто надо понимать, что по какому-нибудь «лицу с обложки» информации всегда значительно больше, чем по некой усреднённой женщине из какого-то там конкретного века. А кто во все времена чаще всего попадает на обложки? Правильно – актрисы, певицы, фотомодели, королевы и принцессы и, куда реже, женщины-политики или бизнес-леди. Собственно говоря, различные усреднённые внешние признаки для определённой эпохи и географической точки, если они, разумеется, не касаются конкретного исторического лица, «Нахамер» может почти мгновенно подобрать автоматически. А что касается хорошего качества изображения – детально воспроизводить чью-то внешность, к примеру, по чёрно-белой, газетной фотографии более чем проблематично, особенно учитывая здешнее качество печати…

– А вот это здорово! Говоришь, «конкретного исторического лица»? – выдал я.

И тут меня, что называется, осенило, поскольку в моей голове начали возникать смутные контуры некоего плана. Конечно, это будет чересчур нагло, но именно в силу этого вполне может и проканать…

Подозреваю, что когда в вечерних сумерках 27 октября 1962 года в ту самую спрятавшуюся в Шпессартских горах долину в районе Гальсбах-Флёхсбах, въехал большой тёмно-серый (у нас подобный цвет с советских времён обычно именуют «мокрый асфальт») «Додж Феникс» 1960 года, со стороны это выглядело вполне пристойно.

Длинная американская машина была из тех далёких времён, когда Детройт со всей его автопромышленностью ещё не был скуплен на корню японцами (а тамошний арсенал ещё не пошёл под бульдозер, продолжая клепать танки), стремительного силуэта, с обилием хромированных деталей, четырьмя круглыми фарами и небольшими лжесамолётными стабилизаторами в районе задних дверей и багажника, выполненными в здешнем «ракетно-атомном» стиле.

Разумеется, автомобиль украшали дипломатические номера, принадлежавшие американскому консульству в Мюнхене. Подозреваю, что в те времена это была отнюдь не самая крутая тачка, на которой передвигались первые лица государств и прочие дипломаты, но «Кадиллаки» или «Линкольны», увы, не были самыми распространёнными автомобильными марками в тогдашней ФРГ и, слава богу, что за сутки удалось найти хотя бы это. А нам была нужна именно солидная, классом близкая к представительской, американская машина, поскольку абы какая для нашего стихийно придуманного плана не годилась. Кстати, нашла её моя напарница, и я даже не спросил, арендовала она эту машину или же банально угнала там, где плохо стояло?

В общем, за рулём «Доджа» восседал подполковник Корпуса морской пехоты США в новой и отглаженной парадной униформе цвета табачного хаки (рядиться в синюю «парадно-вечернюю» форму мы сочли перебором, да и найти её в Европе оказалось куда сложнее), с семиугольными серебристыми листьями на погонах и эмблемой этого почтенного рода войск в виде наложенного на обвитый концом (в военно-морском, а не мочеполовом смысле – тросом то есть) якорь на фоне земного шара (что характерно, на этом шаре было обозначено только Западное полушарие, в виде обоих Америк), который оседлал ощипанного вида американский орёл (а точнее, видимо, всё-таки орлан) на лацканах кителя. Такая же эмблема, только побогаче (якорь, орёл и обе Америки – золистые) и куда большего размера отягощала фуражку подполковника. Слева на кителе господина подполковника, как и положено, размещались разноцветные прямоугольнички орденских планок (никогда не мог понять, откуда у американских вояк столько наград на груди, учитывая не особо-то и славное прошлое их государства, или у них там, как в скаутах, дают значки и даже медальки за правильное завязывание узлов и разжигание костров?), а справа фамилия – «O. Tuups».

Разумеется, в этом любительском спектакле в роли подполковника был я (дурацкая фамилия – результат того, что в нычке у моей напарницы откуда-то нашлась готовая табличка с этими инициалами, документы на имя этого самого Olafа Tuupsа у меня тоже были, но они годились только для предъявления часовым на постах, а любая мало-мальски углублённая проверка этой филькиной грамоты должна была быстро установить, что такого подполковника в КПМ США нет и не было (впрочем, мы на многое и не рассчитывали), хотя такая проверка, безусловно, займёт какое-то время. Тем более что процесс телефонного звонка или радиопереговоров с целью что-то выяснить в 1960-е, при отсутствии привычных нам благ цивилизации (мобильной связи, глобальной сети спутников и т. д.), был делом куда более трудным и хлопотным, чем сейчас. Ну и сама мысль посадить меня за баранку – идея не самая гениальная, поскольку водитель я ну очень средний. Но пришлось идти на эти галеры, коли уж никого другого под рукой всё равно не было.

А вот на заднем сиденье «Доджа» располагалась изящная брюнетка в облегающем синем костюмчике (может, это был и не прямо Пьер Карден, шмотки, с брендом которого тогда тоже не продавались на каждом углу, но всё-таки получилось похоже) и небольшой круглой шляпке. Брюнетку изображала моя напарница, и угадайте, кто это был? Правильно – сама Жаклин Ли Бувье Кеннеди, тогдашняя первая леди, то есть супруга президента США и вдобавок ещё ни разу не Онассис (до женитьбы с этим балканским павианом она в этой реальности, при самом плохом развитии ситуации, могла и вообще не дожить, так же как и сам греческий миллиардер). Разумеется, это была подделка под Джеки, но подделка достаточно хорошая. Допустим, Джон Кеннеди со своим братом и прочие обитатели Белого дома, глянув на неё, вероятно всё-таки поняли бы, что их элементарно дурят, но простой пейзанин, хоть американский, хоть европейский, видевший реальную Жаклин разве что в кинохронике, на экране чёрно-белого телевизора или на фото в газетах и журналах, отличий от оригинала явно не найдёт. Именно поэтому мне и пришлось крутить баранку – мы не смогли припомнить моментов из этого периода жизни миссис Кеннеди, где она сидела бы за рулём сама. А вообще, мы долго думали, под кого именно сработать в данном случае. И я решил, что этот вариант лучше, чем, скажем, какая-нибудь Мерилин Монро или Джейн Мэнсфилд. Ведь не факт, что просто актрису, пусть и хоть сто раз кинозвезду, подпустят близко к военному объекту. А первых леди, всех этих Малашек Чистый Персик Трамповых и Вермишелей Обамовых, всегда знают в лицо. По крайней мере американцы, которые при этом могут и не представлять, как в их стране зовётся и выглядит, скажем, генпрокурор либо министр юстиции или финансов. И потом, жена любого президента США – лицо, как-никак, вполне официальное…

В «ракетную долину» мы с ней отправились, когда аппаратура показала, что наша злодейская троица в полном составе и с сопровождением выехала в том же направлении и либо копошится где-то возле периметра позиции «Редстоунов», или даже уже проникла за этот периметр.

Узкая дорога при въезде в долину оказалась загромождена несколькими десятками стоявших на обочинах грузовиков, проезд между которыми оказался возможен на условную ширину одной полосы. Тут были и военные трёхоски с белыми звёздами и маркировкой армии США – набитые какими-то коробками и ящиками под самую крышу кузовов тентованные «бортовухи», различные автоцистерны и закрытые КУНГи (в числе последних была даже пара медицинских таратаек с красно-белыми крестами на бортах и капотах) и гражданские грузовики и фургоны. Между машин расхаживали или просто стояли или сидели на подножках личности в зелёной полевой американской униформе и тёмных спецовках – явно водители или лица, сопровождавшие груз.

Проехав ближе к головным машинам, которые никто явно не собирался пропускать дальше (не понятно было, чем вообще обусловлен этот мёртвый затор при въезде на серьёзный военный объект), мы упёрлись в перегораживающий дорогу лёгкий полосатый шлагбаум с типичными для любого американского КПП запрещающими надписями: «Road Up!» и «Present a Pass!».

Кроме грузовиков здесь хватало и других машин. Перед шлагбаумом приткнулись десятка два легковушек (и в цветах американской армии, и вполне себе цивильные, с немецкими гражданскими номерами) и джипов. А уже в двух-трёх сотнях метров за запретительным шлагбаумом просматривалось и явное продолжение затора в виде составленных в несколько рядов по сторонам дороги военных грузовиков, КУНГов и каких-то накрытых брезентом очень больших прицепов-цистерн. Возле них можно было разглядеть людское движение. В частности, десяток непонятных личностей в тёмных спецовках, либо серебристых (то ли противопожарных, то ли противохимических) ОЗК (но при этом они опустили капюшоны костюмов и сняли противогазы) разгружали пару грузовиков, таская из них куда-то за пределы моего обзора (пейзаж загораживали стоящие машины) какие-то металлические бачки-канистры и трубы. При этом грузчики не особенно торопились, а в стороне от них курили несколько сбившихся в кучку и явно не собиравшихся принимать участие в разгрузочных работах американских солдат в полевой форме и бейсболках. Возможно, это были охранники или водители.

Куда именно грузчики таскали канистры и трубы, было толком не рассмотреть, хотя я и видел, что долину впереди нас явно подсвечивают прожекторами и там, не менее чем в километре от КПП, идёт какая-то лихорадочная работа, но самих ракет «Редстоун» с того места, где я остановил «Додж», разглядеть было нельзя. А они там были, это мы знали абсолютно точно, поскольку план местности был нам хорошо известен.

Непосредственно у шлагбаума нас встретили две слишком чистые и изящные баррикады из мешков с песком, пара джипов «М38А-1» (прямой потомок знаменитого «Виллиса», который у американцев после Второй мировой именовался просто «М38») с радиоантеннами и маркировкой военной полиции армии США под ветровыми стёклами. В комплекте к джипам прилагались пятеро рослых джи-ай, с квадратными рожами плакатных поджигателей войны, в полевой форме и надраенных касках с натрафареченными буквами «МР». Один из этих военных полицаев что-то меланхолично пережёвывал, похоже, вечный бабл-гам. В отличие от ошивавшихся у грузовиков вояк, эта компания была при волынах и прочей амуниции. Двое солдатиков были вооружены короткими карабинами «Гаранд» М1, ещё у двоих висели на плечах винтовки М14, а пятый военный полицейский был с большой пистолетной кобурой на широком брезентовом поясе и тремя угловыми сержантскими нашивками на рукаве рубашки.

Именно он, вполне ожидаемо, двинулся в нашу сторону, едва «Додж» практически ткнулся бампером в шлагбаум.

– Стойте! – возвестил сержант, подняв руку и, кажется, вполне рассмотрев за рулём офицера-соотечественника.

– Простите, сэр, – продолжал сержант, напуская на себя излишнюю строгость. – Но что вы здесь делаете? По какому вопросу? Въезд на этот объект строго ограничен! Только по специальным пропускам!

А вот никаких спецпропусков у нас, разумеется, не было и оставалось только играть спектакль дальше, надеясь, что кривая куда-то вывезет и всё закончится хорошо.

В тот самый момент, когда сержант вразвалочку подошёл к нам практически вплотную и нагнулся ко мне, явно собираясь продолжить свои словесные запугивания, медленно опустилось стекло задней двери и оттуда выглянула обворожительно улыбнувшаяся сержанту первая леди Североамериканских Штатов. Одновременно с этим я включил свет в салоне «Доджа» (как-никак, а на дворе был вечер), чтобы у сержанта не осталось никаких сомнений.

Ну, разумеется, он её сразу же узнал, так и было задумано. Не мог не узнать, как любому американцу на его месте и положено. Именно поэтому, разом забыв всё, что собирался сказать, сержант замер на месте, приоткрыв от удивления широкий рот. И до его следующей реплики прошло, наверное, минуты три-четыре.

– …М-м-м-м… – выдал он наконец с глубокомысленно-ошарашенной интонацией. – А-а… Э-ээ… Кх-м-м-м… А как такое возможно, сэр?

В этот момент я, во-первых, понял, что нужный эффект достигнут. Клиент начисто забыл о своих прямых обязанностях (раз даже не попытался потребовать у меня документы) и явно потерял бдительность. А во-вторых, было видно, что в этот самый момент сержант чрезвычайно глубоко задумался и скрытые под его блестящей каской тупые, примитивные мозги сына очень среднего фермера из Алабамы или Небраски проделывают слишком серьёзную мыслительную работу, вполне возможно первый раз за всю жизнь. И, судя по всему, этот военный полицай не увидел в нашем появлении здесь каких-то слишком явных противоречий. В конце концов, на нашей машине были посольские номера, и он не мог не знать, что охрану американских дипломатических представительств за рубежом традиционно осуществляют военнослужащие КМП США. Конечно, при этом он мог задать себе вопрос: а откуда, собственно, тут взялась первая леди и что она здесь потеряла? Но, с другой стороны, этот момент мы тоже постарались продумать и предусмотреть. Ведь газеты наш сержант явно читал и телик плюс разные там киножурналы смотрел. А значит, как и большинство обывателей, был так или иначе в курсе того, что именно в 1962 году Жаклин Кеннеди беспрерывно колесила с официальными и не очень визитами практически по всему миру, от Франции до Индии с Пакистаном, причём вовсе не обязательно в компании с мужем. Кстати говоря, до неё это, по-моему, не делала ни одна из американских первых леди. Это в следующем, 1963 году она забеременела в четвёртый раз (вторым сыном Патриком, который умер едва родившись) и резко снизила свою активность, затворившись где-то в бесчисленных семейных поместьях бутлегерского клана Кеннеди, но здесь об этом пока что не знал никто, кроме, разумеется, меня и моей напарницы. Собственно, на это и был основной расчёт. Ведь раз первая леди постоянно путешествует по миру и все об этом знают, значит, она в любой момент вполне может оказаться где угодно. А если точнее – там, куда её занесёт «Борт № 1 ВВС США»…

– Добрый вечер, сержант! – произнесла первая леди, от чего он ещё больше стушевался. В этот же момент остальные четверо солдатиков явно присмотрелись к выглянувшей из машины даме и своему обомлевшему начальничку, кажется, тоже узнали пассажирку, зашушукались, а потом подошли поближе и уставились на нас во все глаза. Тот, что был со жвачкой во рту, вроде бы перестал не только жевать, но, кажется, и дышать. Позади нас на странную реакцию караульных сразу же вытаращились кучковавшиеся возле передних грузовиков бездельники. Эти машины мне категорически не нравились, поскольку какие-нибудь взрывные сюрпризы тех, кого мы должны были убить, могли быть припрятаны именно в них…

– И каким образом вы здесь, сэр… э-э-э… мэм? – спросил слегка выходя из ступора сержант, на груди которого я рассмотрел табличку с фамилией «D. Dull», постоянно переводя взгляд с меня на фальшивую первую леди и явно не зная, к кому из нас двоих ему сейчас следует обращаться.

– Спокойно, сержант. Это короткий и сугубо неофициальный визит, – ответил я ему, максимально ровным, успокаивающим тоном.

Текст, который я в этот момент произносил и даже соответствующая обстоятельствам интонация, были заранее заучены и несколько раз отрепетированы, поскольку я, по сути, дитя трущоб промзоны до сих пор считающегося индустриальным уральского города-миллионника и, как уже верно подметила моя напарница, с иностранными языками не особо-то в ладах.

– Почти никто не знает, что первая леди сейчас находится здесь, сержант. Точно так же практически никто не в курсе, что накануне госсекретарь Дин Раск прилетел в Западную Германию всего на двое суток для срочных и секретных личных переговоров с федеральным канцлером ФРГ Конрадом Аденауэром. И наша первая леди нашла в своём плотном графике время и прилетела вместе с ним, чтобы лично ознакомиться с ситуацией на переднем крае борьбы с коммунизмом и поддержать храбрых защитников свободы. Прибыв вместе с госсекретарём в Мюнхен, она уже посетила Нюрнберг и Эрланген, а затем пожелала осмотреть позиции наших ракет. Как вы понимаете, после того как русские разместили свои ракеты на Кубе в Вашингтоне все разговоры только о ракетах. Кто-то из сопровождающих лиц указали на вас, как на ближайшее место, поскольку у первой леди очень мало времени. А так как визит заранее не согласовывался, вам уже должны были позвонить по этому поводу. Да, вторая машина сопровождения с охраной отстала из-за дорожной аварии, и они подъедут позже, так что не удивляйтесь, если в ближайшее время здесь появятся люди в штатском из президентской секретной службы. В самом крайнем случае, чтобы забрать первую леди обратно в Мюнхен, сюда могут прислать вертолёт… Что вы молчите, сержант? Неужели вам ничего не сообщили о нас?! Я, разумеется, понимаю, что из-за объявления боевой готовность кругом царит жуткий бардак, но ведь в данном случае речь идёт не о какой-то ерунде!

– Странный у вас акцент, сэр, – неожиданно выдал сержант Дулл, дослушав мой монолог. Было такое впечатление, что это у него вырвалось совершенно непроизвольно, само собой…

– Чёрт возьми! Да как вы разговариваете со старшим по званию, сержант?! Вообще-то, если на то пошло, я родом из Бронкса, а мои предки когда-то приехали в Штаты из Литвы, но кто вы, вашу мать, такой, чтобы я отвечал на подобные ваши вопросы? – подобный ответ тоже был заучен мной заранее, как один из возможных, и слава богу, что моя напарница не ошиблась насчёт вариантов реакции моего собеседника или собеседников.

Сержант сразу же сник, причём не столько от моих ебуков, сколько от того, что увидел недовольную гримаску на лице первой леди.

– Так вам что – ничего не сообщили? – продолжил я гнать волну, слегка повысив голос.

– Простите, сэр, но, насколько я знаю, нет! – Видя недовольство высоких гостей, сержант Дулл, практически по стойке «Смирно», вытянулся у моей двери. – Сэр, три часа назад был отдан приказ о повышенной боевой готовности, а потом начались какие-то непонятные проблемы со связью – и телефонной и радио, которые продолжаются уже часа два. Некоторые думают, что уже началась война с русскими, сэр! Связисты ищут причину неполадок, а господин майор отправил за разъяснениями офицера связи, но он до сих пор не вернулся! Меньше часа назад подъехали две колонны снабжения, но мы не получили никаких приказов насчёт них и из-за этого, в соответствии с инструкцией, не можем пропустить транспорт на территорию объекта, сэр!

Ага, подумал я, значит, командует здесь некто в чине всего-навсего майора (то есть здешний главный начальник младше меня по званию, что, безусловно, облегчает нам жизнь), а говнюки, за которыми мы охотимся, уже начали свою разрушительную работу. Поскольку вряд ли кто-то, кроме них, мог вот так, капитально, попортить связь. Кстати, положим, насчёт телефона всё понятно, но вот что и как они сделали с радиосвязью – непонятно. Неужели настолько башковитые, что смогли по-быстрому смонтировать нечто, пригодное для постановки помех? Хотя раз уж они сумели воспользоваться аппаратурой для хронопереброски – почему нет? По идее, если они технически подкованы и, главное, знают возможности здешних радиостанций и их рабочие частоты, задача не столь уж и сложная. Имея некоторый навык и нужные детали, подобный эрзац-РЭБовский агрегат собрать, наверное, возможно. Сильно компактным он, конечно, не будет, но в грузовике или мебельном фургоне поместится. Или, как более реальный вариант, за недостатком времени тупо спёрли или прикупили за большие деньги что-нибудь этакое, прямиком с армейских складов НАТО, ведь интенданты они, во все времена и в любой армии, если хорошо заплатить, что хочешь расчехлят…

– Всё это очень плохо, – сказал я вслух. – И что прикажете мне делать, сержант? Везти миссис Кеннеди обратно? При том что сюда должны вот-вот подъехать парни из секретной службы, да и вертолёт за первой леди, если, конечно, мы не выйдем на связь с Мюнхеном из какого-то другого места, пришлют тоже прямиком сюда! Подозреваю, что ни меня, ни вас за это не похвалят, сержант!

– Не могу знать, сэр!

Нормальный для армейца ответ, правда, из числа тех, что терпеть не мог А. В. Суворов. Он для подобных даже соответствующий термин придумал – «немогузнайка»…

– Ну, разумеется, не можете! – продолжил я вываливать траблы на его голову. – Тогда вот что, сержант. Где ваш командный пункт? Чтобы не нарушать протокол, мы быстро проедем туда, первая леди засвидетельствует своё почтение, поговорит с вашим начальством и, возможно, осмотрит ракеты. Одновременно я попробую связаться по закрытой правительственной частоте с Мюнхеном, и затем мы немедленно уедем. Дело в том, что у первой леди запланирована ещё пара визитов, но уже через шесть часов её и госсекретаря ждёт самолёт обратно, в Штаты. И только, ради бога, не нужно никакой огласки и восторженных криков о том, кто именно приехал!

Вот здесь был скользкий момент. Или сержант всё-таки включит функцию караульного, начнёт изображать цепного пса империализма и вызванивать непосредственное начальство. Ведь внутренний телефон у них всё-таки должен работать, и это может всё усложнить и сильно затянуть процесс нашего проникновения на объект. И какой-нибудь местный начальник караула в чине лейтенанта или капитана, как пить дать, ни за что не поверит докладу сержанта о приезде «миссис Кеннеди» и для дополнительной проверки его слов непременно явится к шлагбауму лично. После чего неизбежно повторится сцена превращения в соляной столб при виде первой леди и всё остальное. А часики-то тикают, время уходит, и ожидаемое светопреставление может начаться в любой момент. Либо второй вариант: сержант Дулл настолько потерялся при виде живой «Джеки», что всё-таки пропустит нас без лишних формальностей. В конце концов, здесь одна дорога, территория огорожена, мы никуда не денемся, а со всеми остальными нюансами и тонкостями пусть разбираются господа офицеры в штабе или на КП. Пока что за второй вариант говорило и то, что, узрев «в натуре» первую леди, он так и не потребовал у меня документов и даже не попросил нас выйти из машины.

И я оказался прав. Действительно, простодушный сержант не принадлежал к числу формалистов, поскольку явно не хотел брать излишнюю ответственность на себя. Оно и понятно, реклама, густо перемешанная с пропагандой, – великая вещь. Первая леди в трудный для звёздно-полосатого отечества час удостоила твою часть невероятной милости в виде личного визита, и ты будешь быковать и разворачивать её восвояси? Притом что тебе и твоим сослуживцам выпадает реальный шанс попасть на первые полосы газет?! Что тут сказать – ну ты и чудак на букву «м»…

– Вон по той дороге, сэр, мимо машин, – высказался он, одновременно делая знак своим солдатикам. Двое из них подошли и подняли шлагбаум.

– Проедете с полмили и повернёте направо, – продолжал сержант. – Там увидите несколько фургонов с развёрнутыми радиоантеннами. В них и должно быть командование. Дать вам кого-нибудь в сопровождение, сэр?

– Не надо, сержант, думаю, сами найдём. Здесь же, если я не ошибаюсь, одна дорога?

– Так точно, сэр, одна!

На этой фразе сержант замялся.

– Что вам ещё? – спросил я.

– Сэр… мэм… А можно ваш автограф?

И, не дожидаясь ответа, он полез в карман форменной рубашонки за авторучкой и блокнотом. Было видно, что у него трясутся руки.

Я оглянулся на «первую леди». Она отреагировала просто великолепно.

– Как вас зовут? – спросила она, очаровательно улыбаясь, принимая из его рук блокнот и ручку.

– Дональд, мэм! Сержант Дональд Ти Дулл!

Он ещё и Дональд. Сплошные у этих американцев утиные, мля, истории…

Ещё более обворожительно улыбнувшись, моя напарница что-то накарябала на листке блокнота, расписалась и вернула совсем смутившемуся сержанту блокнот и ручку.

Я нажал на газ, расплывшийся в глупой улыбке сержант Дулл отдал мне честь и очень скоро остался позади.

Существуй в то время мобильники, он бы обязательно попросил ещё и «сфоткаться». Но тут всеобщая дебилизация ещё не зашла столь далеко и, слава богу, хватило автографа. Какое, блин, несусветное счастье! Небось этот сержантишко думает, что своим детям и внукам будет потом про эту встречу рассказывать. Только, вполне вероятно, это самое счастье будет весьма недолгим. Поскольку, если здесь всё начнётся всерьёз – неизбежно полягут и правые, и виноватые, да и вообще практически все…

В зеркале заднего вида отразилось, как солджеры закрыли шлагбаум и подбежали к сержанту, который немедленно начал им что-то рассказывать, указывая в нашу сторону, демонстрируя раскрытый блокнот и бурно жестикулируя. Но главным плюсом было то, что никто из них не кинулся к рации или полевому телефону докладывать о нашем приезде, а особенно о той персоне, что сидела сейчас на заднем сиденье…

Когда в качестве альтернативы только прорыв с боем, в условиях, когда вокруг шляются десятки вооружённых вояк, это просто замечательно.

– Ну что, кажется, план работает, – сказал я напарнице, не оборачиваясь. – Действительно отвлекаешь внимание на пять баллов. А чего ты, кстати, там ему написала?

– Я, конечно, знаю как расписывалась Жаклин Кеннеди, но её почерка не знаю ни я, ни этот американский вояка! «Храброму защитнику свободы такому-то от первой леди», да и не всё ли равно? И, кстати, прекратите трепаться по-русски, командир!

Между тем смеркалось всё сильнее. Стало понятно, куда таскали те самые металлические бачки-канистры и трубы. Как оказалось, их грузили в два стоявших чуть дальше за длинным рядом грузовиков небольших многоцелевых М37 или М42 (это, если в двух словах, более поздний вариант того, что мы знаем как «Додж» три четверти»). По мере нашего продвижения в глубь объекта, различного транспорта вокруг меньше не становилось. Кругом были всё те же грузовики, гусеничные трактора, тягачи и прочая вспомогательная техника (среди которой я рассмотрел даже пару солидных автокранов) стояла и двигалась в живописном беспорядке и вдоль дороги, и в стороне от неё. А проехав те самые полмили, мы увидели похожее на стоянку трейлеров скопление серебристых, белых и защитно-зелёных цистерн (это были сплошь полуприцепы или прицепы) с этанолом и жидким кислородом. Разумеется, никакой соответствующей маркировки на самих цистернах не было – тут явно блюли секретность. Часть цистерн была зачехлена, часть прицеплена к тягачам. Чуть дальше просматривалось несколько непомерно длинных прицепов с наглухо закрытыми брезентом цилиндрическими штуковинами. Наличие рядом с ними вооружённой охраны в касках свидетельствовало, что это, вне всякого сомнения, ракеты. Правда, судя по их явно не двадцатиметровой длине, эти ракеты были расстыкованы на секции.

А в центре «композиции», подсвеченные прожекторами, смотрели в вечернее небо с квадратных стартовых столов (каждый так называемый стол – невысокая площадка из листов рифлёного металла, со множеством шлангов и кабелей и какой-то похожей на телефонную будку сбоку) четыре довольно высокие, заострённые белые башни с натрафареченной маркировкой «US ARMY», тёмными полосками технических надписей и маленькими, едва заметными стабилизаторами на торцах. Без всякого сомнения, это и были ракеты PGM-11«Редстоун» на пусковой позиции. Праматерь всех больших баллистических ракет ФАУ-2 с её более плавными очертаниями и изящными стабилизаторами внешне смотрелась куда лучше, чем эти похожие на поставленные торчком беспонтовые авторучки более поздние изделия американского ВПК, хотя, по идее, «папа» у них был один и тот же – активный член НСДАП и СС, партайгеноссе Вернер фон Браун.

На старых (разумеется, для моего времени) фото обычно изображены варианты этих ракет, использовавшиеся в американской космической программе «Меркурий» (если кто не помнит, Алан Шепард, первым из астронавтов США, слетал по баллистической траектории именно на «Редстоуне»), только у таких ракет, в отличие от боевых, головные части были куда более массивными и хитрыми. Судя по тому, что над этими четырьмя серебрившимися от рукотворного инея ракетами стояло густое марево химических испарений, они были полностью заправлены, и именно возле них и шла основная движуха – несколько десятков техников в отливающих серебром или ярко-жёлтых спецкостюмах и противогазах, похоже, сворачивали заправочное оборудование. Грузовики с цистернами-полуприцепами один за другим отъезжали от крайней в ряду ракеты. Стало быть, мы прибыли вовремя, поскольку ракетчики уже явно подготовили свои «изделия» к пуску.

«Н-да, тоже мне «мобильный ракетный комплекс», – подумал я, объезжая стороной эту позицию и стараясь не столкнуться с выскакивающими навстречу разномастными грузовиками и джипами. Что характерно, на наш автомобиль никто особого внимания не обращал, видимо, считали, что раз кто-то приехал – значит, судя по всему, так надо, хотя на странную машину с дипломатическими номерами кое-кто из вояк всё-таки оборачивался. Но остановить нас никто почему-то не догадался, поскольку сержант Дулл, похоже, продолжал пребывать в ахере, храня молчание о «высокой гостье».

Всё-таки странноватые в 1960-е годы были представления о «мобильности». Конечно, были тогда, по крайней мере у нас, и реально мобильные оперативно-тактические ракеты на танковом шасси – заправил «изделие» заранее, приехал куда надо, пальнул, свернулся и бегом с места старта. Но у них была явно не та дальность. А подобные, размазанные на несколько километров по местности «площадки» действительно умнее всего было оборудовать в какой-нибудь пустыне, где нет вообще никого, ни шпионов, ни просто зевак. Проблема в том, что пустыни или степи поблизости от линии фронта попадаются, мягко говоря, нечасто, особенно учитывая, что здесь Европа, а не Йемен или Саудовская Аравия, а вот накрыть такую пусковую позицию авиацией или тяжёлой артиллерией где-нибудь в относительной близости от фронта – самое милое дело, поскольку при этом будет прямо-таки феерический бабах и море огня до небес. Ну да позиции наших ракет на Кубе сейчас выглядят явно ненамного лучше, чем эти «Редстоуны». Опыта в подобных делах тогда не было ещё ни у кого, но, как считают в народе, разница между хреном и пальцем обычно всё-таки видна невооружённым глазом. Если, к примеру, нашим ракетчикам приказывают «окопаться!», то они действительно берут лопаты и зарываются в землю, да так, что пыль столбом. Поможет это или нет – отдельный вопрос, только вот американские «книжные дети» в аналогичной ситуации в лучшем случае живописно выложат из мешочков с песком кое-где на своей позиции нечто в стиле кино про времена Ватерлоо и королевского стрелка Шарпа – и ничего более.

Правда, если припомнить, что сборка королевской Р-7 перед пуском продолжалась и вовсе в течение не менее двух недель, начинаешь понимать, что тогда ракеты были весьма неторопливым и не слишком надёжным видом оружия, и генералы в 1960-е всё ещё делали главную ставку не на них, а на большие стратегические бомбардировщики с водородными бомбами на борту – сел, полетел, сбросил…

Продавленная в траве многочисленными грузовиками и тягачами грунтовая дорога уходила направо, чуть в сторону от пусковой позиции, на безопасном расстоянии от которой действительно стояли в некоем правильном порядке (по-моему, крестом, если посмотреть сверху) несколько массивных КУНГов (и на грузовиках и прицепных) с заставившими вспомнить фантастическую живопись тех лет большими антеннами на крышах.

Рядом с ними торчали вкопанные в землю суставчатые металлические мачты с ещё более хитрыми антеннами (там была даже пара направленных куда-то в зенит ажурных «параболиков», не иначе как для наблюдения за ракетами в полёте), от которых к КУНГам змеились ручейки толстых кабелей разного цвета. Возле стоящего чуть в стороне от других фургона были припаркованы несколько уже знакомых джипов М38А1.

Странно, но людей вокруг этого командного пункта я в сгущающихся сумерках, как ни старался, не рассмотрел. Копошащиеся на заправочной позиции ракетчики остались позади, а вот впереди почему-то не было ни одного человека. Это было странно и явно не к добру.

– Ну и куда теперь? – спросил я напарницу.

– Вон туда, – указала она на КУНГ возле импровизированной «парковки» и тут же предупредила:

– Будьте готовы ко всему.

В зеркало заднего вида я видел, как, сказав это, она достала из-под лежащего на заднем сиденье рядом с ней аккуратно свёрнутого бежевого плаща ствол – массивную «беретту» калибра 9 мм с вместительной обоймой и глушителем. Потом перекинула через плечо ремень сумочки, где у неё был полный набор «спецсредств» и прочих причиндалов.

Я посмотрел на часы (было 18.42 по местному) и свернул туда, куда она указывала, остановившись у, как выяснилось вблизи, самого большого здесь прицепа. Этот КУНГ действительно поражал воображение, заставляя вспомнить то ли фуры с астраханскими арбузами из детства, то ли передвижной зоосад или жилые вагончики цирка шапито примерно из тех же времён. Таскать этакое двухосное угробище явно мог только очень мощный тягач вроде какого-нибудь «Даймонда» (примерный аналог наших «КрАЗов» тех времён).

Массивная железная коробка зелёного цвета с белыми звездами, маркировкой «US ARMY» и 46-й артиллерийской группы армии США на бортах (снаружи там и сям какие-то лючки, коробчатые наделки, непонятные жалюзи) просто загораживала пейзаж. И, словно для масштаба, рядом с КУНГом была развёрнута здоровенная мачта связи, похожая на нечто железнодорожное – на станциях подобное обычно громоздят под ночное освещение. Дальняя от нас дверь прицепа, похоже, была заперта, а вот ближняя, судя по опущенной на землю лесенке-подножке и пробивавшемуся сквозь узкие прямоугольные окошки под самым потолком фургона тусклому свету – открыта. И самое интересное по-любому находилось внутри. Заглушив мотор, я отметил для себя, что один из стоявших здесь джипов оснащён пулемётом «Браунинг» винтовочного калибра на вертлюжной турели, а остальные машины вооружения не имели.

Реакции на подъехавший автомобиль с дипломатическими номерами по-прежнему не было никакой, и это продолжало неприятно удивлять. Неужели внутри совсем никого?

Моя напарница вылезла из машины первой, а я, вытащив из бардачка пистолет с глушителем (полный брат-близнец её «беретты») и оставив на всякий случай ключи в замке зажигания, направился следом. Реакции на хлопанье дверей «Доджа» тоже не последовало – или халтурно службу несли, или явно что-то случилось.

Кэтрин во всё том же образе миссис Кеннеди, держа пистолет в опущенной правой руке стволом вниз, прошла десяток шагов по жухлой осенней траве и, стукнув каблуками туфель по крашеному железу ступенек (внутри опять никакой реакции!), решительно взялась за ручку входной двери. То, что первой входила она, было понятно и логично. Если те, кто сидел внутри, сначала увидят всемирно узнаваемую женщину в штатском (а тем более – первую леди США) – явно растеряются и погодят стрелять, дав нам какую-никакую фору в возможно предстоящей дуэли.

Левая рука моей напарницы рванула запор на себя, железная дверка распахнулась практически бесшумно, и мы оказались внутри типичного места, откуда в те времена начинали большие и малые войны. Войдя в пахнущее свежей краской, канифолью, горелой изоляцией и нагретым железом пространство командного пункта, я встал за спиной Кэтрин, не определившись сразу, что мне надлежит контролировать в первую очередь – оставшуюся позади входную дверь или же то, что впереди?

Хотя впереди всё было ожидаемо. Под потолком и на стенах под круглыми пластмассовыми плафонами горело синеватое дежурное освещение. Внутри КУНГ выглядел совершенно в стиле почти забытой ныне советской «пионерской фантастики», одновременно давая хорошее представление о том, как выглядела электроника в 1950–1960-е гг., в те самые времена, когда отдельные умники силились понять, «сможет ли паровая машина мыслить». Короче говоря, это был прямо-таки целый многоцветный мир, собранный в весьма ограниченном объёме. Примерно то же можно было ощутить, посмотрев с тыла внутрь очень старого телевизора со снятой задней крышкой.

Правда, фон был казённо-невесёлый, серый, хотя и разных оттенков. Светло-серый цвет стенок, потолка и панелей переходил в чуть более тёмное, серо-синее, синтетическое, похожее на линолеум, покрытие на полу.

Три кресла были очень далекими предками тех, что в моё время заполонили конторы и офисы. Низкие, без подголовников, широкие, с возможностью кругового вращения на крестообразном основании. Каркас и подставка сиденья были явно алюминиевыми, само седалище и спинка – чёрная кожа, причём, возможно, не заменитель.

В крайнем слева кресле спиной к нам сидел, уткнувшись мордой в панель перед собой, явный труп в придававших ему сходство с укурившимся вусмерть тиджеем, массивных наушниках, с капральскими нашивками на рукаве форменной рубашки. Здешние экраны были массивны и многочисленны, прямо как в рубке звездолёта из «Большого космического путешествия» – для полноты картины не хватало только фальшивых панорамных иллюминаторов. Четыре довольно больших экрана, похожих на телевизионные (не иначе как для передачи телеметрических данных ракет), и десяток более мелких, зеленоватого оттенка. Для чего нужны были эти, последние, – фиг его знает, наверное, какие-нибудь РЛС, благо антенн вокруг натыкано с избытком.

На дальней боковой стене выделялся металлический шкаф с двумя здоровенными бобинами магнитной плёнки под закрытой органическим стеклом передней стенкой – ну явно продвинутая записывающая аппаратура тех времён. И из всех стен торчали угловатые, квадратные или прямоугольные блоки-модули, щедро украшенные торчащими из них ровными рядами цилиндрическими донцами от непонятно чего, а также похожими на пузырьки от лекарств стеклянными пупырышками радиоламп самого различного размера. Кружок юных радиолюбителей, мля.

И кругом пульты, утыканные кнопками, тумблерами, переключателями и цветными лампочками-индикаторами. В старом фантастическом фильме эта «радость эпилептика» производила бы солидное впечатление, особенно если бы ритмично моргала разноцветными огоньками в кадре. Но как они тогда, в реальной жизни, во всём этом лампово-перфокартном хозяйстве вообще разбирались – даже не знаю. Затрудняюсь себе представить, тем более что у нас это всё давно отмерло на клеточном уровне…

Но, самое главное, что я понял, едва войдя, – роковой пуск, если он и состоится, будет произведён явно не отсюда. На это указывало то, что экраны, похоже, были отключены и светилась от силы треть лампочек и индикаторов.

Опа… Кроме трупа капрала в кресле на полу обнаружились ещё три жмура в мундирах, в том числе один с двумя металлическими планками на погонах форменной рубашки с галстучком. Капитан, стало быть, видимо, он тут старший. Был… А где тот самый, самый главный здесь, господин майор – вообще непонятно…

Впрочем, живые тут тоже наличествовали. Над трупами обнаружились два излишне молодых и щуплых для американских солдат хлопчика, в явно великоватой полевой форме армии США. Один оседлал правое кресло за массивным пультом, а второй шарил по стенным шкафам и полкам – явно что-то искал. В его блудливых ручонках и на третьем кресле я разглядел несколько казённого вида папок в клеёнчатых обложках.

Тишина продолжалась какие-то секунды, хотя мне показалось, что я разглядывал «потроха» и обитателей этого КУНГа минут десять, никак не меньше. Если эти двое и ждали каких-то гостей, то явно только своих. Когда они увидели нас, последовала короткая немая сцена, во время которой один из наших противников уронил папки на пол, а второй резко развернулся в кресле лицом к нам. При этом выглядевшее очень массивным кресло даже не заскрипело.

И сразу же, как и ожидалось, на их не запоминающихся лицах появились совершенно одинаковые и от того даже комичные гримасы изумления. Кажется, они таки узнали вошедшую даму. А когда в вас целится из большого пистолета с глушителем сама миссис Кеннеди – это сильно. Соображая, не едет ли у них крыша, юнцы замерли на несколько мгновений, и именно их им и не хватило, когда сидящий в кресле парняга, кажется, вполне поняв, что с ними происходит всё-таки что-то явно не то, наконец потянулся к лежащему на металлическом столе угловатому автомату М3, с навинченным на ствол глушаком.

В этот самый момент Кэтрин молча влепила ему две пули в левую сторону груди, он мгновенно потерялся, завалился в кресле куда-то набок и чуть вперёд и бесшумно умер в этой позе, тут же став неотличимым от остальных покойников.

Его чуть более везучий коллега удивлённо открыл рот, понимая, что кисло завонявший порохом ствол «беретты» уже смотрит прямо на него и до своего оружия он уже ну никак не дотянется. Тем более что никакой кобуры у него не было ни на поясном ремне, ни под мышкой. Внутренние карманы его форменной куртки тоже выглядели явно пустыми.

При более подробном рассмотрении морда лица у него оказалась действительно очень юной (из тех, что только начинают бриться) и какой-то типично немецкой. Но на военного он не был похож категорически.

Интересно выглядела болтавшаяся на его груди поверх заокеанского армейского образца зелёной майки цепочка с каким-то довольно массивным медальоном белого металла. Серебрушка или что попроще? Присмотревшись получше, я рассмотрел на бляшке медальона профиль какого-то бородатого деятеля. Не лысый, значит, точно не Володя Ульянов. Че Гевара? Сразу нет – староват и без беретки, да и рановато, поскольку небритый команданте превратился в бренд и икону лишь после того, как погиб, пытаясь поджечь Боливию, в октябре 1967 года. Тогда кто – Антон Павлович Чехов, Пётр Ильич Чайковский, Михаил Иваныч Калинин? Советский «всесоюзный староста» – и на груди юного бунтаря из благополучно-буржуазной ФРГ? Хрень какая-то… А потом, как-то рывком, до меня дошло – это же портрет Льва Троцкого! Точно! Тогда получается, что это точно какие-то «ультралеваки» – ведь никто другой в те времена ни за что не нацепил бы на себя подобную бижутерию с рожей Лейбы Бронштейна…

– Руки! И ни с места, а то колено прострелю! – произнесла, прервав мой поток сознания, напарница на английском, без паузы повторив это же предупреждение и на немецком.

Да можно было и не приказывать. Неизвестный юнец и так, что называется, выпал в осадок, увидев, как его дружка деловито застрелила американская первая леди.

– Где остальные? – спросила Кэтрин по-немецки, держа его на мушке.

– Кто-кто? – переспросил на том же языке, явно попытавшись закосить под дурачка наш новый знакомый. Чем-то это напомнило мне одну из сцен раздёрганного на цитаты фильма «Жмурки». Стало быть, всё-таки немец. Ну да, чуть позже именно такие попрут в «Красные бригады» и прочие подобные «боёвки» – всё знакомо…

– Остальные – это те, вместе с кем вы сюда проникли, – объяснила моя напарница, демонстрируя безграничное терпение и выдержку.

– Везде! – неожиданно нагло заявил юнец.

Он то ли пытался напугать нас, то ли просто тянул время.

– Как и откуда именно ваша банда собирается запустить ракеты? – задала вопрос Кэтрин, проигнорировав его угрозы.

– А откуда вы?.. – опять попытался ответить вопросом на вопрос юный троцкист, хоть и был родом явно не из Одессы. При этом было видно, как он напрягся при последней фразе.

– Это неважно. Отвечать, или застрелю! – пригрозила моя напарница.

Сопляк чуть повернул голову, глянув на циферблат небольших вмонтированных в стенку часов.

– Сейчас должно отрубиться освещение, сразу же включат аварийный генератор, и вот тогда пойдёт команда на пуск! – как мне показалось, с плохо скрываемой гордостью заявил юнец.

– И где они? Откуда именно пойдёт команда на запуск? Говори, или умрёшь!

– Из резервной батарейной кабины управления, с другой стороны пусковой позиции. Метрах в семистах левее нас под маскировочными сетями стоят два трёхосных грузовика с фургонами. Пуск будет из одного из них, того, который с антеннами…

– Хорошо. Сколько у нас времени? – спросила Кэтрин.

Юнец открыл было рот для ответа, но в этот самый момент погас свет…

В темноте я услышал нервный смешок со стороны сопливого террориста, потом какое-то лихорадочное движение в той же стороне. В темноте два раза хлопнул пистолет в руке Кэтрин, мягко упало на пол тело. А через секунду где-то в отдалении загудел генератор, лампы внутри КУНГА мигнули и зажглись, стало светло. Наш оставшийся вечно юным собеседник лежал на полу лицом вниз. Судя по слегка сдвинутому с места М3 он явно попытался схватить автомат, но не успел. А потом поблизости, без всякой паузы, завыла сирена.

– Чёрт, времени уже нет! – заявила Кэтрин. – Похоже, сыграли боевую тревогу! За мной!

Сказав это, она с поразительной лёгкостью схватила со стола тяжёлый автомат и устремилась наружу. Командир в данном случае, конечно, я, но соображала она явно быстрее, и возражать смысла не имело.

Я выскочил на свежий воздух первым. Действительно, воюще квакала сирена, а суеты вокруг пусковой позиции стало заметно больше. Запустили обратный, стартовый отсчёт? Очень похоже на то…

Между тем Кэтрин резво перекинула два чемодана из багажника «Доджа» в стоящий поодаль оснащённый пулемётной турелью М38А-1.

– Чемоданы-то тебе зачем? – изволил удивиться я.

– Затем, что долго разгуливать в нынешнем облике нам с вами категорически не рекомендуется, а костюмерной или магазина одежды под ближайшим кустом не предусмотрено! Запрыгивайте, командир! – пригласила она, как-то слишком легко бросив автомат на переднее сиденье и садясь за руль: – Давайте за пулемёт…

Вскочив в кузов джипа и схватившись обеими руками за турель, я успел заметить ещё висевшие на спинках передних сидений казённые брезентовые сумки для боеприпасов и прочих необходимых причиндалов, а также вертикально закреплённый в гнезде, рядом с сиденьем водителя карабин М1 «Гаранд». Таким образом, волын у нас набиралось с избытком, а вот патронов к ним вряд ли было много…

В следующие секунды Кэтрин дала по газам, и джип понёсся вперёд, не зажигая фар.

Мы, объезжая отдельно стоящие кусты и деревья (насчёт уборки всего лишнего по периметру огневой позиции штатовские вояки явно не заморачивались, хотя зачем это они будут рубить или пускать под нож бульдозера взятый в хоть и долгосрочную, но всё же арену фээргэшный лес, за который Пентагону потом, чего доброго, придётся платить?), ехали в указанном покойным юным почитателем Троцкого направлении. Где-то позади нас неожиданно треснуло несколько одиночных выстрелов. Навстречу нам пробежали американские солдаты, часть из них в касках и при оружии, потом проехала пара джипов.

Интересно, чего они могли подумать, увидев первую леди США за рулём джипа? Хотя в сгустившейся темноте её лица было явно не разобрать. Хотя и сам факт того, что какая-то неизвестная баба разъезжает на явно угнанном джипе по ракетной позиции, должен был насторожить местных вояк. Но заокеанским ракетчикам было явно не до каких-то там баб и подполковников, и пока что ничего плохого для нас вокруг не происходило.

Ну хотя, то есть как ничего не происходило, вообще-то очень даже происходило. Поскольку баварский лес вокруг нас мелко и противно затрясся, а на пусковой позиции за нашими спинами раздалось резкое «Ты-ды-ды-х!». Потом всё перешло в басовитый гул и громкое змеиное шипение. Надеясь не выпасть за борт, я обернулся – над землёй, в сторону от ракет расходились облака мутного дыма, пыли и каких-то заметно фосфоресцирующих испарений. А где-то в глубине, подсвечивая эту картинку изнутри в красно-оранжевые тона, разгорался огонь. Вертикальные столбы ракет при этом приподнялись в этом бурлении огня и дыма, начав медленно и неумолимо ползти вверх.

Выходит, разные там «полётные задания» они в головки ракет уже ввели (а это в те времена было ой как не быстро!), и сейчас действительно пошла команда на запуск? Конечно, теперь война всё спишет, но это означает, что мы не успели и по большому счёту грош цена всем этим нашим импровизациям…

А ракеты, от позиций которых мы медленно удалялись, уходили всё выше вверх.

Стараясь не оторваться от бьющегося в моих руках словно в паркинсоне угловатого пулемёта и не свалиться с трясущегося на ухабах джипа, сломав при этом шею, я, навалившись всем телом, развернул турель, насколько смог, назад и, грязно матерясь про себя, пустил длинную очередь в сторону взлетающих в уже практически ночное небо серебристо-белых сигар. Прекрасно понимая, что вторая моя очередь будет уже совершенно бессмысленной, да и расстояние почти в километр всё-таки великовато для призовой стрельбы из такого пулемёта. То есть никакой абсолютно уверенности, а шансы даже не пятьдесят на пятьдесят, а вообще хрен знает какие. И прибавьте к этому совершенно бессмысленный расход боеприпасов…

Но играющимся со спичками дуракам вроде меня, как известно, иногда везёт, и, кажется, я всё-таки попал. Шнайпер, блин…

И что-то там вдалеке, за клубящейся пеленой дыма, вдруг обнадёживающе пыхнуло. К звуку взлетающих ракет прибавилось ещё какое-то «Б-шы-ды-щ!», и огонь стал каким-то более ярким. Ну, правильно, у залитых под пробку взрывоопасным, жидким топливом ракет тонкая дюралевая обшивка, и даже одной, удачно попавшей пули хватит за глаза, чтобы адская жидкость из продырявленных баков весело потекла вниз, прямиком в пламя работающих дюз…

А через пару секунд я уже видел, что три ракеты окончательно уходят в зенит на огненных столбах, поднимаясь вертикально вверх по баллистической траектории, а вот четвёртый из «карандашей», теперь больше напоминавший очень большое, ярко горящее бревно, замедлил свой подъём и стал валиться куда-то вниз и в сторону – как раз примерно туда, откуда мы приехали. Сколько раз такое показывали в хронике про неудачные испытания на заре ракетостроения, а вот в натуре вижу такое впервые. Н-да, абзац американской военщине… По крайней мере – локальный, в масштабах отдельно взятой долины…

На секунду мне стало нехорошо. В самой падающей ракете полтора десятка тонн топлива, а ведь там, на земле, я видел неслабое скопление полных цистерн с кислородом и этанолом, не считая автомобильного бензина и всего остального. Это же фуганёт так, что мало никому не покажется…

И, как-то запоздало, где-то на периферии сознания, мелькнуло: а ядерная боеголовка «Редстоуна» точно не сдетонирует? Ведь если она таки жогнет – мои приключения здесь на этом и закончатся, а вдобавок «злые люди из будущего» лишатся уникального «биообъекта», поскольку моя напарница в этом случае тоже ну никак не уцелеет…

Нет, через пару секунд стало ясно, что боеголовка всё-таки не взорвалась, а я не превратился в быстро обгорающий до состояния скелета аналог Сарочки Коннор (только я держался не за проволочную сетку, а за пулемёт, и нас при ядерном взрыве точно сдуло бы на хрен вместе с джипом). Как пелось в древней пародийной песне – сгорала, падая, ракета и от неё бежал расчёт, кто хоть однажды видел это, тот хрен в ракетчики пойдёт… В данном случае – в американские ракетчики…

Продырявленный мной превратившийся в огненный шар «Редстоун» наконец рухнул на землю. Взрыв был такой, совершенно дурной, силы, что я, находясь на расстоянии более километра от него, ощутил сильный жар. Стена жидкого огня поднялась до верхушек деревьев, и на фоне сжирающего всё пламени обозначились тёмными контурами горящие машины, бегущие в разные стороны маленькие фигурки в ОЗК и без, несуразные конструкции стартовых столов…

Бахнуло ещё несколько выстрелов, но теперь было непонятно, осмысленная это стрельба или просто взрыв в огне боеприпасов. Тем более что всё заглушили начавшиеся вторичные взрывы…

Но остальные три ракеты всё-таки улетели на предписанные программой цели, превратившись в маленькие светящиеся точки. Три это меньше, чем четыре, но что толку? Блин, теперь они неизбежно упадут на какие-то города или военные объекты Восточной Европы, а это означает, что полномасштабная война начнётся через считаные минуты, в лучшем случае часы. В то, что после тройного ядерного удара кто-то всерьёз поверит в случайность происходящего, верилось как-то слабо…

– Командир, это было крайне неосторожно с вашей стороны! – прокричала по-русски, не отрываясь от баранки моя напарница. – Ведь была некоторая вероятность детонации боеголовки, но в том, что она в итоге просто разрушилась, тоже нет ничего хорошего – взрывы и пожар разнесут плутоний далеко по местности! С точки зрения заметания следов всё получилось неплохо, но лучше не тратьте больше патронов на подобное!

Учить меня вздумала, засранка двухсотлетняя. Но чисто инстинктивно глянув на свои хитрые наручные часы, я увидел, что их браслет не белый, а какого-то более тёмного оттенка, жёлтого или даже оранжевого – точнее в красноватом полумраке было не рассмотреть. Выходит – не врала…

И, словно в подтверждение её слов, в огне дружно бабахнули цистерны с топливом – грибовидное облако пламени расцвело в тёмном небе, и пожар перекинулся ещё дальше, на сразу же занявшиеся деревья вокруг пусковой позиции, а задние колёса нашего джипа, как мне показалось, приподняло над землёй.

Потом низко над долиной прошелестело и упало, ломая деревья, где-то левее нас что-то бесформенное. Приглядевшись, я понял, что это, скорее всего, остатки армейского 2,5-тонного грузовика. Не фига себе моща…

Нет, стрелять в ту сторону более точно не требовалось. Тем более что я, откровенно говоря, несколько зассал от пиротехнического эффекта, произведённого единственной пулемётной очередью…

Впереди нас наконец возникли искомые грузовики с КУНГами и антеннами, частично действительно спрятанные под маскировочными сетями. Благодаря разгорающемуся пожару видимость улучшилась, и теперь было видно почти как днём (опять почти цитата из песни про безымянную высоту и падающую ракету). Из ближней машины при нашем приближении выскочили пять человек в американской форме, которые начали палить по нам из пистолетов – джип двигался, руки у них тряслись, и всё уходило в белый свет, как в копейку. Судя по их нервному состоянию, падение ракеты с последующей иллюминацией в их планы точно не входило.

Моя напарница прокричала что-то неразборчивое, открыв огонь из пистолета и не выпуская при этом руля из другой руки.

Я всё понял правильно и надавил на спуск пулемёта. До чего же нелепая железка этот «браунинг» – прямоугольная коробка с трубкой утыканного дырочками воздушного охлаждения ствола…

От моей длинной очереди в траву, словно подрубленные, легли все пятеро, но в тот самый момент, чуть левее, из-за второго КУНГА выехал на большой скорости открытый джип, такой же, как у нас М38А-1, только без турели. В нём сгрудились пятеро прикинутых под среднетипичных американских солдат персонажей, трое из которых всё также беспорядочно стреляли по нам из своих пистолетов. И понеслись они, направляясь, разумеется, не в сторону въездного КПП, где сейчас горело в химическом огне даже то, что не должно гореть, а в прямо противоположную, туда, где метрах в пятистах начинался нетронутый пожаром тёмный лес.

– Это они! – заорала Кэтрин, выворачивая руль и направляясь прямиком за шустрой пятёркой.

Реплику насчёт «это они» я понял так, что трое из пятерых в этой машине – именно те, на охоту за кем мы были нацелены с самого начала. Ну вот и встретились…

И, невольно подбадривая нашу прыть, где-то позади продолжили взрываться топливные цистерны, боеприпасы и ещё бог знает что. Из пожара с противным свистом, словно чудовищная шрапнель, разлетались во все стороны какие-то горящие железки самых различных размеров и форм, поджигавшие лес и траву, а периодически ударявшая мне в спину взрывная волна «бодрила» ещё больше…

В общем, началась практически классическая погоня в стиле «Берегись автомобиля» – один джип бежит, второй догоняет. Только с поправкой на пересечённую местность – у них, в этой Баварии, сплошь холмы да горы.

Водительские способности моей напарницы, которая умудрялась удачно объезжать встречные кусты и деревья, вызывали восхищение, чего нельзя было сказать о моих стрелковых «достоинствах». Пассажиры джипа впереди опорожняли в нас обоймы пистолетов с поспешностью, вполне достойной «спагетти-вестернов», а я, понимая, что пулемёт может захлебнуться в любой момент, а запасной ленты нет, отвечал им из «браунинга», насколько мог коротко.

Впрочем, одна из моих не слишком точных очередей всё-таки нашла свою мишень. Один из пассажиров как стоял, пригнувшись, с пистолетом в руке, так и вывалился за борт преследуемого нами джипа в траву, оставшись лежать там в неудобной позе.

Судя по тому, что мы не сбавили ход, это не был кто-то из наших непосредственных «клиентов», а так, очередной сопутствующий мусор – примкнувший к ним ультралевый экстремист то есть. Скорости преследуемые не сбрасывали, мы тоже. Как моя напарница различала дорогу в этом подсвеченном пожаром (по мере удаления от которого становилось всё темнее) полумраке, я вообще не понимал. При этом, пока не кончилась обойма, она ещё и стреляла из пистолета, одновременно ведя машину. И, кажется, даже попала. По крайней мере, после её очередного выстрела из преследуемого джипа выпал ещё один человек.

И вот тут мы, совершенно неожиданно и резко затормозили. Да так, что я, поминая всуе неизвестных женщин с пониженной социальной ответственностью, оторвался от спуска нагретого суматошной пальбой пулемёта и полетел грудью на спинки передних сидений.

Прежде чем я поднялся на ноги, Кэтрин выскочила из джипа, на бегу сменила обойму в «беретте» и всадила в неподвижно лежащее на земле лицом вверх тело штук пять пуль, целясь в том числе в лицо и голову. Подробностей я не видел – покойник смотрелся одним сплошным тёмным пятном.

– Это один из них? – уточнил я на всякий случай, едва отдышавшись.

– Да.

В следующее мгновение моя напарница метнулась обратно к джипу, выхватила из висевшей на спинке водительского сиденья брезентовой сумки американскую гранату-лимонку (я чисто автоматически вспомнил тип гранаты – кажется, Мк 2), сдёрнула кольцо, отпустила скобу и положила ребристый кругляш на грудь трупу. Потом запрыгнула обратно на водительское сиденье и надавила на газ. Учитывая, что бегала она на каблуках, прыть была продемонстрирована откровенно нечеловеческая…

– Ходу! – только и вырвалось у меня. Хотя эта шофёрша прекрасно знала своё дело и без команд с моей стороны.

Слава богу, я успел верно просечь, что именно она хочет сделать, и за секунду до того, как мотор загудел вновь, я успел подняться на ноги и снова ухватиться за пулемёт. Гонка продолжилась, а скорый взрыв гранаты и шелест осколков за спиной показались мне какими-то неубедительными (когда не попадает непосредственно в тебя, любой осколок или пуля критически не воспринимаются) на фоне царившей вокруг какофонии.

Насчёт лимонки – вполне понятно. Раз есть приказ максимально затруднить последующую идентификацию трупа, мы этот приказ чётко выполняем. Или кто-то будет спорить, что взрыва гранаты в подобном случае недостаточно? Хотя после того, что учинила в этом лесу упавшая ракета, очень многих придётся собирать и опознавать по мелким фрагментам. Разумеется, если у американцев теперь вообще будет время на это…

Правда, на этом нами было потеряно некоторое время. Теперь джип с тремя преследуемыми довольно сильно ушёл вперёд, и его фары мелькали среди деревьев на уходившей всё дальше в лес то ли просеке, то ли едва намеченной дороге.

Через пару минут мы на хорошей скорости проскочили через убранный явно заранее примерно десятиметровый кусок проволочного забора, в стороне от которого лежал трупак с хорошо заметными даже в темноте белыми буквами «МР» на каске. Сняли часового и срезали проволоку перед самым пуском, так что никто не хватился? Дальновидные они ребята, эти плохиши-прошлонавты. Вот только нас они, похоже, не предусмотрели (думали, что уйдут чисто, без погонь со стрельбой и прочего шухера?), иначе точно посадили бы у прохода парочку автоматчиков…

– И где они? – крикнул я.

– Впереди, вы что, не видите?

Ответив мне подобным образом, Кэтрин прибавила скорость. Деревья мелькали в пугающей близости от передка нашего джипа, а вдали стал слышен неожиданный, но очень знакомый звук. И я поймал себя на мысли, что больше не вижу светового мельтешения впереди.

Через пару минут мы, в почти полной темноте, выскочили на довольно широкую поляну и остановились.

И первое, что я увидел, – стоявший задом к нам джип с потушенными фарами, тот самый, который мы только что столь остервенело преследовали. И от этого М38А-1 в нашу сторону бежал, стреляя на бегу из пистолета, человек в американской форме. И, судя по каким-то металлическим толчкам, он таки раза три попал в переднюю часть нашего джипа, как бы не в радиатор. Совсем дурак или поклялся сражаться за дело Троцкого до последнего издыхания? Ведь огневая мощь у нас с ним не очень-то сопоставимая… Ощущая себя прямо-таки палачом-убийцей, я прицелился и надавил на спуск, стрелок выронил пистолет и с коротким воплем повалился на землю – что хотел, то ожидаемо и получил. А мой пулемёт возмущённо лязгнул, продемонстрировав в торчащем из казённика остатке ленты сплошные пустые звенья. Амба, патроны все.

Вдалеке от пожара было темно, но даже при довольно плохой видимости нельзя было не заметить метрах в пятидесяти перед нами огоньки проблесковых маяков взлетающего в пожарном темпе вертолёта, в котором сидели двое. По которому моя напарница немедленно начала стрелять из пистолета.

Вертолёт был уже знакомого типа, Белл-47 – этакая скелетно-каркаскная конструкция с прозрачной скорлупкой кабины (именно поэтому можно было рассмотреть пилота и сидящего рядом с ним пассажира), в очень светлой окраске, на жестянке у хвостового винта темнел бундесдойчевский номер D-HG50, ну явно гражданский. Либо арендовали «птичку» заранее, либо где-то спёрли, хотя вернее первое, поскольку время и деньги у них были, а вот желание привлекать к себе внимание из-за угона вертушки – как раз наоборот.

На земле, рядом с вертолётом, лежало что-то мягкое, похоже, свёрнутая маскировочная сеть. Лишнее свидетельство их заблаговременной подготовки.

Патроны в пистолете у Кэтрин быстро закончились, но она продолжила стрельбу по вертолёту, схватив с сиденья М3. Вряд ли она при этом мазала, но тем не менее вертолёт продолжил взлёт, хотя и начал при этом заметно раскачиваться.

Расстреляв то, что оставалось в автоматном магазине, моя напарница отбросила бесполезный ствол, с вновь поразившей меня лёгкостью выхватила из гнезда на сиденье гарандовский карабин и несколько раз выстрелила в уже взлетевший вертолёт одиночными. И делала она это не в отчаянии, как те «дуэлянты», которых я только что покосил из пулемёта, а осмысленно и прицельно.

Тем не менее чёртова вертушка всё-таки улетела, с в дупелину пьяной грацией, рыская из стороны в сторону и едва не задевая в полёте верхушки деревьев.

– Ну и что теперь? – спросил я у Кэтрин, присаживаясь позади неё и уже настраиваясь на ругательную критику. – Упустили злодеев?

– Спокойно, командир, – ответила эта не вполне человеческая женщина, опуская карабин и тут же слегка развив свою мысль: – Нам с вами нужно прежде всего, чтобы они вывели нас на ещё двух своих, тех, чьё местонахождение мы пока не знаем. И они нас выведут, будьте уверены, поскольку теперь далеко точно не улетят. Я попала куда надо, у них повреждён двигатель и пробиты баки. Так что километров через тридцать-сорок они непременно где-то плюхнутся. К тому же один из них точно получил три или четыре пулевых ранения, а это тоже более чем серьёзно. Направление их движения я контролирую, и пока они находятся в пределах досягаемости…

– Вот интересно, а как они тут садились и почему их при этом не засекли? – спросил я, ни к кому особо не обращаясь. – Ведь здесь до ракетной позиции меньше десятка километров…

– А они и не садились. – И Кэтрин посмотрела на меня как на идиота. Я обратил внимание, что лицо у её было уже не украденным у Джеки Кеннеди, а прежним, собственным. Видимо, надобности в маскараде больше не было, а энергию всё же следовало экономить.

– В смысле?

– В том смысле, что они привезли сюда вертолёт явно заранее и, похоже, на трейлере.

– Ты уверена? С чего бы это?

– А вон там, посмотрите – колеи на траве. Явно от чего-то крупного и тяжёлого…

Я посмотрел в ту сторону, куда она показывала, но в темноте почти ничего не увидел, как ни присматривался.

– А почему их не засекли?

– Допустим, летящий и приземлившийся где-то здесь вертолёт ещё привлёк бы внимание, но если они всё делали заранее и стараясь особо не шуметь – кому они тогда нужны? От охраняемого периметра пусковой позиции здесь уже далеко, а что делалось за ним американцам явно было не интересно. Тем более что кругом почти наверняка сплошь чья-нибудь частная собственность…

– И что дальше?

– Для начала быстро переодевайтесь, – сказала Кэтрин, вылезая из-за баранки и пододвигая ко мне один из наших болтавшихся до сих пор на дне кузова М38А-1 чемоданов.

С некоторым облегчением скинув американскую подполковничью форму, я, с трудом попадая во мраке в штанины, переоделся в тёмные брюки, гражданскую рубашку и короткую замшевую куртку, заранее припасённые в чемодане. Кэтрин не стала как-то особенно менять окраску, оставшись при своём синем костюмчике (шляпку она успела где-то потерять во время погони), чёрных туфлях и сумочке, лишь дополнив свой туалет коротким серым плащом.

– Берите чемоданы, – сказала она мне, перезарядив пистолеты. Потом вернула мне один из них, сменила магазин в «Гаранде» и, прихватив пару сумок с гранатами и прочими боеприпасами, пошла к брошенному преследуемыми джипу.

– А чего на нём? – спросил я, направляясь следом за ней с не тяжёлыми чемоданами в руках, одновременно усиленно прислушиваясь, не едет ли погоня уже персонально по нашу душу? Погони не было. В лесу всё так же горело и взрывалось, но за нами никто не бежал и не ехал.

– На нашем джипе пробит радиатор и два передних колеса, – пояснила она, усаживаясь за руль «благоприобретённого» транспортного средства и, с какой-то гагаринской интонацией добавила: – Поехали, к утру здесь слишком многое может измениться.

– Ну, тогда в добрый путь, раз знаешь куда ехать, – не стал спорить я, забрасывая чемоданы через невысокий зелёный борт и примостившись на переднее сиденье рядом с водительским.

Мотор завёлся без проблем, и какое-то время мы ехали по лесу, всё так же обходясь без фар и, похоже, ориентируясь по следам трейлера, на котором сюда привезли вертолёт. Потом среди деревьев перед нами наконец обозначилась узкая грунтовая дорога, и мы поехали по ней в направлении куда-то, как я понял, на северо-запад.

В удаляющейся долине продолжало разгораться то, что я невзначай поджёг своей «искрой», зарево над деревьями стояло просто офигительное.

В какой-то момент стал слышен вой сирен, но не в долине, а, как мне показалось, где-то в стороне, причём эти сирены перемещались.

– Что это? – задал я, видимо, дурацкий вопрос, на всякий случай нащупав в кармане куртки плохо помещавшийся там пистолет с глушителем.

– Расслабьтесь. В той стороне шоссе. Это явно ближайшие местные пожарные команды на подмогу выехали. Да вы не беспокойтесь, им сейчас не до погонь…

Ну да, приедут и присвоят возгоранию какую-нибудь соответствующую категорию сложности. Они это умеют, как же, помним: «заиграл закат пожаром, но едим свой хлеб не даром…»

И, словно в подтверждение её слов, сирены затихли, удаляясь, и я услышал в ночном небе гул многочисленных турбин. Посмотрел вверх – облака, звёзды, но среди звёзд активно перемещались десятки цветных огоньков, красных и синих. Нечто подобное в наше время можно увидеть ночью возле любого аэропорта, но, разумеется, не в таком изрядном количестве. Явные БАНО. И перемещались они, как мне показалось, с запада на восток. Что, воздушные ястребы агрессивного североатлантического блока НАТО таки вскрыли запечатанные пакеты и пошли на взлёт? Я глянул на часы – циферблат был безопасно белым, а с момента взрыва ракеты в долине прошло более пятидесяти минут. При неторопливости тогдашней связи могли уже среагировать, а могли и нет…

– Что, началось? – спросил я Кэтрин, скорее констатируя факт, нежели ожидая получить ответ.

– Скорее всего, да, – сказала она как-то слишком буднично, не отрываясь от управления машиной.

Я прикинул. Около часа – это всё-таки немало. И если это ещё не пресловутый «момент ноль», за которым больше не будет вообще ничего, то уж точно состояние, очень близкое к нему, раз шестерёнки громоздкого, глобального военного механизма уже закрутились. Вполне нормальная реакция на случай войны – подъём на крыло тактической авиации. А точнее – первых, дежурных звеньев. Именно авиации тактической, поскольку рассмотреть с земли, да ещё и ночью, летящие где-нибудь, на предельном потолке, стратегические В-52 или В-47 точно не реально. То есть вполне можно было допустить, что где-то в этот момент уже началась рубка и на чьи-то головы падают бомбы, причём не простые, а водородные…

Ну а мы всё так же в хорошем темпе катили по лесу. Так продолжалось ещё с час. Затем мы свернули с дороги вправо, и там, на прогалине, я узрел что-то знакомое.

Поспешно потянув из кармана пистолет, я рассмотрел лежавший почти на боку, явно сильно приложившийся о землю при посадке, практически лишившийся несущего винта и полозьев Белл-47 с всё тем же хвостовым номером D-HG50. Но пустой, без людей. Раз при жёсткой посадке аппарат не загорелся, значит, топливо (по крайней мере его большая часть) действительно вытекло.

Моя напарница остановила джип у самого вертолёта, потом вышла на траву и критически осмотрела эту жертву аварии, с особым упором на кабину.

– Ну, что скажешь, где они, по-твоему? – спросил я, подходя и держа «беретту» в опущенной руке. И, как обычно, прозвучал вопрос по-дурацки, поскольку у неё-то как раз был некий план.

– Я всё верно рассчитала, командир. Второй тоже ранен, но, скорее всего, легко. Но он не бросил коллегу, хотя состояние того явно критическое или близкое к этому. Видимо, напарник зачем-то нужен ему живым. Поэтому один и тащит второго. Отсюда они пошли вон туда, там, примерно в километре, проходит автодорога. И сейчас, судя по данным контрольных приборов, они движутся на попутной либо угнанной машине очень малой скоростью, по прямой. И ближайший город на их пути – Нойбург…

– Это который Нойбург-ан-дер-Донау?

– Именно.

– Допустим. И что это нам даёт? Твои соображения?

– На пассажирском сиденье вертолёта очень много крови, так что один из них ранен очень серьёзно. А значит, легко предположить, что в Нойбурге они первым делом будут искать ближайшее медицинское учреждение. Больницу или, поскольку на них американская военная форма, армейский госпиталь. Раз тот, кто остался относительно здоровым, не бросил раненого, он будет пытаться спасти ему жизнь. Их отметки я всё ещё вижу, поскольку за пределы стокилометровой зоны они пока не вышли. Предлагаю нам воспользоваться тем же способом. Думаю, в Нойбурге мы их и возьмём…

– Что, убьём?

– Совсем не обязательно. Можно взять одного живым и допросить с пристрастием или, как вариант, идти за ними дальше, пока они сами не приведут нас к оставшейся парочке. Но это зависит от многих обстоятельств. На месте будет видно…

Между тем турбинный гул в вышине несколько усилился. Блин, похоже, действительно начиналось то, чего потом уже не остановишь, даже если очень захочешь…

Мы проехали ещё немного в сторону дороги, потом вылезли из джипа и пошли к шоссе пешком, прежним порядком – напарница тащит оружие и боеприпасы, а я – чемоданы.

– А в чём проблема? – спросил я громким шёпотом. – Могли бы и дальше ехать себе…

– На этом джипе дальше никак нельзя. Если всё началось всерьёз, на дорогах уже наверняка посты, и первый же из них нас остановит. Поскольку номера и маркировка с головой выдают принадлежность нашего транспортного средства…

– Логично, – согласился я.

Скоро мы вышли к шоссе, где я в компании чемоданов, «Гаранда» и сумок с гранатами затихарился в кустах, а Кэтрин, спрятав пистолет в карман плаща, пошла на дорогу. Голосовать для неё дело привычное, особенно если вспомнить наши давние игры в «Зарницу» образца 1944 года.

Очень скоро в темноте, где-то за поворотом, загудел мотор, и из-за ветвей стало видно два мельтешащих световых пятна от фар легковой машины. Потом пятна замерли (ага, значит, остановился!), а через пару минут я услышал голос Кэтрин:

– Быстрее! Сюда!

Прихватив все наши «пожитки», я ломанулся через кусты. Поскольку стрельбы и шума слышно не было, с равной долей вероятности моя напарница могла как просто уговорить ночного автовладельца подвезти нас за умеренную плату, так и без лишних слов замочить бедолагу.

Выйдя на дорогу с чемоданами и сумками в руках и «Гарандом» на плече, я увидел, что машина была обычным светло-серым «Фольксвагеном Жуком». Шофёра ни в машине, ни рядом с ней не было, равно как и крови с прочими следами борьбы, произошедшей вследствие насильственного отъёма транспортного средства.

Очень похоже, что всё-таки убила или как минимум вырубила и оттащила под кусток. И когда она всё успевает?

– А где водила? – спросил я на всякий случай.

– Это неважно, – отмахнулась Кэтрин (с такой интонацией, словно она за несколько минут этого «автовладельца» не просто убила, а ещё и съела сырым), закидывая наше барахло на заднее сиденье. – Залезайте быстрее. Времени нет…

Потом привычно заняла водительское место, я сел рядом с ней, и мы двинули дальше на северо-запад, в сторону этого самого Нойбург-ан-дер-Донау.

Ехали мы медленно, и я понимал, почему Кэтрин не торопится. Раз всё только началось, посты с проверкой документов могли начать ставить где угодно, и малая скорость давала некоторое время на обдумывание дальнейших действий, тем более что по летящей на максимуме тачке патрульные в столь нервное время могли начать палить и без малейшего предупреждения. Но как-то сонно было пока в этом бундесдойчевском заграничном королевстве, даже, пожалуй, слишком – спят усталые игрушки, немцы тихо спят… Единичные машины, обгонявшие нас или попадавшиеся навстречу, были сплошь гражданскими легковушками. Похоже, местный народец ещё не вполне просёк, что же именно сегодня началось. Войну всегда удобно развязывать именно ночью или на рассвете, пока все спят, а радио и телик выключены…

И тут, словно угадав мои мысли, Кэтрин резко надавила на тормоз, а потом вдруг заглушила двигатель остановившегося «Жука». Мы встали, я вопросительно посмотрел на неё, и в тот же момент по ушам гулко ударило нечто, похожее на раскаты очень дальнего грома. Повеяло сильным ветром, от которого верхушки придорожных деревьев закачались. Опустив дверное стекло, я выглянул наружу и увидел где-то у самого горизонта, почти строго на юг от нас, медленно расползающееся далеко в стороны белесое свечение, мгновенно обретавшее явно багровый оттенок. Пожалуй, это было слишком уж мощно для оставшейся совсем в другой стороне ракетной позиции в долине. Ага! То есть моя напарница как-то чувствует электромагнитный импульс и, похоже, тормознула, чтобы сохранить в целости двигатель?!

– Это то, что я думаю? – выдал я, уже понимая, что именно мне ответят, но не спросить не мог, поскольку до этого я никогда не видел вживую ядерных взрывов. И тут же уточнил: – Километров полсотни на юг?

– Да. Больше всего похоже на Мюнхен. Килотонн сто, не меньше. Ну а характерного гриба вы с такого расстояния не увидите, даже не пытайтесь…

Да я теперь на эти, мать их, грибы ещё вдоволь насмотрюсь! По гроб жизни! Ну всё, действительно звиздец… Похоже, последние тормоза и запоры действительно слетели, и наши ударили в ответ… Понеслась… Для нас двоих в этой ситуации единственным плюсом было снятие всяческих ограничений по части ущерба. Теперь мы могли убивать направо и налево, невзирая на лица, но что толку? Ведь на ядерной войне всё равно убьют почти всех…

Спрашивается – вот на фига, а? Бляха медная, кому и зачем это нужно? Здесь ещё не успели осознать, что ядерная война – штука сугубо одноразовая и годится больше для взаимного пугания? Хорошо, допустим, уничтожил ты своего врага целиком, и что? Ведь победителю всё равно не будет никаких плюсов и бонусов, ибо он-то тоже непременно сдохнет, но чуть позже и не в пример мучительнее. Начиная подобное, надо всегда понимать, что плохо в итоге будет всем. Не говоря уж о том, что туалетная бумага, соль, спички, чистая вода из водопроводного крана и прочие подобные им «блага цивилизации» при этом точно исчезнут из свободного доступа на как минимум ближайшие лет сто. Не проще ли надувать друг перед другом щёки и сидеть ровно, точно зная, кто твой враг, чего он хочет и чего от него ждать? Кнопки-то нажать проще всего, а вот результат нажатия вовсе не очевиден. Но, увы, что сделано, то сделано. Меня же честно предупреждали, что я могу увидеть худший вариант развития Карибского кризиса? Предупреждали. Вот и наблюдай теперь. Похоже, людоедский план наших «клиентов» оказался выполнен, по крайней мере, в части первого пункта. Правда, будут ли в нём ещё какие-то пункты, кроме первого, теперь вообще непонятно…

Постояв несколько минут, мы тронулись с места и поехали дальше. Мотор завёлся без проблем, хотя, по-моему, на таком расстоянии электромагнитный импульс вряд ли мог сжечь нашу систему зажигания. Хотя, как знать, в здешних арсеналах есть «бахалки» и помощнее.

Ну а шоссе оставалось каким-то уж слишком пустым – за десять минут навстречу не попалось ни одной машины. Первый шок, или впереди нас ждали поганые сюрпризы?

Оказалось, что, скорее, второе. Прислушавшись, я со странным чувством понял, что различаю сквозь шум мотора смутно знакомый, уже порядочно подзабытый со времён похождений в начале сороковых звук – густой, не затихающий гул на востоке. Спросите – на что это похоже? Правильно – на канонаду. Причём каких-то полчаса назад я её вроде бы ещё не слышал. Ну всё, выносите святых, сливайте воду, тушите свет, сушите вёсла, кажется, после того как где-то восточнее Эльбы упали первые три «Редстоуна», ГСВГ, запустив какой-то припасённый специально для такого случая план, пошла в атаку по всей линии границы ФРГ и ГДР, от Щёнберга до Плауэна.

Если это так, теперь главный вопрос состоит в том, что и у кого кончится раньше – люди, танки, патроны, горючее, ядерные заряды или что-то ещё. И сразу же стало непонятно, чего теперь вообще ожидать – скорого появления прорывающихся к Ла-Маншу советских дивизий или же падения на голову боеголовки или бомбы в сколько-то там килотонн. А ведь может быть вообще и так и сяк, причём одновременно…

Занимался серенький осенний рассвет первого дня самой последней войны. Багровое зарево на горизонте бледнело, но отнюдь не исчезало.

Столь ожидаемый нами городишко наконец открылся впереди, среди холмов и перелесков. За деревьями просматривались максимум трёх-, четырёхэтажные дома под красными крышами, каких-то особо новых зданий я не увидел. Да и вообще всё вокруг было какое-то мелкое, сообразно масштабу. Тут и в начале следующего века проживали от силы тысяч тридцать народу. Провинция она и есть провинция, пусть даже и западногерманская…

В одном месте, близко к центру города, я увидел длинное белое здание в четыре этажа, с двумя округлыми башенками на торцах, которое, что называется, «господствовало над местностью» и, по идее, должно было хорошо просматриваться со всех въездных точек.

– Это что за шедевр архитектуры? – спросил я напарницу.

– Нойбургский замок, здешняя главная достопримечательность.

– Единственная?

– Практически. Кроме него здесь достойны внимания туристов разве что ратуша, дворцовая капелла в стиле маньеризма и церковь Святого Петра и Святой Урсулы в стиле рококо, если я всё верно помню…

– Думаю, с них вполне достаточно. Сдаётся мне, что, если и дальше пойдёт в том же духе, скоро у них не будет и этого. Какие-нибудь крупные предприятия, военные объекты, узлы коммуникаций и прочее в городе есть?

Вопрос был не праздный, поскольку очень не хотелось попасть в щекотливую ситуацию, когда ты въезжаешь в город, а в этот момент появляется бомбардировщик с атомной бомбой или откуда-то из-за горизонта прилетает оперативно-тактическая ракета, нацеленная на какие-нибудь казармы или танкоремонтный завод. Ну а дальше всё понятно – почувствуй себя дровами в печке…

– Из имеющих военное значение объектов здесь разве что мосты через Дунай и железнодорожная станция, – сказала Кэтрин и тут же успокоила меня: – Не нервничайте, командир. Если Советская армия перешла в наступление, эти мосты ей понадобятся в целости и сохранности. Так что я не думаю, что на этот город сбросят термоядерную бомбу. По крайней мере, в ближайшие несколько часов…

Очень хотелось в это верить…

Через пару минут на въезде в город нам наконец встретился полицейский пост – такой же, как у нас, только ярко-зелёный «Фольксваген Жук» с белыми крыльями, надписью «POLIZEY» на дверях, мигалкой и рупором «матюгальника» на крыше. Ещё на двери «Жука» была эмблемка – что-то вроде золотистого солнышка с чёрным бундесдойчевским орёликом в центре. Вообще, насколько я помнил, вплоть до начала 1990-х, что на западе, что на востоке Германии, полицейские машины всегда были зелёно-белыми (исключение – в полиции некоторых земель и городов ФРГ были целиком зелёные автомобили), только в ГДР на них писали «VOLKSPOLIZEY».

По-моему, этот пост был самой обычной автоинспекцией – четверо полицейских в сероватых форменных плащах и фуражках с белыми чехлами, похоже, не обращали на проезжающие гражданские машины никакого внимания и вообще имели вид весьма растерянный. Видимо, им ещё не поступало никаких внятных приказов о том, что нужно делать и кого именно ловить, да и информации об обстановке тоже явно не было, хотя ядерный взрыв за горизонтом, в общем, трудно не заметить. За признаки начавшейся войны можно было считать разве что несуразные английские автоматы «Стэн» за плечами у двух бундесполицаев. Хотя вооружили их явно до того, как всё началось. Спрашивается, стоило ли пересаживаться с джипа на «Жук», если им всё настолько пофиг? А с другой стороны, какой смысл сожалеть о том, что давно сделано?

На улицах городка было тихо, что не удивительно для рассветных часов – прохожих нет, свет в домах не горит, жалюзи опущены, ставни закрыты. Хотя нет, стоп… За последующие несколько минут мимо или навстречу нам проехали штук пять легковых автомобилей и все они были заполнены, что называется, под завязку (в каждом сидели по пять-шесть человек, включая детей), а на их багажниках поверх кузовов трепыхались какие-то торопливо упакованные и увязанные тюки, узлы, чемоданы. И, как я успел понять, все эти тачки направлялись прямиком на запад. Все самые умные и предусмотрительные резко встали на лыжи, или у какой-то части западных немцев просто сработал инстинкт, затаившийся в подкорке с времён окончания прошлой войны?

Вообще, во все времена не очень понятно, плохо это или хорошо, когда какая-то часть населения начинает паниковать и убегать куда глаза глядят. Хотя, безусловно, главным отрицательным моментом было то, что все эти беглецы и беженцы теперь остановятся только у какого-нибудь ближайшего моря (то есть на берегу Атлантики или Адриатики) и одновременно наглухо забьют пробками из машин и тел все дороги на этом своём пути в никуда. Как бы не пришлось переходить на гусеничный или воздушный транспорт…

Далее мы проехали по одному из довольно старых мостов через пересекающий город не слишком широкий в этих местах Дунай или один из его притоков. Характерно, что никаких сирен раннего оповещения или воздушной тревоги пока слышно не было. Берегут сон своих сограждан, чтобы они тупо проснулись мёртвыми? Хотя… Было в конце 1980-х такое американское кино про ядерную войну – «На следующий день». Так там жена одного из главных героев, которая сладко спала в момент, когда на их славный Канзас-Сити упала русская ракета, оказалась явно счастливее своего мужа, быстро облысевшего от проникающей радиации профессора-медика, у которого от всего увиденного, после того как оная боеголовка свалилась, потом медленно, но непоправимо ехала, тихо шурша шифером, крыша…

Хотя нет, как и Штирлиц, я явно недооценил немецкую педантичность. В утреннем воздухе возник некий посторонний звук, а потом по набережной навстречу нам проехала ещё одна зелёно-белая полицейская машина, причём на сей раз это был более солидный, чем-то похожий на нашу «Волгу» ГАЗ-21, «Опель Капитан» P-2 с матюгальником на крыше. Как раз из этого матюгальника что-то вещали. Судя по шорохам и не самому хорошему качеству звука, это была заранее заготовленная запись с бобинного магнитофона – ровный и бесстрастный женский голос, часто употреблявший слова вроде «zivilistschutz» и «zivilvertei-digung». Прислушавшись, я напряг все свои скудные познания в немецком и сумел понять, что, похоже, местные власти в лице Министерства внутренних дел земли Бавария и 10-го округа гражданской обороны ихней «Бундесреспублики» просят граждан сохранять спокойствие и до особого распоряжения на улицы не выходить. Также я уловил обещание насчёт некоего «важного сообщения», которое вскоре будет передано по трансляции. Ага, двадцать второго июня, ровно в четыре часа, помним, как же… Только с момента, когда красиво полыхнуло над Мюнхеном, прошло уже часа три, а в стольном граде Бонне, похоже, ещё толком не определились, идёт война или нет. Всё как всегда. Конечно, в том случае, если Бонн всё ещё стоял на прежнем месте – как-то слабо верилось в то, что советский генштаб в данном случае ограничился одним Мюнхеном…

Петляя дальше по городу, мы увидели на одной из улиц длинную колонну лёгких танков М41 и грузовиков с чёрно-белыми бундесверовскими крестами, шедшую куда-то на восток. Так, начинается… Не знаю, как насчёт мегатонного заряда, но повод для банального авианалёта на этот самый Нойбург уже появился…

– Ну и где наши красавцы? – спросил я плотно занятую управлением «Жуком» Кэтрин. – Не потеряем мы их?

Здесь я понял, что вопрос неожиданно получился прямо-таки в стиле диалога Жеглова с Копытиным. Ага, а дальше будет: «ничего мы их не потеряем», «у «Студера» мотор втрое» и, наконец, «стреляй, Глеб Егорыч, уйдут»…

– Не потеряем, – отмахнулась напарница (почти попала, хотя она этот отечественный сериал и не видела). – По всем признакам они сейчас находятся в каком-то здании и никуда не двигаются. Это где-то на северо-западе города. И, cудя по всему, это здешняя больница «Klinik Sant Elisabeth Noiburg in der Donau». Других медицинских учреждений там нет. Так что не уйдут.

– И какой у нас план? Зайдём туда с ксивами какой-нибудь местной силовой структуры и попытаемся их арестовать?

– Угадали, командир. В нашем случае это самый быстрый способ, хотя и не дающий никаких гарантий…

– Это почему?

– Потому что те, кто нам нужен, почти наверняка попытаются сбежать, начнут отстреливаться и вообще поднимут большой шум. Но выбора у нас сейчас нет. Война уже началась, до границы с Восточной Германией здесь чуть более двухсот километров, а до границы с Чехословакией – сто с небольшим.

– То есть ты хочешь сказать…

– Именно. В ближайшие пару часов может случиться что угодно. Сюда подойдут танки Организации Варшавского договора или в лучшем случае проходящие через город войска НАТО начнёт бомбить авиация противника, – сказала моя напарница и уже более по-деловому прибавила: – Оружие проверьте.

Я проверил свою «беретту» – всё было в порядке и заряжено.

Кэтрин молча сунула мне запасную обойму, а спустя минуту – ещё и тёмно-зелёное удостоверение личности с уже привычным чёрным, выглядевшим каким-то ощипанным, бундесдойчевским орлом на обложке. Фото в документе было моё. Оказывается, теперь меня звали Михаэль Функе и, если верить удостоверению, я был сотрудником ASBw (если полно – «Amt fur Sicherheit der Bundeswehr»), то есть военной контрразведки бундесвера, а если точнее – её мюнхенского подразделения MAD-Stelle 61. Была у бундесдойчей такая почтенная организация (кстати, почему была, она и в следующем веке есть, только они её, как обычно, зареформировали по самое не могу), которой в эти годы руководил бригадный генерал Йозеф Шельмар, один из людей Гелена, очень милый персонаж из числа тех, по кому в 1945-м явно плакала верёвка – за войну с Россией на Восточном фронте сей военачальник имел Айронкрейц, да и за борьбу с партизанами на Балканах он тоже удостоился пары каких-то цацок. Кстати, подписано моё удостоверение было именно им. Ну да ладно, конечно, не Джеймс Бонд, но и ASBw это в нашем случае больше, чем ничего…

– Только когда зайдём, лучше молчите, командир. Говорить буду я, – «проинструктировала» меня напарница. И очень вовремя, поскольку за ветровым стеклом «Жука» как раз появилось построенное явно не позднее начала XX века серо-корчневое четырёхэтажное здание в виде угловатой подковы, с узкими окнами. Главный вход в него, похоже, был с торца, на вывеске над крыльцом я увидел красный крест и буквы «Klinik Sant Elisabeth Noiburg in der Donau». Правее над входом слегка подсвечивалась более крупная надпись: «Notaufnachme» (приёмный покой то есть).

Стало быть, приехали мы куда нужно.

Остановив машину, моя напарница начала осматриваться. В середине «подковы» больничного здания был второй вход, возле которого стояли две белые «Скорые помощи» – угловатый фургончик в стиле Второй мировой и более современный фольксвагеновский микроавтобус. У крыльца приёмного покоя вытянулась в ряд парковка, состоявшая явно из машин сотрудников клиники. Здесь было полтора десятка машин, в основном малолитражные «Изетты» и «Жуки», на фоне которых выделялся чёрный «Опель» выпуска явно 1940-х годов и стоявший с самого края, отливавший серебристым металликом полуспортивный «Мерседес-Бенц 300SL» – такая обтекаемая, весьма элегантная штуковина, «фишкой» которой были поднимавшиеся вверх двери. Если кто не помнит – именно такой (чуть ли не единственный тогда в СССР экземпляр) засветился в детективе «Мёртвый сезон», про похождения героического полковника Ладейникова (он же Донатас Банионис) в какой-то мифической стране НАТО вроде Дании.

Подумав с минуту, Кэтрин поставила наш «Жучок» рядом с блестящим «мерином» и заглушила двигатель. Ни одного полицейского или военного у входа или поблизости от клиники не наблюдалось, что, на мой взгляд, было странно. По идее, при появлении этих раненых «американских вояк» здешние дисциплинированные медики должны были вызвать каких-нибудь представителей «органов», без разницы от кого – местных властей или оккупационной заокеанской армии. Да и вообще, на крыльце и у машин не было ни одного человека. Слишком раннее утро?

Никакой беготни и паники тоже пока не чувствовалось, хотя что-то подсказывало мне, что это весьма обманчивое ощущение. Похоже, мы приехали сюда в тот редкий момент, когда война уже идёт, а сплошной поток раненых и покалеченных ещё не потёк в больницы и госпитали. И, судя по всему, парочка наших «клиентов» сегодня оказалась в числе первых. Весьма незавидное и где-то даже трагическое «первенство». Если всё идёт так, как идёт, здешние больницы захлебнутся в этом мутном потоке через считаные часы…

С одной стороны, всё это было хорошо (тишина нам на руку), а с другой – плохо (поскольку в любой момент мог начать прибывать транспорт с ранеными).

– Жизненные показатели одного из наших подопечных закритические, – прервала мои мысли напарница, пряча «беретту» с глушителем в правый боковой карман своего плаща.

– Прямо помирает?

– С вероятностью восемьдесят пять – восемьдесят семь процентов. Спрячьте ваш пистолет, командир. И без надобности не доставайте.

С этими словами она вылезла на свежий воздух. Я засунул длинный и неудобный из-за глушителя ствол во внутренний карман куртки (он там еле-еле поместился), рассовал по другим карманам запасную обойму и удостоверение. Потом, застегнув куртку, заглянул на заднее сиденье и достал из сумки с трофейным боезапасом две американские гранаты М26 – по форме вроде нашей «лимонки», но с гладкими, а не ребристыми корпусами. При этом мне пришло в голову, что вообще со стороны это должно выглядеть более чем подозрительно – вполне обывательского вида «Фольксваген» (кстати говоря, честно угнанный на большой дороге), на заднем сиденье которого среди чемоданов свалены ещё и туго набитые армейские подсумки с гарандовским карабином в придачу. Любой полицейский, заглянув через стекло, тут же поднимет тревогу. Слава богу, полицейских вокруг не было. Во всяком случае – пока…

Воровато сунув гранаты в боковые карманы куртки (зачем я их в этот момент вообще прихватил, сам не мог понять – чисто инстинктивно, сработало что-то вроде фронтовой привычки, мало ли), я выбрался из машины. Видела Кэтрин мои манипуляции или нет – не знаю. Во всяком случае, она ничего по этому поводу не сказала.

Далее мы, напустив на себя максимально деловой вид, поднялись по ступенькам и вошли в приёмный покой сквозь широкую стеклянную дверь. Подозреваю, что мы выглядели довольно странной парочкой – молодая, весьма модно одетая женщина и как попало прикинутый рослый мужик в мятых шмотках, со слишком туго набитыми карманами…

А вот внутри клиники некие признаки паники, кажется, присутствовали. Освещение горело явно вполнакала и в конце коридора первого этажа было видно каких-то бегающих людей в белом. Некоторые из них тащили картонные коробки и что-то кричали друг другу. Что именно они орали – разобрать я не смог, как ни пытался…

За высокой стойкой обвешанного жизнерадостной рекламой каких-то лекарств концерна «Байер» приёмного покоя нас встретила довольно страшненькая, хотя и вполне себе молодая (на вид лет двадцать пять, не больше) медсестра или санитарка в синем форменном платье с длинными рукавами, дополненном накрахмаленными белыми передником и косынкой. Взгляд у медсестры был испуганно-потерянный, и она всё время косилась то на два стоящих перед ней на стойке телефонных аппарата (явно городской и внутренний), то в тот самый коридор, куда-то себе за спину.

– Was wollt ihr? – спросила эта фрау.

Моя напарница выпростала из кармана удостоверение и сунула его прямо под острый, буратиноподобный нос медсестре. Одновременно достал и раскрыл свой документ я.

– Незадолго до нас сюда должны были приехать два человека в американской военной форме, – разъяснила Кэтрин что же именно нам угодно (если я всё верно уловил из её германской мовы), и уточнила: – Оба с пулевыми ранениями. Нам сообщили, что они направились куда-то в эту сторону. Так где они?

Такой вопрос в сочетании с удостоверениями армейской контрразведки заставил медсестру заметно стушеваться. Однако она быстро пришла в себя, шумно выдохнула, повернулась в сторону коридора и позвала какого-то «герра Хирншлегера». Через минуту там открылась одна из дверей и указанный «херр» (судя по белому халату и стетоскопу на шее – явно дежурный врач), тощий очкарик лет сорока, чьи умело постриженные жидкие волосы, узкие брюки, остроносые туфли и сорочка из ацетатного шёлка с ярким узким галстуком в вырезе докторского халата явно намекали на какую-то последнюю моду.

Мы снова предъявили аусвайсы ASBw, и Кэтрин повторила свой вопрос.

– Да, они приехали меньше часа назад, – ответил модный герр с явным удивлением. – Сейчас они должны быть в смотровой, на втором этаже. Одного уже могли отвезти в операционную…

– Проводите нас, – потребовала моя напарница тоном, не терпящим возражений. – А остальных прошу оставаться на местах! И без паники! Это коммунисты, вражеские агенты с востока, и они вооружены! Никому ничего не предпринимать, пока мы не вернёмся или пока вы не услышите стрельбу!

– При всём желании это невозможно, – пролепетала заметно испугавшаяся последней фразы медсестра. – Городской телефон почему-то не работает…

Ага, значит, всё действительно началось всерьёз…

– Folgen sie mir, bitte! – пригласил нас герр Хирншлегер.

Спрятав удостоверения, мы последовали за ним через коридор к лестнице на второй этаж. Лифт в клинике был, но, такое впечатление, что не работал. Внутренняя отделка больницы была вполне в стиле соответствующего десятилетия (лампы дневного света, металлические и пластиковые элементы декора), из-за чего внутри клиника выглядела явно современнее, чем снаружи. На площадке первого этажа даже стояло на подставке нечто вроде абстрактной скульптуры, более всего напоминавшей обрезки различных геометрических фигур, по прихоти автора хаотически слепленные между собой – ещё одна дань моде.

А вот персонала в клинике было как-то не особо много – на первом этаже суетились с папками и коробками несколько санитаров (на докторов они явно не тянули – слишком простецкая внешность) и медсестёр, а на верхних этажах было и вовсе тихо.

– Вы не знаете, что вообще происходит? – поинтересовался сопровождавший нас медик у моей напарницы, когда мы начали подниматься на второй этаж.

– Был ядерный взрыв в районе Мюнхена, – сказала она в ответ и уточнила, явно стараясь не ляпнуть лишнего. – Несколько часов назад во всех воинских частях НАТО объявлена боевая тревога. Судя по всему, ночью действительно началась широкомасштабная война с восточным блоком. Из-за перебоев со связью свежей информации у нас не больше чем у вас. Тем более что мы с напарником уже второй день на задании, ловим шпионов. Но имейте в виду, что это строго секретно!

– Тоже мне секрет… То, что случилось в Мюнхене, трудно было не заметить, – пробурчал явно разочарованный и не очень понявший реплику насчёт секретности Хирншлегер. – Сначала был этот взрыв, потом нам позвонил непонятно кто из земельного департамента здравоохранения и дрожащим голосом велел срочно принять к исполнению протоколы гражданской обороны, на случай войны и авиационных налётов. Потом вдруг одновременно отключились городской телефон и электроснабжение. Нам пришлось запустить аварийный генератор, теперь свет в клинике есть, но запас горючего к нему всего часов на двенадцать. И никто толком не знает ни что делать, ни что происходит вокруг. Чёрт, как же не вовремя, и именно в моё дежурство…

Вот интересно, что бы изменилось, будь он в эту ночь не в клинике, а дома? И, кстати, если начались серьёзные проблемы с электричеством, в городе уже должны были пойти и перебои с водоснабжением (о которых наш новый знакомый почему-то не упомянул, возможно, просто ещё не в курсе), ибо вода по водопроводным трубам идёт отнюдь не самотёком…

– А с чего такая суета? – спросила у него Кэтрин.

– Понимаете, в клинике у нас сейчас минимальное количество персонала, обычная дежурная ночная смена. И вызвать остальных не можем, потому что не работает телефон, хотя это первое, что мы должны сделать в рамках тех самых экстренных протоколов гражданской обороны. Более того, мы всё ещё не можем найти и всех положенных документов. Похоже, они в сейфах и кабинетах, владельцев которых нет на работе. А учитывая, что в последний час по системе оповещения гражданской обороны передают категорическое требование не выходить на улицу до особого распоряжения, которое к тому же постоянно дублирует и городская полиция, они сюда доберутся очень не скоро… А тут ещё эти раненые американцы, которые утверждают, что русские танки уже в пятидесяти километрах от города…

Мы с Кэтрин молча переглянулись. Так вот почему они здесь так засуетились. Самый страшный кошмар для немца, если он, конечно, не из ГДР (здешний восточный немец сам ездит на русском танке, вызывая подобным сочетанием тихий ужас и кровавый понос у надменных соседей) – «русские танки прорвались»…

Излишне чистая лестница вывела нас на второй этаж. Каблуки туфель моей напарницы зацокали по цементно-плиточному полу коридора, и в этот самый момент в нашу сторону ударили два, показавшихся мне совершенно оглушительными в замкнутом объёме, пистолетных выстрела. Некто целился явно в нас, но мы всё-таки кое-что умели, и Кэтрин, как мне показалось, ещё до первого выстрела, резво ушла в сторону, буквально влипнув спиной в стенку, а я, следуя за ней, успел бухнуться ничком на пол, одновременно обнажая ствол. Так что обе пули достались бедному герру Хирншлегеру, который, как и положено хозяину, шёл первым и, разумеется, на огонь по своей персоне явно не рассчитывал. Я вообще думаю, что в тогдашней ФРГ стрельба по человеку в белом халате, да ещё внутри клиники, должна была вызывать прежде всего удивление, хотя, с другой стороны, разные, склонные палить и размахивать колющими и рубящими предметами направо и налево, маньяки и психи в сочетании со свободной продажей оружия кому попало на Западе были всегда. В итоге после второго выстрела несчастный доктор с залитым кровью лицом, словно мешок, безмолвно сполз по стене к ногам Кэтрин.

– Убит, – констатировала моя напарница, торопливо ощупав тело. Хотя это можно было понять и без всякого осмотра – одна из пуль попала доктору точнёхонько в левый глаз, расколов одно стекло его очков в модной оправе. Если рассудить здраво – практически счастливец, успел быстро и относительно безболезненно умереть в момент, когда ещё можно было хоть на что-то надеяться, искренне полагая, что гибель этого мира не вполне очевидна и что-то возможно исправить. Возможно, его даже успеют похоронить по-человечески…

Одновременно с выстрелами где-то в глубине коридора завибрировал бьющий по нервам истошный женский визг, и сразу стало понятно, откуда именно стреляют – из кабинета справа, примерно в середине второго этажа, третья дверь от нас.

Бухнул третий выстрел. Кэтрин два раза бесшумно выстрелила из «беретты» в ответ, явно рассчитывая не поразить стрелявшего, а лишь загнать его обратно за дверной проём – на пол коридора полетели отколотые от косяка краска и куски штукатурки.

Визг продолжился, похоже, в среде «прошлонавтов» из будущего по-прежнему был в ходу «классический» стиль Басаева, Радуева и Хоттаба, чуть ли не главным тактическим приёмом которого было в случае необходимости прикрываться женщинами, детьми и стариками. Ну ничего, блин, не меняется с годами…

Одновременно снаружи, где-то на улице, возник новый навязчивый звук – вой полицейской сирены. И он быстро приближался. Интересно, если у них таки не работает телефон – когда же они успели? Либо покойный доктор рассказал нам не всё (падла лживая!), и они успели вызвать кого-то, чтобы разобраться с этими «американцами» ещё до начала проблем со связью, либо всё было ещё проще – услышав стрельбу на втором этаже клиники, кто-нибудь из медперсонала просто выскочил на улицу и остановил первую попавшуюся машину полицейского патруля, благо их сейчас моталось по Нойбургу достаточно. Но ни тот, ни другой вариант не сулили нам ничего хорошего…

– Прикройте меня! – крикнула моя напарница, бросаясь вперёд. Я поднялся на колено, готовясь открыть огонь, но больше в нас никто не стрелял. Поэтому, почти не раздумывая, я рванул за ней. Времени у нас, похоже, не было совсем, буквально через считаные минуты у нас на хвосте должны были нарисоваться бундесполицаи или бундесвояки.

Ежесекундно ожидая выстрела в упор, мы почти одновременно ворвались в ту самую смотровую. Там была типичная, аккуратная больничная обстановка – кафельные стены, белёный потолок с живо напомнившим мне травмпункты из нашего времени круглым осветительным прибором. По стенам теснились застеклённые шкафы и столики с никелированным медицинским железом. В левый ближний угол забились две вставшие на четвереньки медсестры в уже знакомой синей униформе и передниках (визжали как раз в основном они, хотя при нашем появлении обе почему-то сразу заткнулись). А прямо впереди нас, под окном, лежал в позиции «лицом вниз, руки за головой» мужик в белом халате, то ли врач невысокого ранга, то ли медбрат. Он не визжал, но заметно трясся.

Справа была запертая дверь в соседний кабинет, а в центре композиции возлежал на столе раздетый до пояса то ли лысый, то ли бритый наголо человек в слегка спущенных американских армейских брюках, излишне серьёзное и где-то даже барственно-многозначительное лицо которого показалось мне смутно знакомым. К руке лежащего была подсоединена капельница, кругом валялись окровавленная марля и медицинский инструментарий, а рядом со столом стояла ещё и каталка (на ней его привезли снизу или собирались везти отсюда в операционную?), но, судя по бессильно завалившейся набок голове с синюшными губами и остекленевшим глазам, жизнь уже покинула этого «пациента». Тут, по-моему, требовался уже не врач, а патологоанатом. А в голове моей тем временем сводилась нехитрая бухгалтерия – стало быть, двое придурков из интересующей нас «пятёрки» буйных уже мертвы, значит, осталось ликвидировать троих, одного мужичка и двух бабёнок…

– Nieder legen! – заорала Кэтрин, видя, что затихшие на полу медики некстати зашевелились. А потом прицелилась в лежавшего на столе типа и практически в автоматическом режиме высадила весь остаток обоймы ему в бритую голову – содержимое явно давшей трещину бестолковки подлежавшего уничтожению гада в изобилии попало на лежавшего у окна человека в белом, от чего тот завибрировал ещё больше. Медсёстры пригнулись ещё ниже к полу, и их душераздирающая истерика возобновилась.

Затруднив идентификацию и этого тела, моя напарница сменила обойму. Одновременно за запертой дверью, ведущей в соседний кабинет, раздался хорошо слышный даже сквозь поросячий визг немок звон битого стекла. Я с силой пнул дверь, но она не поддалась. Пришлось выстрелить в замок, и от следующего удара ногой дверь распахнулась. Там был кабинет чуть поменьше первого, со шкафом, письменным столом и кушеткой – в соседней комнате больных осматривали, а здесь, похоже, заполняли сопутствующие бумажки. Окно было распахнуто, одного стекла не хватало (видимо, слишком резко открывали раму), на полу и подоконнике хрустели осколки.

Кэтрин бросилась к окну и, едва глянув туда, подняла пистолет, выстрелив дважды.

Подбежав вслед за ней к оконному проёму, я увидел из-за её спины, как по мостовой, заметно прихрамывая, пересекает улицу и убегает за угол ближайшего дома человек в зелёной американской форме с большим пистолетом в опущенной руке. Что сказать, силён мужик, раз сиганул со второго этажа. Хотя если захочешь жить – сиганёшь и с куда большей высоты, бывали, знаете ли, случаи…

А где-то, у самого входа в клинику, продолжала надрывно выть полицейская сирена.

– Всё, – сказала Кэтрин по-русски. – Далеко он от нас не уйдёт, а догонять его прямо сейчас нет смысла. Уходим, командир. Надо выбраться отсюда с минимальными потерями!

Мы выскочили из кабинета (парализованные страхом медики продолжали лежать на полу вокруг стола с трупаком), но направились не туда, откуда пришли, а прямиком к служебной лестнице в середине коридора, судя по всему, ведущей к стоянке «Скорых». В момент, когда мы достигли первого этажа, сирена снаружи неожиданно выключилась, зато позади нас стали отчётливо слышны несколько голосов и топот тяжёлых ботинок явно казённого образца.

На нашем дальнейшем пути вниз по зданию не встретился ни один человек. Похоже, услышав пальбу, всё живое предпочло затихариться. Торопливо заглядывая в попадающиеся навстречу открытые двери кабинетов (вдруг там затаился кто-то не учтённый и вдобавок вооружённый?), Кэтрин первой выскочила на улицу, миновав несколько стоявших вдоль стен каталок.

А топот был уже на лестнице позади нас, а потом оттуда сверху вниз пустили, явно для острастки, понимая что не успеют, короткую автоматную очередь. Стараясь не снижать темпа, я на ходу успел поставить одну из каталок поперёк больничного коридора, потом достал из кармана гранату, сдёрнул чеку, положил смертоносное «яичко» на эту каталку и выбежал наружу, заорав по-русски:

– Пригнись!

Через пару секунд внутри, за нашими спинами, бабахнуло, посыпались выбитые взрывом оконные и дверные стёкла, зашелестели осколки. А потом там кто-то истошно заорал от боли. Граната явно не пропала даром…

Впрочем, Кэтрин явно не собиралась (или не успела) пригнуться, поскольку, выскочив вслед за ней из-за «Скорых» на улицу, я увидел примерно то, что в одном сериале из уголовной одесской жизни именовали «картина маслом».

У главного входа в клинику стояли два зелёно-белых полицейских «Жука» и тёмно-зелёный армейский рыдван «Фольксваген Мунга», он же DKWF91, бундесверовский открытый драндулет вроде всем известного «Кюбельвагена», но с круглыми крыльями и массивным угловатым капотом мотора спереди. И от этих машин в нашу сторону быстро шли, растянувшись цепочкой и норовя перейти на бег, шестеро в казённой форме – трое полицейских и трое солдат. Эти полицаи уже были не из автоинспекции, а явные городские шуцманы, в светло-серых шинелях и старомодных кожаных касках с бляхами, двое с девятимиллиметровыми пистолетами-пулемётами «Вальтер» МР, третий с пистолетом. Солдаты были в зелёной, очень похожей на американскую (тогда всё НАТО носило такой фасончик) форме бундесвера и покрытых сеточками американских же касках, при полном наборе амуниции и с автоматическими винтовками «Хеклер-Кох» G3 наперевес. Если кто не помнит, именно с такой (попавшей на «Мосфильм» явно откуда-нибудь из братских Анголы или Мозамбика) трофейной волыной бегал по недостоверным подземельям американской военной базы майор Шатохин (он же Михаил Ножкин) в старом фильме «Одиночное плавание». Я подумал – не рановато ли для таких стволов? А потом припомнил – нет, G3 у них на вооружении аж с 1959-го, с того момента, когда стандартным для НАТО сделали американский патрон 7,62-мм…

В общем, силы сторон были явно не равны, и, если у наших новых противников до этого были какие-то сомнения на наш счёт, моя дурацкая частная инициатива в виде предостерегающего вопля на языке Белинского и Гоголя рассеяла их в один момент. Так что теперь они, грозно выпучив глаза, бежали наперерез нам с оружием на изготовку, взводя затворы и не очень оригинально крича:

– Waffen fallen lassen!

«Я те брошу, – подумал я. – А если брошу, то не оружие, а кое-что другое». Как-никак, вторая граната оставалась при мне. При этом было видно, что солдаты и полицейские ведут себя крайне неуверенно – ещё не отвыкнув от рутинной службы мирного времени, они не торопились стрелять в неизвестных, пусть и вооружённых людей. Как видно, полагали, что один только их грозный внешний вид убедит нас сдаться.

Возникшая пауза давала лишние секунды на то, чтобы сориентироваться. Но главная проблема оказалась в том, что я-то ещё мог сделать пару шагов назад и укрыться за санитарными машинами, а вот моя лихая напарница – увы. Видимо, Кэтрин думала примерно так же, поскольку сразу же начала стрелять на бегу, держа пистолет в поднятой руке. Я из такой позиции, да ещё из столь тяжёлой импортной дуры, точно не попал бы ни разу. Ни в кого. А вот она, выстрелив ровно дважды, дважды и попала, поскольку один полицейский и один из солдатиков закувыркались по мостовой.

Явно не ожидавшие такого горячего «приветствия», оставшиеся четверо ударили ей в ответ навскидку одиночными, а я, воспользовавшись моментом, отскочил в пространство между двумя «Скорыми», успев при этом выстрелить четыре раза. За точность не поручусь, но ещё один полицейский (тот, что был с пистолетом) всё-таки упал от этих выстрелов, а один солдат пустил в меня пару коротких очередей. Мне эти пули не повредили, а вот машину, за которой я спрятался, продырявили.

Одновременно я видел, что, хотя большинство выпущенных противниками пуль ушло «в молоко», в Кэтрин они всё-таки попали – на её спине пониже правой лопатки выбило хорошо видный на светлом фоне плаща фонтанчик тёмных брызг. После этого она полетела на мостовую вниз лицом, не выпуская из руки «беретту» – как бежала, так и упала.

Звиздец… И это что, всё? По-моему, чтобы убить такую, как она, маловато одной, пусть даже и прошедшей навылет пули! Тут танковую пушку надо… Или дурака валяет? Глядя на подошвы её уткнувшихся острыми носками в булыжник мостовой чёрных туфель, я рассудил, что второе, похоже, вернее, и эта дамочка знает, что делает, ориентируясь в возникшей ситуации явно лучше меня.

Стараясь раньше времени не паниковать и пригнувшись за санитарной машиной, я видел сквозь её стёкла, как оставшаяся троица бежит в мою сторону, произнося тот же тупой текст насчёт «ваффен фаллен». По идее, штампованное железо медицинского микроавтобуса «Фольксваген» – неважная защита против пуль двух штурмовых винтовок. А если вдруг начнут палить понизу, меня очень даже запросто зацепит в ноги, скажем, рикошетом от мостовой. В пистолете оставалась пара патронов плюс запасная обойма. Гранаткой их попотчевать, что ли?

Но, слава богу, что я всё-таки не бросил оставшуюся гранату. Поскольку уже через пару секунд я имел удовольствие наблюдать повторную «картину маслом». Если до этого было «Не ждали», то теперь это, судя по всему, было «Приплыли», или что-то вроде того. Когда оба солдата и оставшийся на ногах полицай пробежали в мою сторону, оставив Кэтрин (которую они, вполне логично, посчитали трупом) позади себя, «покойница» зашевелилась, перевернулась на бок, а потом и на спину. И из положения лёжа деловито положила в спину (точнее сказать, она попала всем в заднюю часть головы, в область затылка) всех троих. Те упали, гремя касками и роняя свои огнестрельные железки.

Затем моя напарница поднялась на ноги и, тяжело дыша, осмотрелась. Два раза пальнула в тех, кто ещё шевелился, и опустила пистолет.

Улица была пустынна, а где-то за домами вместо полицейских сирен вдруг возник длинный и противный высокочастотный гудок. Хоть и не сразу, но до меня дошло, что это не что иное, как сигнал воздушной тревоги…

Я побежал навстречу Кэтрин. Она молча рассматривала (причём в её взгляде не было ни боли, ни трагизма, ни паники, скорее, одно сплошное, удивление – вот, дескать, какая неприятность со мной случилась) окровавленные пальцы своей левой руки. Плащ, жакетик и юбка её костюма были густо залиты тёмным, поскольку справа, в её животе, чётко просматривались две тёмные дырки, откуда продолжала течь кровь. Увидев меня, она зажала раны левой ладонью и пошла навстречу.

Во даёт…

– Командир, – сказала она скучающе-деловым тоном. – Быстрее перенесите наше оружие и чемоданы из «Жука» вон в тот, соседний, спортивный «Мерседес». Я вас прикрою…

– А ключи? – задал я резонный вопрос.

– Вот, – протянула она мне извлечённый из кармана плаща изящный ключик с фирменным брелком.

– И откуда это?

– Был в кармане у убитого доктора Хирншлегера. Забрала, когда осматривала. Похоже, это его машина. Только быстрее!

Не успев спросить, чем её в данной ситуации не устраивает «Жук», я побежал к стоянке, одновременно слыша какие-то явно новые звуки, прибавившиеся к предупреждению о воздушном нападении – глухие отдалённые взрывы и шелестящий, металлический рёв реактивных самолётов, которых пока не было видно, где-то в небе. Тогда понятно, почему к стрелявшим в нас патрулям не подкатила подмога – все, и военные, и гражданские, явно попрятались по погребам и подвалам. Но смываться отсюда нам надо было как можно быстрее, и лучше всего было делать это как раз на спортивной машине. Тут напарница мыслила верно.

Перекидывая вещи из машины в машину, я видел, как Кэтрин, повертев в руке и тут же отбросив пистолет на мостовую, нагнулась к трупам солдат и быстро сдирала с них увешанные подсумками, штыками и флягами поясные ремни. При этом кровь из её раны, на которую она не обращала внимания, капала на мостовую. Сняв с убитых амуницию, она подобрала две G3 (вот же сила в этом продырявленном организме, они же копец какие тяжёлые) и скорым шагом направилась ко мне.

В этот момент рёв самолётов заметно усилился, а один взрыв раздался где-то совсем близко, чуть ли не в соседнем квартале – от взрывной волны жалобно задребезжали оконные стёкла и черепица.

– Садитесь за руль, – сказала напарница, занимая место рядом с водителем. Говоря это, она закинула трофейные винтовки и амуницию назад, одновременно расстелив на сиденье свой запачканный кровью и продырявленный пулями плащ.

Я сел на место водилы, включил зажигание, двигатель завёлся. Вроде всё просто. Пришла дурацкая мысль – хоть порулю заодно раритетным спорткаром…

– Давайте вон туда, направо, – указала Кэтрин.

И я поехал, медленно набирая скорость. В этот момент улица уже содрогалась от ещё более приблизившихся разрывов авиабомб. Похоже, одна фугаска попала в дом, стоявший с противоположной от нас стороны от больницы «Klinik Sant Elisabeth Noiburg in der Donau». В зеркало заднего вида было видно, как пейзаж заволакивают клубящиеся облака серой пыли, а на мостовую сверху начинают сыпаться обломки кирпичей и прочий строительный мусор. Оторвавшись от лицезрения окружающего безобразия, я увидел, как сидящая рядом Кэтрин сдирает жакет. Одна из попавших в неё двух пуль действительно прошла навылет – на спине пиджачка светилось выходное отверстие, а её блузка и нижняя рубашечка оказались очень густо окровавлены. С некоторым усилием напарница начала снимать их.

– Ты там вообще как? Не помрёшь? Что-нибудь надо? – спросил я, ведя «мерс» по узким улицам. Как это ни странно, ни одного шального кирпича взрывная волна в нашу ворованную машину не принесла. Везёт, или я рано радуюсь?

– Пока ничего не нужно, – последовал ответ. – Гоните быстрее из города. Держитесь западной окраины!

Я продолжил путь вдоль дунайской набережной. Неожиданно, где-то совсем рядом, ударил двойной взрыв, а потом в небе мелькнула стремительная тень. Подняв на секунду глаза, я увидел нечто стреловидное – над самыми крышами пронёсся с набором высоты, ну явно выходя из атаки, знакомый серебристый силуэт «МиГ-15». На крыльях я успел заметить бело-сине-красные чешские кокарды, а под крыльями, что странно, целых четыре пилона, на двух из которых висели какие-то продолговатые штуковины, больше всего похожие на блоки НАР УБ-16, или что-то типа того. Ну да, судя по всему, это чешский штурмовой вариант «пятнадцатого», «МиГ-15бисСБ», как раз имевший четыре точки подвески. В Чехословакии полторы сотни таких использовались с начала 1960-х и аж до 1980-х. Невольно мелькнуло сомнение – «МиГ-15», здесь? А потом прикинул – тут же до границы совсем недалеко и даже «пятнашка» с её невеликой дальностью сюда вполне дотянется. Ну а далее пришла ещё одна закономерная мысль – раз они тут летают и бомбят, значит, ВВС Варшавского договора ещё отнюдь не уничтожены. А это как минимум означает, что у НАТО нет господства в воздухе. Ой, как интересно…

«Мигарь» улетел, а в городе, судя по волнам заклубившегося над домами дыма, что-то загорелось, причём сразу в нескольких местах – городок мгновенно утратил последние остатки мирной сонливости. Интересно, кого тут вообще штурмовали эти «восточные» истребители-бомбардировщики? Скорее всего, те самые, проходившие через Нойбург колонны натовской техники.

– Давайте вон туда. – Энергичный кивок напарницы показал мне направление дальнейшего движения. – Нам надо выбраться из города на шоссе, в сторону Алена и Штутгарта. Похоже, наш ещё оставшийся в живых подопечный направляется именно в ту сторону!

Говоря всё это, Кэтрин ковырялась пальцами и каким-то медицинским инструментом вроде тонкого кривого пинцета (при этом меня откровенно передёрнуло от совершенно каменного, лишённого эмоций, выражения её лица) в ране, а потом, с видимым усилием и явным облегчением, достала и кинула на пол глухо звякнувшую, толстую, явно от полицейского пистолета-пулемёта, пулю. Из дыры обильно выступила кровь, но эта «железная леди» не стала штопать себя и даже не прижгла рану каким-нибудь порохом или сигареткой. Вместо этого она достала сзади трофейную флягу с водой, ополоснула руки и довольно долго пила. Хотелось верить, что она всё-таки знает, чем чревато подобное самолечение. Потом моя напарница туго обмотала вокруг талии и завязала узлом на спине извлечённое из чемодана длинное и узкое полотенце. На белой материи тут же выступили красные влажные пятна. Тоже мне перевязка, блин…

– Для восстановления мне надо провести пару часов в полном покое, – сказала Кэтрин. – Сможете вести машину?

– Думаю, да. И тебе точно хватит этой «медпомощи», может, что-то ещё? Отвезти в какое-нибудь медучреждение?

– Вообще-то, мы там уже были. В остальном у меня всё под контролем. Наш «клиент» движется на запад, похоже, тоже на автомобиле, но довольно медленно. Поэтому езжайте по этому шоссе в прежнем, западном, направлении. Если нас будут останавливать – демонстрируйте им меня и как можно жалобнее кричите, что вашу любимую и единственную жену тяжело ранили при авианалёте, вы везёте её в больницу, она умирает и прочее. А если будут пробки, заторы, бомбёжки или обстрел – съезжайте с дороги и маскируйтесь. В подобном случае лучше эти пару часов где-нибудь отстояться…

И, сказав это, она замерла на своём сиденье в характерной позе, будто её разом выключили. Голова с растрёпанной причёской набок, полное впечатление, что без сознания или вообще померла. Импровизированная повязка в крови, ладонь на животе, рядом валяется скомканная, окровавленная одежда (правда, картину несколько портил изящный кружевной лифчик бордового оттенка). Действительно, для патрулей будет смотреться более чем живописно и убедительно…

В оставшемся позади городе разгорались пожары. И не похоже, чтобы кто-то бросался их тушить. Возле дороги действительно начали попадаться свежие воронки, а на самой дороге – горящие и просто брошенные бундесверовские грузовики, КУНГи и бензовозы, которые я с трудом объезжал. Стало понятно, кого тут штурмовали эти «МиГи».

Пару раз меня обогнали панически несущиеся в том же, западном, направлении гражданские легковушки. Несколько раз над окрестными, поросшими лесом горами и холмами пролетали в разных направлениях, отблёскивая серебром не крашеного дюраля, группы самолётов, вот только непонятно, чьи они были. Глянув на юг, в ту сторону, где ещё недавно был Мюнхен, я увидел сплошную стену дыма до небес, во весь далёкий горизонт. А на севере, за горами и деревьями, поднимались в бледное утреннее небо не менее десятка дымных столбов. Выглядели они явно пожиже, но в них тоже не было ничего хорошего.

Сквозь жидкие осенние облака робко проклёвывался солнечный свет, а на обочине шоссе мелькнул очень весело горевший, скособоченный в канаву бронетранспортёр М113 с как будто продавленной и разломанной надвое крышей хлипкого алюминиевого бронекорпуса (прямое попадание авиабомбы мгновенно разобрало бы эту «коробочку» на запчасти, так что скорее тут поработали НАРы не слишком крупного калибра). Рядом с пылающим БТРом растянулись на проезжей части два свежих трупака в почерневшей до полного обезличивания дымящейся одежде, одного из которых я не сразу заметил и, невзначай, переехал передним колесом…

Вот уж, воистину, как в той древней песне – встаёт заря угрюмая, с дымами в вышине…

Тебе не всё равно, кто тебя убивать будет?

Из х/ф «Жмурки»

Глава 2. Никто не хотел умирать, но их и не спрашивали

Где-то у дороги, в сорока километрах восточнее Штутгарта. Баден-Вюртемберг. ФРГ. 28 октября 1962 года

Признаюсь, что проехал на манер излишне порядочного водилы Румянцева из одноимённого древнего фильма (только вёл я не угловатый бортовой «МАЗ-200», а изящный полуспортивный «мерин», да и бабенция-попутчица не мирно спала, уткнувшись мордой мне в плечо, а лежала, культурно выражаясь, «в отрубе») я не долго. И дело тут даже не в том, что я такой уж хреновый водитель. Просто «атомные часики» тикали, и, кажется, до западных немцев помаленьку начинала доходить вся серьёзность и необратимость произошедшего прошлой ночью.

Сначала, вспомнив (почему я не обратил на это внимания раньше – сам не пойму, на нервяке о таких вещах как-то не думаешь), что позади наших сидений, вперемешку с окровавленными деталями дамского туалета и чемоданами, совершенно открыто лежат разнообразные огнестрельные трофеи, я притормозил и быстро переложил всё оружие, боеприпасы (кроме пистолета, одной G3 с тремя магазинами и пары гранат, которые я попрятал в пределах ручной доступности) и прочую «ручную кладь» в багажник. Слава богу, что в этот момент встречных или обгоняющих машин не было и меня никто не увидел, а то спалился бы в один момент. Поскольку не рискую предполагать, как именно местные обыватели отреагируют на гражданских персонажей с оружием. Тут всё-таки не Североамериканские Штаты, где каждый второй давно прикупил себе или пистолет/револьвер или дробовик…

Затем, по мере моего дальнейшего продвижения на запад, машин на дорогах становилось всё больше, всяких, и военных, и гражданских. Причём армейский, в основном очень тяжело нагруженный, транспорт (я видел грузовики и фургоны с маркировкой бундесвера, а также американской и британской армий) почему-то пёрся с разной скоростью в самых разных направлениях, а не (что было бы логично) на восток – либо им так предписывали хитрые довоенные мобилизационные планы, либо вояки из НАТО от страха совсем с ума сошли? Гражданские же легковушки, а также небольшие грузовики и фургоны западногерманских обывателей ехали почти исключительно на запад, начисто презирая любые правила – загромождавшая проезд военная техника игнорировалась и объезжалась, то, что горело после бомбёжек, не тушилось, интерес к уже валявшимся кое-где покойникам был вообще нулевой.

Никакой дорожной полиции не было и в помине, что в сочетании с шелестевшей где-то прямо над головой непонятно чьей авиацией и отчётливо слышной со всех сторон канонадой, похоже, изрядно нервировало всех участников дорожного движения.

Постоянно обгонять соседние машины оказалось нереально, и это я понял очень быстро. Сначала мне пришлось резко сбавить скорость, а затем, минут через сорок ну очень медленной езды, в леске, на перекрёстке двух дорог, где-то, судя по попавшимся навстречу указателям, у Гейслингена, я в числе других штатских шпаков влетел в плотный затор.

И здесь я впервые после сгоревшей ночью «ракетной долины» встретил на пути следования несколько сотен американских солдат, включая заблокировавшую движение (как мне сначала показалось) военную полицию, десятки джипов, тентованных грузовиков и фургонов.

Остановившись в крайнем слева ряду, я не стал выходить из машины, подобно прочим немцам и немкам, которые бесцельно бегали или стояли вокруг своих машин, курили, с опаской смотрели на небо и заметно нервничали. Подходить близко к американской технике они не решались, поскольку выстроившиеся цепью поперёк дороги солдатики с буквами МР на касках и винтовками М14 на изготовку имели вид весьма решительный. Я присмотрелся к обстановке и очень скоро мне стало понятно, в чём тут дело.

Откуда-то с севера на юг двигались две гигантские 280-мм пушки М65 «Атомная Энни» с маркировкой 216-го батальона полевой артиллерии армии США. Если кто не помнит, каждая из них – это фактически осадное орудие, которое было способно стрелять трёхсоткилограммовыми (в том числе и ядерными) снарядами. В походном положении такая весящая 78 тонн двенадцатиметровая дура, шириной в три с лишним метра, передвигалась с помощью сцепки из двух присоединённых к лафету орудию «цугом» (ну то есть один спереди, другой сзади) коротких двухосных тягачей, передний из которых являлся ещё и управляемым. Подвижность и маневренность подобного «автопоезда» не выдерживала никакой критики, и во многом именно поэтому в 1963 году М65 окончательно сняли с вооружения в пользу тактических и оперативно-тактических ракет.

Однако здесь и сейчас это угробище всё ещё было одним из компонентов «несокрушимой атомной мощи» американской армии. Именно поэтому две «Атомных Энни» в сопровождении положенного транспорта (в числе которого на дороге оказался даже армейский автокран) и многочисленного личного состава куда-то ехали (куда именно, это, разумеется, «военная тайна»). И, судя по всему, при повороте на этом самом злополучном перекрёстке с передним тягачом первой М65 что-то случилось. Возможно, водитель просто не справился с управлением на не очень широкой дороге или что-то сломалось. Так или иначе, в результате этого закреплённый по-походному ствол пушки с лафетом и задним тягачом встали фактически поперёк дороги, а передний тягач, протаранив ограждение шоссе, оказался в сильно накренённом состоянии в придорожной канаве, при этом передняя часть лафета этой М65 фактически легла на полотно дороги.

И это был полный тырдец, поскольку сложно представить, как можно вообще сдвинуть подобную, весящую больше любого тогдашнего тяжёлого танка, длинную, как панелевоз, железяку с дороги. Тут не факт, что помогла бы даже сцепка из нескольких гусеничных тягачей или танков, учитывая, что ни того, ни другого здесь не было. Тем более что из-за этого ДТП вторая М65 не могла ни сдать назад, ни развернуться. В результате вооружённые до зубов американские солдаты и офицеры, практически впав в истерику, носились между своими машинами, одновременно продолжая упорно не подпускать никого к секретным «атомным пушкам». Было видно, как какой-то, слегка похожий на генерала Макартура (очень высокого роста, в высокой фуражке и притемнённых очках в золотой оправе) американский подполковник орал на двоих вытянувшихся перед ним капитанов, но не похоже, чтобы он высказывал что-нибудь дельно-конструктивное. Скорее, что-нибудь классическое, в стиле: «Если бронепоезд не пройдёт за семафор через пятнадцать минут – командующий приказал вас повесить!». В остальном складывалось впечатление, что до почти всех здесь (и военных и гражданских) уже так или иначе дошло, что шансов быстро разрулить эту пробку нет никаких, а объехать её тоже нереально.

В результате это хаотическое скопление техники автоматически становилось настоящим подарком для следующего авианалёта. Тем более что никаких зенитных средств, кроме нескольких пулемётов на джипах М38А-1 (да и те зачехлённые), у застрявших здесь американцев не было. Местность вокруг холмистая, дороги хорошие, но узкие, а видно сверху всё очень неплохо – осень, как-никак, листва частично облетела, и какие-нибудь подвернувшиеся истребители-бомбардировщики со всей дури долбанут по этому перекрёстку даже и без дополнительной доразведки.

В общем, рассудив, что ловить мне здесь, скорее всего нечего, я, пока не началось, не без труда развернулся и погнал «Мерседес» обратно по узкой обочине, несколько раз рискуя разбить «мерс», намертво сесть на днище или перевернуться. Но, на моё счастье, машина выдержала подобное издевательство. При этом всё так же, по-бараньи, стоявшие в пробке гражданские бундесдойчи смотрели на меня как на идиота. То ли не одобряли, что я порчу дорогую тачку, то ли не понимали – как же это можно в это время ехать обратно, на восток, к большевикам прямо в лапы?

Чуть позже стала понятна и ещё одна причина, почему они так на меня смотрели – ведь никаких боковых съездов с этого шоссе позади нас не было. Они-то точно знали местность лучше меня. И только в полном отчаянии проехав несколько километров, я неожиданно наткнулся на уходившую вправо от шоссейки узкую, но относительно хорошо укатанную грунтовую дорогу, терявшуюся в лесу. Несмотря на стоявший у самого поворота свежий столб с табличкой «Sie durfen hier nicht aufhalten! Dies is Privatbesitz!» (т. е. «Въезд запрещён, частная собственность», причём про собственность гордо написали с большой буквы), который я недальновидно не заметил, проезжая здесь в первый раз, я всё-таки свернул туда. Не будут же эти «частные собственники» сразу же стрелять по мне на поражение, хотя, учитывая ряд обстоятельств, это не казалось столь уж и невероятным…

Медленно двигаясь по этой, с позволения сказать, дороге, я быстро понял, что она здесь недавно, но при этом по ней много ездили на тяжёлой колёсной технике – грузовиках или самосвалах. Поскольку сильных дождей, похоже, не было, грязи или колдобин на ней не наблюдалось. А поскольку сейчас сюда никто не ехал, можно было предположить, что заканчивается она тупиком.

Так и оказалось. Проехав километра три или около того, я упёрся в нечто вроде банальной стройплощадки. Трафаретные буквы плаката над собранным из крашенной в зелёный цвет жести и досок, единственным здесь хлипким строением (обычная «бытовка», характерная для любой стройки в какой угодно стране мира) гласили, что «Der Bau ist im Gange Baufirme «Fink, Schmunts und K»», то есть работы здесь ведёт некая строительная фирма «Финк, Шмунтс и компания» (по-моему, для Германии вывеска довольно-таки еврейская, хотя я забыл, что это не Дриттенрайх, а ФРГ, где всё давно «денацифицированно» и «толерантно»).

Сама «бытовка», она же, как мне показалось, по совместительству ещё и будка сторожа, оказалась заперта на основательный висячий замок – не особо-то они стремились охранять эту «частную собственность». Тем более если накануне здесь и был кто-то живой, он явно смылся, когда всё началось. Кроме «бытовки» кое-где по периметру стройплощадки наличествовали десяток секций свежего забора, который только начали ставить, а также аккуратно вырытая большая прямоугольная яма, явно под фундамент, следы колёс, кучи земли и песка (похоже, именно песок и возили сюда самосвалы) и две слишком уж чистые бетономешалки, которые ещё явно не проработали ни дня, поскольку, как мне показалось, не были ни к чему подключены. Кроме того, за бытовкой лежали небольшие штабеля арматуры, досок, кирпича и мешков с цементом. По их невеликому количеству было понятно, что стройматериалы сюда только начали завозить. Что именно хотели построить здесь неизвестные мне Финк и Шмунтс с компанией – не понятно. Но было очевидно, что на данный момент строительство явно тормознулось, а в свете последних событий шансы на его продолжение вообще стремились к нулю.

В принципе, этот тупичок показался мне идеальным местом, чтобы вдали от посторонних глаз простоять оставшийся час, подождав, пока продырявленная напарница наконец очухается. Она-то точно знала местность и здешнюю ситуацию куда лучше меня и могла предложить какие-то альтернативные варианты дальнейшего передвижения. У меня же любые идеи кончились напрочь – если тут и были какие-то дороги, параллельные этой, добраться до них, по-моему, можно было только пешим дралом через лес. В общем, взяв некий тайм-аут, я развернул машину, отъехал задним ходом за «бытовку» и поставил «мерс» между большой кучей земли и кромкой леса так, чтобы его не смогли сразу увидеть подъезжающие со стороны шоссе, если таковые тут вообще появятся.

Заглушив мотор, я оставил напарницу в машине, взял трофейную G3 и вышел, аккуратно опустив за собой дверь. Присматриваясь и прислушиваясь, походил по округе. Пахло грибами, сыростью и прелой листвой, людей и даже какого-нибудь зверья не было видно, как я ни напрягал глаза и уши. В общем, всё то же. Количество дымов на горизонте не сокращалось, а наоборот, если зрение меня не обманывало, увеличивалось. Над лесом несколько раз пролетали какие-то самолёты. А канонада, как мне показалось, слышалась уже прямо-таки со всех сторон, причём довольно близко.

Вернувшись к машине, я открыл багажник и ревизовал, что же мы имеем. Мой пистолет с глушителем, к которому оставалась одна, и та неполная, обойма. «Гаранд» с четырьмя рожками, пять ручных гранат, включая ту, что до сих пор болталась у меня в кармане. Плюс две трофейные винтовки G3, к ним восемь магазинов, плюс штык-ножи, фляги и прочая мелочовка. В общем, пули в «нагане» пока ещё были, можно, как говорится, хоть сражаться с врагами, хоть песни допевать… На всякий случай я достал фляжку, в которой что-то явственно булькало (вторая аналогичная баклажка оказалась практически пустой, а вдруг неубиваемая фройляйн, когда очухается, снова захочет пить?), я закрыл багажник. После чего сел на водительское место, прикрыл дверь и стал терпеливо ждать, что же будет дальше с напарницей. И надо сказать, что она стала выглядеть как-то лучше, заметно порозовев. Теперь было полное ощущение, что она уже не труп или полутруп, а просто спит. Нет, в этом их корявом будущем, похоже, точно знают, каких именно надо делать клонов и для чего. Словить две явно смертельные дырки, а потом просто достать из себя пулю, всего лишь кое-как перевязавшись и попив водички, вместо нормального лечения?.. Таким способностям очень многие позавидуют, причём по-чёрному…

И тут меня, что называется, тыркнуло, поскольку я вдруг подумал о вмонтированном в торпедо «мерса» радиоприёмнике, на который я уже довольно долго тупо смотрел. Блин, ну почему я раньше о нём не вспомнил, балда? Ведь сколько часов мотаемся, словно слепые котята… Хотя, с одной стороны, может, это и правильно – при погоне разная там паническая радиошиза только отвлекает… А с другой стороны, вдруг чего-то интересного узнаю?

Пару минут я боролся с собой, размышляя о том, разбудит ли радио Кэтрин? Но не скажу, что дело было в совести или сочувствии, скорее уж в застарелых стереотипах и комплексах, о которых в данном случае следовало забыть. Ведь командир здесь по-любому я, а она-то кто такая – собака-ищейка, бионический придаток к приборам наблюдения и стрелковому оружию? В общем, любопытство слишком уж привыкшего к постоянно идущему неким фоном для повседневной жизни потоку информационного шлака человека интернетной эпохи победило…

Так что я включил это «радио ночных дорог». Сюткин не наврал, под стеклом загорелась янтарная лампочка, и радио ожило. При этом моя напарница на возникшие звуки не прореагировала никак. Ну а я начал энергично вертеть колёсики настройки. Единственным результатом поначалу были вой и треск. Всё логично, раз идёт война, никаких привычных радиопередач с музыкой или новостями ждать точно не стоило. И наконец, где-то на коротких волнах, я наткнулся на несколько глухих и усталых голосов, бубнивших что-то по-немецки. Врубился в смысл этих разговоров я далеко не сразу, поскольку поначалу понимал только отдельные слова. Особенно часто звучали словосочетания «… erwis sich als oberaus gefahrlich…», «…Strahlenvergiftlung…» и «…Erstehilfe-Station…», то есть речь явно шла о радиоактивном заражении местности и пунктах первой помощи. Потом обрывки слов и фраз на немецком наконец-то стали складываться в моей голове в нечто более-менее связное, и я, например, понял, что, скорее всего, вещают все эти радиоголоса с каких-то маломощных станций, принадлежавших местной «технической вспомогательной службе» и «районным бюро самозащиты» – в тогдашней ФРГ и то и другое входило в систему гражданской обороны. В основном речь шла о развёртывании в каких-то районах и населённых пунктах тех самых временных пунктов первой медпомощи, куда рекомендовали добираться тем, кто в ней нуждается, а также о количестве пострадавших, которое, судя по этим сообщениям, уже измерялось тысячами.

При этом никакой особой конкретики я не услышал, лишь относительно Мюнхена были несколько раз произнесены очень образные слова «riesiges feuer» и «groses feuer», то есть «большие» и даже «гигантские» пожары, а ещё прозвучали рекомендации покинуть зону радиоактивного заражения вокруг этого самого Мюнхена, поскольку уровень радиации у её границ якобы превысил 0,5 рентген. Я не понял, шла речь о 0,5 рентген в час или нет (тем более что радиацию вроде бы измеряют ещё и в бэрах с микрозивертами), но даже на мой, далеко не профессиональный взгляд, 0,5 рентгена это как-то сильно до фига. На всякий случай я посмотрел на свои хитрые наручные часы. Циферблат пока что оставался нейтрально-белым…

Ещё я смог выудить из радиоэфира разве что обрывки каких-то, явно армейских, радиопереговоров на английском, касавшихся передвижений из квадрата в квадрат, но эти базары были кодированными – сплошные позывные и цифирь. Хотя и это, в общем, не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Если вокруг идёт война, а тем более ядерная, – чего мне ожидать? Радио «Маяк»? Так оно наверняка уже превратилось в дым и поднялось в верхние слои атмосферы вместе с Москвой…

Пока я подобным образом развлекался с радио, тщетно силясь утолить информационный голод, на соседнем сиденье возникло некое движение – очнулась напарница, причём словно по будильнику, ровно через два часа. Оглядела машину и окружающий пейзаж мутным взглядом вернувшейся с того света, а потом спросила:

– Где мы?

Я, как мог, объяснил, что, по причинам, которые я лично для себя счёл вполне объективными, пришлось свернуть с основного, закупоренного намертво шоссе. Уточнив, что мы сейчас в паре километров от этого самого шоссе и километрах в пяти от пробки, а почти всё оружие и чемоданы сложены в багажник.

– Хорошо, – только и сказала она.

После чего подняла дверь и достаточно резво вылезла из машины. Как была, в измазанной засохшей кровью юбке, повязке из полотенца, туфлях и лифчике, немного осмотрелась, а потом медленно пошла к «бытовке». На всякий случай, покинув вслед за ней уютный салон «мерса» (оставив винтовку между сиденьями), я начал с интересом наблюдать, что же Кэтрин будет делать дальше. К моему немалому удивлению, напарница с помощью то ли найденной здесь же проволоки, то ли вообще шпильки достаточно легко вскрыла замок на двери «бытовки», вошла внутрь, а минут через пять появилась с двумя новенькими, ярко-зелёными канистрами с натрафареченным названием фирмы «Fink, Schmunts und K» (видимо, чтобы легче найти, если вдруг украдёт кто-нибудь вроде нас) в руках. Подтащив канистры (в них оказалась просто вода) к автомобилю и достав из багажника чистое полотенце, она попросила:

– Полейте, командир!

После чего окончательно разделась, оставшись в одних чулках и туфлях. Держа тяжеленную дюралевую канистру на весу, я лил воду ей на руки, смотрел и удивлялся. А удивляться было чему – несмотря на то что было прохладно (октябрь на дворе, как-никак!), Кэтрин совершенно не мёрзла, а входные дырки на её лишённом пупка животе и выходная на спине за два часа хоть и не затянулись окончательно, но уже и не кровоточили, засохли коркой и выглядели уже не опасно, просто как неправильно-круглые красно-коричневые болячки. Зашибись у неё всё-таки регенерация! Хотя, надо признать, и не мгновенная, но это же всё-таки не робот, а некий искусственный аналог человека. А человек, как показывает эмпирический опыт, в общем-то довольно хрупок…

– Пока это ещё возможно, нам надо сохранять нормальный облик типичных местных обывателей! – изрекла Кэтрин оправдательно-наставительно, более-менее смыв кровь с рук и тела, умыв лицо и обтёршись полотенцем. Затем она притащила из багажника прихваченный в числе прочей амуниции трофейный котелок и долго пила воду, которую я наливал в эту баклажку из той же канистры – вот откуда, оказывается, силушка-то богатырская берётся…

Выдув, по моим подсчётам, литра два воды, она снова направилась к бытовке и скоро появилась оттуда со штыковой лопатой в руках. Картина была прямо-таки аллегорическая, в стиле типичной порнушки – практически голая, довольно симпотная баба на фоне осеннего леса, да ещё с лопатой в руке. В голове сразу же появились сальные предположения насчёт того, как именно она намерена использовать черенок этой самой лопаты, раз уж поблизости до сих пор не обнаружился какой-нибудь мускулистый и загорелый землекоп в облегающих штанах…

Впрочем, подобные пошлые домыслы оказались лишены основания, причём начисто – моя напарница всего лишь унесла и аккуратно прикопала в куче земли свои окровавленные шмотки и использованный перевязочный материал. После чего, оставив лопату у входа в «бытовку», вернулась к «мерсу», достала из багажника чемодан и начала переодеваться.

На наше счастье, в это время в лесу, в пределах визуальной видимости, не возникло никаких ненужных свидетелей, хотя, по-моему, канонада бухала всё так же, не переставая. Достаточно быстро Кэтрин сменила весь гардероб кроме туфель, облачившись в уже знакомый мне шерстяной костюмчик табачного цвета. Причесалась, достала косметичку и навела на физиономию некоторую красоту.

Приёмник в машине я не выключил, и он продолжал работать. И вдруг, совершенно неожиданно, он выдал какие-то русские слова. Подбежав к «мерсу» и сунув голову в салон, я успел услышать только обрывки следующего диалога:

– …… техники…. «Девяточка», повторяю, квадрат 15–41, работайте…. «Абакан», я «Девятка», вас понял, работаю……

Если это был не разговор КП или какого-нибудь авианаводчика с пилотом истребителя-бомбардировщика, то я – монакский князь Ренье. И тут же, услышав приближающийся рёв реактивных двигателей, я высунулся из машины, успев увидеть, как километрах в двух от нас, то есть, надо понимать, над самым шоссе, со снижением проскочили с характерным шелестящим звуком не менее двух пар серебристых реактивных самолётов, в длинных силуэтах которых я почти безошибочно узнал советские «Су-7Б».

Через какие-то секунды шелестящий рёв «сухих» дополнило противное шипение и глухие удары, что-то несколько раз бабахнуло, а потом, именно в той стороне, где меньше двух часов назад образовалась пробка из автомашин, ударил взрыв такой оглушительной силы, что лес вокруг содрогнулся, с деревьев посыпалась не только листва, но и ветки, а у меня на несколько секунд заложило уши. Я даже собрался было залечь, но, увидев совершенно спокойную, никак не отреагировавшую на всё это Кэтрин, которая просто стояла и смотрела в небо (а я уже начал понимать, что реальную опасность она всегда прямо-таки чует), я резко передумал.

За верхушками деревьев медленно поднималось грибовидное облако дыма и пыли. Ну да, у М65 снаряды весят по 272 кило и, если эти штатовские придурки везли с собой хотя бы несколько таких чушек, подобный гранд-бабах был вполне ожидаем. Чисто автоматически я бросил взгляд на циферблат наручных часов – он был белым, без изменений. А раз так, тьфу-тьфу, снаряды не были ядерными. Хотя если бы получилось наоборот, я бы здесь уже не стоял…

Выходит, советская авиация разнесла американскую атомную артиллерию к бениной бабушке. Пустячок, а приятно. Хотя, если честно, реально приятного было маловато, поскольку по лесу в нашу сторону немедленно понесло едкий дым с ароматом горелой резины, железа и горючки.

– Ну что – поедем обратно? – спросил я у набиравшей воду в опустевшую флягу напарницы.

– Куда? – удивилась она. – Там сейчас уже не просто пробка, а пожар до небес. К тому же, по последним данным приборов, наш клиент ещё не достиг Штутгарта, сейчас он находится где-то у его восточной окраины и при этом практически не двигается. От нас до него по прямой меньше двадцати километров. Можем особо не торопиться, хотя выбираться отсюда всё-таки надо, причём любым способом…

И в этот самый момент, когда взрывная волна окончательно улеглась, я услышал робкий приближающийся шум нескольких автомобильных моторов. Спустя несколько минут к стройплощадке очень медленно выехали три гражданские легковые машины – жёлтый «Жук», вишнёво-красная DKW 3=6 (двухдверная машинка обтекаемых форм, чем-то похожая на «Жука», но крупнее его и с передним расположением двигателя) и архаичный чёрный драндулет из 1950-х, в стиле «ГАЗ-12-ЗИМ» – «Мерседес-Бенц190». Забавно, что это цветовое сочетание выглядело прямо-таки живым воплощением германского флага, совершенно неуместным здесь и сейчас.

Я подумал, что это, пожалуй, хорошо, что винтовки и пистолет остались в машине. Под рукой была только забытая в кармане куртки граната, но я пока не собирался использовать этот вид оружия (тем более против безоружных и напуганных до усеру гражданских), и её наличие в глаза не бросалось.

– Только ничего не говорите, командир, – успела вполголоса предупредить меня Кэтрин. – Лучше внимательно слушайте и следите за моими действиями.

– Хорошо, – согласился я, вовсе не собираясь спорить. Подозреваю, даже заранее заученными фразами по-немецки я разговариваю не менее странно, чем по-английски, особенно если меня при этом услышит со стороны какой-нибудь коренной дойч. Действительно, в данном случае изображать глухонемого или просто тормоза куда надёжнее, чем придумывать на ходу мало-мальски вменяемое объяснение чудовищному акценту – дескать, приехал парнишечка из Претории, провинция Трансвааль, Южная Африка, навестить покойную бабушку…

Мы отошли от «мерса» и, миновав «бытовку», вышли на открытое место. После чего несколько минут молча стояли и смотрели, как из подъехавших машин на нас пялится народ. Потом, видимо, поняв, что нас тут всего двое, мы безоружны и ничем им не угрожаем, сидевшие в машинах герры и фрау наконец-то полезли наружу.

Всего в трёх машинах набралось три мужика и пять баб – три фрау среднего возраста и две постарше (похоже, кроме жёнок, двое манов прихватили с собой тёщ или мамаш) – плюс к этому, на задних сиденьях «Жука» и DKW остались сидеть ещё и четверо детей в возрасте лет десяти, максимум. Дети, судя по их прилипшим к стёклам бледным личикам, были изрядно напуганы.

И было чётко видно, что недавний авианалёт не прошёл даром для многих из тех, кто стоял в той пробке. Больше всего пострадал чёрный «Мерседес», в котором взрывной волной выбило все до одного стёкла (у вылезшего из-за его баранки мужика кровь шла из ушей и многочисленных порезов на лице и руках) и продырявило кузов в нескольких местах, у DKW сильно спустило левое заднее колесо и только «Жук» выглядел неповреждённым.

Внешний вид представших перед нами мужчин и женщин однозначно указывал на то, что все они одевались явно второпях и уезжали из дома среди ночи, едва вскочив с постелей и схватив только самое необходимое.

Хозяин «Жука», нестарый, но пузатый (небось пиво любит) перец, в вязаной кофте и полосатых пижамных брюках, даже не успев толком понять, где находится, заорал, обращаясь в основном к стоящим рядом жене (на вид вполне миленькая, лет тридцать пять, не причёсана, одета в серое осеннее пальто поверх розовой ночной сорочки и белые модельные туфли) и, судя по всему, тёще (сурового вида бабулька в цветном платке, длинном лиловом пальто и матерчатых домашних туфлях):

– Я же вам говорил, что это тупик!

– Да какая разница! – заорал в тон ему (у меня сразу же сложилось впечатление, что их всех слегка контузило, а некоторых, возможно, даже и совсем не слегка) окровавленный мужик из «мерса» (плешивый тип явно за пятьдесят, с начальственным лицом мелкого босса, в ещё недавно элегантном чёрном костюме, при галстуке и заляпанной свежей сукровицей белой рубашке) и тут же спросил, слегка сбавив тональность: – Здесь где-нибудь можно умыться?

Последняя реплика, похоже, адресовалась исключительно нам с напарницей.

– Здравствуйте, – сказала им всем Кэтрин, выступая вперёд, и, указав на «бытовку», продолжила: – Вон в той будке лежат несколько канистр с водой и топливом, но ни еды, ни лекарств, ни бинтов здесь, увы, нет.

Окровавленный дяденька в сопровождении одетой в узкие домашние брючки и пёструю блузочку цветочно-растительной расцветки очкастой бабы лет сорока и седой старухи в старомодном тёмно-сером плаще, под которым просматривалось светлое домашнее платье с фартуком, который она явно забыла снять накануне, грязно ругаясь (судя по тому, что из его уст звучали разные там «шайзе» и «деннерветтренохайнмали»), немедленно ринулся в указанном направлении. Я успел заметить, что на руках у обоих женщин тоже были видны порезы и царапины.

После этого остальные «беглецы к последнему морю» подошли к нам поближе.

– Вы тоже сюда заехали? – спросила у моей напарницы светловолосая немка лет сорока в чёрных туфлях и модном бежевом плаще. Её муж (по крайней мере они вместе вылезали из DKW) брюнет-очкарик, в узких брюках и светлом джемпере предпочитал помалкивать, но в его слегка увеличенных прозрачными стёклами глазах стоял прямо-таки тихий ужас.

– Искали объезд, но ничего интересного не нашли, – ответила та, стараясь сохранять максимально беззаботный вид. – А что произошло там, на дороге?

И здесь жидко обделавшиеся бундесдойчи вдруг заговорили разом, что называется, наперегонки. Такое бывает, когда только что пережившие очень сильный стресс люди начинают выговариваться. Не знаю, как Кэтрин, но лично я далеко не сразу начал понимать, что они говорят:

– …Какой-то ужас… Кошмар… Прилетели самолёты… Сбросили бомбы… Всё загорелось… Сколько людей погибло… Невозможно проехать…

– Я всегда говорил, что нельзя было верить этим стервецам! – прокричал громче всех мужик в пижамных брюках, видимо, имея в виду американцев и прочих англичан. – А они-то всё рассказывали, что смогут защитить нас! Как же! Держите карман шире!

– А что вообще слышно? – спросила Кэтрин, явно стараясь прервать поток этого словесного поноса и узнать хоть что-то полезное.

Все пятеро опять заговорили одновременно. И из их слов очень быстро стало понятно, что оперируют эти достойные граждане ФРГ в основном слухами и какими-то обрывками случайной информации. Спрашивается, что мы узнали? Только то, что вчера вечером, перед тем как все они ужинали и ложились спать, никаких поводов для беспокойства не было и в помине. Да, западногерманские телевидение и радио постоянно упоминали в своих выпусках новостей о напряжённости вокруг Кубы и ругали Генерального секретаря Хрущёва за несговорчивость, но о возможности начала какой-то войны здесь, в Европе, не говорилось вовсе. Да, была какая-то активность войск НАТО, но не больше, чем во время любых ежегодных сезонных манёвров этого блока. Но ранним утром, когда все проснулись (некоторых ещё затемно разбудили панические телефонные звонки услышавших близкие выстрелы и взрывы родственников из приграничных с ГДР районов), радио кое-где ещё работало, и, до того как радиовещание отрубилось полностью, то ли из-за электромагнитного импульса или повреждений электросетей, то ли потому, что земельные власти отключили энергию просто ради экономии, прошло несколько коротких сообщений о том, что после того, как три американские атомные бомбы взорвались над Лейпцигом, Магдебургом и Карл-Маркс-Штадтом на территории ГДР, русские запустили свои ракеты с Кубы. Что происходило потом, понять с их слов было вообще сложно, поскольку все наши собеседники к этому времени сорвались в бега. Однако было однозначно известно, что, кроме Мюнхена, русские, похоже, ударили аналогичным образом по Гамбургу, Бремену, Вильхельмсхафену и Бонну. По крайней мере жена очкарика из DKW (та, что была в бежевом плаще), сразу же сорвавшись на рыдания, промямлила, что перед отъездом как раз говорила по телефону с родной тётушкой из Бонна (обе тщетно пытались узнать друг у друга, что вообще происходит вокруг), и этот их разговор неожиданно прервался буквально на полуслове, после какого-то громкого, зловещего гула в трубке на том конце провода…

– Ужас, – согласилась с ней Кэтрин, горестно покивав, и тут же, без малейшей паузы, заизвинялась:

– Простите, господа, мы на одну минуточку…

И многозначительно кивнула мне. Дескать, отойдём, командир.

Мы отошли от основной группы, члены которой не обратили на это особого внимания (похоже, они сочли, то мы собираемся чем-то помочь мужику из чёрного «Мерседеса»), сразу же начав что-то доказывать уже друг другу и всё больше распаляясь при этом. А о чём тут было разговаривать? Ведь вокруг, если честно, полный звиздец. Именно так это у нас, в России, обычно называется, грубо, но ёмко. Лучше бы эти «дойче цивилисты» по-быстрому привели в порядок и дозаправили свои транспортные средства, а то потом времени на это может уже не быть…

Из машин на слишком увлёкшихся перебалтыванием из пустого в порожнее предков измученно смотрели невыспавшиеся, а вдобавок, возможно, ещё и контуженые, детишки.

Окровавленный герр в костюме с помощью жены и тёщи (или это всё-таки была его мамаша?) отмывался из канистры возле «бытовки», не переставая громко ругаться при этом. Ну то есть что значит «ругаться» (немцам до нас в плане мата всегда было ой как далеко) – сыпать направо и налево «дерьмом» и прочими вполне литературными словами, звучит не слишком весомо. Или испуг был не настоящий. Но самое интересное, что никаких вопросов о том, кто именно и зачем вскрыл замок на этой будке, ни у него, ни у его домочадцев, похоже, не возникло совсем. Похоже, намечался некий сдвиг в бундесдойчевской психологии, ведь, по идее, взять то, что плохо лежит, в военное время зазорным не считается ни у кого и нигде.

Подойдя к нашему вполне удачно стоящему за кучей земли низкому «мерсу», где нас не должны были не только услышать, но и увидеть, я вполголоса спросил у напарницы по-русски:

– Что такое?

– Сейчас я беру всё наше оружие, – ответила она громким, уверенным шёпотом на том же наречии. – А вы – чемоданы, поскольку нам без них никак, там запас документов, денег и прочего. И сейчас же уходим отсюда, подальше в лес!

Ну да, деньги – это первое, что необходимо во время атомной войны, например ими удобно жопу вытирать.

– Не понял, – уточнил я. – Прямо пешком?

– Да, именно пешком. Иначе рискуем влипнуть бог знает во что. Да вы прислушайтесь, по-моему линия фронта уже вокруг нас!

Я внял её совету и слегка прислушался, после чего действительно тихо офигел. Блин, со всех сторон слышалась уже не канонада, а прямо-таки отчётливая орудийная стрельба, причём где-то совсем близко. По-моему, я различал отдельные (как мне показалось – танковые) орудия и вроде бы даже пулемёты. Быстро же эта чёртова война догнала нас…

После этого мы с Кэтрин молча полезли в машину. Остальные нас не видели, мы их тоже, но, судя по голосам, они спокойно стояли на том же месте, продолжая вредный и ненужный разговор. Зря они это, ой зря…

Напарница спрятала в сумочку пистолет с глушителем и навьючила на себя обе немецкие винтовки, «Гаранд» и ремни с патронными подсумками, флягами и прочим. Я схватил чемоданы и, даже не закрывая багажника и дверей «мерса», оставив ключ в замке зажигания (прощай, машинка, ты такая красивая, но увы, сейчас совсем не до автомобилей вообще и до тебя в частности…), рванул в лес следом за напарницей, которая шла настолько быстро, насколько ей это позволяли на пересечённой местности каблуки и немаленький вес поклажи.

Уход по-английски (то есть не прощаясь) прошёл без проблем. Пятачок со стройплощадкой быстро скрылся от нас за деревьями. Миновав заросли каких-то колючек, мы вышли на неширокую то ли просеку, то ли просто прогалину, и тут в небе возник уже знакомый шелестящий металлический шум самолётов. Через какие-то секунды над нами проскочила пара массивных тупоносых машин с широкими стреловидными крыльями (это были F-100, они же «Супер Сейбры» с американскими опознавательными знаками и крупными буквами «USAF» на плоскостях), и почти сразу же, где-то в паре километров к востоку от нас, ударили, сотрясая землю, разрывы нескольких авиабомб.

– За мной! – крикнула напарница. – Только не останавливаться!

И, как могла, ускорилась. Я тоже наддал, понимая, что она кругом права и следующая дурацкая бомба либо неуправляемая ракета вполне может быть нашей.

Мы уже не могли видеть, что происходило у стройплощадки, но какие-то отдалённые крики, как мне показалось, в этот момент всё-таки были слышны. По-моему, от перспектив снова угодить под бомбёжку там явно запаниковали. Ну да, орать-то проще всего. Тем более что у местных бундесдойчей ещё явно не выработалось ценной привычки разбегаться, залегать и прятаться при малейшей опасности…

Турбинный шум в небе повторился. Над деревьями проскочили ещё две тени самолётов. И в этот раз машины были со стреловидными крыльями, но остроносые и явно поменьше и поизящнее, чем F-100. В светлой окраске и с теми же бело-синими американскими звёздами. Если я верно помнил силуэты техники, состоявшей в эти годы на вооружении в США, это были F9-F8, они же «Кугуары». Флотские машины, что было странно, учитывая, что до Ла-Манша отсюда километров семьсот пятьдесят, а до Адриатики – не меньше четырехсот. Если, конечно, они взлетели именно с палубы какого-то авианосца, а не с берегового аэродрома. В любом случае выходило, что авиация США в Европе уже начала работать смешанными группами, собранными из состава ВВС, авиачастей флота или Корпуса морской пехоты? Если так и обстояло, это говорило только об одном – их потери уже в этот первый день явно были очень серьёзными…

Между тем от крыльев одного из «Кугуаров» отделились две какие-то продолговатые фиговины, которые, кувыркнувшись пару раз (высота была небольшая), ссыпались вниз, по-моему, как раз где-то в районе вовремя покинутой нами стройплощадки.

А через несколько секунд за деревьями позади нас относительно бесшумно (с глухим «ды-дых!») вспухло красно-чёрное облако нефтяного огня. Ну да, в принципе всё понятно. Посланные для атаки наступающих танков противника (в лесистой местности подобные действия авиации отчётливо попахивали отчаянием, поскольку точность бомбометания в подобных условиях в те годы была откровенно никакая), пилоты явно разглядели сверху скопление машин (то, что они гражданские их, похоже, не волновало совсем) и на всякий случай скинули туда пару баков с напалмом. И хотя до места падения этих «зажигалок» было очень далеко, я, как мне снова померещилось, услышал что-то вроде приглушённых расстоянием истошных воплей сгорающих заживо, которые почти сразу же перекрыли громкие вторичные взрывы. Видимо, это рвались бензобаки легковушек…

Вроде бы сжигать напалмом баб и детей – чистой воды зверство. Но по большому счёту что с тех пилотов взять? Они небось получили от какого-нибудь мгногозвёздного генерала прямой и чёткий приказ – уничтожить любые наземные цели в таких-то квадратах, выполнить и доложить. А при таком раскладе даже какой-нибудь Нюрнбергский трибунал может засомневаться насчёт преступной сущности их действий…

Н-да, опоздай мы минут на пять-десять, тоже могли зажариться… Однако же и чуйка у моей напарницы… Хотя, с другой стороны, какая там, на хрен, чуйка, если она всё время получает информацию с каких-то охватывающих стокилометровый радиус хитрых наблюдательных приборов, которые явно засекают любые крупные передвижения как на земле, так и в воздухе? И по крайней мере полёт на малой высоте нескольких десятков самолётов или, скажем, ядерный взрыв, эти «гаджеты» точно должны обнаруживать…

С такими вот мыслями я, тяжело дыша и потея, бежал по лесу дальше, удивляясь, как это Кэтрин до сих пор не навернулась в своих модельных туфлях, или хотя бы не сломала каблук. То ли долгая тренировка, то ли «конструктивные особенности»…

– Зачем они это? – спросил я её в момент, когда мы зачем-то остановились. Точнее сказать, это она остановилась, начав прислушиваться и приглядываться.

– Похоже, авангарды русских механизированных соединений уже где-то вокруг нас, вот натовская авиация и бомбит их, пока есть чем и кому бомбить. Стоп, командир! Замрите!

В небе над нами опять противно заревело, мелькнула какая-то распластанная стреловидная тень. Потом был странный треск и громкий взрыв, тень исчезла, зато над нами промелькнул в восточном направлении другой силуэт, с делающими его похожим на балалайку треугольными крыльями. Блин, это наш «МиГ-21», что ли? Хотя радиус действия должен позволять – от Штутгарта до границы с ГДР по прямой всего-то километров двести пятьдесят, а до какой-нибудь ближайшей авиабазы ННА ГДР или ГСВГ – чуть больше. Здесь, в Европе, вообще всё более чем рядом…

Судя по тому, что после взрыва на деревья с вышины посыпались большие фрагменты чего-то тяжёлого и железного (иногда с неба падает не только птичий помёт!), а потом где-то, чуть в стороне, примерно в километре от нас, землю расплескал глухой и не сильный взрыв, мой неизвестный соотечественник или же его собрат по «ваффенбурудершафту» из ОВД кого-то сбил.

В воняющем горящим напалмом осеннем лесу (за нашими спинами медленно занимался неслабый пожар) стало совсем нечем дышать. И плюньте в рожу тому, кто при вас будет утверждать, что прямо-таки обожает запах напалма по утрам. Ну нет в этом аромате ничего выдающегося (горящий мазут смердит примерно так же), как не бывает в любой войне романтики, причём ни на грош, если это, конечно, не та война, про которую снимает свои поделки Голливуд…

– Ну что, может, пойдём посмотрим, что упало, что пропало, а что осталось на трубе? – предложил я Кэтрин.

– Посмотрим, – согласилась она, причём мой бородатый каламбур насчёт «А и Б сидели на трубе» был явно пропущен ею мимо ушей. – Тем более это по пути…

Странно, что при этом моя напарница не предприняла никаких мер предосторожности. Даже не подготовила к стрельбе ни один из стволов, а просто, чуть изменив направление, медленно пошла в том направлении, где только что был взрыв. Как следовало из её поведения, нам, похоже, не стоило ожидать, что сбитый натовский пилот, завидев двух идущих по лесу гражданских, первым делом начнёт сдуру палить в них (то есть в нас) из личного оружия. Что же, будем считать, что среди них действительно нет не желающих сдаваться живыми героев, и ей виднее…

Мы немного углубились в лес, и метров через сто нам начали попадаться первые следы хаотического падения того, что ещё недавно вполне себе летало по воздуху. На самолёт эти куски теперь мало походили – сплошная абстрактная скульптура в стиле «техно», гнутые рёбра и рваные края. А потом у сломанного дерева наконец обнаружился оторванный почти целиком, под корень, почти по линии технологического разъёма, серебристый киль изящных очертаний с нарисованным на нём красно-жёлто-чёрным флажком бундеслюфтваффе ФРГ. Стало быть, отлетался в этот раз какой-то фриц. По форме киля я определил, что сбитая машина была «Сейбром», F-86, причём в тогдашних ВВС ФРГ они были по преимуществу канадского производства.

Идти к тому, что горело за деревьями (а это явно был какой-то крупный, наиболее прочный кусок средней части фюзеляжа с движком и топливным баками), смысла не было, и мы направились в другую сторону, где на сосне с надломленной верхушкой обнаружилось нечто бело-оранжевое – несомненно, опавший купол парашюта, с которого свисала на стропах как-то уж слишком неестественно лежащее на земле нижней половиной туловища, фигура человека в белом гермошлеме и серо-зелёном комбезе, натянутом поверх противоперегрузочного костюма.

Подойдя ближе, мы увидели, что этот облачённый в американскую лётную «сбрую» «аденауровский сокол» явно мёртв. Судя по буквально вбитому в жухлую осеннюю траву, всего метрах в двадцати от свежего трупа, креслу, он катапультировался со слишком малой высоты, и, поскольку парашют явно не раскрылся полностью, он, видимо, убился при ударе о землю или деревья. Когда я чуть-чуть присмотрелся, стало видно, то при падении покойник успел ещё и наколоться на вершину какого-то подвернувшегося дерева – слева из его груди, прямо над лямкой подвесной системы парашюта, торчал довольно толстый, обломанный у основания сучок. Крепкие же у них, в Германии, деревья, раз оказалось проткнуто даже рассчитанное на сверхзвуковые перегрузки лётное спецобмундирование. Хотя, может быть, благодаря этому он, по крайней мере, сильно не мучился – как известно, оптимист и на кладбище видит вокруг одни сплошные плюсы. А вот в том, что кто-то похоронит этого пилотягу, у меня теперь были очень большие сомнения…

Н-да, для допроса он явно не годился…

– Обыщи, – сказал я напарнице. – Только его личные вещи и данные меня категорически не интересуют. Глянь, может, у него хотя бы карта есть…

Кэтрин бесшумно скинула на землю стволы и амуницию (этой её способности я в очередной раз прямо-таки обзавидовался), быстро и деловито обшмонав мертвяка. Да, действительно, карта при нём была. Обычная, бумажная. На привычном для не пользовавшихся в полёте всякими быстро превращающими нормальных людей в дефективных дурачков электронными и спутниковыми «подсказками и шпаргалками», вроде GPS, летунов тех времён месте – в пристёгнутом к правому бедру комбинезона мертвеца планшете.

Развернув эту самую нежданно обретённую карту, я быстро понял, что на здешних фронтах действительно царит если не полный хаос, то что-то весьма похожее на него. Странно, что кто-то ещё вообще воюет. Взлетал наш покойник, судя по всему, откуда-то из-под Саарбрюкена, на самом западе ФРГ. Ну да, а что, ближе никаких аэродромов уже не осталось? Красные карандашные крестики (явно – многочисленные наземные цели) были, вполне ожидаемо, нанесены восточнее Штутгарта, то есть примерно там, где сейчас находились мы. Поверх Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Бремена, Вильхельмсхафена, Бонна, Парижа, Гавра и Брюсселя на карте синим карандашом кто-то нанёс заштрихованные круги или овалы неправильной формы. Наш мёртвый знакомый или некто в штабе уже успел отметить зоны поражения, куда лучше не залетать совсем? И, если это не оно, то что тогда? А вот красные, неуверенно-волнистые карандашные линии (похоже, отметки о крайних продвижениях «коммуняк из-за Эльбы») были нарисованы не только к востоку от Штутгарта, но и у Бонна, Ганновера, на самой голландской границе у Винсхотена, а также в Австрии, близко к Зальцбургу и Грацу.

Если это была хотя бы частично верная информация (хотя какая в такой обстановке может быть разведка, это, вообще, отдельный вопрос), получалось весело, поскольку выходило, что натовцы, похоже, бомбят исключительно объекты и войска противника на своей собственной территории. Или с остальным разбираются стратегическая авиация и ракетчики? Как ты ни крути, но, похоже, что ядерные удары по крупным городам с их генеральными штабами и правительствами пока что не особо сказались на темпах продвижения на запад танков ОВД, что совсем неудивительно – дисциплинированные офицеры среднего звена вскрыли некие заготовленные на этот случай «пакеты» и просто выполняют то, что в них записано. Тем более что данные приказы никто не отменял и уже, похоже, не отменит. Сейчас все эти «первые лица», и наш Никита Сергеевич с Петровной, Радой и Аджубеем, и пресловутый заокеанский Джи. Ф. Кеннеди со своей Джеки (которая здесь уж точно никогда не станет Онассисовной, поскольку если её нынешний мужик и умрёт от чего-то, то это точно будет не манлихер-каркановская пуля Освальда в славном городе Далласе), явно поспешно обживают какие-нибудь правительственные бункера глубокого залегания (за Уралом и в каких-нибудь Монтане или Колорадо, соответственно) и в полном отчаянии бьются головой о толстые железобетонные стенки, силясь найти работающую (хотя бы – проводную) связь хоть с кем-нибудь, кто ещё способен их услышать. То есть с теми, кто сумел выжить. Но это, конечно, если они сами живы, а то ведь могли и не успеть смыться вовремя – задержались где-нибудь на лишние полчаса, после чего им могли уже и не помочь никакие скоростные вертолёты в мягком, салонном исполнении и стоящие под парами «борта № 1». Хотя для тех, кто хоть раз отравился высшей властью, превращение их персон из вершителей судеб в простых «зрителей» и не способность хоть на что-то влиять, по сути, и есть гибель…

А на фоне этого разные там наши бронетанковые майоры и капитаны, чьи непосредственные подчинённые этим утром вскочили по сигналу боевой тревоги и резко рванули рычаги на себя, теперь категорически не остановят свои, пусть даже и изрядно фоняющие, «коробочки», пока не расстреляют все наличные патроны со снарядами и не сожгут всё горючее. Или, если, как вариант, не пожгут их самих. И насчёт последнего всё ещё может быть. Как пела когда-то удачно (по мнению её лимитрофных соотечественников) «продавшаяся оккупантам» Лайма Вайкуле, ещё не вечер, ещё светла дорога и ясны глаза – тактического ядерного оружия у американцев на здешнем, европейском, ТВД должно быть завались, и с испугу или же от полной безнадюги, они могут начать очень густо сыпать его где попало и в любой момент. Хотя на каждый советский танковый взвод или роту атомных бомб у них всё равно ни за что не хватит. И неизвестно, будет ли с чего эти бомбы сыпать – разных там оперативно-тактических ракет в те времена было ещё немного, что случается здесь с крупнокалиберной «атомной артиллерией» в процессе её перевозки к переднему краю, я уже видел, а авиация в подобных условиях очень быстро превращается в нечто одноразовое, вроде того самого кондома…

– Ладно, – сказал я, на всякий случай пряча свёрнутую карту во внутренний карман куртки. – Пошли дальше. Больше-то всё равно ничего не узнаем. Трупы, увы, не болтливы…

И мы пошли дальше, прислушиваясь и замирая при каждом возникающем в этом «лесу прифронтовом» громком звуке.

Напалмовый пожар позади нас стихийно продолжался, но расползаться в стороны огонь вроде как перестал – всё-таки осенью любой лес довольно сырой. Ну а прислушиваться было к чему – авиация, чью национальную принадлежность всё так же было невозможно точно идентифицировать, ревела в основном на приличном расстоянии от нас. Соответствующий фоновый звук в небе был, а вот самих самолётов за дымом и верхушками деревьев я не смог различить. Какие-то глухие взрывы (а вот авиабомбы это были или, скажем, артиллерия крупных калибров – фиг его знает) тоже слышались довольно далеко. А в какой-то момент мне показалось, что где-то близко слышен рёв танковых двигателей и лязг гусениц.

– Тихо! – сказала моя напарница, резко остановившись и подняв руку. Выходит, всё верно и мне не показалось. И уж ей-то можно поверить, слух у этой супердамочки явно лучше, чем у меня…

– В чём дело? – задал я довольно глупый вопрос, прислонившись спиной к толстому стволу какой-то осины и ставя чемоданы на присыпанную опавшими листьями и хвоей землю.

– Похоже, прямо впереди нас танки, – был ответ.

Правда, чьи именно танки, она не сказала, но какая, блин, разница? Ведь начать палить сдуру на шум может кто угодно. Заметит нервный солдатик постороннее шевеление в кустах, и понеслось – длинными очередями…

Таясь за деревьями, мы с Кэтрин (я вооружился G3, она пистолетом с глушителем) постарались немного сблизиться с этими самыми танками.

Немного присмотревшись, я понял, что метрах в ста – ста пятидесяти перед нами была то ли грунтовая дорога, то ли просека. И на ней, частично скрытая от нас полуоблетевшими осенними кустами, действительно стояла недлинная и неровная колонна из нескольких танков. Как мне показалось, у некоторых машин тарахтели не заглушенные движки.

И, без всякого сомнения, эти машины были вражескими. Сами танки высоченные, уродские, с очень приметными «деталями внешнего облика» – зализанные очертания передней части литого бронекорпуса, с местом мехвода по центру машины, в ходовой части снизу шесть опорных катков, сверху – четыре поддерживающих, сзади характерное, похожее на шестерёнку здоровое ведущее колесо, траки гусениц из-за фигурных резиновых нашлёпок с внешней стороны чем-то похожи на вафли. Напоминающие слегка сплюснутые с боков перевёрнутые тазики башни с куполообразными «мисками» поворотных командирских башенок, откуда нелепо торчали дырчатые стволы крупнокалиберных пулемётов, длинные пушки, с дурацкого вида дульными тормозами, вроде Т-образно приваренных к дульным срезам обрезков труб, сбоку на башнях – характерные круглые нашлёпки «рачьих глаз» продвинутого для того времени оптического дальномера.

Даже при отсутствии больших белых звёзд на их зелёной броне любой хоть немного соображающий в том, какая вообще бывает бронетехника (к примеру, хоть среднестатистический конченый малолетний «игрун в танчики»), без особого труда опознал бы в этих машинах американские М48 (скорее даже М48А1), они же «Паттон-III», с 90-мм пушками. Н-да, тогда это разрекламированное сверх меры бронированное дерьмецо было основным танком армии и Корпуса морской пехоты США, и в Европе, и вообще. Да и в армиях НАТО этих агрегатов тоже хватало.

Танки торчали на довольно приличном расстоянии друг от друга (рассредоточение, дабы одной авиабомбой или тяжёлым снарядом не выбило больше одной машины? Начали понемногу соображать?), со стволами, развёрнутыми хоть и как попало, но всё же направленными в общем направлении, строго на восток, туда, откуда в те времена приходил коммунизм. На башнях некоторых танков была набросана неряшливая маскировка из слегка развёрнутых тканевых сеток и хвойных веток, а сильно заляпанные грязью гусеницы и надгусеничные полки «Паттонов» намекали на некий длительный марш. А теперь-то что? Эти ребята из US.ARMY притаились в засаде или как? Однако судя по открытым люкам и шлявшимся между машинами не очень-то соблюдающим тишину и правила той самой маскировки заокеанским танкистам, это скорее напоминало не засаду, а просто банальный привал.

– Сколько их всего, ты видишь? – спросил я шёпотом у выглядывавшей из-за соседнего дерева напарницы.

– Восемь, – оценила она количество. Это впечатляло, поскольку лично я со своего места больше пяти машин не насчитал.

– Что-то мало. И зачем они здесь, как ты думаешь? – спросил я и тут же поймал себя на мысли, что рассуждаю так, словно за моей спиной по меньшей мере истребительно-противотанковый полк. А ведь реально-то у нас против этой танковой «полуроты» не было ничего, кроме нескольких ручных гранат…

– Судя по собравшейся у головного танка, который у них почти наверняка командирская машина, и что-то горячо обсуждающей группе танкистов, у них явные проблемы со связью. И если в НАТО всерьёз затеяли какой-то встречный контрудар, их отдельные подразделения должны были неизбежно разбрестись из-за несогласованности между отдельными подразделениями, потери связи, управления и прочего. Видимо, они встали в ожидании каких-то дальнейших команд и распоряжений. А вы как считаете, командир?

Вот это слух! Я все эти долетающие со стороны танков обрывки слов воспринимал всего лишь как неразборчивое, гнусавое квакание, в стиле «бла-бла-бла», а она, похоже, даже сумела понять, о чём там шла речь! Спрашивается – и что я на это могу сказать?

– Я с тобой вполне согласен, – прошептал я в ответ. – Только, я так думаю, что гулять по этим горам и долам нам теперь так просто не дадут. Раз здесь уже типа фронт, мы неизбежно нарвёмся на какое-нибудь боевое охранение, а дальше будет сплошная стрельба и шум. Лично я вот чего думаю – нам с тобой надо в Штутгарт, а Штутгарт пока что в руках НАТО. Так, может, есть смысл взять один из этих танков на абордаж и проехать на нём хоть какое-то расстояние? Шуметь так шуметь! Или ты не согласна?

– Как прикажете, командир. Пожалуй, можно попробовать. По последним данным аппаратуры, наш «клиент» сейчас действительно где-то на восточной окраине Штутгарта. Если он там надолго не задержится, то почти наверняка будет двигаться в сторону Карлсруэ…

– А чего он там забыл? – явно некстати затупил я.

– Карлсруэ – это километров двадцать на северо-запад от Штутгарта. Там он скорее всего переберётся на западный берег Рейна. Если мосты ещё целы, особых проблем с этим у него не будет. А вот куда он намерен направиться дальше – понять сложно. Если на юг, то это Франция, Страсбург, на север – Майнц и Мангейм, на запад – Саарбрюкен. Пока же ясно только одно – к швейцарской границе он изначально не побежал, а его уцелевшие «коллеги» в пределах стокилометрового радиуса пока не обнаруживаются…

– Ладно, давай действовать, – предложил я максимально командным тоном, переварив этот «краткий курс прикладной географии». – Подойдём поближе…

Всё равно никаких других идей у меня в голове не было.

Приметив деревья, за которыми остались наши чемоданы и почти всё трофейное оружие, мы приблизились к американской колонне, сократив прежнее расстояние вдвое. Здесь нас уже могли легко и заметить, и услышать…

– Ну и какой танк берём? – спросил я, подозревая, что какой-то элементарный план в голове у напарницы уже должен был созреть.

– Вон тот, в центре, – кивнула на конкретную машину Кэтрин.

Я присмотрелся к этому танку. Ну, «Паттон» как «Паттон». На обвешанной разным полезным в хозяйстве барахлом башне кроме белых звезды и номера «91» присутствовала ярко-жёлтая, тщательно выведенная от руки, надпись: «Valiant Knight». «Доблестные Рыцари»? Прямо-таки терпеть ненавижу, когда разное припёршееся в Европу из какой-нибудь Алабамы, где, кроме кукурузных полей и коровьих лепёх, отродясь ничего путного не было, неотёсанное чмо и мурло из числа мобилизованных под знамёна со звёздами и полосками нищебродов вдруг начинает изображать из себя прямо-таки записных рыцарей Круглого стола в сияющих доспехах! Н-да, от излишней скромности экипаж этого танка точно не умрёт. То есть умрут-то они очень скоро и довольно не по-геройски (и я даже знал от чего именно), но всё-таки их гибель произойдёт вовсе не по причине дурацкой застенчивости…

В общем, на нужном нам танке и возле него были видны всего лишь двое танкистов в характерных куртках цвета хаки и зелёных стальных шлемах.

Один из них, рослый, с довольно упитанной физиономией, стоял рядом с машиной и меланхолично жевал то ли шоколадку, то ли нечто похожее на неё (это вполне мог быть некий запечатанный в фольгу брикет из стандартного сухпайка), второй (кстати, судя по тёмной шее и кистям рук, оказавшийся негром, или чернокожим, или афроамериканцем – кому как больше нравится) торчал спиной к нам, высунувшись по пояс из-за похожей по форме на апельсиновую дольку крышки люка заряжающего. Ну, всё правильно, в армии США эти «жизненно ценные» граждане всегда выполняли и выполняют простую и тяжёлую физическую работу, не требующую малейшего напряжения серого вещества. И заряжание танковой пушки относится как раз к этой категории.

Всё это, конечно, было здорово, но, по идее, стандартный экипаж «Паттона» состоял из пяти рыл, и на месте ли остальные члены экипажа – фиг его знает. Люк командирской башенки танка был закрыт, но вдруг там всё-таки кто-то да сидел? Интуиция в таких делах плохой помощник, а зрение у меня, как ни крути, не рентгеновское и сквозь броню не видит.

– А ты уверена, что их там всего двое? – на всякий случай уточнил я у напарницы.

– Да.

– Точно?

– Точно.

– Тогда приступаем!

Я пристроил G3 к плечу, она проверила свою «бесшумку». Потом я, не без удивления, увидел, как она, с помощью своих хитрых «серёжек» и пудреницы практически сотворила из своего лица личность Мэрилин Монро. Как сам процесс (описать его словами вообще сложно), так и конечный результат выглядели офигенно, правда, по логике, под Мэрилин, наверное, стоило бы работать в нижнем белье или же концертном платье. А жёлто-коричневый костюмчик моей напарницы был хоть и по моде, но всё-таки выглядел довольно дёшево. Ну да ладно, в конце концов, это не надолго…

– Не стреляйте пока не скажу. Или пока нас не обнаружат и не начнут стрелять в нашу сторону, – сказала она, закончив свои обманные манипуляции.

Вот спасибо… Успокоила… Только забыла одну маленькую деталь – если они нас обнаружат и начнут стрелять, от калибра 12,7-мм нас точно не спасут никакие деревья…

Я молча кивнул, продолжая разглядывать танк и членов его экипажа через прицельную планку трофейного винтаря германской выделки. Сидящего в башне танкиста я видел плохо, так что единственной доступной для меня потенциальной целью оставался только его продолжавший работать челюстями коллега.

Между тем Кэтрин практически бесшумно вылезла из кустов и, держа пистолет стволом вниз в заведённой за спину правой руке, быстро пошла к выбранному нами танку. Я опять подивился её способности столь резво передвигаться на каблуках по пересечённой местности, хотя пора было уже и привыкнуть…

Наблюдая за дальнейшим, я затаил дыхание, как будто это могло помочь хоть чему-то, кроме точности моей стрельбы…

Было видно, как стоявший у М48 танкист услышал шаги и как-то лениво обернулся в их сторону. Потом увидел кто идёт, нервно заморгал, кажется, узнал идущую, выражение тревоги на его простоватом лице сменилось некоторым обалдением, он широко открыл рот и замер.

Вот это он зря. Ему бы, идиоту, сообразить, что сейчас, в этой охваченной войной (да не простой, а ядерной) Западной Германии, в принципе не может оказаться ни этой конкретной кинодивы, ни любых других штатовских актрис. Если они не дуры и ещё не испарились или не обратились в дым и золу вместе с большинством населения Лос-Анджелеса, то скорее всего вся эта богема сейчас смазала пятки в сторону Мексики и ещё далее на юг, туда, где чертовски мало потенциальных целей для ядерного оружия обеих сторон (я не смог припомнить, собирались ли наши в подобном случае бомбить, к примеру, зону Панамского канала, по-моему, скорее всё-таки да, чем нет) и где тех, кому больше всех повезёт, будет ждать совершенно новая жизнь, в которой не будет места не только кино, вино и домино, но даже и самой элементарной «лампочке Ильича».

Хотя, с одной стороны, в мозгах у этого лоховатого танкиста могло невзначай застрять давнее воспоминание о том, что когда-то, лет за десять до наших сегодняшних «игр на свежем воздухе», Мэрилин Монро, было дело, приезжала с концертными бригадами на Корейский фронт, где почти героически пела и вертела попой в непосредственной близости от 38-й параллели. Но, по-моему, надо быть тем ещё кретином, считая, что в первый же день войны здесь «для поднятия боевого духа» могут оказаться какие-то там актёры. А с другой стороны, все эти кинозвёзды (и из прошлых, и из нынешних времён) сплошь и рядом ведут себя на манер той, невзначай обдолбавшейся вороны из мультфильма про домовёнка Кузьму, «куда хочу, туда лечу, я птица вольная». Мало ли по какой причине эту самую Норму Джин могло занести в Европу?

Так или иначе, пистолет у первой нашей потенциальной жертвы был в застёгнутой кобуре на поясе. и танкист не сделал ни малейших попыток достать его.

В общем, пока он тщетно силился понять, кто это, куда, зачем, почему и не померещилось ли ему, Кэтрин очаровательно улыбнулась, вытащила вооружённую руку из-за спины и одним движением подняла пистолет на уровень лица. Последовал глухой хлопок выстрела, прямо в лоб, промеж глаз. И не успевший даже закричать танкист тихо сполз вдоль гусеницы на землю с прежним, удивлённым выражением на лице. Думаю, ещё один умер счастливым. Как-никак, а далеко не каждому пускает пулю в лоб сама Мэрилин Монро. Хотя на том свете (если таковой, конечно, где-то есть) ему довольно быстро объяснят, насколько жестоко он ошибся, если так подумал…

И почти одновременно прозвучал второй выстрел, в основание шеи (под самый нижний край танкошлема то есть), сидевшему в башне заряжающему, который начал поворачиваться на звук. Он молча и почти беззвучно провалился в люк. Вот так, кто бы там чего ни говорил, ребята, в принципе, ценность имеет любая человеческая жизнь, без всяких исключений, а тот, кто начинает прибавлять к характеристикам этой самой жизни цвет, вкус, язык или национальность, сам просто козлина и поганый расист. Вот только на какой угодно войне цена этой самой «любой» жизни всегда одинакова и, в общем, невысока – обычно один патрон, как в данном случае…

Чисто сработано, никакого шума. За канонадой, голосами и шумом работавших на холостых оборотах двигателей пары танков в хвосте колонны, хлопки выстрелов не вызвали особого внимания. По-прежнему стояла относительная тишина. Только у командирского танка всё так же гомонили возбуждённые танкисты. Голосуют, в какую сторону ехать? Что, уже передумали брать Москву?

Осмотрев танк снаружи и, кажется, найдя его исправным, Кэтрин вернулась.

Я опустил винтовку, от которой заметно устали руки. Только тот, кто держал в руках настоящую штурмовую винтовку, вполне понимает, что это, вообще-то, очень тяжёлая железка. И какой-нибудь герой очередного глупого боевика, держащий подобный ствол в одной руке, а тем более, ещё и непринуждённо размахивающий им, явно дёшево дурит бедного зрителя, поскольку почти наверняка играется в кадре с деревяшкой или пластиковой имитацией.

– Внутри точно никого? – уточнил я. Всё-таки интересно, где шлялись остальные «три весёлых американских друга»?

Напарница на это лишь молча пожала плечами, давая понять, что её это совершенно не волнует.

Раз так, дело осталось за малым – влезть внутрь этого стального гроба и как можно меньше шуметь при этом. И мы полезли.

Я сходил за поклажей. А когда, максимально пригнувшись, вышел со всем этим «багажом» к танку, Кэтрин стояла на прежнем месте, держа наготове (двумя руками, стволом к земле) пистолет. Только пистолет был какой-то не такой, уже не знакомая мне «беретта» с глушителем, а позаимствованный из кобуры мёртвого танкиста здоровенный армейский «кольт». В контексте на фоне того, что мы работали в непередаваемом стиле киллеров-импровизаторов, то есть исключительно теми трофейными убивалками, что подворачивались под руку, такая замена выглядела вполне разумно, тем более что патронов к «беретте», насколько я помнил, не должно было остаться совсем. Общая диспозиция не изменилась, поскольку остальные члены экипажа захваченного М48 по-прежнему не желали появляться.

Стараясь делать всё как можно тише, я закинул чемоданы и стволы на броню. Пока влезал на танк, напарница, опередив меня, взобралась на лобовую броню, ловко и бесшумно опустив поклажу в предусмотрительно сдвинутый, зияющий пустотой люк мехвода.

– Так, – сказал я предельно приглушённо, наконец оказавшись на танке и держась за приваренную к борту башни длинную скобу. – Ты – за рычаги (хотя, насколько я помнил, на «Паттоне» управление не вполне рычажное, на этом танке, в дополнение к рычагам, стояла полубаранка вроде автомобильного руля). И раз знаешь, куда ехать, выдерживай нужное нам направление и максимально возможную скорость. А я попробую немного пострелять…

Кэтрин не стала спорить, хотя по её лицу было видно, что она этого и не одобряет. Оно и понятно – там, где начинается пальба, мгновенно заканчивается всякая тайная война с её конспирацией и прочим шпионажем.

Я влез в люк заряжающего, она провалилась в неправильно-овальную дыру над местом мехвода. Задраив броняшки люковых крышек, можно было немного перевести дух и осмотреться. Благо никто наше ползание по броне, похоже, не заметил, не всполошился и не подошёл.

Разобравшись, где тут и что, я сел на сиденье наводчика, справа от пушки. Интерьер «Паттона» мне чем-то выдающимся не показался – как и на любых танках, изнутри всё, ещё на заводе, окрашено цинковыми белилами, для лучшей ориентации в полумраке боевого отделения. Что ещё? Много проводов, разных мелких приборов и коробочек, а также табличек на английском. Единственное, что выделяло М48 на фоне наших танков тех времён – внутри было куда просторнее. Чего-чего, а уж такого в американских танках по сей день хоть отбавляй, это у них такая специфическая шиза. Правильно, зачем снижать высоту танка и изобретать автомат заряжания, давайте лучше обеспечим заряжающему возможность работать стоя?! При этом тот упрямый факт, что подобный танк-переросток будет шутя ловить буквально всё, что летит навстречу ему на поле боя, а спрятать его в засаде можно только за хатой средней зажиточности, никого в Штатах и по сию пору особо не волнует. Поскольку М1 «Абрамс» это, по сути, тот же М60, только бестолково обвешанный со всех сторон дополнительными бронеплитами, а, в свою очередь, М60 это, даже чисто внешне, почти то же самое, что М48.

– Вы как там? – спросила снизу напарница.

– Нормально. Только слегка смущает труп на дне. Перефразируя тарантиновское «Криминальное чтиво», танк превратился в склад дохлых негров. Пустячок, а неприятно…

Сказал я это вполне искренне. Нахождение в замкнутом пространстве рядом с трупом, от головы которого уже успела натечь небольшая тёмная лужица, не могло не нервировать. Правда, при мысли, как именно мы будем вытаскивать этого жмура из танка, мне стало и вовсе муторно. Это всегда работка, которой и врагу не пожелаешь. Так что лучше я потерплю…

– Не обращайте внимания, командир, – успокоила меня Кэтрин. – Как мне кажется, мы здесь ненадолго…

Опять оптимизм из неё так и пёр, хотя, по идее, ей, наверное, и на этот раз было виднее…

Быстро разобравшись, как целиться и что надо вертеть и нажимать, чтобы повернуть башню, я немного успокоился. Потом слез с сиденья, выбрал в боеукладке бронебойный (судя по маркировке на нём) снаряд и зарядил сочно лязгнувшее при этом орудие. Отметив по себя, что ворочать 90-мм унитар это действительно тяжко и тут точно не обойтись без чьего-нибудь рабского труда…

И в этот самый момент я увидел в пушечный прицел, как несколько человек в мятой американской форме и танкошлемах медленно пошли из головы колонны в нашу сторону. Засекли наше движение? Нет, не похоже. Скорее уж их стихийный «полевой брифинг» наконец-то закончился. Интересно, какие такие «гениальные тактические решения» на нём были выработаны?

Я немного довернул башню (успев заметить, что кто-то из идущих командиров, кажется, успел этому удивиться) и под мерное гудение привода прицелился точно в корму стоявшего впереди нас однотипного танка, до которого было меньше полусотни метров. Из его командирской башенки тут же высунулся блондинистый танкист без шлема и что-то заорал, широко открывая рот и размахивая руками. Похоже, мои дилетантские манипуляции с орудием были замечены и ни малейшего понимания не встретили…

– Давай! – скомандовал я.

Карбюраторный двенадцатицилиндровый силовой агрегат от «Теледайн Континентал» мощно взревел, после чего я, ещё до того как наш танк тронулся с места, а соседи-танкисты не догадались возразить нам чем-нибудь поосновательнее простого мата, внёс оживляж в процесс угона, дёрнув за спуск и влепив болванку в зад переднего «Паттона».

Выстрел ударил по ушам, напомнив, что цель была слишком близка, а я был без танкошлема. В башне тухло завоняло порохом. Но на фоне грохота и общего кипежа снаружи это была просто ерунда. По идее, бронебойная болванка не должна особо сильно взрываться, а уж тем более давать осколки, но после выстрела от поражённого танка с визгом и дребезгом полетели в разные стороны какие-то железяки, похоже, какие-то детали внешнего обвеса. Всё прицельное пространство заволокло пылью, дымом и жёлтой листвой, сдёрнутой с деревьев ударной волной. Шедшие по дороге и ну никак не ожидавшие от своих коллег подобной подлянки танкисты попадали в эту самую пыль, и контузия им теперь была точно обеспечена.

Гильза с металлическим стуком выпала из казённика, чмокнувшись прямиком на растянувшийся на дне боевого отделения и не способный возражать против подобного обращения труп. Покинув своё сиденье, я снова перезарядил орудие (какой именно снаряд загнал туда на этот раз – не понял, поскольку в этой суматохе тупо не разобрал маркировки).

Пока я всё это проделывал, орудовавшая за мехвода напарница развернула наш танк на месте, и он, набирая скорость, резво пошёл влево. Вернувшись к прицелу, я понял, что мы, кажется, вышли из колонны и теперь быстро уходим по самому краю этой то ли просеки, то ли дороги, причём в хорошем темпе. Развернув башню назад, я увидел, что М48, в который я только что стрелял, вполне ожидаемо горит (ещё бы он не загорелся – 90-мм в двигатель, да с пистолетной дистанции!) – вырывавшиеся из верхних щелей моторного отсека весёлые языки пламени облизывали тыльную часть его башни, из люков которой, трясясь и корчась, словно припадочные, скатились на землю по надгусеничным полкам две горящие фигуры в зелёном. Поворачивая орудие, я ещё успел увидеть в прицел, как прямо из-под наших гусениц шарахнулись в стороны несколько разбегающихся, расхристанных танкистов. Всё, что я успел запомнить, – чьи-то мелькающие ноги в коричневых шнурованных ботинках на толстой подошве, с высокими берцами.

Кто-то из «зрителей» наконец начал стрелять, и по нашей броне зазвякали первые пульки. Это было уже хамство. Я перескочил на место командира танка и, развернув башенку с крупнокалиберным «Браунингом» в сторону столь негостеприимной колонны, пресёк это бескультурье, расстреляв в сторону заокеанских хамов всю ленту, явно добавив в происходящее хаоса, но не очень-то заботясь о том, куда вообще улетают и в кого попадают выпущенные мной пули. Было не до таких мелочей, и это в конце концов не незабвенное Алабино и не танковый биатлон.

В результате этих моих действий нашего покойника густо присыпало ещё и пустыми звеньями пулемётной ленты вперемешку со стреляными гильзами. Где здесь можно было найти запасные коробки для 12,7-мм пулемёта, я не знал, вполне возможно, что они болтались вообще где-нибудь снаружи, среди прочего сваленного в забашенную корзину тактически значимого барахла. А раз так, не стоило озадачиваться глупыми мыслями о перезаряжании.

Вернувшись обратно на уже становившееся привычным место наводчика, я увидел за стеклом прицела какие-то фигуры в уже знакомом американском хаки, в очередной раз куда-то перебегающие в ближних кустах, и ударил по ним длинной очередью из спаренного с пушкой пулемёта. Из двух или трёх, некстати пересекавших наш путь зелёных фигур, одна после этого точно упала замертво.

Было странно, что эти янки столь далеко разбрелись от своей могучей техники по окрестным кустам. Сочли, что подобное рассредоточение спасёт их от гибели под бомбами, планировали банальное дезертирство или просто какать захотели? Насчёт последнего допускаю, но сомневаюсь – туалетной бумаги (без которой американская армия, как всем известно, не воюет) ни у кого из них при себе я не заметил.

А наш М48 продолжал сминать широкими гусеницами и лобовой бронёй кусты, и, прежде чем мы вломились в лес, снеся какое-то подвернувшееся и переломившееся пополам при падении на башенную броню дерево, я успел довернуть башню и выстрелить из пушки в ещё один смутно мелькнувший в прицеле силуэт «Паттона». По-моему, это был замыкающий танк колонны. Загорелся он или нет – я уже не увидел. Одурев от пороховой гари и звуков стрельбы, я снова перезарядил орудие.

Уж не знаю, решили ли здешние американские командиры, что часть экипажа этих самозваных «Доблестных Рыцарей» взбунтовалась (кстати, если труп второго танкиста они возможно-таки найдут в придорожных кустах, то негр остался при нас, и, если что, причиной «мятежа» будут считать именно его), обкурилась (хотя насчёт курения бамбука, это скорее Вьетнам, но у нас он был позже, а здесь эта роковая для Штатов войнушка скорее всего вообще не состоится) или банально сошла с ума, но с отправкой погони и открытием огня по нам они явно запоздали.

Хотя какой, пусть даже импортный, дурак кинется догонять некстати взбесившийся средний танк с полным боезапасом? Может, именно поэтому никакого ответного огня, кроме той суматошной пальбы из стрелкового оружия по нам так и не велось. И никто не рванул за нами вдогонку, а равно в нас не прилетело и ни одной ответной болванки. Похоже, в оставшейся позади нас колонне воцарилось полное смятение. Видимо, выпускники Вест-Пойнта тихо офигели от того, что неожиданно пригрели змею на груди. На месте их замполита я бы, наверное, застрелился. Хотя в их лживой армии замполиты и особисты сплошь скрытые, а какие-нибудь штатные капелланы или психологи предателями как-то не занимаются…

И только когда мы ещё на пару километров проломились через лес, продолжая сносить деревья, а также всё прочее, что мешало нашему продвижению, где-то позади стала слышна ружейно-пулемётная стрельба. Может, даже по нам, но было уже далеко, и нас стрелявшие точно не видели. Если и палили, то исключительно наугад, на звук, для очистки совести…

Я развернул башню в нормальное положение, то есть стволом вперёд, «Паттон» мотало из стороны в сторону, падающие древесные стволы переламывались о нашу броню, оставляя на ней зацепившиеся сучья и листья, кусты и деревья потоньше наматывались на гусеницы с жалобным хрустом. Слава богу, местность была более-менее ровная, без явных глубоких ям и прочих оврагов, при попадании в которые наше путешествие могло закончиться банальным опрокидыванием или застреванием.

Резиновый наглазник прицела больно бил меня по физиономии. За порядком загрязнившимися прицельными стёклами плыл всё тот же, не особо густой, осенний лес – в какой-то момент я даже увидел на пределе видимости прицела какие-то строения. Хотя чего я удивляюсь? В Западной Германии застройка всегда была плотной, не то что в России (той, что начинается от Урала), где и по сей день можно ехать по дороге пару часов, не встретив на пути абсолютно никаких населённых пунктов.

Между деревьев стлался довольно густой дым, судя по проникающему через неплотно закрытые люки специфическому аромату, в основном от горящего топлива. Потом «Паттон», совершенно не снизив скорости, вдруг перестал ломать деревья. Я удивился этому, но тут же увидел, что вокруг нас, похоже, началась какая-то явно недавно образовавшаяся рукотворная просека, где уже успел «повеселиться» некто. Кругом мелькали сломанные пополам или потерявшие кроны деревья, некоторые из которых вдобавок лениво горели.

Ну ладно, допустим, ломать лес – это ещё туда-сюда, но вот поджигать его при этом? На фига? Между тем я увидел какие-то светлые металлические обломки, валяющиеся там и сям между деревьев. Самолётный дюраль? Кажется хоть что-то насчёт этих неизвестных «лесорубов» стало проясняться. А потом я увидел в прицел какую-то лежащую на земле оплетённую арматурой и проводами довольно толстую закопчённую трубу, от которой шёл сизо-чёрный дым. Оторвавшийся реактивный двигатель, а точнее, то, что от него осталось? Похоже на то…

И наконец, я узрел и более крупные элементы того, что, собственно, и прорубило эту просеку. А именно – торчавший почти вертикально из земли упёршийся краем в толстый дуб здоровенный жёваный киль с огрызками горизонтального оперения и красной пятиконечной звездой. На верхушке киля можно было различить ещё и красную цифру «39». Видимо, бортовой номер. Судя по всему, этот хвост был наиболее хорошо сохранившейся частью упавшего самолёта. От остального фюзеляжа осталось нечто и вовсе невообразимое – при постепенном вхождении аппарата в лес, а затем в грунт, носовую часть частично оторвало, а частично смяло в гармошку.

Исходя из наличия под самым основанием киля характерной кабины с плоскими стёклами и двух задранных вверх пушечных стволов, это, судя по всему, было всё, что осталось от советского, фронтового бомбардировщика «Ил-28», машины большой и прочной. Двадцать метров в размахе, полный взлётный вес с бомбами и топливом – за двадцать тонн, самое то для стихийного прокладывания просек в лесах Западной Европы. И завалил «Ил» явно истребитель, причём из пушки. При попадании чего-нибудь класса «воздух-воздух», а уж тем более ракеты ЗРК, этот «Ил» явно развалило бы на мелкие фрагменты ещё в воздухе.

О судьбе его экипажа думать как-то не хотелось, однако судя по отсутствующей нижней крышке входного люка задней кабины, по крайней мере стрелок-радист точно успел покинуть погибающий самолёт. Мысль о том, что стоит поискать лётчиков, мне в голову тоже как-то не пришла. И некогда, и к тому же изрядно побитый бомбер, из которой уже катапультировались люди, снижаясь, прежде чем упасть, вполне мог пролететь добрый десяток километров. Бывали, знаете ли, прецеденты…

Выходит, натовские летуны и пэвэошники здесь свои пайки тоже даром не жрут…

В общем, место падения этого самолёта мы благополучно миновали, особо не снижая хода. А ещё, когда «авиапросека» закончилась, в прицеле мелькнули какие-то трупы в штатском, которых Кэтрин, кажется, всё-таки не переехала по пути. Десяток тел в однотипных серо-чёрно-коричневых пальто или плащах, среди которых выделялась лежащая лицом вниз темноволосая женщина в белом в чёрный горошек платье и какой-то пижон в жёлтом плаще, у которого я почему-то не увидел головы. Оторвало её, что ли? При этом особой крови вокруг тела в жёлтом плаще не было… Ну да, когда лес рубят, щепки летят, увы, но, кажется, покойники постепенно становятся привычной деталью местного пейзажа…

– Сейчас должно быть шоссе от Ульма на Штутгарт! – услышал я деловитый голос напарницы с места механика-водителя. – Приготовьтесь, командир!

Знать бы ещё к чему, а то тут за каждым углом или поворотом какие-нибудь поганые сюрпризы – если не выстрелят, так каким-нибудь говном кинут. Так вот откуда этот десяток свежих трупов – в панике разбегались по сторонам от шоссе и явно попали под раздачу…

– Всегда готов, – ответил я в стиле юного пионера-ленинца, стараясь сохранять хотя бы минимальную бодрость. При этом означенная дорога кажется вполне обозначилась впереди нас многочисленными дымами и плохо видимыми за деревьями очагами пламени.

Сломав лобовой бронёй ещё несколько деревьев, наш М48 наконец выкатился из леса на обочину дороги. Теперь хоть вправо езжай, хоть влево. Понять бы куда и зачем…

Уж не знаю, с чем можно было сравнить это шоссе, но оно реально «пылилось и дымилось», прямо как в той известной песне. И неживые кругом тоже лежали, причём довольно густо и не только в бурьяне. Повсюду, насколько хватало обзора у танкового прицела, над дорогой тянулись к небу многочисленные бензиновые дымы. Возможно, это и могло бы сойти за обычные костры, если бы я не видел, что именно там горело.

Между тем Кэтрин резко развернула танк, и мы пошли куда-то вправо по украшенной многочисленными воронками от бомб (а может, и снарядов) обочине. Через пару минут стало видно, что неизвестные лётчики несколько раз положили фугаски немаленького калибра (какие-нибудь неуправляемые ракеты ям такой глубины после себя точно не оставляют) и на само полотно шоссе, которое не выдержало такого окаянства, потрескавшись и встав дыбом в местах бомбовых попаданий. В общем, «ехали, мы ехали, да соляра кончилась» – дорога в результате стала совсем непроезжей. И, учитывая, что чинить её тут будет явно некому, скорее всего, это, увы, навсегда.

На ходу наш М48 едва не задел левой гусеницей скособочившееся в канаве уже знакомое мне некрупное изделие концерна BMW, а именно – малолитражку «Изетта» нежно-салатного колера. Похоже, её водила съехал с дороги, попытался развернуться, но благополучно застрял. Единственная передняя дверь машинки была откинута в сторону вместе с рулём, внутри не было никого. Возможно, всё-таки успели утечь… Странно, что на «Изетте» не было ни одной пробоины и даже вмятин или царапин – буквально метрах в пятидесяти от неё стоял поперёк шоссе на безнадёжно сдувшихся колёсах красно-белый (по-моему, тогда это была фирменная расцветка западногерманских федеральных железных дорог) автобус обтекаемых форм, который очень походил на дуршлаг. Вот тут была явно работа истребителей-бомбардировщиков (причём, судя по всему, натовских – на обочине, неподалёку от автобуса, косо торчал из земли узнаваемый хвостовик неразорвавшейся пятидюймовой НАР типа HVAR американского производства, который мы благоразумно объехали), поскольку его несколько десятков раз прошило насквозь из чего-то крупнокалиберного, от крыши до пола. Странно, что автобус при этом не загорелся. Однако от вида выбитых и забрызганных изнутри кровищей стёкол салона, за которыми хорошо просматривались замершие в сидячем положении на пассажирских местах трупы, невольно наступала оторопь. Водительское место было пусто, но из широко открытой передней двери автобуса свисал на дорогу прямо в жирную лужу разлившегося масла или топлива труп женщины. Лица не было видно, зато задравшееся пальто демонстрировало красные лаковые туфли и кружевные чулки с подвязками на фоне бледной задницы. Было такое чувство, что убитая драпанула на запад прямиком из варьете или борделя, даже не переодеваясь…

Далее мы миновали десяток брошенных гражданских легковушек с распахнутыми дверями. Выбитые стёкла и разнокалиберные дырки от всякого смертоносного железа имели место быть и тут. На дороге между автомобилями валялись брошенные при бегстве чемоданы, узлы и прочее барахло. Одна из машин некстати врезалась в зад передней, и в обеих осталось по покойнику.

Потом пошли смрадно догорающие непонятные рамы и кузова, за которыми на другой стороне дороги показался покосившийся столб со стилизованной раковиной «Shell» на продырявленной жестянке, а за ним, вполне ожидаемо, дымящиеся руины бензоколонки. Судя по всему, до всего этого безобразия АЗС имела обычный, образцово-капиталистический вид – застеклённая будка заправщика с надписью «Tankstelle» (от которой к моменту нашего появления осталось только «Ta…k…le»), а рядом привычная крыша-навес на опорах, под которой в два ряда располагалось не менее четырёх заправочных колонок. Теперь от будки заправщика мало что осталось (надеюсь, тот, кто в ней сидел, успел утечь), а навес обрушился, похоронив под собой какую-то легковушку, и сами колонки – из-под обломков было видно только одну из них, когда-то красно-чёрного цвета с вписанными в белый ромб буквами «Gasolin». Судя по нескольким воронкам, сюда сбросили явно не одну бомбу. Что-то промазало, но кое-что, похоже, попало именно туда, куда целились неизвестные пилоты, явно стремившиеся лишить наступающие войска противника последнего горючего.

Кого именно здесь бомбили, было понятно по двум замершим чуть в стороне от бывшей бензоколонки бронетранспортёрам БТР-40. Один, низко осевший на оголённых ободах, обгоревший до красноватого оттенка, ещё лениво дымился, второй, тонкую броню которого буквально изрешетило через оба борта многочисленными крупными осколками, просто стоял с откинутыми люками, на спущенных колёсах, нацелившись куда-то вдоль дороги опустившимся к капоту стволом турельного СГМ. Возле подбитых бронемашин среди россыпи стреляных гильз лежало с десяток трупов в советских шинелях и гимнастёрках, некоторые из которых обгорели практически дочерна.

Чуть дальше, на дороге, стоял сильно продырявленный явно автоматными очередями (диаметр дырок был небольшим, а ветровое стекло вынесло напрочь) джип М38А-1 с белыми звёздами и маркировкой «UA ARMY», на сиденьях которого остекленели в неудобных позах четыре окровавленных покойника в знакомой оливковой форме и глубоких касках. За ним виднелась опрокинутая набок (неужели взрывной волной?) зелёно-белая полицейская машина с лежащим рядом мёртвым шуцманом в сером мундире.

А моя энергичная мехводша гнала трофейный танк дальше по обочине дороги. Пересекавшие шоссе во многих местах характерные рубчато-грязные следы гусениц говорили о том, что за окрестными кустами и деревьями явно должны таиться многочисленные танки или как минимум какие-то гусеничные бронемашины, причём в немалом количестве.

Это предположение сильно нервировало, поскольку заставляло ждать прицельного пушечного выстрела по нам практически в любую минуту. Попытка включить рацию и что-нибудь прояснить (благо подсоединённый к ней проводом с соответствующими разъёмами горшкообразный металлический танкошлем командира танка обнаружился в предназначенной для него башенке, видимо, на своём, штатном месте) не удалась.

Радиостанция «Паттона» явно была заранее настроена на определённую рабочую частоту, и лишь один раз в наушниках шепеляво проскрипела какая-то англоязычная, неуверенная и явно шифрованная белиберда – дикая мешанина из цифр и кодовых слов. Ну да, лишний раз всё усложнять, особенно в ситуации, когда предпочтительнее всего бросать любые дела и бежать куда глаза глядят, это, безусловно, очень «разумный» подход. Интересно, помнят ли вообще несчастные танкисты, которым адресованы подобные команды, все эти шифры и коды? Что-то я очень сомневаюсь…

Ну а менять настройку рации, отрываясь при этом от прицела, мне и вовсе не хотелось.

А за триплексными стёклами тянулся всё тот же нерадостный пейзаж. Следы недавнего обстрела и бомбёжки – снесённое во многих местах дорожное ограждение, поваленные деревья, брошенные разнотипные гражданские машины, вперемешку с десятком расстрелянных непонятно кем трёхосных грузовиков американского образца. На дороге и по сторонам от неё, ближе к лесу, время от времени всё также попадались трупы в штатском и похожей на американскую бундесверовской армейской униформе.

За поворотом с поваленным указателем «Stuttgart – 10 km» шоссе снова оказалось истыкано воронками. А по другую сторону дороги среди деревьев я увидел разбитый несколькими прямым попаданиями сгоревший Т-54, соскочившая с погона башня которого упиралась стволом в землю, а пара сорванных с балансиров катков валялась далеко в стороне. Чуть дальше нам попались два смрадно догорающих лёгких танка М41, на башне одного сохранился чёрно-белый бундесдойчевский крест. Возле «Бульдогов» лежали несколько убитых в натовских танкошлемах и комбезах.

Затем, уже прямо поперёк дороги, стоял ещё один Т-54 с повёрнутой на запад башней и широко открытыми люками, из-под крыши МТО которого выползал густой сизый дым. В придорожном лесу, метрах в восьмидесяти от этого танка, стояла ещё одна «пятьдесятчетвёрка», тоже с открытыми люками и размотавшейся далеко позади перебитой гусеницей. В отличие от первого, этот танк не горел.

Ещё спустя метров четыреста, по дороге в сторону Штутгарта, среди невообразимого хаоса рам и двигателей, сгоревших и раздавленных танками грузовиков стоял сползший боком в придорожную канаву германский М47 с отрытыми люками и задранным высоко в небо длинным орудийным дулом. Примерно через полкилометра был виден ещё один такой же танк, на сей раз обгоревший дочерна и ещё дымившийся, с шикарным проломом в лобовой броне.

Похоже, у них тут были дела, причём совсем недавно.

На обочине, позади сгоревшего М47, лежал перевёрнутый вверх колёсами БТР-152, а в придорожном лесу торчал явно подбитый, но без следов пожара, Т-44, вокруг которых было видно несколько трупов в советской форме и чёрных комбезах.

После того как мы проехали ещё метров сто, я увидел в прицел очень красиво горевший в придорожных кустах угловатый «Центурион». Что, уже и до Рейнской Британской армии дело дошло? Если так, то надолго её не хватит.

Затем мы миновали целую колонну из нескольких десятков расстрелянных в упор, частично взорванных, а частично сгоревших американских и английских (эти их двухосные «бескапотники» ни с чем не спутаешь) грузовиков, джипов и «Лендроверов», с россыпями трупов в пятнистой и однотонной военной форме по сторонам.

На прицепах за некоторыми штатовскими трёхосниками я увидел радары в свёрнутом, походном положении, а также странные одноосные хреновины с опускающимися опорами, в которых я, после некоторого напряжения ума, определил пусковые для зенитных ракет ЗРК «Хок». Если в некоторых машинах были ещё и сами ЗУР в боевом снаряжении, становилось понятно, почему часть этих грузовиков разнесло буквально напополам и вдребезги. Во главе уничтоженной колонны я увидел три подбитых гусеничных бронетранспортёра – один угловатый М75 с перебитой гусеницей и два ещё более гробовидных М113, один из которых сгорел, практически сложившись внутрь (поганая особенность алюминиевой брони), а второй имел две солидные дыры в борту. Дальше, в кустах, просматривался догорающий ПТ-76.

И вперемешку со всем этим – брошенные, сгоревшие, раздавленные танками гражданские машины и трупы штатских.

Что, часть ПВО НАТО благополучно накрылась ещё на стадии перемещения в районы развёртывания? Очень похоже на то.

Какая-то картина происходящего в моей голове потихоньку складывалась, но всё-таки оставалось не очень понятно, кто здесь где наступает, отступает, или что? Вполне логично должно было выглядеть, что наши, по каким-нибудь довоенным планам, безудержно рвутся к Рейну по основным транспортным коммуникациям. И, похоже, несмотря ни на что, делают это вполне успешно. Однако из того, что мы накануне встретили американские М48 восточнее Штутгарта, следовало, что наш прорвавшийся авангард натовцы, по крайней мере частично, сумели отбить. Или не сумели? По идее, здесь начинается уже предельно простая арифметика – количество гусеничных следов, которые я за последний час увидел в окрестных лесах, ну явно не соответствовало количеству попадавшихся нам на пути подбитых и сгоревших танков. А кроме того, нигде не было видно ни прочной обороны НАТО (в виде привычных окопов, огневых точек или опорных пунктов), ни даже хоть как-то обозначенной линии фронта.

А раз так, получалось, что, частично локализовав действия нашего прорвавшегося авангарда, натовцы, не факт, что стабилизировали тем самым положение – часть уцелевших советских танков и бронемашин явно ушла вперёд, дальше на запад. А отчётливая канонада и взрывы вокруг нас, в сочетании с полётами авиации, явно указывали на то, что сюда приближались главные силы Варшавского договора. И, если это было действительно так, нам следовало быстрее выбираться из возникшего замеса. Хотя бы потому, что, следуя той же элементарной логике, остановить основную массу советских и восточноевропейских танков обычными средствами натовцы ну явно не смогут (насколько я помню, они даже в 1980-е на это особо не рассчитывали), а значит, они в отчаянии начнут бросать на продвигающиеся на запад танковые клинья водородные бомбы (в 1980-е вместо водородных планировалось уже и вовсе нечто нейтронное), если, конечно, ещё не растратили их на что-нибудь более или менее важное. Так что основное рубилово вокруг нас только начиналось. То, что было до этого, – цветочки, и не более того.

В какой-то момент я понял, что, кажется, слишком задумался и в результате этого несколько потерял контроль за окружающей обстановкой. Хотя, по идее, наверное, следовало бы остановиться и обсудить с напарницей дальнейшие действия.

Но с этой идеей я опоздал как доктор Зорге в июне 1941-го, поскольку вдруг услышал громкое «Бдыы-м-д-ду-дуум!» и тут же почувствовал себя прямо-таки гвоздём, по шляпке которого со всей дури шарахнули молотком.

Наш всё так же продолжавший переть вперёд по прямой «Паттон» получил страшный тупой удар в броню, куда-то в правый борт. С чем это можно было сравнить, я не знаю. Конечно, раньше я с подобным хоть и не часто, но сталкивался, однако острота ощущений уже была изрядно подзабыта.

Сопутствующий сотряс был такой, что с гнёзд и из прочих штатных мест на пол боевого отделения посыпались инструменты, снаряды, какие-то элементы оборудования и ещё бог знает что. Сначала меня от всей души влепило лбом в резиновый наглазник прицела, а потом я, издав кастрюльно-колокольный звон, приложился головой (слава богу, что был в шлеме!) о борт башни.

На секунду я оглох, от удара подбородный ремешок шлема лопнул, и этот тяжёлый «горшок» улетел вниз на не способного ничего на это возразить покойника. И, уже явно запоздало, я услышал откуда-то снаружи звук пушечного выстрела, почему-то плавно перешедший в металлический стук и звенящий скрежет, словно от сверлильного станка – похоже, в этом изделии детройтской сборки что-то таки сломалось.

Наш М48, загребая всей своей пятидесятитонной тяжестью германскую землицу, плавно развернулся влево. Затем мотор взвыл на высокой ноте и заглох (или же его вовремя выключила исполняющая обязанности мехвода напарница), после чего танк остановился. Немного проморгавшись, я увидел, что в утратившем остатки былого порядка боевом отделении «Паттона» повисла пелена лёгкого сизоватого дыма с топливным душком. Неужели горим?

– Ты там жива? – крикнул я вниз. Не без некоторого волнения, поскольку «боевая подруга» была без шлема и уж её-то могло ушибить всяко качественнее меня.

– Да! – ответил знакомый глухой голос. – У меня всё нормально!

– И что у нас плохого, дорогой товарищ механик-водитель? – спросил я с заметным облегчением. То, что она не пострадала, сразу же снимало ряд возможных проблем.

– Кажется, мы попали в засаду, – констатировала Кэтрин.

– В смысле? Ты уверена, что это не шальное попадание?

– Это был пушечный выстрел бронебойным, причём с очень близкого расстояния. Как я успела понять, броню насквозь не пробило, но при этом точно разорвало правую гусеницу и повредило ходовую часть!

– Н-да, недолго же музыка играла, недолго фраер танцевал… Что ещё скажешь?

– По-моему, у нас снаружи что-то горит, командир…

Я полез к смотровым приборам командирской башенки. Лихорадочно осмотрелся. Действительно, и там был сплошной дым, причём пополам с поднятой этим попаданием пылью.

– Эк удивила, – сказал я на это. – Судя по дымогану вокруг, внутри у нас тоже что-то горит, как бы не движок… Что, выходим? Где у них тут пресловутый «люк героев»? Или уйдём как белые люди, через верх?

– Подождите, командир. Не суетитесь. А вдруг те, кто в засаде, решат дать по нам дополнительный «контрольный»?

– Грамотная… – вырвалось у меня. А что ещё можно было добавить в ситуации, когда она полностью права?

В стихийно возникшей тишине мы просидели минут пять. Боевое отделение медленно наполнялось дымом, то ли что-то в МТО действительно разгоралось, то ли его тянуло снаружи через неплотно закрытые люки. И вонял этот дым уже конкретно горелой резиной и изоляцией. Слегка нервничая, я продолжал рассматривать сквозь задымлённые командирские приборы придорожный лес.

И наконец, за деревьями взревело. Над кустами поднялось облако сизого солярного дыма, и в сторону дороги выполз, ломая сучья, похожий на плоскодонку зелёный ПТ-76. Называется – не вытерпели. На башне плавающего танка просматривался белый номер «398» и гвардейский знак, а на броне лежали ветки – явно не специальная маскировка, а просто осыпались при езде через лес или стрельбе. Всё выглядело вполне логично – вероятность напороться посреди наступающих войск на стоящее в засаде советское противотанковое орудие в нашем случае была ничтожно мала.

Ну что, добьёт? Нет, похоже танкисты сочли нас, выражаясь по-военному, «окончательно уничтоженными» и решили более не тратить на нас боеприпасов. Не снижая хода, ПТ-76 развернул фигурный дульный тормоз своей 76-мм пушки в диаметральную плоскость и пересёк шоссе, после чего, лязгая траками и смердя дизелем, ушёл куда-то на запад.

– Фу, кажись пронесло! – выдохнул я. – Теперь давай на выход!

Сгореть в толстостенной импортной коробке как-то не хотелось.

Похватав ставшие почти родными стволы и два чемодана, мы вылезли наружу. Покидая танк, я успел прихватить с собой забытый его нерадивым командиром бинокль, кстати, вполне приличный.

А выйдя из башенного люка на не очень свежий воздух, я сразу же увидел, что именно горело. Снаружи, на башне М48 и позади неё, висели какие-то канистры. Я-то, садясь в этот трофей, грешным делом подумал, что они, как положено, с водой, но, оказывается, ошибся. Это какими же идиотами надо быть, чтобы идя в реальный бой, повесить себе на броню снаружи канистры с чем-то горючим? За такое в любой нормальной армии полагается не просто сажать на «губу», а натурально сечь, до кровавых волдырей на заднице! Или эти долбошлёпнутые аборигены с берегов какого-нибудь занюханного Чесапикского залива на полном серьёзе полагали, что стандартная армейская канистра имеет как минимум противопульное бронирование? И как они, интересно знать, вообще попали в танковые войска, с такими-то умственными способностями? Хотя чему тут удивляться, у них и в наше время на «Абрамсах» и «Брэдли» некоторые висящие на броне короба и ящики (например, с дополнительным электропитанием) реально не прикрыты ничем, кроме листа жести. И это считается вполне нормальным… Видимо, у них что-то неправильно в их «консерватории». Хотя, если на протяжении нескольких поколений слушать бред баптистских проповедников, кантри с блюзом (это в 1960-е ещё рэпа не было!) и жрать одну сплошную техническую сою пополам с химией, ничего другого получиться, по идее, и не должно…

В общем, топливо там было или не топливо, но, после того как эти орлы с ПТ-76 жогнули в нас своей не особо-то крупнокалиберной болванкой, эти канистры вполне ожидаемо пробило какими-то сопутствующими кусками железа, они потекли, и их содержимое воспламенилось.

В результате горела краска на борту, резиновые детали гусеницы, бандажи опорных катков, надгусеничная полка и сваленное в забашенную корзину имущество, а часть содержимого одной из канистр уже затекла и в верхние щели охлаждения над двигателем. Горело не так чтобы очень сильно, но дыма было изрядно, и со стороны могло показаться, что «Паттону» каюк. Хотя присмотревшись, я понял, что каюк всё-таки был вполне реальный – похожая благодаря своим фигурным гребням на драконовидного змея из китайской мифологии правая гусеница размоталась далеко позади танка, один из верхних, поддерживающих катков оторвало напрочь, а надгусеничную полку над ним покорёжило так, что страшно было смотреть, словно пожевали и выплюнули. Нет, то есть если сюда пригнать БРЭМ с бригадой ремонтников, «сорок восьмой», наверное, можно было починить. Со временем и на какой-нибудь полевой ремонтной базе. Но, принимая во внимание всё, что творилось вокруг нас, подобная перспектива выглядела, мягко говоря, мало реальной…

Подумав пару секунд, я, прежде чем спрыгнуть с брони на землю, подобрал в забашенной корзине кусок горящей тряпки (по-моему, фрагмент какой-то брезентовой скатки) и закинул в открытый люк заряжающего. Как говорилось у одного отечественного классика, «так не доставайся же ты никому». Заодно и полезное дело сделаем – покойника кремируем, какие-никакие, а похороны. Конечно, стальной гроб получился великоват, но у многих здесь и такого не будет.

– Уходим! – скомандовал я, проделав это под привычно непонимающим подобных действий взглядом напарницы, и наконец сделал то, что танкисты сводят к краткому: «С машины!»

Спрыгнув с брони, мы перебежали дорогу и той же лёгкой рысцой рванули за деревья. Способности моей спутницы бегать на каблуках я уже не удивлялся. В качестве звукового фона вокруг присутствовала привычная стрельба. Не канонада, а именно близкая пальба, пачками и очередями. Слава богу, что не в нас конкретно.

Потом, где-то позади, забухали глухие выстрелы танковых орудий, после которых невидимые нам пулемёты начали чесать, как мне показалось, особенно продолжительно.

– Тайм-аут! – сказал я, тяжело дыша. Мы остановились, опустив поклажу. Осталось поднять к глазам трофейный бинокль и осмотреться.

Кажется, где-то на северо-западе, левее нас, уже начинались окраины Штутгарта. Во всяком случае, в одном месте за редкими деревьями я различил какие-то строения под красными, явно черепичными, крышами. Один дом (а может, это был и какой-нибудь сарай) горел. И я решил, что мы туда не пойдём, поскольку как минимум один из слышимых мной пулемётов работал именно там – возле домов кто-то длинно лупил трассирующими, но куда именно он целился, с моей позиции было не видно. Хотя, судя по следам, столь лихо подбивший нас ПТ-76 поехал как раз куда-то в ту сторону.

– Ну и куда теперь? – спросил я. – Это и есть наш долгожданный Штутгарт?

– Да, это он и есть, – ответила Кэтрин и, указав рукой куда-то направо, туда, где лесок был чуть гуще, сообщила: – Вон туда.

– Уверена? – уточнил я, поскольку там что-то горело и туда тоже вели многочисленные гусеничные следы. Мало ли на кого там можно нарваться – не застрелят, так задавят сослепу…

– Да.

Ну ей, конечно, виднее. Мы двинулись короткими перебежками, замирая за встречными деревьями. Наверное, со стороны мы выглядели очень странно, с винтовками за спиной и чемоданами в руках – то ли воры, то ли просто беженцы. На хрена мы их вообще таскали? Но, подумав об этом, я тут же отогнал от себя подобные мысли, иначе неизбежно захочется бросить всё и бежать налегке, что было явным перебором, поскольку «рояли» в виде различных ништяков под каждым встречным кустом отнюдь не стояли. Даже если у моей напарницы и имелись какие-то «домашние заготовки» в виде явок, агентов или заранее приготовленных запасов чего-либо, не факт, что получится этими «бонусами» как-то воспользоваться. Ситуация уже, увы, не та. Неприятный момент, когда народ в панике разбегается и прячется, любые деньги и прежние договорённости ни хрена не стоят, а буквально всё вокруг начали ломать атомными бомбами, к сожалению, похоже наступил. Ну, или, как выражаются некоторые у нас, сей катаклизм «в процессе»…

Слава богу, что стрелять по нам никто по-прежнему не догадался. Собственно, а кому тут стрелять? В этих немецких перелесках, по сторонам забитой горящей и брошенной техникой дороги, живым было явно нечего ловить, и все, кто ещё не утратил способности бегать, явно успели ретироваться куда подальше. По крайней мере, те, кто более-менее трезво оценивал всю эту кислую ситуацию.

Скоро спереди, как-то особенно густо, потянуло дымом горящего топлива, а гусеничные следы на земле материализовались в два подбитых среди деревьев ПТ-76. Передний, сильно дымя, догорал с повёрнутой назад башней, второй просто стоял, демонстрируя несколько небольших и относительно ровных дырок в верхней броне корпуса и задней части башни вкупе со свесившейся с катков разбитой гусеницей. Люки обоих танков были открыты. Никаких трупов рядом с ними не было (стало быть, экипажи танков по команде «воздух» соскочили с машин и побежали искать укрытие), а башенные номера не соответствовали танку, экипаж которого только что столь удачно «поохотился» на нас.

Начавшиеся далее ямы от небольших воронок (НАРы?) в сочетании с продырявленной ну явно с пикирования броней обоих танков указывали на то, что, похоже, эти ПТ-76 достала вражеская авиация. Собственно, а почему нет? Осенний лес вокруг выглядел довольно редким, скорее напоминающим перелесок или лесопосадку, где относительно нетрудно увидеть с воздуха зелёные танки, у которых в такой ситуации, в свою очередь, было мало шансов надёжно укрыться.

Потом перед нами замаячила опушка и гусеничные следы, ведущие к ещё одной корме очень знакомых очертаний, угловатой и с крышками водомётов. Ещё один ПТ-76? При ближайшем рассмотрении оказалось, что нет.

Подбежав, я увидел, что башни на этом «бронеобъекте» не было, её заменяла низкая рубка с вертикальными бортовыми листами и белым номером «207». Выходит, БТР-50 – «сводный брат» ПТ-76. Бронетранспортёр стоял, слегка задрав корму и въехав острым носом в какое-то засыпанное опавшей листвой природное углубление в земле (канава или что-то вроде того). Чуть позади бэтээра темнели две свежие довольно глубокие воронки, явно крупнее предыдущих. Оставившие их авиабомбы срезали ещё и пару подвернувшихся деревьев, чьи стволы и ветки разлетелись далеко по сторонам.

Судя по тому, что найденный нами бронетранспортёр был полностью закрытым и имел аж четыре украшающих крышу антенных ввода, он являлся командно-штабным вариантом «пятидесятого», обычно именуемым БТР-50ПУ (вообще, у этой машины было много вариантов, но зрительно я всех этих нюансов не различаю, в наши времена КШМ были уже на базе МТ-ЛБ или БМП). Один из его больших, верхних, посадочных люков был приоткрыт, но дырок в броне, следов пожара или прочих серьёзных повреждений я не увидел, царапины и сколы на защитной краске – не в счёт.

На земле вокруг бэтээра было сильно натоптано тяжёлой обувкой (ну явно кирзачи-хромачи) и валялось несколько свидетельствующих о чьём-то поспешном бегстве предметов – пара противогазных сумок, какие-то тряпки, старый, весь в масляных пятнах, ватник с оторванным рукавом, обрывки провощённой бумаги и какие-то канцелярские причиндалы. Подобрав один из относившихся к последней группе предметов, я увидел, что это всего лишь незаполненная «амбарная книга» – напечатанный типографским способом приходно-расходный журнал в сизой картонной обложке. Штабные писаря потеряли?

Следов уже примелькавшегося по дороге сюда массового смертоубийства вокруг не было, хотя за кормой БТР-50, практически упёршись ногами в его правую гусеницу, лежал в довольно спокойной позе, лицом вверх, один-единственный убитый пехотинец, в нашей серо-коричневой шинели, при стальной каске и полной выкладке. Поперёк груди бойца висел на брезентовом ремне «АК-47», упёршийся в землю краем приклада.

– Что делаем дальше? – спросила из-за моей спины напарница, подойдя ближе и сгрузив на землю свою ношу. Всю, кроме G3, которую она постоянно держала наготове.

– Так, – вздохнул я, в очередной раз с опаской прислушиваясь к не стихавшей ни на секунду близкой стрельбе, после чего приказал следующее: – Для начала заберись внутрь этой коробочки и осмотрись. Меня сильно интересует, что с этим бронетранспортёром не так. А если движок и механическая часть целы – попробуй его завести…

Стуча каблуками своих туфель по броне, она без лишних вопросов полезла внутрь. Первым я не сунулся туда ещё и потому, что здесь всё могло быть – как говорится, обстановка располагала. Ведь вполне хватило бы ума и заминировать бронетранспортёр, пусть даже впопыхах. Оставить внутри придавленную чем-нибудь «лимонку» с выдернутым кольцом технически не сложно, это, по сути, азбука. И если я, при подобном раскладе, подорвусь и меня выкинет обратно по оси времени, это нежелательно – ведь, как я понял, зачем-то моё присутствие здесь всё-таки нужно… А вот сопровождающую меня мамзель в аналогичной ситуации почти наверняка до смерти не убьёт…

Так или иначе, она закинула стандартную для НАТО автоматическую винтовку за спину и нырнула ногами вперёд в круглый командирский люк, тот, что на рубке слева-спереди. Я прислушался. Никакого внутреннего взрыва или чего-то похожего на него не последовало. Стало быть, рассчитанных на незваных гостей убойных сюрпризов оставлено не было. Потом за бронёй, в глубине БТР-50, что-то лязгнуло и провернулось, затем недолго выло и стучало, и, наконец, с непередаваемо-рычащим звуком, двигатель завёлся, выпустив сизый дым из выхлопных труб.

Вслед за этим сверху, из недр бронетранспортёрной рубки, высунулась голова Кэтрин.

– Ну что? – спросил я.

– В порядке, командир!

– И что с ним вообще было?

– Невозможно понять. Такое впечатление, что двигатель бронетранспортёра просто заглох от сотрясения, вызванного близким разрывом авиабомбы. А те, кто на нём ехал, явно очень торопились и поэтому предпочли не разбираться в причинах, а просто сменить транспорт…

Объяснение выглядело исчерпывающим до полной энциклопедичности, где-то переходящей даже в занудство. Интересно, по какой такой причине столь качественно зассали неизвестные командиры, не менее чем полкового ранга, решившие столь поспешно оставить свой уютный штаб на гусеницах? Хотя, если рассмотреть все имеющиеся «улики», обстановка была более чем нервной, их же тут явно атаковали с воздуха, перед этим на их глазах были подбиты два ПТ-76, и, если штабным офицерам было куда пересесть, быстрое покидание заглохшего бэтээра не выглядело столь уж недальновидным. Прямо-таки генетическая боязнь вражеских пикировщиков, въевшаяся кое-кому в подкорку с того самого 1941-го…

– Внутри кто-нибудь есть? – поинтересовался я. – В смысле – мертвые? А то я их как-то, знаете, отлюбил…

Хотя зря я это спросил. Ведь будь внутри живые – уже бы проявились. Непременно целились бы в нас с криками «руки вверх!»…

– Нет, похоже, сбежали все, – последовал чёткий и быстрый ответ.

– Ладно. Погодь. Я сейчас.

Сказав это, я нагнулся над единственным покойником. Первым делом снял с мертвяка каску. Под ней, на его более чем коротко остриженной голове, вполне ожидаемо оказалась сильно мятая пилотка с красной эмалевой звёздочкой. Покойник был совсем молодым. Убит относительно недавно (с начала этой войны не прошло и суток), но всё-таки уже успел остыть. Глаза закрыты, руки практически по швам, относительно недавно бритое лицо простецко-деревенского типа выглядело на удивление безмятежно, словно убитый просто спал.

Плечи его шинели украшали пустые защитные погоны (стало быть – рядовой) с мотострелковыми эмблемами. К вороту гимнастёрки был подшит ещё вполне себе чистый подвортничок. Н-да, судя по его облику (а это был первый наш покойник, столь близко увиденный мной здесь), в частях ГСВГ накануне сыграли обычную боевую тревогу – подъём, хвать личное оружие из пирамид и бегом на построение или в парк техники. И сначала небось, как обычно, гадали, обычные это учения или всё-таки война? Но поскольку посредники с белыми флажками и повязками в это утро так и не нарисовались, оказалось, что это война. Но, похоже, многие этого до сих пор не осознали, а найденный мной солдатик даже не понял, что его убили.

Кстати, метрах в сорока позади брошенного БТР-50ПУ была видна ещё пара гусеничных следов, уходивших куда-то вправо. Тем самым кое-что прояснялось. Ехали себе несколько ПТ-76 и БТР-50, тут их некстати штурманула подбившая два танка вражеская авиация, потом от взрыва авиабомбы заглох командирский БТР, экипаж которого почему-то предпочёл как можно скорее пересесть на другой танк или бронетранспортёр. Получалось, что наш убитый то ли ехал на какой-то из перечисленной брони, то ли помогал товарищам командирам перетаскивать барахло при спонтанной пересадке. И, если вернее было моё второе предположение, бомбы свалились на этот перелесок вовсе не одновременно, а всё-таки с некоторым интервалом…

Приподняв труп с земли за воротник шинели, я стащил с его шеи ремень автомата. Критически осмотрел оружие. Что сказать, всё знакомо – практически новый, минимально потёртый, «сорок седьмой». Тяжёлый, слегка пахнущий оружейной смазкой. И, что характерно, порохом из автоматного дула не воняло совсем, похоже, хозяин автомата на этой войне так ни разу и не выстрелил. Ну что же, бывает и такое…

Посмотрел на автомат подробнее – так и есть. Он стоял на предохранителе. На всякий случай я выщелкнул из гнезда магазин – все патроны на месте. Вставив магазин на место, положил автомат на надмоторное отделение мелко трясущегося на холостом ходу БТРа.

В момент когда я снимал с убитого автомат, стала наконец понятна и причина смерти его владельца. Слева, над лопаткой покойного рядового, повыше брезентовой лямки вещмешка обнаружилась небольшая рваная дырочка. Снаружи крови на шинели практически не было. В целом это очень походило на небольшой осколочек, скажем, всё одной из тех же авиабомб. Раз – и прямо в область сердца…

Можно, конечно, сказать, что этому парню повезло, хотя рассуждения на подобную тему всегда выглядят двоякими. По идее, тут вопрос чисто философский, поскольку неизвестно, кто в таких случаях оказывается более «везучим» – тот, кого убило шальным осколком, скажем, беспросветным летом 1941-го, или погибший в апреле 1945-го, во время уличных боёв где-нибудь в Берлине, считай, у самого пресловутого «порога победы»? Хотя что-то уж слишком часто на моём пути стали попадаться те, про кого я думал, что им повезло умереть или они умерли счастливыми, примерно как один пенсионер из нашего дома, которого похоронили с оркестром в начале августа 1991-го и про которого потом часто говорили – вот же повезло, счастливчик, не увидел всего этого…

Решив быть хозяйственным (ну или мелкоуголовным, что даже, возможно, вернее) до конца, я стянул с убитого и вещмешок. Внутри привычные котелок, ложка, кружка, сухари-консервы, бритвенные принадлежности, разное там запасное бельишко, портянки и прочее. Осмотрев на всякий случай карманы его гимнастёрки, я нашёл там красный комсомольский билет и зелёную солдатскую книжку.

Всё, что я смог узнать из данных документов по сути дела – покойного рядового звали Пилопонжик Остап Яковлевич, 1944 года рождения (то есть неполных девятнадцать, стало быть, лысопогонный первогодок), призван Ленинским райвоенкоматом г. Сокиряны, Украинская ССР. Из остального можно было лишь понять, что покойный служил в 67-м гвардейском, Ярославском, Краснознамённом, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого, мотострелковом полку 20-й гвардейской, Прикарпатско-Берлинской, Краснознамённой, ордена Суворова мотострелковой дивизии (если я верно вспомнил наши армейские расклады тех лет, дивизия эта была из 18-й гвардейской общевойсковой армии ГСВГ, именно там у войсковых частей сплошь вот такие солидные, многотитульно-орденоносные наименования), аккуратно платил членские взносы по линии ВЛКСМ, а также узнать номера числящихся за ним оружия, противогаза и прочей, менее существенной в военном деле мелочи.

Подумав пару секунд, я вернул документы обратно в карман его гимнастёрки (я всё-таки не похоронная команда и не военно-учётный стол, чтобы «коллекционировать» подобное, к тому же на этой войне и отправлять и получать «похоронки» будет явно некому – тут явно умрут если не все, то почти все), но, исключительно для комплекта, снял с покойника поясной ремень с содержавшим три запасных магазина стандартным брезентовым подсумком, сапёрной лопаткой, штык-ножом и флягой. Прихватил на всякий случай и сумку с противогазом, хотя проку от него на полях атомной войны, по идее, не намного больше, чем католическому ксёндзу от трехрядной гармони…

Раздевать убитого особого смысла не было (тут брезгливость всё-таки пересиливала мелкоуголовность), а вот на его обувь я всё-таки глянул чуть более внимательно. Парняга он был тощий, но рослый, и сапоги имел большого, примерно так 45-го размера. Кирза, относительно новые, более-менее справные и не сильно заношенные. Я решил, что мне они будут впору и смогут пригодиться, и потому всё-таки разул бедолагу.

Хоронить его нам было некогда (и так на мой экспресс-шмон изрядно времени потерял), но я всё-таки оттащил теряющее разматывающиеся с ног в процессе волочения портянки тело, приподняв его под мышки, в ближнюю из тех же двух бомбовых воронок, в который раз сказав себе, что здесь и сейчас, в плане погребения, и это – ну хоть что-то…

Сложив все новые, относительно легко доставшиеся трофеи на корму бэтээра, я поднялся на машину сам, а затем, сгибаясь под тяжестью награбленного (грубо, но, увы, правда), полез внутрь бронетранспортёра. Причина, почему он остановился, действительно выглядела загадочно. Пробоин и следов пожара нигде не обнаружилось. Выходит, товарищи командиры действительно просто очень торопились? Интересно – куда? Или с чего-то жидко обкакались?

Ну а внутри рубки БТР-50ПУ, изрядную часть которой, как и положено, занимали солидные короба тогдашнего лампового радиохозяйства, царил лёгкий, но не смертельный бардак.

Рации, которых в этой машине было, как и положено, три (если не ошибаюсь, Р-112, Р-113 и Р-105), успели выключить, но подключённый к одной из раций шлемофон унести всё-таки забыли. Остальное оборудование этого внутреннего «узла связи» я толком не опознал, по идее, где-то среди прочих железных ящиков должны были быть двухканальная телефонная станция, радиоприёмник (его я после некоторого напряжения ума всё-таки узнал, вспомнив старые картинки), полевой телефонный коммутатор, несколько телефонных аппаратов (я увидел только один из них) и катушек с кабелем для них (одна катушка, кажется, лежала на полу «штабного отделения» этого БТР-50ПУ). А ещё внутри, на полу, сиденьях и столе для карт валялись брезентовые чехлы и сумки, вещмешки, плащ-палатки, какие-то детали обмундирования, пара солдатских пилоток, слежавшиеся в свёрнутом положении, обсыпанные тальком, явно ни разу не надёванные ОЗК прямо со склада, упаковки от индивидуальных перевязочных пакетов (ранило тут кого-то, что ли?), пара таких, однозначно забытых, нераспечатанных пакетов и прочая фигня…

Пока я осматривался при тусклом внутреннем освещении, моя «напарница по несчастью» молча сидела на переднем, центральном месте мехвода и, полуобернувшись, вопросительно-укоризненно смотрела на меня.

– Куда теперь, командир? – спросила она.

Звучало это так, словно она натурально издевалась, поскольку априори знала эту местность явно лучше меня. Тем более в нашей непростой ситуации переть вперёд просто так было ну никак нельзя – опять нарвёмся на какую-нибудь дурацкую засаду, артогонь или авианалёт и будем вынуждены в очередной раз менять транспорт. А экстренно покинувшие штабной бронетранспортёр офицеры после себя ни одной карты, что характерно, не забыли – явно службу знали, даже если и запаниковали…

– А какие у тебя самой, вообще, идеи, майн кляйн? – подумав, ответил я вопросом на вопрос, не желая брать ответственность на себя. Хотя какая там, на хрен, ответственность? Ведь мы просто идём «по следу хищника», а потому решать что-то глобальное (типа «а мы пойдём на север») или выбирать наилучший вариант из нескольких от меня не требовалось.

– Приборы показывают, что сейчас наш клиент уже в Штутгарте, – сказала Кэтрин, как бы размышляя вслух. – И он перемещается на запад, в сторону Карлсруэ и мостов через Рейн. Но очень медленно, скорее всего, всё так же идёт пешком. Поскольку на мостах почти наверняка натовские армейские посты, а также пробки и заторы, быстро на ту сторону реки он вряд ли переберётся. И, если я всё правильно понимаю и если вдруг не возникнет каких-нибудь неожиданных факторов, способных радикально изменить общую ситуацию, дальше нам лучше двигаться вместе с советскими войсками. Слышите?

Я послушно прислушался. Сквозь шум тарахтящего на холостых оборотах дизеля, откуда-то сзади явно накатывалась стрельба, на звуки которой накладывались мощные шумы выхлопов двигателей и лязга гусениц.

– Согласен, – не стал спорить я. – И раз так – сейчас разумнее изображать из себя либо советских, либо наших здешних союзников по возмущённо кипящему разуму. Какие-нибудь документы на подобный случай в твоих чемоданах есть?

Напарница кивнула, слезла с места механика-водителя и принялась что-то искать в нашем багаже. Пока она ковырялась в чемоданах, я начал шарить внутри бэтээра – вновь меня обуял приступ вынужденного мародёрства, каюсь. И оказалось, что при поспешном бегстве его прежние хозяева забыли отнюдь не только разную фигню. Например, среди забытого оказались две пачки патронов к «АК-47» и забытая в одной из бортовых сумок граната «Ф-1» с ввёрнутым, вопреки всяческой технике безопасности, запалом, а среди ОЗК я, очень кстати, нашёл свёрнутые, явно офицерские, полушерстяные галифе и гимнастёрку без погон, после примерки оказавшиеся мне вполне пору. Видимо, кто-то из удравших командиров имел обыкновение возить с собой запасной комплект обмундирования для всяких неприятных неожиданностей (порвётся-запачкается) – привычка, очень характерная для многих офицеров, канувшей в Лету Советской армии. Ну а почему хозяин в итоге всё-таки бросил эти шмотки – отдельный вопрос.

Скинув с себя успевшую изрядно провонять луково-потным духом и бензиновым дымом гражданскую одёжку, я начал переодеваться, уже второй раз за сутки. В процессе разоблачения нашёл в углу рубки ещё и черные рабочие танкистские штаны с наколенниками и две куртки от такого же комплекта. Брюки и куртка побольше оказались тоже примерно моего размера. Вторую, явно маленькую, куртку я кинул напарнице. Потом обулся в сапоги покойного рядового Пилопонжика и вдел в штаны его же ремень, с которого, слегка подумав, предварительно отцепил тут же отправленные в вещмешок флягу (кстати, в ней оказалась всего лишь вода), штык-нож и малую сапёрную лопату. Внутри боевой машины они были явно излишни.

– Нашла чего? – спросил я у Кэтрин, логически завершив переодевание путём нахлобучивания на затылок забытого рядом с радиостанцией танкошлема.

Оказалось, да, нашла. Ну странно было бы, если бы нет. Служебные удостоверения сотрудников Главного разведывательного управления Советской армии. 1-е управление ГРУ, кажется, именно то, что в те времена работало по Западной Европе. Что характерно, я был записан как капитан Башкирцев Андрей Ильич. И вот спрашивается – что это и как сие понимать? Просто как странную шуточку каких-то излишне хитровыделанных юмористов-самоучек из далёкого будущего, или, тупо, как дурацкое совпадение? Неужели у них там, в беспредельно далёких от нас временах, кто-то реально решил посмотреть это самое «Укрощение огня», весьма сомнительную «нетленку» аж 1972 года? У тамошних историков настолько серьёзные проблемы с фактическим материалом? Это же всё равно что изучать, к примеру, историю войны 1812 года по одной лишь «Гусарской балладе»?! Что-то в это слабо верится. Скорее уж, могли, чисто случайно, какие-нибудь базы данных с именами-фамилиями из старых фильмов сохраниться. А с другой стороны, это в нашей реальности (там, где не было этой войны) «Укрощение огня» выйдет только через десять лет, а у тех, кто населяет здешний 1962 год, подобные Ф.И.О. не вызовут решительно никаких ассоциаций с недостоверным (который, по сути, является не более чем воплощенным на экране в одном, конкретном, лице, собранием заблуждений и пропагандистских измышлений по поводу зарождения советской космонавтики) академиком Башкирцевым, в исполнении сугубо положительного Кирилла Лаврова.

На всякий случай посмотрел документы напарницы. Да нет, у неё там никакими киношными стереотипами, типа «Бурлакова Фрося» или «Людмила Добрый-вечер», и не пахло. Удостоверение было состряпано на вполне нейтральное имя лейтенанта Закорюкиной Екатерины Климентьевны. Вот тут точно не прикопаешься – не инициалы, а прямо-таки «генератор случайных имён и фамилий». Судя по всему, всё-таки иногда могут, особенно когда захотят…

При этом никаких подробностей о наших фальшивых личностях мы, разумеется, не знали, да этого, честно сказать, и не требовалось. Для «рыцарей плаща и кинжала на задании» одних имён и званий было вполне достаточно.

Другой вопрос – какое именно задание гэрэушники вроде нас могли выполнять в боевых порядках наступающих танковых соединений? Нет, то есть если сильно прижмёт, придётся нагло и не талантливо врать что-нибудь насчёт «гениальных довоенных планов Генштаба» по захвату мостов через Рейн, которые мы не успели осуществить в результате разных там «мелких недочётов и недоработок». Ну да, будем надеяться, что пудрить кому-то мозги всё же не придётся…

– Сойдёт, – удовлетворился я, убирая свой поддельный документ в карман гимнастёрки.

– А это нам зачем? – спросила напарница, разглядывая с таким удивлением, словно это была шкура свежеубитого медведя, подсунутую мной чёрную куртку от танкистской «спецухи».

– Что «зачем»?

– Переоделись вы зачем, да и вообще – для чего всё это?

– Ты вот что, куртку лучше всё-таки одень. Как по мне, так в тонко продуманном маскараде уже нет особого смысла. Во всяком случае, пока. Так что изображаем в меру своих художественных способностей неких «фронтовых» сотрудников ГРУ на «спецзадании». Я, типа, в форме, а ты в чём есть. Или у тебя есть какие-то радикальные возражения?

– Радикальных нет, хотя в моём частичном переодевании и нет никакой логики. А если потом мы углубимся дальше на Запад, вы что будете делать? Опять переодеваться? Предупреждаю – у меня при себе остались только одна гражданская рубашка и пара брюк вашего размера, плюс несколько галстуков…

– Ты, голуба, лучше на подобные темы предварительно вообще не заморачивайся. Вот когда действительно углубимся туда, куда ты говоришь, тогда и будем про это думать. А пока, какой смысл прятаться – пускай уже нас боятся! Как-никак, «русские идут»! Хотели – получите!

По-моему, опция спора со мной в её «встроенных функциях» вообще отсутствовала. Поэтому Кэтрин лишь кивнула, послушно натянула куртку, взялась за рычаги и, прибавив обротов движку, малым задним ходом вывела машину из ямы. Я прикрыл все верхние люки и сел поближе к командирским перископам на левом переднем месте, которое до меня явно занимал какой-нибудь полкан или, в худшем случае, подпол.

И сразу же увидел, как за деревьями появляются многочисленные советские танки. Десятки уже примелькавшихся ПТ-76, Т-54 и Т-55, среди которых затесалось и несколько тяжёлых Т-10 (сначала я подумал что это ИС-3М, но быстро понял свою ошибку), с их клиновидной лобовой броней, зализанными башнями и длинными толстыми пушками.

Вся эта «ударная сила» в хорошем темпе пересекла шоссе и, забирая правее нас, направилась в сторону тех самых домов, где недавно палили трассирующими. Похоже, отбившие или притормозившие нашу разведку или вырвавшийся вперёд авангард, натовцы уже ничего не смогли сделать при появлении главных сил ГСВГ. Боюсь ошибиться, но ту колонну «Паттонов», из состава которой мы недавно ненавязчиво позаимствовали один танк, скорее всего уже размазали по германской землице тонким слоем, как то масло по бутерброду – ведь интенсивная стрельба шла в том числе как раз где-то в той стороне…

Начавший было стрелять в сторону танков тот же одинокий пулемёт был немедленно подавлен огнём из танковых пушек. Ну, то есть как подавлен – двухэтажное здание, из окна которого храбрые, похоже, до полной потери инстинкта самосохранения пулемётчики вели огонь, просто сложилось в облаках пыли от нескольких взрывов фугасных снарядов калибра 100 мм.

Следом за танками, практически по их следам (дым от выхлопов ещё не осел), появились изрядно заляпанные грязью (марш явно был долгим) БТР-50, БТР-152 и БРДМы-1. Я успел насчитать больше двух десятков, плюнул и бросил это дело – пусть натовские штабисты и шпионы подобные балансы сводят, коли ещё живы. Что же, пока для нас всё складывалось вполне удачно.

– Давай за ними. Только держись где-нибудь с краю и близко ни к кому не подходи, – приказал я напарнице, пояснив: – А то, чего доброго, неправильно поймут и стрельнут…

С этим мы и тронулись, достаточно быстро пристроившись к основному боевому порядку крайними на левом фланге. В сизом дыме танковых выхлопов по краям дороги мелькали невысокие домишки, сараи, деревья, заборы, а за ними уже маячили церковные шпили, крыши и заводские трубы большого города. А по масштабам ФРГ Штутгарт действительно не самый маленький город, в 2000-е годы в нем жили что-то около 640 тысяч человек, стало быть, сейчас – несколько меньше…

Желая хоть что-нибудь понять в окружающей обстановке, я воткнул штекер оказавшегося довольно тесным «подаренного» танкошлема в соответствующее гнездо на радиоприёмнике и, быстро разобравшись, как и что тут работает, со звонким щелчком включил это самое радио. Судя по тому, что всё вполне себе действовало, под электромагнитный импульс наша «пятидесятка» ещё явно не попадала.

В моих сразу же оживших наушниках зашуршало и захекало, а потом через все эти фоновые звуки стали доходить и какие-то связные слова и реплики. Судя по тому, что говорили исключительно по-русски, приёмник был заранее настроен на нужную волну.

– …Это Сосна, Полста Девятый, повтори…

– …Углубляться в населённый пункт… Не понял, Сосна?

– …Полста Девятый, Полста Восьмой… Приказ занять и удерживать… Подхода главных сил… Четыре часа назад… Никто не отменял… Повторяю: никто не отменял…

– …Главных?.. А мы тогда какие?.. Чей?.. Какого?.. Не отменял?.. Кто?

– …Три часа назад… «Совхоз»… Начштаба…

– …С армии… связи нет… Тех пор…. Что?….

– …Повторяю: не отменял… Занять и удерживать… Продвигаться…

– …Так накануне… Обходят…

– …Обходит Ель… Район аэропорта… Сорок минут… Связи нет…

– …«Полста Девятый»… Перехожу приём… Связь только если контратакуют… Следить… Воздухом и обстановкой!..

– …Так точно… Сосна…

Ну ничего, кроме подтверждения более чем очевидного факта, что советские танкисты практически с ходу занимали Штутгарт, я в этих с трудом прорывающихся через сильные помехи репликах не услышал. Поэтому на всякий случай немного покрутил ручку настройки и сильно удивился, когда в моих ушах вдруг возник хрипловато-надтреснутый и очень испуганный молодой голос, буквально кричавший в эфир по-английски:

– Anybody who reads, please respond! Russian tanks enter Stuttgart! No connection! Ammunition is running out! Counter attack failed! Treat of capture of bridges across the Rhine! Anybody who reads, please respond! This is the Second Tank!..

И слышно этого импортного паникёра было куда лучше, чем наших наступающих танкистов. Предполагаю, что его радиостанция была намного мощнее (небось не просто в танке засел, а в КШМке, КУНГе или даже стационарном узле связи), да и качественнее (что в те времена сомнений, в общем, не вызывало, с элементной базой в тогдашнем СССР проблем хватало).

Я прикинул – неизвестный крикун упомянул какую-то «Вторую танковую». Ага, скорее всего речь шла о 2-й танковой дивизии армии США, которая торчала в ФРГ аж с 1952 года и входила здесь в состав 7-й американской армии. Кстати, штаб 7-й американской армии тогда был как раз вроде бы именно в Штутгарте. И, стало быть, какой-то явно обороняющий этот самый Штутгарт американский (вряд ли это звиздел англичанин или, скажем, канадец, но, с другой стороны, на войне чего только не бывает) командир невысокого ранга, которому явно было страшно прямо-таки до жути, сейчас кричал открытым текстом в эфир, всем, кто его мог услышать, о том, что контратака сорвалась, боеприпасы кончаются, русские танки входят в Штутгарт и есть угроза захвата мостов через Рейн. И что характерно, этот трусливый, штопаный кондом даже не пытался вызвать на себя артогонь с целью сдерживания противника (что, вероятно, сделал бы на его месте русский офицер) – особенность национального характера?

В принципе, всё это была нормальная реакция сильно перенервничавшего человека, фатально припёртого к стенке, и я даже не сомневаюсь, что кто-нибудь его услышит, как-никак, совсем недалеко, на западном берегу, между Рейном и французской границей, понатыкано до фига американских военных баз, для подсчёта числа которых может не хватить пальцев на двух руках – Рамштейн, Мангейм, Висбаден, Шпандаглем и прочие Майнцы. Да и в том же Карслруэ, помнится, аж до 1995 года торчала какая-то американская база. Если, конечно, здесь все они уже не успели улететь в стратосферу с попутным ветром, в тех самых клубах дыма…

Только неизвестно, как в конечном итоге отреагируют те, кто его всё-таки услышит? Ведь резервов у НАТО уже скорее всего нет. Так что они вполне могут особо не вникать в суть проблемы и, не проводя доразведки и не дожидаясь положенного «вызываю огонь на себя», просто взять да и долбануть от всей души чем-нибудь мегатонным (хоть с самолёта, хоть ракетой), с них, как говорится, станется. Ведь, объективно, слабаков и паникёров на любой войне обычно не жалко, даже своим…

В результате для нас, на ближайшую перспективу, опять возникала дурацкая лотерея с запредельно смертельными ставками, совершенно в стиле пресловутой «русской рулетки»…

Дальнейшее прослушивание эфира не дало мне ничего. Американец из «Второй танковой» продолжал истерически орать (и явно намеревался делать это до момента, пока его самого не убьют или возьмут в плен, либо до тех пор, пока у его рации не сядут в ноль батареи), а наши, не слушающие его (а как они его услышат, на другой-то волне?) танкисты, лаконично выдавали в эфир в основном отдельные (и, надо признать, сильные, включая периодически употребляемые к месту и ни к месту простонародное обозначение женщины с пониженной социальной ответственностью или вариаций на тему мужского достоинства) слова и междометия, плохо различимые за шорохом помех и не проясняющие ничего в текущей обстановке. Хотя откуда там вообще могло взяться что-то кардинально новое? Много ли ты увидишь из движущегося танка, да ещё и в городском бою?

На обочине, посреди аккуратненьких одноэтажных домишек затаившегося в тихом ужасе «частного сектора», мелькнула дорожная развилка с указателем. Направо – «Stuttgart», налево – «Pforzheim-Karl-srue». Стало быть, как заповедовал нам когда-то один до сих пор хронически не погребённый основоположник, «верной дорогой идёте, товарищи». В канаве рядом с указателем лежал сильно покорёженный, явно снесённый туда тараном проходившего на большой скорости танка, гражданский двухосный грузовик «Хеншель» с кабиной голубого цвета (нечто в стиле нашего «ЗИС-150», только чуть побольше) и разбитым прямо-таки в щепу дощатым кузовом, из которого разлетелись далеко по сторонам пустые металлические бидоны – для молока или чего-то подобного.

– Куда? – не оборачиваясь спросила моя прильнувшая к своему триплексу механик-водительша.

– Давай направо.

БТР послушно повернул. И здесь уже начались трёх-, четырёхэтажные дома капитальной городской застройки. Окраина, где дороги плавно переходят в довольно широкие улицы, с тротуарами, деревьями, фонарными столбами, бульварами и прочими скамейками. На углу одного дома мелькнула табличка «Noihauser Strasse, 7». Ну, всё правильно, разные там «баны» кончились, начались сплошные «штрассе»…

Кое-где по сторонам пустынной улицы у тротуаров были припаркованы (явно вчера, ещё до первых сигналов тревоги) разноцветные легковушки местных пейзан, в основном всё те же типичные «Жуки» и «Опель Капитаны», разбавленные совсем мелкими «Изеттами», DKW и даже «Ситроенами 2CV».

Здесь же начались и первые видимые следы краткого ближнего боя – снесённые ну явно шедшими на хорошей скорости танками фонарные столбы и деревья, выбитые оконные стёкла и жалюзи, пулевые отметины на стенах домом и два тентованных трёхосных зелёных грузовика с американскими белыми звёздами на предписанных уставом местах. Один из грузовиков неудачно воткнулся передком в ближайшую липу, и его многократно продырявленная пулями кабина сейчас лениво горела, хотя чему там было гореть, я лично не понял. Второй грузовик был практически невредим (не считая пробитых скатов), а значит, просто брошен. Задний борт его кузова был откинут, и из него на мостовую высыпались в живописном беспорядке похожие на снабжённые пистолетными рукоятками длинные трубы гранатомёты «Базука» (а может, это были даже «Супербазуки») и металлические лотки с ракетами. Не иначе, ехали стихийно организовывать противотанковую оборону (ну или заслон), да вот, видать, не доехали, поздно спохватились.

Советские танки и бронетранспортёры проскакивали мимо этих машин на приличной скорости. Я было подумал, а может, притормозить да и позаимствовать для «хозяйственных нужд» «Базуку»-другую вкупе с боекомплектом? По идее, я здесь командир, и решительно никаких возражений не будет, но… Нет, всё-таки ну его на фиг… Вдруг потеряем этот БТР, и что тогда? Ведь придётся этакую тяжесть на себе переть…

В воротах (тёмная кованая решётка времён то ли кайзера Вильгельма, то ли Веймарской республики) одного дома, метрах в пятидесяти от брошенных грузовиков, на булыжной мостовой лежал единственный здесь униформированный под армию США свежий труп при полной выкладке – на его спине был даже рюкзак с притороченной сзади сапёрной лопатой. Рядом валялась длинная винтовка М14. Н-да, это называется – не добежал. Практически как при спонтанной диарее. Зато другие «кандидаты в противотанкисты», похоже, слились с этой улицы вполне успешно, поскольку один покойник на такое количество «Базук» – это более чем не серьёзно…

Двигаясь по этой самой довольно широкой «Нойхаузер-штрассе», Кэтрин держалась позади пары обычных пехотных БТР-50 (раннего образца, без крыш), над бортами которых покачивались сообразно движению каски мотострелков.

Ничьей авиации в дымном небе над городом пока не было видно, считающейся допустимой в подобных обстоятельствах подловатой стрельбы из-за угла или с чердаков – тоже. Но через несколько минут где-то впереди ударило сразу несколько громких пушечных выстрелов. Всё вокруг разом потеряло резкость, затряслось, зашаталось и задребезжало, в мой перископ стало видно, как с крыш окрестных домов сыплется черепица и разный мелкий мусор. Ну да, как там у классика: «Но война идёт привычно, хрусткий щебень черепичный отряхая с крыш долой…»

Похоже, это палили танки, ушедшие несколько вперед пехотной брони. Присмотревшись, я с большим трудом разглядел в конце улицы вращающуюся башню замыкающего Т-54, который дунул прямой наводкой из своей стомиллиметровки куда-то в промежуток между домами (уж не знаю, что именно танкисты там выцеливали), и красновато-серая кирпичная пыль заволокла улицу плотной пеленой непосредственно по направлению нашего движения.

Далее, ехавшая перед нами пехота, словно только этого и ждала, начала выпрыгивать через борта своих БТР-50 и, поскальзываясь и путаясь в полах шинелей, двигаться короткими перебежками прямиком в эту чёртову пыль навстречу выстрелам. Н-да, готов признать, что несколько погорячился насчёт пресловутой «верной дороги». Тут, скорее, всё же «не по той обочине ползёте, господа»…

Очень мне не хотелось туда, под обстрел. Особенно под такой, где не знаешь, кто, в кого и из чего именно стреляет…

Но, как гласит народная поговорка, умный в гору, как правило, не ходит, все знают, что он её обходит, и выход из неожиданно возникшего очередного позиционного тупика отыскался сам собой – к счастью, впереди нас, между домами по левой стороне улицы, обнаружился некий разрыв. Явный проход, какой-нибудь переулок или боковая улочка.

– Уйди в сторону, вон туда, налево! – крикнул я своей мехводше. Всё равно других вариантов не было, тем более что позади нас тоже уже встала какая-то недовольно ревущая в пыли техника.

Мы свернули влево и, проскочив по этому очень узкому (от краёв надгусеничных полок бронетранспортёра до стен домов оставалось от силы по полтора-два метра) переулку один квартал, выскочили на образованную слиянием нескольких улиц небольшую площадь, и тут же Кэтрин резко крутнула БТР, поворотом рычага уводя машину на тротуар вплотную к ближайшему дому, на первом этаже которого была широкая запертая дверь с табличкой: «Der Laden ist geschlosen» (ну да, магазин закрыт до хоть чьей-нибудь победы, которой в этот раз, скорее всего, не будет) и вывеской сверху – «Lebensmittelgeschaft» (бакалея или, если уж совсем по-простому, продмаг), дополненная жизнерадостной рекламой насчёт всегда свежих продуктов «Frieschen Fruchten, Kuchen, Kasen, Wurst und vielen anderen guten Dingen begrusen» в пока ещё целой, застеклённой витрине, с явно бутафорскими, но выполненными с большой степенью натурализма молочными бутылками, красными головками сыра, колбасами, сосисками и окороками. Ну да, «граждан воров просьба не беспокоиться, колбаса парафиновая», а вот про привычный вурст, похоже, стоит забыть, если не навсегда, то очень надолго…

Отмечу, что «фроляйн мехвод» поступила весьма предусмотрительно, поскольку с улицы, параллельной Нойхаузер-штрассе, на площадь один за другим выскакивали Т-54 и Т-55 (последние лично я отличал от Т-54 исключительно по отсутствию похожей на грибную шляпку нашлёпки вытяжного вентилятора на крыше башен). Танки пёрли угрюмо и целеустремлённо, как стадо слонов на водопой, и их мимо нас прошла целая колонна (я насчитал десятка три, а потом сбился), в которую затесалось и несколько колёсных БТР-152 с солдатами. Потом в движении танков наступила некая пауза, но спустя несколько минут по тротуарам, примерно всё в том же, западном, направлении, пробежали два десятка типичных наших пехотинцев, в касках, шинелях и зелёных маскхалатах классической зелёно-жёлтой расцветки, обычно именуемой «берёзка». Как положено, командовал ими молодой офицерик в полевой фуражке и шинели (сколько звёзд было у него на погонах я не рассмотрел) с планшеткой на боку, а кроме личного оружия («АК-47» или СКСы) некоторые бойцы тащили гранатомёты РПГ-2 и ящики с боеприпасами. У двоих я заметил пулемёты РПД, ещё один волок на спине зелёный ящик радиостанции. Штурмовая группа? Интересно, куда это они – захватывать почту, телеграф, мосты и телефонную станцию, как заповедовал всё тот же дедушка Ленин в октябре былинного 1917-го?

Провожая взглядом убегающую по своим, неведомым мне, делам серую пехоту, я случайно посмотрел вверх и неожиданно увидел свесившиеся из окон вторых и третьих этажей некоторых домов белые простыни (а может, это были наволочки или просто тряпки). Что-то просто лежало на подоконниках, но, по-моему, в основном болталось на палках, которыми бюргерские жёны поправляют гардины, или на швабрах… Ага, значит, эти дойче уже согласны на капитулирен? Быстро же местные бундесграждане переобулись, что, не до конца забыли 1945 год?

Прислушиваясь к гудящему на холостых оборотах движку нашего бэтээра, я ещё раз осмотрелся по сторонам (насколько это позволяла слегка запылившаяся оптика) – по пересекающим площадь улицам больше никто не ехал, хотя стреляли где-то совсем недалеко.

– Давай потихоньку вперёд! – скомандовал я.

Бронетранспортёр медленно тронулся, выходя из-под стены (в одном из окон второго этажа мелькнуло между цветочных горшков чьё-то бледно-напуганное лицо), и, быстро набрав приличную скорость, пошёл туда, куда перед этим скрылась танковая колонна.

Как это не покажется странным, но ушедшие вперёд танки с бронетранспортёрами и даже пехотная штурмовая группа уже успели куда-то рассосаться. Это ещё раз убедило меня в том, что у вояк всё-таки был какой-то план. Ну да кто бы сомневался…

И, лишь проехав ещё примерно квартала три, мы наткнулись на ярко горящий, покинутый всеми БТР-152, а ещё через квартал, между домами замер подбитый, сильно дымивший Т-54 с открытыми люками, рядом с которым лежала пара трупов в наших шинелях.

– Стой! – скомандовал я Кэтрин, увидев на мостовой рядом с одним из убитых пулемёт РПД. Она подчинилась.

Дальше всё было просто. Как только наш БТР-50 встал как вкопанный – снял танкошлем, пилотку на голову, автомат в руки, открыл люк и выскочил наружу. Опасаясь пули, которая могла прилететь буквально откуда угодно, скатился с брони, подобрал пулемёт, стащил с убитого бойца чересплечную сумку с запасной патронной коробкой (господи, какие же они тяжёлые!) и в относительно хорошем темпе заскочил обратно в люк, успев на ходу ещё и протереть рукавом стёкла перископов. Признаю, что упрел, да и сопутствующий риск, наверное, был излишним, но ведь получилось же…

– В чём дело, командир? – поинтересовалась моя невозмутимая напарница.

– Ша, девушка, пулемёт – вещь архиполезная в любом деле, а особенно в нашем. Всё, давай вперёд, только не торопись…

Последняя фраза была сказана мной отнюдь не зря. Похоже, на этой улице совсем недавно шёл неслабый бой, в азарте которого наши, без сомнения, героические танкисты шутя снесли как бы не половину следующего квартала – дальше, на сколько хватало глаз, тянулись либо неряшливые груды битого щебня, либо сплошь дымящиеся, горящие и сильно повреждённые дома с обнажившими деревянный каркас чердаков провалами в крышах, офигенными дырами в стенах и выбитыми окнами.

И кажется, всё-таки было понятно, куда и в кого тут стреляли. Один угловой дом был обрушен особенно основательно и, под толстым слоем обломков кирпича и дерева, среди которых выделялись сильно помятая вывеска «Brauhaus» (ресторан при пивоварне или что-то типа того?), деревянный стол, ножки и спинки стульев, покоцанная люстра с совсем недавно ставшим грязным розовым абажуром в цветочек и изрядное количество разнообразной битой стеклопосуды (хотя там было ещё много чего, например, в одном месте из кучи камня и балок торчала явно женская, судя по маникюру, рука, с видимым куском окровавленной ночной сорочки в кружевах, однако рассматривать подобное – ну его на хрен, ещё начнёт потом ночами сниться…), горел американский танк М48. Собственно, уверенно опознать похороненную подобным странным способом боевую машину можно было исключительно по грязному пушечному стволу с узнаваемым дульным тормозом и торчавшей из руин лобовой броне. Не знаю и не хочу знать, что стало с остальным экипажем «Паттона», но его облачённый в зелёную куртку и металлический шлем мехвод всё-таки успел сдвинуть крышку своего люка, а вот вылезти уже не сумел – сил не хватило, или ему просто не дали этого сделать. И теперь он висел дополнительным «украшением пейзажа», словно манекен, лицом вниз, свесившись руками и верхней частью туловища на запачканную пылью и извёсткой лобовую броню. Было видно, что из-под него на броню натекает, смешиваясь с пылью, что-то глянцево-красное, похожее на вишнёвый сироп.

Дальше, среди руин, можно было наблюдать и печальные останки остальных невезучих из числа тех, кто, судя по всему, без особого успеха, попытался если не остановить, то хотя бы задержать здесь советские танки – три уже знакомых джипа М38А-1 с развёрнутыми в боевое положение 106-мм безоткатными орудиями. Один джип успел сгореть полностью, два были изрядно помяты и продырявлены. На мостовой рядом с джипами лежали грудой, друг на друге, вперемешку со стреляными гильзами, нераспечатанными лотками со снарядами для безоткаток и личным оружием десятка два срезанных свинцом американских солдат и сержантов.

Чуть в стороне, прямо на проезжей части, лежал странный тёмно-влажный «блин» (хотя, скорее, это напоминало красноватый драник или плоский кусок фарша), из которого торчали тряпки и какие-то металлические части. До меня далеко не сразу дошло, что ещё совсем недавно это, похоже, был человек в американской военной форме, по которому последовательно проехались траки нескольких танков. Причём человек этот, судя по некоторым рассыпанным здесь же, раздавленным, очень характерным мелким обломкам, ещё и имел на лямках за спиной радиостанцию…

Миновав этот более чем неаппетитный «сюжет для батального полотна», мы сами едва не раздавили нескольких грязных, полуодетых гражданских с какими-то узлами и чемоданами в руках, которые предельно заполошно, в стиле непередаваемой «перемежающейся хромоты» перебежали улицу перед самым носом бронетранспортёра, едва не попав под гусеницы. За стеклом перископа мелькнули их бледно-серые фигуры, похожие то ли на не особо свежих зомби из плохого киноужастика, то ли на сильно запущенные и сбежавшие по случаю собственного чудесного оживления из какого-то дикого парка гипсовые статуи.

А потом я случайно увидел зрачки одной из бегущих баб, которая зачем-то тащила в руках перед собой большой горшок с комнатным растением (фикус или что-то похожее, точнее не успел понять, тем более что и горшок, и растение были всё того же серо-кирпичного цвета), и вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Такого инфернального ужаса в глазах, при одновременной запредельной пустоте взгляда я ещё нигде и никогда, по-моему, не видел. Фикус-то ей зачем? Первое, что успела схватить, когда побежала? Или контуженая какая-нибудь? Однако на этом грустное кино не кончилось – за сбрендившими погорельцами пробежала небольшая собака какой-то, как мне показалось, легаво-охотничьей породы. Ну да, сейчас бездомных домашних повсюду появится много. Только продолжаться это будет явно недолго, поскольку они достаточно быстро передохнут, если, конечно, люди не сожрут их раньше, что тоже вариант…

Эх, куда же вы бежите, вчера ещё респектабельные герры и фрау? А самое главное – на фига? Понимаю, что жить хочется всем и всегда, но проблема в том, что бежать здесь некуда. Совсем. Разве что в какую-нибудь Южную Америку, Центральную Африку или Антарктиду, куда вообще никакие самолёты отродясь не летали, а пароходы приходят раз в год…

А пока наш БТР ехал, давя и отбрасывая в стороны дребезжавшие по мостовой американские каски, стрельба вокруг не стихала. Основная канонада слышалась по-прежнему где-то по ходу нашего движения.

Поэтому, после того как руины с горевшим «Паттоном» и уничтоженными джипами остались позади, моя свойственная всем, имеющим хотя бы минимальный опыт танкового боя или хотя бы передвижения на бронированных машинах, специфическая интуиция стала потихоньку обостряться. Причины этого были вполне понятны и логичны. Ведь при закрытых люках, через одни только оптические приборы и прицелы ты наблюдаешь далеко не всё – всего лишь куски того, что может твориться вокруг, да ещё и в достаточно узких секторах. А в нашем случае (поскольку поворотная башня на этой машине конструктивно не предусмотрена) особенно проблемным становится задний обзор. Ещё больше нервировал тот факт, что мы ни разу не танк (хотя БТР-50 и построен на шасси ПТ-76, хоть и танка, но всё-таки лёгкого и плавающего), броня у нас всего лишь противопульная, со всеми вытекающими. Конечно, какие-нибудь бутылки с бензином или ручные гранаты из чердачного окна это совершенно не натовский стиль, здесь, к счастью, не Сталинград, но зато им ничто не мешает шарахнуть по нам из подходящего окна либо из-за каких-нибудь ворот, хоть из всё той же «Базуки». И тогда привет, сливай воду – нам единственного удачного попадания за глаза хватит…

В общем, не хотелось бы с ходу влипнуть во что-нибудь этакое…

В самом конце улицы мы миновали слегка обвалившийся угол дома с вывеской «Gastskatte» предельно грязный танк Т-54, возле которого трое танкистов в чёрных комбинезонах и сдвинутых на затылок ребристых шлемах, помогая себе ненормативной лексикой, старались натянуть на ведущую звёздочку звенья перебитой гусеницы. Рядом лежала кувалда, выколотка для «пальцев» и прочие необходимые инструменты. Ну, понятно – мелкий ремонт в полевых условиях. Четвёртый, особенно чумазый член этого экипажа сидел в башенном люке, поводя вдоль улицы ребристым стволом зенитного ДШКМ и пресекая тем самым все возможные попытки помешать ремонтным работам.

На наш бронетранспортёр плотно занятые своим делом вояки не обратили никакого внимания – мало ли кто тут может ездить, главное, что свой…

Дальше по сторонам улицы снова пошли разрушенные и повреждённые дома с пустыми провалами на месте окон, покривлённые или поваленные фонарные столбы, упавшие на проезжую часть деревья, раздавленные или сгоревшие легковушки.

Потом стал виден проломивший задом ограду палисадника позади дома, на первом этаже которого выделялась разбитая вдребезги витрина обувного магазина с положенной вывеской «Schuhladen», смрадно чадящий, здоровенный и ещё более уродский, чем М48, танк очень непривычного и где-то даже странного вида. Тёмно-зелёный, широкий. Толстый и плоский лобовой лист (слева накрашена эмблема в виде красной крысы в белом круге, вписанной в красный же квадрат, справа, на грязевом щитке гусеницы, жёлтый круг с чёрной цифрой «80», по-моему «цена машины» – натовское обозначение грузоподъёмности подходящего для веса этого драндулета моста) двумя большими фарами. На бортах – не доходящие до низа причудливо изогнутые экраны, из-под которых видно восемь сгруппированных попарно маленьких катков. Длинная пушка серьёзного калибра с цилиндрическим эжектором на стволе, довольно узкая и высокая башня с дымовыми гранатомётами по обоим бортам. Ну явно не «американец»…

Блин, как я сразу не признал – это же английский тяжёлый «Конкерор», он же FV 214! Хорошо знакомый заигравшимся в «танчики» современным фрикам, но при этом достаточно редкий гость даже для здешней Западной Европы! Одна из первых, судорожных и неудачных попыток НАТО найти хоть какое-то противоядие многочисленным советским ИС-3, а затем и Т-10. И, надо сказать, попытка неудачная, поскольку во всём остальном, кроме мощной 120-мм пушки и толстой брони, данный шестидесятипятитонный танк состоял сплошь из недостатков и конструктивных недоработок, из-за чего и выпустили-то их всего сотни две, хотя сначала эти монстры даже рассматривались как перспективная замена «Центурионам». Тем не менее, за неимением лучшего, инглишмены держали «Конкероры» в строю вплоть до появления на вооружении в 1966-м первых «Чифтенов». В моём мире эта железная хрень, разумеется, нигде и никогда реально не воевала, но вот здесь, похоже, получилось наоборот. И, судя по всему, результат вышел откровенно так себе.

Дырок в броне этого английского утюга я не заметил, а чёрный дым, судя по всему, шёл непосредственно из моторного отделения «Конкерора» – в корму ему засветили, что ли? Длинная пушка танка была склонена к земле, а башенные люки открыты. На мостовой рядом с ним растопырился свежий покойничек в коричневатой форме цвета хаки и чёрной беретке.

Стало быть, истинные джентльмены из Рейнской Британской Армии (а судя по эмблеме на танке, это были легендарные у них, там, «Крысы Пустыни», пресловутая 7-я танковая дивизия, когда-то прославившаяся под разными там Эль-Аламейнами) продолжали благополучно собирать свою долю «урожая» звездюлей со стороны продукции уральских оружейников? Факт не то чтобы отрадный, но, культурно выражаясь, ожидаемый…

Мы проскочили дальше, прислушиваясь к непрекращающейся стрельбе впереди. Через квартал, возле ведущей в подвал довольно широкой лестницы с вывеской «Bierkeller» (что-то как-то много на их улицах пивных, пили-пили, пока всё не пропили…) мой взгляд наткнулись на ещё один «Конкерор», на сей раз ярко и весело горящий. Удивило, что ствол его пушки был неровно, словно фарфоровый, а не стальной, отколот у основания и валялся рядом, на мостовой. Чем это в него вмазали?

В перископ, по ходу движения, я увидел перекрёсток, на одном доме – вывеска «Leichenhalle» (похоронное бюро, очень, блин, своевременно…), а рядом с ним, в облаках сизого солярного выхлопа газовало на холостом ходу несколько растянувшихся вдоль улицы наших танков, явно ведущих огонь. Каждый новый их выстрел поднимал тучи пыли и мусора, заставляя окрестные дома испуганно шататься и ронять на мостовые разные детали былого великолепия вроде оконных ставень или водосточных труб. Приглядевшись, я увидел, что ближний к нам танк точно был тяжёлым Т-10. Ну раз так, понятно, почему этих дуриков-англичан не спасла даже вроде бы весьма солидная броня. Нашли с кем связаться…

– Впереди, похоже, ловить нечего, – крикнул я своему механику-водителю. – Так что давай влево, что ли…

Не доезжая до перекрёстка с танками, мы свернули в переулок, который достаточно быстро вывел нас на более широкую параллельную улицу. Здесь было всё то же самое – дома в три-четыре этажа, запертые магазины и лавки, свисавшие кое-где из окон белые тряпки. На одном доме я успел рассмотреть табличку – «Bernhauser Strasse, 23».

Неожиданно сзади недовольно просигналили. Прежде чем я успел этому удивиться, Кэтрин, раздавив какую-то некстати подвернувшуюся под гусеницы скамейку, ушла на тротуар, отводя БТР с проезжей части.

И вовремя. Сначала мимо нас проскочили три БРДМ-1. В широко открытых люках их низких рубок торчали навалившиеся на турельные СГМ бойцы в маскхалатах и касках с какими-то уж слишком азартными физиономиями. Следом проехали закрытый БТР-152К и три грузовых «ЗИС-151» с солдатами в кузовах, на буксирных крюках которых слегка подпрыгивали 57-мм противотанковые пушки ЗИС-2 с длинными тонкими стволами.

Подтягиваем артиллерию? Похоже, город наши фактически взяли. Но остаётся главный вопрос: а надо ли оно сейчас вообще? Планы-то наверняка старые. Ну, захватят они мосты через Рейн, а дальше-то что? Не факт, что пресловутый «второй эшелон», если он ещё вообще сохранился, будет в состоянии развивать какой-то там успех. Тем более что здесь, и без всякого «успеха», могут полечь буквально все, и свои и чужие, одномоментно, скопом, ни за понюх табаку…

– Давай за ними, только медленно, – сказал я напарнице.

Мы тронулись. Суматошная пальба очередями и одиночными не затихала, где-то гулко били орудия, но конкретно в нас никто по-прежнему не стрелял. Чем дальше, тем больше я укреплялся во мнении, что бои в городе шли вовсе не с теми, кто пытался обороняться, а исключительно с теми натовцами, кто заблудился или замешкался с отходом и уже не имел возможности оторваться от противника без, так сказать, шума, пыли и стрельбы.

Несколько раз на улицах попались трупы штатских, явно срезанных на бегу шальными пулями или осколками. На следующем перекрёстке слева мы миновали загромождающий ведущий вправо переулок горящий М48 с бундесверовским чёрно-белым крестом на башне. Потом, между домов (на первом этаже одного из них была вывеска «Kraufhaus» – универсальный магазин?) мелькнул подбитый ПТ-76 с пробоиной в борту и следами пожара на МТО.

А вот далее нас вынесло на очередную развилку, где с улицей, по которой мы катили до этого, пересекалась какая-то «Entrdirer Strasse», по-моему, ведущая куда-то на запад. И здесь я понял, что мы, похоже, влипли. У поворота направо стояли два пыльных Т-55 и стреляли куда-то вдоль улицы из спаренных с пушками башенных пулемётов. Пули звонко рикошетили от стен, дождём сыпались битые оконные стёкла и штукатурка.

И едва мы успели поравняться с ними, как откуда-то из глубины улицы (словно там только нас и ждали – если чего-то опасаешься, оно тебя непременно подстережёт) с противным свистом прилетел, едва не задевший крышу нашей рубки, фугасный снаряд, попавший в стену двухэтажного дома слева от нас. Рвануло, по броне забарабанила черепица, каменный мусор и осколки стекла, а видимость в перископах стала вообще как в английском тумане. Нет, зря мы сюда заехали…

– Уходи влево! – крикнул я Кэтрин, пока этот непонятно кто не успел принять поправку на габариты БТР-50 и не выстрелил в нас вторично, и уже не мимо.

Прежде чем мы успели отвернуть, Т-55 практически одновременно ударили в ответ, явно выцеливая неведомого противника, и от этих звуков я чуть было не оглох – столь близкую ударную волну полностью не гасит даже броня в сочетании со шлемофоном. Теперь уже всё вокруг, до самых крыш домов, заволокло пылью и поднятым выстрелами мусором. Окна из близлежащих домов, по-моему, посыпались уже в комплекте с рамами… Кажется, в глубине улицы что-то загорелось (попали, что ли?), но желания лично оценивать результаты этой дуэли у меня не возникло – я тут никакого счёта не веду.

Тем более что мы быстро уходили влево, вниз по улице, подальше от любых поганых сюрпризов вроде танковых засад и дурацких шальных снарядов.

Когда наш БТР наконец вырвался из облаков пыли, улица впереди опять стала пустынна, лишь раз гусеницы скрежетнули по обломкам гражданского грузовика, былую внешность которого теперь было сложно определить, поскольку он зачем-то торчал поперёк дороги (допускаю, что его могли так поставить и вполне намеренно, дабы загородить проход) и был практически расплющен недавно прошедшими по этой улице танками и прочей гусеничной техникой. Хотя на том, что осталось от его кабины, ещё можно было рассмотреть буквы логотипа голландской марки «DAF».

И тут, уж совсем неожиданно, впереди нас через улицу проскочил появившийся из незамеченного сразу переулка знакомый М38А-1 с белыми звёздами. Сидевшие в нём три обормота в американской форме успели несколько раз выпалить в нас из стрелкового оружия – похоже, они надавили на спусковые крючки исключительно от неожиданности. Пара пуль звонко дзинькнула в нашу лобовую броню, отлетев затем чёрт знает куда, но ответить на этакую наглость мне было особо нечем, да и незачем. Пока успеешь схватить автомат или пулемёт, да пока вылезешь из люка, всё уже закончится… Короче, через какие-то секунды этот явно попавший куда-то не туда вражеский джип испарился столь же неожиданно, как и появился.

С соседних улиц до меня долетал глухой рёв танковых дизелей и уже становившаяся привычным «закадровым фоном» стрельба пачками. Как говорили в одной известной в узких читательских кругах английской книжке – всё страньше и страньше.

– Ну и куда теперь? – спросил я деловито шуровавшую на месте мехвода напарницу, рассматривая через триплексы стелившуюся под наши гусеницы мрачную улицу.

– Сейчас советские войска явно прошли центр города и выходят в его западную часть! – ответила Кэтрин, не отрываясь от рычагов, чётко, но не особо информативно, и тут же добавила: – Внимание! Танки впереди!

– Вижу…

Я уже и сам успел рассмотреть прямо впереди нас, на тротуаре, сразу три лёгких М41 с привычной американской маркировкой, но особой опасности не почувствовал, поскольку видел, что танки стоят практически вплотную друг к другу, а башня ближайшего к нам «Бульдога» развёрнута стволом назад и даже зафиксирована по-походному, стопором. Люки всех трёх танков были широко открыты, а по зачехлённым брезентом зенитным пулемётам, чехлам на дульных тормозах, открытым ящикам на надгусеничных полках (какие-то тряпки и ручной инструмент валялись рядом на мостовой – уж не местные ли граждане успели набежать и раздербанить враз ставший ничьим ЗИП, под шумок?) и полному отсутствию повреждений я понял, что их явно не знавшие куда и зачем они едут экипажи просто смылись, бросив свои боевые машины. Стало быть, настроение у вояк НАТО явно не боевое. Ну, во всяком случае – не у всех… И это в первый день войны. Хотя, если всё-таки не забывать, что война эта не простая, а атомная, на многое вокруг сразу начинаешь смотреть совершенно по-иному…

– Ну так и куда нам теперь? Ты что думаешь? – опять спросил я свою мехводшу. Прозвучало довольно глупо, но что ещё оставалось? Блин, была бы у меня под рукой хоть карта города с окрестностями – а так я же всё равно ни хрена не ориентируюсь… Везут меня куда-то – и ладно, и хорошо. Импровизация – она и в Африке импровизация, только от всего этого я ощущал себя прямо-таки неодушевлённым предметом, вроде большого дерматинового чемодана из багажа…

Ответа на мой вопрос не последовало. Вместо этого Кэтрин неожиданно сделала резкое движение рычагами и увела БТР в сторону (во время этого самого поворота я чуть не свалился со своего узкого сиденья) и, набирая скорость, погнала бронемашину по очередной узкой боковой улочке.

– Эй! Стой! Ты куда, блин?! Кончай хулиганить! – само собой вырвалось у меня.

И вдруг мы встали. Столь же неожиданно, как и повернули. Бронетранспортёр слегка подрагивал на малых оборотах. Кэтрин, оторвавшись от управления машиной, смотрела на меня снизу вверх.

– Ты чего? Зачем свернула? – удивился я.

– Так надо. У меня обновились данные с приборов слежения.

– Ну и что с того?

– Нам нужно выходить из города.

– Эва как! А почему это вдруг? Вроде ещё недавно ты согласилась, что примазаться к советским танкам – вовсе даже не плохой вариант…

– Не вдруг. Наш «клиент» только что сумел выбраться из Штутгарта и уже движется по шоссе на запад, к Карлсруэ. И, похоже, двигается он не пешком, а на чём-то едет. Возможно, его подобрала какая-то попутная машина.

– И что теперь? Это что-то меняет в общей диспозиции?

– Много чего. До Карлсруэ несколько десятков километров, и он уже преодолел почти половину этого расстояния, так что теперь ему может потребоваться не более часа на то, чтобы добраться до мостов через Рейн. Дальнейшее зависит от того, есть ли сейчас на этих мостах пробки и армейские посты, но велика вероятность, что реку он тоже сможет пересечь достаточно быстро. По этой причине следовать дальше вслед за советскими танковыми частями для нас уже, похоже, нет особого смысла. Тем более что при приближении советских войск к Карлсруэ и далее тамошние мосты с восьмидесятипроцентной вероятностью будут взорваны…

Н-да, всё в этих её словах выглядело логично. Если мосты действительно взорвут, «ниточка» точно встанет, причём надолго. Конечно, если на это будет время (что вовсе не факт), наши могут достаточно быстро захватить плацдарм на западном берегу, а там и переправу навести. Но пока реку форсируют передовые части на не требующей подготовки плавающей технике, пока подвезут понтоны и прочее сапёрное имущество (если вообще подвезут), пока то да сё – тут счёт пойдёт уже не на часы, а на сутки. То есть для нас это действительно уже не вариант, ведь в нашем случае время всё-таки имело значение…

– И что ты предлагаешь, фрейлейн аналитик?

– Думаю то же самое, что предложили бы и вы, командир. Если принять за основу тот факт, что и по западному и восточному берегам Рейна у войск НАТО нет сплошной обороны, а скорее всего, так оно и есть, и защищают они, в лучшем случае, мосты и броды, причём далеко не все, то наилучший вариант для нас – как можно скорее выйти к реке и пересечь Рейн где-нибудь в тихом месте, там, где берег позволит нашему транспортному средству без проблем съехать в воду, а потом точно так же выбраться на западный берег. Тогда у нас будет хороший шанс «срезать угол» и, получив фору по времени, перехватить «клиента» по дороге, встретив его где-нибудь на западном берегу, там, где он нас точно не ждёт – ведь я его вижу, а он нас нет. Тем более что пока сохраняет прежний отрыв от нас, примерно километров на сорок. На мой взгляд, серьёзную угрозу для нас могут представлять только ударная авиация и артиллерия НАТО. Если хотя бы несколько их тяжёлых батарей развёрнуты где-нибудь на огневых позициях, на западном берегу, а у самого Рейна на НП сидят корректировщики с радиостанциями, нас в момент переправы вполне могут обстрелять…

– Ну ты голова! Действительно, как же мне самому это раньше в голову не пришло? Мы же Рейн на этой хреновине можем спокойно переплыть, поскольку у нас чуть ли не лучшая гусеничная амфибия всех времён и народов! – выдал я.

Прозвучало это, видимо, снова довольно глупо, но ведь до этого момента я как-то не задумывался о том, что мы – сами себе переправочное средство. Вороне бог как-то послал кусочек сыру, а нам слепой случай в лице случайного авианалёта подарил плавающий бронетранспортёр, не использовать возможности которого – грех. И, если не напоремся по дороге на какие-то нехорошие сюрпризы, имеем шанс добраться до Рейна часа за два, если не будет проблем с горючим и матчастью. Хотя в матчасть я как раз вполне себе верил.

– А я о чём?! – подтвердила мои мысли напарница.

– Ладно, изменения к первоначальному плану принимаются, давай двигай, раз знаешь куда. Горючки-то хватит?

– Если быть совсем точной, я не знаю, но предполагаю, а за топливо не беспокойтесь, – ответила Кэтрин и прибавила оборотов двигателю.

И направляемый её уверенной рукой бронетранспортёр покатился далее, в прежнем направлении, куда-то к юго-западной окраине города, который резко перестал нас интересовать.

Несколько раз по верхней броне рубки щёлкали пули. Явно лупили с каких-то крыш или верхних этажей и чердаков, в расчёте исключительно на испуг. Не обращая на это внимания, мы наконец выскочили из охваченной боем городской застройки – по сторонам дороги опять потянулись одноэтажные дома и сараи с перелесками либо лесопосадками.

Наматывая шоссе на гусеницы, мы со всей скоростью, на которую только были способны, с полчаса обходили негостеприимный населённый пункт. Придорожный указатель направлял нас в сторону какого-то «Ruteshaim». По обочинам по-прежнему попадалось много брошенной гражданской техники, в основном легковых машин, небольших грузовиков и фургонов, но трупов почти не было. Пару раз в броню правого борта ударял свинец, но не исключено, что он был просто шальным. Однако по отсутствию на этом шоссе вражеских боевых машин и армейского автотранспорта я уже понимал, что ни обороны, ни особых натовских войск впереди, скорее всего, действительно не будет, а основная масса советских танков, судя по всему, всё-таки вошла в Штутгарт, продвигаясь на запад непосредственно через него. Да и западные немцы, и военные, и гражданские, похоже, тоже предпочли для бегства именно это направление. На юг, к французской и швейцарской границам, их, похоже, не особо тянуло.

В паре километров справа, за стёклами триплексов, мелькали городские кварталы, справа значительно ближе к обочине просматривались деревья и редкие домишки. Шоссе оставалось почти пустынным. По-моему, кратчайшим путём к мостам через Рейн эта дорога тоже не была. И я отметил для себя, что дыма от пожаров вокруг за последние пару часов изрядно прибавилось.

Потом, южнее нас, далеко за серой дымкой осенних деревьев я увидел какой-то особенно большой пожар, возле которого шла непрекращающаяся стрельба пачками. Там смутно просматривались силуэты и крыши каких-то строений промышленного типа, среди которых вспыхивали взрывы и мелькали бледные нитки трассирующих пуль.

– Что там такое? – изволил удивиться я. – Какой-нибудь особо тактически значимый опорный пункт?

– Нет. Там должен располагаться аэропорт. И, похоже, горит его топливное хранилище, – ответила снизу-справа напарница.

Ну, всё правильно, кто-то из наших (а если верить недавно слышанным мной радиопереговорам, это был некто с деревянным позывным «Ель») этот самый аэропорт брал, а кто-то из имевших соответствующий приказ натовцев пытался его удерживать и, судя по продолжающейся стрельбе, пока что делал это не без успеха. И пока они там не поубивают друг друга – явно не успокоятся…

– Туда не ходи! – озвучил я более чем логичный в данной ситуации вывод.

– А я и не собиралась!

В общем, поворот на аэропорт мы проскочили быстро, а потом, пройдя по безлюдному шоссе ещё километров двадцать (несколько раз, услышав наше приближение в стороны от дороги разбегались и поспешно прятались какие-то штатские, явно и очень зря ожидавшие идущую вслед за одиноким БТР-50 большую советскую колонну), выехали на перекрёсток, где торчал очередной дорожный указатель. Прямо, если верить стрелке на столбе, был «Rheinstetten», вправо – «Fermasee». «Озеро Ферма», что ли? Ну и названия же у них тут, блин…

Мы свернули как раз вправо, но до самого озера не доехали, с дороги, сквозь «маскировочную сеть» жёлтого октябрьского леска действительно была видна тускло отсвечивавшая при свете дня серая поверхность какого-то водоёма, похоже, обсаженного ивами. В одном месте мелькнул причал на сваях с несколькими лежащими рядом рядком, вверх килями лодками – в другое время здесь, наверное, не худо бы и рыбу поудить…

В общем, указатель нас не обманул, это было именно озеро, а «Ферма» или не «Ферма» – кому какая разница?

Оставив указанный водоём по правому борту, мы продолжили поступательное движение вперёд. Ещё десяток вёрст – и дорога повернула чуть влево, где за невысокими деревьями наконец-то стало видно искомую реку.

Я всё время прислушивался к небу, но, странное дело – было тихо. Рёв турбин на фоне канонады по факту отсутствовал. Почему-то столь активная ещё несколько часов назад ударная авиация обеих воюющих сторон резко перестала летать. А если так, напрашивался только один вывод: успевшим взлететь накануне и отстрелявшимся по заранее намеченным целям истребителям-бомбардировщикам оказалось просто некуда садиться. Поскольку все или почти все военные аэродромы в ближних и дальних тылах, скорее всего, уничтожены стратегическими средствами. Конечно, здешние ракеты совсем не подарок в плане точности, но такую площадную цель, как авиабаза, накроют за милую душу, особенно при наличии ядерных боеголовок. И, если какой-нибудь F-86 «Сейбр» или наш «МиГ-17» ещё можно худо-бедно притереть на грунт, то для более «молодых» сверхзвуковых аппаратов это уже нереально. То есть даже если некие особенно удачливые пилоты и смогли приткнуть свои машины на каких-нибудь подходящих площадках вроде гражданских аэропортов или шоссе, там их все равно некому обслуживать, нечем вооружать и заправлять. А значит, с каждым часом в воздухе будет всё меньше самолётов и вертолётов, что, кстати, вполне ожидаемо в предлагаемых обстоятельствах. Хотя, конечно, я мог и ошибаться…

Ну а что сказать про этот самый Rhein – видал я в своей жизни реки и покруче. Вожделенный Рейн тут был не широкий, с полкилометра, может, чуть больше. А вот берега впереди, на наше счастье (хотя чёртова Кэтрин почти наверняка заранее знала все удобные для переправы места, а значит, счастье тут ну совсем ни при чём), были пологие с обеих сторон. Вдоль воды тянулась неширокая каёмка пляжного песка, где летом, видимо, можно было вполне себе купаться-загорать. Невысокие деревья, росшие ближе всего к воде, по-моему, более всего напоминали ивы, такие же, как я давеча видел у озера. Ну, или что-то типа того…

От основной, асфальтированной, дороги в сторону реки, до которой здесь оставалось меньше километра, отворачивала едва намеченная грунтовка с явно очень свежими колеями от колёс. Отпечатков гусеничных траков на земле вроде бы не было, и очень хотелось надеяться, что впереди нас не ждут какие-нибудь врытые по башню в землю натовские танки или затаившиеся в кустах противотанковые расчёты. Хотя чего им здесь оборонять и от кого, притом что оставшийся далеко позади нас Штутгарт был взят при откровенно минимальном сопротивлении?

– Ну что, давай потихоньку в сторону воды, – сказал я напарнице и на всякий случай уточнил: – Скажи, о ясновидящая, никакой жопы впереди нет?

Она отрицательно покачала головой, что меня вполне удовлетворило. Уж она-то любую опасность должна просекать заранее.

В общем, мы свернули в те самые автомобильные колеи и двинулись в сторону берега реки. БТР колыхался на неровностях, за триплексами мелькали кусты и деревья, а потом, вдруг – оп, сюрприз! Мы остановились. Я, подхватив автомат, высунулся из люка, дабы оценить обстановку.

Всего метрах в ста от кромки воды, практически на пляже, замерли три машины. Зелёный трёхосный грузовик GMS со значками армии США, с оставленным в откинутом положении задним бортом, и два чёрных, эстетско-обтекаемых, глянцево-чёрных «Ситроена DS» (он же «Богиня», вроде бы от французского словечка «Deesse»), именно на таком, снабжённом выдвижным двигателем и крыльями, но только белом лимузине Фантомас успешно урулил от журналиста Фандора с инспектором Жювом в какой-то из серий про свои похождения. Вроде бы в той, где Фантомас разбушевался…

Странновато было увидеть именно здесь, на пустынном рейнском берегу, эти дорогие тачки бизнес-класса с кузовами Бертони. Хотя с 1958 г. они вроде бы стали любимым транспортом разных пижонов из числа европейских и французских высоких чиновников, до женераля де Голля включительно. При этом номера на «Ситроенах» были стандартные для этого времени, чёрные с белыми буквами и цифрами (вот в чём я по жизни ну совершенно не разбираюсь, так это в гражданских автомобильных номерах, особенно если они иностранные) номера, но поскольку на них, в дополнение к кодам, имелся ещё и красно-бело-синий флажок, номерные знаки вполне могли быть дипломатическими.

Ну а рассуждая логически, раз посольство в Бонне совсем в другой стороне (километров двести пятьдесят на северо-запад, да и нет уже, похоже, никакого Бонна, если верить тому, что рассказывали нам те, уже отправившиеся на тот свет, беженцы), это скорее всего транспорт какого-то из французских консульств, персонал которого после начала войны резко встал на лыжи. Благо до границы Франции с ФРГ отсюда всего-то километров двадцать – двадцать пять.

Передний DS довольно прочно застрял передними колёсами в рыхлом грунте, а у второго был слегка приоткрыт багажник. Интересно, где их пассажиры? Но вокруг было безлюдно, ни одной живой души. О человеках напоминал только валяющийся рядом с машинами свежий мусор в виде каких-то бумажек и зеленоватых бутылок из-под пива или минеральной воды. Драпающим во время атомной войны чинушам вдруг захотелось пить? Куда логичнее было бы найти здесь свежие следы того, что им захотелось вовсе даже обратного, а если точнее – какать. Хотя если пошарить по окрестным кустикам… Нет, ну его на фиг!

В общем, получается – смылись? Интересно только как. Прямо к реке они не подъехали, раз колеи туда не доходят, а вот следов подошв у самой воды изрядно – человек десять топтались, никак не меньше. Но если бросили машины здесь, то как двигались дальше? Вплавь? Чушь, на дворе конец октября, вода разве что для моржевания… Хотя разнообразные жизненные выкрутасы порой заставляют делать и не такое…

Ну а раз так, оставалось предположить, что их здесь ждали на каком-нибудь переправочном средстве вроде амфибии. И тоже нет – с той стороны реки не было никаких следов выходившей из воды техники. Разве что сели в какой-нибудь моторный катер и с попутным ветром рванули вниз по течению, на юг, прямиком в Белль Франс. Или всё-таки переплывали реку на лодке? А где тогда сама лодка? На этом берегу ничего подобного не было.

Пришлось достать бинокль, позаимствованный у американской военщины, и тщательно осмотреть западный берег – вдруг там действительно затаился какой-нибудь помешанный на «защите свободы и демократии» психопат с «Базукой»? Ага, людей видно не было, зато от воды к прибрежным деревьям шли знакомые следы подошв, а в кустах на противоположном берегу действительно обнаружились две, не менее чем шестиместные, надувные серо-зелёные лодки, явно армейского образца, торопливо закиданные наломанными здесь же ветками. Это объясняло наличие на этом берегу грузовика.

Значит, у неких дипломатов или просто важных персон не было ну никакой надежды на мосты, и поэтому их сопровождал грузовик с переправочными средствами и охраной? Подъехали, сгрузили лодки и переплыли реку. А на том берегу их, наверное, уже кто-то ждал. Правда, мне лично, это вовсе не объяснило, почему эти VIP-ы и те, кто их сопровождал, всё-таки не рванули к ближайшему мосту. Знали, что мосты заминированы, а возможно, уже и взорваны?

Не знаю, какая тут была глубина реки (раз те, кто топтался здесь до нас, не попытались рвануть на армейском грузовике вброд, значит, всё-таки глубоко), но думать про это как-то не хотелось.

– Ну что, форсируем? – спросил я у напарницы. Явного противника на том берегу я в бинокль не увидел, наличие на берегах мин и прочих пакостей тоже вызывало большие сомнения, но мало ли? В конце концов, на то и война…

Вместо ответа она молча прибавила оборотов двигателю, и наш БТР-50 пополз к воде.

Я понадёжнее утвердился задом на краю своего, верхнего люка, поправив висящий на плече «АК-47». Срабатывала советская танкистская привычка держать люки открытыми, поскольку тонуть в тесной коробке бронекорпуса, да ещё и в холодной осенней воде, это, пожалуй, ещё хуже, чем гореть в той же самой коробке.

– Вы там осторожнее, командир! – услышал я снизу. – Сейчас вполне может начаться обстрел!

Вот спасибо, успокоила…

– Раз они до сих пор же ни разу не выстрелили, думаешь, сейчас начнут? Полагаешь, они чего-то особенного ждут? Например, когда ближе подойдём?

– Бесполезно думать, я просто предполагаю и считаю варианты!

И ведь не поспоришь…

– Ладно, не бздюмо, прорвёмся. По крайней мере, очень на это надеюсь…

Дальновидная мехводша подняла волноотбойный щиток и открыла задние крышки водомётов. И, когда передняя часть машины полностью вошла в воду, включила водомёты. В корме бэтээра завыло, застучало, заскрежетало, а потом ровно загудело – водомёт был исправен.

Вслед за этим за кормой забурлили пенные струи мутной воды, и наша «пятидесятка» устремилась вперёд. Ну вот и поплыли…

В артогонь по нам верилось как-то слабо, но памятуя о пресловутых «возможных вариантах», я держал бинокль наготове, осматриваясь на, как болтают разные, безнадёжно спившиеся и от того особенно лживые морские волки, все четыре румба. Практически на грани видимости, в нескольких километрах южнее я всё-таки засёк что-то, могущее сойти за мост. Этакая тёмная полоска, соединяющая берега, лежащая на тонких подпорках быков внизу.

Стало быть, его ещё не взорвали и, значит, нас оттуда вполне могли увидеть (разная хитрая оптика есть у всех и придумали её не вчера) и скомандовать кому надо открыть огонь. Особенно если наш одинокий бронетранспортёр и здесь ни с того ни с сего сочтут частью авангарда какой-нибудь танковой или мотострелковой дивизии. Медленно ползли минуты, я ёрзал, ожидая худшего, но наш бодро плывущий БТР достиг уже середины реки, а всё оставалось без изменений – никто не стрелял и даже не истерил, пытаясь поднять тревогу…

И тут за какие-то мгновения всё разом поменялось, словно я злостно накаркал. Неожиданно с запада возник характерный, приближающийся шум явно реактивного самолёта. Выходит, насчёт массовой гибели всей здешней авиации я всё-таки слегка хватил лишку. Бинокль тут уже не понадобился, поскольку через считаные секунды от западного берега, поперёк реки, на небольшой высоте, прямо над моей головой с шелестящим гулом проскочило нечто реактивное, серебристо-рыбообразное. Самолёт был точно не наш, и дело тут даже не в направлении полёта – растопыренный, прямокрылый силуэт с массивными болванками баков на концах крыльев не напоминал ничего, сделанное в эти годы в СССР. Скорее всего, какой-нибудь «Шутинг Стар» или «Тандерджет».

Опознавательных знаков я толком не рассмотрел, но они были точно не американские, по-моему, бундеслюфтваффовские чёрно-белые кресты. А вот каких-то подвесок под его крыльями точно не болталось. Разведчик? Ну, бомбу он, положим, не кинет, раз их у него нет, а вот пострелять по нам, чисто из вредности, вполне может. Если обнаружил нас и пойдёт на второй заход – надо ждать худшего…

Но нет, оказалось, что я опять излишне перебздел – «скоростная воздушная цель», не меняя направления, ушла с медленным набором высоты туда, где в дымах, за линией горизонта, остался Штутгарт.

На всякий случай я сполз обратно в машину и прикрыл за собой люк – от пуль и снарядов здешнего авиационного оружия броня БТР-50, по идее, должна была защитить. Однако даже если пилот и вызвал кого-то себе на усиление и нам на погибель, мы успевали, культурно выражаясь, отскочить, поскольку в этот момент наши гусеницы уже достали дна реки у западного берега.

Переплыли, можно кричать «ура»…

Мы выползли острым носом на песок, Кэтрин отрубила водоходное оборудование и оживила сухопутный привод. Гусеницы заскрежетали по песку и галькам западного берега, и «пятидесятка», с чьей брони стекали мутные ручейки, выползла на вражеский берег.

Дальше мы прибавили газу и пошли напролом через кусты, ориентируясь, как я понял, по следам тех, кто переправился здесь до нас.

И действительно, примерно в полукилометре от берега обнаружилась грунтовая дорога со свежими следами автомобильных шин на земле. Но мы по ней не поехали. Похоже, у нас снова был какой-то план…

– Что-то ничьих войск не видно! – сказал я напарнице и тут же мысленно пустил сам себя по матери – вот, не дай бог, реально накаркаю и впереди нас ждут свежеотрытые окопы с изготовившимися к бою вражескими зольдатиками…

Кэтрин ничего не ответила и какое-то время мы продолжали мять своей мокрой лобовой броней западногерманскую природу.

Потом впереди, за деревьями, я заметил яркие кузова каких-то легковушек.

– Только вперёд! – на всякий случай скомандовал я в стиле то ли Чапая, то ли Будённого, хотя мехводша не собиралась останавливаться и без всяких там «ценных начальственных указаний».

Действительно, перед нами скоро открылось неширокое двухполосное шоссе. Густо заставленное вкривь и вкось замершими на нём (причём, судя по всему, очень давно) гражданскими машинами с какими-то узлами, тюками и чемоданами, примотанными чем попало к закреплённым на крышах кузовов багажникам.

А потом я абсолютно неожиданно увидел за триплексным стеклом выпученные, одуревшие глаза какого-то усатого бундесдойча, который сидел со спущенными штанами в придорожных кустах, прямо по направлению нашего движения и лихорадочно шуровал где-то позади и ниже себя правой рукой. В левой руке он при этом держал белый рулон того, чем он, надо полагать, и шуровал. К своему счастью, этот, теряющий на ходу брюки и туалетную бумагу, засранец успел-таки отскочить на пару метров в сторону и увернуться от катившейся непосредственно на него нашей правой гусеницы.

Прервав данный процесс отправления естественных потребностей, наш бронетранспортёр выломался из кустов и, преодолев невысокую насыпь, с рёвом и лязгом взобрался на шоссе.

Торчавшие возле своих тачек штатские немцы при виде нас резво рванули в разные стороны.

– Russische Panzer brachen durch! – визгливо заорала какая-то молодая блондинистая немка в белых теннисных туфлях, узких брючках и каком-то, напяленном явно второпях, мятом тёмном лапсердаке.

Да ну? Русские танки прорвались?! Опять?! А почему это во множественном числе? Вот что значит паника в чистом виде! А ведь казалось бы словосочетание из 1940-х, которое давно пора было забыть. Что, говнюки, всё-таки не успели запамятовать прошлую войну?

Снеся хлипкое дорожное ограждение, мы пересекли шоссе, удачно проскочив между двумя «Жуками» и одной DKW (мы их даже не поцарапали), интеллигентно никого не раздавив. Предусмотрительная мехводша и эту дорогу проигнорировала (что, по-моему, было логично, раз движение остановилось – следуя по ней или вдоль неё неизбежно напорешься на пост солдат или полицейских, которые поднимут тревогу, а нам это не нужно) и повела машину дальше по пересечённой местности, ломая подвернувшиеся деревья с кустами и уходя всё дальше от берега Рейна. При этом она, как мне показалось, понемногу забирала на северо-запад.

Через пару-тройку километров в нас зачем-то стрельнули из-за кустов, но мимо – короткая очередь прогрохотала позади и сильно выше нас. Я высунулся из люка, готовый открыть ответный огонь, но как ни шарил стволом «калаша» по кустам, так и не увидел через прорезь прицела, кто именно по нам стрелял и откуда.

Потом я услышал знакомый шум самолёта. Приподнявшись в люке, повертел головой и увидел, что чуть в стороне от нас просвистел, по-моему, в обратном направлении, тот же прямокрылый силуэт. Ну да, он улетел, но обещал вернуться, как, помнится, говорила про одного недомерка с пропеллером в заднице фрекен Бок. А вот выше него в бледном небе я неожиданно заметил два отчётливых инверсионных следа, тянувшихся в противоположную сторону, с запада на восток.

Один или два самолёта. По идее, это не страшно, но… Правильно, а вот тут есть одно немаловажное «но». Всё это не опасно, если самолёты эти не несут ядерных бомб. А вот если несут… Времена-то изменились, и с августа 1945-го на планете Земля наступила «прекрасная эпоха», когда одиночный самолёт может запросто снести одной-единственной бомбой немаленький город с окрестностями…

Сначала у меня в голове возник неизбежный и логичный вопрос: а где, в таком случае, перехватчики «восточных коммунистов»? Но почти сразу же возник и не менее логичный ответ. Радары ПВО точно остались где-то далеко позади, за границей ГДР или Чехословакии, до которых от Рейна и Карлсруэ по-прямой никак не менее двухсот пятидесяти километров. Причём сами эти радары, как и разные там стационарные ЗРК, могли и не уцелеть. А про то, что перехватчикам сейчас, скорее всего, уже неоткуда взлетать и некуда садиться, я догадался ещё раньше. Так что, похоже, перехвата или ракетного пуска точно не будет. Разве что следующие в боевых порядках зенитные средства огонь откроют, но, помня, что мобильных ЗРК или нормальных ЗСУ ещё не успели создать, это будет не стрельба, а одно сплошное недоразумение……

И здесь я вдруг понял, что мы почему-то резко и энергично отворачиваем влево и съезжаем в засыпанную жёлто-коричневой листвой ложбину, глубина которой позволяла полностью укрыть наш БТР-50. Мне это сразу перестало нравиться…

– Стоп! – услышал я снизу голос напарницы.

После этого она остановилась, заглушив двигатель. Интересно, к кому была обращена её крайняя реплика? Сама себе командовала?

Обдумать это я не успел, поскольку цепкая рука Кэтрин ухватила меня за сапог и стащила внутрь боевого отделения. После чего спутница закрыла за мной люк, задраив его на защёлку.

– Что случилось? – поинтересовался я, ещё не вполне понимая, но уже смутно догадываясь о том, что произойдёт дальше. Одновременно мысленно поразившись быстрым и энергичным действиям напарницы.

А она, не говоря ни слова, заперла изнутри все люки «пятидесятки», а затем быстро выключила всё вокруг, что можно было выключить, вплоть до тусклого внутреннего освещения.

От усиливающихся дурных предположений у меня внутри всё прямо-таки упало.

И в полумраке задраенного боевого отделения, откуда-то, словно из чудовищного далека, стал слышен её спокойный, как у врача, голос:

– Сидите лицом вниз. Закройте глаза. Ни за что не держитесь. А ещё лучше лечь на дно. Глубоко вдохните и откройте рот…

Я чисто механически выполнял эти рекомендации, тянулись секунды, казавшиеся чуть ли не часами. А потом где-то вдали, за бронетранспортёрной кормой, землю и воздух колыхнул тяжкий, прямо-таки чудовищный удар, направленный откуда-то сверху вниз.

Это нельзя было ни с чем сравнить. Я (да, наверное, и мало кто на планете) раньше никогда не сталкивался ни с чем подобным. А если отдельные индивиды и сталкивались – они вряд ли могли потом кому-то об этом рассказать. Вокруг меня сбывалось вовсе не то, что пророчится, а то, чего в принципе не должно быть никогда и нигде, поскольку обычный человек не должен видеть, слышать и знать про подобное, а уж тем более не должен в этом кошмаре участвовать…

Показалось, что сама атмосфера вдруг затвердела и прокатилась через нас какой-то вполне осязаемой волной.

Приоткрыв глаза, я увидел яркий, но неровный свет, мелькнувший и быстро погасший в стёклах триплексов. Ну да, вот оно, вспышка слева, вспышка справа…

Потом, откуда-то издали, пошёл громкий, медленно нарастающий гул. Одновременно с этим я вроде бы ощутил какое-то странное тепло, хотя, по идее, сидел за противопульной броней. Всё вокруг затряслось, причём настолько сильно, что пятнадцатитонный БТР-50 начало мотать, словно картонную коробку из-под обуви. В первый момент даже было стойкое ощущение, что могучая ударная волна просто выдернет нас из ложбины и унесёт к едрене фене, словно Элли с Тотошкой. Но всё-таки мы не в Арканзасе, и «бронеобъект» устоял, хотя от тряски я и упал на дно машины. То есть в конечном итоге невольно последовал тем самым предварительным рекомендациям по «технике безопасности при ядерном взрыве».

Общие ощущения при этом были более чем странные, вплоть до какого-то электрического покалывания в висках и появления специфического, медного привкуса во рту. Однако я тут же сообразил, что это, похоже, сработал этот самый многофункциональный прибор, замаскированный под мои наручные часы швейцарской марки FLUDO. Тот, которому вроде бы предписано автоматически ставить силовое поле при близком атомном взрыве. Что является очень полезной опцией, поскольку полноценной системы противоатомной защиты на БТР-50 изначально вроде бы предусмотрено не было…

Когда эпилептическая тряска терры инкогниты закончилась и гул стал стихать, я привстал и забрался на своё командирское сиденье. В полумраке было видно, что напарница сидит на прежнем месте мехвода, причём закрыв глаза, с таким видом, будто медитирует.

Решив пока не тревожить её, я, вернувшись на «боевой пост», первым делом глянул в перископы.

Ну что тут сказать? В таких вот случаях точно надо молчать или плакать. За считаные минуты там изменилось буквально всё. Почти всю опавшую листву выдуло из ложбины, и теперь она медленно кружилась, оседая обратно на землю. Было ощущение, что некоторые листочки слегка дымились. Цвет окружающего мира стал радикально другим. До этого был вполне обычный, сероватый осенний день, а теперь небо зловеще налилось красновато-оранжевым, словно на закате. Хотя для нормального заката было ещё рановато. За минуты до того как бабахнуло, кое-где на деревьях ещё сохранялась жёлтая листва, а теперь они стояли чёрные и голые, поскольку опало буквально всё. Кроме, разумеется, деревьев хвойных пород. Но и они как-то потемнели.

Я перелез во вращающуюся командирскую башенку, развернул её в корму и, глянув через тамошний перископ назад, натурально офигел. Потому что где-то, явно на восточной стороне Рейна (прикинуть точное расстояние я даже не попытался, но складывалось устойчивое ощущение, что всё это было где-то очень близко, буквально в считаных километрах), над верхушками деревьев клубился и пульсировал пугающе красивый, багрово-чёрный, постепенно бледнеющий дымный гриб, вдоль «ножки» которого медленно ползло вниз что-то бело-туманное. Верхушка гриба постепенно оседала, при этом его цвета становились всё менее яркими. Но ниже, у невидимого мне основания гриба, огня, похоже, хватало – там явно бушевал окрасивший небо в багрово-закатные цвета высокотемпературный пожар…

Штутгарт накрылся? Щедрые, как никогда, генералы-супостаты не поскупились на уран-235 с плутонием и уронили атомный «гостинец» прямо на город? И как-то сразу особенно отчётливо вспомнились силуэты и лица деловито пробегавших мимо нас пехотинцев и тех танкистов, которые чинили перебитую гусеницу… Это же было всего пару часов назад… Мать моя женщина, значит, теперь и город со всем его многочисленным населением, которое никто явно не предупредил о ядерном ударе, и всё прочее, что в нём было (то есть обороняющиеся натовские и наступающие советские войска), – это всё теперь дым, пар, пепел или в лучшем случае сплошные руины с остаточной радиацией? В общем, теперь оставалось только помнить всё, что я успел увидеть по пути сюда – более всего этого в природе не существовало. Это было как-то не представимо и не вмещалось в мозги. Хотя для меня всё-таки оставалось одно утешение – знание того, что где-то всё же есть другая реальность, где и в начале XXI века все эти немецкие города и городишки, где среди населения начинают явно доминировать пришлые африканцы и арабы, стоят себе как ни в чём не бывало и ни хрена им не делается, ну, по крайней мере – внешне…

Хотя, с другой стороны, навряд ли это Штутгарт, ведь от него до Карлсруэ добрых полсотни километров плюс ещё сколько-то там до Рейна и то расстояние, что мы прошли на западном берегу. Так что, наверное, это бумкнуло где-то явно ближе. Или нет? Но если нет, тогда чем именно это вдарили? В таком случае сброшенный боеприпас должен был быть ну очень мощным. Неужели какой-нибудь «царь-бомбой» вдарили?

– Что это? – спросил я у Кэтрин, в порядке продолжения нашего разговора в темноте, отрываясь от перископа командирской башенки, хотя, если честно, ядерный взрыв – это картинка, которая прямо-таки притягивает своей откровенно зловещей красотой. Но, стоит признать, что созерцание подобного здоровья точно не прибавляет…

– Я предполагала, что может произойти нечто подобное, – сказала она, открыв глаза. – Но я всё же не думала, что при взрывах будет такая запредельная мощность. Мне трудно судить о том, что именно это было. Очень похоже на две американские ядерные авиабомбы класса М-41/В-41, каждая из которых имела паспортную мощность от трёх с половиной до пяти мегатонн при собственном весе почти по пять тонн. Но я могу ошибаться, поскольку предполагаю, что здесь было применено что-нибудь столь же мощное, но более компактное и вдобавок малосерийное. Американцы в те годы разработали и испытали на полигонах очень много разнообразных ядерных боеприпасов, которые потом решили не принимать на вооружение. Ведь тогда ещё толком не знали, каким должен быть оптимальный боезаряд, поскольку стратеги не понимали, что для гарантированного уничтожения типовой площадной цели вовсе не требуется мощность в десятки мегатонн. А носителями в данном случае были американские средние бомбардировщики В-66 «Дестроер», чья грузоподъёмность в районе семи тонн в принципе вполне позволяет брать на борт боеприпасы вроде М-41/В-41, особенно на небольшие расстояния. Хотя тут у меня есть сомнения, к примеру, по части размера их бомболюков. Пока же мне ясно одно. Оба взрыва были воздушные. Первый заряд подорвали точно над городской чертой Штутгарта, а второй, судя по всему, – где-то рядом с Карлсруэ, ближе к Рейну, эпицентр километрах в тридцати от нас. Видимо, ответственные за это лица решили, что так будет куда надёжнее, чем пытаться взрывать мосты обычными средствами…

От семи до десяти мегатонн?! Едрить твою мать!! Это же до фига! Конечно, не Царь-бомба, но всё равно вещь очень громкая и вонючая. Особенно если вспомнить, что Хиросима и Нагасаки – это всего-то от силы по двадцать килотонн в один приём… А если шутя жогнули пятимегатонкой, то от Штутгарта наверняка остались не просто руины, а скорее даже кратер… Странно, что вторым взрывом ещё и вокруг нас лес не повалило. Ведь при такой мощности тридцать вёрст это, в общем-то, ничто… Теперь очередное стокилометровое пятно на карте Европы можно спокойно затушёвывать как заражённую зону, только для этого хорошо бы сначала узнать точные границы этой самой зоны… А мы, похоже, всё ещё были где-то в ней, хотя, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, и не в эпицентре…

Значит, представители «Свободного Мира» всё-таки бездумно бьют по городам и плевать им на население?! Ну да, тогда эти многозвёздные, ковёрные клоуны из Пентагона были готовы воевать за безопасность границ США как можно дальше от собственной территории, до последнего корейца, японца, немца, бельгийца, француза или голландца, примерно как сейчас, когда они вполне согласны швырять в огонь разных там поляков, эстонцев и разных прочих украинцев. Ведь ничего же не изменилось, мля…

– Ты что – про всё вот это знала заранее? – спросил я наконец. Очень тянуло ругаться самыми последними словами, но подсознательно я понимал, что матюги уже точно ничего не изменят…

– Заранее я этого не могла знать, но, как обычно, такой вариант предусматривала. Ведь ядерный удар по Штутгарту был логичной и реальной возможностью для здешнего НАТО затормозить успешно развивающееся советское наступление. Но окончательно мне всё стало ясно лишь непосредственно минут за десять-двенадцать до сброса, когда аппаратура слежения засекла на расстоянии примерно ста километров приближение двух скоростных воздушных целей, несущих ядерное оружие. Кстати, оба эти В-66 не успели безопасно уйти из зоны поражения и были потеряны вместе с экипажами сразу после того, как бомбы взорвались. Я предполагаю, что их лётчиков никто просто не удосужился предупредить о том, что именно они будут сбрасывать. По стандартной методике этого периода экипажи, вероятно, тренировались исключительно в расчёте на маломощные тактические ядерные авиабомбы. А реально пилотам сегодня пришлось сбрасывать критически мощные, мегатонные бомбы, да ещё и с рабочих высот тактического ядерного оружия. Впрочем, для тех, кто их отправил в этот вылет, гибель нескольких дополнительных человек и пары самолётов более чем окупала конечную цель удара. Теперь этот район стал непроходимым на несколько суток, а часть наступавших на данном направлении войск «восточного блока» гарантированно уничтожена…

– Очень ценная особенность твоей аппаратуры. Получается, мы вовремя ушли. Благодаря тебе и, возможно, везению. И про что ещё я не знаю?

Сказав это, я глянул на часы. В полумраке боевого отделения их циферблат апельсиново светился оранжевым. Значит, здесь было не так уж и безопасно.

– Не знаю, о чём ты сейчас думаешь, но, по-моему, надо ехать, – не услышав ответа, сделал я главный вывод, совершенно в стиле бородатого, еврейского анекдота. – Или ты не знаешь куда, поскольку всевидящая аппаратура испарилась или расплавилась?

– Обижаете, командир. Аналоги используемых мной сейчас приборов вполне успешно работают в условиях жёсткого излучения в абсолютном космическом вакууме, а также на поверхности таких планет, как Венера и Меркурий. Аппаратура в исправности, информация продолжает поступать, и сейчас я вижу, что наш «клиент» жив. Он явно успел перебраться на западный берег Рейна ещё до взрывов. Но теперь двигается очень медленно, похоже, пешком. И направляется он на юго-запад, то есть практически в нашу сторону. От него до нас сейчас километров двадцать…

– Это, безусловно, радует. Так что, поедем? Или наш верный «бронебобик» сдох?

– Надеюсь, что нет.

Сказав это, она снова оказалась за рычагами.

И, к счастью, всё ожило. Н-да, бывают в этой жизни случаи, когда важнее всего вовремя остановиться. Сначала включилось внутреннее освещение, а потом завёлся и движок бэтээра. Уверен, что наша броня набрала сколько-то рентген, но до конца жизни мы на этой «пятидесятке» ездить вроде бы не собирались.

Выбравшись из ложбины, мы двинулись дальше по в одночасье приобретшей какой-то слишком инфернальный вид местности. Скоро впереди обозначилось нечто похожее на местный просёлок.

Через пару километров циферблат моих часов стал лимонно-жёлтым (сам момент изменения цвета я, как обычно, проморгал), а потом и вовсе нейтрально-белым. Получается, что до удара мы всё-таки успели уйти практически к самой границе зоны поражения. Соображает всё-таки эта бионическая мамзель…

Грунтовая дорога тянулась через жидкий перелесок, и на её обочине «к лесу задом, ко мне передом» замерло несколько трёхосных армейских грузовиков американской марки GMC с маркировкой бундесвера. В кузовах машин были навалены коробки и армейские тарные ящики со ставшими враз никому не нужными боезапасом и прочим имуществом вроде консервов. Проехав мимо них, мы, похоже, одним фактом своего появления разогнали группу каких-то военных. Хотя «разогнали» – это слишком громко сказано, поскольку к моменту нашего проезда человек двадцать в тёмно-зелёной или камуфляжной униформе уже просто медленно брели в разные стороны. Оружия ни при ком из них не было (вот так запросто взяли, да и побросали?), и шли они все как-то не осмысленно, словно и не разбирая дороги, начисто позабыв, что они солдаты и что по ним могут начать стрелять в любой момент. Что характерно, в нашу сторону не обернулся ни один. По мелькнувшим за триплексными стёклами откровенно неживым лицам некоторых из этой «группы товарищей» можно было сделать вывод, что все они сильно контужены, а некоторые, возможно, ещё и лишились зрения. Ну, правильно, если в момент взрыва они все стояли на открытом месте, да ещё и смотрели в направлении вспышки, по-другому и не могло быть…

Брать кого-то из них в плен, а тем более оказывать им медицинскую помощь, никакого смысла не было – рассуждая логически, сейчас, по здешней округе, должны были болтаться сотни, если не тысячи таких, как они, ещё не вполне мёртвых, но уже и не совсем живых. А дальше своё чёрное дело будет делать смерть без вкуса и запаха – радиация.

Через какое-то время после того, как покинутые машины остались позади, я увидел причудливо рассыпанные на земле дюралевые обломки, явно от какого-то буквально только что рухнувшего самолёта. На «свежесть» указывало то, что некоторые куски ещё дымились. Ну да, если «удар под дых» был аж семь-десять мегатонн, то электромагнитным импульсом разом убило всё, что двигалось. То есть ехало, плавало или летало. Вот он и упал, если в этот момент был в воздухе…

Сначала я почему-то подумал, что это один из тех самых двух «атомно-мегатонных» бомберов. Но быстро усомнился в своей догадке – В-66 машина здоровая, а здесь железа было как-то мало. Но здесь вбитый в землю обгорелый двигатель был всего один, а потом я увидел на земле ещё и уцелевший кусок консоли крыла с чёрно-белым крестом ВВС ФРГ и понял, что это точно никакие не «Дестроеры».

– Как думаешь, – спросил я напарницу. – Это не наш «знакомый»?

– Вы это о чём, командир?

– Ну это не тот самый, который над нами пролетел, когда мы с тобой Рейн переплывали?

– Очень возможно. Пожалуй, с вероятностью восемьдесят пять процентов.

– Уверена? А где тогда пилот или пилоты?

– Насколько я понимаю, пилот был один. И он должен быть вон там, впереди…

И действительно, проехав за этим разговором ещё пару километров, я увидел, что на блеклой осенней траве, чуть в стороне от дороги, действительно валяется нечто в серо-зелёном лётном комбезе натовского образца. А рядом с ним растянулся по земле сдувшийся цветной парашют. Катапультного кресла нигде не было видно, видимо, бедолага падал с достаточной высоты и всё отделилось штатно. Неизвестный летун лежал неподвижно, спиной к нам, не пытаясь встать и даже не сделав попыток вылезти из лямок подвесной системы.

– Он что, дохлый? Или гипертрофированно хитрожопый, закрыл глаза, засунул руку с пистолетом за пазуху и ждёт, пока кто-нибудь к нему подойдёт в расчёте на захват транспортного средства? – поинтересовался я, понимая, что надо мной в данном случае уж слишком довлеют киношные стереотипы из позднесоветского детства.

– Аппаратура показывает, что он жив. Но его жизненные показатели практически критические.

– Тогда, может, остановимся? У нас есть время его допросить, или мы торопимся?

– Зачем вам это нужно, командир?

– Попробую прояснить хоть что-нибудь в окружающем нас горьком катаклизме. Ведь свежей информации ноль. Вдруг он чего интересного расскажет? Всё-таки какой-никакой, а офицер……

– Как прикажете, командир. Попробуйте, если хотите. Хотя лучше всё-таки было бы не останавливаться…

– Да я скоренько. Притормози стального коня рядом с телом…

– Я вам в качестве переводчика не нужна?

– Да нет, это же вроде бы дойч должен быть. Как-нибудь сам с ним перетрещу. Зря, что ли, меня в школе и институте столько лет учили? А ты сиди в машине и следи за обстановкой. Если что подозрительное – кричи или стреляй…

Кэтрин послушно остановила БТР всего метрах в десяти от упавшего с небес пилота. Я скинул танкошлем, нацепил пилотку, разблокировал защёлку люка и, взяв автомат, вылез наружу, где воздух стал противно и ощутимо вонять горелым. Спрыгнул с брони на землю и направился к лежащему лётчику.

Подошёл, бдительно держа его на мушке. Но нет, кажется, он вовсе не хитрил и продолжал лежать на боку без движения. Закинув «АК-47» за плечо, я наклонился над ним. Потормошил, потом пощупал пульс. Летун вроде бы дышал, но как-то слабо. Обшмонал найдёныша. Планшета или просто карты при нём не было. Зато я нашёл подмышечную кобуру с не взведённым «вальтером» Р-38 и ракетницу с тремя ракетами в боковом кармане комбеза. И то, и другое я переправил в свои, сразу же оттопырившиеся, набедренные карманы.

Затем я перевернул пилота лицом вверх и, расстегнув лямки, начал за грудки выдёргивать его из подвесной системы, словно морковь из грядки. Немец при этом стонал и скрипел зубами. Видно, всё же сильно его поломало.

Освободив его от парашюта и откинув купол со стропами подальше, я опустил пилота обратно на землю, одновременно сняв с его головы красно-белый гермошлем с болтающейся у лица бесполезной кислородной маской, затруднявшей окончательную идентификацию его личности. На вид этому бундесфрицу было явно за сорок, правильные черты лица, длинный подбородок, брови домиком, нос с горбинкой, надо лбом – намечающаяся лысина, на губах и выбритом до синевы подбородке – свежая кровь, знать, ушибся при катапультировании вплоть до внутреннего кровотечения. Типичный западноевропейский «сверхчеловек» средних лет. И что-то в его облике показалось мне смутно знакомым. Только я не смог сразу вспомнить, что и откуда именно…

Пока я его с интересом рассматривал, пилот открыл страшноватые, все в полопавшихся сосудах глаза цвета говядины.

– Wo ich bin? – поинтересовался он слабым голосом.

– Du bist in Gefangenschaft, – ответил я. Да где же тебе ещё быть, сердечному, как не в плену?

– Wer du bist? – спросил пленный.

Блин, над тобой стоит человек в чёрном танкистском обмундировании, на голове которого пилотка с красной эмалевой звёздочкой, а на плече висит характерный «калашников», плюс к этому уже почти сутки идёт самая натуральная война, на запад сплошным потоком рвутся советские танки, над которыми ты, судя по всему, ещё совсем недавно летал, – и после этого считаешь нужным спрашивать, кто мы такие? Он что, тибетских монахов или чернокожих зулусов надеялся встретить? Более чем странноватый вопрос из его уст. Разве что контузило до частичной потери зрения или до состояния полного дежавю, и он не помнит ни кто он, ни где он. Если так, то это плохо, поскольку я уж точно не стану объяснять ему, что он «американский профессор-энтомолог, следующий на Суматру ловить бабочек и заехавший в Одессу, чтобы навестить могилу отца»…

– Russische, – честно признался я. Ведь ясный же перец, что русские. Кто тут ещё может быть? Разве что их восточные соседи из братской ГДР или какие-нибудь чехи…

Немец застонал громче, словно этот факт стал для него невероятно болезненным открытием.

– Wie heist du? – задал я ему вопрос из школьного курса и на всякий случай уточнил. Уже из курса институтского: – Dein Name?

Пилот смолчал.

В это время из верхнего люка «пятидесятки» высунулась голова напарницы. Неужели что-то чрезвычайное? Но оказалось, что нет.

– Командир, – крикнула она. – Раз взялись допрашивать, делайте это быстрее! Ветер поднимается, и радиацию может понести в нашу сторону! Да и пожар на этой стороне реки, кажется, хоть и медленно, но распространяется!

Глянув на полностью подтверждавшее её слова пульсирующе-багровое зарево у горизонта, я кивнул, дав понять, что принял сказанное к сведению.

– Sag mir, mein Klein, wie heist du? – повторил я вопрос. На сей раз контекст был несколько фривольным, поскольку «маленьким» пленный точно не был. Так просто, к слову пришлось…

– Und sie sind sichen ein Scherz? – спросил, не издеваюсь ли я, часом, похоже собиравшийся остаться до конца верным своей дерьмовой (они же в первую очередь подписываются служить американцам, а уж потом – ФРГ) бундесприсяге, дойч.

– Auf keinen Fall! Also, deine Name? – ещё раз повторил я.

И тут вдруг увидел нашитую на грудь его запачканного землёй комбинезона табличку: «G. Rall. Oberst». Сразу я её толком не рассмотрел, в частности из-за ремешков подмышечной кобуры.

И почти сразу же мозаика сложилась. Ну да, я рожу этого чёрта неоднократно видел на фото в разных импортных книжках о пилотах Второй мировой, только там он был куда моложе и свежее, волос на голове больше, форма побогаче, на фуражке орёл со свастикой и под горлом обязательный рыцарский крест на ленте. Стало быть, на меня упал с неба вовсе даже не «какой-никакой», а весьма серьёзный «дойче официр».

Перефразируя сказанное Глебом Жегловым Володе Шарапову во время облавы в том ресторане, где последний, чисто случайно, заловил шуструю Маньку Облигацию – довелось тебе, паря, поручкаться с самим Гюнтером Раллем.

Это же гитлеровский ас № 2, второй в списке после Эриха Хартмана, пробы негде ставить. Воевал в истребительной эскадре JG-52 и, по немецким подсчётам, сбил за войну 275 самолётов, 272 из которых были советскими. Что ещё можно вспомнить? В отличие от белокурого «Буби» Хартмана, который провёл десять послевоенных лет весьма разнообразно и с большой пользой для себя (если конкретнее – где-то возле параши одного нашего северного лагеря), дорогой герр Ралль всё-таки соскочил с карающего конца. Поскольку весной 1944-го его перевели на Западный фронт, там, при отражении очередного налёта «крепостей» на какой-то из нефтеперерабатывающих заводов Дриттенрайха, он был тяжело ранен в бою с «Тандерболтами» и до самой капитуляции Фатерлянда кантовался по госпиталям и штабам. Ну а с 1956-го он оказался в первых рядах тех реваншистов, что активно возрождали бундеслюфтваффе, а потом даже командовал оснащённой впоследствии печально прославившимися «Старфайтерами» F-104G эскадрой JG-34. Вот только до звания генерал-майора, которое ему в нашей реальности присвоили в 1967-м, он здесь уже ну никак не дослужится. Тут уже точно вышла не грудь в крестах, а вовсе даже наоборот, голова в кустах…

– Ja, ich kenne dich! – сказал я радостно и тут же продолжил на своём корявом немецком: – Да я же знаю тебя, сволочь! Не хочешь говорить имя, не надо! У тебя всё на лбу написано! Ты же Гюнтер Ралль, полковник и недобитый фашистский ас!

– Ich bin keine faschist! Я не фашист! – проскрипел явно ошеломлённый пилот. Дело в том, что в отличие от современной, порядочно обезумевшей России, в 1960-е в СССР имена, портреты и «боевой путь» гитлеровских асов было как-то не принято широко пропагандировать в издаваемых на русском языке красивых книжках с картинками. А раз так, узнать его в лицо здесь мог только «узкий специалист». Видимо, он здраво предположил во мне армейского разведчика или человека из Кей-Джи-Би…

Я ожидал, что опять всё пойдёт как в прошлую войну, и он сейчас начнёт клясться и божиться в том, что «зи зинд арбейтсмене, унд пролетариат», а воевать его очередные империалисты заставили исключительно силком. Но отчего-то подобных откровений не последовало. Видимо, пленный осознавал, что я в эти старые как мир отмазки не поверю…

– Так, рассказывай, что знаешь, – продолжил я, с трудом подбирая немецкие слова. На всякий случай я для пущей убедительности навёл «АК-47» ему в переносицу. – Будешь молчать – пристрелю, расскажешь что-то интересное – окажу первую помощь…

Правда, сказав это, я тут же понял, что предложенная мной «шикарная альтернатива» выглядит откровенно так себе. Потому что сейчас пристрелить, возможно, даже более гуманно, чем перевязывать…

– Что вас интересует, офицер? – спросил Ралль. Странно, что он не сказал «товарищ офицер». Ну да ладно…

Я, как мог, начал задавать свои вопросы. Прекрасно понимая, что если бы передо мной оказался, к примеру, рядовой, унтер или даже лейтенант, разговаривать с ним было бы вообще бесполезно. Поскольку подобный вражеский вояка невысокого ранга, который за прошедшие жутковатые часы традиционно не мог увидеть ничего дальше собственного носа, не поведал бы мне ровным счётом ничего, кроме слухов. А тут, как-никак, целый полковник вражеских ВВС, который в этот роковой день просто обязан был торчать в своём штабе, рядом с радиостанциями и защищённой кабельной связью. И хоть что-то он по этой самой связи должен был услышать!

Нет, кое-что он мне, конечно, рассказал. Хотя, честно признаюсь, я рассчитывал на куда большее. Так или иначе, это были всего лишь слова, произнесённые почти что трупом, и стоили эти сведения недорого, тем более что понял я из его почти что шёпота, судя по всему, далеко не всё…

То есть, как можно было легко догадаться, про общую ситуацию в мировом масштабе даже полковник и командир эскадры бундеслюфтваффе знал мало что. В конце концов, эту войну начал не он, и его хотения на сей счёт никто не спросил. Поскольку шёл Карибский кризис, боеготовность у них была повышена уже несколько дней. Но после того как произошёл запуск первых ракет по территории ГДР, в бундеслюфтваффе объявили полноценную боевую тревогу, а одновременно с восточной стороны начали прилетать неизбежные «ответки».

Потом (радио тогда ещё хоть что-то говорило) американцы попытались атаковать советские военные объекты на Кубе, но результат получился какой-то невнятный. Судя по всему, русские всё-таки успели запустить оттуда большинство своих ракет различных типов, предварительно нацеленных на США. Ну а дальше всё посыпалось и заполыхало всерьёз, как говорится, «понеслась».

Какую-либо централизованную и упорядоченную информацию сразу же «обрезало». Она перестала поступать уже через три-четыре часа после начала войны, и то, что Ралль каким-то образом узнал и услышал (я так понял, что слышал он в основном примерно то же самое, что и я – сообщения центров Гражданской обороны), было жалкими крохами.

Например, в бундесвере всё-таки было известно о том, что как минимум часть американских ракет и стратегических бомбардировщиков «первой волны» сумела достичь своих целей на территории СССР и поразить их. Но вот с их возвращением уже возникли большие проблемы. Ведь пилотов ВВС США не предупредили, что для большинства из них это «билет в один конец», а поскольку «какая-то часть» (как выразился Ралль) русских ракет и бомберов тоже достигла США, все предвоенные планы заокеанской стратегии неизбежно потеряли актуальность. Ралль рассказал, что уцелевшие В-52 и В-47 Стратегического авиационного командования США на обратном пути банально не встретили в воздухе положенных самолётов-заправщиков (большинство которых, видимо, сгорело на земле) и, исчерпав запас керосина, начали садиться куда попало, по всей Западной Европе. При этом они неизбежно гробились на местных ВПП, большинство которых было слишком узкими и короткими для них. Ну а истребители бундеслюфтваффе, включая подчинённых герра Ралля, пытались сопровождать и заводить на посадку (в ущерб более актуальным задачам вроде отражения авианалётов противника) «Стратоджеты» и «Стратофортрессы».

Американская «вторая волна» на Россию в полном объёме, похоже, вообще не вылетела, как видно, стало некому да и не на чем. При этом одновременно с этим наши продолжали наносить хоть и не массированные, но весьма болезненные удары по крупным городам и военным объектам по всей Европе. Раллю и другим западногерманским командирам выше среднего ранга в своё время вдолбили, что у «красных» в Европе очень мало ядерного оружия, но, как оказалось, сильно наврали. В результате штабы ВВС ФРГ оказались в состоянии коллапса, поскольку получали один за другим абсолютно взаимоисключающие приказы, тем более что русские пошли в полномасштабное наступление по всему фронту, а по аэродромам Западной Германии нанесла удары ещё и их уцелевшая фронтовая авиация.

Затем до всех окончательно дошло, что линии связи, генеральные штабы и правительства либо уничтожены, либо в лучшем случае переместились в какие-то укрытия, потеряв все нити управления, а заодно и связь с действительностью. Какие-либо приказы вообще перестали поступать, разные там довоенные «запечатанные пакеты» с самого начала были не актуальны, и, таким образом, все пока ещё избежавшие уничтожения штабы отдельных частей и соединений НАТО оказались предоставлены фактически сами себе. И всё это на фоне того, что общая обстановка была неизвестна (поскольку информация в режиме более-менее реального времени не поступала – ядерные взрывы успешно гробят и связь, и любые средства наблюдения и разведки), а наступление русских и ядерные удары продолжались. Мой собеседник охарактеризовал эту ситуацию ёмким немецким словом «Katastrophe».

Относительно себя Ралль рассказал, что его вооружённая «Сейбрами» F-86 и лишь недавно начавшая переучивание на сверхзвуковые F-104G эскадра JG-43 к середине этого первого дня войны осталась практически без самолётов и лётного состава.

Поэтому, когда кому-то (неожиданно переданный по радио приказ исходил напрямую от штаб-квартиры НАТО, но кто конкретно его передал, герр битый оберст так и не понял) потребовалось срочно разведать обстановку в районе Штутгарта, он полетел на это задание сам, на тренировочном Т-33. Просто потому, что больше некого было послать. Ралль обнаружил, что Штутгарт занят русскими, танки которых продвинулись уже и западнее. Он доложил об этом по радио, услышали его или нет, он точно не знал. Однако американцы не соизволили предупредить его о готовящейся атомной бомбардировке. Судя по всему, в момент, когда он только вылетал на разведку, стартовавшие с какой-то ещё уцелевшей авиабазы в Англии или Франции В-66 с атомными бомбами на борту уже направлялись к своим целям. В момент взрыва господин полковник находился в воздухе, высота была небольшая, дистанция до эпицентра ближайшего взрыва – тоже, и поэтому его «Шутинг Стар» неизбежно поломало ударной волной. Он успел катапультироваться, но, как я и сам мог убедиться, мягко говоря, не совсем удачно. И наконец признавшись, что он не чувствует нижнюю часть туловища, битый гитлеровский ас, кажется, иссяк в плане информации…

В бэтээре лязгнул верхний люк, и на воздух, назвать который «свежим» уже ни у кого не повернулся бы язык, высунулась по пояс напарница.

– Что-нибудь выяснили? – спросила она.

Поскольку говорили мы с ней по-русски, Ралль нас явно не понимал. Если только он не выучился балакать по-нашему в ту, прошлую, войну, что выглядело сомнительно. На фига ему тогда было учить язык «унтерменшей»?

– Самую малость, – уклончиво ответил я.

– Командир, и что вы намерены делать с ним дальше? Неужели собираетесь тащить его за собой? Имейте в виду, он долго не протянет, у него явно сломаны обе ноги и сильно повреждён позвоночник…

Ну, ладно, я рядом с ним стою, но вот как она столь точно определила диагноз пленного с такого расстояния? Сильна, малышка…

И здесь я понял, что особого выбора у меня нет. Потому что грузить сбитого германского полкана на броню и нянькаться с ним дальше смысла действительно не было никакого, поскольку он рассказал всё, что знал. Предвижу вой со стороны продажных современных «гуманистов», которые считают добивание раненых военным преступлением и думают, что их самих в подобной ситуации кто-то пожалеет. Уж не знаю как вам, но мою душу точно будет греть тот факт, что всё-таки есть какой-то вариант реальности, где этот убивший когда-то столько наших гитлеровский гад умер не от инфаркта в своей тёплой постели в 2009 году, а был застрелен как полудохлая бешеная собака пулей из русского автомата, выпущенной русским человеком. Поэтому «АК-47» как-то сам собой поднялся к плечу, передвинув переводник огня вниз, на одиночный огонь, я нажал на спуск, после чего полковник люфтваффе Гюнтер Ралль в последний раз раскинул мозгами по осенней земле. Примерно на метр…

– Не собирался я его никуда тащить! – сказал я всё ещё торчавшей из люка напарнице, закидывая автомат за плечо. Подумалось – первый выстрел из данной волыны на этой войне – и сразу же в кого?! Экземпляр-то попался, можно сказать, уникальный. Прямо-таки королевская охота на белого слона в индийских джунглях…

Констатировав сей факт, я побрёл обратно к машине.

Было видно, что Кэтрин смотрит на меня не то чтобы одобрительно, но как-то по-свойски. Дескать, киллер киллера завсегда поймёт, даже и без слов, а от использованного расходного материала надо избавляться. Это бизнес, ничего личного…

Забравшись в бронетранспортёр, я закрыл люк и произнёс практически гагаринское:

– Поехали!

БТР тронулся, оставив тело второго по счёту гитлеровского аса позади. Не думаю, что его похоронят, а вот, скажем, раздеть догола вполне могут…

Выложив пистолет и ракетницу на столик для карт, я натянул шлемофон и, врубив приёмник, попытался послушать, что происходит в радиоэфире. Пять минут крутил рукоятку настройки – и ничего, кроме помех. Заткнуло их всех напрочь, что ли? По идее, вроде бы рановато, батареи сели ещё далеко не у всех. Или радиация всё глушит? Слегка одурев от треска в наушниках, я плюнул, выключил радио и пересел в поворотную командирскую башенку.

Взгляд на мир через перископ оптимизма не прибавил.

Вокруг тянулись редкие деревья и кусты, и в поле моего зрения постоянно попадали бредущие куда попало, группами и по одному, люди в штатском (хотя среди них попадались и какие-то отдельные военные). Кто-то тащил поклажу, кто-то был вообще без всего.

Я поразился, что все они шли практически напролом через кусты примерно в одном направлении, на запад или юго-запад, толком не разбирая дороги. Некоторые запинались, падали и начинали судорожно шарить руками по земле вокруг себя. У меня сложилось впечатление, что многие из них слепые (или как минимум слабовидящие), либо с ними случилось что-то еще – походка части из них была как у сильно пьяных. Тоже глядели на вспышку или контуженые? Очень может быть. И ведь даже у нас, в начале XXI века, никто толком не знает, как именно и насколько сильно многомегатонный ядерный взрыв должен бить по мозгам – ни на каких учениях подобное просто невозможно отработать.

Что характерно, на ползущий мимо них советский бронетранспортёр эти люди смотрели предельно безразлично. Скорее всего просто не понимали, какой именно армии он принадлежит – красных звёзд или гвардейских знаков на наших бортах не было, а в остальном, откуда почтенный западногерманский бюргер может знать все типы разных бронированных диковинок на гусеничном ходу, которые в это время были на вооружении в той же US ARMY?

Циферблат моих наручных часов пару раз мигал жёлтым (ветер в нашу сторону, о котором предупреждала напарница?), но потом опять становился белым. Видимо, опасность оставалась «в пределах допустимой нормы»…

Дальним фоном при этих моих наблюдениях оставался дым (теперь это были не отдельные дымы, как утром, а сплошная застилающая горизонт пелена) и разрастающееся вширь на вечернем небе зарево.

Потом впереди привычно обозначилось плотно забитое остановившимися (теперь, похоже, уже навсегда) легковыми машинами, между которыми пробирались чем-то похожие на насекомых пешеходы, двухполосное шоссе. По обочинам дороги народ шёл куда гуще, похоже, надежд на убитую электромагнитным импульсом технику здесь ни у кого уже не было.

При виде дороги реакция моей мехводши была быстрой, но не очень понятной. Она сдала задним ходом в практически голые кусты, где мы и встали после полного выключения двигателя.

До дороги от нас было метров сто.

– Чего стоим, кого ждём? – поинтересовался я.

– Он где-то здесь, – сообщила напарница с заговорщицкой интонацией. Кажется, в древнем телевизионном фильме «Следствие ведут Знатоки» была серия с таким названием…

– В смысле? – уточнил я.

– Наш «клиент» очень медленно движется по этой дороге и сейчас приближается к нам.

– Он что, сюда пешком дотопал?

– Да.

– Гляди-ка ты, какой упорный! Прямо разрядник по спортивной ходьбе стрелковым шагом. Ладно, как скажешь. Ждём…

Взяв со столика отобранный мной у покойного Ралля Р38, она сунула его в боковой карман танкистской куртки, приоткрыла люк и стала наблюдать за людьми на шоссе. Я, на всякий случай повесив на плечо автомат, продолжил смотреть на происходящее через перископную оптику. Какое ни есть, а увеличение.

По дороге всё так же брели тёмные тени человеческих фигур. Меня поразило, что все они вдруг стали какими-то чёрно-серыми, может, от того, что и одежда и лица покрылись пылью и копотью. Даже мужчин от женщин было трудно отличить, если не приглядываться. Разве что детей можно было распознать исключительно благодаря их малому росту. У меня сразу возник вопрос, а как моя напарница собирается выделить в этой людской череде нужного нам человека? Особенно когда через пару часов начнёт темнеть? Но вслух я этого не высказал, понимая, что это не моё дело. Раз сильно надо – отличит. Она их небось сердцем чует…

В таком вот выжидательном молчании мы с ней просидели минут двадцать.

Людей не особенно убавлялось. Всё ещё надеявшиеся непонятно на что «ростовые мишени» всё так же тащились куда-то в западном направлении, и на нас им по-прежнему было ноль внимания.

И наконец Кэтрин встрепенулась, явно увидев что-то интересное впереди. Далее она полезла из люка наружу. Простучав каблуками своих туфель по броне, соскочила на землю и быстро пошла к дороге.

– Я нужен? – спросил я на всякий случай.

– Нет, лучше оставайтесь на месте.

Ну, как угодно… Стало быть, всерьёз рассчитывает обойтись без пальбы и битья прикладом. Оставшись в прежнем положении, я присмотрелся, определяя, куда именно она пошла.

Ага, судя по всему, вот он!

Смутно знакомая (я его до этого в основном только со спины видел) высокая фигура в окончательно переставшей быть зелёной американской полевой форме. Он шёл, сильно хромая и опираясь на какую-то железку. Костыль? Нет, присмотревшись получше, я понял, что это просто обломок какой-то тонкой, похоже, алюминиевой трубы, с загнутым вручную концом трубы. Не иначе где-то по дороге оторвал или подобрал.

На всякий случай я высунулся из люка, поднял автомат, удерживая хромающую фигуру на мушке, чтобы, в случае чего, без лишних слов продырявить ему обе коленки, коли уж убивать его нам не положено.

Кэтрин быстро шла к нему. Со стороны выглядело это не так чтобы очень странно. Растрёпанная, но одетая вполне по-европейски женщина быстро шла против общего движения, держа правую руку в слегка отвисшем кармане странноватой чёрной практически спецовки, надетой поверх модного костюмчика табачного оттенка. В принципе, никто не то что не шарахнулся, но даже и не оборачивался в её сторону. Типа, оккупированная американцами, но при этом всё ещё свободная страна, где каждый может идти куда ему вздумается.

Дальше началось интереснее. Увидев приближающуюся напарницу (было видно, что он долго хлопал глазами, явно силясь понять, за ним это смерть пришла или всего лишь за его канарейкой, а может, это и не смерть вовсе?), хромой полез в правый карман своей форменной куртки. Достал большой угловатый пистолет (по-моему, обычный «кольт» армии США), но тут его движения стали неконтролируемо-судорожными, он запнулся обо что-то и упал, неловко выронив ствол.

Этого вполне хватило, чтобы резко ускорившаяся на своих каблуках Кэтрин добежала до него, нагнулась над телом и сделала неуловимо-резкое движение рукой, от чего пытавшийся до этого встать «клиент» лёг носом в землю (какой-то хитрый приёмчик?), после чего подобрала пистолет, окончательно обезоружив гадёныша.

Потом она подняла его с земли и потащила за шкирку в сторону бэтээра. Тот двигался практически на четвереньках и вяло сопротивлялся, то ли не желал, то ли просто не мог идти. По-моему, от того самого, недопонятого мной движения рукой у него всё дёргалось. Крепко же наша Катя зашибла ему организм…

Кэтрин тащила его согбенную фигуру практически волоком, хотя захваченный мужик был много крупнее её. При этом она совсем не напрягалась (что-то в ней в этот момент было откровенно нечеловеческое), а со стороны сцена более всего напоминала типичную транспортировку среднестатистического алкаша законной супругой из кабака или из гостей домой или до машины.

Возможно, поэтому народ на них особо не смотрел, тем более что теперь они шли как бы в общем потоке.

Так или иначе, вместо такси у нас был БТР-50ПУ, к борту которого Кэтрин очень скоро подтащила свой слабо упирающийся трофей, который издавал задушенно-рвотные звуки, но реально блевать ему, похоже, было нечем.

– Большой люк откройте, – попросила она.

Я открыл левый посадочный люк в крыше рубки (на командном БТР-50ПУ в задней части крыши рубки два таких люка, в виде прямоугольников с сильно скруглёнными углами), после чего, вновь продемонстрировав силу не человека, а скорее, робота, моя напарница без особого труда взгромоздила пленного сначала на крышу МТО, а потом и рубки бронетранспортёра.

После чего, ударив «клиента» куда-то в область солнечного сплетения острым носком туфли, уронила его в этот самый люк спиной вперёд. Наверное, это входило в комплекс преддопросной подготовки «объекта». До того как она закрыла за ним люк, был слышен удар мягким по железу и занудные стенания. Как видно, наш трофей ушибся, что, похоже, и требовалось.

Я опустил автомат и, закрыв за собой люк, спустился в нутро рубки БТРа. Как бы он всё-таки не обрыгался невзначай, сиди потом в этой вонище…

Вблизи, при тусклом внутреннем освещении, передо мной открылось довольно жалкое зрелище. От пленного одуряюще воняло палёным. Не без некоторого напряжения ума я узнал его физиономию (он действительно был в числе тех, чьи рожи мне перед отправкой сюда показывала Блондинка, причём именно в этом рослом и упитанном хмыре я с самого начала подозревал главного вдохновителя случившегося вокруг безобразия), хотя теперь глаза его были не надменно-фанатичными, а скорее страдальческими, а лицо, шею и кисти рук испятнали многочисленные волдыри и красная корка от ожогов. Прогоревшая и продранная местами до дыр одежда «клиента» была густо покрыта копотью и пылью. На ноге и руке – грязные повязки. Как видно. не успел вовремя выйти из зоны поражения, да небось по пути ещё и радиации изрядно хватанул. Спрашивается – стоило ли ради вот такого крайне сомнительного «удовольствия» эту войну устраивать?

Кэтрин проверила, закрыты ли все люки, и тут же ловко связала ему руки за спиной каким-то явно заранее припасённым тонким ремешком. Потом лёгким ударом колена отправила эту пригорелую тушку в угол, где возмущённо сопящий пленный замер в бессильной сидячей позе, упёршись спиной в заднюю стенку рубки.

– Будем беседовать или для начала стоит отрезать тебе чего-нибудь нужное? – спросила у «клиента» моя напарница.

При этом у меня возникло очень странное ощущение. Вроде бы мы все говорили по-русски (во всяком случае, в голове я всё понимал), но движения губ Кэтрин как-то не очень вязались с произносимым ей текстом. Так обычно бывает при русском дубляже иностранных фильмов, когда наша речь не совпадает с исходником. Короче говоря, по-моему, что-то здесь было не то. Какие-то чудеса адаптации, может, даже с применением неких хитрых технических средств. Хотя, с другой стороны, а чего тут хитрого? Банальная функция синхронного переводчика…

– Ну и чего вы этим добились? – спросил «клиент» (и опять-таки выходило, что говорит он по-русски, хотя, наверное, именно так я и должен был воспринимать его болтовню), в глазах которого появилась некая тень прежней самоуверенности, хотя голос и оставался ушибленно-слабым.

– Да кто вы вообще такие? – продолжил он свой монолог, который, возможно, был отрепетирован им заранее. – Американская контрразведка, английская, западногерманская или, может быть, КГБ? Так знайте же – как вы ни торопились, вы всё равно не успели! И вам не удалось нам помешать! Всё, что нужно, уже сделано!! Война всё-таки началась, и этот мир уже не будет прежним!!! Даже если вы меня будете пытать или пристрелите, этого уже не изменить!!! Никому!!!!

– Ты ещё забыл предложить нам очень много денег, ну, или, как вариант, золота, в монетах или слитках, – ухмыльнулась Кэтрин. – Очень нужен ты нам со своей дурацкой войной… Лучше скажи, где остальные?

А вот тут наш «клиент» слегка удивился – по лицу было заметно. Действительно, если кто-то называет недавно начавшуюся ядерную войну «дурацкой» – значит, тут что-то нечисто, поскольку сказавшему такое явно накласть сто куч на окружающую действительность…

– Что-то вы подозрительно хорошо информированы для здешних спецслужб, – сказал он на это как-то неуверенно. – И откуда вы вообще знаете, что должны быть какие-то «остальные»? Да, я был не один, но все остальные – исполнители, простые расходные пешки…

– Да вот, так уж вышло, что мы знаем – ты работаешь вовсе не в одиночку, а с «группой единомышленников», которые отнюдь не пешки, – последовал ответ. – И не пытайся меня обмануть. Что, не повезло тебе сегодня, да? Так где они?

– Ничего я вам не скажу! – ожидаемо выдал допрашиваемый. – А будете пытать – только время потеряете! А у вас его, сдаётся мне, не так уж много! Здешнее и без того примитивное централизованное управление стратегическими операциями теперь полностью нарушено и, оставшееся у обеих воюющих сторон ядерное вооружение будет использовано как попало и по кому попало! Что-нибудь этакое может запросто упасть нам на головы прямо здесь и прямо сейчас! Я-то готов к смерти, а вы? Поторопитесь, может, ещё успеете уйти в какой-нибудь относительно безопасный район!

Интересно, где это в такой ситуации искать эти «относительно безопасные районы» – Южная Америка, Африка, Юго-Восточная Азия, Антарктида? Только ведь, как пелось в песне про хотевшего в Тамбов (всю жизнь не мог понять – вот зачем ему именно туда?) мальчика, «но не летят туда сегодня самолёты и не едут даже поезда». Добираться туда как? Так что выеденного гроша и ломаного яйца подобные советы не стоят…

– А вот это ты зря, – сказала ему напарница, как мне показалось, вполне искренне-сочувственно. – Ведь мог бы сохранить свой рассудок неповреждённым, но раз не хочешь – это твоё дело. И я разочарую тебя – ты, как и остальные ваши, сильно опростоволосились. Причём уже не в первый раз. Для начала – вы все ошиблись в главном. Вы банда кретинов, которые по-прежнему не желают понимать, что ваши совершенно идиотские действия вовсе не приведут к каким-то изменениям будущего этого мира через изменение прошлого. Они всего лишь вызовут к жизни ещё одну альтернативную реальность. Так что гибель всех вас была напрасной. Хотя мне это совсем не удивительно. Такие, как вы, как правило, слишком невежественны и очень слабы в теории. Ведь ты же не в курсе, что альтернативных вариантов реальности может быть много? Я права? Неужели было так сложно сложить два и два? И ведь это даже не сотая подобная попытка проникнуть куда-нибудь, в «критическую точку» далекого прошлого с целью изменения будущего. А какие напрашиваются выводы, раз в результате всех этих попыток решительно ничего не меняется?

В этом месте «клиент» удивился уже не «слегка». Было впечатление, что его сильно ударили по голове. Культурно выражаясь, ему стало сильно не комфортно.

– Откуда вы… – затравленно промямлил он, всё больше теряя лицо. – Мы же всё… Нет! Это чушь! Этого никто не может…

– Может, – продолжила Кэтрин. – И вот здесь я разочарую тебя во второй раз. Ты и твои приятели снова ошиблись. Мы вовсе не из каких-то здешних спецслужб. Напрасно ты так думаешь…

– Не может быть, чтобы кто-то заранее… – Речь пленного окончательно стала нервной и бессвязной. – Насчёт вас ещё готов поверить… Но… Вот этот тип, который с вами, он же явно из местных! Предельно тупая рожа…

– Ну ты, Додик, полегче, а то кончу до срока, – сказал я, потянув с плеча автомат.

Интересно, что собеседник вполне правильно понял мои слова и затрясся ещё больше. До чего дошёл прогресс, до невиданных чудес…

– Спокойно, – сказала мне напарница. – Ещё не время. Кончить его мы всегда успеем.

С этими словами она полезла в лежавшую рядом с местом мехвода сумочку и достала из своих лжекосметических причиндалов какой-то металлически-матовый тонкий штырь длиной сантиметров десять, чуть толще иглы. Этакий крючок для вязания…

– Ну, дошло, кто мы такие? – спросила Кэтрин, продемонстрировав пленнику неизвестную мне железку.

А вот этого он точно не ожидал, поскольку его обожжённая физиономия вдруг разом стала одного цвета с покрашенными белилами внутренними стенками рубки нашего бэтээра. Чего это он так тоненькой спицы испугался? Или это не просто спица?

– Но тогда… Чёрт! – торопливо загундел он себе под нос, явно мысля вслух, по принципу «потока сознания», и лицо его исказилось от страшной догадки. – Если это… Тогда что же… Выходит… эти людоеды… По нашему следу… Пустили Чакру?!? Как?!? Но этого же просто не может быть… Чакр больше нет! Про вас не слышно последние сто лет!! Вы просто очередная страшная легенда!!!

И здесь я отчётливо понял, что слово «Чакра», произнесённое с таким испугом и с большой буквы, это, похоже, название вида или типа, к которому принадлежала моя напарница. И, судя по всему, «чакра» в данном случае означает не то, что в моё время под ней понимают разные, активно косящие под тибетских или индийских колдунов халтурщики (чьи рецепты на все случаи жизни обычно сводятся к разным там «закройте глаза, положите обе руки на сакосрару»), а название индийского метательного орудия, железного колечка с заточенной кромкой. Вспомнил я это как-то рывком, поскольку такая приблуда точно была в арсенале Зены, ну, той, которая «королева воинов», из одноимённого сериала. Она же, в миру, Люси Лоулес. Интересно, чем же таким эти Чакры так напугали население будущего мира, раз о них говорят с придыханием, как о страшной легенде? Ведь если всё действительно так, получается, что никакие они не «многофункциональные, самообновляющиеся секретари с функцией телохранителей», как, помнится, втирала мне Блондинка, а вовсе даже наоборот – «киллеры с функцией секретарей». А эта самая иголочка – нечто уж слишком убойно-узнаваемое из их арсенала (раз «клиент», увидев сей гаджет, сразу перестал воспринимать её как просто бабу)? Ой, как интересно…

– Ошибаешься, – усмехнулась Чакра по имени Кэтрин. – Я сейчас нахожусь перед тобой и тем самым опровергаю это. Я не легенда. И, к несчастью для таких, как ты, я не единственная.

Смятение на лице «клиента» плавно перетекло в страх.

– Если на нас натравили тебя… Тогда конец… Но всё равно мы победим, несмотря ни на что! – попытался храбриться он. – Когда-нибудь всем окончательно станет ясно, что власть всё врёт и преступно скрывает от людей последние достижения науки и техники, а также многое из того, что ещё сохранилось от прошлых веков! Люди прозреют!

– И что тогда?

– Тогда люди свергнут эту власть и воспользуются всеми благами, которых их лишают! А то в последнее время некоторые нагромоздили слишком много секретности вокруг энергетики, межпланетных полётов, перемещений во времени и ещё много чего! И думают, что так и надо и что им ничего за это не будет!

И здесь я поймал на мысли, что где-то я всё это уже слышал. У нас подобное обычно несут в жизни не заработавшие ни рубля и не державшие в руках ничего путного, кроме ложки-вилки, ставшего для них единственным «окном в мир», купленного на мамо-папины деньги дорогущего айфона и собственного конца, перманентно-оппозиционные жидко-бородатые девочки-бунтари, все «светлые» мечты которых заимствованы из написанных за океаном методичек и реально сводятся к банальному, большевистскому «весь мир насилья мы разрушим, до основанья». А вот про то, что будет «затем», в подобных методичках не написано, поскольку то, что будет потом, уже совсем не касается таких вот «бунтарей». Когда в розетке нет тока, ваше селфи с баррикад просто некому показать, да и желающих ставить лайки не найдётся. Вообще, им всем засирают мозги в расчёте на одно-единственное действие (подъём «волны очистительного хаоса»), и если эта «волна» заодно смоет к едрене фене и их – так даже лучше. Очередная сотня или тысяча мёртвых «небесных мучеников» очень полезна для пропаганды, да и денег им платить не надо. То есть, в общем, ничего-то в этом поганом мире не меняется…

– Такие, как ты, всерьёз думают, что летать в дальний космос и шляться в прошлое неизвестно ради чего должно быть позволено кому попало? – ехидно уточнила Кэтрин.

– Если всем от этого будет только польза – почему нет?

– Реальной пользы от этого нет, не было и не будет. Вы только зря тратите энергию, а также время и силы других людей, и без того очень занятых. Вот поэтому таких, как ты, и надо уничтожать. И лучше заранее, ещё на стадии замысла. Что, очень хотелось посмотреть собственными глазами на то, что бывает при массированном применении ядерного оружия? Неужели мало было хрестоматийных примеров из современного тебе периода? Масеру, Капече, Роксгемптон, Арендала, Юконская компания, Лабрадорский инцидент? Всё же было заснято в деталях. Смотри себе, проникайся и какай в штаны… Или очень хотелось поджечь мир самолично? Да не просто так, а в хорошем, винтажном стиле, с применением избыточно мощного и «грязного», но примитивного оружия начала атомной эры? «Остренького» в реальной жизни не хватало?

– А вот представьте себе!!

– Понятно. Ты у нас, судя по всему, революционный романтик из категории особо упёртых. Вижу, что по-хорошему с тобой не договориться. А если так – заканчиваю. Надоело мне с тобой попусту время тратить. Спросишь ещё что-нибудь, перед тем как тебе окончательно не станет всё равно?

– Как вы смогли нас найти?! Мы же всё предусмотрели! Не может быть, чтобы кто-то выдал…

– Всё, да не всё. Хотя и выдали тоже. Языки мы умеем развязывать. Но всё-таки главное – микромаяки. Теперь вы все как на ладони. Когда отправлялись сюда – надо было хоть немного думать головой, а не тем, чем такие, как вы, обычно думают. Ведь методика-то не новая. Противогазы вам бы, допустим, не помогли, а вот изолирующие спецкостюмы с соответствующими дыхательными приборами или задержка дыхания в момент переброски – возможно. По крайней мере, был бы шанс примерно пятьдесят на пятьдесят…

– Мерзавцы! Твари! – почти закричал пленный, окончательно выходя из себя и теряя последние остатки самообладания. – Вы ещё ответите!!

Интересно, кто, за что и перед кем мог ответить? Ведь исходя из характера проходящей операции, я здраво предположил, что в будущем всех их сразу же наверняка записали в покойники…

– Так ты говорил, что знаешь, что это такое? – спросила Кэтрин и ещё раз поднесла к обожжённой морде допрашиваемого свой штырь.

Вот теперь наш «революционер» испугался по-настоящему.

– Не надо! Пожалуйста! – заорал он вместо ответа. Потом энергично заизвивался, пытаясь отстраниться, но тщетно. Моя напарница просто легонько ткнула остриём своей неизвестной фиговины ему в левый висок.

Внешне ничего вроде бы не произошло (ни тебе крови, ни следа укола), но «клиент» разом перестал дёргаться и отрубился, осев как мешок на полу боевого отделения.

– Никак умер? – поинтересовался я на всякий случай. – А то мало ли…

– Нет. Я же сказала – рано. Он может ещё понадобиться. Хотя теперь он уже не совсем человек, скорее что-то вроде фикуса в горшке. Но его память при нём, и он под полным нашим контролем.

– И что это было?

– «Плюмбата».

– Вот спасибо, объяснила. Что ли, древний дротик со свинцовым грузилом? Да не смеши!

– Это просто название данной системы. Для времени, из которого я пришла, – считающийся полностью утраченным элемент вооружения. Гибридная полубионическая технология. «Плюмбаты», они же «плюмбы», были самыми разными. У меня многоразовый вариант, предназначенный прежде всего для добычи информации при допросах. Но существовало множество их видов и разновидностей. Например, одноразовыми, минимизированными «плюмбами» раньше начиняли высокоточные боеприпасы…

– Звучит похоже на «пломбы» и есть в этом что-то неприятно-стоматологическое. И, вообще-то, это ваше «раньше» – далёкое будущее для меня. И зачем ими начиняли боеприпасы?

– Это очень удобно против укреплений или населённых пунктов, особенно в случаях, когда необходимо по максимуму избежать разрушений и сохранить соответствующую инфраструктуру. Начинённый множеством одноразовых «плюмб», каждая длиной по три-пять миллиметров и толщиной чуть больше волоса, боеприпас подрывается над скоплением людей. Они самонаводящиеся, реагируют на движение, тепло и пульс. «Плюмбы», которые практически невозможно обнаружить, а тем более – извлечь, разлетаются и попадают в людей. А затем, по прошествии нескольких минут, вместо противника получается некоторое количество целиком и полностью управляемых извне особей вида «хомо сапиенс», которым можно приказать что угодно. Например, уничтожить всех вокруг, а потом, для гарантии, ещё и покончить с собой. Причём для этого даже не нужно отдавать команду застрелиться или зарезаться – «мини-плюмбы» имели соответствующие встроенные функции и их мощности вполне хватало для разрыва какой-нибудь важной артерии…

– Звучит страшновато. А почему не приказать, к примеру, сдаться? – поинтересовался я. Внутри меня прямо-таки передёрнуло от подобных открытий из области «чудес враждебной техники». Вдруг возьмёт да и ткнёт уже меня этой хреновиной…

– Это бессмысленно, потому что изменения в мозгу и нервной системе после применения этого типа оружия абсолютно необратимы. Оно всегда относилось к разряду «особо не гуманных», и именно поэтому подобные виды вооружения были официально запрещены…

– То есть это фактически компактный ручной девайс для локального превращения нормальных людей в зомби? Ничего себе… Круто… Вот, оказывается, какими интересными методами будут вестись войны будущего… А мы всё «атомная бомба, атомная бомба, ах какой кайф…».

– Согласна. Только этот запрет стал излишним, поскольку технология его производства со временем была утрачена. И оставшиеся экземпляры, которые иногда случайно находят при раскопках, например в тайниках или на местах былых сражений, нечеловечески дороги. Но меня подобным всё же снабдили…

– Во, кстати, вопрос – почему это я постоянно слышу от тебя и твоих нанимателей это странное словосочетание «утраченные технологии»? Кстати, да ты и сама, как я понимаю, такая вот, ходячая «утраченная технология»?! Неужели даже в этом вашем будущем что-то может быть действительно потеряно безвозвратно?

– Командир, а почему нет? Если все, кто имел хоть какое-то понятие об этом, от разработчиков до рядовых пользователей, погибли, причём достаточно быстро, централизованное энергоснабжение исчезло очень надолго, а всё, что могло гореть – сгорело? Простой пример из ваших времён. Вы там, у себя, любите вспоминать, что за пятьдесят лет до вас люди без особых проблем летали на Луну, причём бортовые компьютеры тех, лунных, кораблей были намного примитивнее ваших самых заурядных мобильных телефонов. Спрашивается – и что произошло? Ведь у вас же ещё не было никакой глобальной войны, вселенского мора или катаклизма! Вроде бы и технологии вполне себе сохранились и вся документация, и специалисты, и даже натурные образцы, в конце концов. Но, повторить это, спустя всего каких-то полвека, вы почему-то то ли не можете, то ли не хотите. Спрашивается – а почему? С одной стороны, у вас там и без того очень средний человек за пятьдесят лет опасно деградировал, поскольку развитие цивилизации в какой-то момент пошло совершенно не в том направлении…

– Само собой пошло или его кто-то сознательно увёл? – на всякий случай уточнил я. Просто стало интересно, что она на это скажет. А вот насчёт «у вас там ещё не было…», я уточнять не стал.

– Я выдам вам служебную тайну, ну на случай, если вы вдруг не в курсе, – организация, которая прислала меня сюда, в числе прочего, как раз пытается выяснить, кто и зачем тогда проделал всё это и кому это могло быть выгодно. Ведь в этом мире ничего не делается просто так… Так о чём я говорила? С одной стороны, абсолютное большинство людей оскотинились, разучившись думать и делать руками элементарные вещи вроде забивания гвоздей или закручивания гаек. А с другой стороны, у вас там, возможно, банально перестали верить в полезность и реальную необходимость такой вещи, как космические полёты, превратив их в удел шустрых аферистов-частников, которые занимаются подобным исключительно ради саморекламы. А ещё через пятьдесят лет уже ваши потомки будут рассказывать своим детям красивые легенды о том, что, когда-то, совсем недавно, в кармане у каждого была хитрая коробочка, с помощью которой можно было связаться с кем хочешь за сотни километров, причём, наблюдая при этом за гримасами собеседника, посмотреть фильм, да и много чего ещё. Только вы не забывайте, что всё в этом мире постоянно движется и меняется, и ещё спустя какое-то время, и космические полёты, и мобильная связь снова возродятся, хотя и на несколько иных, новых принципах…

Я не нашёлся, что на это сказать. Стало быть, довольно скоро многое из привычной нам были превратится в сказку. Не очень весёлая перспектива. Хотел спросить, когда именно это произойдёт, но решил, что не стоит – я до этого всё равно не доживу. Но подозреваю, что тех, кто «станет играть нас, в далёкой неведомой мгле, когда нас не будет» подобные вещи будут интересовать менее всего…

Поняв, что посторонние разговоры со мной закончены, Кэтрин вернулась к прерванному допросу. Хотя, если я верно понял её слова о том, что «плюмба» начинает действовать через «несколько минут», эта пауза могла быть не случайной, а вполне продуманной.

Для начала она легонько щёлкнула по носу впавшего в необратимую нирвану пленного.

Он открыл глаза. И глаза эти были нехорошие, сонно-бессмысленные, словно у лунатика или торчка с длинной историей. Ну да, вопрошайте господа, граф в грядущем…

– Слышишь меня?

– Да, – ответил пленный. Даже голос его полностью изменился, утратив малейшие эмоциональные нотки. И я вдруг поймал себя на мысли, что даже не помню, как его зовут. Или Блондинка мне про это и не говорила? Хотя какая теперь разница?

– Те двое, с кем ты был накануне в Нойбурге и по пути туда, погибли?

– Да. Вы же это знаете лучше меня.

– Тогда где оставшиеся две женщины?

– В поместье Винтертор. Это километров сто сорок – сто пятьдесят отсюда, между Пирмазенсом и Саарбрюкеном…

– Какое у них задание?

– Они должны были подготовить все условия для того, чтобы мы смогли эвакуироваться и пересидеть ядерную зиму в относительно безопасном месте…

– А точнее?

– Был план откупить заранее два комфортабельных убежища. Точнее сказать, убежище удалось арендовать одно…

– И где это конкретно?

– Укреплённая ферма с подвалом-бомбогазо-убежищем в окрестностях Гренобля, во Франции, и считающееся противоатомным, семейное убежище недалеко от Туна, в Швейцарии. В последние дни они должны были завершить доставку запасов всего необходимого для длительной жизни при максимальной изоляции в эти два убежища. Ну или, по крайней мере, постоянно контролировать этот процесс…

– Какое из двух убежищ основное?

– По ситуации. В принципе, они оба равноценны. Предпочтительнее было швейцарское, но, насколько я успел узнать, когда всё началось, хитрые швейцарцы сразу же наглухо закрыли свою границу и воздушное пространство для любых иностранцев…

– Выходит, Швейцария стала недоступна? А ведь Гренобль отсюда довольно далеко, километров пятьсот. Как собирались добраться туда?

– Не спорю, далеко. Но те, кто готовил убежища, должны были предусмотреть какой-либо скоростной транспорт, вплоть до воздушного. Арендовать самолёт или вертолёт…

– Должны были, или реально арендовали?

– Этого я точно не знаю. С самой прошлой ночи связи с ними не было…

– Надо полагать, они и без всякой связи догадались, что задуманное вами свершилось… И они обе в этом поместье?

– Вероятно. Хотя могут быть и в разъездах. Но, по инструкции, обе сразу уезжать не должны. Одна из них должна постоянно находиться в Винтерторе…

– Зачем? Что конкретно они там делают?

– Ещё четыре дня они будут ждать там нашего прибытия или сообщений по радио от нас. Мы рассчитывали, что если по какой-то причине не сможем вовремя добраться до места, то до какой-нибудь рации – точно…

– Хорошо. Что представляет собой этот Винтертор и кто ещё в поместье, кроме них?

– Поместье – взятый в долгосрочную аренду довольно старый, двухэтажный дом, с надворными постройками, гаражом и земельным участком. Кроме тех двоих, что вас больше всего интересуют, там может быть до тридцати человек…

– Вся эта псевдореволюционная публика из числа леваков, которым вы сумели загадить мозги и дали денег?

– Да.

– Вооружены?

– Да.

– Чем вооружены?

– Стрелковое оружие. Пистолеты, револьверы, пистолеты-пулемёты, карабины, может быть пара ручных пулемётов и ручных противотанковых гранатомётов. Плюс там должен быть транспорт и запасы всего необходимого…

– Как вы намеревались сообщить им о своём прибытии?

– По радио. Короткие волны, частота 1818 килогерц. Морзянка или, в самом крайнем случае – голосом. Сначала передать шесть пятёрок, а потом сообщение…

– Кодированное?

– Нет, открытым текстом. Мы решили, что, если всё пойдёт по нашему плану, может просто не остаться времени ни на шифровку, ни на расшифровку…

– Это вы правильно решили, – сказала Кэтрин. – Хорошо. Молодец. А теперь отдохни. Спать!

«Клиент» умолк и закрыл глаза, словно только этого и ждал.

– Ну что? – спросил я её. – Мы на правильном пути, хороша наша дорога?

– Можно сказать и так. Выходит, что мы всё время двигались в абсолютно правильном направлении, и, проехав ещё километров пятьдесят на юго-запад, мы бы засекли их собственной аппаратурой, без каких-либо подсказок. Но теперь мы знаем главное – где они, сколько их и зачем они будут ждать эту троицу, из которой реально уцелел только один человек. Осталось накрыть всю шайку-лейку…

Нравится мне это самое «мы», особенно учитывая, что сам я ничего особенного не делаю, а просто плыву по течению, хоть и считаюсь за командира. Жалко только, что орденов-медалей за подобные «подвиги» я не дождусь…

В остальном наши дальнейшие действия были просты. Сев за рычаги, напарница гнала БТР ещё с полсотни километров, ровно до момента подтверждения полученной информации, то есть тогда, когда её аппаратура начала фиксировать интересующие нас отметки в районе того, что наш пленный называл Винтертором.

Когда мы вновь остановились, я вдруг ощутил, что безумно хочу жрать (целый же день не ели!), и поужинал «чем Советская армия послала», а именно – сухарями и рыбными консервами в томате, из числа невеликих запасов, доставшихся мне вместе с вещмешком покойного рядового Пилопонжика. После чего, по рекомендации напарницы (ей-то сон и отдых пока, судя по всему, не требовались), поставив «калаш» рядом с собой, прикорнул отдохнуть на куче неряшливо сваленных справа-спереди на дне боевого отделения бэтээра брезентовых причиндалов, даже не заметив как вырубился…

За стёклами перископов на землю опустилась ночь, подсвеченная атомным пожарищем на горизонте.

«Я знать не хочу ту тварь, кто спалит это небо».

В. Бутусов. Что-то там про шар цвета хаки

Глава 3. Призраки из параллельного прошлого на фоне разборок с теми, кто уже всё равно мёртв

Недалеко от поместья Винтертор. Где-то между Пирмазенсом и Саарбрюкеном. Саар. ФРГ. 29 октября 1962 года

Проснулся я от звука каких-то далёких взрывов. И, подняв голову, долго не мог понять, где нахожусь. Такое бывает, когда среди ночи открываешь глаза от какого-нибудь толчка или звука в собственной постели (и вовсе не обязательно, чтобы накануне ты непременно перебрал чего-то крепенького), тупо смотришь перед собой, а всё ещё отключенный мозг не выдаёт ничего вразумительного, кроме страшных предположений о том, что тебя невзначай переместило в какую-то неизвестную задницу мира. Правда, дома от этого избавляешься быстро, после того как «соображалка» наконец приходит в норму, и ты врубаешься, что таращишься всего-навсего на подсвеченную мертвенно-синеватым лунным светом противоположную стенку комнаты, а все непонятки всего лишь от того, что фонари во дворе в эту ночь по какой-то причине не горят.

Но это дома. А здесь, открыв глаза, я постепенно вернулся в воняющий соляром и подсвеченный тусклой лампочкой тесный мир, скрытый под противопульной бронёй.

Даже нахлынули какие-то воспоминания о том, что у нас сейчас вообще не положено помнить. А именно – Северный Кавказ из 1990-х, время, оставшееся разве что в старых криминальных сериалах из тех, что «из девяностых и про девяностые», вроде «Улиц разбитых фонарей». Тогда в моей жизни действительно была пара экстремальных ночёвок в десантном отделении обшарпанной БМП-1, которая была постарше меня, и пришлось спать, не раздеваясь (потому что я тогда был путешествующим налегке и тупо ищущим приключений на свою задницу штатским идиотом, который корчит из себя крутого репортёра), на брезентовых чехлах среди канистр и пластиковых бутылей с водой, патронных цинков и коробок с консервами. Только тогда было теплее, дешёвое бухло сомнительного разлива и ещё лишённое страшных картинок о наносимом им организму вреде курево продавали где попало и круглосуточно, а я был сильно моложе и глупее, поскольку, как и многие тогда, на полном серьёзе думал, что впереди у меня только хорошее…

Помню, продираешь глаза, натягиваешь обувку и вылезаешь из широко открытых задних дверок наружу, а там красота, в разгаре лето, вокруг безымянной высотки, насколько хватает глаз, горы и зелёный лес, чистый воздух – благодать. И тут ещё недавно проснувшийся мехвод той «бэхи», младший сержант Витася Каздеев (правильный, но глупый, родом из Елабуги, где Цветаева вешалась, сейчас он сильно умнее не стал, разве что с тех пор изрядно растолстел – владеет каким-то автосалоном и женат был три или четыре раза) врубает рацию, настроившись непонятно на какую волну, и, откуда-то из-под открытого люка бээмпэшной башни шалый женский голос (вроде бы Вики Цыгановой) поёт про «лето жгучее, лето пьяное», добавляя полноты ощущений. Романтика (конечно, не Афган, куда такие, как я, по малолетству попасть никак не могли, но тем не менее), мать её, на фоне которой тогда даже как-то не думалось, что где-то в этом лесу, совсем рядом с тобой может запросто сидеть кто-то злой, бородатый и вооружённый, рассматривающий тебя через снайперскую оптику, а в ауле, название которого я и тогда не знал, позади нас, в принципе, непонятно чья власть, из-за чего местный комбат, капитан Жмурдин (этот, по-моему, ничем, кроме пьянства, по жизни не прославился, несмотря на все свои заслуги и ордена Мужества, досрочно вылетел из рядов, получив напоследок майора, и, увы, дал дуба в 2007-м от какой-то желудочной онкологии) каждый раз беседовал за жизнь с тамошними авторитетными старперами в непередаваемом стиле «так договоримся, или вертушки вызвать?». Эх, да чего вспоминать…

Теперь-то велено считать, что ничего этого как бы вообще никогда не было, а «чехи» – и вовсе лучшие друзья. Хотя я-то в тех местах тогда побывал в качестве уже привычного к любым «перегибам генеральной линии» журналиста, а вот что теперь делать тем, кто тогда, в тех самых горах, воевал всерьёз…

Однако здесь я на свежий воздух как-то не особо рвался, сразу же вспомнив, что после вчерашнего тут можно запросто надышаться чем-нибудь «этаким», от чего лёгкие начнут нежно светиться. В остальном вокруг всё было так же, как и накануне. На казённом железном столике передо мной лежали сваленные в кучу противогазы, ОЗК и добытый давеча несколько мародёрским способом вещмешок, прямо перед носом были брезентовый ремень и ствол «АК-47», а в противоположном углу рубки маячил нелепым чучелом, по-прежнему пребывающий в нирване пленный с покрытой струпьями ожогов физиономией.

Накануне я долго соображал, похожим на кого он мне показался, а тут, вдруг, тыркнуло – ну вылитый принц Чарльз! Одно время я, кстати, думал, что нелепым чучелом сей (сейчас уже скорее чисто теоретически) будущий английский король выглядел только на фоне элегантной как рояль Дианы Спенсоровны (которую, как я понял, замочили по личному приказу свекрови изрядно поднаторевшие в ликвидации через посредство автокатастроф активистов ИРА живорезы из авиадесантной SAS, просто потому, что в те времена отчимом очередных наследников престола мусульманин быть ну никак не мог, будь он хоть трижды миллиардером), но потом, когда покойную леди Ди сменила страховидная Камилла Паркеровна (она же герцогиня Корнуольская), стало понятно, что Чарльз – нелепое чучело просто по-жизни, от рождения и совершенно вне зависимости от того, какие именно бабы и в каком количестве отираются с ним рядом. Видимо, карма у него такая. Хотя одна моя знакомая дурочка с переулочка вполне искренне считает, что социальный (а также любой другой) статус мужика якобы определяют исключительно женщины, которые с ним живут, ну или в крайнем случае встречаются. Притом, самое смешное, что внешне она сама отнюдь не Катрин Денёв, а её мужик – ну совсем не Ален Делон, да и впечатления сильно счастливых людей они как-то не производят…

Вот и у нашего «дорогого гостя» было именно такое, совершенно бессмысленное, опустившееся вниз, к подбородку, лицо. Единственная разница была в том, что у него оно стало таким не в результате длительного, многовекового процесса великосветского вырождения (как у Виндзоров и прочих европейских монарших династий), а почти мгновенно, под воздействием неких сильнодействующих технических средств…

Заставив себя перестать думать о всяких посторонних вещах, я понял, что взрывы снаружи почему-то стихийно продолжались. Сразу подумалось об очередной атомной бомбардировке, но то, что я слышал, было явно не тем. Как-то слишком слабо оно рвалось и чересчур часто. К тому же у меня возникло ощущение, что пока я спал, БТР двигался, а теперь – стоял.

Я посмотрел на свои наручные часы – было шесть минут седьмого утра, циферблат белый (стало быть, вокруг не фонит). Потом приподнялся и сел, окончательно приходя в себя. Бессменная напарница, на которую я поначалу не обратил особого внимания, торчала в командирской башенке и молча озирала местность сквозь штатные перископы. В основном я видел её юбку и обтянутые чулками коленки.

– Как спали, командир? – спросила она. Как мне показалось – со слегка издевательской интонацией. Ну да, им-то, биороботам, хорошо, а вот нормальный человек всё-таки должен отдыхать, хоть иногда.

– Бывало и лучше, – честно ответил я (как-никак, не в кроватке спал), нашаривая среди окружающего меня барахла флягу. Нашёл. Прополоскал рот, промыл глаза и слегка ополоснул помятую физиономию, ощутив отросшую щетину. Сплюнул воду куда-то в угол боевого отделения. Непорядок, но что делать? Похожу небритым…

Завинтив пробку, убрал зелёную металлическую баклажку обратно в вещмешок и спросил:

– И что там, снаружи? Куда нас занесло?

Чуть не сказав при этом «куда ты нас, такая-сякая, завезла»?

И, не дождавшись ответа, сел на переднее место, прилипнув к местной оптике. Наверное, именно так придурочные танкисты Гудериана в 1941-м пялились на московский Речной вокзал или окраины Тулы. Но повторять их роковые ошибки, вроде безуспешной попытки ворваться в Тулу со стороны спиртзавода, мне как-то не хотелось…

Мы стояли на краю незнакомого леска, за которым открывалось поле (поскольку на нём явно очень давно ничего путного не сеяли и не жали, скорее, даже луг с обесцвеченной осенней травой) с торчавшими там и сям деревьями и кустами, потом начинались какие-то постройки и затем снова лес. За триплексными стёклами сочился серенький, туманный рассвет, и где-то на горизонте, за голыми кронами деревьев раз за разом оглушительно бабахало. В той стороне к небу поднималась стена дыма, и время от времени пейзаж откуда-то снизу дополнительно подсвечивался тусклыми вспышками. Выглядело всё это довольно зловеще, но на атомные взрывы всё-таки вообще не походило…

– И что это за херня? – повторил я.

– Если вы о взрывах, то примерно в той стороне Саарбрюкен. Очень похоже, что что-то взрывается либо на тамошних заводах, либо на узловой железнодорожной станции…

– Очень странно, что на него до сих пор не скинули водородную бомбу. Всё-таки, насколько я помню, этот самый Саарбрюкен – крупный промышленный город, с по меньшей мере полумиллионным населением. Хотя ещё не вечер… А с чего оно там взрывается? Его что – бомбили или обстреливали?

Выдав эту фразу, я ещё успел вспомнить, что Саарбрюкен – это, помимо прочего, родной город оставшегося в народной памяти, в основном благодаря актёрской игре Олега Табакова, Вальтера Шелленберга и полузабытой ныне певицы Сандры. Иные, знаменитые, уроженцы данного города мне были неизвестны. Но вслух я это не произнёс – у нас и так всё было довольно сложно.

– Похоже, что нет. Ни самолётов, ни артиллерии слышно не было. Скорее всего, натовцы просто что-то подожгли или подорвали при отступлении. Зато с ночи шум из-за этого стоит такой, что мне удалось подъехать совсем близко к нашей цели…

Какой прогресс! Всего только второй день войны, а авиация уже не летает и артиллерия не стреляет! Ну по крайней мере – здесь. Советское командование, видимо, не считает город масштаба Саарбрюкена достойной целью для применения «спецбоеприпасов» (либо их действительно сильно не хватает), ну а поскольку НАТО тоже особо не спешит сбрасывать на него атомную бомбу, русские танки туда, похоже, всё ещё не ворвались. Быстро же выдохся военный потенциал у обеих воюющих сторон…

– Да ну?! – сказал я, переварив услышанное, и моё удивление было вполне искренним. Тогда получалось, что она на довольно хорошей скорости гнала БТР всю ночь, раз уж мы успели преодолеть эти самые полтораста километров. Удивительно, что ничего не сломалось и солярки хватило. Н-да, советская техника – это всё-таки что-то… В принципе, конечно, непорядок, что узнал я про этот марш-бросок только сейчас, «по факту», но что с того? Что могло измениться, если бы я сделал умное лицо и что-то такое приказал? Я бы всего лишь сказал ей – езжай куда надо, и всё. В ситуации, когда подчинённый ориентируется на местности лучше командира, роль последнего всегда приобретает чисто декоративные функции…

– За мной, командир, – пригласила Кэтрин.

Открыв большие верхние люки рубки, мы оказались на холодной, слегка покрытой утренней изморосью броне.

– Вон там, впереди, видите? – сказала напарница, протягивая мне бинокль. Ей самой оптика, судя по всему, была не особо нужна.

– Это и есть наш Винтертор? – спросил я, между делом припомнив, что по-немецки это словосочетание означает что-то вроде «зимние ворота».

– Да.

В бинокль на открытом воздухе обзор был куда лучше. Кроме перелесочка и поля стало видно идущую через поле грунтовую дорогу, которая заканчивалась у потемневшей деревянной ограды, за которой хорошо просматривалось грязно-белое двухэтажное здание.

Домина был старый, в типично немецком стиле. П-образный при виде сверху, боковые секции этой самой П направлены в противоположную от нас сторону. Два этажа, в первом четыре окна, во втором – пять, все окна закрыты ставнями. Посередине первого этажа массивная дверь с крыльцом. Крыша остроконечная, крыта то ли черепицей, то ли чем-то вроде того. Судя по внешней отделке (какие-то белые панели или просто заштукатуренные участки, перемежаемые тёмными планками и брусьями), дом, по крайней мере частично, был деревянным. Позади виднелись какие-то постройки. У входа было припарковано несколько машин – жёлтый «Жук», синий с чёрными крыльями «Ситроен 2CV», оборудованный под развозной фургончик, пара легковушек, похожих на «Опель Капитан» (одна тёмно-коричневая, вторая тёмно-серая) и серо-зелёный «Ленд Ровер». Людей я, лично, нигде не заметил. Правда, последнее ничего не значило – их посты могли сидеть не в доме, а где-то снаружи. И вообще, они всё-таки могли услышать шум нашего бэтээра и отправить кого-нибудь на разведку. Но раз Кэтрин упорно помалкивала на эту тему, страхи мои, скорее всего, были напрасны.

– Посмотрите, вон там, слева, командир, – сказала мне напарница.

Я повернул бинокль туда, куда она указывала.

Ого! Слева, метрах в пятидесяти от здания, имелась относительно недавно расчищенная площадка, в выложенном потемневшими досками центре которой, вполоборота, носом к нам стоял на двух толстых колёсах довольно крупный вертолёт. Знакомая машина из этой эпохи. Изделие «дяди Игоря Сикорского», первая вертушка, надёжность которой впервые позволила безопасно летать на ней даже американским президентам, начиная с Д. Эйзенхауэра. UН-34 в военном варианте, S-58 – в цивильном, а в английском исполнении сей аппарат больше известен как «Уэссекс». Кроме пары пилотов такая винтокрылая штукенция должна вмещать минимум человек десять, то есть стрелковое отделение.

Но здесь машина была в сугубо гражданском варианте – в видимом левом борту влажно поблёскивало шесть больших прямоугольных иллюминаторов, да и раскрас наличествовал соответствующий – низ серо-голубой, потом тонкая белая полоска, дальше широкая синяя полоса по линии окон и белый верх, на хвостовой балке какой-то плохо различимый чёрный буквенно-цифровой код. В принципе, внешность вертолёта очень напоминала то, как в те времена красили разную авиатехнику в бельгийской авиакомпании «Sabenа». Двери пилотской кабины закрыты, но по виду вертолёт был в полном порядке. Как говорится, сел – и лети. Рядом с посадочной площадкой лежали под брезентом несколько каких-то продолговатых штуковин. Похоже, бочки с топливом.

– Основательные у вас там, в том будущем, которое может сбыться, если мы не будем ничего предпринимать, бабы. И, что самое смешное – исполнительные, – сказал я, опуская бинокль. – Похоже, они сделали именно то, чего им велели их мужики. У нас бы они вместо этого точно устроили скандал на тему того, что кто-то вообще смеет указывать им, что надо делать. А эти, гляди-ка, всё-таки наняли или купили вертолёт и даже оборудовали из подручных средств посадочную площадку. Правда, явно не сами, а с помощью бессовестно обманутых аборигенов, которых лично мне после этого вообще не жалко. Как мыслишь наши дальнейшие действия? Я так понимаю, зайдём в гости через какой-нибудь задний двор? Если есть смысл штурмануть эту халабуду в лоб?

Вопрос был не праздный – уж она-то, с её способностями, должна увидеть и сосчитать, сколько их вообще здесь и где именно они засели. А про «штурмовать в лоб», это, так сказать, фигура речи. У нас же не танк, а всего лишь легкобронированная КШМ, а самое мощное из имеющегося оружия – ручняк да несколько гранат. С подобным арсеналом никого приступом не возьмёшь…

– По пути сюда я передала им по радио сообщение о том, что в течение десяти-двенадцати часов мы, а точнее они, будут на месте.

– Ну и? – спросил я, немало удивившись этому факту. Выходило, что и момент этой радиопередачи я благополучно проспал…

– Получила подтверждение. Они сообщили, что «с нетерпением ждут». Ну а поскольку местность подходящая и никаких серьёзных преград на нашем пути не возникло, мы смогли оказаться здесь значительно раньше. Причём благодаря этим взрывам в районе Саарбрюкена они явно не услышали нашего передвижения. Рассмотреть нас из дома, даже в бинокль, тоже вряд ли возможно…

– Так это же здорово!

Ещё бы, попробовал бы кто остановить ползущий с выключенными фарами в ночи, по Западной Германии, советский бронетранспортёр! Небось встречные бундесдойчи привычно накакали полные кюлоты, думая, что мы авангард «жидо-азиатских орд большевиков» и прямо за нами едет, снося всё на своём пути, какая-нибудь танковая армия ГСВГ…

– Здорово, но есть одна небольшая проблема. Дело в том, что моя аппаратура даёт всего одну, а не две отметки от интересующих нас лиц внутри этого дома. И, кроме неё, там находятся семнадцать человек из числа тех, кто нам совсем не нужен…

– А почему раньше не сказала? – поинтересовался я, сообразив, что наш пленный (вот же сволочь!) накануне нагло врал, рассказывая сказочки в превосходной степени о том, что здесь может быть аж до тридцати вооружённых гавриков. А их оказалось, считай, вдвое меньше…

– А какой смысл? Будем надеяться, что за десять-двенадцать часов вторая «клиентка» тоже подтянется в этот Винтертор. Куда хуже, если она уже отбыла в Гренобль и имеет приказ ждать остальных там. В этом случае нам придётся добираться туда самим или найти предлог, чтобы вызвать её сюда. Но, коли уж у них тут обнаружился вертолёт, многое будет проще…

– Так какой конкретный план штурма? Подъедем или пойдём?

– Подъехали мы уже достаточно. Дальше они нас не только услышат, но и увидят. Пока расклад такой – все восемнадцать человек, включая нашу «клиентку», сосредоточены на втором этаже здания и сейчас спят. Бодрствующих наблюдателей в доме всего двое, при этом один, судя по всему, дежурит у рации. Снаружи у них постов и секретов нет.

Данное заявление указывало на то, что эти уроды избрали самую верную для себя тактику – просто затихарились и ждали уже погибшую троицу, стараясь не привлекать к себе внимания. С тем чтобы потом улететь куда подальше. Ну а с противником, который сам себя запугал, воевать завсегда легче…

– Это, безусловно, радует, – сказал я. – Так с чего начнём?

Вместо ответа Кэтрин нырнула в рубку бэтээра и молча полезла к пленному. Потом взяла его за грудки и потащила наружу. Поскольку команды просыпаться ему никто не отдавал, он по-прежнему был в нирване и более всего напоминал манекен из отдела мужской одежды. Помогая ей, я, подхватывая это «тело» то под мышки, то за шиворот, наконец сумел вытянуть его наружу, через проём левого, командирского люка. Совместно мы утвердили его задницу на краю люка, после чего напарница вылезла на броню и развязала пленному руки. Далее, вытянув его безвольные, ставшие какими-то синюшными, конечности вперёд, Кэтрин аккуратно и прочно (но почти незаметно со стороны) связала запястья рук «клиента» впереди так, что со стороны казалось, будто этот обалдуй просто едет, обняв обеими руками круглую крышку люка.

– Что-то я не совсем понимаю тонкости сего тактического замысла, – сказал я, критически оглядывая получившуюся в результате художественную композицию, которую можно было назвать, например, «зомби на броне».

– Поскольку он единственный пока ещё уцелевший из этой троицы, его должны увидеть и чётко опознать. Собственно, для этого он и был нам нужен – по нему точно стрелять не будут…

– Ну это как раз понятно. То есть всё-таки поедем?

Вместо ответа напарница нырнула обратно, в глубины машины, и, нацепив поверх неряшливой причёски наушники и взяв в руку микрофон, нагнулась к рации. Из чисто спортивного интереса я спустился за ней.

И невольно дёрнулся, когда внутри боевого отделения бронетранспортёра зазвучал голос нашего пленного. Причём тот, что был у него до того, как он, по собственной дурости, вынужденно впал в беспамятство. Оказывается, она и это умеет имитировать, прямо «Приключения Электроника» – надо полагать, если Родина прикажет, то запросто споёт голосом Робертино Лоретти…

– Пять, пять, пять, пять, пять, пять! Внимание! Скоро будем! Двигаемся на трофейном гусеничном бронетранспортёре русского производства! Внимание! Скоро будем!..

И опять мне казалось, что она говорит по-русски, хотя реально язык точно был другой…

Она повторила это раз десять, после чего, судя по всему, ей наконец дали подтверждение. Надо полагать, тот, кто дежурил в Винтерторе у рации, в момент начала передачи бессовестно дрых…

Кэтрин выключила рацию и сняла наушники. Я молча глядел, как она пихает в карманы чёрной танкистской куртки пистолеты и запасные обоймы. Потом, порывшись где-то в углу, достала РПД, откинула верх ствольной коробки, проверив ровно ли вставлена в казённик лента, и взвела затвор. Однако сумку с запасным барабанным магазином она брать с собой не собиралась. Не рассчитывала на большую стрельбу?

– Командир, вы вести эту машину сможете? – спросила напарница.

– Да. Странный вопрос – тут всё просто…

– Тогда я пойду прямо сейчас, а вы – садитесь за рычаги и езжайте прямиком к дому. Только обязательно выждите минут двадцать после того, как я уйду. Когда подъедете вплотную, глушите двигатель, но наружу не показывайтесь. Они выйдут встречать, тут я и начну…

Отказать ей в отсутствии логики было сложно. То, что бронетранспортёр двигается, а один из троих, кого здесь ждут, как из печки паровоза, сидит в командирском люке, будет означать, что вернулись минимум двое (второй управляет машиной). А раз так, «комитет по торжественной встрече» непременно замешкается, решая, кто где, кто чей, кто жив, а кто не очень. Впрочем, наш расчёт, похоже, строился именно на этом…

– А может, мне прямо в дом въехать? Им будет приятно! – предложил я.

– Не стоит, – не оценила юмора моя суровая напарница.

– Хорошо, а какой-нибудь сигнал ты будешь давать?

– Нет, зачем? Вы всё равно услышите. Я постараюсь, насколько это возможно, обойтись без стрельбы, но их в доме слишком много, и кто-нибудь из них неизбежно начнёт стрелять. Просто с испугу. Так что если внутри началась стрельба – значит, я уже там.

– И что потом?

– Потом всё просто. По обстановке. Насколько я понимаю, вы знаете этих двух оставшихся женщин в лицо?

– Да.

– Тогда займите позицию для открытия огня и стреляйте либо из бэтээра, или спешьтесь. Лучше всего вам вообще в дом не заходить, а просто валите наповал всех, кто покажется наружу, кроме, разумеется, меня и этой женщины. Правда, я точно не могу сказать, какая именно из двух интересующих нас дам осталась в доме. Если стрельба в доме будет продолжаться слишком долго – подключайтесь. И, разумеется, не стреляйте в сторону вертолёта. Он нам ещё может пригодиться, да и противник его, судя по всему, тоже будет беречь… Оружие у вас в порядке, боеприпасы есть?

– Натюрлих, – ответил я, не совсем понимая, с чего это она называет этих сучек «дамами»? Опять какой-нибудь встроенный «протокол принудительной вежливости»?

– Сколько на ваших часах?

Закатав левый рукав, я молча показал белый циферблат, на котором было без десяти семь.

– Помните – двадцать минут, не меньше. Всё. Я пошла…

С этими словами она перекинула ремень РПД через плечо и спрыгнула с брони, с удивительной лёгкостью потопав в своих модельных туфлях по осенней земле. Пара минут – и я её уже не видел, хотя вроде бы всё время смотрел прямо на неё. Вот как она это делает? Небось долго училась, или это очередная «конструктивная функция». А ещё мне было интересно, как она успеет преодолеть на каблуках километра полтора, а потом ещё и незаметно проникнуть в дом за эти самые двадцать минут? И как она увидит, что я уже подъехал? Хотя чего это я? Она же не человек, а я разных там спецназовских нормативов и хитростей из этого их пресловутого будущего не знаю даже приблизительно…

Интересно, что после получения «радиоподтверждения» нигде в доме не зажёгся свет, не открылись окна с дверями и решительно никто не вышел наружу, из чего я сделал вывод, что банкет по поводу торжественной встречи тут вряд ли готовился. Дисциплинка хромает или конспирация прежде всего?

Так или иначе, выждав положенные двадцать минут, я ещё раз посмотрел на привязанный к крышке командирского люка «селиконовый имитатор человека» (его состояние не изменилось, просыпаться он даже не думал) и полез на место мехвода, оставив открытыми оба больших посадочных люка в задней части рубочной крыши. Конечно, какая-нибудь сволочь может сдуру и гранатку туда закинуть, но зато так я быстрее покину машину.

Сунув пилотку в карман, я нацепил танкошлем и взгромоздился на сиденье механика-водителя. Бегло осмотрелся. В советской послевоенной броне всё, в принципе, похоже – прямо передо мной приборный щиток. Спидометр справа, педали, рычаги управления бортовыми фрикционами и тормозами под руками – всё вроде привычно. На всякий случай я глянул на уровень топлива. Солярка в баках оставалась, но стрелка на шкале неудержимо стремилась к нулю, как-никак, долгий путь, проделанный этой ночью, был практически предельным для одной заправки.

Потянувшись правой рукой, я щёлкнул торчавшим в довольно укромном месте реле стартёра. Дизель взвыл, а потом с рёвом завёлся. Ну всё, как говорил Виктор Степанович Черномырдин – мы продолжаем то, что мы уже много наделали…

Я вывел машину из голых кустов, прикинув, что своей вознёй дал напарнице пару дополнительных минут.

В остальном близкий родственник ПТ-76 пошёл на удивление легко и послушно, благо грунт был сухой.

Выскочив из-под прикрытия куцей природной маскировки, я вышел на тянувшуюся к Винтертору грунтовую дорогу, прибавил газу, быстро и без помех проскочил проход в ограде и вывел БТР прямиком к надвигающемуся на меня сквозь триплексные стёкла крыльцу.

Остановив бронетранспортёр острым носом к дому (до припаркованных у крыльца машин оставалось метров десять), я взвёл глухо лязгнувший затвор «АК-47», а уже затем выключил двигатель.

Из дома никто не выходил. Возникла тягостная пауза на несколько минут, в ходе которой я успел разглядеть, что ухода за этим домом, похоже, не было очень давно – стены вблизи выглядели более чем облезло (на штукатурке там и сям проступали довольно широкие трещины), дерево входной двери потемнело прямо-таки до черноты, а на дверной ручке присутствовала благородная медная зелень. Вотчина какого-нибудь вконец разорившегося мелкого землевладельца дворянских кровей, сдающего своё родовое гнездо в аренду кому попало? Всё может быть…

Затем, когда сизый солярный выхлоп практически рассеялся, дверь наконец-то отворилась. Долго же они спускались со второго этажа…

Сразу же возникло законное опасение, что передо мной могут запросто оказаться семь-восемь вооружённых людей, которых я один, как ни крути, не смогу положить быстро. А дальше, если они не дураки, – прижмут огнём, не дав вылезти из бэтээра, и забросают гранатами, благо люки открыты…

Но почти сразу же я решительно отмёл подобное паникёрство. Каблуки и подошвы семи человек должны были производить изрядный шум, но реально решительно ничего, кроме скрипа явно заржавевших дверных петель, я не услышал.

Сжимая автомат во вспотевших ладонях, я смотрел, как медленно открывается дверь, а потом облегчённо выдохнул.

Поскольку на крыльце появились всего-то два прыщавых и заспанных юнца, на вид лет по восемнадцать-двадцать, не больше. Оба широко зевали со сна и их откровенно коробило на утреннем холодке. Лицо одного из сопляков украшала то ли тёмная клочковатая бородёнка, то ли перманентная небритость, явно намекавшая на некий «закос под Че Гевару». Лицо второго было вообще никаким – бледный блондинистый губошлёп, абсолютно без особых примет.

Оба юных вояки вырядились в некоем «карнавально-полувоенном стиле», блондин был в серо-зелёной рубашке и чёрных брюках, а юный фанат команданте Че сочетал клетчатую рубашку с камуфляжными брюками французского, насколько я успел понять, образца. Дополняли их туалеты красно-чёрные шейные платки в стиле советских пионерских галстуков. Ага, стало быть, анархисты или какие-нибудь анархо-синдикалисты, та ещё накипь, именно тот случай, когда мальчикам было бы куда полезнее интересоваться доступными девочками, музыкой, бухлом и наркотиками, а не наследием Бакунина и Кропоткина. Хотя у них, на гнилом Западе, первое никогда не мешало второму…

Вооружена эта парочка была, можно сказать, неряшливо, но всё же вполне адекватно для ближнего боя. Разумеется, если бы у них самих были хоть какие-то внятные представления об этом самом бое.

Правое плечо бородатого оттягивал неизменно предпочитаемый в середине ХХ века самыми разными любителями пострелять из-за угла (от малайских партизан до жидков из «Хаганы» и ясновельможных панов из Армии крайовы включительно), всегда напоминавший лично мне не огнестрельное оружие, а некий слесарный инструмент вроде дрели, английский (а может, австралийский или канадский) «Стэн» Мк. III или IV с Т-образным металлическим прикладом и нелепо торчавшей сбоку плоской обоймой. У второго косплеера висела на брезентовом ремне кургузая короткоствольная «беретта» модель 12 – знакомая по фильмам из мафиозной жизни, некрупная, полицейско-карабинерская волына, с характерной второй пистолетной рукояткой под толстым стволом. Кстати, эта «беретта» была довольно свежим оружием, поскольку выпускалась, если мне не изменяет память, с 1959 года. Успели купить или всё-таки украли?

Оба зевавших на крыльце гаврика, судя по всему, очень себе нравились. Ну вылитые борцы за всеобщее счастье, резистанс, волонтёры, карбонарии, барбудос хреновы… Хотя, на мой взгляд, даже Юля Пересильд в роли снайпера Людмилы Павличенко на их фоне смотрелась не в пример убедительнее…

Но брутальный внешний вид – это, ребятки, далеко не всё, что требуется на войне. А вот воевать, а тем более мгновенно изготовиться к бою, оба они были вообще не готовы, поскольку их пистолеты-пулемёты висели стволами вниз, а ни единой запасной обоймы я при них вообще не рассмотрел. Не в карманах же брюк они их таскали? Бойцы, где ваши патроны, ау! Нет, точно не своим делом эти мальчики занялись, ой не своим. Оно, конечно, как скажет чуть позже один из их абсолютных кумиров, винтовка рождает власть, но для управления этой самой винтовкой нужна какая-никакая партия, а отнюдь не пятёрка лживых сказочников из недостоверного далёка…

– Vou?! Tu es en vie? – наконец как-то неуверенно крикнул небритый, обращаясь явно к торчавшему из люка бэтээра невменяемому чучелу и желая знать, жив ли он (как говориться – не факт), а потом ещё и уточнил на всякий случай: – Peux-tu m’entendre? Vous avez besoin d’aide?

То есть он явно не был уверен в том, что его хоть кто-то здесь слышит, одновременно сомневаясь в том, что кому-то здесь нужна помощь. Сочетание французского языка с анархистской символикой сразу же, прямо-таки автоматически, начало превращать меня в партизана или бравого гренадёра образца 1812 года, этакого мечтающего лично заарканить Бонапарта хорунжия Попова 13-го, хотя, признаюсь честно, мои далёкие предки при Бородине вроде бы не были, да и Парижа тоже не брали. Генетическая тяга к беспощадному топору (или всё-таки дубине?) народной войны? Чёрт его знает…

Одновременно с подсознательным пробуждением инстинкта мщения за сожжённую Москву (хотя наши её вроде сами подожгли, без участия Наполеона) и гибель князя Андрея Болконского (будь прокляты все эти штампы из позднесоветской школьной программы по литературе!) я, не без удивления, разглядел, что у особо горячего поклонника кубинских революционеров банально не застёгнута ширинка на пятнистых портках. Прямиком из сортира его выдернули, что ли? Ладно, сейчас получите, мудаки, дегустаторы фондю и прочих лягушачьих лапок…

По-моему, этих двоих очень поспешно подняли с постелей, и, толком не разбудив, сказали – спуститесь во двор, надо встретить. Причём кого именно встречать и что делать с этими самыми приехавшими, им объяснить явно не удосужились (тот, кто отдавал им приказ, наверное, тоже был спросонья). Именно поэтому они столько времени и мялись на крылечке, не догадываясь, что их ждёт сюрприз в стиле того, который когда-то, очень давно, устроил Александр Невский псам-рыцарям на Чудском озере.

В общем, ещё какое-то время (мне показалось, что это длилось довольно долго, но реально прошло максимум минуты две-три) мы разглядывали друг друга. Точнее сказать, это я видел их целиком и во всей красе, а они могли различить только верх и налобник моего чёрного шлемофона, да и то лишь в том случае, если бы они хорошо присмотрелись.

Тем более что сладкая парочка всё время глядела вовсе не на меня, а в основном на торчащую из командирского люка нелепую фигуру со склонившейся вперёд головой. Не иначе ждали, не скажет ли он чего? Даже если эти юнцы и опознали в нём своего (в чём я как раз не был уверен), они явно не могли понять, жив пациент или же скорее мёртв?

Подозреваю, что думали они в тот момент примерно следующее – если он жив, то почему не вылезает? А если мёртв и больше в машине никого нет – как он вообще сюда доехал?

Так или иначе, мне оставалось ждать до последнего, прикидывая, за какое время они наконец поймут, что происходит что-то не то, и увидят, что запястья рук пленного связаны друг с другом тонким ремешком.

«Калаш» в моих руках становился всё тяжелее.

– Tu es en vie? – повторил бородатый тем же неуверенным тоном, и одновременно я услышал, как блондинчик тихо спросил у него:

– Pour la voiture?

То есть раз один интересовался у другого, что это за машина, они даже не смогли толком опознать тип приехавшей к ним бронетехники?! Хороших же подручных набрали себе эти «прошлонавты», дальше точно ехать некуда. А с другой стороны, стоило признать, что в начале 1960-х средний западноевропейский пейзанин не знал о вооружении Советской армии почти ничего. Тогда по обе стороны Атлантики с переменным успехом пугали друг друга в основном водородными бомбами, ракетами и бомбардировщиками, здоровенными и многомоторными…

И в этот самый момент, ещё до того, как счастливый обладатель пятнистых штанов успел хоть что-то ответить своему коллеге, где-то в глубине дома глухо бабахнул одиночный выстрел.

Одновременно внутри кто-то истошно заорал, и оба стоявших на крыльце юнца, разом схватившись за свои стволы, обернулись назад, на звук. Это была их главная и роковая ошибка, поскольку мне-то, в отличие от них, требовались считаные секунды…

И я наконец привстал в люке с поднятым к плечу «АК-47» и упер локти в крышу рубки, заняв почти классическую позицию для стрельбы с упора.

Тут даже можно было особо и не целиться, поскольку обе их фигуры полностью закрывали мушку моего прицела, не промазал бы даже слабовидящий или слепой. Разумеется, они таки увидели, как я встаю, но предпринять что-то в ответ уже не успели – моя короткая очередь патронов на шесть-семь перечеркнула этих двоих на уровне груди, повалив обоих на крыльцо с характерным шлёпающим шумом упавшего на пол ботинка. Глухо звякающие горячие гильзы покатились с обреза люка вниз, в боевое отделение, а сырой утренний воздух привычно и кисло завонял порохом.

Дикие крики и стрельба одиночными внутри дома продолжились, а потом, уже где-то на втором этаже с очень характерным долбящим звуком, оглушительно замолотил РПД. Похоже, моя напарница взялась за здешнюю публику всерьёз…

Вскоре пулемёт замолчал, и в доме опять завопили. Неужели кому-то показалось мало? Или перестреляли ещё не всех? А, нет, крик оборвался на высокой ноте, после того как там ещё два раза стрельнули одиночными, а потом, явно затыкая этого стрелка, прогрохотала короткая пулемётная очередь.

И неожиданно, откуда-то справа, в борт БТР-50 прилетела автоматная очередь, звонкие рикошеты от которой разом вывели меня из ступора. Что характерно, стреляли не из дома, а с улицы, похоже, откуда-то из-за угла дома. Выходит, кто-то из-под этой пулемётной пурги убежал. А я его проморгал, дурак…

Попасть в меня неизвестному стрелку помешали в основном открытые крышки верхних люков. Я мгновенно переместился в широком проёме люка ближе к корме, после чего увидел перекошенное (не иначе – со страха) лицо ещё одного, державшего угловатый «Стэн» в заметно трясущихся руках на уровне груди, гарного темноволосого хлопчика в серо-зелёной рубашке с уже привычным красно-чёрным платком на шее, настороженно выглядывавшего из-за угла дома. Половину его фигуры я видел вполне чётко, и поэтому прежде чем он успел хоть что-то предпринять, я поднял «калашников» к плечу и нажал на спуск.

– Р-ты-ты-тых! – сыграл мой автомат. Получив короткую очередь, этот малолетний вооружённый маргинал выпустил из рук свой металлической обрубок британской выделки и без крика лёг на землю, сложившись практически пополам.

Опустив ствол, я увидел на броне рядом с собой кровищу и сильно этому удивился. Как в той еврейско-интеллигентской фронтовой частушке – у себя потрогал, вроде ничего… Но, осмотревшись, понял, что все выпущенные этим импортным идиотом пули достались привязанному к люку «клиенту», причём одна или две попали непосредственно в его дурную башку, так что и добивать для гарантии уже не требовалось. Это называется – не повезло. Или, наоборот, повезло, ведь переход из состояния сна или беспамятства прямиком на тот свет – это вполне себе вариант для некоторых индивидов, из числа тех, кто, приняв на грудь, на людях излишне храбрится, грезя о мгновенной и безболезненной смерти? Интересно, зачем сей юный «ворошиловский мазила» вообще стрелял в него? Хотя это-то как раз легко понять – ведь он просто не видел никого, кроме этой торчащей из люка фигуры, и, значит, считал опасной для себя только её…

Внутри ещё пару раз выстрелили одиночными. Это уже начинало напоминать нечто в стиле «Большого Куша» – это там в кого-нибудь постоянно высаживают целую обойму, а ему этого мало, поскольку, вместо того чтобы просто сдохнуть, мишень грязно ругается…

Но наружу никто не вылезал, как видно, более никому не подфартило смотаться через кухню или чёрный ход.

«Пойти помочь?» – подумал я как-то лениво. По идее, напарница сказала «подключаться» только в критической обстановке. Вопрос: возникла ли уже таковая в сложившейся ситуации? Раз поместье не горит, а внутри не рвутся ручные гранаты – видимо, нет.

Однако решив внести-таки свои пять копеек в благое дело разгрома «враждебного бандподполья», я вылез из спасшего мне жизнь люка. Потом спрыгнул на землю, где перевёл дух, сдвинув левой рукой танкошлем на затылок. Палец правой оставался на спусковом крючке висевшего на ремне автомата.

И, как оказалось, расслабился я рано – по корме бэтээра секанула ещё одна автоматная очередь.

Тут уже целились непосредственно в меня, я инстинктивно присел, и неизвестному стрелку опять помешала броня корпуса, открытые люки и природное косоглазие, хотя пара пуль и блямкнула по железу всего в паре метров от меня.

Н-да, я снова ошибся насчёт тех, кому «не подфартило». Ещё один революционэр, социал-демократ и, возможно даже большевик или троцкист, на мою голову. Блин, да сколько же их там? Прямо как клопов в старом диване…

Выглянув из-за кормы бэтээра, я увидел, что у того же самого угла дома нарисовался ещё один, вооружённый уродливым изделием американских оружейников, а именно – пистолетом-пулемётом М3, обормот. Столь же юный, как и трое предыдущих, но на сей раз остриженный под машинку почти налысо, в коричневой кожаной куртке, в вороте которой я увидел ту же косынку правосековских колеров. Присев на корточки, он тормошил левой рукой лежавшего на земле коллегу, но тот, похоже, уже не подавал признаков жизни. Правой мой новый враг сжимал рукоятку своего автомата.

Я прицелился в него и пустил короткую очередь. Руки слегка тряслись и пули ушли мимо.

Увидев, что я жив-здоров и даже нагло стреляю, бритый вскочил на ноги и, выпустив от живота в мою сторону безнадёжную длинную очередь (по-моему, тем самым он полностью опустошил магазин), бросился бежать через поле куда подальше от дома. При этом он пытался двигаться каким-то откровенно пьяным зигзагом и стрелять себе за спину. Но, выпустив две или три последние пули, его М3 поперхнулся на очередном выстреле.

По-моему, в столь возбуждённом (или он всё-таки реально был датый?) состоянии и при подобной «меткости» этот индивид не попал бы даже в щит размером два на три метра, из числа тех, что используют для своих тренировок противотанкисты. Разумеется, ничего, кроме раздражения, эти его действия у меня не вызвали. Я тщательно прицелился в обтянутую кожей спину бегущего и от всей души надавил спуск.

И на сей раз, похоже, перенервничал уже я, поскольку все ещё оставшиеся в моём магазине патроны улетели в него одной длинной очередью. После чего видел, как несколько пуль прошили обладателя кожаной куртки насквозь. Перебор, однако…

И ещё до того, как опустевший «калаш» возмущённо лязгнул, бегущий рухнул на бок, что-то закричав, истошно и неразборчиво.

«Минус четыре», – подумал я, вставляя в автомат свежий, извлечённый из подсумка рожок. Свежеубитый беглец трусцой на короткие дистанции лежал, зарывшись носом в серо-жёлтую октябрьскую траву, и не двигался. Можно было считать, что готов.

А ведь внутри должно быть ещё тринадцать, склонных к подобной хаотической пальбе обормотов, не считая той, кого нам надо было по-любому брать живьём…

Чисто механически я отметил, что пока что мне попадались на мушку одни мужики. Может, столь нужная нам баба – единственное здесь «приятное исключение»?

Внутри дома больше не стреляли, но своих намерений насчёт войти и помочь я всё-таки не изменил.

Перешагнув через перегородившую крыльцо ногу покойного гавроша в пятнистых портках, я открыл обречённо заскрипевшую дверь и, выставив перед собой ствол, заглянул внутрь. Тишина, никакой реакции на моё появление, только со второго этажа доходили какие-то хаотические звуки и, кажется, вскрики, которые обычно слышны, например, при банальной драке.

Внизу внутри дома было довольно темно, поскольку свет там не горел, но вот на втором этаже лампочки кто-то всё-таки включил (собственно говоря, очень странно было бы ожидать, что в здешней, уже достаточно зажравшейся Западной Европе хоть кто-то мог сознательно позволить себе обходиться без холодильника и прочих благ цивилизации – разве что хозяин этого дома был конченым жмотярой или искренним поклонником Захер-Мазоха), ощутимо воняло порохом, чем-то горелым и, влажновато-сладко, кровью. В воздухе висела ещё не осевшая пыль – явно частицы побелки или штукатурки, отбитые выстрелами от стен и потолка.

Поскольку в доме оказалось теплее, чем снаружи, отопление тут было явно печное, и печь, которую, судя по всему, протопили с вечера, должна была находиться где-то на нижнем этаже. Собственно, строили это «загородное поместье класса б/у» очень давно и по привычному стандарту – на первом этаже слева размещалась кухня или столовая, а справа – какие-то хозяйственные помещения. Небось в начале века тут были комнаты прислуги или, как выражались во времена махрового крепостника А. С. Пушкина, «дворни».

При входе, у стен, стояли друг на друге несколько больших коробок из коричневого картона. У одной из них отсутствовала верхняя часть и было видно, что она набита немаленькими, примерно пол-литровыми, консервными банками с изображением красного помидора. Что именно это было – сок, солёные либо маринованные томаты, или сильно популярный за бугром томатный суп-пюре, я уточнять не стал. Стало быть, они тут явно запаслись жратвой на чёрный день. А раз со стороны кухни нет никаких специфических запахов (выходит, не готовили они здесь ничего – странно, конечно, но тем не менее факт), и они не потащили этот груз далеко от входа, значит, скорее всего, они планировали уехать или улететь отсюда, забрав наличные харчи с собой. План работал ровно до того момента, пока мы не появились…

Осматривать первый этаж у меня не было ну никакого желания, будь там хоть кто-то живой – уже бы проявился, орал и стрелял в меня. При их дебильных замашках ожидать иного как-то не стоило. По этой причине я сразу же рванул к радикально потемневшей от времени (как и все полы в этом доме) лестнице, ведущей на второй этаж, где, судя по всему, и была вся главная «движуха»…

Я начал медленно подниматься наверх, держа «АК-47» наперевес и слушая звуки продолжающейся борьбы наверху. Лестница предательски поскрипывала под подошвами моих сапог…

Поскольку здесь светились под потолком желтовато-тусклые лампочки без малейшего признака плафонов и абажуров (лишнее, несколько успокаивающее мои нервы доказательство того, что ближайшие города пока ещё не разнесли в пыль и дым), а ставни на окнах, ведущих во внутренний двор дома, были открыты, на втором этаже было куда светлее, чем внизу.

Ну а дальше началось то самое «кино и немцы». Сначала я наступил на несколько лежавших на ступеньках пистолетных гильз небольшого калибра. На пару ступенек выше на лестнице лежал оброненный кем-то небольшой пистолетик, по-моему, «вальтер» ППК. Дальше, уже на втором этаже, у самой лестницы вполне ожидаемо обнаружился довольно симпатичный труп, который, судя по всему, этот пистолет и выронил.

Широко раскинув руки и согнув ноги в коленях, на полу лежала лицом вверх засыпанная похожими на перхоть частицами штукатурки и извёстки темноволосая девчонка возрастной категории примерно 18+, в узкой тёмной юбке чуть ниже колен и красной блузочке с двумя расстёгнутыми (намёк на сексуальный подтекст?) верхними пуговицами. Шею девахи украшал тот же стендалевский платочек. Что ещё? Чулки, тёмные модельные туфли на небольшом каблуке, пыльная причёска растрепалась до последней степени, на груди – две характерные, ровные и тёмные точки, вокруг которых продолжали расплываться влажные коричневатые на красном фоне кровяные кляксы.

Видимо, с неё-то всё и началось. Первые крики и выстрелы внутри дома, которые я слышал, были если не её собственные, то уж точно по её душу. А стало быть, среди здешних разрушителей мира эксплуатации были не только анархиствующие мальчики-маргинальчики, но и девочки-мажорки, причём одетые как-то ну явно не по-походному…

Я нагнулся над распластавшимся телом. Ни на один из портретов двух наших фигуранток эта девчонка была не похожа. Но пока это был ещё и не совсем труп. На припорошенном пылью лице вдруг открылись удивлённые глаза и стало понятно, что она дышит, но еле-еле.

– Je meurs… Qui tu es? – услышал я слабый голос.

И опять сплошные францужане и францужанки. Чего вам, блин, всё время не хватает? Куда вы всё время лезете, учитывая, что все ваши Парижские коммуны всегда заканчиваются одинаково – стенкой на кладбище Пер-Лашез? Гляди-ка ты, помирает, что характерно, не прося при этом ухи, но всё-таки желает знать кто я такой. Ну, извольте, мамзель, нам не жалко, мы не гордые…

– Je suis un soldat russ! – чётко ответил я, стараясь её не разочаровывать. Всё-таки нашёл подходящую фразу в своём скудном запасе французских слов.

Хотя, убей меня бог, не представляю, приятно ли ей будет узнать, что к её смерти имел отношение (поскольку сам-то я её всё же не убивал) некий русский солдат? Вообще, с подачи одного, позднее закономерно превратившегося в унылое, упадническое говно арбатского поэта, отечественные романтические сопляки из 1960-х вроде бы желали непременно узреть перед смертью лица неких «комиссаров в пыльных шлемах» (если перевести на обычный русский язык – каких-то там евреев в будённовках). Однако евреи в характерных головных уборах не объявлялись, а эта самая гражданская война оказалось, к сожалению, вовсе не «той, единственной», на чём их странноватое поколение, судя по всему, и сломалось окончательно…

А вот о чём мечтали их тогдашние западноевропейские ровесники – боюсь даже предположить. У этих разные, весьма революционные, мозговые запуки в те времена вполне нормально сочетались с Битлами, картинками какой-нибудь голой Урсулы Андресс, группенсексом и марихуановым косячком. Не думаю, что я был именно тем самым, что стоило видеть перед смертью, поскольку не уверен, является ли небритый мужик в ребристом танкошлеме и чёрной танкистской же одёжке с автоматом «АК-47» подходящей декорацией для достойного и модного в здешней синагоге «отходняка». Может, она хотела бы в этот момент увидеть, к примеру, Жан-Поля Сартра?

Я подумал, не стоит ли добить это прелестное создание, чтобы оно более не мучилось, но в этот момент любознательная до последнего малолетка наконец закрыла глаза, а звук её дыхания стал практически не слышен. Поэтому я аккуратно обошёл постепенно отходившую в мир иной (если он, конечно, вообще есть) деваху, понимая, что моя напарница на сей раз сработала не слишком-то чисто…

Итак, второй этаж – открытые двери комнат, стены, потолок и эти самые двери в пулевых дырах и выбоинах, кругом пыль, штукатурка, щепки и стреляные гильзы. Очень много гильз. Вот тут уже явно нашлась достойная работа для пулемёта. Ну и забрызганные кровью трупы на полу. В живописно-нелепых позах. Всё те же, прошитые автоматическим огнём, сопляки. Пять штук. Один, привалившийся спиной к стене и перегородивший ногами коридор, полностью одет, остальные – частично. Один, лежавший на полу, голой спиной (на бледной коже которой темнело наискось, от левого плеча до жопы, штук шесть входных отверстий) ко мне, персонаж был в одних узких, голубеньких плавках – на мой взгляд, пошлее уже некуда.

Но тем не менее вся мёртвая пятёрка была при оружии. Один «Стэн», два в те времена ещё не слишком-то типичных для Европы «Узи» и, на коленях у единственного, успевшего одеться – чем-то похожая на наш ППД, длинная «беретта» М1938 с дырчатым кожухом ствола и деревянным прикладом, залежавшийся сувенир из прошлой Мировой войны. Н-да, вскочить при первых выстрелах и даже схватить оружие они успели, но им это не помогло…

Есть у меня один знакомый дегенерат-реконструктор, который постоянно и упоенно играет в записного белогвардейца и просто обожает красиво «умирать» под камеру, а потом ещё и многократно пересматривать это видео, за которое коллеги (такие же то есть дегенераты) неизменно ставят ему лайки. И ведь не объяснишь этой долбанутой публике (увы, но в последние годы они все как-то перестали меня веселить, поскольку среди них вдруг обнаружилось слишком уж много разного рода сволочей и скрытых фашистов, а также лиц с явными и тяжкими мозговыми патологиями, большинство из которых вполне дозрели до состояния печальной памяти Сира Соколова, то есть до готовности кого-то убить, а потом мелко нарубить или даже съесть, после чего заявить, что это «ошибочка» и «наглые происки научных оппонентов»), что реально-то умереть можно только один раз, и выглядит всё это обычно отнюдь не живописно…

От посторонних мыслей меня отвлекло слабое шевеление, послышавшееся в одной из комнат, справа по коридору.

Естественно, я заглянул туда. Увидел две койки с не очень свежим постельным бельём, опрокинутый стул и загромождённый непонятно чем стол у единственного окна. На одной койке лежал труп с пулевым в голову (вот именно про такие случаи и говорят – проснулся мёртвым), а от стула в направлении стола спиной ко мне полз на коленях некий длинноволосый блондинчик в широких цветастых трусах и не застёгнутой белой рубашке с кровавыми пятнами на спине. Похоже, когда всё началось, он сидел на стуле спиной к двери и в спину же и получил. Но раз всё-таки сумел очухаться – получил не фатально. Придётся подчищать…

Я сдвинул переводник огня на одиночные и, тщательно прицелившись, влепил ему между лопаток. В замкнутом пространстве выстрел из «АК-47» прозвучал просто оглушительно. Моя мишень молча легла на пол. Правая его ступня мелко задёргалась.

«Куда же ты полз?» – подумал я, войдя в комнату. Особого разгрома и пыли тут не было, напарница явно стреляла наверняка – ни одной лишней пули за «молоко» не ушло. Но контрольными она всё-таки откровенно пренебрегла. Возможно, потому что очень торопилась заарканить главную цель.

Осмотревшись, я понял, куда именно он полз. К подоконнику у края стола был прислонён ручной пулемёт «Брен» с характерной торчавшей сверху из казённика плоской обоймой, которым, на наше счастье, никто не успел воспользоваться. По крайней мере насчёт ручных пулемётов ныне уже покойный пленник не соврал…

Когда глаза привыкли к здешнему тусклому освещению (дай бог, если в лампочке под потолком было хотя бы сорок ватт), я подробнее осмотрел стол. Ну да, обычный быт типичных революционеров, ну, или тех, кто совершенно напрасно возомнил себя таковым. Пыльная настольная лампа с цветастым матерчатым абажуром, пара запасных обойм к пулемёту и восемь тёмных бутылок, дополненных двумя фужерами толстого стекла. Четыре бутылки пусты, одна ополовинена, три всё ещё запечатаны. Фужеры заляпаны розоватой мутью.

Бухали бухашку, стало быть? Праздничек по случаю скоропостижной и шумной кончины старого мира? Или наоборот – поминки по оному? Как истинные французы они, разумеется, жрали винище и, похоже, не из дешёвых. Надо полагать – за счёт нанимателя…

Среди бутылок были зелёные, с золотыми буквами «Chaetau Pichon Londeeville Comtesse de Lalande» на светлых этикетках, и тёмные, с красными пробками, с бежевых этикеток которых таращился какой-то противный бородатый хмырь чуть ли не средневекового облика (основатель марки?), дополненный красными буквами «Petrus», и, пониже, более мелкими, чёрными, «Pomerol».

Ну и, разумеется, тут же обнаружились и книжки. Какой же революционер без трудов основоположников? Правда, литература была на самой разной мове, но, видимо, здесь читали сколько оторвут (а если серьёзно – то, что смогли найти, ведь в 1960-е печатать разных вполне себе вражеских теоретиков в среде западных книгоиздателей было как-то не принято, это всё же не мемуары какой-нибудь малолетки Присциллы «Моя собачья жизнь с Элвисом»). Да и один-два иностранных языка европейцы тогда всё-таки, как правило, знали.

И что же читали сии юные революционеры? Ага, потёртая, тонкая книжка – красноватая обложка с чёрными буквами: Che Gewara Guerrilia Warfare. Ну, да, литературное наследие легендарный команданте оставил не шибко богатое. Весьма относительно тянущие на лирическое произведение «Записки Мотоциклиста» впервые издали только в 1993-м, так что в начале 1960-х это руководство для инсургентов, по-видимому, было главной, если вообще не единственной нетленкой буйного и в тот момент ещё вполне себе живого Че.

Рядом лежали книжки потолще и постарее, в твёрдых обложках: Leon Trotsky In Defence of Marxism, L. Trotsky Fashism. What it is and how to figh it. Каюсь, никогда подобного не читал (в позднем СССР этого автора, как легко догадаться, не издавали), но подозреваю, что ничего хорошего в этой писанине не было, раз уж в качестве апофеоза автора отблагодарил ледорубом по черепу Герой Советского Союза Рамон Меркадер. Правда, читал ли Троцкого товарищ Меркадер – тоже большой отдельный вопрос…

Н-да, в общем и целом фигня какая-то. Уж больно бессистемно – стройотряд билдинг рашен тайгу. Скорее всего, не читали они ничего из этого всерьёз, а просто понтовались друг перед другом – искали громкие цитаты, которые можно невзначай ввернуть в разговор в пьяной компании, чтобы девочки млели. Хотя, с другой стороны, всё выглядело вполне ожидаемо. Вино, Че и Троцкий. Почти что кино, вино и домино. Как обычно, романтизма хоть отбавляй, а вот закуски что-то нигде не видно. Поэтому-то они такие шебутные…

В принципе, где-то тут должны были таиться ещё пятеро аналогичных «бунтарей». И после моего выстрела вскрики и звуки борьбы, до этого слышавшиеся откуда-то из конца коридора, как-то притихли. Это меня слегка насторожило.

– Эй, ты где там? – позвал я, выглядывая из комнаты обратно в заваленный мёртвыми телами коридор.

Напарница на мой призыв не отозвалась.

А вот её пулемёт нашёлся – знакомый РПД, с частично или полностью опорожнённым барабанным магазином, был аккуратно прислонён к стене коридора.

Неужели что-то случилось?

Перешагнув через ещё одного лежавшего поперёк коридора полуодетого жмурика (этот был без оружия), я заглянул в следующую комнату. Здесь тоже стояли две койки. Одна из них пустовала. На второй – сползшая на пол простыня и кучей-малой друг на друге голый парень и девка. Светловолосая мамзель, повыше обнажившейся задницы которой темнело два входных пулевых отверстия, завалилась своим бюстом на парнягу, чьего лица вообще не было видно. Только кисть его правой руки бессильно свешивалась на пол. Вот про это самое, похоже, и пелось в песне: «и одною пулей он убил обоих» (точнее, в данном случае – всё-таки двумя). А как ещё это можно проделать, скажите на милость? Для точного следования словам песни убиенные должны как минимум обниматься-целоваться, а как максимум – делать то, что я, собственно, тут и наблюдал…

Ого! На тумбочке рядом с койкой развратников обнаружились металлически блестевшие наручники, расстёгнутые, древнего ментополовского вида, с ключом в комплекте. Никак эксгибиционисты? Или при жизни они всё-таки были не любители привязывания и приковывания с последующим подвешиванием, битьём и поротьём, а браслеты у них здесь исключительно для чисто утилитарных целей, вроде сковывания рук пленным? Не зная как правильно ответить на этот вопрос, я на всякий случай сгрёб наручники в карман…

Из бухла на здешнем столе наличествовала одна пустая бутылка и два недопитых фужера с красным винцом. Было и несколько книжек. Но несколько иная подборка, уже как-то ближе к привычной мне «классике жанра». Во-первых, толстенный Karl Marx Das Kapital. Тот, кто в старших классах потаскал в школьной сумке этот талмуд (честно признаюсь, что эта книжуля и понадобилась-то от силы раза два, когда по истории проходили что-то там про Маркса – Энгельса и их великое наследие, но большинство тогда совершенно безболезненно обошлось и без каких-либо «первоисточников», поскольку, по минимуму, всем и всегда вполне хватало учебника), а также пару томов «Войны и мира» Льва Толстого, потом мог спокойно бегать за душманами по горным хребтам Саланга, причём с миномётной плитой на плечах…

Здесь же лежал уступающий по толщине «Капиталу», Karl Marx, Friedrich Engels The Commust Manifest, а также (ну наконец-то!) и наш родной дедушка Ленин – V.I. Lenin National Liberation Socialism and Imperealism. Сюда же затесался ещё один шедевр уже знакомого козлобородого сочинителя – L. Trosky Writings in Exille (Get Political).

Рядом нашлось ещё несколько тонких книг и брошюр на немецком. Я взял лежавшую сверху этой стопки неприметную сероватую и не особо толстую книжонку. Глянул на обложку.

Так, что там у нас? Чего-чего?! Блин…

Auf der Fruhzeit der Marxismus «Engels Briefweechsel mit Kaytsky», причём готическим шрифтом!

О господи… Едрит твою мать! Ей-богу, я чуть не заржал. Это что, типично для убогих всех времён и народов? Этим Шариковым и Швондерам надо непременно читать «Переписку Энгельса с Каутским»? И это притом, что за бугром сей труд отдельной книгой вроде бы не издавался, только в сборниках. Нет, я чего угодно мог ожидать, только не этого…

Я критически оглядел мёртвых охальников на койке. Ну да, хоть кто-то тут занимался делом. То есть эти «пролетарии» не просто спали, а соединились, не иначе как на благо грядущей победы (ну а если совсем по-простому – трахались). Но предчувствия обманули их, а вот смертушка явилась к ним, увы, неожиданно, возможно, прямиком за оргазмом. Бляха-муха, неужели они не прекратили плотские утехи, даже когда пошли крики и стрельба за дверью? Хотя после Энгельса и Каутского я могу ожидать чего угодно…

Интересно, кстати, как их будут рассоединять, то есть расцеплять? Хотя при нынешнем раскладе уж точно будет не до похорон. Так что лежать вам теперь тут до состояния скелетирования…

В этот момент я снова услышал женский вскрик, какой-то тихий разговор и звуки борьбы или чего-то похожего на неё, в конце коридора.

Взвёдя затвор автомата, я медленно пошёл на звук.

И наконец заглянул туда, где шумели.

Темноватая комната с одинокой лампочкой под потолком была несколько больше двух предыдущих и несла явные следы долгой борьбы. Всё внутри было обрушено и разбросано, причём так, словно кто-то с силой швырял друг друга по углам. Стоявший у одной стены открытый и ветхий деревянный стеллаж с книжными полками не выдержал подобного окаянства и упал на пол. Такое впечатление, что в него, в пылу мордобития, влетели «тяжёлым тупым предметом» вроде головы. Как говорил дедушка Гайдар – бились, бились, да так, что сами разбились…

В середине комнаты спиной ко мне стояла напарница, у её ног, среди опрокинутых стульев и элементов прочей мебели, валялся ещё один автомат «Узи» (им явно не смогли воспользоваться – никаких пулевых отметин в комнате не было) в живописном сочетании с книжками. Несколько томов и, что характерно, даже не пресловутые «три источника, три составные части», а сплошь вечно живой (исключительно благодаря усилиям таксидермистов) V. Lenin. – «Will the Bolshewiks Maintain Power?», «The Development of Capitalism in Russia», «Socialism and War», «A Lette to America Workers», «El Estado e a Revolucao», «Materialismus und Empiriokritizismus» и, наконец, «The Infantile Sickness of «Leftism» in Communism». Конечно, ну куда же им тут без «детской болезни левизны в коммунизме» (один мой туповатый друг детства полагал, что это то ли про пресловутую «левую руку», то ли вообще про что-то венерическое)? Странно, что для полноты ощущений я не увидел здесь «Как нам реорганизовать Рабкрин», хотя сложновато представить, как можно было вообще правильно перевести на какие-нибудь иностранные языки само загадочное слово «Рабкрин», которое и в России-то не все понимали…

Вполне органичным дополнением к трудам отечественного «специалиста по всем вопросам» (а точнее, к его конкретным словам о том, что революцию в белых перчатках не делают) служила сидящая на полу посреди всего этого разгрома мертвая темноволосая девка с короткой причёской под мальчика, в узких тёмных брючках, высоких армейских шнурованных ботинках и рубашке цвета хаки с накладными нагрудными карманами (чёрно-красный галстучек присутствовал и здесь). Её рот был широко открыт, а остекленевшие глаза застыли в вечном изумлении. Слева из груди покойницы торчала смутно знакомая рукоятка солидного ножа, по-моему, это был стандартный штык-нож от маузеровской винтовки 1908 г. Не слабо. Похоже, её этой железкой просто прикололи к стенке в стиле Васи Векшина – длины клинка для этого точно хватало…

И тут же, чуть в стороне, лежала лицом вниз баба чуть постарше, с умело связанными за спиной руками и кляпом во рту. Ноги ей тоже связали.

Собственно, именно над ней и стояла моя напарница. То есть, надо полагать, был спакован именно тот, кто надо, теперь лежавший в обмороке или, как вариант, нокауте после удара по голове. Припомнив «предстартовый инструктаж» Блондинки, а также все её «весёлые картинки», я понял, что это действительно одна из тех двух тёлок, что пока ещё были нужны нам живыми. По-моему, та, которую я запомнил как «полноватую».

И в этой комнате на столе тоже теснилось несколько зеленоватых бутылок с белой этикеткой и надписью «Shateao Lagrande», дополненной рисунком какого-то двухэтажного здания. Часть посуды была закономерно разбита вдребезги. Ну да, в «Чапаеве» легендарный Василий Иваныч, помнится, тоже прекратил сопротивление, бросив свой «Максим» сразу после того, как белогвардейская пуля разнесла бутыль с неким прозрачным содержимым…

Всем помещением уже овладел густой кабацкий дух разлитого винища и блевотины, забивавший любые другие ароматы. А ещё кругом была свежая кровь. Брызги на полу, стенах, бутылках, книгах. Связанная баба тоже была густо перепачкана той же субстанцией, но у меня почему-то сразу возникло ощущение, что кровь эта вовсе не её. На убитой холодным оружием мамзели с ножиком в грудной клетке особых следов крови как раз не было. А раз так, то чья это кровища?

В этот момент стоявшая спиной напарница наконец повернулась ко мне и вот тут пришёл мой черёд удивляться. Примерно так обычно бывает в фильмах ужасов про зомби-апокалипсис. Кто-нибудь оборачивается лицом к камере и разом становится зомби с бесцветными или вытекшими глазами и кровью на клыках…

Сразу стало понятно, чья это была кровь. Также я осознал, что «взятие языка» на сей раз действительно прошло не вполне гладко.

Фигура поворотившейся Кэтрин спереди оказалась в крови, причём буквально вся. То есть на её лице и волосах крови практически не было, а вот всё остальное, от острых носков туфель до подбородка, было залито гуще некуда. Откуда всё это вытекло тоже было видно невооружённым глазом – сквозь располосованные блузку и жакетик табачного цвета на её животе влажно отсвечивала широкая, слегка косая, поперечная прореха.

В наше время бывают такие весёленькие рисуночки на майках «для будущих мам» – типа младенчик изнутри раздвигает живот мамаши и выглядывает наружу. Мол, привет, ребята, вот он я. Тёмная овальная щель, внутри видны часть лысой головы, два глаза, пальцы рук на краях и в дополнение ещё какая-нибудь оптимистическая надпись на этой самой майке повыше рисунка. Только тут прореха была не нарисована, а в её сизоватой глубине не просматривалось никаких глаз. И, скажу честно, от меня потребовалось немалое внутреннее усилие, чтобы не добавить несколько своих, свежих нот к здешнему запаху рвоты…

Опять некий вариант уже неоднократно виденного мной женского харакири? Или они тут рубились по-восточному, баш на баш, в стиле «Убить Билла»? Орен Ошии против Беатрикс Кидо? Если так – бабоньки, где ваши катаны? А если катан нет – чем нанесены подобные раны? Неужели каким-нибудь десертным ножичком или опасной бритвой?

– Не слабо ты, дорогуша, намолотила, – констатировал я, сразу же понимая, что такое ранение всё-таки вряд ли её убьёт и даже с ног особо не свалит и, кивнув на распоротый живот напарницы, участливо спросил: – Что, опять?

– Её надо было брать живьём, но эти две твари сопротивлялись довольно профессионально. Она полезла на меня вот с этим…

Сказав это, Кэтрин продемонстрировала мне длинный и слегка кривой кинжал с замысловатой, как мне показалось, позолоченной рукояткой (что-то арабское?), который держала в правой руке. Конечно, не катана, но тем не менее…

Не фига себе, отобрала-таки…

– И как ты? – уточнил я.

– Ничего. Не смертельно…

Вполне ожидаемый ответ. Да и кто бы сомневался? Смертельным для неё было бы только четвертование или как минимум отрубание головы, а ко всему остальному эта боевая машинка относится вполне себе спокойно…

Сказав это, она вышла в коридор, стараясь соединить и зафиксировать разошедшиеся края прорехи на дырявом животе левой ладонью.

Был какой-то шум и звук разрезаемой ткани, после чего напарница вернулась буквально через пару минут. Страшной раны больше не было видно, поскольку её талия оказалась туго и профессионально обмотана нарезанной на широкие полосы простынёй, начавшей быстро мокнуть и темнеть, меняя цвет от арбузно-розового к красно-коричневому.

– Что, всем кирдык? – поинтересовался я.

– Если вы уложили всех, кто успел выбраться наружу, то да. Разумеется, кроме той, что нам нужна. Пойдёмте, командир…

Мы вышли в коридор и, запинаясь о трупы, зашли в ещё одну комнату, куда я не успел заглянуть до этого.

Судя по куче разложенного там разнообразного радиооборудования, это был местный «центр связи». Там лежало несколько не распакованных портативных армейских раций натовского образца в металлических коробах цвета хаки, несколько десятков блоков питания для них, коробки и ящики с какими-то деталями и ещё много чего. Но самое главное – одна рация была в развёрнутом, рабочем состоянии. Конец проволочной антенны был заблаговременно выведен куда-то за окно, а перед столом с самой радиостанцией сидел лицом к нам, откинувшись на спинку стула, очень молодой и несомненно дохлый радист. Его широко открытые глаза выражали крайнюю степень недоумения, а между ними на лбу была тёмно-красная дырка, из которой слегка натекло на жидкие брови. Поскольку позади кровяных брызг не было, убившая его пистолетная пуля, видимо, застряла в черепе. Выходит, хоть один из них оказался не совсем с пустой головой…

Кэтрин подошла к рации. Пододвинула к себе второй свободный стул, надела наушники и, не обращая никакого внимания на убитого, с заметным усилием села. Покрутила рукоятки настройки, а потом, выдав в эфир несколько прежде не слышанных мной цифр, каким-то не своим, но несомненно женским голосом (балаган с передразниванием стихийно продолжался?) сообщила кому-то, что «молодожёны» прибыли, но есть проблемы, поскольку следом за ними едут «родственники». И надо срочно убираться. Без сомнения, это снова был какой-то код. Когда она успела его узнать, интересно знать? И опять-таки, слышал я это всё как будто на русском…

Сказав «Приём» и, по-видимому, получив наконец какой-то ответ, напарница сняла наушники и медленно поднялась, упираясь залитыми засохшей собственной кровью руками в край стола.

– Ну и какие новости у нас на Плюке? – усмехнулся я. – Совсем пацаки чатланам на голову сели?

– Если далее всё пойдёт нормально, можно считать, что наша миссия входит в завершающую стадию. Я связалась с оставшейся «клиенткой»…

– Как?

– Успела допросить с применением «плюмбы» ту, что сейчас лежит вон там, связанная. Узнала частоту, позывные и код. Судя по всему, вторая сучка вовсе не в Гренобле, а где-то относительно недалеко от нас. Она достаточно быстро ответила мне и, похоже, поверила, поскольку сообщила, что к полудню прибудет сюда. И пока она думает, что из их первой, погибшей, троицы все пока живы, хотя и серьёзно ранены…

– И что теперь? – спросил я, прикинув для себя, что этот клятый биоробот успел за какие-то минуты не только с минимальными для себя потерями отмахаться в рукопашке от численно превосходящего противника, но ещё и оперативно провести «допрос свидетелей». Н-да, методы и скорость у неё действительно были отнюдь не человеческие…

– Командир, теперь надо ждать встречи с этим, последним, ещё интересующим нас персонажем. Но, как вы уже, наверное, поняли накануне, теперь для функционального восстановления мне необходим покой, хотя бы часа на полтора-два…

– Допустим. Мне-то что делать? Конкретно? – поскольку я полной информацией не обладал, вопрос был вполне резонный.

– В принципе, я продолжаю всё контролировать, и моя аппаратура слежения работает. Ничего опасного в непосредственной близости от нас она пока не фиксирует. Но для начала стоит убедиться в том, что тут не осталось никого живых. Пленную не трогайте. После «плюмбы» она безопасна и без соответствующей команды будет лежать без сознания сколько угодно. И ещё – по мере возможности наблюдайте за округой. Ведь сюда может запросто нагрянуть толпа каких-нибудь беженцев или заблудившихся военных. И из-за этого могут быть проблемы…

То есть мне следовало обойти дом и, при обнаружении у кого-то из присутствующих признаков жизни, успокоить особо живучего индивида контрольным в голову. Я глянул на часы – было без десяти восемь. Однако быстро же мы сработали, на всё про всё ушло меньше двух часов и запас времени для, как она только что выразилась, «функционального восстановления» у нас был…

А насчёт разных там поганых сюрпризов и возможных визитёров – тоже в самую точку. Действительно, стандартная ситуация начала такого вот глобального звиздеца (атомная война, падение астероида, мор, нашествие зомби, ненужное зачеркнуть) всегда чревата чем-то подобным. Во все стороны разъезжаются и разбредаются неорганизованные толпы неадекватно-контуженых лиц, которые неизбежно (на чисто инстинктивном уровне) начинают хапать всё, что плохо лежит. А именно – любые полезные в хозяйстве материальные ценности (консервы, медикаменты, оружие с патронами, горючку – здесь полный список будет длинным). Да ещё и постоянно норовят при этом поубивать друг друга…

Допустим, от возбудившихся, сбрендивших гражданских отбиться было бы технически не сложно (как-никак, пара ручных пулемётов у нас найдётся) – тупо перестрелять, да и всё, благо в Европе оружия на руках должно быть не особо густо, это всё-таки не Штаты.

А вот если на нас вдруг выскочит какая-нибудь передвигающаяся на остатках колёсной или гусеничной техники воинская часть, бойцы которой ещё сохранили подобие дисциплины и личное оружие с боекомплектом, – вырисовывается вариант уже не столь безоблачный. Что мы сможем реально сделать при появлении, скажем, мотострелковой роты любой из армий НАТО (пусть даже и неполного состава) на бронетранспортёрах с противопульной бронёй? Честно говоря, мало что. И думаю, что при подобном раскладе нам придётся просто очень быстро смываться. Но пока реальных оснований для мандража не было никаких…

– Хорошо, что ещё? – уточнил я.

– Та, что обещала прибыть в полдень, знает, в том числе и от меня, что погибшая троица приехала сюда на трофейном бронетранспортёре, но она не знает про то, что в доме шёл бой. Если вам будет не сложно – сделайте так, чтобы снаружи не возникало впечатления, что здесь недавно происходил силовой захват со стрельбой…

– То есть убрать трупы?

– Только те, что лежат снаружи, командир. И ещё – проверьте вертолёт, пока у нас есть на это время. Главное, что для нас важно, – заправлен ли он?

Сказав это, она направилась в комнату, где мы были накануне, после чего я, не без удивления, понаблюдал, как Кэтрин быстро и профессионально откупоривает одну за другой две бутылки винища, а потом, не выражая вообще никаких эмоций, выпивает всё их содержимое прямо из горла. Я почему-то ждал, что она при этом удовлетворённо рыгнёт, но нет – биокиборги, в этом их будущем, на удивление культурные.

Покончив с бухлом, она легла не раздеваясь на одну из свободных коек и прикрыла глаза. Цвет лица у неё опять стал бледно-сизым, как у мертвяка.

Довольно интересный способ самовосстановления – второй раз наблюдаю и не устаю поражаться. Выжрала две по 0,7 – и хоть бы хны. Хотя, рассуждая логически, для таких, как она, вино должно быть куда полезнее и эффективнее с точки зрения восполнения потерянного (тут, наверное, речь прежде всего о жидкости – кровищи-то вытекло изрядно), чем просто вода.

Поскольку после этого моя напарница затихла без признаков жизни, в этот момент, она, видимо, действительно перешла в состояние «перезагрузки».

Ладно, хрен с ней. Раз так – займусь делом. Как обычно, одни пьют и гуляют, другие бутылки сдают, третьи прохожих трясут… Обидно, чёрт подери…

И в этот самый момент висевшая под потолком над моей головой лампочка (её патрон и провод, должно быть, помнили ещё времена Веймарской республики) коротко моргнула и погасла. Точнее сказать – погас весь свет в доме. Разом.

Сразу же возникли нехорошие подозрения из числа тех, при которых резко потеют ладони. Я ждал яркой вспышки и сметающего всё на своём пути потока горячего воздуха, поднятого ударной волной, который превратит Винтертор в щепу и унесёт её за горизонт. А меня, соответственно, – «в исходную точку отправления». Но секунды тянулись, а ничего такого не происходило. Стало быть, я опять излишне перебздел и нигде поблизости от нас свежая атомная бомба пока что не упала. Как говорится – уже легче…

На всякий случай я нашарил на стенке коридора выключатель. Нашёл. Пощёлкал. Никакой реакции. Похоже, и здесь остатки централизованного электроснабжения умерли окончательно. Смешно. В моё время довольно много граждан банально сдохнут от ужаса, лишь только осознав, что всё это, по крайней мере, надолго. То, что электричество может исчезнуть навсегда, в их тараканьи мозги вообще ни за что не поместится. Хотя в 1960-е народ в массе своей был крепче (и духом и физически) и не оболванился до того, чтобы тупо подвисать круглые сутки на долбаной «супернаркоте» в виде соцсетей и мобильной связи. А то, что придётся жить без света, телика, холодильника и прочего, это, по меркам здешнего, ещё не вполне забывшего прошлую Мировую войну с её коптилками и бомбоубежищами населения неприятно, но отнюдь не смертельно. Поскольку, к примеру, у раций – вполне себе автономное питание, не зависящее от энергосетей. Правда, как подзаряжать эти самые батареи, когда окончательно сдохнут последние из них, – отдельный вопрос. Так что тем, кто переживёт ядерную зиму, явно придётся активно возрождать забытую профессию гонца-скорохода – примерно то, что было описано в неизвестных здесь импортных книжке и фильме про «почтальона»…

Хотя для меня куда удивительнее был сам факт того, что электричество подавалось сюда так долго. Странно, пошли вторые сутки ядерной войны, там и сям фатально бабахают электромагнитные импульсы, а где-то оно ещё, оказывается, оставалось…

Пока глаза привыкали к полумраку (теперь всё освещение было только естественным – из выходящих во внутренний двор окон,) я послушал далёкие бабахи за горизонтом, к которым уже начал привыкать. Что-то там продолжало взрываться, но сильнее или ближе оно не становилось. Можно было сделать простой вывод – водородную бомбу на Саарбрюкен пока ещё не скинули, но что-то всё-таки повредило местное централизованное электроснабжение. Может быть, один из этих происходящих по непонятным причинам взрывов таки уничтожил подстанцию или задел какую-нибудь важнейшую ЛЭП. Сказать точнее, не имея под рукой даже карты местности, было трудно.

Растопырившиеся в коридоре второго этажа трупы несколько мешали ходить, но меня они не особо раздражали и, в общем, не интересовали. Конечно, рано или поздно они неизбежно начнут вонять, но тогда нас здесь уже не будет. Так или иначе, я сменил танкошлем на пилотку и спустился вниз, а затем вышел наружу, вдохнув сырой, изрядно отдающий гарью воздух октябрьского утра.

После этого у меня было вполне достаточно времени на то, чтобы относительно хорошо понять мотивацию и поступки двух бандюков, Саймона и Серёжи, – героев известного отечественного пародийно-криминального фильма «Жмурки», которые на протяжении всего сюжета постоянно таскают и складывают в штабеля свежих покойников. Ну да, пострелял – будь добр, убери за собой, звучит почти как лозунг из советской общепитовской столовой. Хотя тем же самым, помнится, иногда занимался и персонаж куда более уважаемого почтеннейшей публикой фильма Данила Багров…

Причём в одиночку возиться с этим (а если точнее – тягать жмуров за ноги, да ещё и вверх по ступенькам, имея при этом на ремне за спиной тяжеленный автомат) оказалось той ещё работёнкой. Недаром считающийся вредным и тяжёлым труд в похоронных командах и на кладбищах, как правило, коллективный…

В общем, я потратил изрядно своих сил и времени на то, чтобы, с сугубо конспиративной целью, затащить в дом всех тех, кого накануне столь опрометчиво перестрелял снаружи. Н-да, сказать бы им заранее – станьте, мол, к стенке, господа анархисты, да кто же знал? Да они бы и не встали…

Доставать из бэтээра всё так же торчавшего из люка закоченевшим манекеном в стиле поясной мишени столь глупо погибшего пленного особого смысла не было. Поэтому я просто перерезал штык-ножом вязки на его руках и стряхнул мёртвое тело вниз, прикрыв над ним крышку люка. Заодно заглянул в бронетранспортёр (и что-то ещё, кроме практически пустых топливных баков, говорило о том, что дальше мы на нём, судя по всему, не поедем), где забрал и перетащил в дом вещмешок рядового Пилопонжика и прочий багаж, а также оставленные нами в «пятидесятке» боеприпасы (включая запасную патронную коробку к РПД) и часть оружия. Потом закрыл все люки и решил, что на этом с бэтээром, наверное, действительно всё.

Покончив с этими скорбными делами, мне пришлось изрядно повозиться ещё и с тем, крайним, беглецом в кожаной куртке, который дальше всех удалился от дома, да ещё и оказался на удивление тяжёлым. Наверное, и при жизни этот шустрый парняга был далеко не подарком для окружающих…

Но, как бы там ни было, я с этой максимально неблагодарной работой справился, свалив все четыре тела внутри дома, чуть в стороне от входной двери – слава богу, большего от меня не требовалось, как-никак, в могильщики мы не нанимались. Потом я собрал и унёс в дом оброненное покойниками оружие.

Пока я всё это делал, старался прислушиваться к окружающим звукам, но особого смысла это не имело. На фоне канонады за горизонтом я не уловил решительно ничего. Наблюдение, в том числе и с использованием бинокля, подтверждало это. Вроде бы никто не шёл и не ехал в нашу сторону, во всяком случае – пока.

Хотя этот господский домина был немаленький, окна и двери с тыльной стороны наличествовали, и абсолютно за всем я точно не мог уследить. Кто-нибудь из числа особенно хитрожопых личностей вполне мог прокрасться сюда незаметно. И точно так же некто, достаточно резвый и живучий, вполне мог по-тихому сдристнуть отсюда, пока снаружи и внутри дома шло основное мочилово. И можно было ожидать, что именно сейчас он нёсся к заначенной где-нибудь в укромном месте рации, чтобы предупредить последнюю, ещё остававшуюся в живых декадентку о том, что сюда ходить не надо. Хотя последнее уже сильно отдавало полным сносом башки – ведь напарница на этот счёт совершенно не беспокоилась, количество трупов вполне сошлось с числом первоначально обнаруженных в доме живых, а «коды, пароли, явки» никто из этой красно-чёрной «пехтуры» явно не мог знать. Так что, похоже, зря я заморачивался на эту тему…

Однако всё-таки стоило считаться с реальной возможностью того, что вторая, ожидаемая нами, мамзель может выкинуть подобного рода сюрприз, появившись здесь отнюдь не с шумом и шиком, а вовсе даже наоборот – тихо и с какой-нибудь неожиданной стороны.

С такими вот невесёлыми мыслями я и пошёл к влажно поблёскивающему от росы вертолёту.

Что сказать – S-58, он же UН-34 или CH-34, он же «Си Хорс». Популярная была машинка, их только в Америке не меньше 1800 штук наделали, не считая лицензионных английских. В Штатах они на флоте летали до 1974-го, а в туманном Альбионе их «Уэссексы» и того дольше – аж до 2003-го, ну а в гражданском исполнении отдельные машины и в мои времена ещё иногда летают. Что ещё сказать – ветеран десятка войн, большинство из которых в этой реальности ещё даже не начались (да уже и не начнутся). Довольно большой аппарат – семнадцать метров в длину и диаметр основного, несущего винта примерно такой же.

В целом же этот симпатичный вертолёт напомнил наши «Ми-4», только стоял он не на четырёх стойках, а на трёх – два основных колеса по бортам и «дутик» под хвостом. Отодвинув дверь пассажирской кабины, я заглянул в холодное нутро фюзеляжа. Ну да, всё было пристойно, вертушка явно предназначалась для гражданских перевозок, но мягких пассажирских кресел или особо шикарной отделки салона тут не было. Зато было несколько обтянутых кожей то ли лавок, то ли диванов (хотя, скорее, это походило на банкетки) вдоль бортов. Видимо, как раз в расчёте на 16 человек, которые СН-34 максимально поднимал. А вот загрузкой «всего необходимого» эти красно-чёрные недоросли явно особо не озаботились. То ли поленились, то ли просто «команды не было». На полу пассажирской кабины ближе к хвосту вертолёта лежала упакованная в стандартную зелёную жестяную тару армейская рация с запасными батареями, несколько картонных коробок (судя по всему – с консервами), металлический ящичек с ручкой и бело-красным крестом (явная аптечка первой помощи). А ещё к борту был прислонён хорошо смазанный ручной пулемёт знакомой мне марки MG-42, к которому прилагалось две коробки с лентами. Рассчитывали на то, что при уходе придётся от кого-то отстреливаться? Не оригинально, но хоть что-то…

Снизу-спереди я увидел разные провода и шланги, ведущие к задней части 1525-сильного поршневого двигателя «Райт» (движок на всех модификациях этой машины всегда стоял в носу), а сверху просматривалась примерно метровая прореха между полом и задней стенкой, расположенной над двигателем кабины лётчиков, где можно было различить спинки пилотских кресел с привязными ремнями. По идее, наверх можно было пролезть, протиснувшись между бортом и одним из пилотских сидений, но здесь такой способ использовали в основном на случай аварии.

Поэтому для оценки исправности машины я поступил в точном соответствии с эксплуатационными инструкциями. То есть вылез наружу и забрался на место правого пилота, поскальзываясь на вделанных в борт ступеньках. Сдвинув назад и эту дверь, я не без труда разместился в жестковатом кресле. Осмотрелся – внешне всё выглядело исправным, а топлива и масла в баки, если, конечно, стопроцентно верить приборам (а ничего другого не оставалось), было залито, что называется, под пробку.

Ну, крылья у нас, будем считать, есть. В случае чего километров триста запросто пролетим, а если тут есть какие-нибудь дополнительные баки, то и дальше…

Покинув вертолёт, я взял автомат на изготовку и решил обойти дом с тыльной стороны. Чисто на всякий случай, для очистки совести. Ничего и никого там точно не должно было быть.

Среди разнокалиберных гаражей и сараев, в одном из которых я угадал давным-давно пустующую конюшню (причём настолько давно, что все сопутствующие «лошадиные» запахи успели выветриться), стоял очень ржавый мелкий колёсный трактор марки D8506 – такие в Германии производили с 1930-х, и в прошлую войну их использовали в том числе и на аэродромах люфтваффе как тягачи.

Вывод был простой – последние жильцы сюда явно не забредали. Хотя…

Из одной сараюшки неожиданно послышалось нечто похожее на еле слышное глухое мычание.

Опа…

А ведь там точно был кто-то живой и неучтённый, который явно услышал мои шаги. Спрашивается – что после этого стоит вся хитрая аппаратура моей напарницы? Или она плохо видит то, что находится за толстыми стенами? Стоило расспросить об этом поподробнее…

И интересно, был ли вооружён этот загадочный «кто-то»? Хотя если бы был вооружён – не мычал бы.

Широкие двери сараюшки я открыл по-простому, то есть пинком. Там было темно – узенькие, явно вентиляционные, окошки, подгнившие деревянный пол и стены, под потолком висела пара патронов, давно лишившихся лампочек, а куча сваленных в дальнем углу старых мешков и прочего мусора выдавала в этом сарае бывший амбар или что-то вроде того. Правда, если это действительно был амбар, крайний раз зерно хранилось в нём настолько давно, что последняя местная мышь должна была повеситься с горя как минимум несколько лет назад. И никого внутри не было…

Но едва я вошёл, невнятное мычание повторилось и, что странно, шло оно откуда-то снизу.

Немного походив и посмотрев внутри, я наконец обнаружил в дощатом полу плотно закрытый на прилично заржавленный засов квадрат размером примерно полтора на полтора метра – окованный железом люк на петлях. И вёл он явно в подвал или погреб. Надо понимать – столь же пустой…

Выходит, то, что под землёй, заумные приборы нашей Кэтрин видели плохо. А что ещё прикажете думать, если перед захватом она этого человека не посчитала? Ладно, допустим… Сейчас я открою, а оттуда возьмут да и стрельнут в меня…

После секундной заминки я всё-таки сдвинул противно заскрипевший засов и приподнял люк. Потянуло затхлой сыростью, а вот типичного амбре гнилой картошки и прочих овощей не было, видимо, за отсутствием таковых…

Я нацелился вниз автоматным дулом, а потом осторожно заглянул в погребной проём.

В квадрате тусклого утреннего света, прямо под люком, обнаружилась лежавшая там на спине, скрюченная человеческая фигура. И почти сразу стало понятно, что это какая-то, связанная по руками и ногам, одетая в тёмное, баба с кляпом во рту, которая при моём появлении стала извиваться и мычать с удвоенной энергией.

Я осторожно спустился по ступенькам, благо вниз вела достаточно прочная деревянная лестница. Без лишних церемоний я взял женщину за грудки и бесцеремонно потащил наверх. Бдительности терять всё-таки не стоило – мало ли что могло произойти вокруг, пока я тут шарился по подвалам со своей неожиданной находкой?

Но, вопреки пессимистическим ожиданиям, наверху ничего не изменилось. Безмолвный домина, далёкая канонада и столбы дыма за серым горизонтом – и ничего более.

Пока я пёр эту бабу на себе вокруг дома к крыльцу, сумел рассмотреть, что одета она вполне модно – тёмно-серый костюмчик с узкой, слегка распоровшейся по шву справа снизу, юбкой до колен, чулки телесного цвета, чёрные остроносые туфли на небольшом каблуке. То ли дорожный, то ли деловой стиль, хотя и выглядела барышня изрядно помятой. И по всему её облику можно было однозначно сказать, что среди этой только что перебитой нами компании она – человек абсолютно случайный. Ну не вписывалась она в эту кодлу ни полом, ни возрастом, ни внешним видом. Если это, конечно, не была какая-нибудь сверхтонкая военная хитрость. Хотя с чего вдруг такие шекспировские ходы? Тем более здесь и сейчас?

Дотащившись наконец до входа, я усадил её на ступеньки крыльца и начал рассматривать свой «трофей» более предметно. И что-то в её портрете вдруг показалось мне странно знакомым. Лицо и вообще… Я напряг память.

Блин… Да не может быть!!

На вид лет тридцать, худенькая, невысокая. Волосы тёмно-каштановые. Черты лица довольно правильные, но скулы широковаты, нос несколько длинноват, разрез глаз какой-то слегка восточный. Кого-то напоминает? Да, было что-то такое в её облике от Карлы Бруни и немецкой англоговорящей певицы из 1980-х Дженнифер Раш. И чисто автоматически сделав последний вывод и вспомнив, что некогда уже допускал подобные сравнения в отношении именно этой физиономии, я наконец понял, где и когда именно встречал эту мамзель. Что сказать – тесны оказались перекрёстки времён, причём даже больше, чем можно было предположить. Я никогда бы не подумал, что пресловутая «хронопереброска» и всё, что с ней связано, настолько похожи на обычную деревню, где все и всё про всех знают и постоянно сталкиваются в узком переулке, сцепляясь коромыслами или оглоблями… Хотя вряд ли подобная встреча была запланированной – скорее, просто совпадение… Вот уж кого не ожидал здесь встретить – боевую подругу, тоже из 1962 года, вот только совсем другой реальности… Чего же она-то тут забыла?

Видя мой оценивающий взгляд, связанная бабёнка продолжала мычать и энергично мотать головой, явно пытаясь что-то сказать…

Подумав с минуту, я всё-таки вынул тряпичный кляп из её рта. А вот развязывать пока погодил. А то, знаете ли, бывали случаи – если булавкой в сонную артерию не ткнёт, то уж когтями в рожу вцепиться может как не фиг делать…

– Je dois savoir ce qui se passe ici? – спросила женщина на том же галльском наречии, громко и с облегчением выдохнув ртом воздух.

– Хочешь знать, что происходит? – сказал я по-русски (дамочка этому очень удивилась). – Значит, так, мадам, – орать и звать на помощь не стоит, здесь всё равно больше никого нет. И можешь не представляться, красавица, я и так всё про тебя знаю. Твоё имя – Клаудия Воланта, а по маме – ещё и графиня Заклюева, хотя, честно говоря, в Российской империи графских родов с подобной фамилией отродясь не было. И по-русски ты, подруга, говоришь не хуже меня. Или будешь спорить и утверждать, что я ошибаюсь?

Вот это была сильная сцена, прямо-таки «по Станиславскому», словно сильный удар по лицу. На её стремительно побледневшем и осунувшемся лице за минуту отразилась сложнейшая гамма чувств – невероятное удивление сменилось смятением, быстро перешедшим в испуг. Ну да, испугаешься тут… Ведь действительно, откуда это первый же встреченный ей русский солдат (я даже и не сомневался в своей «первой встречности») может знать, кто она такая? Безошибочно опознав вот так, с ходу, едва увидев? Сдаётся мне, что впечатлительная дамочка сразу же начала подозревать обо мне и о себе незнамо что…

– Да… То есть нет… То есть да, спорить я не буду… И вы действительно совершенно верно назвали моё имя… Но, чёрт возьми, откуда вы меня знаете? Я, хоть убейте, не помню, чтобы мы когда-нибудь встречались…

Да, говорила она по-русски вполне чисто, и голос по сравнению с тем, позапрошлым, разом не изменился совсем…

Вместо ответа я глубоко вдохнул и, коротенько и чётко, как на партсобрании, рассказал некоторые страницы её биографии, очень надеясь на то, что в этой реальности всё-таки мало что поменялось. И, как выяснилось по её кратко-удивлённым репликам, сопровождавшим этот мой рассказ, угадал, хотя и с небольшими вариациями. Дочь шестнадцати лет, по имени Ирен, у неё действительно была. Только фамилия её здесь была не девичья, «Воланте», а «Ла-Тремуй» (в царской России это произносилось бы как «Тремуйль», или типа того), поскольку её объевшийся груш муж, бывший полкан французского Иностранного легиона, по имени Робер, ветеран вдребезги проигранной такими, как он, Индокитайской кампании, здесь был вполне себе жив.

Разумеется, болтать что-нибудь про то, как мы на пару лазили по радиоактивным пустошам Англии, выбирались из севшей на брюхо «Дакоты» или тырили гранаты для атомных гранатомётов «Дэви Крокет» в жёлтой, жаркой Африке, было совершенно бессмысленно, как и рассказывать, к примеру, про то, как мы, сугубо ради получения удовольствия, совокуплялись с ней в том отеле, в славном городе Бамако. Здесь-то ничего этого и близко не было, и в её памяти сведения о подобном отсутствовали напрочь. И очень жаль, потому что нельзя было спросить – от неё ли исходил приказ тем ребятишкам пальнуть мне в спину, или она тогда всё-таки осталась ни при чём? А то некий осадочек с того раза всё-таки остался…

– Не представляю, откуда вы всё это можете знать, – сказал здешний вариант Клаудии. Теперь на её лице был написан не испуг, а снова безмерное удивление…

– И, кстати, кто вы вообще такой и что здесь делаете? – тут же спросила она. На моё фамильярное обращение на «ты» она, похоже, никак не отреагировала, но мне при этом «выкала». Какая-то гипертрофированная, буржуазная вежливость или расчёт на снисхождение, раз уж действительно влипла?

– Ну, всё знать – это наша работа, – усмехнулся я и тут же представился крайним, киношным, ракетно-академическим именем из своего фальшивого удостоверения: – Капитан Башкирцев Андрей Ильич, Первое управление Главного разведывательного управления Советской армии. То есть я – из советской разведки. Надеюсь, это понятно? И в данное время мы здесь кое-что разведываем…

Конечно, не «меня зовут Бонд, Джеймс Бонд», но тем не менее я старался, чтобы эта белиберда прозвучала из моих уст как можно солиднее.

– То есть вы здесь не один?

– Попрошу не перебивать и не отвечать вопросом на вопрос, мы не в Одессе. В доме моя напарница, в окрестностях работают ещё несколько наших групп, а следом за нами сюда придут либо танковые армады с востока, либо прилетят тяжёлые бомбардировщики с атомными бомбами на борту. Но это уже в зависимости от результатов этой самой разведки. А вот что ты-то здесь делаешь, красавица? Да ещё и связанная по рукам и ногам, в подвале и с кляпом во рту? Ведь, насколько я помню, твой семейный бизнес – это какой-то там «экспорт-импорт»?

– А можно всего один вопрос?

– Валяй, задавай, – разрешил я, сразу же прикидывая, что именно буду врать ей в ответ, причём так, чтобы прозвучало убедительно. А то про каких-то там посланцев из будущего и альтернативной реальности рассказывать было совершенно бессмысленно – всё равно ни за что не поверит. Тем более что в тот раз её, насколько я помнил, кто-то нанимал за деньги и явно «втёмную», а я тогда и вовсе изображал чеха с неприличной фамилией…

– Скажите, а откуда разведка Советской армии столько знает о моей скромной персоне?

– Вообще-то, честно говоря, это я тебе задолблюсь объяснять, но если кратко – перед заброской мы обычно изучаем очень много разного сопутствующего материала, включая фото и досье людей, которыми наше ведомство когда-либо интересовалось. На память я не жалуюсь и вполне чётко опознал тебя, как человека, который может представлять интерес. Только, скорее, не для Министерства обороны Советского Союза, а для «соседей» из Комитета государственной безопасности, поскольку человек этот имеет какое-то отношение к контрабанде и контрабандистам. Я всё верно излагаю?

Для моей собеседницы это, похоже, было вторым неслабым шоком. Ей оставалось только горестно задуматься о том, что это за такие всемогущие, вездессущие и вездесрущие организации – ГРУ и КГБ? Особенно если они столько знают чуть ли не про каждого, кто живёт за «железным занавесом», а их сотрудники настолько круты, что способны держать в памяти целые картотеки? Но истерить или впадать в панику она не стала – тут надо отдать ей должное…

– Повторяю вопрос: что ты тут делаешь, в погребе, связанная и с кляпом во рту? – задал я тот же вопрос.

И она начала рассказывать. Несколько сбивчиво, поскольку не всегда сразу подбирала правильные русские слова, но всё же получилось вполне понятно.

Для начала, оказалось, что этот самый, стоявший сейчас рядом с домом, вертолёт принадлежал ей. Ну то есть как ей – бизнес её фирмы состоял в том числе в предоставлении состоятельным клиентам транспортных услуг, вплоть до отдания в аренду небольших летательных аппаратов. Сначала с их офисом связались по телефону, а дней восемь назад, то есть за неделю до того, как всё это началось, к ней пришли три вполне прилично одетых молодых человека (на вид им было лет по двадцать), которые арендовали этот «Сикорский» сроком на три недели с дальнейшей возможностью продления аренды. Заплатили сполна, наличными и не торгуясь. От услуг наёмного пилота (которого им, разумеется, предложили за отдельную плату) они отказались наотрез и сами перегнали вертолёт в этот самый Винтертор. При этом пилотское свидетельство и все разрешительные документы для полётов на подобном аппарате у них при себе были. Ну, по крайней мере, у одного из них точно. По словам Клаудии, эти юнцы производили впечатление, как она выразилась, «la feignant» и «le vavrien», то есть типичных бездельников и лоботрясов из числа «золотой молодёжи». То есть, на её взгляд, выглядели они более чем несерьёзно. О целях этой странной аренды (по словам Клаудии, большие вертолёты вроде этого «Сикорского» обычно брали в аренду для доставки каких-нибудь грузов или пассажиров в места, куда нельзя было добраться обычным транспортом, например в горы) они наплели что-то там насчёт ожидавшейся в ближайшее время грандиозной вечеринки у каких-то их друзей или знакомых, куда они с приятелями якобы собирались прилететь большой компанией (надо полагать, с девками, шампанским и травкой) на собственном вертолёте и тем самым поразить воображение принимающей стороны. Короче говоря, вроде бы привычные гнилые понты конченых мажоров. А маршрут их должен был пролегать куда-то на юг Франции, то ли в Сен-Тропез, то ли в Ниццу с Монако. В общем, с точки зрения простого обывателя, всё вполне убедительно. Разве что вертолёт такого размера был явно избыточен для подобного мероприятия. Хотя кто же знал – а вдруг эти выпендрёжники собирались напихать в геликоптер весь наличный женский состав какого-нибудь кабаре? Ведь у них здесь, до позавчерашнего дня, был абсолютно «свободный мир», где за деньги можно было абсолютно всё, и решительно никто не мог запретить буржуйским сынкам подобным вот образом беситься с жиру…

– И что было дальше? – спросил я, подумав, что со стороны разговор вооружённого советского танкиста с сидящей на ступеньках крыльца связанной женщиной должен смотреться совершенно сюрреалистически. Но чего только не бывает на этом свете, а тем более – во время атомной войны…

Дальше у них тут, как легко догадаться, началась полная жопа – завыли сирены раннего оповещения, заголосила со своими предупреждениями гражданская оборона, на горизонте, над городами и военными объектами начали подниматься грибы ядерных взрывов. Любую информацию, кроме страшных слухов, отрубило сразу же. Никто толком не мог понять, что происходит, никто ничего не знал, никакой связи не стало (ну это я за последние двое суток слышал уже неоднократно и от многих). Обезумевшие толпы побежали на юг, к побережью Средиземного моря.

Но, как это ни покажется странным, в этой невообразимой кровавой каше всё-таки нашлись люди, которые не бросились бежать вслед за всеми куда глаза глядят и поддавшись стадному инстинкту, а почему-то вдруг решили попробовать ещё и заработать на этом. В каком дыму и каком бреду все они были – даже не могу себе представить, но в их числе оказалась и Клаудия со своей весьма мутной роднёй. Разумеется, когда привычный всем мир в одночасье посыпался в тартарары, любые, всё ещё уцелевшие и не мобилизованные европейскими армиями и прочими госструктурами (а в Западной Европе такую мобилизацию просто не успели провести – уж слишком быстро всё случилось) самолёты и вертолёты, а также горючее для них и услуги пилотов, говоря культурно, «резко подскочили в цене». Это выглядело более чем логично, поскольку возникло слишком много желающих немедленно (и желательно с комфортом) убраться как можно дальше в южном направлении. Хоть в ту же Северную или Западную Африку, которые противник, в лице «проклятых русских», вряд ли станет бомбить…

– Ты ебан… То есть сошла с ума, – только и сказал я на это. – У вас тут что, действительно печатают деньги на ядовитой бумаге?! Это кем же надо быть, стремясь извлечь какую-то личную выгоду в момент, когда вокруг царит хаос и гибнут миллионы? Какая, на хрен, прибыль, если любые деньги уже сейчас ничего не стоят и годятся только для разжигания костров или растопки печек, как, впрочем, и любая другая бумага?

– Мне заплатили золотом, причём вперёд, – невесело усмехнулась Клаудия. Теперь-то она, кажется, вполне понимала все резко негативные последствия подобной алчности…

– И что? Даже если тебе отвалили монет или жёлтых брусков по весу вертолёта, для тебя это всё равно получается невыгодная сделка, поскольку от золота проку будет не больше, чем от бумажных денег – ведь его нельзя жрать! Ни ложкой, ни намазав на хлеб! Надо было брать лекарствами, консервами, семенами или патронами наконец…

На это Клаудия сказала, что теперь она, кажется, это вполне осознаёт (дошло наконец – кажется, ещё дедушка Ленин считал, что иногда посидеть в застенке бывает полезно для ума), но ровно сутки назад для неё это было вовсе не очевидно. Ну да, пока атомная бомба не упадёт персонально на твою дурную голову, все сопутствующие этому неприятности кажутся далёкими и впрямую не касающимися тебя. В общем, когда всеобщий глобальный звиздец только заваривался, какие-то, судя по всему, весьма милые её сердцу то ли друзья-приятели, то ли партнёры по тёмному бизнесу, которых она фамильярно именовала «Арман и Этьен», прибежали к ней с одним или несколькими чемоданами рыжья, желая срочно купить какой-нибудь вертолёт. Встретились они не особо далеко отсюда, в Нанси. В остальном, из своих документов, хозяйка вертолёта откуда-то знала (это более чем логично, такие вещи полагается отслеживать), что тот, сданный в аренду, аппарат на момент начала войны продолжал стоять в Винтерторе и никуда оттуда не улетал. Ну, в общем, большой и незадействованный исправный вертолёт – и, считай, совсем рядом. Как говорит один мой периодически керосинящий знакомый – наливая да пей… Разумеется, Клаудия решила немедленно вернуть своё, тем более что других, быстрых и готовых вариантов не было, поскольку большая часть оставшегося в её распоряжении авиапарка ещё до начала войны находилась в Африке. Именно поэтому вчера вечером она вместе с несколькими своими людьми и новыми владельцами вертушки прилетела сюда, а точнее в аэропорт Энсхейм на окраине Саарбрюкена…

У них тут, на второй день атомной войны, аэропорты продолжали работать – чудеса, да и только! Я попытался представить себе, как в охваченный военной паникой аэропорт, где все мечутся, орут и слёзно просят увести их хоть куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда, вдруг прилетают некие стремящиеся заработать денег господа во главе с дамой – и понял, что подобная картинка решительно не укладывается у меня в голове…

– Ты долбанулась? – спросил я. – Вы с приятелями обкурились или просто камикадзе по жизни? Летать по каким-то там шкурно-коммерческим делам в момент, когда небо над Европой буквально набито военными самолётами, идут воздушные бои и атомные бомбардировки? Нет, ты точно не в себе…

Клаудия ничего не ответила, только как-то особенно злобно посмотрела на меня. Похоже, дело тут было в пресловутой женской логике, которая в какой-то момент явно дала сбой. А какой женщине приятно признавать вслух, что она дура? Правильно – никакой…

– И что у тебя за «частный самолёт»? – поинтересовался я на всякий случай.

Оказалось, какой-то вариант двухмоторного «Бичкрафта» С-45. Небольшая поршневая транспортная машинка, способная кроме двух пилотов вмещать не менее пяти пассажиров, с дальностью под 2000 км. И для нас это, похоже, представляло некоторый интерес. Конечно, я ещё и близко не обсуждал с напарницей этот щекотливый момент. Но если наше дело действительно удастся закончить быстро и прямо здесь, нам, видимо, придётся как-то добираться до одного из известных мне (или каких-то ещё, если они тут существуют) порталов. Причём делать это придётся очень быстро. Допустим, я-то могу вернуться без каких-либо технических средств, а вот Кэтрин это точно необходимо. И до любого из этих самых порталов было неблизко. Так что самолёт мог нам очень пригодиться…

– И какой у тебя был план относительно возвращения кровного вертолёта? – поинтересовался я.

Как оказалось, тут всё было предельно просто. Наверное, потому, что ни она, ни её «золотые друзья» не хотели особо задумываться об этом. Для начала Клаудия решила заявиться в Винтертор одна, на автомобиле, без оружия и с некоторым количеством золотишка. Приехать и заявить, что, в связи с, как говорят в уголовке, вновь возникшими обстоятельствами прежний договор об аренде более не действителен. Далее вернуть им деньги, чистым золотом и с процентами (это же хорошая сделка!), ну и так далее. А больше всего она, как я понял, надеялась на то, что эти самые арендаторы уже просто сбежали куда-нибудь, тупо бросив вертолёт.

– И ты сунулась одна, вот так, на фу-фу? Зная, что кругом идёт война и тебе по дороге может встретиться чёрт знает кто – тот, кто тебя изнасилует, возможно даже часто-густо-коллективно, а потом убьёт, ну или сперва убьёт, а потом изнасилует, в придачу ещё и ограбив? – удивился я. – По-моему, ты или очень смелая, или очень глупая. А что, кстати, должно было произойти, если они вдруг не согласились бы взять деньги и вернуть вертолёт?

В этом случае, как легко догадаться, вступал в действие некий «План Б». Тогда, чуть позже, в Винтертор должны были приехать те самые Арман и Этьен, в сопровождении нескольких человек (естественно, все вооружённые) и отобрать своё силой, даже в случае какого-то сопротивления, которое всерьёз, похоже, не рассматривалось…

– И что пошло не так? – задал я вопрос.

Как я и предполагал, никакого разговора у них не получилось. Клаудия оказалась наивна и недальновидна, поскольку рассчитывала встретить всего лишь троих мажоров. Но приехав, она вместо этого нарвалась на два десятка незнакомых ей вооружённых «леваков», которые к тому же были заняты чем-то важным. Не став тратить драгоценное время, они просто скрутили алчную гостью (кстати, отобранное у неё золотишко должно было лежать где-то в доме), связали её и кинули в подвал. Видимо, чтобы маленько охолонула. После чего про неё, похоже, вообще забыли. Последнее обстоятельство максимально затрудняло реализацию «Плана Б». Тем более что к перестрелке с превосходящими силами Клаудия была не готова, поскольку у неё было всего-то семь человек…

– Ну и где они, эти твои «семеро смелых», включая Армана с Этьеном?

Клава сказала, что уговор был такой: сначала едет она одна, а они ждут два часа и, если она не вернётся, являются сюда, за вертолётом, всей гурьбой. При этом «двое ребят» должны были поехать за ней сразу же, на другой машине. Но машина, которую им удалось найти, не хотела заводиться, других в охваченном паникой аэропорту не было, и они сказали, что догонят её…

– Снова здорово… И что – догнали?

На это моя собеседница только отрицательно мотнула головой.

– Ну и чем ты думала? Я так понимаю, ты заявилась сюда вчера, поздно вечером. Если речь действительно шла о двух часах, а двое твоих громил вообще должны были ехать следом, то они должны были явиться за тобой ещё ночью. Но уже утро, а их нет. И где они? Ведь явно что-то случилось!!

Клаудия сказала, что и сама не может этого понять. Когда она выезжала с этого аэропорта на окраине Саарбрюкена, вроде бы завыли сирены воздушной тревоги, а потом позади, где-то над городом, были слышны какие-то взрывы, а возможно, и шум реактивных самолётов. Правда, она успела отъехать на приличное расстояние и поэтому мало что видела и слышала. Сначала Клава испугалась, но потом поняла, что сирен больше не слышно, а «что-то» взрывалось в городе, а отнюдь не в аэропорту. Поэтому она решила не паниковать, не стала разворачиваться и возвращаться, а всё-таки двинула прямиком сюда. Но, так или иначе, никто за ней до сих пор не приехал, не выручил и не уделал этих чёртовых сопляков. И это её особенно нервировало…

– И что твои Арман и Этьен собиралась делать с вертолётом? – уточнил я.

– Откуда я знаю? Погрузить что-то или кого-то и лететь из точки «А» в точку «Б». Остальное – не моё дело. Я же сказала, это люди, которым я кое-чем обязана, вдобавок попросившие об услуге…

– Те двое, что должны были осуществлять непосредственное сопровождение, за тобой точно не ехали? – спросил я, понимая что, увы, не смогу ничего прояснить в картине произошедшего. Ведь прошлым вечером нас здесь ещё не было…

– Нет, не ехали…

– Вы здесь совсем идиоты?! Неужели до вас всех до сих пор не доходит, что идёт атомная война?! Ты понимаешь, что на Саарбрюкен в любой момент может упасть водородная бомба?! Если уже не упала! А ты тут о каком-то золоте и деньгах печёшься, вертолёты делишь… Что, совсем нечем заняться? А на случай, если сорвётся вообще всё, у тебя и твоих коллег был хоть какой-нибудь план?

– Не было! Так ведь и никакого ядерного взрыва в Саарбрюкене не было! Если бы был – я бы увидела!!!

Ну да, у Гитлера в июне 1941-го тоже не было никакого «Плана Б», на том он и погорел…

– Железная у тебя логика. Ну не было, так будет. А взрывы эти в городе хоть и не ядерные, но ведь явно неспроста. И ничего хорошего вокруг в последние сутки, похоже, не происходит. Хорошо, допустим, вы каким-то способом заполучили бы этот вертолёт. Что вы все собирались делать дальше?

– Забрав вертолёт, перелетели бы на нём обратно, в тот самый аэропорт Энсхейм, на окраине Саар-брюкена, где меня ждёт самолёт. Далее Арман и Этьен должны были отправиться на вертолёте по своим делам, а я со своими людьми – улететь в Алжир и далее – в Дакар…

– Замечательно. И что? Наверное, ты уже успела догадаться, что раз за тобой не приехали, с твоими людьми произошло что-то ну очень плохое? Ведь сейчас это как не фиг делать. Думаешь, твои люди всё ещё ждут тебя в аэропорту? За это время их сто раз могли убить или обездвижить, а самолёт отжать в свою пользу – сейчас на такое желающих хоть отбавляй. И наконец, почему бы им просто не плюнуть на всё и не улететь без тебя?

– Это невозможно! – почти взвизгнула, явно выходя из себя, Клаудия (чувствовалось, что мои слова заставили её всерьёз задуматься). – Они все сто раз проверенные! Они должны были меня искать!!!

– Ага, щас… Но ведь не ищут же! Так что, как знать, всё течёт, всё меняется. И времена, и люди… Мало ли? В такое «интересное» время нельзя быть ни в чём уверенным…

– Когда я услышала лязг гусениц, а потом и стрельбу в доме, я решила, что это за мной!

– Поздравляю, не угадала! Стало быть, ты с чего-то решила, что эти твои, вооружённые лёгким стрелковым оружием, опричники оказались способны захватить танк или бронетранспортёр?! На это твоей фантазии хватило?! А ведь куда логичнее было предположить, что на чём-то гусеничном сюда могли заявиться представители одной из воюющих сторон, встречаться с которыми тебе-то точно нет никакого резона. Это твоё счастье, что я смог тебя опознать. А то сейчас всех лишних, как правило, банально пристреливают… Ну, и где теперь искать твоих бодигардов, на том свете или ещё на этом?

– В любом случае, они должны ждать меня в Энсхейме ещё сутки, до сегодняшнего вечера! – выпалила моя собеседница. По голосу чувствовалось, что она уже ни в чём не уверена и, наверное, вот-вот заревёт…

– Я так думаю, что теперь они уже ничего и никому не должны. Тем более до вечера столько всего может измениться, если уже не изменилось… Ты не задумывалась, что если там, в Саарбрюкене, со вчерашнего вечера что-то продолжает гореть и взрываться – может, в городе и в аэропорту всё это время идёт бой? Конечно, канонады вроде бы не слышно, но мало ли? Танки прорвались, какой-нибудь десант спустился или просто диверсанты жару дают? А при всём при этом твои люди давно убиты, а аэропорт со всем движимым и недвижимым имуществом или сгорел или превращён в руины?

– Я всё-таки надеюсь на лучшее…

– Какой безмерный оптимизм, мля! Так… Ладно. Будем считать, что тебе повезло, поскольку нам тут ещё нужно дождаться одну персону…

– Прямо тут, на этой заброшенной ферме?

– Да, прямо тут.

– Зачем? И в чём тут, собственно, везение?

– Затем, чтобы убить. Или, выражаясь языком казённых документов, «ликвидировать». Так же, как мы уже ликвидировали твоих недавних обидчиков. А потом нам надо будет убираться отсюда, и этот вертолёт нам очень пригодится. И, так уж и быть, до Энсхейма мы тебя подбросим, тут вроде недалеко. А дальше, уж извини, – сама. Это всё, что я могу для тебя сделать. Устраивает такой вариант?

– Как будто у меня есть выбор…

– Правильный ответ. Значит, так. Сейчас я тебя развяжу, и мы пойдём в дом. Там ты посидишь в какой-нибудь из свободных комнат и подождёшь развязки. Ждать, будем надеяться, придётся недолго – до полудня этот вопрос должен решиться. Да, сразу предупреждаю, не надо пытаться бежать и делать иные фатальные глупости. Задёргаешься – просто пристрелю, и всё. Это понятно?

– Да.

– Замечательно. Только имей в виду – твои вчерашние знакомые сейчас валяются по всему дому. Причём в дохлом и очень непрезентабельном виде. Так что падать в обморок не стоит, а если хочешь блевать – лучше блюй сейчас. Кстати, а это мысль… Сходить по большой или малой нужде желание есть?

Она отрицательно замотала головой. Странно, пролежав целую ночь в связанном состоянии – и не хотеть писать и какать? Хотя, если тут всё на нервах, и к тому же вчера она сунулась сюда на голодный желудок – всё может быть…

– Ну, моё дело предложить, – сказал я, разрезая штык-ножом вязки на её руках и ногах. – А то я, честно говоря, даже не знаю, где у них тут туалет…

Освобождённая Клава с трудом разогнулась и, упёршись затёкшими руками в крыльцо, поднялась на ноги. Было видно, что за время нашего разговора она прилично замёрзла в своём тонком костюмчике.

– Вперёд, Ла-Тремуевна, – подтолкнул я её в спину стволом «АК-47». – Шаг вправо, шаг влево – и я стреляю…

И в этот момент подумалось – а вдруг она действительно побежит, и я стрельну? С одной стороны – шикарный шанс рассчитаться за тот выстрел в спину. А с другой – а вдруг она не имела к этому эпизоду никакого отношения и вся месть, как говорят, «мимо кассы»? Тогда получится – убил просто так, а это не предмет для гордости. Хотя для меня здесь стрельба по живым мишеням превращалась в нечто обыденное…

Былую прыть этой Тремуевны я ещё не успел забыть, но сейчас никаких попыток к бегству она предпринимать даже не пыталась. Похоже, была в абсолютно подавленном состоянии. В принципе, окажись я на её месте – тоже «поплыл» бы.

Когда мы вошли в полутёмный дом, она мелко затряслась от вида неряшливо сваленных рядом со входом трупов. А когда, уже поднимаясь на второй этаж, нам пришлось перешагивать через тело той девчонки в красной блузочке, она и вовсе начала всхлипывать. При этом никаких вопросов относительно их вида, количества и прочего задано не было, но я подозревал, что при виде валявшихся в коридоре второго этажа жмуров этот слабый женский организм таки может лишиться чувств – и возись потом с ней, снова таскай на своём горбу, отливай водой, приводи в чувство…

Поэтому, пока она не успела толком рассмотреть эти, срезанные стрельбой в упор, мёртвые тела, я поспешил втолкнуть её в дверь какой-то свободной комнаты, чуть в стороне, правее общей «баталии». Там не было трупов, но зато были буфет с какой-то посудой, тумбочка, пара стульев и застеленная койка – массивно-железная, явно двуспальная кровать с панцирной сеткой и металлическими шарами на спинке. Наверное, именно на такой и должны были спать, а также строгать новых немцев разные там конюхи и горничные, слуги почтенных немецких господ-бюргеров времён кайзера Вильгельма и позапрошлой Мировой войны.

Мягким толчком автоматного ствола я посадил Клаудию на койку, а потом (признаюсь – действовал я не очень профессионально, поскольку соответствующей практики не было) приковал запястье её левой руки к спинке этой самой древнегерманской кровати удачно завалявшимися у меня в кармане наручниками (вот что значит предусмотрительность, как знал, что пригодятся!), отжатыми у тех покойных срамников.

– Зачем? – только и спросила она слабым голосом, глядя на мои манипуляции.

– А для гарантии, чтобы не сбежала раньше времени. Хочешь – лежи, хочешь – сиди. А это тебе, чтобы не скучала…

Сказав это, я сходил в соседние комнаты и, немного пошарив там, принёс ей открытую, но не слишком пустую бутылку с каким-то винищем, заодно прихватив относительно чистый бокал и удачно оказавшийся рядом керамический кувшин с водой. Чтоб могла, так сказать, и попить, и выпить. Кстати, в случае с запечатанным пузырём мог возникнуть новый конфуз – где у них тут штопор, я не знал (конечно, где-то он обязательно должен был быть, раз они накануне столь бурно бухали, но на фиг мне сдалось – лишний раз рыться среди покойников?), а открывать вино автоматным шомполом или лихим, псевдогусарским методом отбивания горлышка я как-то не умею. Поставив бутылку и бокал на тумбочку рядом с кроватью и не получив в свой адрес каких-либо дополнительных вопросов или реплик, я решил что, таким образом, вопрос с временным содержанием военнопленной был решён мной вполне удовлетворительно. Далее я вышел обратно в коридор, прикрыв дверь снаружи.

– Кто это там? – неожиданно услышал я знакомый глуховатый голос за спиной.

Резко обернувшись, я увидел стоявшую позади меня Кэтрин. Напарница уже успела снять с себя всё лишнее, разоблачившись до белья. Теперь засохшей крови на ней было куда меньше, а сама она перестала походить на мертвяка или зомби. Кстати, видел я подобное уже во второй раз за эту «командировку», не дай бог, будет третий, четвёртый и далее по списку…

Вновь оклемалась, стало быть, неубиваемая эрзац-баба, с встроенной функцией Терминатора…

А я и не заметил, как за всякими мелкими делишками и разговорами пролетело два часа (посмотрел на свои наручные – блин, так и есть), и она, как по будильнику, очухалась. Ну раз так, добро пожаловать обратно, в эту довольно дерьмовую реальность…

– Долго рассказывать, – ответил я. – Можно сказать – старая знакомая и вдобавок ещё и хозяйка стоящего возле дома вертолёта. Мне интереснее другое – почему твои умные приборы её не засекли?

– А где она была? – уточнила напарница без тени удивления в голосе.

– В подвале или, если его можно так назвать, погребе одного из сараев на заднем дворе. Лежала связанная и с кляпом во рту.

– Не могу точно сказать, командир. Постройки здесь сплошь старые, капитальные, из камня и толстого дерева. По идее, такой дом слегка экранирует, стены сарая экранируют, почва тоже. И, возможно, я на неё просто не обратила внимания. Тепловая отметка от неподвижного человека, долго пролежавшего неподвижно, да ещё и на холоде, слабая. Соответственно, такой маломощный сигнал аппаратура может неправильно идентифицировать, посчитав его не за человека, а какое-нибудь мелкое животное, скажем, лисицу, кошку или крысу…

– Понятно. Значит, в вашем продвинутом мире идеала всё равно нет, как и в этом. Очень жаль…

– И что она здесь делает? – спросила Кэтрин, пропустив мимо ушей мою последнюю реплику.

– Захотела отобрать у этих придурков свой вертолёт, но, как я понял, была не слишком убедительна…

– Я не про это, командир. Учитывая окружающую обстановку, вертолёт теперь всё равно ничей и им может воспользоваться кто угодно, а точнее – любой, первый, кто окажется поблизости. И, исходя из этого, мне непонятно – почему она до сих пор жива? И зачем она нам?

– Ты это, полегче… Всё-таки давай не будем мочить тут всех подряд… Есть же какие-то пределы даже в этом заплечном бизнесе?! Как-никак, она была безоружна. А жива она ввиду необходимости…

Выдав, чисто автоматически, эту фразу, я понял, что ляпнул сие совершенно не подумав. Действительно, а какая тут жгучая необходимость? Моя, персональная, положительная реакция на воспоминания? «Джон Коннор излишне тепло относился к Терминаторам серии «Т-800»»?! Так это же всё лирика, не относящаяся к делу…

– Какой необходимости? – переспросила напарница.

Вот как ей, блин, объяснишь?

– Если мы с тобой сегодня ликвидируем крайнюю, оставшуюся цель, наше задание будет выполнено, так? – начал я, не очень надеясь хоть в чем-то убедить этот непробиваемый биомашинный интеллект.

– Так, – согласилась Кэтрин.

– А если это так, нам, а точнее, прежде всего тебе, поскольку я-то точно смогу обойтись и без этого, для возвращения обратно нужно будет добираться до одного из действующих спасательных порталов. По прошлой встрече с тобой мне известны четыре таких портала, которые находятся в Восточной Германии, Ливии, России и Иране. Я всё верно запомнил? Или где-то есть ещё какие-то дополнительные «точки» подобного же назначения?

– Нет, всё верно, командир.

Ну, не очень-то я ей поверил, хотя она же всего-навсего инструмент и всей информацией может не обладать. А сколько всего таких порталов и где они находятся – ей могли и не сообщить. Хотя, ладно, четыре так четыре, как говорят у нас, в колхозе – нашим легче…

– А раз всё верно, на текущую повестку дня неизбежно выходит вопрос: как быстро и по возможности незаметно добраться до одного из указанных порталов. При условии, что вокруг нас, культурно выражаясь, полыхает натуральная атомная война и кругом творится полный пиз… в смысле, хаос. Я доходчиво излагаю?

– Да. Согласна.

– Ну а раз согласна, должна знать, что у этого вертолёта, при всём моём уважении к дяде Игорю Сикорскому, дальность всё-таки маловата для перелётов типа того, который нам предстоит. А у этой тётеньки, которую я только что достал из погреба и развязал, тут, совсем близко, в аэропорту Энсхейм, стоит, считай под парами, исправный и заправленный под пробку самолёт типа С-45. И я решил, что этот самолёт может нам пригодиться, тем более что другого мы уже можем и не найти…

– Это понятно, командир, но всё-таки почему она ещё жива?

– Блин, что тут непонятного?! У нас это называется – жизнь в обмен на информацию! Она рассказала всё, что знала, а я за это пообещал её не убивать! Потому она и жива! Что не ясно?

– Обещать можно всё что угодно. Поскольку это логически правильное действие, с точки зрения человеческой психологии. Ведь люди склонны до последнего верить в лучшее. Но это вовсе не означает, что нужно каждый раз обязательно выполнять обещанное…

– А, ну да… Я же забыл, кто ты такая… Раз ты по-другому не понимаешь, слушай приказ: эту дамочку берём с собой и до поры до времени не трогаем! Вопрос о том, кому жить, а кому умирать, будем решать, когда доберёмся до самолёта! Это, надеюсь, понятно?

– Принято, – только и сказала Кэтрин. – Раз вы командир – вам решать. Но таскать за собой лишнего человека – это в нашей ситуации просто ненужные хлопоты.

«Ну, хоть раз чисто формальная должность мне пригодилась», – подумал я, одновременно сообразив, что, пожалуй, эта Клава Ла-Тремуевна могла и услышать что-то из нашего разговора. Конечно, кровать, к которой она была прикована, стояла далеко от двери, да и продолжающиеся взрывы за горизонтом создавали необходимый шумовой фон, но мало ли? Кстати, со стороны мы, наверное, выглядели как некое яркое воплощение бреда сумасшедшего – в полутёмном коридоре, да ещё рядом со свежими трупами беседуют прикинутый в облачение советского танкиста мужик с автоматом Калашникова за плечом и изрядно помятая бабенция в белье и окровавленных повязках. И, кстати, мы начисто забыли о том, что в это время происходило снаружи…

– Ты куда-то собралась? – спросил я у напарницы.

– Вниз. Полагаю, на здешней кухне должна быть вода. Надо привести себя в порядок…

– Тебе помочь или посторожить снаружи? Кстати, а что там, на свежем воздухе, происходит? А то мы как-то отвлеклись…

– Лучше если поможете. Ничего опасного снаружи не происходит, я контролирую обстановку, в радиусе пяти километров точно нет никакого движения. Но знаете, что меня удивляет, командир?

– И что же тебя удивляет? – спросил я, несколько офигев от того, что биороботам из будущего, оказывается, присуще такое старомодное чувство, как удивление.

– С момента нашего прибытия сюда моя аппаратура не фиксирует никакого движения за пределами примерно восьмикилометрового радиуса вокруг нас. Но ещё больше удивляет то, что там не фиксируются и никакие живые объекты, даже совсем мелкие, типа мышей, белок или птиц. И это очень странно…

– И не говори… Хочешь сказать, что за восемь километров от нас вдруг почему-то умерло всё живое? Причём одномоментно и неожиданно?

– Выходит, что так. Но никаких ядерных взрывов или критических повышений радиационного фона ни в самом Саарбрюкене, ни в его окрестностях приборы при этом почему-то не зафиксировали…

– Н-да, ещё одна хренова загадочка. Ладно, будем добираться до аэропорта – может, по дороге что-то и выясним…

И, сказав это, я понял, что на душе становится как-то совсем не комфортно. Ведь современная война ядерным оружием, увы, не исчерпывается, и, не дай бог, нарваться на что-нибудь не столь громкое, пусть лишённое ярких кинематографических спецэффектов, но не менее убойное – например что-нибудь бактериологическое или химическое…

Далее мы с напарницей медленно пошли вниз.

Да, водопровода здесь действительно не было (явный атавизм из прошедших времён, хотя сортир во дворе не такая уж редкость и для Европы начала следующего столетия), но водой ныне покойные квартиранты всё-таки успели запастись – колодец-то где-то тут, судя по всему, наличествовал, а может, и колонка какая-нибудь.

На местной кухне, размещавшейся на первом этаже здания, именно там, где я сразу и предположил, похоже, отродясь не варили ничего, кроме кофе, возможно, по причине генетической нелюбви к мытью посуды (честно говоря, сложно найти человека, который любил бы подобное). Поэтому питались товарищи дохлые революционеры явно всухомятку, бутербродами и консервами. Доказательством этому служили многочисленные разбросанные там и сям по кухне разнокалиберные, опустошённые жестяные банки с яркими этикетками, в некоторых из них, ну совершенно по-нашему, были погашены сигаретные бычки (ну да, как же, помним рекламный слоган: «Рижские шпроты – полвека на российском рынке пепельниц»).

Однако воды оказалось более чем достаточно – две полные доверху деревянные то ли бадьи, то ли небольшие бочки и ещё штук шесть больших вёдер. А на плите, которую крайний раз, похоже, топили прошлым вечером, стоял солидных размеров (литра этак на три, не меньше) старинный кофейник и две здоровенные металлические кастрюли (их размеры заставляли вспомнить эмалированные баки, в которых во времена моего позднесоветского детства особо консервативные домохозяйки, было дело, кипятили на газовой плите бельишко) со всё ещё слегка тёплой водой. Подозреваю, что мою сверхстойкую напарницу вполне устроила бы и ледяная вода, прямиком из осенней реки или ручья.

Увидев это богатство, окровавленная Кэтрин несколько воодушевилась и немедленно скинула с себя последние остатки бельишка вкупе с прилипшими к телу затвердевшими повязками, в течение минуты оставшись голенькой, несмотря на то, что на кухне было довольно холодно. И я уже совсем не удивился тому, что страшная резаная прореха на её животе за каких-то два часа превратилась просто в широкий багровый рубец. «Быстро же она, однако, регенерирует, – подумал я, – прямо как те ящерицы с постоянно отрастающим хвостом». И одновременно поймал себя на мысли, что никаких следов от недавних огнестрелов на обнажённом пропорционально сложенном теле напарницы уже вообще не видно…

Разумеется, мыло на кухне тоже нашлось, причём вовсе не то, каким моют хозяйство. Привычного русскому человеку «штыревого» умывальника нигде не было, но, похоже, именно здесь имели обыкновение умываться и чистить зубы незадачливые «квартиранты» – на стене висело потёртое зеркало, под ним торчало большое корыто с мутной водой на донышке, на столе рядом – два больших кувшина, несколько расчёсок и зубных щёток, пара тюбиков зубной пасты и кусок туалетного мыльца.

Соответственно, дальнейший процесс отмывания выглядел предельно просто. Поскольку корыто Кэтрин проигнорировала, я зачёрпывал ведром (кувшины оказались маловаты для подобного) тёплую воду из стоявших на плите кастрюль, вставал на один из найденных здесь же табуретов и медленно лил воду на намыленные голову и плечи напарницы. Её осенний холод и мокрый пол не смущали совершенно (она ничуть не посинела, и озноб её тоже не бил), а я был полностью одет и обут, так что меня подобное и подавно не волновало.

– Пойду оденусь, – сказала Кэтрин пять вёдер спустя, отложив мыло и, видимо, сочтя себя отмытой добела, на манер Майкла Джексона. И, поскольку никаких полотенец под рукой не обнаружилось, вышла из кухни как была, соблазнительно-голая и блестяще-мокрая, шлёпая босыми ступнями и капая на пол текущей с волос водой.

Я за этой недобитой русалочкой не пошёл, сочтя, что подобной эротики с меня на сегодня, пожалуй что, хватит.

Вместо этого я занялся другим, вполне полезным делом. Тёплой воды после прошедшей процедуры омовения осталось ещё много, а на том же столе с туалетными принадлежностями я углядел вполне себе приличную жиллеттовскую бритву и помазок. Два раза намекать в сложившейся ситуации было излишне, и я, как сумел, намылил щёки и подбородок, после чего постарался соскоблить с физиономии наросшую щетину. Света в кухне было недостаточно, но вроде всё получилось. Вообще, бритье – одна из тех гигиенических процедур, о которой здесь очень многие (конечно, имея в виду тех, кто вообще выживет, так сказать, «в сухом остатке») забудут, причём надолго, если не навсегда…

Смыв с лица остатки мыла, я увидел среди зубных щёток и прочих туалетных причиндалов какую-то мелкую склянку без наклейки, с прозрачно-зеленоватым содержимым. На шампунь жидкость явно не походила – слишком жидкая. Вылил немного на пальцы руки, понюхал – что-то явно спиртосодержащее, точно или одеколон или лосьон. За неимением лучшего протёр побритую физиономию этим нечто. Слегка защипало, что было вполне ожидаемо. Подумав, рассовал бритву, помазок, мыло и склянку себе по карманам. Мало ли, может ещё пригодиться. Им-то оно точно больше ни к чему…

Покончив с этим утренним туалетом, я услышал приближающийся со второго этажа стук каблуков. Потом появилась и сама напарница. Уже вполне обсохшая (только голова её была обмотана длинным белым полотенцем) и переодевшаяся. На сей раз – в тёмное. Она сумела подобрать для себя нечто подходящее – чёрные остроносые туфли на минимальном каблуке, чулки или колготки цвета чуть темнее телесного и свободное чёрное платье длиной чуть ниже колен, с короткими рукавами, белым отложным воротником и узкими манжетами этих самых рукавов. Из собственного, таскаемого за собой гардероба, она это надыбала или пошарила по здешним шкафам и углам – бог его знает.

На первый взгляд ходячая машинка для убийств была бодра, свежа и боеготова.

– Всё нормально? – спросил я, наблюдая, как она, умудрившись ни разу не поскользнуться на каблуках на мокром полу, молча проследовала к кухонному зеркалу. – Ты, часом, никого не убила, пока я тут брился?

– Нет, зачем же? – изобразила она удивление, сняв с головы полотенце и причёсываясь одной из трофейных расчёсок, излишне фотогенично улыбаясь при этом своему отражению. Всё-таки, по-моему, её «встроенная модель поведения» не слишком сильно отличалась от обычной среднестатистической бабы, если она, конечно, не прикидывалась…

– Может, мне тогда пойти самолётовладелицу отстегнуть?

– Пока не стоит, командир.

– А как она там вообще? – спросил я. Ведь спрашивая о новых убийствах, я прежде всего имел в виду именно Клаву, поскольку ликвидировать вторую (если хронологически – то первую) пленную было точно ещё не время.

– Выпила полбутылки вина и, кажется, спит.

– Ну, ладно, если так.

Далее мы с ней пошли перебирать наш не особо обильный арсенал. С трофеями так обычно и бывает – стволов много, а вот боезапаса для них с гулькин хрен, расстрелял что было в магазине – и можно выкидывать. Не эффективно и не экономно, короче говоря. Первым делом я перегрузил бритвенные принадлежности из своих карманов в вещмешок. Напарница последовательно осмотрела наличное оружие. Пистолетами не заинтересовалась, зато зарядила один «Узи» и одну винтовку G3 и заменила коробку с лентой в РПД. После чего, накинув поверх платьица ту же чёрную танкистскую куртку (что вполне вписалось в общий ансамбль), она в несколько приёмов перенесла всё оружие (исключая указанный выше еврейский пистолет-пулемёт и пару запасных обойм к нему) и оставшуюся у нас поклажу (а её теперь было всего ничего – все свои причиндалы Кэтрин переложила в найденную где-то в доме объёмистую сумку из брезентухи, плюс мой вещмешок и несколько подсумков и противогазных сумок, набитых патронами и снаряжёнными магазинами) в вертолёт.

Пока она это делала, я, сидя на подоконнике второго этажа, вставлял патроны в опустошённый накануне магазин к «калашу». Зарядив, убрал снаряжённый рожок в подсумок, взял бинокль и осмотрел окрестности.

За мутноватыми, давно не мытыми стёклами не обнаружилось ничего нового. То же осеннее поле, дорога со свежими следами гусениц нашего БТР-50, сам бронетранспортёр, стоящие у входа машины, дым на горизонте и более ничего.

Вошла напарница с «Узи» в руках, пряча запасные обоймы в боковые карманы куртки. Вид у неё при этом был предельно деловой.

– Что у нас плохого? – поинтересовался я.

– Аппаратура засекла какое-то движение.

– А точнее? Что? Кто? Откуда?

Не дай бог, если в нашу сторону прёт неважно чей, но танковый или механизированный батальон…

– Что-то приближается к нам с юго-запада. И, судя по скорости, высоте и общему характеру движения, это небольшой вертолёт или легкомоторный самолёт. Но самолёту здесь особо негде сесть, так что я склоняюсь к первому варианту. Если только у них вдруг не нашлось для этого какого-то пилота экстра-класса. Сейчас этот летательный аппарат километрах в тридцати от нас, и расстояние быстро сокращается.

– Интересующая нас оставшаяся цель точно в этом вертолёте? – для порядка уточнил я, успокаиваясь.

– Да. Поскольку в летательном аппарате более никого нет, пилотирует, похоже, она сама.

– То есть она скорее низко летит, чем едет?

– Да, командир.

– Тогда, выходит, что эта столь качественно порезавшая тебя накануне сука наврала. И чего они все врут, а? Тенденция, однако…

Сказав это, я подумал, а вдруг эта пленённая в серьёзной рукопашной драке стервоза и не знала, каким именно макаром сюда явится её всё ещё живая коллега? Я-то её допроса не слышал, так что, может, и не врёт…

– Это хроническая диссида, командир, – усмехнулась напарница. – Ложь заложена в их модель поведения, причём так было во все времена…

Я не нашёлся что ещё на это сказать. Теперь оставалось только ждать.

Напарница развила бурную деятельность и какое-то время возилась с той самой, уже абсолютно безопасной (после действия такой фигни, как «плюмба», в овощ превратится кто угодно, вплоть до абсолютных исполинов духа) сукой, судя по всему, приводя её в пригодный для публичной демонстрации вид. Потом она появилась за моей спиной, таща эту дуру под руку. Та вела себя в стиле манекена, и лицо у неё при этом было соответствующее.

– Что, пора? – уточнил я.

– Да, наша клиентка уже на подлёте. Попробую встретить её без шума и стрельбы. Не высовывайтесь…

Сказав это, она ухватила этот живой статуй за локоть и потянула за собой вниз, держа «Узи» так, чтобы со стороны ствол было не очень видно. При этом сама она (как я успел заметить через окно) с помощью своих хитрых «серёжек» вновь успешно мимикрировала, на сей раз под одну из фурсеток-диссиденток, чьи тела сейчас лежали на втором этаже дома.

В общем, они вышли, я остался наверху.

Пока было время (я рассудил, что когда начнётся самое интересное, будет всяко не до того) – пошёл и отстегнул Клаву от спинки кровати, на которой она лежала, хотя, похоже, уже и не спала.

– Что? – только и спросила она, когда я снимал с неё наручники.

– Цирк закончился, начинается кино. Причём цветное и звуковое. Пока лучше сиди в этой комнате и никуда не выходи. Если всё пройдёт как задумано, стрельбы вообще может не быть. Ну а если пальба всё-таки начнётся – будешь делать так, как я скажу. Но, повторяю, – только если стрельба действительно будет. Это, надеюсь, понятно?

– Да.

– Хорошо. Вот только не надо делать роковых глупостей и резких движений. Например, искать в доме оружие и пытаться меня убить, чтобы затем сбежать. Сразу говорю – это плохая идея. Тем более что, как выяснилось, в районе вокруг Саарбрюкена, самом городе, а также, судя по всему, и в этом твоём аэропорту теперь почему-то одни покойники…

– Как это? – спросила Клава. Голос её выражал предельный пессимизм.

– А вот так. Наши коллеги из другой группы сообщили по радио с час назад.

– Они в этом уверены?

– Уверены. Кругом, и в домах и на улице, валяются трупы и нигде ни одного живого. Причин и подробностей не знаю. Думаю, потом, по ходу пьесы, проверим лично, может, чего и прояснится. Так ты меня поняла?

– Да.

– Молодца. Тогда сиди тихо и жди развязки.

Сказав это, я прикрыл за собой комнатную дверь, взвесил в руке наручники, подумал, плюнул и забросил вместе с ключами их в одну из пустующих комнат, ну её на фиг, эту лишнюю тяжесть, я не городовой и сейчас точно не до этого…

С тем я и вернулся обратно на позицию, то есть на подоконник прямо над входом. На Клаудию, после моих слов о том, что в городе и окрестностях все умерли, было просто жалко смотреть. Ну, если хочет, пусть поплачет, пока ещё время есть, бывают моменты, когда горькую правду лучше узнавать заранее…

Сильно долго ждать у окна мне не пришлось. Поскольку буквально минут через пять откуда-то слева и сзади стал слышен характерный свистящий шум вертолёта.

Вслед за шумом над домом появился и сам вертолёт – уже знакомый пузырь на полозьях, буржуазной марки «Белл-47» в яркой красно-оранжевой, явно гражданской окраске. На киле вертолёта я успел заметить крупные белые буквы: «CCC-Film». Насколько я помнил, это был логотип известной эфэргэвской киностудии (их киношники были настолько богаты, что могли позволить себе вертолёты?), полное название, если не ошибаюсь, «Central Cinema Compagnie». Арендовали вертушку у киношников, угнали, или логотип намалёван вообще для виду? А фиг его знает, да и теперь это уже и неважно…

Вертолёт проскочил над крышей дома, потом завис над серой осенней травой, развернулся на месте и, волнами поднимая с земли сухие листья и прочий мусор, начал медленно приближаться к нашему крыльцу. Парочка перед входом стояла и ждала.

В кабине снизившегося до высоты метров пяти-шести над землёй «Белла» действительно был всего один человек небольшого роста, в тёмных брюках и кожаной куртке. Сразу даже и не поймёшь, мужик это был или баба. Но раз напарница сказала – охотно поверю, что там именно та, кто нам нужна. Кроме пилота за округлым пузырём вертолётной кабины просматривались на сиденье какие-то баулы и то ли ящики, то ли коробки. Багаж? Привезла с собой что-то из разряда особо важного? Какое-нибудь новейшее лекарство от смерти или глупости? Ну-ну…

Вертолёт завис метрах в пятидесяти от двух застывших перед домом женских фигур. От меня до него было примерно вдвое дальше.

Продолжая непонятно выкаблучивать на режиме висения (решётчатый хвост «Белла» качало из стороны в сторону), пилот слегка пригнулся над приборным щитком и начал что-то высматривать перед собой.

Обе бабы стояли не двигаясь.

Но, совершенно неожиданно, в левой руке пилота появился крупный пистолет, после чего он выставил ствол за пределы плексигласовой округлости, под которой сидел, и дважды выстрелил в их сторону, одновременно уводя свою машину резко вправо и вверх.

Вот же хренов «соколиный глаз»… Неужели эта пугливая зараза просекла какой-то подвох? Если так – это нам с напарницей, как говорят отдельные придурки из моего времени, «жирный минус в репутацию»…

Разумеется, точность при подобной стрельбе изначально была никакая, и попало ли вообще хоть в кого-то, мне было непонятно. Однако стоявшая рядом с моей напарницей манекеноподобная сука вроде бы дёрнулась. Неужели ей всё-таки прилетело?

Поняв, что последний уцелевший (но это было вполне поправимо и явно не надолго) противник не повёлся на предложенную ему туфту, Кэтрин открыла несколько запоздалый огонь из своего ублюдочного обрубка, собранного где-то на Моисеевой родине. И почему-то её первая короткая очередь пришлась точно в голову стоявшей рядом суке – так что в стороны полетели густые красноватые брызги. Выходит, она нам больше уже ни к чему? Ладно, будем считать, что она опять знает, что делает…

Затем напарница высадила всю оставшуюся обойму в сторону стремительно удаляющегося «Белла». Попала или всё-таки нет?

Выбив стволом автомата оконное стекло перед собой, я успел пустить вслед вертушке короткую очередь, но маневрирующий мелкий вертолёт – увы, не самая простая цель, да и руки слегка тряслись. Так что, слушая, как сыплющиеся из казённика горячие гильзы со звоном падают с подоконника вниз, я понимал, что вряд ли попадаю куда надо.

Хотя, чёрт его знает – «Белл», конечно, уходил, но, как мне показалось, как-то вяло. Было такое чувство, что или он повреждён, или его пилот всё-таки был ранен. Выходит, биороботы не мажут, или это всё-таки я попал разок-другой?

– Быстрее! – заорала напарница с улицы, обернувшись ко мне и быстро меняя расстрелянную обойму в «Узи». Лицо у неё было уже вполне своё, а не заимствованно-маскировочное.

Что именно быстрее – объяснять не стоило.

Я немедленно выскочил в коридор, налетев на уже стоящую там испуганную, но, против ожидания, не заплаканную Клаву.

– За мной, если хочешь жить! – возгласил я, увлекая её за собой вниз по лестнице. Опять, блин, непроизвольно вылетела цитата из незабвенного «Терминатора», ну ничего с собой поделать не могу…

Перепрыгивая через трупы и скатившись по ступенькам на первый этаж, мы выскочили из дома и молча понеслись к второму вертолёту. Бежавшая на каблуках Клава заметно отстала.

Я видел, что моя шустрая напарница уже сидит в кабине S-58 на месте правого пилота и что-то там делает. Видимо, она включала двигатель.

Так и есть – из длинной выхлопной трубы, выведенной слева через круглую дыру в носовой части «Сикорского», наконец повалил жидкий сизый дымок, двигатель затарахтел, быстро перейдя на свистящее гудение, дым стал гуще и пошёл тугой струей, а несущий винт начал медленно раскручиваться.

Чёрт, ведь упустим…

– В салон! – заорала сверху Кэтрин, когда я наконец подбежал к правому борту вертушки.

Сдвинув до упора назад широкую дверь грузовой кабины и затолкнув в фюзеляж вперёд себя наконец-то добежавшую до вертолёта, запыхавшуюся Клаудию, я поправил мотающийся на плече автомат (висевший на моей шее бинокль бил меня по груди в такт шагам и дополнительного комфорта в эту жизнь тоже не привносил) и бодро запрыгнул в дверной проём, после чего земля тут же поплыла из-под наших ног.

Вертолёт подпрыгнул и быстро пошёл вверх и вперёд, постепенно набирая скорость.

– Догоним? – крикнул я, обращаясь к напарнице, чья прочно утвердившаяся в пилотском кресле фигура была видна наверху, стараясь при этом сохранить равновесие, что, признаюсь честно, было непросто – аппарат изрядно болтало, что, по идее, обычное дело для любых полётов на малой высоте.

– Должны, – ответила она, умело (как мне показалось) шуруя рукояткой управления.

Схватившись за какую-то выступающую деталь внутреннего набора на стенке пассажирской кабины, я выглянул в дверной проём. Бьющий в лицо поток холодного осеннего воздуха мгновенно вышибал слезу, а «Белл», за которым мы гнались, маячил на фоне поднимавшихся к серенькому небу далёких дымов уже где-то у самого горизонта в виде тёмной точки. До земли было метров сто – голые деревья проносились далеко внизу.

«Ничего, мы мощнее и тяжелее – догоним», – подумал я, наблюдая, как наш вертолёт басовито гудит, продолжая набирать высоту и ускоряться.

– Берите пулемёт, командир! – крикнула сверху Кэтрин. – Как только догоним – я зайду вплотную к нему и сразу давайте огонь на поражение! Только сами не вывалитесь!

«Не пугай попа мудями», – хотел я сказать, но промолчал. Ведь страховки-то действительно нет никакой, а я раньше в подобных передрягах с погонями на малой высоте и стрельбой с вертолётов ни разу не бывал, и привычные полёты в качестве пассажира на «Ми-8МТ» из моего времени тут не в счёт. У нас сейчас вообще вертолёт довольно странный, грузопассажирская кабина внизу, впереди фактически глухая стенка, сидящего на «втором этаже» пилота видно снизу через узкий проём, от подошв до плеч, а его голова, что называется, «не в кадре»…

Ну, пулемёт так пулемёт, из него точно будет наверняка, сейчас мы из этой воздушной цели сделаем дуршлаг…

Убрав «калаш» за спину, я сунулся в хвост, где вцепилась в одно из сидений слегка сбледнувшая с лица Клава.

– Сиди тут и не высовывайся! – крикнул я ей. Она понимающе закивала.

Поскольку к РПД у нас, как я помнил, оставалась одна коробка патронов, выбор был очевиден, и я схватил припасённый прежними хозяевами MG.42. Клава (понятливая, надо же!) нагнулась и протянула мне зелёную прямоугольную коробку с лентой для него. Я вставил ленту в казённик и взвёл оружие, на всякий случай разложив пулемётные сошки. Потом, держа пулемёт на коленях (мне уже неоднократно приходилось стрелять из разных пулемётов, но этот «сорок второй» показался мне невероятно тяжелым – верные десять кило), я сел рядом с открытой дверью, подтащив туда же патронную коробку. Залетавший снаружи ветер бодрил прямо-таки до озноба. Ждём-с…

Наш аппарат молотил винтами воздух, несясь по прямой, иногда с небольшим креном в стороны. Кажется, мы несколько снизились, поскольку осенний лес теперь замелькал куда ближе, практически под самым брюхом вертолёта. Это могло означать, что пилот «Белла» пытается оторваться от нас, используя любые складки местности. Для послеафганских вертолётчиков это, по идее, аксиома, а вот для начала 1960-х – не думаю… Хотя чего это я? Она же из будущего, эта зараза, пилотирующая преследуемый аппарат. А чему их там после нас будут учить – вопрос отдельный…

«Сикорский» вдруг пошёл резко вправо, да так, что сидевшая в хвосте позади меня Клава, издав короткий невнятный вопль, болтая ногами, резко завалилась задницей в промежуток между двух сидений (мелькнула возмущённо-непонимающая гримаса на её лице и грязные подошвы туфель), а я, держа в руках ставший совершенно неподъёмным пулемёт, изо всех сил уперся подошвами сапог в металлический пол кабины, а плечом в борт, дабы невзначай не вывалиться наружу. Тяжёлый «калашников», висевший у меня за спиной, стволом вниз, этому не способствовал.

Это Рэмбо в вертолётных сценах одноимённого кино было хорошо, но там явно была страховка, да и пулемёт в его руках наверняка был лёгонькой стеклопластиковой имитацией. А у нас тут сейчас всё всерьёз, и, в натуре, не так-то просто стрелять из летящего вертолёта с рук…

Н-да, гонка получилась та ещё, практически в стиле старого кино «К сокровищам авиакатастрофы». Тяжело дыша и влипнув спиной в жёсткий борт салона, я видел постоянно возникающие буквально в нескольких метрах от шасси нашего вертолёта тёмные ветви каких-то деревьев.

– Сейчас он будет справа! – заорала из пилотской кабины напарница. Очень кстати предупредила. Ещё бы на ногах устоять…

Я с трудом отлепился от сиденья и присел на колено, держа пулемёт наперевес. Глаза мои по-прежнему слезились, а пол подо мной мелко трясся, ходя ходуном. Вот как, блин, вести прицельный огонь при этаком «паркинсоновом» эффекте?

И наконец я увидел в дверном проёме хорошо заметный на фоне стремительно уходящего назад серого пейзажа красно-оранжевый вертолёт, который держался несколько впереди и ниже нас. Его пилотесса более даже не пыталась отстреливаться (собственно, наверное, ей было и нечем) и пыталась обдурить смерть, полностью сосредоточившись на управлении машиной. Но, коли уж мы её всё-таки нагнали, шансы уйти у неё были исчезающе малы. Разумеется, только если она не вздумает крутить что-нибудь в духе фигур высшего пилотажа. Я представил, что может быть со мной при столь резких эволюциях нашего вертолёта, и мне стало совсем нехорошо (и это притом, что сопутствующая полётам на малой высоте противная тошнота накатила уже давно, практически сразу же после взлёта).

Я не без труда поднял пулемёт (левой рукой за сошки, правой за рукоятку) и с места в карьер надавил на спуск, ударив длинными. Боекомплект это позволял, лишь бы ленту не перекосило, а машинка не перегрелась и не заклинила. В глазах буквально двоилось – трясся наш вертолёт и трясся MG.42 в моих руках, больно ударяя прикладом в плечо, болтался в прицельной планке, как кусок говна в унитазно-очистительном водовороте, обстреливаемый «Белл», так что, как я понимал, меткость моего огня была ну очень относительная – насчёт быстрого превращения мишени в дуршлаг я, кажется, погорячился. Только лента пугающе быстро ползла из коробки, лишний раз напоминая о том, что раз начав стрелять, надо не забыть остановиться (поскольку у нас тут отнюдь не «волшебный мир компьютерной игры», где боекомплект может быть абсолютно безразмерен), да горячие гильзы отлетали на пол, тут же выкатываясь наружу, за борт.

Похоже, анархиствующие покойники зарядили пулемётную ленту, чередуя обычные патроны с трассирующими, и это было очень мило с их стороны, поскольку позволяло мне, пусть и по минимуму, вносить поправки в прицеливание.

Сначала мои очереди уходили по большей части в стороны от цели, тем более что пилот «Белла» отчаянно маневрировал, но наконец количество всё-таки перешло в качество, и сквозь дрожь и муть окружающей «картинки» я наконец увидел, что таки попал противнику куда-то позади кабины, как раз туда, где у «Белла-47» располагается практически всё самое важное – двигатель и два больших каплевидных бака с запасом топлива.

Очередная трасса погасла в оранжевой вертушке, и от неё тут же что-то отлетело.

Маленький вертолёт мотнуло резко вверх, потом вниз и тут же за ним потянулся, быстро расширяясь, мутно-белесый шлейф какой-то взвеси. В любом воздушном бою из «поршневых времён» (это тогда, когда ещё не пускали друг в друга ракеты «воздух-воздух» по отметкам на экране БРЛС) это всегда означает только одно из двух – пробит топливный бак либо радиатор и наружу активно травится либо топливо, либо вода. Если первое, то что-то там рано или поздно загорится или взорвётся (или, как вариант, когда горючка вытечет совсем – всё остановится), а если второе – движок достаточно быстро перегреется и переклинит. То есть в любом случае подстреленный аппарат упадёт, ему, считай, хана.

Я продолжал стрелять, чувствуя, как всё больше раскаляется пулемёт, и понимая, что, похоже, опять позорно мажу – расстояние между нашими вертолётами увеличилось, и нас отделяло от преследуемого метров полтораста. Скорость «Белла» упала, и теперь его пилот пытался уйти вправо. Но после очередной моей очереди наконец-то последовала неяркая вспышка – позади пилотской кабины «Белла» появилось оранжевое пламя, а тянущийся за вертолётом дымный шлейф стал чёрным. Значит, я ему всё-таки бак просадил…

В этот момент MG глухо лязгнул, дожевав ленту из коробки. Как говорили в одном известном у нас кино – выстрелил всё, до железки…

А «Белл-47», не снижая скорости, начал заваливаться набок, а потом, опустив нос, почти вертикально упал на какое-то поле, явно проигнорировав все умные разговоры про авторотацию…

Н-да, «холодный пот шипит на пулемёте»… Отправив за борт пинком негнущейся ноги потраченную патронную коробку и ленту с пустыми звеньями, я опустил германскую волыну на сошки, а наш S-58 слегка клюнул носом, закладывая вираж над местом падения противника и явно снижаясь вслед за ним.

Взрыва я не увидел, только слышал какой-то глухой хлопок. А потом рассмотрел внизу, на земле, большой бесформенный костёр и чёрно-красные пятна осенней травы, явно подожжённой брызгами горящего топлива. Мы зависли над этим огнём, и в тучах пыли и мусора, поднимаемых винтом, лично я увидел только оторванный каркасный хвост «Белла» и, кажется, одну далеко отлетевшую лопасть. Кабина вместе с пилотом, двигатель и баки явно размазались о землю, и теперь то, что от них осталось, медленно пожирали языки бензинового огня.

– Что, будем добивать? – крикнул я, честно не видя внизу ничего достойного лишней пули.

Было понятно, что в этот самый момент Кэтрин из пилотской кабины всматривается своими ястребино-цифровыми очами в горящие под нами обломки. Да уж, хрен кто выживет после такого падения (там до земли точно было с полсотни метров!), это же просто люди, пусть и притащившиеся сюда из далёкого будущего, но ведь всё равно из плоти и крови…

– Ну так что? – повторил я. – Правки в виде контрольного выстрела не требуется?

– Нет, – ответила напарница, а потом наш двигатель загудел сильнее, и мы начали медленно набирать высоту. Ну да, в данном стихийно, но удачно выбранный способ уничтожения действительно практически исключил последующую идентификацию крайнего трупа. Всё получилось практически по инструкции…

– И куда мы теперь? – поинтересовался я, отодвигая пулемёт подальше от открытой двери.

– Туда, куда вы и предлагали – в ближайший аэропорт. То есть в Энсхайм.

– Ты хоть знаешь, где он?

– Разберусь…

Ну да, у неё же небось полная карта Европы непосредственно в голове. Надеюсь, куда попало не завезёт…

Между тем, повинуясь руке пилота, «Сикорский» набрал высоту, развернулся, и мы пошли по широкой дуге куда-то влево.

Я уже хотел было сесть и перевести дух, но вдруг услышал глухое «т-ты-тых!» и увидел вполне отчётливо промелькнувшую метрах в двадцати за дверным проёмом красноватую пулевую трассу. Потом звуки стрельбы догнал и рёв реактивного двигателя. И тут же, выше нас, быстро промелькнуло что-то округлое, серо-красное, обогнавшее S-58 и исчезнувшее впереди…

– Что за на-х-х?.. – заорал я, понимая, что, кажется, в этот самый паскудный момент мы плавно превращаемся из хищника в жертву. Вот уж, воистину, пришла беда – отворяй ворота. Ну правильно – а ты, дурилка картонный, думал, что это будет так легко? Ан, фигушки! Н-да, если по нашу душу явился чей-то реактивный истребитель – это очень плохо. Сейчас его пилот осмотрится, прикинет что да как, зайдёт ещё раз – и мы «рухнем, объятые пламенем». Нет, то есть, конечно, шансы уворачиваться от него, пока он не расстреляет весь боезапас, были, но это уже из области чистой теории вероятности – попадёт, не попадёт…

И особенно хреново, если этот истребитель был наш, в смысле – ВВС кого-то из Варшавского договора. Вертолёт-то у нас хоть и в гражданской раскраске, но явно вражеский, а на серьёзной войне полагается отстреливать всё чужое, что летает, так сказать, «по умолчанию». Хотя в здравом размышлении, до ближайших авиабаз ОВД (если таковые ещё целы) отсюда всё-таки далековато, а тем более для истребителей тех времён…

– Кажется, у нас гости! – заорала Кэтрин в ответ.

Вот тебе, бляха-муха, и место, где «все умерли». Выходит, что всё-таки не все…

– Вижу! Не слепой! И где этот моржовый хрен?!

– Сейчас он сзади сверху, пока ещё довольно далеко!

Обрадовала, блин…

Спохватившись, я бросился в хвост вертолёта, где быстро выбравшаяся из противоестественного положения «жопа книзу, ноги кверху», Клава уже понимающе протягивала мне обеими руками новую патронную коробку к MG. Отметив про себя, что эта коробка вообще-то крайняя и, быстро заменив ленту, я поднял ещё толком не остывшее оружие, готовясь к стихийному «продолжению банкета».

В это время снова послышался звенящий рёв турбины (стрельбы почему-то не было), и мимо нас пронёсся небольшой прямокрылый, однако же реактивный самолёт с сине-бело-красными, явно английскими, кокардами. Под округлым колпаком кабины вертел головой пилот в белом шлеме и тёмном «наморднике» кислородной маски.

Не скажу, что у меня отлегло от сердца, но после точного выяснения облика и национальности нового противника стало как-то проще. Хотя бы потому, что был он, во-первых, не наш и, во-вторых, никакой не истребитель. Широко раскинутые крылья в сочетании с серо-красно-оранжевым окрасом позволили мне относительно безошибочно опознать этого супостата.

Судя по всему, вокруг нас, словно муха над кучей навоза, вился «Джет Провост» – английский учебный самолёт, весьма распространённый с середины 1950-х и вплоть до 1990-х как у самих англичан, так и у ВВС ряда недоразвитых стран. Ну и под крыльями «Джет Провоста» я рассмотрел два продолговатых предмета – явные пулемётные контейнеры. Ничего удивительного, этот не шибко мощный аппарат можно было гонять и в качестве очень лёгкого штурмовика. Правда, его боевая нагрузка в таком качестве была чисто символической…

Ну и чего он здесь потерял, да ещё и вооружённый? Трассу рядом с нами следовало понимать как приглашение садиться или следовать за собой? Тогда почему он не стрелял на втором заходе, а только рассматривал нас? Увидел, что перед ним гражданский S-58, да ещё и с явной бабой на месте пилота, и тут же засомневался? Вполне возможный вариант…

Интересно, случайно он на нас нарвался или эта только что погибшая стерва умудрилась как-то подстраховаться? Или следует понимать так, что этот «Провост» залетел сюда что-то разведать? Учитывая ситуацию с вдруг обрушившимся на здешнюю округу вселенским мором – тоже убедительный вариант. Если кто-нибудь из натовских вояк успел доложить по команде о том, что в Саарбрюкене все вдруг взяли да поумирали, ещё уцелевшее североатлантическое начальство просто обязано было выслать разведку – и наземную и воздушную.

Но почему тогда прилетело это недоразумение? Напрашивается вывод, что, раз как попало вооружили и отправили на разведку именно «Джет Провост», на котором не то что фотоаппаратуры, но и нормального прицела отродясь не было (хорошо, если у него рация работает) – значит, всё остальное уже кончилось, причём от слова «совсем»? Если всё обстояло именно так, тогда это печально…

– Чего смотрите, стреляйте, командир! – заорала напарница. Похоже, она не считала возможным даже попробовать как-то обдурить неприятельского пилота. По-моему, теоретически можно было попытаться связаться с лётчиком «Провоста» по рации и на хорошем оксфордском английском попытаться убедить его в том, что у нас тут гражданский вертолёт, на борту, в немереном количестве, женщины, старики, дети и бла-бла-бла… Только в подобном плане был один, но жирный минус – иди пойми, на какую именно частоту настроена рация в «Провосте»? Ручной настройкой это заморишься искать, тем более что у нас рация в пилотской кабине, а Кэтрин, даже при всех её сверхспособностях, вряд ли может одновременно пилотировать и возиться с передатчиком. Так что вместо нормальных шахмат более актуальным действительно представлялся не шибко интеллектуальный, но зато всегда эффективный «удар шахматной доской по голове партнёра».

Ладно, раз всё так, я слегка высунулся из двери и, решив пока что экономить патроны, выпустил короткую очередь вслед «Провосту». Похоже, мимо, и теперь он всё насчёт нас поймёт, если этот английский лётчик, конечно, не совсем дурак. Н-да, хоть самолёт у него и полное барахло, но всё-таки реактивное. И по этой причине уж слишком он быстрый для обычной человеческой реакции. Если ты не сидишь в башне ЗСУ-23–4 (которая «Шилка») или в кабине истребителя, для стрельбы по таким целям нужна постоянная практика, а откуда она у такого, как я?

– Снова заходит! Осторожно! – крикнула Кэтрин, явно взявшая на себя роль системы управления огнём.

После чего наш вертолёт сманеврировал с сильным левым креном. Клава в хвосте успела за что-то ухватиться, а меня резко шатнуло от двери к левому борту.

Как бы не выпасть за борт, на манер балласта из времён первых аэростатов и аэронавтов…

Вертолёт выровнялся, и я, стараясь устоять на ногах («АК-47» за спиной слегка помогал держать равновесие), метнулся обратно к двери. Высунулся и увидел, что спереди приближается нечто светлое, и, толком не понимая куда стреляю, надавил на спуск. Так сказать, ударил гаду прямо в лоб…

Пилот «Провоста», не будь дурак, тоже открыл по нам огонь – под его крыльями замигали тусклые вспышки.

Был слышен близкий противный свист, а несколько пуль даже звонко, словно камни по листу железа, ударили по нашему фюзеляжу, но, кажется, без особых последствий – «Сикорский» тянул с прежним напором, даже толком не дрогнув. Если так, то ничего важного задето не было. Пока…

Проскочив мимо нас, противник ушёл куда-то резко вверх. Может, он с концами отвалил?

И попал я в него или не попал – понять тоже не успел.

Н-да, если бы «Провост» отвязался совсем, это было бы здорово, ведь на какое-то время он точно исчез. Но, увы, на сей раз я не угадал. Англичашка нам попался, судя по всему, на редкость вредный…

– Заходит спереди! – услышал я крик из пилотской кабины.

И прежде чем я успел высунуть ствол MG наружу, послышался далёкий треск пулемётов и более серьёзные и прицельные удары уже по носовой части нашей вертушки. И хотя на «Провосте», слава богу, не было ни пушек, ни крупнокалиберных пулемётов, било словно молотком. Не попал бы этот гад в нашу пилотяжку. Убить он её, может, не убьёт, но, получив пулю, она вполне может вырубиться на какой-то миг – и за эти секунды мы успеем кувыркнуться вниз с полным ртом земли. Мы ведь же тоже не железные…

– Огонь!!! – вдруг заорала мне Кэтрин что есть мочи (слава богу, значит, жива-здорова!) и тут же уточнила: – В дверь!!! Мгновенно!!!

Последовал лёгкий крен на правый борт, и я, даже толком не прицелившись, длинно зачастил из немецкой железки просто в широкий квадрат дверного проёма.

Отдача опять швырнула меня влево, и именно в этот момент серо-красный силуэт «Провоста» очень вовремя промелькнул в дверном проёме, проносясь мимо нас на выходе из лобовой атаки, и неизбежно получил изрядную порцию свинца. А если сказать совсем просто – поймал мои трассы на лету. Благо «сорок второй» – штукенция скорострельная, и команда на открытие огня была отдана очень вовремя.

В очередной раз восстановив равновесие, я вернулся к двери и, высунувшись, пустил вслед противнику ещё одну длинную очередь, тем самым практически исчерпав боекомплект.

Явных последствий своих попаданий я при этом поначалу не наблюдал – было слишком далеко.

Но зато через пару секунд я с удовлетворением заметил за удаляющимся самолётом коптящий след.

Было видно, как «Провост», теряя скорость, тянет со снижением всё дальше от нас, потом заваливается боком к земле, опуская вниз левую плоскость. Затем была видна слабая вспышка, и от него отлетело что-то блестящее, наверное, крышка фонаря пилотской кабины, вслед за этим там мелькнуло и что-то тёмное, побольше. Пилот с креслом? Оказалось, что я угадал, поскольку ещё через несколько секунд над этим «нечто» раскрылся белый зонтик парашюта. Второго катапультирования я не увидел, а значит, лётчик в двухместном «Провосте» действительно был один.

Потом, далеко позади нас, на земле бабахнуло, с выбросом плохо видимого за деревьями небольшого облака пламени.

Выпустив, без малейшей надежды на попадание, в сторону парашютиста последние патроны, я с явным облегчением вышвырнул ставший бесполезным MG за борт. Ну да, скажи прощай оружие, скорей скажи, пока живой…

– Готов! – заорал я, продолжая избавляться от балласта и отправляя в свободный полёт вслед за пулемётом пустую патронную коробку. Одновременно понимая, что, кажется, всё-таки зря так сильно радуюсь.

Когда рёв реактивного двигателя и долбящее мозг тарахтение пулемёта наконец перестали изничтожать мой слух, я почти сразу же ощутил, что мотор «Сикорского» начал противно скрежетать, вертолёт стал вибрировать, как в лихорадке, а внутри грузопассажирской кабины отчётливо завоняло горелым. Кажется, нас тоже продырявили, причём довольно основательно.

– Дотянем? – вопросил я напарницу. А то, честно говоря, очень не хотелось гробануться после того, как главное дело было сделано.

– Должны, – ответила она, но при этом особого оптимизма в её голосе я не услышал.

Однако хотя очко у меня играло всё сильнее, наш вертолёт не загорелся и его мотор продолжал работать. А минут через десять за открытой дверью кабины мелькнула серая бетонка ВПП искомого аэропорта Энсхейм.

Перекинув ремень автомата из-за спины на плечо, я подсел ближе к выходу. Кэтрин описала над аэропортом широкий круг, явно осматриваясь и ища, где лучше сесть. В принципе, сверху всё выглядело более чем обычно – обширное поле с лесопосадками по краям, длинная и широкая взлётная полоса, соединённая несколькими рулёжными дорожками с «перроном», стеклянное, не особо высокое и угловатое здание аэровокзала с широким «балконом» вдоль всего фасада второго этажа (во времена моего детства аэропорты СССР выглядели ну очень похоже). С дальней стороны аэровокзала – скопище каких-то ярких пятен, не иначе парковка частного автотранспорта.

На стоянках «перрона» перед зданием аэропорта выстроилось с десяток серебристо-белых самолётов, большинство из которых были большими и многомоторными. Ещё один крупный аппарат марки L-1049G «Супер Констеллейшн» (четыре мотора и три киля), в серебристо-бело-синей с жёлтым раскраске «Люфтганзы» торчал на рулёжке между «перроном» и основной ВПП. Двери его салона были закрыты, и возникало ощущение, что неизвестный экипаж почему-то неожиданно остановил аппарат в процессе руления. Кажется, тут вмешался тот самый фактор «внезапной смерти».

Чуть в стороне от аэровокзала и взлётной полосы торчала светлая башня управления полётами, за которой на горизонте просматривались кварталы Саарбрюкена со всё ещё поднимающимися к небу дымами. По-моему, там что-то продолжало гореть и взрываться…

Огня с земли по нам никто не открыл, внизу всё было тихо и пусто, никакое освещение не горело, что не показалось удивительным. По идее, электроснабжение здесь должно было вырубиться примерно тогда же, когда это произошло и в том «поместье», откуда мы недавно стартовали, если не раньше. Даже внутри аэровокзала не горела ни одна лампочка…

Наконец колёса «Сикорского» коснулись земли у самого края «перрона». В принципе, можно было сесть и ближе. После остановки двигателя дым из носовой части вертолёта повалил гуще.

Пока ничего не взорвалось или не начало гореть всерьёз, я выкинул наружу и оттащил подальше от вертолёта наше оставшееся оружие и поклажу, Клава помогла мне в этом. Одновременно Кэтрин спустилась из пилотской кабины, почему-то держа в руках красный баллон огнетушителя. Открыв широкие створки носового отсека S-58, она от души залила его пеной. Там, внутри, противно зашипело – примерно такой звук бывает, если помочиться на угли догорающего костра…

Вертолёт продолжил лениво дымиться, но сам дым из чёрного стал жидко-серым. Кажется, теперь возгорание не грозило перерасти в нечто большее…

– Ты это зачем? – на всякий случай поинтересовался я.

– Топлива в баках ещё много, – пояснила напарница, отбросив пустой огнетушитель в сторону. – А если взорвётся – может задеть остальные самолёты. Если они стоят заправленные, начнётся серьёзный пожар со взрывами, а нам это не надо…

Это она, как всегда, верно рассудила…

– Ну что, – сказал я, обращаясь к Клаве. – Ну и где твой хвалёный С-45? Иди смотри, цел или нет?

Собственно, я уже и сам увидел серебристый двухмоторный «Бикрафт», стоявший правее нас и почти незаметный среди прочих здоровенных самолётов. Именно туда Клава и пошла.

Кэтрин же оценивающе разглядывала стоянку. И я быстро понял, куда она смотрит – на линейке перед аэропортом в числе прочих воздушных судов стояли два четырёхмоторных С-130 «Геркулес» в ранней окраске ВВС США – целиком серебристые, с ярко-красными хвостами, большими опознавательными знаками и крупными чёрными надписями «US AIR FORCE». Под крыльями обеих С-130 были подвешены ПТБ. Ну да, для наших дальнейших действий один из этих «Геркулесов» – самое то. А если с ними что-то не в порядке, был и запасной вариант – чуть дальше стоял двухмоторный С-119, с красно-бело-зелёными кокардами итальянских ВВС.

А ещё я увидел на бетонке стоянок несколько раскинувшихся в неестественных позах трупов в спецовках или тёмных брюках и пиджаках (явная униформа какой-то авиакомпании, скорее всего, всё той же «Люфтганзы»).

Метрах в пятидесяти от нас стоял ярко-жёлтый пикапчик, снабжённый обращённым на задний борт крупным плакатом, с надписями: «Follow Me!» и «Folge Mir!», в кабине которого сидел мертвец. Дальше между самолётами замер большой грузовик с мерседесовской звездой на радиаторе и длинным красным полуприцепом-цистерной с надписью «Feuergefarlich» – и за его ветровым стеклом тоже уткнулся мордой в руль явный покойник. Как-то сразу не по себе стало от такого зрелища.

– Выходит, не всё так плохо, командир, – сказала Кэтрин, поворачиваясь ко мне. – У нас и без этой вашей подружки самолётов для отхода вполне хватит. Тут даже есть из чего выбирать, один из «Геркулесов» нам вполне подойдёт. Так что, возможно, зря мы её в живых оставили…

– Да побойся ты бога! Я тебе уже говорил – ну нельзя валить вообще всех подряд! Мы же не бандюки из 1990-х!

– Как скажете, – ответила напарница, хотя её взгляд и выражал крайнюю степень непонимания (про Россию 1990-х она явно знала не больше, чем провинциальные школьники из нашего времени про египетскую кампанию императора Наполеона I). – В общем, самолёты здесь есть. Но при этом в аэропорту одни покойники…

– И что здесь вообще случилось? – выдал я, понимая, что, вообще-то, именно с этого вопроса и надо было начинать, а то выскочил из вертолёта и сразу обрадовался. – Какой-нибудь газок, зарин-зоман?

– Зарин-зоман, он же VХ – вещество довольно стойкое, может держаться на местности до нескольких суток, капитально отравляя, например, воду в открытых водоёмах, а зимой – ещё и снег. Тут, скорее, какая-то комбинация обычного зарина, который также известен как GB, Т144 или Т46, – сказала она на это без тени испуга и эмоций…

– Да?! Бл… – только и вырвалось у меня. – А чего же ты раньше?.. Не сказала?! Стоп! А если это зарин, то почему мы живы?!

– Как раз зарин – вещество нестойкое, сохраняющее боевые свойства максимум несколько часов. А здесь вполне может быть и какая-то более быстродействующая версия, и живы мы потому, что подобное ОВ способно держаться на местности от силы часа два. Точнее моя аппаратура с ходу определить не может. Вообще, зарин обычно хорош для тех случаев, когда требуется что-то захватить в целости и сохранности. Чтобы личный состав был уничтожен, а техника, строения и прочее просто остались стоять. И, кстати, распылили этот газ явно войска НАТО…

– Почему именно они?

– После Второй мировой войны первыми зарин приняли на вооружение англичане. А их нынешний противник должен иметь на вооружении несколько другие комбинации подобных ОВ. Я это точно знаю. Здесь были использованы или тактические ракеты с соответствующими боеголовками, или артиллерийские снаряды крупного калибра…

– Охотно верю. А какого чёрта они обработали зарином столь густонаселённый район? Причём свой же?

– Пока мне это непонятно. Очень возможно, что в связи с появлением в этом квадрате каких-то передовых частей противника, то есть ОВД. Да вы расслабьтесь, командир. Я помню, что там, откуда прибыли вы, подобное оружие не применялось. Во всяком случае – пока. Не беспокойтесь – сейчас здесь уже вполне безопасно…

Очень хотелось в это верить, хотя некие смутные сомнения всё равно оставались. И раз так, выходило, что пилота сбитого нами «Джет Провоста» могли послать сюда вовсе не просто на разведку, а, к примеру, чтобы подтвердить эффективность произведённого накануне химического удара… Хотя что толку было от подобных бессмысленных гаданий на кофейной гуще? Ведь самого пилота уже не поймаешь и не допросишь, да как-то и не до того, честно говоря…

– Так что, будем, как, помнится, пела одна деваха, «bad with cash that flush» и «bac to my coutry», то есть собирать монатки и сваливать подобру-поздорову? – уточнил я, видя, что Кэтрин о чём-то задумалась, похоже, никуда особо не торопясь.

– Сразу и тихо, увы, не получится…

– Это почему?

– Потому что уже в течение часа моя аппаратура фиксирует как в самом городе, так и в его окрестностях некое движение наземной техники.

– Какой именно?

– Боевой. Пока с юго-запада, со стороны французской границы, в город точно вошло десяток лёгких бронемашин или танков и несколько небольших машин – джипов либо грузовиков. Но до них далеко, в пределах десяти километров. А вот с северо-востока, со стороны Санкт-Венделя, в Саарбрюкен по шоссе, которое проходит между аэропортом и городом, двигается небольшая мехколонна в количестве до десяти единиц. Похоже, это ваши соотечественники, командир, и прямо сейчас они повернули не в сторону городских кварталов, а двинулись по подъездной дороге прямиком сюда, то есть в аэропорт…

– И что с того?

– Получается, у нас с вами проблема. Поскольку теперь они будут здесь явно раньше, чем мы успеем вырулить и улететь. Уничтожить их всех – не лучший вариант, хотя бы потому, что мы плохо вооружены, а их много, и активный, открытый бой с ними может просто вывести из строя все имеющиеся здесь самолёты. Так что для начала лучше вам всё-таки попробовать с ними пообщаться, объяснив, кто мы такие и зачем здесь. Только постарайтесь придумать достаточно убедительную легенду, чтобы они сразу же не заподозрили неладное и не схватились за оружие…

Послышался стук каблуков по бетонке. Я обернулся на звук. К нам, почти бегом, возвращалась Клава.

– Мой самолёт исправен и полностью заправлен, – сообщила она, тяжело дыша. – Только…

– Только все твои мертвы?

– Да…

– Что же… Тогда знай, что все они отравлены зарином, и газ этот распылили вояки из НАТО, а отнюдь не коммунисты с востока. Могу сказать, что, судя по всему, они особо не мучились, и я искренне соболезную, но… Вот что… Сюда полным ходом движется советская мехколонна, и раз так, ты со своим самолётом нам больше не нужна. Если я всё правильно помню, ты же умеешь пилотировать?

– Умею…

– Тогда прямо сейчас беги и садись в свой С-45. И быстро вали отсюда! Даже если в самолёте остались чьи-то тела, сейчас не время их вытаскивать! Это твой последний шанс улететь! Я не знаю, какой именно приказ у наших, которые сюда едут, но мне почему-то кажется, что они тебя так просто не выпустят, а как минимум задержат для проверки. То есть ты можешь застрять здесь надолго, если вообще не навечно… Приятно было вновь познакомиться, только давай на этом и закончим… Всё, вали! Твоя Франция недалеко, буквально за речкой! Второго приглашения не будет!!

Клава испуганно посмотрела на меня, но не стала ничего говорить и резво убежала в прежнем направлении, рискуя сломать каблуки туфель.

Через несколько минут её «Бичкрафт» загудел и затарахтел запускаемыми моторами. Потом эта контрабандистка из очередной моей недостоверной прошлой жизни не слишком умело вырулила куда-то в середину полосы (для такого небольшого аппарата вполне хватало и этого), развернула самолёт, прибавила газу и, наконец, взлетела, убрав шасси сразу после отрыва от земли и резко уйдя куда-то в южном направлении.

«Может, она и уцелеет, пережив эту войну и её последствия в своей Северной Африке, если ей, конечно, не помешают долететь туда какие-нибудь недобитые психи вроде пилота давешнего ”Джет Провоста”», – подумал я, провожая взглядом уходящий всё дальше над городом самолёт.

– Что делаем? – спросил я, на всякий случай передвинув переводник огня «калашникова» на автоматическую стрельбу.

– Пока ждём, командир. Для начала надо выяснить, зачем они вообще сюда едут. А с конкретным планом определимся позже. Очень надеюсь, что у них всё-таки нет приказа взорвать решительно всё в этом аэропорту…

Сказав это, она взяла наперевес РПД («Узи» она, похоже, так и оставила в пилотской кабине «Сикорского»). Я же встал, поправив ремень «АК-47» на плече – палец на спусковом крючке, но ствол смотрит в землю, дабы до поры никого и не на что не провоцировать…

А шум моторов и лязг гусениц стал отчётливо слышен где-то уже совсем рядом, практически за зданием аэровокзала.

«Знаете ли вы, что такое фаустпатрон?»

Вроде Андрей Балашов. Из х/ф «Сказание о земле Сибирской». 1947 г.

Глава 4. Из боя в бой. Это есть их последний – теперь уже без вариантов

Аэропорт Энсхейм. Примерно в десяти километрах от Саарбрюкена. Саар. ФРГ. 29 октября 1962 года

Дальше всё было предельно просто. Мы стояли неподвижно, а изрядно давящий на психику шум моторов и лязг гусениц быстро приближался.

Потом резко завоняло бензиновым выхлопом, и справа, из-за угла стеклянного здания аэровокзала, резво объехав стоявший крайним в ряду некрупный, но, однако же, четырёхмоторный «Вайкаунт» с синими буквами «ВМА» на сине-бело-голубом киле, появились две зелёные, густо заляпанные осенней грязью гусеничные машинки. Слово «машинки» (здесь ещё вполне сгодилось бы аналогично-детское «Танчики») всплыло у меня в голове исключительно потому, что это были АСУ-57. Те, которые ну ни с чем не спутаешь. Тем более что на нормальный танк или САУ это узкоспециальное, авиадесантное недоразумение (вес – 3,3 тонны, длина с пушкой пять метров, высота полтора метра, противопульная броня толщиной в 6 мм и карбюраторный движок М-20, от одноимённой легковой «Победы») ну никак не тянуло.

Никаких значков рода войск и прочего самохвального украшательства (в 1962 году до голубых беретов, тельняшек, БМД и прочих ярких элементов маргеловского «экстремизма», а равно и Афганистана с водкой в стакане, было ещё ой как далеко, и тогдашние советские ВДВ внешне отличались от простой мотопехоты не слишком-то сильно) на броне мелких самоходок не было, только натрафареченные на борта белые номера «201» и «209». Хотя и без всяких эмблем было понятно, что это реально приехала какая-то десантура отечественной выделки – в других родах войск эта гусеничная мелочь даже тогда была никому на фиг не нужна.

Броня обеих самоходок была завалена всяческим полезным и не очень барахлом – зелёные тарные ящики, брезентовые сумки и скатки, какие-то мешки, на одной машине я заметил аж шесть штук ручных противотанковых гранатомётов, в которых я безошибочно опознал РПГ-2, а на второй машине лежало даже зачехлённое 82-мм безоткатное орудие Б-10, этакая длинная труба замысловатого вида с двумя штампованными колёсиками внизу.

Переднюю АСУ-57 оседлали сразу шесть человек, вторую – пять. Все в зеленоватых ОЗК и серых намордниках противогазов (ГП-5 или что-то вроде того) с рюкзаками РД-54 за спиной. Ну всё верно, как-никак, атомная война на дворе. Куда же без них – скатертью-скатертью хлор-циан стелется и забирается под противогаз, каждому-каждому в лучшее верится, если взрывается ядерный фугас…

Только двое из всей этой девятки напялили на головы каски, а вооружены все они были «АК-47» со складными прикладами, плюс один, такой же как у нас, «ручняк» РПД. Единственное, что меня удивило – все солдатики были какие-то мелкие, а в ВДВ обычно всё-таки берут рослых ребятишек. Что это ещё за такие воздушно-десантные егеря-вольтижёры?

АСУ-57 выехали на «перрон» перед аэровокзалом и, увидев нас, слегка крутанулись на месте и остановились как вкопанные, подрагивая на холостых оборотах. Сидевшие на их броне облачённые в прорезиненое фигуры оборотили на нас свои стеклянные гляделки и замерли, поскольку явно ничего не могли понять. Ведь им же явно кто-то успел сказать, что тут кругом сплошная смерть. И вот – приезжают они, а перед ними стоят двое вполне себе живых людей, причём без малейшего намёка на противогазы и прочую противохимическую защиту. Ну явный же непорядок!

А я, со своей стороны, не мог понять, что за бестолковщина творится у них? По моему разумению, любой нормальный командир, которому поручили занять стратегический объект вроде этого аэропорта, должен был сначала выдвинуть сюда какую ни есть пешую разведку, а не въезжать на его территорию так, словно на репетицию ноябрьского парада. Даже если до них и довели, что здесь кругом одни покойники. Вывод: либо они неопытны и невнимательны, либо дураки, либо сильно торопятся. Или, как вариант, всё перечисленное одновременно – спешка нелюбопытных дураков.

В общем, в таком вот недоумении наши «гости» простояли возле своих машин минуты три.

Потом с брони головной АСУ-57 наконец соскочил один невысокий перец в ОЗК и пошёл к нам, не особо поспешая и держа автомат наперевес. Что-то в нём мне показалось неправильным, а если точнее – какой-то слишком раздутый и массивный капюшон защитного комплекта на его голове. Записав это в загадки, я не стал особо заморачиваться на эту тему, поскольку в этот момент остальные визитёры, исключая сидевших за рычагами самоходок мехводов, ненавязчиво взяли нас на мушку, но сделали это как-то неуверенно.

Краем глаза я видел, как умело держит пулемёт стоявшая слева чуть позади меня Кэтрин (никакая обычная баба с такой тяжестью в руках долго не простоит), и понимал, что она их всех, если что, срежет одной очередью ещё до того, как они успеют сделать хотя бы один выстрел в нашу сторону. Если, конечно, они, скажем, не успеют пальнуть по нам фугасным из своих 57-миллиметровок. Но замысловатые дульные тормоза обоих АСУ-57 смотрели мимо нас, куда-то в сторону взлётки. К тому же следовало брать в расчёт и то, что они здесь были явно не одни. Раз речь накануне шла о некой «мехколонне до десяти единиц», за зданием аэропорта, а может, уже и внутри него точно находился кто-то ещё.

Неизвестный, особо никуда не торопясь, топал к нам, поскрипывая обмотанными резиновыми бахилами ногами и покачивая торчащим из висящей через плечо брезентовой сумки чёрным гофрированным слоновьим хоботом противогаза, автомат висел у него на плече, как и у меня – палец на курке, дуло вниз.

Противогаз, он, как известно, вообще излишне демонизирует, причём любого, поскольку ты не видишь ни глаз, ни выражения лица собеседника. И поэтому не знаешь, корчит тот, кто стоит перед тобой, рожи или прикидывает, с чего начинать процесс мордобития. На эту тему, помнится, что-то нехорошее говорили в комедии Мэла Брукса, той, что про космические яйца…

– Товарищ, снимайте вы этот гондон и маску бегающего слоника, тут безопасно, – максимально миролюбиво сказал я вместо приветствия в момент, когда неизвестный подошёл ко мне вплотную, глядя в его бесмысленно-круглые противогазные очеса. Ну опять не сдержался я, упомянув этот древний анекдот про химическую тревогу и «пусть слоники побегают»…

Неизвестный молчал с полминуты, явно о чём-то раздумывая, но потом всё-таки решил снять с себя всю эту резину. Потянул назад капюшон ОЗК и под ним (вот оказывается, что это была за объёмная «загадка»!) неожиданно обнаружилась полевая офицерская фуражка с защитной кокардой (ну вот зачем она ему, блин, тем более не над, а под капюшоном, неужели хочет всегда чувствовать себя офицером?), снял головной убор, а затем с явным облегчением стянул и маску. Опасливо вдохнул-выдохнул, потом с явным облегчением свернул намордник и убрал в сумку на поясе. От него сразу же завоняло мокрой резиной и ядрёным потищем.

– Отбой химической тревоги! – крикнул этот «товарищ», оборачиваясь к своим, и тут же добавил: – Токарев! Передайте команду остальным!

Гляди-ка ты, по уставу выражается, военная косточка!

Его подчинённые, услышав и увидев это, как-то сразу перестали целиться в нас, немедленно начав разоблачаться. Раздались простые русские возгласы облегчения, плавно переходящие практически в восторг. Чувствовалось, что эти бойцы достаточно долго изображали из себя сосиски в целлофане. Народный театр имени Захер-Мазоха…

При этом один из бойцов, едва стянув противогаз, побежал куда-то за здание аэропорта, видимо, тот самый Токарев спешил обрадовать сослуживцев информацией о том, что намордники уже можно снять.

Позаботившись таким образом о подчинённых, мой собеседник водрузил фуражку обратно на голову и начал стягивать с рук плохо поддающиеся противохимические перчатки. Без сомнения, это был офицер, но явно в невеликих чинах. Невысокий, молодой, худенький, но явно не брившийся последние двое суток. Его причёска была короткой, но под противогазом тёмные волосы взмокли и беспорядочно встали торчком, мокрым был и ворот гимнастёрки, торчавший из выреза ОЗК. А вот глаза офицерика были какие-то предельно испуганные, практически до состояния уже несколько раз виденного мной здесь, причём у многих, выражения тихого ужаса.

– Кто такие? – вопросил глухой, явно пересохший голос офицерика. Хотя и без этого, после моей первой реплики, было очевидно, что мы свои.

Для начала я решил не хамить, вполне понимая его реакцию. Что можно подумать, если ты командир и у тебя есть какой-то конкретный приказ, а тебя вдруг встречают вооружённые мужик в советской танкистской форме, пилотке и сапогах и вполне себе гражданская баба, поверх модного платья которой почему-то напялена советская танкистская куртка с блестящими пятнами, то ли крови, то ли масла? А поскольку, по его «генплану», нас здесь быть явно не должно, на его месте и я бы тоже сильно удивился…

– Капитан Башкирцев, 1-е управление Главного разведывательного управления Советской армии. А это – лейтенант Закорюкина, из того же управления! – отрекомендовался я, продемонстрировав своё служебное удостоверение, на которое собеседник глянул мельком и без малейшего интереса. По-моему, в проверке документов он был, мягко говоря, не искушён, а из последней моей фразы уловил только ключевое слово «разведывательный».

– А делаете вы тут чего? – спросил он, наконец стянув перчатки и энергично почёсывая левой рукой щетину на щеках.

– Да то же, что и вы. Вообще-то, мы из заграничной резидентуры ГРУ. Сразу после начала боевых действий начали действовать по заранее подготовленным планам, в тылах противника.

– А почему так одеты?

– Сутки назад мы временно взаимодействовали с передовыми частями 1-й гвардейской танковой армии. Пришлось переодеться, поскольку в штабе, куда мы явились, любых штатских почему-то излишне нервно воспринимали в качестве противника и стреляли без предупреждения. Вчера нас послали для предотвращения взрыва мостов через Рейн, в районе Штутгарта и Карлсруэ. В момент, когда мы практически добрались до места, по этим городам нанесли ядерные удары. Всяческая связь пропала, и далее мы продолжили действовать по своим довоенным планам…

– А что за самолёт отсюда только что улетел?

– Одно из наших текущих заданий. На этом самолёте мы срочно отправили своего нелегального агента. Это тоже из довоенных «заготовок» на подобный случай. Поскольку транспорт и связь больше категорически не работают, отправить агента по обычным, предусмотренным для этого до войны каналам, возможности уже не было. Сами же видите, что вокруг творится…

– А куда отправили? – спросил офицерик. На предыдущий вопрос я ответил, что называется, автоматически. Но вот дальше-то какое его собачье дело? Не всё ли тебе равно, кого и куда мы послали и на какую именно букву?

– На юг Франции, и далее, возможно, в Алжир, – ответил я и, демонстративно слегка раздражаясь, поинтересовался: – Послушайте, не знаю, как вас там, товарищ офицер… Вам не кажется, что вы задаёте многовато вопросов, в том числе и о том, что вас категорически не касается?! И вообще, потрудитесь представиться по форме! Теперь уже я хочу понять, кто вы такие и что здесь делаете?!

– Лейтенант Король, командир второй батареи 78-го отдельного самоходно-артиллерийского дивизиона 44-й учебной воздушно-десантной дивизии! – без особого энтузиазма произнёс лейтёха и неряшливо козырнул, наконец опуская ствол.

Я вежливо ответно поднёс ладонь к пилотке, типа познакомились…

Тогда понятно, чего он так напирал, с места в карьер задавая лишние вопросы, – с самой первой моей реплики уразумел, что здесь я старше его по званию, и стремился выведать побольше, пока я его не пошлю или не начну строить. Выходит, с любой информацией у них здесь туго. А вот насчёт подчинённого ему подразделения, после того как товарищ лейтенант представился, всё как раз стало чуть понятнее. Конечно, скорее всего изначально он был вовсе не комбат, а какой-нибудь комвзвода, теперь ставший, так сказать, «Вр. И.О.» командира батареи, но спрашивать, куда делись остальные офицеры, чином постарше, было бессмысленно – оттуда, где они теперь, ещё никто и никогда не возвращался. И получалось, что передо мной была не разведка и не какая-то там лютая штурмовая десантура, а всего лишь мелкое противотанковое подразделение ВДВ. Отсюда, видимо, и все их элементарные огрехи по части организации – таких, как они, явно учили не вражеские аэродромы захватывать, а стрелять прямой наводкой по контратакующим танкам противника. И более ничего…

– Командир вашей дивизии – генерал-майор Жаренов? – на всякий случай уточнил я, продемонстрировав, что перед уходом сюда совсем не зря проштудировал кое-какую литературу о Советской армии того периода.

– Так точно, товарищ капитан!

– Стоп, но 44-я ВДД, это же ПрибВО?!

– Так точно! Но за пять дней перед тем, как всё это началось, часть подразделений нашей дивизии, включая и нас, срочно перебросили в ГДР по железной дороге.

– Зачем?

– Нам сказали – для усиления…

– Ну это как раз понятно. Допустим. А здесь-то вы как? Тут же до границы ГДР километров триста, если по прямой…

– Вечером, ну, прямо перед тем как всё началось, нас выдвинули на аэродром Брандис. Там погрузили технику в транспортные самолёты…

– «Ан-8»? «Ан-12»? – на всякий случай уточнил я, несколько удивляясь услышанному. Ведь если наши сумели даже высадить воздушный десант в тылу противника, значит, в первый момент какое-никакое превосходство в воздухе было всё же у нас. В противном случае эти транспортники тупо пожгли бы на стоянках – истребителей-бомбардировщиков у НАТО тогда хватало. А раз всё-таки не пожгли, значит, ВВС ОВД успели пробомбить их аэродромы первыми. Так сказать, успели раньше…

– Да, технику на парашютных платформах в Аны, а личный состав в основном в «Ил-14», наши и гэдээровские. Потом нас десантировали на западном берегу Рейна, между Майнцем и Бад-Кройцнахом. Сначала говорили – тоже для захвата и удержания мостов, но потом задача несколько раз менялась…

– Сколько вас было всего?

– Точно не знаю, товарищ капитан, до меня не доводили, но если верить тому, что я сам видел на аэродроме при погрузке и потом – думаю, человек пятьсот или чуть меньше. Кроме наших САУ с парашютами сбросили несколько автомашин, противотанковых пушек и миномётов…

Не особо-то крупный десант, надо сказать. Фактически усиленный батальон…

– А дальше? – продолжил я «допрос свидетеля».

– Собрались в районе сосредоточения, нашли и расшвартовали технику. Потом действовали по обстановке в ближнем тылу НАТО, разгромили несколько отходивших крупных колонн войск НАТО – автомашины, артиллерия, ракетные установки, разная спецтехника, бронетранспортёры. При этом сами потеряли часть людей и боевой техники. Потом по радио был получен приказ занять городок Оберштейн. Большая часть наших, вместе со штабом и связистами, отправились прямиком туда, мы шли за ними, а потом…

В этом месте лейтенант, как мне показалось, совершенно непроизвольно, шмыгнул носом.

– И что же было потом, товарищ лейтенант?

– Не успели наши зайти в этот Оберштейн – бах, и всё… Пиз… То есть извините, товарищ капитан, – атомный взрыв, гриб, ударная волна, огонь и города как не бывало. Мы еле успели остановиться. И, главное, ведь никаких самолётов в небе не было!

– А вас, товарищ лейтенант, разве не учили, что атомную бомбу может сбросить не только самолёт? Скорее всего по этому вашему Оберштейну ударили тактической ракетой с ядерным зарядом или даже атомной артиллерией! И что же было дальше?

– А дальше, товарищ капитан, ни командиров, ни связи, ничего, мля… Никого старше меня по званию не осталось, а чётких приказов, как действовать дальше, у меня не было никаких! По рации, когда связь удалось кое-как наладить, было слышно только каких-то прорывающихся в сторону Рейна танкистов, которые про нас вообще не знали. Поэтому я собрал всех, кто остался, по инструкции отошёл из зоны поражения и занял оборону в районе развилки дорог на Людвигсхафен. Было ничего не понятно – летали неизвестно чьи самолёты, которые несколько раз обстреливали нас, потом, у самого горизонта, мы видели ещё один атомный взрыв… Хорошо, что ближе к ночи подошла какая-то часть наших главных сил…

Н-да, это он ещё удачно оказался вдалеке от больших городов, а то бы насмотрелся такого… Хотя в этом случае этот товарищ лейтенант со мной бы не разговаривал, поскольку пламя разных видов и оттенков было бы последним, что он увидел в своей недлинной жизни…

– Что это были за силы? – уточнил я. Исходя из уже виденного, я здраво предположил, что «главные силы» – это только звучит красиво, а на деле за этими словами может скрываться вообще что угодно…

– Сводный отряд, собранный из подразделений трёх полков 32-й мотострелковой и 27-й гвардейской танковой дивизий и нескольких других частей поменьше, командир подполковник Горегляд. Он нас и влил в этот сводный отряд…

– Что значит «влил»?

– Велел выполнять свои приказы как старшего по званию…

Ну да, тут логика была вполне себе на поверхности – я начальник, ты дурак. Помнится, летом 1941-го тоже имело место нечто подобное…

– Понятно, – сказал я на это, прикидывая для себя, что дела у них тут заварились более чем интересные, но всё же довольно кислые. Видать, всё-таки не слабо дёрнули по ГСВГ, раз у них уже на второй день войны вместо нормальных частей и соединений полного состава начали действовать разные «сводные отряды». Причём составлявшие основу именно этого отряда дивизии, а точнее, их отдельные подразделения, насколько я помнил, были вообще из разных армий…

– Хорошо, товарищ лейтенант. Дальше…

– Мы двигались впереди главных сил по шоссе, на запад. Ночью нам и ещё нескольким подразделениям сводного отряда поступил приказ командования – действовать в отрыве от основных отрядных сил. А конкретнее – повернуть на юг. После чего, до полудня, занять этот аэропорт Энсхейм и до наступления темноты удерживать взлётные полосы и топливные склады. И быть готовыми к приёму наших самолётов…

– Каких таких самолётов? – сильно удивился я. Под что такое могли приказать захватить аэропорт со всеми его запасами горючего? Очередная загадка…

– Не могу знать, товарищ капитан! Нам не сообщили, каких именно, когда и зачем!

– Кто передал этот приказ, командир вашего сводного отряда?

– Да, но он сообщил нам, что приказ поступил по радио, напрямую из штаба Западного фронта.

– Какого фронта? – ещё больше удивился я.

Интересно, а что подобный штаб мог представлять собой сейчас? Несколько КУНГов и КШМ, большая часть радиооборудования которых уже сдохла от электромагнитных импульсов, а офицеры вообще не владеют обстановкой, поскольку связи нет, самолёты не летают, и атомные бомбы падают на войска с пугающей периодичностью? Если так, то подобный штаб мог спокойно рисовать стрелочки на картах и приказывать ещё оставшимся сводным отрядам брать Париж или форсировать Ла-Манш, не понимая, чем он реально командует и что в этот момент происходит на фронте…

– Со вчерашнего дня Группа Советских войск в Германии именуется «Западный фронт»! – чётко доложил лейтенант Король. Ну хоть это он знал точно…

– И кто именно отдал этот приказ?

– Мне сообщили, что некий полковник Бдюков из штаба Западного фронта!

Блин, оказывается, даже не генерал. Что, весь старший комсостав, все эти солидные маршалы и генералы армий уже накрылся медным тазом, превратившись в дым и пепел? И интересно, где этот пресловутый «штаб фронта» находится географически… Хотя такого лейтёха точно не мог знать…

– И вы сунулись сюда без разведки? – уточнил я. – Проигнорировали и простую разведку, и радиационно-химическую?!

– Никак нет, товарищ капитан! Нам изначально были приданы две машины химразведки. Они ушли вперёд вместе с обычными разведчиками. Всё время были на связи. А потом в какой-то момент связь с ними неожиданно прервалась и больше не восстановилась…

– И что вы тогда?

– Остановились. Пытались связаться с разведкой, но тщетно. Потом очень долго не было связи и с подполковником Гореглядом. Наконец он вышел на связь и передал приказ – продолжать выполнять задачу любой ценой, действуя по обстановке, с учётом возможной радиационной и химической опасности в районе Саарбрюкена. Мы надели индивидуальные средства защиты и двинулись дальше. По дороге стали натыкаться на брошенный транспорт и трупы. По мере приближения к городу и аэропорту количество мертвецов росло… А что здесь вообще случилось, товарищ капитан?

– Если в двух словах – здесь применили зарин. Предположительно – англичане или канадцы. Точнее не скажу, поскольку здесь нужна толковая химразведка с соответствующей аппаратурой экспресс-анализа, которой ни у нас, ни у вас, как я понимаю, нет. Но поскольку этот нервно-паралитический газ быстродействующий и не стойкий, сейчас тут уже вполне безопасно… И какими силами вы сюда выдвинулись, лейтенант?

– Моя усиленная батарея…

– И всё?

– Нет. Чуть позже должен подойти авангард. Две сводные роты. Танковая и мотострелковая.

Лично меня в этом ответе опять напугало слово «сводные», поскольку под этим термином могли скрываться не роты полного состава, а вообще непонятно что, например один танк и два грузовика с автоматчиками…

– И что вы собираетесь делать дальше, товарищ лейтенант?

– Мои связисты передали и продолжают передавать в эфир, что мы на аэродроме. Правда, подтверждения о том, что штаб сводного отряда принял эту информацию, пока нет. Они нас могут и не слышать. Помехи просто чудовищные…

Эх, если бы только помехи… К настоящему моменту этот самый «сводный отряд» мог запросто нарваться на какое-то аналогичное натовское воинство. При этом противника могло быть больше, и он мог оказаться быстрее и проворнее, предварительно окопавшись и начав стрелять первым, не давая при этом промахов. Так что была большая вероятность, что этот неведомый мне подполковник Горегляд в момент нашей с лейтенантом беседы уже вполне мог перейти в состояние трупа. Как, впрочем, и весь его штаб… Но лейтёхе я про это говорить вслух не стал, было видно, что ему и без того хреново…

– Ну так а чего же вы хотели? – сказал я вместо этого с максимально утешительной интонацией. – Ведь радиация, электромагнитный импульс и прочее. Сейчас практически ни у кого радиосвязь нормально не действует, а местная проводная оборвана, да и электричества нигде уже нет… То есть, если я вас правильно понял, будете любой ценой выполнять полученный приказ? Займёте оборону вокруг аэропорта и будете ждать эти самые непонятные самолёты?

– Ну, в общем, да, товарищ капитан…

– Думаете – справитесь?

– Не знаю, ёпт… Но приказ есть приказ… – ответил Король, уставившись в бетонку под ногами.

Н-да, правильный мальчишечка попался. Оно, конечно, приказ выполнять всегда проще, чем думать своей башкой, даже если приказ дурацкий или отдан мертвецами. И в уже упомянутом 1941-м очень многие, имея приказы типа «стоять насмерть», добились лишь того, что их самих намотали на гусеницы без особого ущерба для противника. Но разубеждать десантного лейтенанта я не собирался, в конце концов, у нас тут был некий свой интерес…

– Тогда вот что, товарищ лейтенант, – сказал я ему. – Занимайте оборону, раз имеете такой приказ. А ещё – видите вон там, слева от нас, два четырёхмоторных серебристых самолёта с красными хвостами и американскими опознавательными знаками, похожие на наши новые «Аны»?

– Вон те? – уточнил лейтёха, посмотрев туда, куда я показывал.

– Да. Это американские «Геркулесы», они же С-130. Так вот ничего в них не трогайте, а если будет возможность, даже поставьте возле них часового…

– Зачем?

– Затем, товарищ лейтенант, что у меня своё начальство и свои приказы, которые я тоже должен выполнять любой ценой! В момент вашего появления здесь мы присматривали что-нибудь подходящее, чтобы улететь и о чём-то ещё даже не помышляли. О наших дальнейших действиях спрашивать меня не рекомендую – всё равно не имею права разглашать, не ваш уровень допуска. В общем, по крайней мере один из С-130 мне понадобится. Однако раз уж вы здесь возникли и наши интересы временно совпали – не могу не проинформировать вас о текущей невесёлой ситуации. В общем, имейте в виду – одновременно с вами, с юго-запада, в Саарбрюкен уже вошла какая-то натовская разведка. Может, это французы, а может, и кто ещё похуже. И, по-моему, до того, как вы займёте здесь оборону, надо выяснить, что это за разведка и не идут ли вслед за ней какие-нибудь более серьёзные силы. Поскольку, если вслед за ними в город войдёт, скажем, полнокровный танковый батальон НАТО, имеющий аналогичную задачу, они вас просто сомнут с ходу – вряд ли в открытом бою, баш на баш, вы сможете что-то сделать «Паттонам» или «Центурионам» из своих 57-миллиметровок, безоткатных пушек и РПГ. Или у вас есть какие-то свои идеи на этот счёт?

– Н-нет… – промямлил лейтенант. Было видно, что информация о появлении противника была для него прямо-таки сюрпризом (он оказался в ситуации, когда сам слеп и глух и не видит дальше того, что можно рассмотреть в простой полевой бинокль), и теперь он о чём-то лихорадочно раздумывает. Если вдруг решит отойти со своими людьми – да ради бога, нам только легче, меньше хлопот. Только я смутно понимал, что отступать этот сто раз проверенный комсомолец всё-таки навряд ли собирается…

– Замечательно, что идей нет и мы с вами поняли друг друга. Тогда вопрос на засыпку – кого-то из своих вы на разведку в город сможете послать?

– Вообще-то, нет, но если прикажу… Можно попробовать…

– Так. С вами всё ясно. Если так – не надо ничего пробовать! А тогда ещё вопрос – над окрестностями недавно летал небольшой английский реактивный самолёт, вы его видели?

– Ну, над нами пролетал какой-то… – наморщил лоб лейтенант Король, явно что-то припоминая. – Но мы даже не успели понять, чей он…

– Да вражеский, однозначно. Судя по всему, прилетал для контроля результатов химической атаки. Правда, мы видели, как его потом сбили огнём с земли, но вас он, судя по всему, всё-таки засёк. Если предположить, что он успел доложить результаты разведки по рации, нам с вами надо готовиться к худшему, дорогой товарищ лейтенант…

О том, что реально тот «Джет Провост» сбили мы, я решил деликатно умолчать – на фига теперь эти лишние подробности? Тогда пришлось бы рассказывать и о наших вертолётных гонках на приз женщины с косой. В конце концов, мы не лётчики и не зенитчики, да и орден за сбитый получить сейчас явно нереально…

– К чему? – уточнил лейтёха упавшим голосом.

– Судя по всему, именно появление вашей разведки в окрестностях Саарбрюкена накануне вызвало химический удар по городу и прилегающей территории. Причём противника это почему-то испугало настолько, что он не побоялся, заодно с разведчиками, пустить под топор и всё население крупного бундесдойчевского города. А теперь от них можно ожидать чего угодно, например появления здесь большого количества вражеских танков. Или, если противник, выяснив, что здесь всё-таки уже находятся какие-то советские войска, нанесёт по вам и аэропорту тактический ядерный удар. Тут всё будет зависеть от того, что они вообще хотят и какой у них приказ. Но, согласитесь, чтобы это выяснить, надо пересечься с их разведкой и попытаться взять «языка». Вам сказали, сколько конкретно надо держаться?

– Нет. Только одна фраза: «до темноты».

– Н-да, абстрактно и расплывчато… И это очень плохо, товарищ лейтенант, потому что вы точно не знаете, когда сюда должны прибыть эти самые самолёты, ради которых всё затеяно, и прибудут ли они вообще? Что тут ещё сказать? Для выполнения нашего основного задания лишние сутки особой роли не играют. А раз так, мы с напарницей попробуем вам помочь…

– Спасибо, товарищ капитан! – обрадовался он и тут же спохватился: – А как?

– Раз у вас нет своей разведки – надо найти какой-нибудь исправный транспорт с рацией (желательно тоже исправной), например трофейный броневик или джип. И съездить в город на разведку. Вы, кстати, по дороге сюда джипов не видели?

– Перед аэровокзалом, с той стороны, вроде стояли какие-то. Несколько штук…

– Вот это хорошо, – сказал я и тут же на всякий случай спросил: – Среди ваших главных сил есть кто-нибудь старше вас по званию? А то очень не хотелось бы вновь тратить время на представления по уставу, долгие объяснения и прочие разговоры. Тем более что его у нас, судя по всему, вообще нет…

– Никак нет, товарищ капитан, там ещё один лейтенант и два младших лейтенанта! Но командование по захвату и удержанию аэродрома возложено на меня!

Я подумал, что именно это-то меня как раз и пугает, но вслух ничего не сказал…

– Пошли, – только и сказал я. – Поищем транспорт…

Продолжавшая хранить безмолвие в хорошем стиле робота Кэтрин, видя, что стрелять нам пока явно не придётся, убрала РПД за плечо и взяла в руки сумку. Я тоже опустил автомат, поднял с бетонки вещмешок, и мы медленно двинулись вслед за лейтенантом к самоходкам, где его бойцы уже полностью избавились от ОЗК, оставшись в сапогах и пропотевших прыжковых комбинезонах из брезентухи цвета хаки поверх стандартного обмундирования. Импортные стволы и патроны к ним мы оставили лежать на месте. Таскаться со всем этим добром особо не хотелось – или потом, в случае надобности, заберём, или чего-нибудь другое найдём (здесь сейчас такое время, когда валяющееся под ногами оружие и боеприпасы – отнюдь не редкость). А нет так нет – обойдёмся и тем, что у нас осталось…

Подойдя ближе к вэдэвэшным противотанкистам, я увидел, что как минимум трое из них вооружены не «складничками» «АК-47», а относительно недавно появившимися АКМСами (опознал я их в основном, как легко догадаться, по косо срезанному дульному компенсатору) – то ли в их учебную дивизию очень быстро доходило новейшее оружие, то ли их перед заброской в тыл противника снабдили на месте, со складов оснащённой лучше всех в Советской армии (как думали многие) ГСВГ – фиг его знает. Выяснять особого желания не было, просто сам факт…

А вот с дисциплинкой у десантных противотанкистов обстояло не лучшим образом – бойцы успели закурить и теперь, выдыхая дым каких-то, явно трофейных сигарет, с явным интересом таращили свои юные, небритые физиономии на приближающихся к ним незнакомого танкиста (если судить по моей одежде) и шагающую прямо-таки подиумной походкой тяжело нагруженную симпатичную девку, которую вроде бы нисколько не стесняли ни объёмистая сумка в руках, ни ручной пулемёт за плечом. Собственно, осуждать ребятишек не стоило – они явно провели несколько последних часов в ОЗК и противогазах, а от такого «аттракциона» взбесится кто угодно, хоть курящий, хоть не курящий. Не политинформацию же им было проводить после этого, тем более что никакого замполита или комсорга в «зоне доступа» явно не наблюдалось? Однако, зная здешнюю обстановку и зачем они все здесь, им всё-таки следовало не затевать стихийный перекур, а уж как минимум расставить посты по периметру аэровокзала – ведь им здесь в любой момент может чем-нибудь прямо в лоб прилететь… Конечно, вся территория аэропорта огромна и для охраны той же ВПП сил у них ну явно не хватит, но организовать по периметру разведку и наблюдение – это же, блин, аксиома…

Возле крайней АСУ-57 мы задержались, поскольку товарищ лейтенант решил всё-таки вылезти из резинового противохимического балахона и развязать неряшливо обматывавшие ноги бахилы. Делал он это как мог быстро, но минут пять процесс всё же занял.

– Срочно пошлите кого-нибудь на здешнюю вышку управления полётами, – сказал я лейтенанту, пока он разоблачался. – Пусть узнают, исправно ли связное оборудование и где тут резервные источники питания. Из города электричество явно уже давно не поступает, а на полосу, где не работает световая и радионавигация, те, кого вы ждёте, вряд ли смогут нормально сесть…

Сбросивший последнюю резину и выливший на бетонку скопившийся в бахилах и штанах пот (под ОЗК у него, кроме ремня с портупеей и пистолетной кобурой на поясе обнаружились ещё и планшет через плечо и бинокль на шее – чувствовалось, что нелюбимую в любых войсках начхимовскую снарягу лейтенант и его бойцы напяливали в большой спешке) Король честно, в режиме типичного учёного попугая, ретранслировал мои слова личному составу, прибавив от себя приказ осмотреть (но при этом не портить!) самолёты, выяснить, где здесь хранилище топлива, и доложить. Бойцы дружно загасили бычки и кинулись врассыпную, исполнять. У машин остались только продолжавшие курить счастливые мехводы.

А мы вместе с товарищем лейтенантом пошли к аэровокзалу, мимо самолётов и распластавшихся на бетонке трупов. Сначала у меня была мысль пройти через здание аэропорта, а не обходить эту стеклянную коробку, но, когда подошёл ближе, понял, что идея эта не самая лучшая. Хотя бы потому, что первое, что я увидел на тёмном фоне, за широкими стёклами первого этажа – рыжеволосая женщина в белом плаще, уткнувшаяся растопыренными пальцами рук и щекой мёртвого лица в это самое стекло с внутренней стороны и почему-то застывшая в таком положении. Странно, видимо, умерла стоя (почти что по формуле испанской декадентки Долорес Ибаррури), но при этом почему-то так и не сползла на пол.

На уровне пол плаща покойницы маячила чья-то лысина в модной кремовой шляпе и плечи в серо-коричневом пальто, а дальше я стал различать за стеклом и другие многочисленные цветные пятна – лица, головы, одежду. И сразу же стало понятно, что, по-видимому, накануне очень многие сбежались и съехались в этот аэропорт, желая улететь отсюда хоть куда-нибудь, туда, где шансы умереть казались им не столь большими. Но в результате аэровокзал внутри оказался полон трупов. И чем ближе я подходил к зданию, тем больше понимал, что их там было настолько до хрена, что теперь навряд ли удалось бы даже нормально открыть двери, разве что стекло разбить. Но что толку ходить по этому «ковру» из навалившихся друг на друга тел? А уж как тут начнёт вонять через пару деньков – могу себе представить… Н-да, не постояли супостаты за ценой…

В общем, мы, от греха подальше, обошли здание. И оказалось, что самое интересное отнюдь не внутри – здесь картинка была ещё более душераздирающей. На стоянках и подъездных дорожках перед входом в аэропорт замерло несколько автобусов и десятки легковых автомобилей. И кругом, насколько хватало взгляда, – незакрытые двери машин плюс широко открытые глаза и имевшие явные следы засохшей блевотины и пены перекошенные рты трупов. И по лицам некоторых было понятно, что они действительно умерли от удушья и явно не ожидая этого…

То, что мне сверху, с борта вертолёта, показалось скопищем цветных пятен, было не только машинами, но и сотнями жмуров в разноцветной одежде. Всё пространство перед главным входом в аэровокзал и подъездные пути к нему были плотно завалены застывшими в неестественных позах телами самого разного пола и возраста, рядом с которыми густо лежали чемоданы, сумки, баулы, узлы, коробки, какие-то тряпки и детские игрушки…

Мои глаза непроизвольно фиксировали то, что видели, – на газоне рядом со стоянкой, лицом вниз, молодая брюнетка в синей униформе какой-то авиакомпании, узкая юбка слегка задралась, острые носки модельных лаковых туфель довольно глубоко вошли в траву, голова неестественно вывернулась в сторону, на лице отпечаталось удивление… Рядом, навзничь, на асфальте женщина постарше в оранжевом пальто, растрёпанные светлые волосы, раскинутые руки, глаза закрыты… Правее – толстый мужик в кожаном пальто, не до конца выпавший наружу с водительского сиденья светло-синего полуспортивного «Фольксвагена Карман-Гиа»… Рядом с ним – круглолицая девочка лет пяти в ботиночках на толстой подошве, мохнатом пальтишке и смешной шапочке с помпончиком. Здесь же, под её рукой – большая кукла в цветастом платьице…

Смотреть на всё это было решительно невозможно. Тем более что работали плотно и совершенно непроизвольно вбитые в мозговую подкорку стереотипы из импортных киноужастиков – почему-то я всё время ожидал, что мёртвые вдруг вскочат и кинутся на меня… Конечно, я за последнее время на мертвяков более чем насмотрелся, но одно дело, если это было где-то на «безымянной высоте» посреди поля боя, и совсем другое вот так – когда просто рябит в глазах от нескольких сотен одномоментно умерших. И больше всего почему-то задевает за живое полное отсутствие крови, пулевых дырок и других явных признаков, без которых любая смерть кажется какой-то не настоящей…

Оторвавшись от вынужденного лицезрения мёртвых женщин и детей, я увидел, что в стороне от входа в аэровокзал, практически на газоне у въезда, стояли веером ещё три АСУ-57 (по идее, пять САУ – многовато на обычную батарею, но тут надо помнить, что по штатному расписанию 1953 г., в каждой тогдашней советской дивизии ВДВ был отдельный самоходно-артиллерийский дивизион в составе пяти батарей по семь АСУ-57 в каждой, так что по воздушно-десантным меркам этого на батарею скорее мало), позади которых просматривались два «ГАЗ-69» и один «ГАЗ-63», в открытых кузовах которых были бочки, ящики, канистры, какое-то оружие и прочее. Десятка три бойцов в мятых прыжковых комбезах, шлемах и пилотках, стоявших возле них, уже тоже избавились от ОЗК, но почему-то жались к своей технике, не рискуя рассредоточиться. Было видно, что все они, похоже, были не меньше чем я потрясены количеством трупов и явно боялись ходить или ездить по остывшим телам. Заходить внутрь они тем более не решались…

Лейтенант, а за ним и мы решительно направились в сторону прибалдевшего воинства. Пока шли, к Королю подбежал какой-то солдатик (по-моему, всё тот же Токарев), которого тот немедленно отправил в сторону вышки управления полётами.

Когда мы подошли вплотную, все взгляды упёрлись не столько в меня, сколько в имевшую совершенно невоенный вид напарницу. А я опять отметил наличие в числе вооружения АКМСов и даже пары пулемётов РПК. Н-да, хорошо их экипировали, модерново, но хер ли толку?

– Это капитан Башкирцев из армейской разведки! – неряшливо представил меня лейтенант и тут же заорал на своих: – Какого чёрта встали, расшизяи! В городе разведка противника! Быстро рассредоточиться и занять оборону! И смотреть в оба, мля! Из города нас в любой момент могут атаковать или начать обстреливать!

На лицах десантников возникло виновато-немое выражение типа: «Ну мы же не знали!», но тем не менее повторять ему не пришлось, и через минуту осёдланные ими АСУ-57 (на броне одной САУ привычно лежала «безоткатка» Б-10, на двух других – несколько РПГ) начали разъезжаться в стороны, оставляя на земле чёрные отпечатки траков и старясь при этом лавировать между лежащими кругом трупами. Получалось это у мехводов не очень. Уж очень много вокруг было покойников, и иногда из-под гусениц брызгала кровь…

В общем, что и требовалось – всё наконец задвигалось и завертелось. Как считают отцы-командиры любого ранга – советский/российский солдат всегда должен быть чем-то занят. Вот только не было бы слишком поздно…

– Ну и где эти ваши джипы? – спросил я лейтенанта.

– А вон они, – кивнул он куда-то влево, поправляя на плече ремень автомата.

И тут я действительно увидел те самые джипы. Аж три штуки.

Видимо, на въезде в аэропорт был, как и положено любой инструкцией, выставлен армейско-полицейский пост. Лично я терпеть не могу импортного словечка «блокпост», появившегося в 1990-е в лексиконе особо тупых и безграмотных и являющегося тупым подстрочным переводом англоязычного «check-point» – блин, ну есть же нормальные русские слова вроде «КПП», «Застава» или просто «Пост». Хотя никаких типичных для среднего «блокпоста» псевдоинженерных заграждений вроде насыпи из мешков с песком тут не сложили. Должно быть, не успели…

Две бело-зелёные машины, «Жук» и «Опель Капитан» Р-2 с надписями «POLIZEY» нам были на фиг не нужны (хотя, по идее, как раз на них-то радиостанции точно стояли), в отличие от уже хорошо знакомых, зелёных М38А-1 с маркировкой бундесвера. На одном из них была смонтирована турель с не заряженным пулемётом «Браунинг» винтовочного калибра, остальные два – без оружия, но с зелёными ящиками раций – по-моему, стандартных для армии США AN/PRC-25, которые натовцы тогда и за плечами таскали, и на самую разную технику ставили.

Уже практически «доброй традицией» стало наличие в двух машинах завалившихся головой на ветровые стёкла тел водителей. Плюс рядом, на блеклом осеннем газоне лежало десяток трупов в зелёной или пятнистой армейской форме натовского фасона, либо полицейских плащах и белых фуражках. Можно было собрать оброненные покойниками винтовки G3 и патроны к ним, но я не стал этого делать.

– Давай, голуба моя, проверь, где больше топлива и самая исправная рация, – сказал я напарнице.

Без лишних вопросов скинув на землю пулемёт и сумку, она пошла к джипам. Походив среди машин, довольно быстро выбрала один, села за руль, вытряхнув за шиворот застывшее тело водилы и, заведя мотор, задним ходом подъехала к нам с лейтенантом, переехав по пути пару особо неудачно лежавших трупаков.

– Тебя как звать-то, товарищ лейтенант? – неожиданно спросил я у в некотором обалдении наблюдавшего за её энергичными манёврами лейтёхи, решив, что, наверное, уже настало время немного деформализовать общение. Перейти, как культурно выражались разные пижоны из прошлого, «к разнузданному амикошонству»…

– Виктор Петрович, – неожиданно охотно ответил лейтенант, уже с некоторым восхищением наблюдая, как Кэтрин, в деловитом стиле одесских биндюжников, грузит в джип свою сумку, мой вещмешок и РПД.

– А я Андрей Ильич. Не возражаешь, если на «ты»?

– Нет, что вы…

– Не «вы», а «ты», – поправил я его и продолжил: – Тогда вот что, дорогой ты мой друг Витя. Такой к тебе вопрос на засыпку. Честно признаюсь – у нас маловато боеприпасов. А ещё – какие-нибудь ручные противотанковые средства у тебя найдутся? Например, РПГ, я видел, что у вас их явно сверх комплекта?! А то ещё неизвестно, на что мы нарвёмся в городе – не хотелось бы убегать со всех ног от какого-нибудь заблудившегося бронетранспортёра…

– Пойдёмте… то есть… вот блин… пойдём, – пригласил меня лейтенант, у которого, похоже, ну никак не получалось превозмочь вбитую в училище субординацию. – Сейчас в «газиках» посмотрим. Там у нас много чего есть…

Оставив ничего не понявшую и вопросительно смотревшую на нас напарницу сидеть в джипе, мы с ним подошли к машинам. Трое водителей в таких же, как у остальных, комбинезонах с уже выступившими на спинах и под мышками белесыми разводами соли и пилотках, курили в стороне, зябко ёжась на октябрьском ветерке. Подходить к нам они не торопились, видимо, здраво рассудив, что это не их дело и командир как-нибудь сам разберётся…

Н-да, оба «шестьдесят девятых» и «шестьдесят третий» оказались набиты, что называется, под завязку. В кузове «ГАЗ-63» было четыре бочки, ну явно с топливом, плюс в нём и обоих «ГАЗ-69» лежали какие-то канистры, но в основном тут было именно то, что больше всего интересовало меня – боеприпасы и оружие. Сплошные стволы-стволы-стволы, в количестве значительно большем, чем требовалось лейтенанту Королю и его людям…

– Откуда такое богатство? – поинтересовался я, перегнувшись через борт грузовика и роясь среди железок и брезента.

– Это нам сразу после высадки сбросили в контейнерах, а мы собрали…

– Что-то многовато…

– Может, по первоначальному плану собирались высаживать больше людей? – философски рассудил, пожав плечами, лейтенант и добавил: – А что? Запас, известно, карман не тянет…

Я хотел сказать, что, судя по этому грузу, премудрые довоенные планы нашего командования, похоже, предполагали, ни много ни мало, развёртывание полномасштабного партизанского движения, а то и пролетарской революции на территории ФРГ, но промолчал, одновременно отметив про себя, что консервных банок и прочей жратвы я тут что-то особо не углядел. Всё работает по старому принципу – если солдат при оружии, то всё остальное он сам себе и так добудет?

– Тогда я вооружусь? – спросил я вместо этого и тут же уточнил: – Сколько увезём?

– Валяйте. Как-никак, общее дело делаем…

– Подгоняй джип! – крикнул я продолжавшей непонимающе смотреть на нас Кэтрин.

Боевая подруга немедленно и без лишних вопросов подъехала к «газикам», после чего досасывавшие свои бычки десантные шофера уставились на неё словно на мираж, этакую фата-моргану из какой-то другой, нереальной жизни. Действительно, удивишься тут – живая баба в штатском, посреди этого, мать его так, погребального пейзажа…

А я энергично ковырялся в их немаленьких запасах. Рассудив, что свой «АК-47» я теперь легко смогу отдать напарнице, извлёк абсолютно нулёвый, хорошо смазанный АКМ (всего здесь было десятка три новеньких автоматов Калашникова и обычных «вёсел» в десантно-складном исполнении, плюс несколько карабинов СКС, пулемёты РПК и РПД), зацепил две тяжеленные зелёные «банки» патронных циночков (на них я сумел разобрать шифровку, включавшую цифры «57-БЗ-231», означавшие, что это были не простые, а бронебойно-зажигательные, 7,62-мм патроны для «калаша») и десяток магазинов к нему, включая шесть в комплекте с подсумками. Подумав, присовокупил ещё два «барабана» (они же «бубны») от пулемёта РПК. Прикинул их к благоприобретённому АКМу – подошли. Лейтенант при этом посмотрел на меня с сильным удивлением, по уставу подобное делать, видимо, не полагалось. Там же я нашёл пару снаряжённых коробок с лентой для РПД и два пистолета АПС в деревянных кобурах. Конечно, особо-то они были как бы и не нужны («стечкиных» с глушителями тогда ещё не было, а придётся ли нам вообще стрелять из пистолетов – большой вопрос), но я решил, что, наверное, пригодятся.

В несколько приёмов передав всё это, плюс десяток картонных пачек (по 16 «маслят» в каждой) макаровских патронов с маркировкой «57-Н-181» и пяток гранат «Ф-1» стоявшей рядом Кэтрин, я переместился из кузова «ГАЗ-63» к соседнему «шестьдесят девятому», в котором был несколько небрежно свален обширный противотанковый арсенал. Да, РПГ здесь оказались много. Интереснее всего было то, что, кроме десятка РПГ-2, я обнаружил штук восемь абсолютно нулёвых РПГ-7 с прицелами ПГО-7. Блин, они же новейшие, приняты на вооружение всего за год до того, в 1961-м! Спрашивается – откуда? Но задавать подобные вопросы было бесполезно. Видимо, всё лучшее – детям (в данном случае – натовским)…

И 85-мм кумулятивных, похожих то ли на длинные толстые веретёна, то ли на цирковые кегли цвета хаки, гранат ПГ-7В (фугасные боеприпасы под РПГ-7 придумают много позже, под занавес афганской войны) для них здесь тоже было до фига. Я выдернул на свет божий два РПГ-7. Сразу же нашёл ящик с гранатами, открыл его и зарядил оба. Так, как когда-то учили – чтобы вырез на стволе гранатомёта совпал с «шишечкой» фиксатора на гранате. Потом взял две стандартные сумки (в поздней Советской армии, которую я когда-то, что называется, зацепил краем, их почему-то упорно называли «портпледами») на три гранатомётных выстрела (по инструкции вроде бы должно было быть два вида «портпледов» – на два выстрела для первого номера гранатомётного расчёта и на три для второго, но как оно реально было в начале 1960-х – хрен его знает) и тут же засунул три «морковки» ПГ-7В в одну из них. Ну и в довершение всего этого с помощью лейтенанта мы выволокли из кузова ещё один зелёный, тарный ящик с натрафареченными чёрным буквами «ПГ-7В. 135–61–2003. Брутто 33 кг. 6 шт.». Стало быть – живём. Два РПГ и одиннадцать выстрелов к ним – более чем до хрена, с этим нам никакой танк не страшен, по крайней мере, если рассчитывать на бой где-нибудь в городе, а не в чистом поле…

Похоже, товарищ лейтенант хотел кликнуть на подмогу шоферов, но, к его удивлению, Кэтрин совершенно спокойно подняла с асфальта тяжеленный ящик с выстрелами для РПГ (который мы еле-еле выперли из машины вдвоём) и, держа его перед собой, отнесла бронебойные причиндалы в джип. У одного из узревших сие водителей бычок прямо-таки выпал из непроизвольно раскрывшегося рта. Уж не знаю, чего они все подумали, но, подозреваю, что они в своей жизни видели не особо много женщин, способных столь легко выжать тридцать с лишним кило…

– Что-нибудь ещё? – спросил лейтёха, явно обескураженный стихийной демонстрацией физической силы моей напарницы. Наверное, он и раньше смутно догадывался, что в отечественной разведке служат очень непростые люди, но не до такой же степени… А я подумал: как бы у неё невзначай от подобных «упражнений» требуха наружу не полезла, ведь ранение-то было недавно…

– Ракетница найдётся? – спросил я.

Лейтенант порылся в «ГАЗ-69» и нашёл то, что я просил. И ракетницу, и штук десять сигнальных ракет, которые уже привычно оказались только двух цветов, красные и зелёные.

– Так, – сказал я. – Если вдруг рация не будет работать и увидите красные ракеты – значит, серьёзный противник, вероятно, с танками, направляется в вашу сторону. Если ракеты будут зелёные – враг в городе, но в вашу строну не выдвигается. Но это на самый крайний случай…

Лейтенант молча кивнул.

– Теперь что касается рации. Уточни вон с ней рабочую частоту.

Он послушно подошёл к джипу и перебросился парой фраз с Кэтрин. Она включила рацию и стала там что-то крутить. Король сунулся на переднее сиденье «ГАЗ-69», где у него лежала стандартная переносная рация – жестяной ящик марки Р-105Д или какой-то её вариант, ротного или батарейного уровня. Лейтенант включил свою «шарманку», но крутить ничего не стал (видимо, у них всё уже было настроено), приложив к уху наушники.

– Я его слышу, командир, – сказала моя напарница и обворожительно улыбнулась.

Стало быть, настроились и связь есть.

– Какой твой позывной, коллега Виктор? – спросил я у лейтёхи.

– «Лютик-89», – сообщил лейтенант без малейшего намёка на юмор. Хотя какой тут, в жопу, юмор – названия деревьев, цветочков и рек это у наших вояк традиционно любимые радиопозывные…

– Хорошо, тогда я буду «Мельница», – брякнул я в ответ.

А вот почему Мельница – сам не знаю. Что-то мгновенно и совершенно по-идиотски стукнуло в башку, наверное, напоминание о песнях Хелависы, где на каждом шагу эпично-средневековое рубилово. Чёрт его знает…

– Лютик-89, я Мельница, приём! – немедленно выдала в эфир Кэтрин.

Лейтёха отозвался, сказав, что слышимость вполне неплохая. После этого он выключил свою рацию. Хорошо, если всё действительно работало. Но, хрен знает, что будет, когда мы отъедем подальше. Именно на этот случай я и упомянул про сигнальные ракеты…

– Ну, дорогой товарищ Витя, – сказал я ему. – Спасибо за экипировку. Вооружились на славу. Это пока всё. Окапываться вы, конечно, навряд ли будете, так хоть постарайтесь замаскироваться. А мы прямиком в город. Попробуем выяснить, что там за вражеская разведка бродит и кто может прийти вслед за ней. Главное узнать, будут они этот аэропорт захватывать или уничтожать вместе со всем, что тут есть. Хотя сейчас это, по-моему, наверное, уже без разницы. По логике пресловутой «татарской толерантности», не делающей различия между крепким алкоголем и автоматическим оружием…

– В смысле? – не понял лейтенант.

– «Нам, татарам, всё равно, что водка, что пулемёт, лишь бы с ног валило», – процитировал я в целях напоминания.

– А-а-а! – сразу оживился Король.

– Вот тебе и «а-а»… Я имел в виду, что вне зависимости от конечной задачи натовцам всё равно надо будет вас уничтожить, ну или как минимум выбить отсюда. Ну и нас с вами заодно… В общем, когда подойдут твои главные силы в виде двух сводных рот, предупреди их, чтобы по нам сдуру не пальнули. А то мало ли… И если мы вдруг бесследно исчезнем – значит, произошло нечто экстраординарное… Ну и постоянно слушай эфир… Хотя, если в городе что-то начнётся всерьёз, вы, я думаю, и без всякой рации услышите…

– Хорошо. А противогазы и прочее брать будете?

– А зачем они нам? Вряд ли враг склонен повторяться. Опять-таки, если они ещё раз применят какой-нибудь херов зарин-зоман, мы все умрём раньше, чем успеем это понять… Двум смертям не бывать, лейтенант, а одной, увы, не миновать…

– Ну тогда удачи! Ни пуха!

– К чёрту, – ответил я, запрыгивая на переднее сиденье джипа. Сидевшая за рулём Кэтрин уже настолько разобралась в наших благоприобретениях, что успела нацепить через плечо деревянную кобуру «стечкина» и, в момент, когда я оказался на соседнем сиденье, как раз заряжала толстыми и короткими макаровскими патронами пистолетную обойму из только что вскрытой картонной пачки. Быстро же этот бионический киберразум ориентируется, прямо-таки на зависть… Через пару минут, когда она закончила (я предпочёл не мешать), вставив обойму на место и убрав пистоль в кобуру, мы, наконец, поехали.

Сперва прямо по трупам, потом тела наконец кончились и началась уходившая вправо от аэропорта дорога с остановившимися где попало или съехавшими в кюветы машинами, некоторые из которых опрокинулись. Внутри большинства автомобилей тоже были мертвецы…

В лесопосадке, слева от дороги, уже вполне грамотно замаскировалась за голыми кустами одна из АСУ-57, чей командир, напоминающая футбольный мяч голова которого в чёрном танкошлеме торчала над низкими бортами самоходки, разглядывал в бинокль недалёкое шоссе и городские окраины. Стихийно продолжавшиеся где-то вдалеке (по ощущению – между нами и городом) взрывы, дым от которых сносило ветром куда-то к югу, уже особо не нервировали, превратившись в нечто привычное…

– Командир, а что дальше? – спросила из-за своей баранки Кэтрин, когда аэропорт достаточно удалился и нас никто не мог услышать.

– Как ты, наверное, сама понимаешь, искать какой-то другой аэропорт и другие самолёты смысла, а главное – времени, у нас точно нет. Поэтому, по-моему, стоит всё-таки помочь нашим воякам героически отстоять эту «воздушную гавань» – совершить сей последний и, увы, бессмысленный подвиг во славу погибшей империи. Если они выполнят свою задачу, мы с тобой спокойно улетим. И лишние сутки или двое здесь роли не играют, как я уже сказал…

– Я бы не была так уверена. А если противник не будет разбираться и ударит по аэропорту чем-то ядерным?

– А тогда почему они до сих пор этого, чёрт возьми, не сделали, а устроили эту предельно странную химическую атаку? Что, ядерные боеприпасы у североатлантической бражки уже кончились? Это как раз навряд ли. Скорее уж похоже на то, что им действительно нужен целый аэропорт со всем имуществом и прежде всего горючим и самолётами. Но то, про что ты сказала – тоже сойдёт за вариант. Как обычно, в нашей здешней жизни присутствует некий, вносящий дополнительное разнообразие элемент гусарской рулеточки. Но всё-таки стоит попробовать…

– Вы командир, вам и решать, – безразлично согласилась напарница, не отрываясь от управления.

Мы вывернули с подъездной дороги на развилку широкого шоссе, ответвление от которого шло прямиком в город. Впереди было всё то же – дорога с осенними деревьями и столбами по сторонам, окончательно умершими светофорами и редкими трупами на обочинах или в замерших (теперь уже, видимо, навеки) машинах. Потом замелькали окраинные дома и вывески на них.

Тогдашний Саарбрюкен был городом немаленьким, но не слишком современным – на улицах преобладали каменные дома в три-четыре этажа с узкими прямоугольными окнами, островерхими черепичными крышами и разного рода «элементами украшательства» вроде всяких башенок, полубашенок, обширных чердаков с распашными ставнями и прочего. На фоне того, что я уже здесь видел раньше – ничего принципиально нового. Только ближе к центру над общим фоном низких крыш несколько чужеродно торчали построенные явно в послевоенные годы на «планово-маршалльские» деньги отдельные десяти-двенадцатиэтажные застеклённые коробки в стиле «модерн». Мостовые – брусчатка или асфальт. Ширина большинства улиц была рассчитана на две полосы движения, центральных, за исключением проходивших через город участков шоссе – максимум на четыре. Несколько раз мы переезжали трамвайные пути, но самих трамваев видно не было.

Особых признаков вселенской паники ни на окраине, ни далее в городе как-то не наблюдалось, как-никак, атомная война это не еврейский погром, а здесь ФРГ, а не какая-нибудь Шепетовка. Похоже, после каких-то абстрактно (а может, и вполне конкретно) запугивающих распоряжений местной гражданской обороны, большая часть населения (те, кто всерьёз навострился куда-то бежать отсюда, явно слиняли сразу же после сообщений о взрыве первых атомных бомб, мы на таких уже насмотрелись по дороге, много восточнее этого места) попряталась по квартирам, погребам и подвалам, засев по домам в робкой надежде на что-то (где, видимо, и умерли подчистую, так и не успев толком ничего понять), городской транспорт не ходил, встреченные нами по пути магазины и лавки, судя по опущенным жалюзи над их витринами и запертым дверям, с началом боевых действий явно не открывались – в такие времена любой товар всегда лучше припрятать.

Мёртвый приграничный город (до Франции от его юго-западных окраин было всего-то несколько километров) был окрашен в серо-коричневые цвета, мрачен и подозрительно чист. Брошенные автомобили на улицах и трупы на тротуарах попадались нам нечасто. Хотя, если вспомнить, что зарин применили накануне вечером, особой движухи наблюдаться не могло (какой-никакой комендантский час у дисциплинированных бундесдойчей должен быть или нет?), так что ничего удивительного во всём этом не было – на войне всё бывает.

До одури воняющий горелым нефтяной дым, разносимый ветром над городскими крышами, всё время был в моём поле зрения, и я всё-таки не выдержал.

– У тебя подробный план этого города есть? – спросил я напарницу. – Чего там всё время горит-то? Фабрика пиротехических изделий имени Карабаса-Барабаса?

– Это на этом берегу Саара, – пояснила она, не оценив шутку. – На северной окраине. Похоже, действительно на Центральном железнодорожном вокзале. И вы верно угадали, командир, больше всего это похоже на составы цистерн с чем-то типа нефтепродуктов. А может, и не только цистерн…

Что значит «угадали»?! Я же вслух про это вообще не говорил!! Или она вот так, запросто, ещё и мои мысли читает?!

– Ясно, – сказал я, на всякий случай решив не развивать дальше тему про телекинез и прочий антинаучный спиритизм, поскольку лично знаю людей, которые натурально сбрендили на этой почве. Действительно, чего тут непонятного? Даже в условиях военного положения здешняя железная дорога, как и любая другая в такой ситуации, всё ещё должна была действовать. Хотя куда именно и на какое расстояние могли сейчас ходить поезда при том, что изрядная часть мостов и узловых станций, культурно выражаясь, накрылась медным тазом – отдельный вопрос. А потом вдруг, хренак – химический удар, и все умерли, причём мгновенно. И все процессы, которыми должны были управлять люди, сразу же вышли из-под контроля. Мало ли с чего тут могло начаться – врезался в цистерны более никем не ведомый маневровый тепловоз с мёртвым машинистом или спускаемый с «горки» (как это обычно делается при формировании состава) товарный вагон весело укатился куда-то не туда, случайная искра, выпавший изо рта неостывшего покойника тлеющий окурок, да мало ли что ещё? А тушить возникшие пожары явно некому, вот оно и горит себе…

Между тем наш джип резво проскочил мимо какого-то обширного парка и свернул по довольно широкой улице направо. Увидев стоявший впереди нас на дороге массивный грузовик марки «МАN» с крупной надписью на фургоне «Volfgang Schuilz.Mobeltransport», Кэтрин неожиданно затормозила. Потом, прежде чем я успел раскрыть рот, выскочила, добежала до грузовика, залезла в его кабину и завела мотор. А потом, поставив эту «перевозку мебели населению» позади нас, ровно поперёк улицы (теперь фургон было так просто не объехать), почти бегом вернулась на водительское место.

– Ты это зачем? – слегка удивился я.

– Если главная наша задача сейчас – затруднить продвижение натовцев к аэропорту, то это один из простых и дешёвых способов сделать это…

– А на фига? Толк-то какой?

– Разумеется, минимальный. Но зато теперь они могут начать думать, что кто-то успел целенаправленно перегородить некоторые городские улицы. И, как это обычно бывает у любых военных, которые, как правило, начисто лишены собственной инициативы и фантазии, их старшие командиры попытаются всё это привести в систему, проанализировать и прочее. В итоге может возникнуть заминка, и они потеряют какое-то время. Что от нас и требуется…

Я не нашёлся, что на это ответить. Расчёт-то действительно на дураков, но, с другой стороны, выглядит вполне логично и какой-то выигрыш во времени это могло дать. За последующие минут пятнадцать мы останавливались ещё раза четыре, и моя напарница занималась тем же самым – перегораживала встреченными по пути крупными грузовыми машинами (на фургоне одной из них я успел рассмотреть буквы «Milchproducte») или автобусами улицу позади нас и её боковые ответвления.

Потом, после очередного поворота по похожим друг на друга безмолвным улицам, Кэтрин резко свернула к обочине и остановила джип, хотя никакого годящегося на роль очередного импровизированного заграждения, крупногабаритного транспорта поблизости не было. Я понял, что это неспроста и, наверное, что-то случилось…

– Ты чего остановилась? – спросил я.

– Мы с вами сейчас на Феррштрассе, которую пересекают Шуманштрассе и Рихард Вагнерштрассе…

– Ну да, знаю, Шульберт! Ты это, давай, не умничай, у меня всё равно карты города нет! Ни в голове, в реальном времени, как у тебя, ни даже в бумажном виде! Излагай яснее!

– Яснее некуда, командир. Моя аппаратура засекла движение четырёх небольших групп наземной техники, двигающихся по улицам целей. Судя по всему, это группы по три-четыре гусеничные бронемашины или лёгких танка. Три из них находятся далеко на юго-западе города и практически не продвигаются от окраин в сторону центра, но одна понемногу приближается к мосту через реку Саар. Основные силы этой группы пока остаются на западном берегу, но от неё отделился небольшой объект, который медленно движется в нашу сторону по Дудвайлерштрассе, параллельной с Феррштрассе, где мы с вами сейчас и находимся…

– Что ещё за «небольшой объект»? Точнее!

– С вероятностью в восемьдесят процентов, это открытый джип, однотипный нашему, в котором находятся три человека, вооружённых лёгким стрелковым оружием. Более крупные цели, предположительно несколько бронемашин, в данный момент стоят на месте. Видимо, их командиры выслали вперёд подвижную разведку и ждут результата. Сейчас этот джип находится в нескольких кварталах отсюда и направляется в нашу сторону. Если выдвинемся навстречу, можем встретиться с ним минут через пятнадцать-восемнадцать, если он будет двигаться с прежней скоростью…

– То есть перехватим и возьмём «языка»? Так считаешь?

– Да.

– Ну так вперёд, что ты стоишь? А ну-ка шашки под высь!

Возможно, ждавшая именно этой команды напарница завела мотор, и мы поехали в сторону той самой параллельной улицы. Метров за пятьдесят до искомой Дудвайлерштрассе она загнала джип задним ходом в промежуток между домами и заглушила двигатель.

– Гранатомёты пока не берём? – спросил я, понимая, что для хлипкого джипа ПГ-7В с её ударной бронепробиваемостью в 200 мм будет шикарно-избыточна.

– Да. Пока они точно без надобности.

Я взял «АКМ» плюс весь имевшийся при мне носимый боекомплект. Напарница автомат брать не стала, видимо, считая, что «стечкина» ей вполне хватит.

Торопливо прикрыв всё то, что осталось в нашем джипе, плащ-палаткой (хотя от кого всё это прятать, ведь живых тут не было ни в городе, ни даже за его окраинами?), мы пешим порядком направились на Дудвайлерштрассе.

Выглянув из переулка, я не увидел ничего такого, что могло бы заставить меня мгновенно открыть огонь. Ну то есть улица как улица, старые дома в четыре этажа, как и повсюду тут. Окна закрыты, кое-где даже ставнями. На соседнем доме, над опущенными на витрину металлическими жалюзи, краснели на белом фоне большие буквы: «APOTHEKE». И снова аптека, причём в том месте, где в особой цене были бы исключительно услуги гробовщиков и могильщиков, разумеется, если бы у представителей означенных профессий оказался врождённый иммунитет к зарину…

Что ещё? Ничьих трупов вблизи не было, а у тротуара припаркованы две машины – тёмно-серый «Опель» и лимонно-жёлтый «Жук». Внутри машин никого. Слышать что-либо мне мешали продолжающиеся взрывы на «железке». Тут оставалось полагаться только на аппаратуру и сверхъестественные способности подруги по подвигам на большой дороге.

– Какой план? – спросил я, обернувшись к ней.

– Всё просто, командир. Стойте здесь и будьте готовы к возможным неожиданностям. Если это действительно одна машина – вообще не стреляйте, я справлюсь. А если вдруг окажется не один, а, скажем, два джипа, которые едут друг за другом, – отсекайте второй.

– Откуда два-то? – слегка удивился я, смутно понимая, что это она просто страхуется «на всякий пожарный».

– Аппаратура, без привязки к спутникам на орбите и прочей стационарной дальней связи, которая здесь не работает, по причине отсутствия электропитания, может немного сбоить…

Спасибо, объяснила…

– Не высовывайтесь, – сказала Кэтрин и, выйдя на тротуар, пошла к жёлтому «Жуку». Открыла водительскую дверь, завела мотор и вывела машину на середину улицы. Проехав метров тридцать, оставила «Жука» стоять там с работающим двигателем и открытыми дверями, а сама, вытащив пистолет из кобуры, укрылась на противоположной стороне улицы, за углом аптеки. Я её видел, а вот с западного конца улицы мы точно были незаметны.

Вообще, ход с «Жуком» был грамотный. В абсолютно мёртвом городе неожиданно встреченная брошенная машина с включенным двигателем (а ведь это должно означать, что поблизости есть кто-то живой!) неизбежно привлечёт внимание и заставит тех, кто нас сейчас интересовал, остановиться и включить дедукцию или то, что её обычно заменяет.

В общем, какое-то время мы так и стояли в немом ожидании. Тяжёлый автомат мне все руки оттянул…

А потом, сквозь множественное бабаханье далёких взрывов, именно там, где ожидалось, в конце улицы, стал отчётливо слышен шум автомобильного мотора. Смотри-ка, эта биокибиресса опять не ошиблась…

Наконец показался и джип. Ехал медленно, как и предполагалось. Такой же, как у нас, М38А-1, с маркировкой в виде белых звёзд и жёлтых букв «USMC» (стало быть, нас посетили американские морпехи) с опущенным на капот ветровым стеклом. Аппаратура не наврала, и машина была одна. В джипе сидели трое в стандартной полевой «сбруе», надетой поверх серо-зелёных, цветом сильно отличающихся от советских, ОЗК и своеобразных американских армейских противогазах М17А2 (странная особенность этого намордника в том, что он представляет собой не облегающую лицо резиновую маску, как у нас, а этакий капюшон, закрывающий всю голову до плеч, дополнительно фиксирующийся шнуровкой где-то на уровне шеи, и единственный плюс, который даёт подобное усложнение и удорожание, – в их противогазы вроде бы были заранее вмонтированы наушники и прочая гарнитура для радиосвязи), с угловатыми стёклами глазков и чёрными свиными рылами фильтров спереди. Этим пацакам никто не отдавал команды снять намордники, и это было нам на руку, ибо любой противогаз сильно ограничивает обзор. Двое сидевших на переднем сиденье америкашек были вооружены винтовками М14, один держал свой ствол наперевес, а водила поставил волыну рядом с собой, а третий, торчавший позади них, похоже, был радистом – антенна рации была чётко видна.

Увидев «Жука» с работающим мотором, они ожидаемо остановились и явно замешкались.

Я взял передок джипа на мушку, но не стрелял.

А через пару секунд с другой стороны улицы ударила глухая, почти неслышная за шумом далёких взрывов (что тоже нам в плюс) короткая очередь из АПС. Двое сидевших впереди вояк были явно убиты на месте – водитель тут же уткнулся своей плоской противогазной мордой в баранку, а сидевшего рядом с ним выпрямило и повело резко вправо, после чего он вывалился из машины на мостовую, одновременно выронив из рук М14. Двигатель джипа после выстрелов заглох, то ли Кэтрин куда-то попала, то ли водила перед смертью успел сделать что-то не то…

Ну а дальше всё было как в замедленном кино. Напарница рванула броском вперёд к джипу, как обычно, умудряясь не поскользнуться при этом на каблуках, да и вообще выглядел её бег почти как в импортных боевиках – в руках большой пистолет, причёска, великоватая танкистская куртка и подол платья сексуально колыхаются в такт движению. Ей-богу, в другой ситуации смотрел бы и смотрел…

Я тоже вышел из своего укрытия, держа автомат в почти классической позиции для стрельбы стоя, но ускоряться не стал – куда мне до её нечеловеческой прыти?

В третьего, кажется, как и было задумано, не попало. Он вообще мало что видел за спинами впереди сидящих, после выстрелов лихорадочно завертел резиновой башкой, потянулся к винтовке, но запутался в проводах (а они действительно шли от рации прямиком в его противогаз) и потерял на всё этом драгоценные секунды.

Кэтрин добежала и запрыгнула в джип. Было слышно, как вражеский радист что-то глухо орёт под противогазным кондомом на своей американской мове, пытаясь встать. Но последовал удар пистолетом по его голове (видимо, заранее направленный в некое чувствительное место), в результате чего он разом обмяк и затих.

Я убрал автомат за плечо и подошёл к джипу. Вдвоём мы выволокли свой, кажется, ещё живой, трофей из машины и потащили по тротуару в переулок, к нашему транспортному средству.

Там, по-прежнему не проявлявший явных признаков жизни пленный был усажен на мостовую, спиной к стене ближайшего дома, для дальнейшего осмотра.

Я содрал с него противогаз. Передо мной предстал рослый и молодой, мордастый, коротко стриженный, светловолосый импортный парняга (именно так на заокеанских рекламных плакатах того времени изображали бейсболистов, игроков в американский футбол и прочих спортсменов, а также просто типичных любителей чего-нибудь пожрать, выпить и покурить), глаза закрыты, на лбу, ближе к левому виску, наливается приличная шишка, из носа уже натекла юшка, успевшая заляпать противогаз изнутри.

– Жив, – брезгливо констатировала моя напарница, пощупав его пульс, и тут же, явно на всякий случай, связала пленному руки за спиной его же брезентовым поясным ремнём.

– Он о нас своим успел что-нибудь доложить? – уточнил я.

– Нет, командир, его рация работала, да и сейчас продолжает работать, на «приём», я её не отключала. Судя по всему, этот замечательный кнабе сильно испугался, поскольку перед тем, как я его отключила, одновременно поминал и боженьку, и дьявола. А сейчас отойдите, командир…

«Кнабе»? Что это ещё, блин, за германизмы? Любите ли вы бундесфатерлянд так, как его любят биороботы? Дичь какая-то…

Я отошёл немного в сторонку, уже вполне понимая, что она собирается с ним делать. На свет появился уже знакомый «аксессуар», после чего последовал укол «плюмбой». Потом мы молча ждали минут пять, а затем Кэтрин начала энергично отвешивать пленному полновесные оплеухи.

Он открыл мутные глаза и предельно безразлично посмотрел на нас. Человеком в гордом смысле этого слова он, судя по всему, больше не был, но при обычном допросе (даже если ему стрелять в коленки или ломать пальцы на руках) он вполне мог начать быковать и запираться, не называя ничего, кроме имени, звания и личного номера. Зато теперь он точно запоёт как соловей – тормозов-то в его башке больше нет…

Дальше у меня снова возникло смутно-дурацкое ощущение чего-то неправильного, которое я по-прежнему не мог объяснить (видимо, неизбежное следствие применения специфического оборудования) – вроде бы мы, все трое, говорили на разных языках, но при этом почему-то понимали друг друга.

– Сама будешь спрашивать или мне? – спросил я.

– Задавайте вопросы вы. Теперь это без разницы.

– Ты кто такой, чудило? – спросил я, наклоняясь к белобрысому.

– Капрал Дэннис Хармфул, – представился замечательный кнабе, напрочь лишённым эмоций голосом телефонного робота. – Личный номер 0666113. Корпус морской пехоты США. Радиотелеграфист.

– И что у вас за часть, товарищ радиотелеграфист? – продолжал я, смутно припоминая, что на личном жетоне американского военнослужащего в те времена (да и сейчас вроде тоже) кроме имени, фамилии, звания и личного номера должны быть выбиты ещё и вероисповедание (либо его отсутствие, например «Catholic» «Evangelical», «Marmont», или, наоборот, «Ateist» – чтобы знать, как правильно закопать, ежели что), а также размер противогаза – какой-нибудь L, M или XL.

– Временная боевая группа из состава 2-й дивизии морской пехоты США. Состоит из отдельных подразделений 1-го танкового батальона и 2-го полка морской пехоты и 2-го разведывательного батальона морской пехоты…

Что-то далековато от ближайшего моря нынче заехали эти штатовские морпехи… Хотя это же, как-никак, «силы быстрого реагирования», их традиционно в любую жопу мира посылали и посылают, чтобы убить кого скажут или переворот устроить – чего же тут удивительного? А в остальном у них уже, похоже, сложилась примерно та же ситуация, что и у противника. Только у нас подобное называли «сводный отряд», а у них – «временная боевая группа». Названия разные, но суть примерно одна и та же…

– Ты сам откуда? Из 2-го разведбата? – продолжил я.

– Да. Рота «Чарли». Командир лейтенант Перницис.

– И откуда вы все сюда свалились?

– Восемь дней назад прибыли на транспортных судах в Гавр. Во Францию переброшены из Кэмп-Лейвен, штат Северная Каролина.

– Зачем?

– В связи с обострением международной обстановки. Полную боевую готовность объявили после того, как русские привезли на Кубу свои ракеты. Как нам сначала говорили, что мы прибыли на усиление…

– Ну а конкретно здесь вы как оказались и зачем?

– С момента, когда всё это началось, нас несколько раз перебрасывали с места на место. Реймс, Нанси, потом сюда. Накануне был получен приказ…

– Приказ захватить аэропорт Энсхейм или же уничтожить его? – любезно договорил я за него.

– Захватить…

– С какой целью?

– До рядового и сержантского состава довели только одно – нам сказали, что приказано захватить в целости и сохранности взлётные полосы, запасы горючего и все наличные исправные самолёты…

– Для чего именно захватить?

– Боюсь, что точно этого не знают даже сами наши офицеры. Рассказывали о том, что была запланирована масштабная эвакуация каких-то важных персон. И действительно, после начала войны нам пришлось охранять и кормить каких-то шикарно одетых штатских, которые съехались к нам непонятно откуда на дорогих авто и разместились в палатках. Наши ребята потом говорили, что это дипломатический персонал с семьями, свезённый из наших посольств во Франции, Бельгии и Нидерландах, плюс разные, по каким-то причинам застрявшие здесь, важные персоны, а также высокие чины из штаб-квартиры НАТО…

– А какого хрена дипломаты из стран Бенилюкса заехали аж сюда? Не проще было отступать в сторону канала, а оттуда прямиком в Англию?

– Кто-то из офицеров говорил, что вроде бы первую группу подобных важных персон действительно отправили именно по такому маршруту, но русские сбросили на Дувр и ещё несколько английских прибрежных городов атомные бомбы. Никто из них не уцелел, и более решили не рисковать…

– Тогда что это за эвакуация такая, куда? Вы же двигаетесь прямиком навстречу наступающему с востока противнику!

– Сам не понимаю, да никто не понимает… Мы охраняли всех этих важных шишек. Информации о том, что происходит вокруг, вообще никакой, связь работает с перебоями. Сначала этих важных персон собрали в нашем полевом лагере и вроде бы собирались отправить в Париж, а уже оттуда вывозить дальше самолётами, но пока мы сворачивали лагерь, Париж накрылся. Потом поступил новый приказ – сопровождать их до нашей военной авиабазы в Реймсе, но на неё тоже сбросили атомную бомбу, когда мы были примерно на полпути туда. Начались проблемы, поскольку, после того как наши базы во Франции были подвергнуты атомным бомбардировкам, французы категорически отказались предоставлять нам топливо и транспорт. Когда мы попробовали реквизировать горючее силой, нас несколько раз обстреливали французские армейские части, жандармы и даже какие-то гражданские. Из-за этого у нас погибли двенадцать человек. Последний полученный нашим командованием приказ предписывал доставить эвакуируемых на ближайший, не пострадавший от бомбёжек и обстрелов и ещё не занятый русскими аэродром. Потом поступила уточняющая информация, что на роль такового годится только Энсхейм возле Саарбрюкена, от которого до нас было около сотни миль, если по прямой. Боеприпасов мало, горючего в обрез, а все встречные бензоколонки уже были или подожжены, или разграблены. Поэтому по пути пришлось бросить весь гражданский транспорт, а также часть вспомогательных машин и боевой техники. А когда накануне мы были уже милях в двадцати от Саарбрюкена, там неожиданно обнаружили какие-то передовые части коммунистов и применили против них что-то химическое…

– Чтобы драгоценные самолётики не повредить? – ехидно уточнил я, смутно понимая, что Энсхейм в качестве крайней точки текущего маршрута им, скорее всего, назначили только потому, что там застряло несколько военно-транспортных самолётов ВВС США, и в вышестоящих штабах про это ещё смогли вспомнить…

– Возможно. Точно не знаю.

– Хорошо, а что же вы?

– Нам приказали надеть индивидуальные средства защиты и ждать. Мы ждали до утра, но больше никаких команд не поступило, возможно, из-за проблем со связью. Тогда командир нашей Временной боевой группы господин подполковник Хайдебоунз решил действовать самостоятельно. Поскольку в танках и машинах осталось менее одной заправки горючего, часть имеющихся сил 1-го танкового батальона и нашего 2-го разведывательного батальона морской пехоты были отправлены вперёд, на разведку. Задача была – пройти через город до аэропорта и доложить текущую обстановку. Командование больше всего интересует наличие или отсутствие здесь русских, а также целостность мостов через реку и, разумеется, всё, что происходит в аэропорту. Если всё будет нормально, туда выдвинутся главные силы Временной боевой группы, непосредственно сопровождающие подлежащих эвакуации важных персон. Далее наша задача – прикрывать аэропорт и продолжать осуществлять те же функции, то есть охранения и сопровождения…

– Охранения и сопровождения чего и эвакуацию куда? Разве сейчас хоть где-то вообще остались безопасные места?

– Наши офицеры что-то говорили про «южный маршрут» до Испании или Португалии, а потом вроде бы ещё дальше. Там русские ещё практически не бомбили…

Ага. Интересная коллизия. Но, в общем, ожидаемо. Штатовских морпехов слишком часто использовали во время эвакуации разных VIPов и просто американских граждан. А тут всё предельно усложнилось, поскольку сами широкомасштабные боевые действия (здесь всё-таки стоит отдать должное нашим, уже мёртвым, «мишеням») начались совершенно неожиданно и развивалось всё значительно быстрее, чем про это думали до войны. То есть американцы свой персонал из структур НАТО и дипломатов с семьями (а за компанию с ними каких-нибудь миллионеров и кинозвёзд с Лазурного Берега) из окрестных столиц всё-таки успели выдернуть. Потом, видимо, в соответствии с какими-то довоенными планами, свезли их в одно охраняемое место, а вот дальше у них явно начались сбои и траблы. Вместо чётко спланированной операции получилось чёрт-те что, и этих морпехов заставили импровизировать и использовать то, что под рукой, то есть то, что традиционно плохо лежит, причём в местах, где их ещё с прошлой войны не особо-то и любят. С горючим и транспортом у них уже проблемы, тем более что за сорок восемь часов (при этом часов десять все они пробыли в противогазах, а значит, близки к сумасшествию) их заставили, не спамши, не жрамши и не срамши, проделать марш в пять сотен километров (это если действительно считать от Гавра до Саарбрюкена по прямой). И при всём при этом сама подобная эвакуация, скорее всего, уже вообще не актуальна, поскольку бежать-то точно некуда – если наши сумели запустить хоть часть ракет с Кубы, в Штатах сейчас полный аллес капут, и тем, кто ещё жив, явно нет никакого дела до каких-то там (кстати, допустивших всё это, а значит, – прямых виновников начавшейся бойни) дипломатов, а тем более до застрявших в Европах курортников с толстыми чековыми книжками (если только у них не было какого-то хитрого плана укрыться где-нибудь в Африке или Южной Америке). Но, самое печальное, что они-то обо всём этом не знают…

– Что значит «южный маршрут»? Допустим, самолёты и горючее вы захватите, но кто эти самолёты поведёт? Здесь же умерли все, включая собак и кошек! Или вы с самого начала везёте с собой лётные экипажи?

– Никак нет. Заняв аэропорт, наш командир должен доложить об этом по радио. После чего в аэропорт должны прислать лётчиков…

– Прислать?! Каким это образом?!

– По воздуху…

Ёбт… Нет, они все или точно конкретно звезданулись или по привычке работают по какой-то старой, ещё довоенной инструкции. Допустим, эти исполнительные ребята захватывают аэропорт с горючим и самолётами, а что потом? Правильно – суп с котом, как гласит наша народная поговорка. На хрен нужны самолёты, если для них нету лётчиков? Этот их долбанутый на всю голову подполковник Хайдебоунз реально думает, что в уже явно погибших штабах кто-то примет его радиодонесение, отдаст соответствующие распоряжения и действительно пришлёт сюда самолётом какие-то лётные экипажи? Такие, как он, реально думают, что где-то есть некое специальное место, где, ни хрена не делая, сидят и ждут дальнейших приказов какие-то до сих пор нигде не задействованные и потому ещё живые лётчики и штурманы? Для перевозки которых вдобавок остались исправные самолёты и горючее? А ничего, что на этом фоне у бравого подполковника морской пехоты со вчерашнего вечера, судя по всему, нет никакой связи вообще ни с кем, и сейчас он, не особо талантливо, импровизирует на свой страх и риск! Мля, он что, не понимает, что это всё, финиш? На что они все тут вообще надеются?! На магический «голубой вертолёт» или самолёт, который прилетит и увезёт их всех к бениной матери, подальше от войны и всех связанных с ней проблем и треволнений? Ну да, людям, вне зависимости от национальности и вероисповедания, всегда свойственно верить в лучшее…

Спрашивается – и что теперь с ними делать? Попробовать как-то убедить их по-хорошему просто бросить всё и валить куда-нибудь подальше, пока бензин в машинах есть? Так они же не поверят ни по-хорошему, ни по-плохому, никак, тем более что и времени на подобные разговоры нет. А в аэропорту уже засели мои соотечественники, имеющие свой, очень похожий приказ. И чем всё это кончится? Правильно, как и всякие нормальные (или считающие себя таковыми) люди, да ещё и находящиеся на военной службе, они тупо поубивают друг друга неизвестно во имя чего, выполняя приказы, ни один из которых более не актуален. А вот потом, когда они расстреляют последние патроны и кто-то таки уцелеет… Хотя не будет у них никакого «потом». Разумеется, кроме ядерной зимы, которая точно всех «помирит», и остального, прилагающегося к ней «набора сопутствующих ништяков»…

Спрашивается – и что в этом крутом замесе, где полягут (да, собственно, считай что уже полегли) и правые и виноватые, делать нам? Раз уж мы не смогли спасти мир (хотя нас на такие цели никто не ориентировал, наша задача была куда более локальной, и тут нам не в чем себя обвинить), то теперь точно не стоит предпринимать какие-то усилия, пытаясь спасти его отдельные, мелкие и малозначительные ошмётки. Лучше попросту не мешать им изничтожать друг друга, разве что подправив их действия таким образом, чтобы аэропорт вместе с находящимися в нём самолётами всё-таки не снесли сразу и напрочь, поскольку для нас сейчас главное – дождаться, пока всё затихнет, и улететь отсюда, чтобы относительно спокойно добраться до какого-нибудь из нужных нам порталов. А остальное пусть, так и быть, летит к хренам собачьим, тем более что данный процесс уже идёт на всю катушку…

– А почему так безалаберно себя ведёте, разведчики? – спросил я пленного.

– Нам никто не сказал, что газ больше не действует. Пока что мы не встретили ни одного живого, ни в городе, ни на его окраинах. Думали, что их действительно вообще нет. А тут эта машина…

– Ну, как видишь, всё-таки есть. Где ваши главные силы?

– В город вошли только подразделения рот «Браво» и «Чарли» нашего батальона. Главные силы застряли юго-западнее Саарбрюкена.

– Почему?

– На дальних подступах непроходимые пробки на дорогах. Для освобождения проезда брошенные машины приходится давить танками. Ещё до применения газа тысячи людей побежали во Францию. Все приграничные дороги забиты наглухо. А в городе и вокруг него тоже полно бесхозного транспорта, загромождающего проезд…

– И сколько народу в ваших главных силах?

– Около четырёх сотен. Эвакуируемых примерно столько же, считая женщин и детей…

Нет, их подполковник точно идиот. Конечно, теоретически триста гражданских можно распихать в один или два крупных пассажирских самолёта вроде «Боинга-707» и «Констеллешна», но где их взять? Вопрос: а представляет ли он себе, сколько рейсов потребуется для того, чтобы вывезти VIPов и весь его личный состав обычными военно-транспортными бортами вроде С-130 или С-119? Скорее всего – нет.

– И сколько в вашей пресловутой Временной боевой группе танков и бронемашин?

– Около сорока единиц. Два десятка танков и столько же бронетранспортёров и самоходных артиллерийских установок.

– Каких типов?

– Танки – М41, М48, самоходные орудия М50 и три каких-то новых танка, я таких раньше никогда не видел…

– Точнее?

– Выглядят как удлинённые М48, только с очень большими башнями и длинными пушками…

Ага, значит, это считавшиеся у них тогда тяжёлыми, но отнюдь не новые М103. Кроме них, у американцев тогда «новыми» могли быть разве что ранние М60, но у них больших башен и длинных 120-мм пушек точно не было. Что сказать – М103 танк серьёзный, хоть и удручающе-дефективный по конструктивно-механической части. Хотя в городском бою толку от него не больше, чем от любого другого. Ну а М50 – это «Онтос», мелкая пофигень на резиновых гусеницах, с алюминиевой бронёй, вооружённая аж шестью 106-мм безоткатными орудиями, этакий декадентский высер из конца 1950-х в атомно-хайтечном стиле…

– А какие бронемашины?

– LVTP5.

Блин, тоже мне «лёгкая бронетехника», это же баржи на гусеницах! Для разведки хуже не придумать – здоровые дуры с противопульной бронёй, которым просто негде развернуться на здешних улицах. Тоже вполне знакомая вещь…

– А на чём же вы перевозите эвакуируемых?

– На грузовиках.

Это тоже было вполне понятно. Значит, их главные силы пасутся вокруг длинной колонны из не менее чем десятка бортовых автомашин или КУНГов. Представляю, сколько у них проблем при движении, раз морпехи на гусеницах, а все прочие на колёсах, даже если не брать в расчёт пробки…

– Так, артиллерия и миномёты в составе вашей группы есть?

– Нет.

Раз нет самоходок и даже буксируемых артсистем – это многое упрощает. Но, увы, не радует…

– Как вы связываетесь между собой и кому именно докладываете о своих передвижениях? Я имею в виду посланные в город передовые группы.

– Командиру роты. По рации.

– Кодированные сообщения?

– Нет. На это с самого начала не было ни времени, ни специалистов. Открытым текстом.

– Какой твой позывной?

– Виски-5.

– А твоего ротного?

– Джин-2.

Услышав этот ответ, я понял, что, кажется, узнал всё, что требовалось. Во всяком случае, запас сиюминутно-практических вопросов у меня иссяк, а спрашивать его про что-то глобальное и вовсе не имело смысла – тут он явно знал не больше (а скорее даже меньше), чем я. Пленный сидел на тротуаре в прежней позе и его безразлично-сонные глаза смотрели куда-то сквозь меня…

– Как считаешь, он всё рассказал, или нам необходимо знать что-то ещё? – спросил я у стоявшей рядом с откровенно скучающим видом напарницы. – Что нам с ним дальше-то делать? Он нам ещё нужен или как?

– Не думаю, командир, – последовал ответ. – Слишком мелкий чин и вряд ли он ещё хоть что-то знает. Расстановка сил ясна, и дальше мы и сами вполне справимся…

– Ну, тогда что же… Вали его, – сказал я и благоразумно отошёл в сторону.

Сквозь привычный фон от звука взрывов на железнодорожном вокзале за моей спиной что-то тихо и противно хрустнуло, так, словно от жареной курицы оторвали ногу. Обернувшись, я увидел, что внешне ничего особо не изменилось, только пленный капрал уронил голову на грудь.

Оставив его, мы осторожно выглянули на улицу. Там тоже ничего не поменялось – те же мерно тарахтящий «Жук», трупы, джип…

– Ну и какой у нас гениальный план? – спросил я у Кэтрин.

– А вы что думаете? – последовал ответ.

Ну да, опять, мать его так, классический диалог Чапаева и Фурманова – что думает командир, а что думает комиссар? Слава богу, у нас тут всё-таки соблюдалось некое единоначалие…

– А что тут думать? – выдал я. – Во-первых, доложить нашим орлам, где противник и что он собой представляет, раз уж мы это узнали. Во-вторых, коли уж ты у нас великий мастер эстрадной пародии, надо передать ихнему ротному голосом этого дохлого капрала – встретили противника, ведём бой. А потом резко заткнуться на полуслове. Типа, радист убит или ранен прямо у аппарата. Поскольку они не рассчитывали встретить здесь живых, да и вообще никого, их офицеры тихо офигеют и сюда, для проверки и помощи патрулю, тут же приползёт их подкрепление, которое мы маненько прорядим. Исключительно ради сокращения поголовья. Возражения есть?

– Нет. То есть вы, командир, всерьёз рассчитываете на то, что их авангард, а за ним и главные силы, получив информацию об обнаружении противника, сунуться сначала в город, а уж потом в аэропорт?

– А чем не план? Всё равно их разведка так и так уже в городе. По логике любого армейца, занимать аэропорт, оставив при этом на фланге противника, силы и намерения которого неизвестны, – по меньшей мере, неразумно. А мы хотя бы время выиграем…

– А если они всё-таки первым делом направятся в аэропорт, думая, что там никого нет, а в городе оставят лишь небольшие силы, исключительно для блокировки?

– И это тоже вариант. Но всё-таки надо попробовать. Мало ли что у них на уме? Будем надеяться, что этот их господин подполковник Хайдебоунз вовсе не наследник Наполеона, Роммеля и даже не Паттона, а обычный тупой исполнитель чужих приказов…

Напарница молча кивнула, и мы вернулись к своему джипу. Связь «Мельницы» с «Лютиком-89» была установлена довольно быстро, после чего Кэтрин моим хорошо поставленным голосом (услышав это я, в очередной раз, офигел) доложила, где именно находится противник в количестве около четырёхсот рыл (троих от этого числа уже можно было спокойно отнести в пассив) и что примерно собирается делать. После чего сказала «до связи» и откланялась, в смысле отключилась. Уж не знаю, обосрался ли лейтенант Король, услышав о том, сколько неприятеля может в самое ближайшее время попереть на него (как-никак, позади не Москва, а он не Клочков) – будем надеяться, что всё-таки нет…

Таким образом, первый пункт моего «стратегического плана» был выполнен. После этого мы бегом вернулись к вражескому джипу, где Кэтрин первым делом сунулась к радиостанции, а я наблюдал за процессом с автоматом наперевес, надеясь, что из-за ближайшего угла в этот неподходящий момент всё-таки не вылезет какая-нибудь вооружённая натовская сволочь.

– Джин-2, я – Виски-5, – услышал я достоверно-глухой, словно через противогазную резину, голос покойного капрала Хармфула. – Обнаружили противника в неизвестном количестве на Дудвайлерштрассе! Повторяю! Обнаружили противника на Дудвайлер-стрит! Ведём бой! Просим поддержки!

Что ещё, едрёна мать, за «Дудвайлер-стрит»? Тут ФРГ, Бундесрайх, а не Майами-Бич…

Передав эту дезу, Кэтрин взяла одну из оставшихся в джипе М14 и от всей своей бионической души расстреляла в небо полный магазин, так, чтобы это было слышно отделённому радиоволнами командиру.

Отбросив винтовку, она переключила рацию на приём и с минуту внимательно слушала, что сказали ей наушники, а потом посмотрела на меня с выражением некоторого удовлетворения во взгляде…

– Ну и как там делишки, на Западном фронте? Наша морская кавалерия взяла Вашингтон или ихние подземные паратруперз Москву?

– Сказали, что поняли. Явно занервничали, поскольку начали болтать скороговоркой и путаться в словах и терминах. Просили продержаться минут пятнадцать-двадцать…

– Так чего же мы стоим? Они же уже едут! Хватай мешки – вокзал отходит!

С этого момента мы начали действовать, временами переходя с рыси на галоп. Точнее сказать, действовала-то в основном напарница, а я стоял на прежнем месте. Первым делом она отпихнула мёртвого американского водилу и отогнала вражеский джип в переулок, так что его нельзя было так просто увидеть с улицы.

Потом вернулась, неся в руках какую-то плоскую сумку из брезентухи с кожзаменителем. Когда она подошла ближе, я понял, что это был импортный планшет с какой-то картой. Приняв у неё трофей, я увидел, что внутри лежит свёрнутая крупномасштабная карта Саарбрюкена и окрестностей, причём с английскими названиями площадей, переулков и мостов, где, к примеру, «Моцартштрассе» действительно была обозвана «Моцарт-стрит». То есть удивился я по этому поводу совершенно зря, а вот она угадала или знала заранее. Чуть раньше бы эту карту заполучить…

Жёлтый «Жучок» с работающим мотором оставался на прежнем месте. Возле него, на мостовой, так и застыл согнутый пополам, выпавший из джипа американский труп в ОЗК и противогазе, рядом с которым лежала ещё одна М14. Кэтрин подняла эту винтовку и вновь расстреляла весь магазин, только теперь не просто в немецкий воздух, а целясь в фасады близлежащих зданий – жалобно блямкнули разбитые пулями стёкла, на мостовую посыпались гильзы.

Бросив М14 обратно к покойнику, напарница дала понять, то теперь мы можем уходить.

В принципе, антураж для некоего гипотетического боестолкновения, якобы случившегося здесь, был сымитирован относительно удачно. Конечно, не Куликово поле, но тем не менее…

Далее мы вернулись к своему джипу, на котором отъехали по улице на несколько домов дальше, вновь спрятав транспортное средство в подходящем промежутке между немыми домами.

Затем Кэтрин взяла один из «портпледов» с гранатомётными зарядами и РПГ-7 с гранатой в стволе, дополнительно навьючив себе за спину ещё и РПД, дополнивший висящую через плечо кобуру «стечкина». Во, вооружилась! Прям какой-то спагетти-вестерн о временах Панчо Вильи…

– Ну ты, мать, даешь, – сказал я, глядя на всё это. – Прямо не человек, а экспедиторская подвода? И куда мы теперь?

– Обстановка сейчас выглядит так. От моста Вильгельм-Хейнрих-брюке в нашу сторону уже движутся три легкобронированных объекта. Судя по общей сигнатуре, это или гусеничные бронемашины, или лёгкие танки. Один объект двигается по параллельной Зульц-бахштрассе, два – по нашей Дудвайлерштрассе. И эти две цели выйдут точно на нас…

Слушая её, я даже не пытался заглянуть в трофейную карту (и так всё было понятно, она же всё это видела в реальном времени), вместо этого засунул во второй «портплед» три гранатомётные «морковки» из ящика. Закинул автомат за спину и взял в руки второй, тоже заряженный РПГ. Ну, и далее, как в той песне – на позицию девушка провожала бойца. С той разницей, что и девушка потом тоже схватит винторез и почапает на позицию…

Мы перебежали немного вперёд и выглянули из-за угла. Стоявший впереди яркий «Жук» был хорошим ориентиром для стрельбы на общем серо-коричневом фоне – до него от нас было чуть больше сотни метров.

– Скоро будут, – констатировала Кэтрин и продолжила так, словно заранее знала, как этот бой начнётся. – Увидев машину, труп, следы перестрелки, гильзы и винтовку на мостовой, они неизбежно остановятся. И вот в этот самый момент бейте первый танк или бронемашину, командир. Желательно до того, как из их люков успеет появиться какая-нибудь пехота. Ну а потом стреляйте в тех, кто вылезет, а я займусь вторым…

Сказав это, она изобразила на лице улыбку и, удивительно быстро (как-никак – на каблуках) перебежав на другую сторону улицы (вот как она это делает – навьюченные на неё смертоносные железки при этом совсем не гремели!), скрылась за ближайшим домом…

И, словно противник именно этого и ждал, через пару минут где-то, уже довольно близко, сквозь гул далёких взрывов стал отчётливо слышен рёв моторов и характерный, скребущий лязг гусениц по мостовой.

Ага, вот и дорогие гости! Памятуя о том, что гранатомётные выстрелы сильно бьют по ушам, я убрал пилотку в карман и натянул на голову заранее припасённый за пазухой танкошлем. Снял колпачок с головного взрывателя гранаты и выдернул «тявочку» (то есть, по-простому, предохранитель выстрела). Потом взгромоздил трубу РПГ на плечо, обозревая улицу перед собой через нарезанную на дистанцию до 300 м сетку прицела. В городе этого более чем хватит.

В Советской армии на должность гранатомётчиков обычно брали ребят рослых (попробуй потаскай на себе этакую дуру – около семи кило сам РПГ-7, да ещё одна граната весит больше двух килограммов) и с крепкими нервами (чтоб не боялись выстрелов, не впадали в ступор и «не теряли горизонт» от сопутствующих стрельбе из РПГ «светошумовых эффектов»). Сам я из такого раньше не стрелял и на моей памяти в позднесоветские времена у нас боевыми из РПГ практически не палили. В основном бахали по щитам «практическими» – из вкладных, то есть, стволов, заряженными обычной трассирующей пулей, – экономика должна быть экономной… Это афганские, ахмад-шаховские духи в тренировочных лагерях, где-нибудь под Пешаваром отстреливали в процессе обучения гранатомётчиков до сотни гранат, а потом наши офицеры почему-то страшно удивлялись – как это они наблатыкались столь ловко «бэхи» жечь? Да и с дудаевско-ичкерийскими чеченами потом была очень похожая история…

Конечно, опыт пальбы из разных там фаустпатронов у меня за время прошлых «командировок» уже поднакопился, но я всё-таки стихийно припомнил, что полагалось делать с РПГ-7 на стрельбище, исходя из типичного «курса молодого бойца».

Вообще, если честно, «по суворовской науке» там всё было довольно сложно и муторно. Во-первых, по инструкции к РПГ, естественно, полагается парный расчёт. Наводчика и заряжающего, которым перед стрельбой выдают портпледы для «морковок», «обезьяньи шапки» и защитные очки. И практически вся головная боль достаётся заряжающему, поскольку этому самому второму номеру по инструкции надо обязательно внимательно осмотреть «морковки» гранат на предмет повреждения – детально, двигатель, пороховой заряд и прочее. А потом доложить: «Рядовой Жопкин. ПГ-7, номера зарядов (или заряда, на полигоне один расчёт часто стрелял единственный раз – гранаты для РПГ-7 это не патроны для «калаша», штука довольно дорогая), цифры такие-то, получил и осмотрел». И, кстати, в отличие от процедуры получения, к примеру, обычных патронов к «АК», за выстрелы к РПГ на пункте боепитания этот самый Жопкин, будучи «материально ответственным лицом», расписывался трижды (за выстрелы, «пороховики» и ТБ), а иногда и четырежды, если потребуют ещё и поставить закорючку, скажем, за «боевую задачу». Выходя на позицию, второй номер по инструкции разворачивается спиной и в его портплед укладываются разобранные выстрелы. Потом номера надевают те самые «обезьяньи шапки», каски, по команде «Становись!» встают в строй и получают задачу типа: «По мишени «танк противника», с колена, дистанция такая-то!». Потом, по команде «На огневой рубеж!», расчёт уходит в ход сообщения и оказывается уже непосредственно на огневой позиции. Дежурный по рубежу перекрывает ходы сообщения красными палочками с надписью «Стой!». Помню был случай, когда прапор со странной фамилией Онисрат показывал нам обгорелый погон с одинокой «соплёй» лычки – стрелял некий сержант Абдубикмаев, а его земляк и друган (судя по фамилиям, оба узбеки или таджики, точнее уже не помню), некто ефрейтор Саримбаев зачем-то понёсся на огневой рубеж, говорили, что вроде как сигареты отдать. В результате попал под реактивную струю и пыж, получил ожоги и практически до дембеля валялся в госпитале…

Далее, на рубеже первый номер снимает чехлы-крышечки с казённой и дульной части (у меня всё это уже было снято), принимает изготовку, ставит РПГ на предохранитель, заряжающий готовит выстрел и подаёт готовый заряд первому номеру. Тот вставляет его так, чтобы вырез на стволе совпал с «шишкой» фиксатора гранаты (ну это я уже проделал, как и последующее снятие колпачка и выдёргивание той самой «тявочки» с чекой). Далее первый номер взводит курок вниз и, сняв предохранитель, нажимает спуск. Раздаётся хлопок, и «морковка» улетает вперёд. Как утверждали очевидцы, хлопок сильный, первый номер его особо не ощущает, а вот второму при этом будто со всей дури бьют по наушникам двумя малыми сапёрными лопатками. При этом у заряжающего на глазах должны быть защитные очки. Первому номеру они, по идее, особо не нужны, поскольку один глаз всё равно закрыт, а вторым он в прицел смотрит…

Ну, мне сейчас было совсем не до инструкций и разных там шаманских ритуалов, да и второго номера под рукой не оказалось – сам пью, сам гуляю и в могилку сам лягаю… Оставалось подтвердить давние теоретические знания практикой и надеяться на надёжность советского оружия. Как пел классик, где мои семнадцать лет (а точнее, восемнадцать)?

Тем более что в 1962-м ещё ничего не слышали о танках с комбинированной бронёй или динамической защитой (которым, чтобы пробить броню, надо умудриться последовательно вколотить два гранатомётных выстрела примерно в одно и то же место, или использовать тандемную гранату, которых здесь тоже пока не придумали) и ПГ-7В с её фантастической по местным меркам бронепробиваемостью до 750 мм здесь выглядела даже несколько избыточной. А тем более против этих американских ящиков с бензиновыми двигателями. Во Вьетнаме из РПГ-7 стандартный М48 пробивало насквозь с любой дистанции и ракурса…

Нервирующий лязг гусениц медленно приближался…

И наконец, в сизом чаду перегоревшей горючки в конце улицы мелькнул практически тот самый, классический, полигонный щит для упражнений противотанкистов. Я заметно удивился, но, конечно, это был никакой не щит, а нечто угловатое, на узких грязных гусеницах, с практически вертикальным лобовым листом, на котором был заметен стык под прямоугольник пока ещё наглухо закрытой, опускающейся вперёд высадочной аппарели (ихние, излишне яйцеголовые, конструкторы, ориентируясь явно на десантные баржи, тогда почему-то сочли, что десант должен выбегать из машины вперёд, прямо по ходу движения, подставляясь под пулемётный огонь и рискуя попасть под гусеницы ползущего следом бронетранспортёра, хотя, насколько я помню, высадка из такого агрегата на ходу была невозможна), жёлтая шифровка «USMC», шестизначный номер и пресловутая «цена машины» (указание на грузоподъемности мостов, которые способны это железо выдержать), в данном случае это была чёрная цифра «40» в жёлтом круге.

Всё правильно, первым они пустили тот самый LVTP5 – длинный водоплавающий зелёный ящик на девяти катках, с максимальной толщиной брони в 16 мм, высотой аж в три метра. Спереди, в центре крыши его бронекорпуса, была видна похожая на перевёрнутую суповую миску башенка с ворочавшимся из стороны в сторону коротким дырчатым стволом 7,62-мм пулемёта, а из-за круглой крышки люка, справа от башенки, боязливо выглядывала по пояс человеческая фигура в американской каске с камуфляжным чехлом, ОЗК и противогазе уже знакомой марки М17А2.

Н-да, вот это действительно утюг в худшем смысле этого слова. Но при этом, по иронии судьбы и заокеанских конструкторов – монстурозный утюг, способный плавать за счёт своего избыточного объёма. Метрах в пятидесяти за LVTP5 маячила вторая машина – поменьше, которую я плохо видел. Но, кажется, это был лёгкий танк М41.

Однако думать про вторую таратайку пока не стоило – дай бог хоть первую зажечь! Увидев лежащего рядом с «Жуком» убитого, торчащее из люка чучело слегка нагнулось и явно что-то скомандовало внутрь машины, после чего БТР мотнулся слегка влево и, показав длинный правый борт с решёткой охлаждения двигателя и квадратным люком, остановился, порыкивая мотором на холостых оборотах.

Здесь я подумал, что времени, пожалуй, нет совсем, тем более что, если верить ТТХ, этот гусеничный сундук вмещал аж 34 десантника, не считая трёх членов экипажа. Вот как вылезет сейчас вся эта орава наружу да развернётся в цепь вдоль улицы – и мало мне точно не покажется!

В общем я, как учили, нажал на спуск, прицелившись точно в середину лба американской хреновины. Этот ракурс я для себя посчитал наиболее выгодным. Всё вокруг окуталось легкой дымкой, а позади меня возмущённо задребезжали потревоженные мощной реактивной струей стёкла и прочее железо вроде водосточных труб, подоконников и карнизов. Правильно говорят, что из РПГ-7, при его выхлопе в три десятка метров, стрелять из здания можно, только если позади тебя длинный и пустой коридор, а во всех остальных случаях (если сзади глухая стенка) нерадивого стрелка вместе с его «пушкой» запросто выкинет через оконный проём на свежий воздух…

Про мощный звук знатоки тоже не наврали – даже в танкошлеме бабахнуло просто оглушительно, аж уши слегка заложило. А потом стало слышно только шипение двигателя и видно малиновый огонёк трассера, сопровождающий недолгий полёт гранаты.

Занимало всё это считаные секунды, но я видел, что практически в момент, когда выстрел уже прозвучал, десантная аппарель на носу LVTP5 медленно пошла вниз, открываясь и обнажая темноту и какое-то живое шевеление в ней. Так сказать, два независимых друг от друга процесса неожиданно совпали, и супостаты слишком поздно обнаружили пуск. После выстрела тип в командирском люке бэтээра успел обратить свои стеклянные глаза в мою сторону и прямо-таки застыл…

А больше они ничего уже не успели, и ПГ-7В влетела в столь удачно открывшиеся «парадные ворота» бронетранспортёра и взорвалась уже где-то там, внутри. Где-то там, ближе к корме, стояли 12-цилиндровый карбюраторный «Континенталь» мощностью в 658 лошадиных сил и обширные баки с топливом для него. Как иногда говорят в плохих фильмах – ща рванёт…

В момент, когда трассер гранаты погас внутри вражеского бэтээра, я благоразумно бухнулся на мостовую, аккуратно уронив нестерпимо воняющий горелым чёрным порохом и эпоксидной смолой РПГ рядом с собой. Вовремя вспомнив, что первое, чему учат в спецназе, – правильно окапываться…

Не успел я толком залечь, как вокруг меня вдарило так, что «картинка» разом утратила резкость, а мощная волна сотряса от мостовой прошла через меня, проняв от селезёнки до корней зубов. По прошлому своему опыту могу сказать, что примерно так мог взорваться снаряд крупного калибра или не самая маленькая авиабомба.

Следующим было устойчивое ощущение, что по всей улице что-то дождеобразно посыпалось сверху вниз. Почти как камнепад где-нибудь в горах. Судя по звукам – оконные стёкла, железки, черепица с крыш и прочее. Если баки невезучего LVTP5 были частично пусты, кумулятивная струя действительно должна была вызвать шикарный взрыв бензиновых паров, и ведь почти наверняка кроме топлива в погибшей машине был ещё и какой-никакой боекомплект…

Приподняв голову, обнаружил что, хотя резкость уже вроде бы восстановилась, я нахожусь практически в «лондонском тумане». Поднятые выстрелом и взрывом облака дыма, пыли и штукатурки заволокли улицу. За этой пеленой был виден только огонь шикарного пожара, словно я бил не по бронетранспортёру, а по бензовозу. Когда пылища немного осела (за пару минут саарбрюкенская улица Дудвайлерштрассе разом превратилась в Берлин образца 1945 года – всё однотонно-серое, всюду выбитые оконные стёкла, сорванные ставни, мостовая усыпана чем-то невообразимым, хотя тем, кто тут жил до недавнего времени, а сейчас лежал в этих домах в мёртвом и холодном виде, было по-любому всё равно), стало понятно, что вражеская лоханка полностью объята вырывавшимся наружу из всех её щелей и дыр пламенем. Загорелся и стоявший метрах в сорока перед ней «Жук». А перед носом бэтээра нелепо прыгали и с дикими криками катались по мостовой, пытаясь сорвать с себя противогазы и остальную горящую резину, пять охваченных огнём фигур в ОЗК…

Я потянул из-за плеча «АКМ» и, прицелившись, срезал их из классического положения лёжа парой коротких очередей. Возможно, это был тот максимум, который я мог сделать для них в этой ситуации – иной анестезии под рукой не было, а лечить ожоги здесь было больше негде, да и некому…

Что сказать, тридцать не тридцать, но человек десять, включая экипаж, в этом LVTP5 точно было. Можно делать зарубки на прикладе…

Следовавшего позади бронетранспортёра «Бульдога» я практически не видел из-за дыма и пыли, только словно откуда-то из страшного далёка слышал рокот его двигателя и лязг гусениц. И, едва мой автомат выплюнул последнюю гильзу, где-то позади горящей бронемашины послышался характерный хлопающий звук гранатомётного выстрела, потом удар и сильный взрыв, поднявший новую волну пыли и дыма и заставивший меня затихнуть, прикинувшись ветошью…

Потом что-то рвануло, толчками, несколько раз подряд, но уже не так сильно. Похоже, в горящем М41 рвался пушечный боезапас…

Кажется, и эти отъездились…

Подняв голову, я увидел, что, кажется, шедший позади бронетранспортёра танк действительно горит, но никаких подробностей, кроме осознания того факта, что огня и дыма на улице явно прибавилось, увидеть с моей позиции было не реально. Потом где-то там же ударила короткая очередь из РПД, явно покончившая с теми, кто успел покинуть танк.

А затем из переулка выбежала ненаглядная напарница. РПД наперевес, за плечом РПГ и портплед с «морковками», выражение лица привычно-безразличное, словно она не танк только что подожгла, а за молоком сходила…

Я опять немного полюбовался ей. Как там пелось в югославской, партизанской песне? Mlada partisanka pushku nosila? Очень подходящие слова для текущей ситуации – уж у неё-то коленки от резкого адреналинового прилива точно не тряслись, как у меня, грешного…

Медленно встав с мостовой, я сдвинул мокрый от пота танкошлем на затылок, закинул автомат за плечо и поднял с тротуара уже остывший РПГ.

– Быстрее! – заорала, не сбавляя хода, напарница. Что именно «быстрее» было непонятно, но я подумал, что она, наверное, лучше знает, раз уж так надрывается. А значит, зря бегать не будет…

В общем, без лишних разговоров я следом за ней рванул к джипу.

И только взгромоздившись на жёсткое сиденье и поснимав с себя часть милитарного железа, я задал вопрос:

– Так. Мы куда?

– Экипаж их третьего танка остановился на соседней улице, за пределами дальности эффективного огня из гранатомётов такого типа. В общих чертах, танкисты должны были видеть, что здесь произошло, и, видимо, сообщив об этом в свой штаб по рации, этот танк отошёл обратно, к мосту Вильгельм-Хейнрих-брюке, похоже решив в бой не ввязываться, – ответила Кэтрин, заводя мотор и задним ходом выводя джип из переулка.

– И что?

– К аэропорту уже подошли те силы, которые ожидал тот ваш лейтенант-десантник. Теперь они должны успеть занять оборону. А значит, следует обозначить наше более масштабное присутствие здесь, чтобы противник не отвел свой авангард из города, – пояснила напарница, не отрываясь от баранки и поглядывая в зеркало заднего вида.

Прямо как по учебнику тактики чешет, зараза…

– Ладно, поехали, – как бы согласился я и в этот самый момент чуть не прикусил язык. Потому что примерно в полкилометре от нас в крышу одного из домов пришёл фугасный снаряд приличного калибра, отправивший в недолгий и хаотичный полёт многочисленную черепицу и каменные обломки. За ним, уже чуть ближе, последовали ещё две пыльные вспышки разрывов. Калибр боеприпасов, навскидку, был явно не более 75–90 мм, и летели они откуда-то, с юго-запада…

– Танки бьют, – констатировала Кэтрин тоном эксперта и уточнила: – Вслепую, без точной наводки. Но с относительно небольшой дистанции, с западного берега Саара…

Пока она с умным видом произносила всё это, уводя джип подальше от обстреливаемой улицы, там упало ещё три или четыре примерно аналогичных предыдущим по убойной силе снаряда. Американские башнёры явно целились по новому ориентиру – дыму от своих горящих «коробочек». Чтобы понять это, вовсе не нужно было заканчивать военную академию соответствующего профиля.

Могу себе представить, что сейчас творилось в их тупых головах и в радиоэфире на их рабочей частоте. Ведь героический господин подполковник Хайдебоунз явно должен был решить стратагемму на тему того, что же ему теперь делать с неожиданно объявившимся противником (которому, вообще-то, полагалось не героически сдохнуть накануне), но никаких внятных данных о том, что это за враг, а также какими силами и откуда именно он вылез, у этого выпускника Вест-Пойнта точно не было. С его стороны логично было бы приказать своим занять оборону в городе и попробовать прояснить обстановку. Станет он это делать или нет – фиг его знает. Сложно понять, что в таких случаях положено предпринимать подполковникам морской пехоты, да ещё и американской, из начала 1960-х. Может, всё, чему их тогда учили при обнаружении противника неизвестной численности, это отойти и вызвать тактический ядерный удар по проклятым супостатам?

Хотя, конечно, надо признать, что засуетились, гады. Только поздно, и зачем стрелять практически наугад? Надеяться, что враг сдуру обнаружит себя и начнёт отвечать? Так это они точно зря, только боезапас впустую изводят. Хотя они-то не знают, что там, куда они стреляют, уже никого нет, как и о том, что нас здесь, против них, всего двое…

Судя по направлению нашего движения, ехали мы прямиком к реке, а точнее, видимо, к упомянутому ранее моей спутницей мосту с откровенно непроизносимым для русского человека названием. Причём через боковые улочки и дворы, так, чтобы нас смогли не разглядеть в прицельную оптику те, кто был на этом мосту или сразу за ним.

Я не стал ни о чём спрашивать напарницу, уже примерно понимая, что мы собираемся обстрелять (точность и реальный ущерб тут не будут играть особой роли) тех заокеанских морпехов, которые находились на мосту и на противоположном берегу Саара. И они должны подумать, что это вовсе не одноразовая засада, а совсем наоборот, на этом берегу реки скрываются достаточно крупные советские силы, минимум стрелковый взвод с отделением гранатомётчиков.

Слушая, как где-то позади нас на мертвые дома продолжают падать американские снаряды (но палили танкисты редко и явно без малейшего энтузиазма, исключительно для самоуспокоения), я на всякий случай зарядил оба РПГ-7 свежими ПГ-7В, предварительно, по-уставному, проверив их стволы на предмет возможного наличия мусора и продуктов горения. Вроде с этим всё было тип-топ. Кэтрин посмотрела на эти мои действия вполне одобрительно.

По сторонам уже привычно мелькали узкие безмолвные улицы с фонарными столбами, редкими трупами на тротуарах и обочинах и брошенными где попало машинами. Через несколько минут мы притормозили, сдали задом в проход между домами и остановились. Напарница, подхватив РПГ, РПД и сумку с зарядами, рванула вперёд. Я, с автоматом, вторым гранатомётом и «морковками» для него – за ней, лишний раз проверив болтающийся на шее бинокль.

Обогнув пару домов, мы остановились. И, высунувшись из переулка, из-за угла какого-то нового угловатого здания, я наконец увидел перед собой неширокую реку, набережную и мост над мутно-серой осенней водой.

Дальнейшие наблюдения я вёл уже с помощью оптики. Ну а напарнице бинокли и прочие стереотрубы, как обычно, не требовались.

Строили этот, прости меня господи, Вильгельм-Хейнрих-брюке (что это, кстати, за Вильгельм Генрих такой, какой-нибудь местный микрокайзер?), похоже, в конце 1940 – начале 1950-х, на всё те же, отпущенные по «плану Маршалла» деньги и по явно американизированному проекту – союзник разрушил, немец строй…

В общем, мост был широкий, бетонный, из двух частей, полос по восемь каждая. Этакий хороший автобанный стиль. И чтобы разрушить подобное сооружение хотя бы частично, явно требовалось не менее четверти тонны заложенной в нужное место взрывчатки или сброшенная с самолёта пятисоткилограммовая бомба…

Хотя чего это я так завёлся? Нам же надо их только пугануть, а вовсе не мост взрывать…

На нашем, восточном, берегу край моста довольно оригинально заканчивался кольцевой развязкой (видимо, для вящего удобства тех, кто хочет резко изменить направление своего движения), где в данный момент, кормой к нам, стоял порыкивающий мотором на холостых оборотах зелёный М41 с повёрнутой набок вдоль выходящей к мосту улицы башней, из люка которой торчал танкист в шлеме, противогазе и костюме химзащиты, целившийся из зенитного пулемёта примерно в том же направлении. Далее, от кольцевой развязки, дорога на восточном берегу расходилась V-образно, обтекая коробку десятиэтажного стеклянного здания (ну явно что-то административное), маячившего справа от нас. Ещё правее, над старой городской застройкой возвышался второй, очень похожий новодел, только чуть пониже, этажей в десять-двенадцать. Было понятно что эти два здания очень мешают вражеским наводчикам, поскольку дым от нашей недавней «баталии» поднимался где-то далеко позади них, а из любого танка дальний обзор, как правило, так себе.

На противоположном, западном, берегу дорожное полотно уходило в стороны аналогично. В центре тамошнего городского пейзажа, прямо за мостом господствовала всё та же невысокая застройка предыдущего века, а вот направо торчало какое-то стеклянно-бетонное шестиэтажное здание с застеклённой узкой и угловатой вставкой (что-то мне подсказывало, что там явно должен был находиться вестибюль и идущая наверх парадная лестница) посередине. Отель или опять что-нибудь казённое? Слева маячили островерхие черепичные крыши нескольких одинаковых трёх- или четырёхэтажек, позади которых был виден ещё один застеклённый параллелепипед этажей этак на шесть.

Посадить наблюдателей на какое-нибудь господствующее над местностью здание американцы то ли не решились, то ли не захотели. Хотя тут их можно понять. Пока залезешь, пока развернёшь на месте импровизированный НП с рацией – уйма времени пройдёт…

И, на наше счастье, правая часть моста оказалась довольно плотно загромождена. Видимо, в самый поганый момент вчерашней газовой атаки на нём всё-таки находилось довольно много транспорта. Из-за этого большой красно-белый автобус врезался в зад другому, примерно такому же, но ярко-зелёного цвета (и оба явно были с большим количеством трупов внутри), затем их развернуло практически поперёк проезжей части, после чего в них, до кучи, влетели ещё четыре разномастные легковушки. А вот на левой части моста было относительно чисто, если не считать нескольких замерших там легковых машин, одна из которых, слегка обгоревшая, лежала на боку.

И именно там стоял ещё один, уже знакомый мне, ворочающий из стороны в сторону коротким дулом пулемётной башенки, ящикоподобный LVTP5 с откинутой вниз передней аппарелью, возле которого стояли и ходили с десяток маленьких человеческих силуэтов в серо-зелёных ОЗК, касках и противогазовых намордниках, с длинными винтовками наперевес. Судя по тому, что некоторые из этих фигур на всякий случай залегли или укрылись за ограждением моста, целясь куда-то вперёд, их остановка на этом «брюке» явно не была запланирована изначально. Видимо, десанту приказали спешиться и занять оборону, ожидая дальнейших распоряжений.

Сразу за мостом, на западном берегу, разъехавшись метров на двести вдоль набережной, стояли три танка – два «Бульдога» и один М48 с башнями, развёрнутыми в сторону восточного берега. Далее, уже не столь чётко, просматривалась и другая растянувшаяся по ведущей к мосту улице американская техника – ещё два LVTP5 и несколько джипов. Надо признать, что их разведка или авангард не были слишком уж многочисленными…

В этот задумчиво-оценивающий момент меня легонько тронули за плечо, разом прервав поток стратегического сознания. Кутузов или Суворов на моём месте точно взбесились бы…

Опустив бинокль, я обернулся.

Кэтрин стояла рядом со мной, вертикально в правой руке – гранатомёт, упёртый выхлопной воронкой в асфальт. РПД на сошках стоял на мостовой (и я даже толком не услышал, как и когда она это сделала, что значит невоенный человек – в минуты размышлений ко мне очень легко подкрасться и оторвать башку). Левой рукой она молча потянула к себе второй РПГ-7, который я прислонил к тщательно оштукатуренной стене здания, рядом с собой.

– Два-то тебе зачем? – спросил я на всякий случай.

– На перезарядку не будет времени, – сказала она, снимая колпачки с гранат. – Сейчас я выстрелю по танку на этом берегу и бронетранспортёру на мосту. Как только выпущу первую гранату, вы, командир, открывайте пулемётный огонь по западному берегу и тем, кто на мосту. Можете даже особо не прицеливаться. И после этого сразу же отходим, поскольку они начнут бить в ответ из всего, что у них есть…

Сказав это, она без особых усилий подняла оба РПГ и, зажав их под мышками, убежала, не дав мне времени оценить план дальнейших действий. С одной стороны – явный непорядок, а с другой – иных вариантов особо-то и не было, тем более что биоробот с соответствующей тактической программой тут соображает явно быстрее человека. До чего дошёл прогресс…

Ну, раз так, я убрал автомат за спину и, подняв к плечу тяжеленный «ручняк», прицелился в противоположный берег реки.

Обвешанный какими-то коробками, ящиками, канистрами и брезентовыми скатками М41 на кольцевой развязке по-прежнему бессмысленно тарахтел, никуда не двигаясь и подставляя нам свой, окутанный сизым выхлопом, не слишком серьёзно бронированный зад. До «Бульдога» с нашей позиции было метров 250, тут полыхнёт с гарантией. От LVTP5 на мосту нас отделяло уже метров четыреста, не меньше. Дистанция для эффективного огня предельная, но противопульной броне этой жестянки вполне хватит. А вот до того берега уже верных метров шестьсот-семьсот, и танкам на набережной из РПГ-7 особо ничего не сделаешь, далековато…

Мои размышления прервал уже знакомый хлопок гранатомётного выстрела. Громкий, несмотря на танкошлем. Я инстинктивно дёрнулся, хотя с чего бы это? Пора привыкнуть к подобному, тем более что никто не говорил, что меня будут каждый раз предупреждать словами типа: «Прямой наводкой! Огонь! Откат нормальный!». На войне как на войне, раз стреляют – стало быть, ложись…

Почему-то я ждал какой-то сюрреалистической картины в стиле «Терминатора», например, что дорогая напарница начнёт палить от живота, разом из обоих РПГ. Но нет, целилась она вполне по уставному, стоя и широко расставив ноги в модельных туфлях. И, аккуратно опустив на тротуар первый, опустошённый гранатомёт, тут же взгромоздила на плечо второй.

Почти сразу же последовало очень грамотное попадание (под основание погона башни сзади) в М41. «Бульдог» как-то разом вспыхнул, превратившись в огненный шар.

И тут же последовал второй гранатомётный хлопок. Уже видя малиновую точку трассера летящей прямиком к мосту гранаты, я надавил на спуск всё сильнее тянувшего мои руки вниз пулемёта, ударив по противоположному берегу. «Дегтярь», а вместе с ним и меня, трясло и мотало из стороны в сторону – точная стрельба из подобной дуры с рук, наверное, возможна только в плохом кино, но здесь этого и не требовалось.

Парой длинных очередей я опустошил почти всю ленту, напоследок окатив свинцовым дождиком ещё и мост, где после неяркой вспышки попадания смрадно зачадил большой костёр, только что бывший LVTP5. И две или три серо-зелёные фигуры возле него после моих выстрелов больше не поднялись…

– Командир! Уходим! – услышал я крик, плохо слышимый за пулемётным треском. Прекратив стрелять, я немедля рванул к джипу с сильно облегчившимся пулемётом наперевес. Кэтрин бежала, обгоняя меня на своих каблуках, несмотря на две гранатомётные трубы, которые она взяла в охапку. Спортсменка, мля… Спортобщество «Трудовые резервы»…

Западный берег начал стрелять ещё до того, как мы ретировались, – как-то неуверенно, но с последующим лавинообразным возрастанием интенсивности огня. Башни танков на набережной заморгали частыми пулемётными вспышками.

Сначала зазвенели щелчки пулевых рикошетов от стен домов, а потом оглушительно выстрелил окутавшийся пороховым дымом «Паттон» с западного берега. И его фугасный снаряд с противным воем влетел в то самое стеклянно-бетонное здание позади нас, взорвавшись где-то внутри него на уровне примерно третьего этажа.

Меня слегка мотнуло взрывной волной, но ни я, ни напарница не упали, продолжив забег.

Дальнейший эффект был мгновенен и ожидаем. Улица немедленно окуталась сплошной пыльно-дымной пеленой, а во всех окрестных зданиях с каким-то странным, дребезжащим шелестом разом лопнули все оконные стёкла. Какой-то мелкий обломок стукнул меня по шлемофону, но и только-то – слава богу, было далеко.

Обернувшись, я увидел оголившийся фасад здания позади себя – из тёмных провалов его окон взрывная волна выдула ворох каких-то бумажек с машинописным текстом, а спустя секунду на мостовую метрах в десяти от меня шлёпнулось что-то мягкое и массивное. Я, хоть и не сразу, понял, что это труп толстого мужчины в каком-то казённого вида костюме серовато-синего оттенка. Скорее всего, это был местный сторож или охранник. Ну да, с началом войны здешние казённые учреждения наверняка закрылись, а вот их охрану (тем более в ФРГ с её привычно доведённым до идиотизма германским орднунгом) никто не отменял. То есть в момент газовой атаки внутри здания явно был кто-то из персонала (допускаю, что вылетевший из окна бедолага был там не один), умершего неожиданно и бессмысленно. Как, впрочем, и всё остальное население всего этого города…

После взрыва снаряда внутри здания что-то весело загорелось – явное следствие тогдашней моды на горючую синтетику при оформлении интерьеров. Опустившиеся затем сверху густые облака цементной пыли заставили меня зажмуриться и задержать дыхание.

А за всей этой мутной пеленой с того берега и моста молотили наперегонки, словно сорвавшись с цепи, пулемёты и автоматические винтовки. Но теперь они уже не могли нас зацепить, мы были «вне зоны доступа».

С трудом опережая плывущую над улицами погребальную пыль, мы нырнули в знакомый переулок. В этот момент с западного берега по крайним домам на набережной ещё несколько раз, с визгом и грохотом, ударили танковые пушки, в очередной раз разнообразив картину мира широким разлётом обломков камня и кирпича.

Но мы уже сидели в джипе, забросив в него пулемёт и гранатомёты.

А через минуту уже отъезжали, давя хрустевшие под колёсами мелкие обломки (не дай бог, в такой момент ещё и шину проколоть!), и, вновь петляя по переулкам, слушали непрекращающуюся какофонию усиливающейся канонады позади себя.

Ну, теперь-то, уязвлённые в лучших чувствах, подчинённые этого самого подполковника Хайдебоунза явно не успокоятся, пока не сровняют с землёй или не подожгут на хрен все расположенные перед ними дома на восточном берегу Саара…

Неожиданно мы остановились как вкопанные.

– Что такое? – спросил я. В носу засвербило от скопившейся пыли, и я чихнул.

Напарница, ничего не ответив и не глуша двигатель, полезла назад, к рации.

– Джин-2, я – Виски-5, – снова раздался в эфире голос мёртвого капрала Хармфула. Далее, высморкавшись на мостовую и ополоснув физиономию водой из фляжки, я перетащил автомат со спины на плечо и, сменив танкошлем на пилотку (было ощущение, что я чутка оглох), услышал, как сей капрал сообщает (не иначе как с того света) своему непосредственному начальству, что они якобы «окружены в каком-то доме, вокруг много русских, патроны закончились, батарея у рации садится, пришлите помощь», ну и далее в том же духе.

Выдав всё это, Кэтрин резко выключила рацию и перепрыгнула обратно за руль.

– Ну что, мои поздравления и благодарность от командования за находчивость, – сказал я, когда мы тронулись. – Мозги ты им, допустим, засрала удачно, но что это даст?

– Перестанут обстреливать что попало и, прежде чем продвигаться, пошлют разведку. Раз кто-то из своих оказался жив. Возможно, обследуют место недавнего боя, найдут труп этого Хармфула, которого мы оставили на улице. Поскольку у него связаны руки, поймут, что его перед смертью допрашивали. Начнут искать тех, кто его допрашивал. То есть на какое-то время точно застрянут в городе…

Сказав это, она притормозила, схватила РПД и, держа пулемёт на весу, расстреляла последние оставшиеся в нём патроны по окнам и фасадам близлежащих домов. Ну, явно для подкрепления конкретным пулемётным шумом бредового сообщения покойного капрала.

– А если они это радиодонесение просто тупо проигнорируют? – спросил я, когда джип вновь тронулся.

– И это тоже вариант, но, по элементарной логике, не должны. Обычно у страха глаза велики. Настраиваясь на их волну, я успела услышать обрывок сообщения кого-то из американских офицеров о противнике, якобы занявшем оборону на восточном берегу Саара у моста Вильгельм-Хейнрих-брюке. Офицер докладывал заметно дрожащим голосом и был близок к панике. А нам пока есть смысл вернуться. Хотя бы для пополнения боезапаса. Тем более что в аэропорту недавно сели два крупных турбовинтовых советских самолёта. Видимо, это именно те, кого там ждали…

Как говорится – а слона-то мы и не увидели… Блин, вот почему я про всё узнаю последним? Конечно, хорошо иметь в бионической башке нехилый радар, но надо же и делиться важной информацией с теми, кто подобного апгрейда лишён и вдобавок является твоим непосредственным начальством! Конечно, странно, что я не услышал гула подлетающих самолётов, но с другой стороны, а чего я удивляюсь? До аэропорта явно больше десяти километров, плюс продолжающиеся взрывы на железной дороге и не стихшая до сих пор канонада у моста – много тут услышишь…

– Так чего же ты? – сказал я укоризненно. – Поднажми! С этого надо было начинать! Интересно же!

При этих словах Кэтрин посмотрела на меня как на идиота, но ничего не сказала.

Обратный путь в аэропорт особо много времени не занял. Хотя ехали мы не той дорогой, которой въезжали в город, но в итоге всё равно вывернули на знакомое шоссе.

Потом вдалеке за голыми деревьями стал виден стеклянный аэровокзал Энсхейм. На подъездной дороге только брошенный гражданский транспорт и редкие трупы. Никаких признаков появления американцев и какой-то боевой активности. Хотя, если эти придурочные us.marines послали в сторону аэропорта пешую разведку, так просто её было не засечь. Нас никто не пытался обстреливать или останавливать для проверки личности и документов, хотя мы и не сообщили по радио о своём скором возвращении. Признак расслабонной халтуры или герои-десантники нас всё-таки запомнили? Скорее, напрашивалось второе.

– Ты вблизи от аэропорта какое-нибудь движение американцев и их техники не наблюдаешь? А то не хотелось бы попасть под раздачу в самый неподходящий момент! – спросил я у напарницы. Чисто на всякий случай.

– В радиусе пяти километров вокруг аэропорта – точно нет, – был ответ. – А то, что происходит за пределами этого радиуса, опасений у меня тоже пока не вызывает…

Ну хоть так. То есть, по крайней мере, на дальность эффективной стрельбы из танковых пушек вороги ещё не приблизились. Как говорится, нашим легче…

Мы миновали вставшую накануне в условную «засаду» АСУ-57. Мелкая самоходочка обнаружилась на прежнем месте, только спереди её успели слегка прикидать ветками – кого могла обмануть подобная «маскировка» – это отдельный вопрос. Над тонкой лобовой бронёй рубки АСУшки возвышался примерно по грудь некий мэн в чёрном шлемофоне и комбезе, обозревавший окрестности в бинокль. В нашу сторону он даже не обернулся.

Следовало понимать, что в текущей диспозиции слишком уж кардинальных изменений покуда не произошло.

А вот уже у самого аэропорта наблюдалась некая движуха с участием какой-то новой техники и людей из состава недавно прибывшего «арьегарда», он же «главные силы». Подъезжая, мы встретили на обочине шестерых бойцов, двое из которых волокли безоткатную пушку Б-10, а четверо тащили следом ящики со снарядами для неё и большие сапёрные лопаты. Никак окапываться собрались? Что-то поздновато они тут начали к противотанковой обороне готовиться…

Вся шестёрка удивлённо уставилась на американский джип, битком набитый советским оружием, за баранкой которого вдобавок сидела одетая достаточно легко (во всяком случае, по меркам октября) женщина с кобурой «стечкина» на боку. Что характерно, солдатики эти были совсем молодые, студенческого вида (один – так и вообще очкарик, внешне чем-то похожий на Шурика-Демьяненко из гайдаевской «Операции Ы», только по чьей-то странной прихоти остриженного почти под ноль), в пилотках и великоватых шинелях, с противогазами на боку и вещмешками за спиной. А вот вооружены эти ребятишки были странно – у троих почему-то были мосинские карабины образца 1944 г. с откидными штыками плюс два СКСа и «АК-47». К своему удивлению, рассмотрел на чёрных петлицах их шинелей радиотехнические эмблемы в виде молний и крылышек со звездой в середине. Что ещё, забодай их комар, за «электрики»?

Когда мы остановились у самого здания аэропорта, я обнаружил, что для освобождения проезда во время нашего отсутствия часть трупов была оттащена в стороны и теперь образовывала неряшливые насыпи по сторонам освобождённой для проезда «улицы». И не лень нашим бравым воякам было это делать? Хотя, с другой стороны, каждый раз давить колёсами или гусеницами мёртвые тела – тоже, надо сказать, удовольствие сильно ниже среднего…

Внутрь аэропорта наши вояки тоже, похоже, проникали – в первом этаже оказались полностью выбиты два или три стекла. Когда мы уезжали, этого точно не было. А искали они там, как я могу легко предположить, прежде всего харчи и воду. Правда, неизвестно, можно ли вообще есть то, что лежало в здешних буфетах и ларьках в момент зариновой атаки. Про воду из водопровода (если централизованное водоснабжение здесь ещё работало) возникли аналогичные мысли. Хотя, пока кто-нибудь из них реально не отравится, товарищи бойцы по-любому будут пробовать на вкус всё, что плохо лежит…

Тут же я смог оценить и мощь прибывшего подкрепления, так сказать «в целом». На свободной от мёртвых тел, изрезанной вдоль и поперёк, словно колхозное поле перед пахотой, чёрными следами траков, траве перед аэровокзалом вполне грамотно, на расстоянии не менее пятидесяти метров между машинами, выстроились пушками в сторону города восемь танков и самоходок. Один, к моему невероятному удивлению, оказался новейшим Т-62 (интересно, откуда – их приняли на вооружение 12 августа 1961 года, а серийно выпускали с июля этого, 1962 года, выходит, первые партии этих машин уже добрались до строевых частей, включая ГСВГ?), три – более привычные для этого времени Т-54 с зенитными ДШКТ на башнях, один Т-34–85 и три Су-100. В принципе, не рота, пусть даже и «сводная», но тем не менее больше чем ничего.

Т-54 были украшены трёхзначными номерами «200», «450» и «188», на башне Т-62 кроме белых цифр «103» присутствовала некая тактическая эмблема в виде маленького контурного треугольника, а вот «тридцатьчетвёрка» и все «сотки» были вообще без каких-либо номеров и эмблем. Да и выглядели они какими-то недавно покрашенными, слишком чистыми, с практически полными комплектами навесного внешнего ЗИПа и прочих причиндалов. Это могло означать только одно – перед нами была техника, снятая с долговременного хранения сразу после начала или накануне войны.

В открытых люках боевых машин и рядом с ними маячили танкисты в чёрных шлемах, комбезах и куртках. Многие при оружии. Некоторые перекуривали, подозрительно глядя на наш джип.

Чуть в стороне можно было наблюдать и прочую, ещё толком не рассредоточенную технику вкупе с автотранспортом. Не меньше восьми «ГАЗ-69» (один из них – пусковая установка 2К15 для ПТУР «Шмель», четыре прикрытые брезентом ракеты 3М6, установленные задом наперёд) и шесть или семь «ЗИЛов-151 и 157» (два из них – явные бензовозы с цистернами), плюс один «Урал-375», самого раннего образца, ещё с брезентовой кабиной.

Отдельно от машин стояли открытый сверху БТР-60П и пара лишённых каких-либо номеров остроносых БРДМ-1 с пулемётами СГМ на открытых турелях. Забавно, что возле «бардаков» я рассмотрел нескольких ребятишек в серой, очень похожей на вермахтовскую, но без характерных орлов на груди, или пятнисто-маскировочной форме и характерных, острокупольных касках. Очевидным контрастом к этой униформе было их вооружение – вполне отечественные автоматы «ППШ»…

Никак Национальная Народная армия ГДР, собственной персоной? И сразу в моей голове голове зазвучало, на мотив «А для тебя, родная, есть почта полевая» – Unser Wes ist noch nicht zu Ende, Kamerad, bliek weit voran! Sich in Wind die Fanne for Unswehn. Sie furt die Marschkolonne an. Soldaten marsch, marsh, marsch! Mein Schatz ich kann nicht bleiben. Doch will ich off dir schreiben. Not, die Trompete ruft! Soldaten, voran!..

Это были парни, по отношению к которым (а ещё к кубинцам) лично я до сих пор ощущаю некую то ли неловкость, то ли вину. Ведь это они когда-то прониклись и поверили в наши, довольно-таки картонные, «марксистско-ленинские идеалы», пожалуй, даже больше нас самих, а потом, когда припёрло, мы их просто взяли и слили… Но (за что стыдно более всего) нам это не особо-то и помогло, кубинцы, с грехом пополам, сумели пережить и это, а вот ГДР осталась только в памяти отдельных потомков. Эх, да чего про это вспоминать, тем более что я в момент объединения Германии был всего-то студентом и сдаваться с потрохами Бушу-старшему в Рейкьявик не летал…

Интересно, но насчёт того, что у него под командой ещё кто-то, кроме русских, этот хренов интернационалист Король меня почему-то не предупреждал… Н-да, отряд у них действительно конкретно сводный…

Перед неровной линией танков десяток солдатиков в сдвинутых на затылок пилотках и ватниках под руководством деловитого старшего сержанта в ватном бушлате, с перекрещенными севастопольскими пушками на чёрных погонах, заканчивали разворачивать в боевое положение 122-мм гаубицу М-30. Тоже вполне себе грамотно, видимо, в расчёте на то, чтобы в случае чего стрелять прямой наводкой по всему, что будет приближаться к аэропорту по подъездной дороге. Судя по следам, ведущим от «Урала» к гаубице, данную артсистему сюда притащили на буксире именно у этого грузовика. Рядом с орудием лежало с десяток-другой зелёных зарядных ящиков…

– Ого. Кажется, здесь появилась серьёзная артиллерия, – сказала вслух моя напарница.

– Ага. Она же бог войны. Аж целое одно орудие, – ехидно уточнил я. – И что с того?

– Насчёт этой гаубицы у меня есть одна идея, командир…

– Какая?

– Позитивная. Но чтобы точнее ответить на ваш вопрос, мне для начала надо узнать, сколько у них в наличии снарядов и каких именно…

Я не успел ничего ответить, поскольку рядом с нами появился чего-то жующий солдат с «АКС-47» в руках, в комбезе вэдэвэшного парашютиста. Рожа его показалась мне смутно знакомой. Кажется, он меня тоже узнал. А потом я вдруг вспомнил и его фамилию.

– Токарев?! – спросил я его.

– Так точно! – вытянулся он, проглотив одним куком то, что жевал.

– Лейтенант Король где?

– Там, – и за репликой последовал неопределённый кивок в сторону здания аэропорта, стоянок и взлётной полосы. То есть, надо полагать, товарищ лейтенант был «где-то тут».

– А ну зови его сюда! Пулей!

Получив начальственную указивку, солдатик усвистал, побрякивая по асфальту по-пижонски подкованными сапожищами.

Мы вылезли из джипа и осмотрелись, разминая ноги-руки. Народу прибыло, в общем, немного, лишний раз на это указывало наличие в автомобилях большого количества боеприпасов и горючего. У машин торчали в основном водители, а прочий личный состав явно был чем-то занят. Хотя окопов вокруг никто рыть явно не торопился.

Не прошло и пяти минут, как, почти бегом, явился сопровождаемый Токаревым знакомый лейтенант. Не думал, что буду рад его видеть…

– Товарищ капитан!? – искренне то ли удивился, то ли обрадовался он. – Никак вы живы?!

– А чего нам сделается? Мы же тебе предварительную диспозицию по радио доложили. А весь прочий шум вы здесь должны были наблюдать воочию и без всякой рации…

И я энергично кивнул в сторонку Саарбрюкена, где в данный момент вроде бы уже не стреляли танковые пушки, а вот дымов от пожаров в сероватом осеннем небе заметно прибавилось.

– Да, пальбу в городе было слыхать вполне отчётливо, – согласился лейтенант. – А за информацию вам отдельное большое спасибо! Их там, в городе, что – много?

– На всех точно хватит… Но основные их силы туда пока что не суются и благодари бога за это. А вот что касается нашего знакомства с их разведкой – минусуй из их общего количества два лёгких танка, два бронетранспортёра и два десятка активных штыков. Как говориться, что смогли, то сделали…

Король посмотрел на меня с некоторым недоверием, явно не зная, что сказать. В общем, наверное, я на его месте тоже не очень поверил бы в то, что два человека, один из которых вдобавок ко всему ещё и баба, вот так, запросто, взяли и сожгли четыре «коробочки». Не знает, что имея в выгодных условиях адекватные средства поражения, можно добиться и не такого…

– В общем, пока что мы успешно нассали в муравейник, – уточнил я. – А ответная реакция мурашей на данный момент не слишком очевидна. Если сказать совсем по-простому – они, похоже, в ахере… Ну и чем мы теперь располагаем, товарищ лейтенант?

– Так вы же всё сами видели, товарищ капитан… Сто восемнадцать человек, не считая танковых экипажей. Из техники, не считая моих АСУ-57, – четыре танка, три самоходных артиллерийских установки, одна гаубица и одна установка противотанковых ракет. Вообще, противотанковых средств, если считать все наличные гранатомёты и безоткатные орудия, мы имеем сильно сверх положенного комплекта. Патронов у нас в среднем по два – два с половиной комплекта на человека, исходя из нынешней общей численности. Во всех танках и САУ боекомплект тоже почти полный…

Хозяйственный он, однако, тип оказался…

– Понял. А чего же ты установку ПТУРов сразу на позицию не вывел и не замаскировал?

– Так мы же с такими даже на учениях не сталкивались, – как-то замялся лейтенант. – Я её характеристик вообще не знаю! И тем более я не в курсе, откуда именно они собираются атаковать, товарищ капитан?!

– При этой установке есть расчёт, который хоть немного обучен стрелять из неё?

– Есть…

– Тогда чего же ты мне мозг сношаешь? Поставь расчёту конкретную задачу, и пусть они её выполняют!

– Так точно, товарищ капитан!

– Молодец. А в остальном, когда ты поймёшь примерное направление их главного удара, уже поздно будет. Поскольку у них чуть ли не тройное превосходство, они могут атаковать даже одновременно со всех сторон. В общем, раз слева от дороги на аэропорт у тебя уже развёрнута гаубица, этими противотанковыми ракетами разумнее усилить правый фланг. Я так понимаю, встречать их ты будешь в основном пушками АСУ-57 и ручными противотанковыми средствами, а танки и САУ – подвижный резерв, на случай контратаки и прочего?

– Так точно…

– И снова молодец. Сечёшь тему. А что это, кстати, за товарищи из братской ГДР у тебя тут? Откуда взялись?

– Да их всего одиннадцать человек, разведка из 9-й мотострелковой дивизии Национальной народной армии ГДР. Когда мы повстречали сводный отряд подполковника Горегляда, они уже были в его составе…

То есть для него немцы были просто приложением к БРДМ. Ладно, допустим. Вопрос только, как он ими командует? Выходит, кто-то из этих геноссе знает русский язык?

– Так. Ну с этим, допустим, ясно. Не ясно другое – что это у тебя за бойцы с радиотехническими эмблемами на петлицах, при безоткатных орудиях?

– А-а… Это локаторщики, товарищ капитан!

– Чего-чего?

– Ну, из тех, у кого в самом начале радары накрылись, когда первые бомбёжки начались. Говорят, что уцелевшие после этого расчёты наземных РЛС отправили в пехоту…

Как, оказывается, всё просто. Хотя на войне всегда и всё предельно упрощается. Раз нету линкора – на тебе винтовку и топай в цепь, защищать Родину, отбиваться от врага можно и так, без затей. Отсюда, кстати, и пошла отечественная морская пехота…

– Чудны дела твои Господи, – только и сказал я на это. – Ладно. Будем считать, что у нас все при деле и пехота сейчас нужнее. А к вон той гаубице сколько снарядов и каких именно?

– Сейчас узнаем, – сказал лейтенант и пригласил нас следовать за собой. Похоже, он этого и сам толком не знал…

Через пару минут мы уже подошли к М-30, расчёт которой закончил утверждать в чернозёме сошники раздвинутых в стороны станин орудия и как раз переводили дух, отложив лопаты и вопросительно взирая на неожиданных гостей.

– Старший сержант Арошанов, – представился шагнувший навстречу нам командир расчёта, небрежно вскинув руку к пилотке. У него был уверенный вид и специфическая, довольно длинная причёска, если не дембеля, то уж по крайней мере старослужащего. И на подошедшую вместе с нами Кэтрин он глядел оценивающе-раздевающим взглядом, как и положено любому, кому осталось сто дней до вожделенного приказа. Только в этом году никакого приказа, увы, не будет, парниша, за отсутствием как министра в частности, так и Министерства обороны в целом…

И, похоже, никаких офицеров-артиллеристов в этом их сводном отряде не водилось – кончились, надо полагать. Ладно. Будем считать, что в этой нашей любительской театральной постановке и сержант сможет сыграть роль капитана Тушина…

– Капитан Башкирцев, а это – лейтенант Закорюкина, – представился я. – Главное разведуправление. Товарищ старший сержант, сколько у вас имеется снарядов и каких?

– Полсотни осколочно-фугасных 53-ВОФ-463 и 53-ВОФ 436М, – отрапортовал сержант. – А ещё три десятка кумулятивных 53-БП-463 и десяток шрапнельных 3ВШ1!

Я выжидательно посмотрел на напарницу. Она кивнула, давая понять, что всё её устраивает и она готова сделать то, что задумала. А вот что у неё за идея – другой вопрос. Но расспрашивать её о деталях, да ещё и при лишних свидетелях, я благоразумно не стал.

– Так, сержант, – сказал я. – Сейчас вы со своим расчётом будете выполнять всё, что прикажет вам вот она. Товарищ лейтенант Закорюкина то есть. Даже если она прикажет вам немедленно открыть огонь!

При этих словах сержант Арошанов вопросительно посмотрел на лейтенанта Короля. Дескать, а чего этот, выглядящий как простой солдат, хрен с бугра здесь командует?

– Выполняйте, сержант, – приказал тот. Как говорили в одной известной книге, «Ипполит Матвеевич подтвердил мои полномочия». Теперь можно спокойно созывать заседание «Тайного Союза Меча и Орала» и членские взносы в пользу беспризорных детей собирать…

– Так точно, – козырнул сержант.

– Займись, – сказал я Кэтрин и, оставив её один на один с пушкарями, мы с лейтёхой пошли обратно, к аэровокзалу.

– Ну что, обещанных самолётов ты, я так понимаю, дождался?

– Да, а как вы…

– А всё знать – это наша работа. И теперь боевая задача, видимо, в том, чтобы продержаться до момента, пока они не улетят?

– Да.

– С их командиром можно поговорить?

– Да, в общем… Хотя… А почему, собственно, нет?

Сказал он это как-то не слишком уверенно, и было понятно, что те, кто только что прилетел (имея в виду самого старшего по званию), уже успели напугать его какой-нибудь запредельной секретностью со всевозможными карами за разглашение. Только кому и чего можно разболтать сейчас, когда кругом одни покойники…

Но тем не менее мы пошли к машинам. Сели в «ГАЗ-69» (Король без лишних разговоров лично прыгнул за руль), быстро объехали аэровокзал, и я наконец увидел то, из-за чего вся эта локальная (а может, и не столь уж и локальная) каша и заварилась.

Нет, это были отнюдь не транспортники.

У самого среза взлётной полосы, развернувшись носами в её дальний конец для немедленного взлёта, стояли на своих высоченных стойках шасси два четырёхмоторных Ту-95 с «противоатомной» белой окраской нижних поверхностей.

Что тут можно сказать? Солидные аппараты – полсотни метров в размахе, примерно столько же в длину, широкие стреловидные крылья украшены многочисленными лопастями четырёх двигателей НК-12. Ну, типичные «четырёх золотых знамён именные бомбовозы» – и не смейтесь, ребята, упомянутый братьями Стругацкими в «Обитаемом Острове» «Горный Орёл» по описанию как раз более всего напоминает некий гибрид американского В-36 с нашим Ту-95. Время тогда такое было, с весьма своеобразными представлениями об «имперской военной мощи»…

Я сразу же отметил для себя, что обе украшенные красными звёздами и мелкими бортовыми номерами (как и положено – на килях и створках ниш носового шасси) «тушки» были какой-то ранней модификации – с застеклёнными штурманскими кабинами в носу (у ракетоносных Ту-95МС из моего времени там обтекатель бортового радара и штанга для дозаправки в воздухе).

Один самолёт был вообще предельно хитрым – из него напрочь лишённого створок бомболюка выглядывала наружу половина какой-то массивной, продолговатой дуры. Второй бомбардировщик имел вполне закрытый, но какой-то увеличенный бомбоотсек. Так, стало быть, один из них – это точно пресловутый Ту-95В, переделка в сверхтяжёлый носитель термоядерного оружия, который вроде бы существовал в одном-единственном экземпляре. И, если мне не изменяет склероз, именно с него 30 октября 1961 г. кидали на новоземельский полигон пресловутую Царь-бомбу мощностью аж в 56 мегатонн. Ну а второй самолёт из этой пары напоминал более-менее стандартный серийный «атомный» Ту-95А, но тоже имеющий какие-то любопытные, но неизвестные мне доработочки…

Возле бомбардировщиков уже торчали трофейные топливозаправщики. Бомбёры явно очень торопились и заправлялись, что называется, с места в карьер. В ТЗ и на крыльях самолётов шустрили растянувшие толстые шланги солдатики из числа десантников, работой которых руководили какие-то ребята в синих комбезах, видимо, борттехники прилетевших Ту-95 – под носовыми нишами шасси и открытыми хвостовыми люками бомбардировщиков стояли высокие трапы (или это такие технические стремянки?), по которым экипажи и выбрались из своих кабин.

Означенные экипажи обнаружились неподалёку. В стороне от бомбардировщиков с наслаждением курила небольшая группка мужиков в кожаных куртках и помятых долгим сидением на одном месте офицерских брюках. Как видно, основная часть экипажей.

То есть у наших была на уме вовсе не эвакуация. Тогда, выходит, это некие последние бомбы для реально последнего удара? Ну да, как же, друг Вовочка, не с пустыми люками в гости прилетел… Всё могём за три рубля…

После того как мы вылезли из остановившегося «газика», товарищ лейтенант сразу же отошёл, рванув скорым шагом в сторону перекуривающих летунов.

Вернулся он быстро с довольно симпатичным небритым мужиком в потёртой кожанке поверх серого свитера и синих штанов комбинезонного фасона, украшенных многочисленными карманами.

– Ну и с кем имею? – нагло спросил я у неизвестного.

– Генерал-майор Решетников Василий Васильевич, – представился он, отбросив в сторону докуренную до фильтра сигаретку. – Командир 106-й тяжелобомбардировочной авиационной дивизии…

А глаза у него были красные, устало-настороженные. Наверняка не спал пару суток, плюс наложился общий стресс от всего происходящего…

Стало быть, этого атомного друга звали не Вовочка, а Васенька… И тут же я, как-то рывком, вспомнил, что этого человека знаю. Ну то есть как знаю, не лично, разумеется, – в моё время он хоть и очень старый, но ещё вполне бодрый, часто светился на телеэкране, вспоминая минувшие дни. А вспомнить ему было что, личность-то вполне себе легендарная. Он и на Берлин в Великую Отечественную летал, и по поводу Ту-22М с его конструкторами долго ругался, и вроде даже принятие на вооружение Ту-160 застал, будучи ещё не на пенсии. Вот только ничего, подобного сегодняшнему, в той его биографии, разумеется, и близко не могло быть…

– Капитан Башкирцев Андрей Ильич! Главное разведывательное управление! – представился я. Поскольку он мне документов не показал, я за своим липовым удостоверением тоже не полез.

– Ну, здравствуй, разведка, – сказал легендарный не в этой реальности генерал, критически, и где-то даже с иронией, оглядывая меня. Разумеется я, в своей густо осыпанной пылью и извёсткой форме солдата танковых войск, дополненной мятой пилоткой, биноклем на шее и автоматом за плечом, смотрелся как нечто, только что вылезшее откуда-то из помойки, а вовсе не как гордый «рыцарь плаща и кинжала» в звании капитана ГРУ. Впрочем, стоявший передо мной генерал-майор Решетников тоже не имел каких-либо знаков различия и даже лётного шлема – выглядеть так, как он, вполне мог и какой-нибудь «лысый романтик и воздушный бродяга», который возит на «Ан-2» почту для оленеводов из заполярной Мезени в столь же холодный Нарьян-Мар. То есть чисто внешне мы в этот момент друг друга, что называется, стоили…

– Что скажешь? – спросил он, наконец перестав меня рассматривать.

– Да ничего утешительного, товарищ генерал. Верстах в десяти отсюда три десятка американских танков и бронетранспортёров и несколько сотен ихних морпехов, про которых мы точно не знаем только одного – когда они атакуют этот аэропорт и с какого именно направления. А вот что они его атакуют, известно точно, из личного допроса взятого в городе «языка». Им этот аэродром нужен для эвакуации разных дипломатических персон, которых и сопровождает эта бронетанковая орава… Но то, что вы прибыли, безусловно, радует. И, судя по всему, ваш дальнейший маршрут лежит куда-то прямиком за Атлантический океан?

– Угадал, разведка, – усмехнулся Решетников, и выражение его лица как-то смягчилось. Правильно – судить надо не по внешности, а по степени информированности…

– А по обстановке, в глобальном смысле, хоть что-то известно? – в свою очередь поинтересовался я. – А то мы тут третьи сутки как слепоглухонемые. Из-за электромагнитных импульсов от ядерных взрывов радиосвязи нет, а проводная и подавно порвана, да и тока уже нигде нет. Работаем исключительно инстинктивно, по довоенным планам…

– Капитан, ты будешь смеяться, но у нас всё то же самое…

– То есть?

– С момента, как только всё это началось – связь взяла да и отрубилась, причём почти мгновенно, хотя, по идее, нам всегда говорили, что такого не должно было произойти. В итоге те, кто ещё жив на местах, толком не знают даже, где сейчас Политбюро ЦК и всё руководство Минобороны, не говоря уж про всё остальное…

– А что вообще в Союзе?

– Да, откровенно говоря, жопа в Союзе, капитан… Тревогу по поводу воздушного и ракетного нападения, а также эвакуацию, конечно, успели объявить, а вот смог ли хоть кто-то реально эвакуироваться – это, едрёна матерь, тайна, покрытая мраком… Зная радиусы поражения стандартных атомных бомб и ракетных боеголовок, можно предполагать худшее… И уж больно быстро всё произошло… Нет, то есть я-то, конечно, знал, что у них очень много ядерного оружия, но никто же не предполагал, что настолько… Как я сумел понять, первую волну их бомбардировщиков проредили изрядно, но ведь с баллистическими ракетами всё равно ничего невозможно было сделать… В общем, почти наверняка в течение первых двух часов напрочь исчезли Москва, Ленинград, Киев, Минск и далее по списку основных столиц союзных республик и крупных промышленных центров… Тебе никогда не доводилось видеть с воздуха лесные пожары, капитан? Так вот, когда мы взлетали, видно, что в районе Поволжья и Урала, а также над Украиной на земле сплошь пожары, на тех самых местах, где за день до этого были большие города, причём куда там до них горящей тайге… Севернее мы не забирались… Ну а на мои запросы по защищённой проводной спецсвязи начали отвечать какие-то дежурные в звании не выше полковника, которые сами ничего толком не знают…

Было видно, что генералу очень хочется выговориться, хотя по долгу службы ему вовсе не полагалось со мной откровенничать. Чувствуется, накопилось у него на душе за последние дни, а тут такой подходящий повод…

– А здесь-то вы как? – спросил я.

– За двое суток до того, как всё случилось, я с командой прибыл под Семипалатинск, на «точку». Испытательный то есть аэродром… Там намечалось плановое опробование одного нового «изделия», со сбросом массогабаритного макета. Кроме нас туда прибыли «научники», люди из ракетных войск, представители Совмина… А до Семипалатинска от этой «точки» километров сто пятьдесят…

– Это аэродром Жангиз-Тобе, что ли?

– Ух ты, опять угадал, разведка! И откуда ты, интересно знать, про это-то знаешь?

– Ну так, у меня же служба такая. Правда, знаю я про это в самых общих чертах…

– Ну, ну… В общем, как всё началось, на «точке» сыграли тревогу. Суета, все носятся как подорванные, укрывают и маскируют технику, раздают ОЗК и счётчики радиоактивности. Но поначалу при этом вообще ничего не происходило и никто никаких приказов не отдавал, кроме одного – до особого распоряжения соблюдать радиомолчание… Но, наверное, и двух часов не прошло, как вдруг слышим вдалеке резкий грохот, а потом и зарево увидели за горизонтом, причём не только в той стороне, где должен быть Семипалатинск, но и в другой, где Усть-Каменогорск… А в радиоэфире по-прежнему ничего, кроме помех… Тогда я сам, по защищённой линии, звоню в Москву, в штаб ВВС – никакого результата, в Министерство обороны – тот же эффект. Тогда звоню в Алма-Ату, первому секретарю ЦК КПСС Казахстана Динмухамеду Кунаеву – связи нет, пытаюсь связаться со штабом округа в той же Алма-Ате – опять связи нет… Подняли дежурную пару «МиГ-17» – те облетели окрестности по малому радиусу и докладывают, что и Семипалатинск, и Усть-Каменогорск, а точнее то, что от них осталось, очень сильно горят… Если их ракетным ударом накрыло, значит, по идее, и нас должно было… Ещё часа два, не меньше, сидели и смерти ждали, кое-кто даже паниковать и бежать куда подальше наладился, но ничего не произошло… А дальше вдруг раз – звонок по той же, секретной и защищённой линии. И связывается со мной какой-то полковник, оперативный дежурный из Минобороны, надо понимать, уже не из Москвы или Алма-Аты, а с какого-то резервного командного пункта, и зачитывает мне приказ. Похоже, из только что вскрытого пакета, из числа тех, что на такой случай всегда предусмотрены… А приказ такой: подвесить к имеющимся в наличии носителям (а их там у меня и было-то всего два, вот эти самые), «специзделия»… Какие именно «специзделия» – в приказе конкретно не говорилось, да и особого выбора не было. Одна радость – само хранилище у нас под рукой, рядом с аэродромом, было, плюс по иронии судьбы наличествовал техперсонал, обученный работе со спецбоеприпасами и даже кое-кто из тех, кто эти «изделия» создавал, там же оказался. Тем более что этот дежурный передал мне коды, позволяющие вскрыть хранилище и работать с «изделиями»… В общем, было велено подвесить «изделия» и ждать дальнейших указаний. Ну, подвесили, заправили машины, ждём… У аэродрома уже начали беженцы из разнесённых городов появляться, дочапали на своих двоих… Ей-богу, с самой прошлой войны с Гитлером такого не видел… До чёрта раненых и обожжённых, просто смотреть страшно… Да и свихнувшиеся тоже были, причём до фига… Городская и районная больницы сразу же захлебнулись от такого наплыва, а при аэродроме санчасть и вовсе чисто символическая. И самое поганое – помочь никому толком нельзя, потому что нечем… Даже бинты и йод с зелёнкой через пару часов закончились… А беженцы всё прибывают, лезут к железнодорожному вокзалу и аэродрому, думают, что их кто-то будет эвакуировать, хотя сами прекрасно видят, что некому и не на чем… Пришлось вокруг «точки» усиленные вооружённые караулы выставлять… В общем, сидим, ждём, Минобороны молчит. Так часов пять продолжалось… А потом звонят, по той же линии, но уже из штаба ВВС. Опять какой-то неизвестный полковник-дежурный передаёт – так и так, быть готовым к старту с последующим применением «изделий» по реальной цели, по такому-то варианту. Взлёт по команде… Вскрыли соответствующий пакет, прилагающиеся карты, изучили маршрут… Ещё какое-то время сидели как на иголках, потом снова звонок из штаба ВВС и довольно странный приказ…

– Стартовать и лететь за океан с промежуточной посадкой здесь? Чего же тут странного? От Семипалатинска до Саарбрюкена по прямой где-то три тысячи километров. А отсюда до центральных районов США, то есть до каких-нибудь штатов Небраска, Канзас и Оклахома, с их аэродромами и командными пунктами Стратегического авиационного командования ещё тысяч шесть километров. Ну а при условии дозаправки здесь вы, при паспортной практической дальности ваших самолётов до двенадцати тысяч километров, даже имеете некий шанс после сброса «изделий» ещё и долететь до какой-нибудь площадки на Чукотке, в Приморье или Дальнем Востоке. Разумеется, если там вообще осталось куда садиться… Я всё верно излагаю?

– И опять ты угадал, капитан. И откуда ты про дальность Ту-95 и наш маршрут знаешь?

– Ну, про маршрут я скорее предполагаю, а про дальность Ту-95 здесь, на гнилом Западе много писали в разных глянцевых журналах, возможно, даже излишне преувеличивая и приукрашивая… А про остальное – если танкистов с пехотой срочно бросили этот аэропорт отвоёвывать, значит, это неспроста и кому-то да нужно… Кстати, а что же ваши «родные» аэродромы – Моздок, Узин?

– А нету их, – сказал Решетников, сразу заметно мрачнея лицом. – Нету, понял! Совсем… А ведь у многих моих офицеров там семьи остались – как про это подумаю, прямо выть хочется… За Моздок не скажу, но над Украиной мы относительно близко от Узина прошли… Над Киевом и Белой Церковью, а точнее, тем, что от них осталось, – огонь и дым до самого неба… В общем, пока сюда летели, окончательно осознали, что, похоже, в штабах всё верно рассчитали, поскольку в Союзе целых аэродромов для машин наших габаритов, видимо, и впрямь почти не осталось… Так что направились прямиком сюда… Только ты, капитан, не спрашивай меня, куда именно мы дальше направляемся, поскольку это военная тайна и не твой это уровень допуска, в противном случае придётся тебя расстрелять…

– Я, товарищ генерал, и без всякого дурацкого допуска способен два и два сложить… Стало быть, под вон тем самолётом сейчас такое же «изделие», как то, что в октябре прошлого года сбросили над Новой Землёй? 56 мегатонн?

– Даже больше. Это то «изделие», которое сделали в одном экземпляре, так и не решившись испытывать. Его вообще демонтировать собирались… А вот экипаж на самолёте тот самый…

– Майора Дурновцева из вашей дивизии?

– А это-то ты откуда знаешь?! – спросил Решетников уже не удивлённо, а скорее как-то испуганно-зловеще. – Подобного точно никому не могли сообщить!!

Эх, знал бы ты, каких только верхушек, начиная с начала 1990-х, не нахватались живущие на одной шестой части суши постперестроечные пейзане с тараканьими мозгами… А уж про испытания Царь-бомбы у нас там с завидной регулярностью писали разные, пафосно-горячо обличающие «былые преступления красно-имперской военщины» бульварно-жёлтые листки…

– Да я как бы перехваты шифровок из штаб-квартиры НАТО читал, я же во время тех испытаний здесь был. И могу себе представить, что за цель у вас сегодня… Это же бахнет так, что планета, в натуре, вздрогнет, в буквальном смысле, не в переносном… А что тогда во втором самолёте? Подозреваю, что нечто не менее убойное?

– Вот тут я тебе точно не скажу. По мегатоннам это «изделие» менее мощное, чем первое, но вот по другим факторам поражения оно его вроде бы даже превосходит. Если, конечно, эти научные умники нам не наврали…

– «Игрушечка» на основе какого-нибудь кобальта, работающего на усиленное излучение и фатально долгое заражение местности? – уточнил я, деликатно отставив тему про «научных умников». Уж не Сахаров (в ту пору ещё физик, работавший на «оборонку», а не полоумный «вождь всех диссидентов») ли на пару с Харитоном их в этот, последний (и он не «крайний» – он уж точно реально «последний») полёт провожали?

– Чего не знаю, того не знаю, капитан. А ты откуда в курсе про такое?

– Так я, товарищ генерал, сидел тут на нелегальной работе несколько лет, – соврал я, сделав честные глаза государева служаки. – И занимался в основном именно отслеживанием натовского ядерного оружия – перемещения, склады, носители, возможное применение. Всякого насмотрелся, а ещё больше наслушался. Потому и имею некоторую уверенность в том, что раз есть у них, значит, и у нас должно быть хоть что-то подобное…

– Ты мне лучше вот чего скажи, капитан, – выдал вдруг Решетников (как видно, накипело у него). – Твои начальники Хрущу докладывали о том, насколько они нас превосходят по количеству зарядов и средств доставки? Что не докладывали, уж извини, не поверю, а если докладывали – почему он ни хрена не слышал? Зачем был весь этот цирк с ракетами на Кубе и прочей мутотнёй? Ведь понятно же было, что кончится всё взаимным уничтожением, при котором они на нас успеют высыпать больше атомных бомб, чем получат в ответ… Или это до него не доходило?

И здесь я неожиданно понял, что подобный же вопрос, ну почти слово в слово, задавал кому-то из начальства один из героев незабвенных, симоновских «Живых и мёртвых» (если не ошибаюсь – Серпилин командующему фронтом), только спрашивал он, естественно, про всю ту хрень и шаманские пляски, которые непосредственно предшествовали разгромному июню 1941 года. Ни хрена же себе совпадение…

– Ну, вы и спросили, товарищ генерал… Нашли у кого… Я же ведь ни разу не маршал Советского Союза, не член и даже не кандидат в члены Политбюро ЦК, и на заседаниях в Кремле, где подобные вопросы решались, где-нибудь в укромном месте за шкафом не тихарился… Что докладывали, и не раз, – знаю точно. Самолично не одну и не две аналитические записки написал. А что он не понимал или понимал, но «как-то не так», – всё может быть. Только «так» этого, до самого позавчера, вообще никто на всей нашей планете не понимал… И, по моему скромному мнению, никакой войны вообще не должно было быть. Если бы не этот их, несвоевременный ракетный удар по ГДР… По-моему, расчёт был в основном на то, чтобы по максимуму попугать друг друга. А потом наш колхозно-кукурузный Никита Сергеич встретился бы на нейтральной французско-швейцарской лужайке с этим миллиардерским сынком Кеннеди, они, без лишнего шума, убрали бы свои «Юпитеры» из Турции или Италии, а мы, взаимообразно, свои ракеты с Кубы. Потом подмахнули бы какой-нибудь новый двухсторонний договор, и все были бы счастливы и вполне себе в шоколаде. Просто что-то пошло не так, понимаете?

Я-то точно знал, что именно пошло не так и кто конкретно в этом виноват. Только конкретные имена покойных виновников ничего не сказали бы моему собеседнику, а объяснения насчёт причины всего этого он вообще счёл бы достойными клиники Кащенко. Спецслужба из какого-то там следующего столетия беспощадно мочит тех, кто пытается путём воздействия на прошлое изменить будущее?! Ага, щас – парень, да у тебя от происходящего кукушку в часах заклинило… Хотя и о том, как бы всё было, если бы события пошли так, как надо, я тоже представление имел. Вот только для этой реальности подобные знания, увы, больше не годились…

– Да это-то я как раз понимаю, – как-то обречённо вздохнул мой собеседник. – Выходит, доигрались, мерзавцы… Война нервов у них, понимаешь… Мля, ведь за считаные часы пожгли всё так, что теперь это и за десятилетия не восстановить! Если вообще будет кому восстанавливать… Как, бляха-муха, будут зимовать те, кто всё это переживёт? Чем они будут топить и чего жрать? Ведь нынешний урожай точно накрылся, а кто и чем будет дальше пахать да сеять, а? Н-да, страшная это сила – атом. В общем, спасибо, капитан, я тебя понял… Зальём керосин и двинем дальше…

Если бы он знал, что зима теперь предстоит не простая, а ядерная (если, конечно, аналитики, в 1980-е просчитывавшие последствия глобального обмена ядерными ударами, не ошиблись), смотрел бы на ситуацию куда более пессимистично. Что ж, раз у него душа болит за выживших – пусть пока живёт с этими мыслями. Как я понял, ему и его подчинённым не так уж и долго осталось, вовсе не факт, что этот их боевой вылет подразумевает возвращение…

– Ну, что же, как говорят моряки, – попутного ветра, товарищ генерал. Только постарайтесь максимально ускорить процесс заправки и стартовать в течение максимум часа. А то этот аэропорт могут атаковать или обстрелять в любой момент. И вот ещё что – нашей авиации я в воздухе уже примерно сутки точно не видел, вражеская тоже, считайте, кончилась. Правда, утром поблизости летал какой-то полоумный, английский, тренировочный «Джет Провост», который наши сбили, но ничего серьёзнее не появлялось. Натовская ПВО, судя по всему, в основном уничтожена, но где-то западнее, в тех же Испании и Португалии, что-то могло и сохраниться. Поэтому запоминайте, товарищ генерал. У них сейчас повсюду идёт активная, но ожидаемо хаотичная эвакуация по воздуху из Европы, на любых уцелевших самолётах. В основном в Африку и Южную Америку. Исходя из этого, старайтесь придерживаться маршрутов воздушных коридоров, которыми пользуются западные пассажирские авиалинии. А на любые возможные запросы по радио отвечайте, что вы – рейсовые самолёты с беженцами, какой-нибудь гражданской авиакомпании, что вы вылетели из Парижа или Марселя и следуете куда-нибудь в Рио-де-Жанейро или Каракас. Надеюсь, у вас в экипажах найдётся кто-нибудь, сносно балакающий по-английски и способный прикинуться если не «Пан Америкен», то уж, по крайней мере, «Эйр Франс» или «Люфтганзой»?

– Найдём. Ещё раз спасибо тебе, разведка, за информацию, от всех военно-воздушных сил.

– Да не за что. Как принято выражаться в нашем отечестве, «Служу Советскому Союзу»… Торопитесь, повторяю, времени мало… А мы ваш старт прикроем всем, что у нас есть…

И, словно в подтверждение моих слов, за зданием аэровокзала бахнула гаубица. Раз, другой, третий. Прикрываем, стало быть. От всей широкой славянской души. Нам для бундесрайха ничего не жалко…

– Что это? – законно удивился Решетников.

– То самое. Наше прикрытие. Так сказать, работаем на опережение. Уже начали.

Стоявший во время всего разговора позади меня товарищ десантный лейтенант, про которого я, честно говоря, напрочь забыл, услышав эту стрельбу, тоже замер с открытым ртом. По-моему, его это удивило куда больше, чем генерала…

– Бывайте, товарищ генерал-майор, желаю выжить! – сказал я на прощание, небрежно приложив подкопчённую порохом ладонь (ведь руки мыть времени не было) к пилотке.

– И тебе, капитан!

Сказав это, генерал резко повернулся и медленно пошёл к своим офицерам, которые продолжали курить. Вот как раз их-то неожиданная канонада нисколько не взволновала. Что тут сказать – неспешно и без нервов воюет наша авиация, а в особенности – стратегическая…

– Ну, чего замер? – повернулся я к лейтенанту Королю. – Артиллерии никогда не слышал? Поехали!

Под звонкие бабахи М-30 мы сели в «газик». Я успел обратить внимание на то, что, выпустив пяток снарядов, расчёт гаубицы сделал недолгую паузу, а потом возобновил стрельбу. В момент, когда мы обогнули аэропорт в обратном направлении и подъехали ближе, артиллеристы выпустили уже девятый или десятый снаряд, с радостным свистом ушедший куда-то в сторону затянутого дымами Саарбрюкена. Хорошо, если не в белый свет, как в копейку…

Неожиданно обнаружилось, что начавшийся артогонь имел и некую позитивно-дисциплинирующую функцию. К примеру, танкисты бросили курить и на всякий случай залезли в свои машины, настороженно выглядывая из люков. Пехотная часть остального личного состава поспешно надела каски и постаралась рассредоточиться (вдруг ответка начнёт прилетать?), наблюдая за дальнейшими действиями явно начавших входить во вкус пушкарей…

А навстречу нашему «ГАЗ-69», словно типичная вешалка-манекенщица по подиуму, уже шла Кэтрин (не представляю, как она до сих пор не сломала каблуки своих изрядно перепачканных землёй туфель), колыхалось над коленками платьице, и «стечкин» в деревянной кобуре у неё на боку выглядел словно некий пошлый аксессуар вроде дамской сумочки. Весь её облик был максимально непринуждённым, словно вокруг вообще ничего не происходило. И тут же я, в который уже раз, понял, что практически все бойцы в данный момент смотрели не на работу гаубичного расчёта, а именно на неё. Умеет она отвлекать внимание, богиня артогня засратая… Выпрыгнув из вездехода, я, почти рысью, направился прямиком к напарнице.

– В чём дело? – спросил я, сделав максимально страшные глаза и видя, что Король как-то замешкался с покиданием «газика», а значит, нас пока не слышит никто из посторонних.

– Всё нормально, командир. Сначала дали пять снарядов по мосту Вильгельм-Хейнрих-брюке. Это для отвлечения внимания. А сейчас они, по моему приказу, отстреляют ещё тридцать пять снарядов по месту сосредоточения их главных сил, которое нам указал тот пленный капрал…

– Гарантируешь неизменно превосходный результат? – некстати вспомнил я рекламу одной жевательной резинки.

– Фугасные снаряды им для дальнейшего всё равно особо не понадобятся. К тому же я наводила орудие лично, по данным своей аппаратуры. Могу точно сказать, что в мост было как минимум одно прямое попадание. А то, что они выпускают сейчас, достаточно точно ложится по скоплению американской техники. Уже могу подтвердить, что было поражено несколько целей, прежде всего – штабных фургонов и грузовиков с горючим и боеприпасами…

– Ну, хорошо, если так, – сказал я и тут же, слегка «прибавив громкость», уточнил, специально для наконец-то выбравшегося из-за баранки «ГАЗ-69» и присоединившегося к нам лейтенанта:

– Профилактический обстрел места расположения американского штаба и их тылов. По данным, полученным от пленных. Если даже и не накроем всю их «головку», то уж как минимум сколько-то поубиваем и напугаем. Тем более что такое количество фугасных снарядов вам точно без надобности… То есть всё, что у нас есть, сейчас обращаем на выполнение главной задачи – потянуть время и дать нашим бомбардировщикам спокойно заправиться и улететь…

Как мне показалось, Король, которому наконец-то популярно растолковали смысл сей хитрой стратагеммы, при этих словах облегчённо вздохнул. Вот не мог он «без руководящей и направляющей роли» и без разницы чьей, хотя у тогдашних советских людей это было и вовсе без вариантов…

– И что планируете дальше, товарищ капитан? – спросил он.

– Не «планируете», а «планируем». Не стоит отрывать себя от коллектива, товарищ лейтенант, раз уж мы с вами во всё это впряглись… А планируем мы вот что – теперь я примерно понял, сколько их, чем они вооружены и чего стоят. И раз так, надо попробовать ещё немного пощипать их. То есть выбить в городе или на его окраинах ещё хотя бы несколько единиц американской техники до того, как она окажется здесь…

– От меня что требуется? – уточнил лейтенант уже вполне деловым тоном.

– Если глобально – то стоять насмерть, по крайней мере, до того момента, пока бомбардировщики не улетят. Героически! А если локально-сиюминутно – надо три или четыре противотанковых расчёта, из числа не особо дорожащих своей жизнью людей, умеющих обращаться с новыми РПГ-7, и столько же пулемётчиков с «ручняками». Плюс транспорт и боезапас…

Вслед за этим мы пошли к джипу, где Кэтрин достала планшет с трофейной картой города и окрестностей. У товарища лейтенанта нашлась похожая карта, только на русском языке и менее подробная (как оказалось – 1949 года выпуска, на которой, разумеется, не было обозначено всё, что бундесдойчи успели понастроить за послевоенное десятилетие, но основные ориентиры всё-таки остались те же). Затем напарница отметила синим карандашом на лейтенантской карте тот самый мост и улицу, где мы совсем недавно провели «разведку боем», и место сосредоточения заокеанских морпехов. То, которое обстреливали пушкари…

Кстати, именно в момент нашего «мини-совета в Филях» они прекратили стрельбу, и сержант Арошанов явился за дальнейшими распоряжениями. Кэтрин тоном заправского комбата, тут же приказала ему привести огневую позицию в порядок и изготовить орудие к стрельбе прямой наводкой по подвижным бронированным целям. Сержант вопросительно посмотрел на нас. Я молча кивнул, подтвердив этот приказ, то же сделал и Король. Арошанову оставалось только козырнуть и удалиться выполнять приказание.

– Вот теперь сам думай и прикидывай, откуда именно они пойдут, – сказал я лейтенанту. – А мы пойдем им навстречу. Как говорят в авиации, на перехват… И, как только обнаружим их движение в сторону аэропорта, – сообщим вам по радио…

Затем он наконец выделил нам людей – добровольцев из числа тех, кто был обучен пользоваться РПГ-7. То есть, к моему удивлению, «охотников» набралось куда больше, но вот стрелять из этого, модернового на тот момент «бахала» умели далеко не все из них. Получилось четыре гранатомётных расчёта (один мы вооружили за счёт «оторванного от себя» РПГ), два из которых были немецкими (как оказалось, демократическими немцами командовал некий фельдфебель Бауэр, действительно неплохо понимавший русский язык), а один воздушно-десантным, причём мне запомнились фамилии составивших его парашютистов – Штырёв и Штыриков. Забавно, но в жизни такие сочетания иногда бывают. Плюс три пулемётчика (двое с РПД, один с ПК) с приданными вторыми номерами, не считая двух пулемётов на БРДМ-1.

Ну и у нас с напарницей остались один РПГ-7 и дегтярёвский пулемёт, то есть мы с ней были пятым гранатомётным расчётом. Пока мои новые подчинённые, опасливо прислушиваясь к продолжавшимся в городе взрывам, выгружали и пополняли боезапас, я успел сходить ещё и к танкистам. Командовал ими, как оказалось, некий лейтенант Васищев, временно исполняющий обязанности командира сводной танковой роты, единственный офицер среди этой чернокомбинезонной братии. Он же был и командиром «вишенки на торте» – единственного здесь Т-62.

Посоветовал я ему, в общем-то, довольно элементарные вещи. Во-первых, пока что укрыть все танки и самоходки за любыми строениями, чтобы их не пожгли первыми же выстрелами. Как-никак, при всей ущербности американской матчасти, у них всё-таки были машины с 90- и 120-мм пушками. Во-вторых, драгоценный Т-62 я рекомендовал вводить в бой в самый решающий момент, поскольку это был единственный здесь танк, способный дырявить любую американскую технику на запредельных для ответного огня дистанциях (меня в этом смысле только таившие потенциальную опасность тяжёлые М103 тревожили). Кажется, этот невысокий курносый парняга в натянутом на самые брови танкошлеме меня понял, хотя тогда я и не мог поручиться, что он будет действовать именно так, как я сказал. Хрен знает, чему его реально успели научить – вдруг он этот Т-62 второй раз в жизни видит, как Остап Бендер шахматную доску?

После того как Король представил меня подчинённым в качестве их командира, а личный состав наконец начал грузиться в транспортные средства, наш, казавшийся верным и надёжным, трофейный джип почему-то не завёлся – как видно, все неприятности прошедших боёв и обстрелов всё-таки сказались, и заокеанская техника благополучно дала дуба. Поскольку времени было в обрез, мы, с помощью бойцов, быстро перекидали все свои причиндалы и запасы, включая рацию, в один из ГАЗ-69. Постоянно прислушиваясь к шумам со стороны города (не дай бог, начнётся обстрел или прямо навстречу нам выскочат вражеские танки), наша недлинная колонна в составе двух БРДМ-1 и пяти «газиков», включая головной наш, двинулась в сторону Саарбрюкена.

Я не спросил у напарницы, что в данный момент делает противник. А он вполне мог подсчитывать убитых и раненых, тихо охренев от недавнего обстрела, искать по нашей фальшивой «наводке» уцелевших в районе Дудвайлерштрассе, где мы столь разнообразно «развлеклись» в прошлый раз, или, развернувшись в боевой порядок всеми оставшимися наличными силами, валить на всех парах в сторону аэропорта. Впрочем, американцы вполне могли делать всё это и одновременно…

Но, судя по тому, что Кэтрин вела машину спокойно и ничего мне не говорила, какой-то чрезвычайной опасности (вот интересно – а что может считаться за таковую во время атомной войны?) нам пока явно не угрожало.

Снова миновав обставленную брошенными на обочинах машинами подъездную дорогу, мы выскочили на шоссе и углубились в город. Но на сей раз напарница уводила колонну не в сторону давешнего моста Вильгельм-Хейнрих-брюке, а куда-то сильно левее.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил я у неё. Имея в виду, разумеется, то, что она могла видеть не глазами, а своим «встроенным радаром»…

– Да.

И лицо её при этих словах стало крайне сосредоточенным. Словно она не только что-то видела, но уже и прицеливалась.

– Ты давай, выводи нас в первую очередь на их тяжёлые М103, – дал я «ценное указание». – Они для нас сейчас главная угроза и первостепенная цель…

Ответа не последовало. Какое-то время мы петляли по узким улицам и переулкам, а потом наконец-то проехали какой-то перекрёсток, свернули во двор и остановились. Вокруг были обычные кварталы с домами максимум в четыре этажа и воткнутыми там и сям, с немецкой аккуратностью, голыми деревьями. Река Саар осталась где-то левее и ниже нас. Там больше не стреляли. Лишь продолжали следовать один за другим далёкие, глухие взрывы в районе железнодорожного вокзала. И что у них там может взрываться столько времени?

– Так. Ну и где мы? – уточнил я.

– Это Хальбергштрассе… – начала своё объяснение напарница.

И тут же я увидел на ближайшем трёхэтажном доме табличку – «Halbergstrasse». Вот, действительно – а чего это я вдруг затупил? Ведь грамотный же, мог и сам прочитать…

– Сам вижу, – прервал я её. – И что с того?

– Одна их колонна в восемь единиц техники, со всеми тремя наличными тяжёлыми танками, сейчас как раз выдвигается по этой улице в нашу сторону. Для имеющих карту города – это оптимальный маршрут. Если двигаться по этой штрассе до конца или, свернув вправо, выйти на параллельную Майнцштрассе, дальше, если они просто не будут никуда сворачивать, – прямой путь к аэропорту. И встречать их надо где-то здесь, пока они не вышли из городской застройки. Вторая их колонна идёт севернее, явно осторожничая и очень стараясь обойти город стороной, но от первой она отстаёт прилично…

– Понял тебя…

Сказав это, я поправил на плече автомат и, встав в полный рост, скомандовал всем, кто замер в соседних машинах, ожидая команд:

– Стоп! Здесь спешиваемся! Командирам расчётов построиться для получения боевой задачи!

Пока бойцы выгружали свои смертоносные железки и, выбравшись из машин, рассредотачивались вдоль улицы, Кэтрин, она же «Мельница», связалась по рации с оставшимся в аэропорту «Лютиком-89» (то есть лейтенантом Королём), кратко предупредив его о количестве неприятеля и направлении его движения.

– Приказ будет предельно простой, – сказал я неровной шеренге стоявших передо мной бойцов в шинелях, прыжковых комбезах и маскхалатах. Кроме командиров расчётов вокруг меня собрались почти все, включая даже шоферов, и только грамотно поставившие свои БРДМы кормой друг к другу немецкие разведчики решили не отвлекаться, держа улицу под прицелом своих турельных СГМов. Было понятно, что сам вид большого, но при этом совершенно пустого города, по улицам которого гулко разносилось эхо далёких взрывов, сильно нервировал солдатиков. Что делать – в уличных боях вообще мало приятного, и любая армия мира всегда старается их избегать…

– Противотанкистам зарядить гранатомёты и держать под рукой гранаты для последующей стрельбы! – продолжил я свой «инструктаж». – И как только появится противник, вот вы, сержант Штыриков, бьёте головной танк или бронемашину в их колонне, а вы, геноссе Келлер, – замыкающую! Одновременно пулемётчики отсекают пехоту и джипы! И в домах позицию лучше не выбирать…

– Почему? – спросил чернявый ефрейтор со странной фамилией Авнатамов, единственный здесь пехотный гранатомётчик.

– Потому что внутри домов, за всеми запертыми дверями, наверняка полно трупов – всё население этого города умерло вчера, когда его успешно обработали зарином! Вы просто зае… тесь вышибать на своём пути окна и двери! А кроме того, как только танки начнут долбить в ответ, причём во все стороны, дома просто сложатся на хрен и похоронят вас заживо! Уж поверьте, что быстро выбраться из сыплющегося строения мало кому удавалось! Пулемётчиков это тоже касается! Старайтесь выбирать позицию между домами, чтобы потом была возможность отойти дворами или переулками! И не вздумайте стрелять из РПГ дважды с одной и той же точки, потому что пыль и дым после первого выстрела демаскируют вас на все сто! Сигнал к открытию огня – мой первый выстрел из гранатомёта! До этого момента ждём и очень тщательно целимся! После выбивания головной и замыкающей машины в колонне бьёте их технику на выбор, без команды и предварительного согласования! По не бронированной технике из гранатомётов не стрелять!! Это понятно?

Согласен, задачу я им поставил не особо детально, но здесь всё-таки не полигон Таманской дивизии с возможностью объяснить боевую задачу на подробном макете и, при отсутствии индивидуальных средств связи (а в XXI веке без этого уже как-то не воюют), растолковать каждому насчёт того, что именно он должен делать, не очень-то и реально. Но всё-таки я надеялся, что первым залпом мы остановим минимум три или четыре вражеские машины, а потом мои нынешние подчинённые всё-таки не настолько идиоты, что будут бить по одному танку или бэтээру одновременно из трёх РПГ, хотя это имеет и определённый положительный момент – попадание сразу нескольких ПГ-7 будет означать полный кобздец для любого здешнего танка…

– Так точно! – ответил за всех ефрейтор Авнатамов, поправляя на голове великоватую каску. То есть, как говорил товарищ Сухов: «Вопросы есть? Вопросов нет!»

– Тогда рассредотачиваемся! Противник уже рядом! Да, товарищи из братской ГДР, – займите позицию на той стороне улицы!

Фольксармеистый фельдфебель Бауэр на всякий случай продублировал мою команду своим непосредственным подчинённым, и вооружённый до зубов народ наконец рассосался перебежками. У машин остались водители и пулемётчики обоих немецких БРДМ.

– Der Feind ist leich zu unterscheiden! – пояснил я им.

– Was? – явно недопонял меня выглядывавший из люка ближайшего «бардака» боец в маскхалате и характерной каске (фамилия его, кажется, была Кёниг, ещё один типичный дойч).

– Sie sind in Gasmasken und wir nicht! – уточнил я. Конечно, немецкий язык у меня корявый (как обычно, на уровне «допроса военнопленного»), но, кажется, он всё-таки уловил, что отличить противника легко, потому что они все в противогазах, а мы нет. Примерно как на обыкновенной российской охоте – лось с рогами, а мы без, вот и думай, в кого стреляешь!

Были бы это какие-нибудь занюханно-ясновельможные поляки, я бы прочувствованно призвал их «сражаться, как Замойский, Сбрждовский и Сапега» (что это за корнеплоды с бугра, я вообще не помню, честно признаюсь – просто из какого-то сериала по роману Иоанны Хмелевской запомнилось), а вот что коммунистическим-то немцам перед боем сказать? Эрнст Тельман он хоть и пролетарский вождь, но категорически не по этой части, поскольку ни фига не воевал, а всё больше по тюрьмам и концлагерям баланду кушал, в результате дав нацистам уморить себя до смерти, Карл Маркс тут тоже не пример, разве что вспомнить каких-нибудь Гнейзенау, Зейдлица и прочих героев героической прусской борьбы с Наполеоном, уже после того как сей император круто и фатально обломался при Бородино? Нет, ну его на фиг, в конце концов, я им не политрук…

Напарница с зелёной трубой заряженного РПГ на плече, и я с автоматом наперевес (плюс пять «морковок» ПГ-7В в двух сумках, три у меня и две у неё), перебежали через переулок и затаились, наблюдая из-за угла одного из домов за свободной от брошенных автомобилей и прочих посторонних предметов Хальбергштрассе. Остальных наших было не видно, но оно и к лучшему…

Наконец сквозь глухие удары привокзальных взрывов до нас стал доноситься еле слышный лязг гусениц и шум моторов, но сам я пока ничего не увидел…

– Командир, оба бомбардировщика взлетели, – совершенно неожиданно выдала Кэтрин.

Я чисто автоматически глянул на свои наручные «котлы». Очень быстро управился товарищ генерал, с момента нашего отъезда и часа не прошло… Ну и слава богу…

Столь же инстинктивно я посмотрел вверх. Разглядеть, как краснозвёздные соколы улетают ввысь в тех кусках серого осеннего неба, которые были видны между городскими крышами, было, конечно, нереально. Но, прислушавшись, я действительно уловил тяжёлый, множественный гул, который, медленно набирая высоту, удалялся куда-то в западном направлении и наконец затих за облаками и дымом. Ну, все РЛС и связь у натовской ПВО должна быть давно убита электромагнитными импульсами от ядерных взрывов, а значит, вероятность нарваться на уцелевший вражеский перехватчик или ракету наземного ЗРК у этих ребят была исчезающе мала. То есть они вполне смогут долететь и выполнить свою боевую задачу по изменению рельефа заокеанской местности. Как там, в песне, пересёк Атлантику и зову наводчика, наводи, говорю, Петров, на город Вашингтон? А доведётся вернуться или нет – не могу знать. Может, у них это вовсе не было запланировано?

– Если они выйдут на свои цели и штатно сбросят то, что подвешено у них в бомболюках, – прервала мои размышления напарница, – примерно треть Северной Америки может стать необитаемой на ближайшие лет сто пятьдесят…

– Ну и что? Тебе их сильно жалко? Особенно после всего, что здесь уже случилось? Если ты серьёзно, то надеюсь, что хотя бы не из каких-то там политкорректных соображений? Всё-таки будем надеяться, что они поразят действительно свои цели и устроят всем похохотать…

– Сочувствие – это не про меня, командир, – как-то нехорошо усмехнулась Кэтрин. – Как вы уже успели понять… Ну а если они долетят, мы их обязательно услышим…

Я хотел спросить как, но потом вспомнил, что при сбросе Царь-бомбы над Новой Землёй взрывная волна несколько раз обогнула земной шар, да и при американских мегатонных взрывах во время многочисленных испытаний на тихоокеанских атоллах наблюдалось нечто подобное. Видимо, и в этом случае будут какие-то светошумовые «спецэффекты»…

И, кстати, во взаимном убивании друг друга, которое должно было начаться буквально с минуты на минуту, уже вроде бы и не было никакого смысла. Хотя, с другой стороны, выполнив одну часть задачи (то есть захватить аэропорт, дождаться самолётов и отправить их дальше после дозаправки), лейтенант Король с подчинёнными теперь выполняли другую – не дать противнику захватить аэропорт. Вот только первое и второе у них случайно поменялись местами, причём самым шизофреническим образом. Было приказано отбить и оборонять аэропорт в ожидании самолётов, но бомбардировщики появились и улетели дальше до того, как эта самая оборона началась, а брать аэропорт штурмом и вовсе не потребовалось. И зачем им такие «подвиги» теперь? Просто чтобы нанести противнику дополнительный урон? Но если вспомнить, что вокруг нас третий день, вообще-то, идёт ядерная война, то куда уж больше? Или потому что «приказы не обсуждают, взять, удержать и доложить»? Но тут есть одно маленькое «но» – а кому докладывать о том, что задание выполнено? У Короля, ещё когда они только направлялись к аэропорту, не было связи даже с командиром этого «Сводного отряда», не говоря уж про какие-то более высокие штабы… Так что тут, с какой стороны ни посмотри, лажа получается…

И, кстати, важный встречный вопрос: а зачем теперь аэропорт неприятелю? Хотя, по идее, у них тоже есть приказ, который никто не отменял. А куда, с учётом недавнего артобстрела, который должен был хоть на сколько-то поубавить и народонаселение, и наступательный пыл, они собирались эвакуироваться, и главное, зачем? Сложить свои последние, тупые головы для того, чтобы какие-то оставшиеся без посольств и департаментов дипломаты (до которых этим морпехам, если «по чесноку», нет вообще никакого дела) смогли улететь куда-нибудь в Рио? И там, на этом последнем бразильском берегу пережить ядерную зиму, а потом нарожать новое поколение «стопроцентных американских борцов за демократию», притом что ни США, ни этой самой демократии ни в каком виде более не существует? Н-да, рассуждая логически, здесь вырисовывалась ещё большая фигня по части мотивации и целесообразности…

А самое главное – даже если бы я ну очень захотел убедить и наших, и ихних в том, что «война окончена, всем спасибо», а затем ещё и поступить в стиле «бери шинель, пошли домой», всё равно не получится, поскольку Кремль и Белый дом никакого перемирия пока что не объявляли. А у меня, грешного, для подобного аргументов не хватит. Если, скажем, наврать насчёт того, что «мною получена срочная радиограмма о прекращении огня на всех фронтах», они мне не поверят…

– Внимание, командир! – предупредила напарница. – Наши мишени приближаются!

Я выглянул из-за угла. Ревущий лязг траков по мостовой неотвратимо приближался, но пока был далеко.

– Хоть с чем они к нам пожалуют? – спросил я на всякий случай.

– Как я уже сказала, командир, всё их главное «богатство» выйдет прямо на нас – три танка М103, два бэтээра, три самоходки «Онтос» и пара джипов с пехотой…

И всё получилось именно так, как она сказала. Нарисовалось в лучшем виде…

Мостовые и дома затряслись, и сначала в облаках выхлопного газа из-за поворота показались два знакомых джипа М38А-1, в каждом по пять американских обормотов в касках и противогазах, на одном, до кучи – пулемётная турель. Затем показалась плоская морда гробоподобного бронетранспортёра LVTP5 (на сей раз часть их десанта всё-таки догадалась вылезти через люки на крышу, мера резонная, но мало что дающая в уличном бою – их всех перестреляют ещё до того, как они начнут сигать на мостовую с трёхметровой высоты), а потом – странная маленькая машина на широких гусеницах, с клиновидной рубкой (из широко открытого овального люка мехвода в её покатом лобовом листе торчала голова в стальном танкошлеме и противогазе), увенчанная ещё более странным поворотным агрегатом (по бортам сгруппированы по три штуки, навешенные на толстую балку-лафет длинные и толстые трубы 106-мм безоткатных орудий, а по центру – ещё и турель с 7,62-мм «Браунингом» М1919 и люком, из которого выглядывал ещё один танкист), по экстерьеру – практически танкетка. Знамо дело, это был тот самый «Онтос», он же М50 – и что только у них в те времена не считали за САУ… А вот за «Онтосом» по улице ползло уже нечто более серьёзное – над пейзажем прямо-таки нависла нелепо-исполинская, с длиннющей пушкой, башня тяжёлого танка М103.

– Отходим! – произнесла Кэтрин тоном карманника, удачно подрезавшего кошелёк. Я, не решившись спорить, со всех ног рванул за ней, примерно понимая, что именно она хочет сделать. Мы отбежали метров на пятьдесят в глубь переулка, где я занял позицию за углом дома, а напарница, опустившись на колено слева от меня, прицелилась из РПГ в проход между домами.

Ну да, расчёт был вполне верный – до первого нашего выстрела они не будут останавливаться и пускать вперёд пехоту, а значит, неизбежно проскочат прямо перед нами…

И точно, сначала по улице перед нами промелькнули джипы, потом протащился длиннющий БТР, быстро протарахтел «Онтос», а потом в нашем поле зрения наконец появились массивные катки и белая звезда на зелёной башенной броне.

Казалось, ещё две-три секунды – и танк невредимым проедет мимо нас. Но он уже давно был на мушке. В нужный момент бабахнул (моё левое ухо сразу же заложило – забыл надеть вместо пилотки танкошлем, дурак), выпустив струю порохового дыма и подняв тучу пыли, РПГ на плече Кэтрин. Огонёк трассера ПГ-7В почти мгновенно (расстояние до цели было не гранатомётным, а скорее пистолетным) погас, воткнувшись в наиболее уязвимое место М103 – туда, где погон его ненормально здоровой башни угрожающе нависал над крышей моторного отделения. По-моему, бить именно в эту танковую «эрогенную зону» учат всех отечественных противотанкистов, начиная чуть ли не от Адама и Евы…

Последовавший взрыв впечатлял, и мы с напарницей попадали на мостовую, слушая, как над нами с противно-резким звуком (временная глухота на одно ухо здесь оказалась скорее плюсом) пролетают, сталкиваясь друг с другом, куски металла и, кажется, фрагменты фасадов окрестных домов. А потом, практически без паузы, один за другим оглушительно ударили ещё четыре РПГ, и тут же замолотили десятки пулемётных и автоматных стволов.

Картинка в моих глазах затряслась и на какое-то время потеряла резкость, в мгновенно поднявшихся на высоту крыш домов дымно-пыльных облаках и фейерверке разлетающихся в разные стороны трассирующих пуль. Выход из переулка на Хальбергштрассе прямо перед нами оказался разом перекрыт стеной жарко горящего железа, в которую превратилось то, что ещё недавно было изделием Детройтского арсенала.

Поскольку из-за загоревшегося М103 нам стало совсем ничего не видно, мы, перезарядив РПГ, обежали окутавшийся рукотворным туманом, разом утративший буржуазную респектабельность дом. Перестрелка вокруг нарастала, на улице, чуть ли не залпом, ударило несколько пушечных выстрелов (похоже, это «Онтосы», экипажи которых всё равно не имели возможности быстро перезарядиться под огнём, бестолково выпаливали из своих многочисленных безоткаток, толком не видя, куда стреляют) – дома, стоявшие впереди замершей колонны, шатались, взрывы отрывали от них приличные куски. Кирпичи разлетались во все стороны словно какие-то диковинные пташки, и не дай бог было получить такой «птичкой» по лбу…

Целых ставень и окон в окрестных кварталах, похоже, не осталось совсем, крыши тоже светились свежими дырами и провалами. После первых же выстрелов по соседству загорелись два или три здания, похоже, от попаданий улетевших туда по принципу «на кого бог пошлёт» шальных снарядов…

И в этот момент, добавив в окружающий мир неприятных звуков, в горящем М103 с сильным хлопком взорвался боекомплект. Пыль в очередной раз скрыла окружающие дворы и улицы, и, если бы не некоторый опыт в таких делах, я бы, ей-богу, наложил в штаны – настолько громко всё это было…

Обогнув дом, стряхнув с лица и волос смесь копоти, пыли и извёстки, я пару раз чихнул (нос тоже капитально забило пылью) и выглянул в окутавший улицу дым. Местами он был настолько густым, что глаза слезились. Да, увиденное впечатляло – после попадания нескольких американских снарядов четырёхэтажное здание по левой стороне улицы обрушилось, обнажив для всеобщего обозрения кафель ванных и обои комнатных стен, и сползло на мостовую, легко погребя морпеховские джипы и их экипажи под грудой строительного мусора. Три головные машины очень хорошо горели, довершив закупорку улицы по направлению движения колонны. В пелене чёрного нефтяного дыма и пыли искрили вспышки выстрелов и звонко щёлкали пулевые рикошеты. Метались зелёные фигуры в противогазах. Хоть бы сейчас догадались снять свои намордники, чёртовы идиоты!

Два М50, шедшие в середине колонны, сразу за подбитым нами танком, стояли без малейшего движения, но не горели. Один LVTP5 с опущенной передней аппарелью и один М103, мешая друг другу на довольно узкой улице и бестолково стреляя из пулемётов в своих и чужих, тщетно пытались сдать назад, но их путь к отходу перекрывал вставший поперёк улицы и загородивший путь к отступлению густо дымивший тяжёлый танк, замыкавший колонну. Всё, выхода для них, похоже, не было. Ничего не видевшие в дыму и пыли морпехи падали один за другим под огнём с разных сторон.

Решив «внести свои пять копеек в фонд победы», я прицелился и срезал короткой очередью одну или две мельтешащие перед нами зелёные фигуры. И, кажется, попал…

А напарница уже целилась из РПГ в две отползающие по-рачьи машины, но прежде чем она выстрелила, две вылетевшие из дыма кумулятивные гранаты вмазали в отходивший LVTP5, и он вспыхнул ярко и весело.

Оставшийся в гордом одиночестве М103, подняв ударной волной от выстрела облака цементной пыли, ударил из пушки куда-то вперёд (снаряд, судя по расстоянию, на котором он взорвался, ушёл ну очень далеко и совсем не по адресу, да и целились ли они в кого-то вообще?), потом его башня развернулась налево, в противоположную от нас сторону. И в этот самый момент Кэтрин наконец нажала на спуск. Похоже, она целилась в гусеницу, но то ли увидев этот выстрел, то ли просто так, запсиховав, его механик-водитель дёрнул машину, и попадание пришлось прямо в лобовую броню.

Не знаю, возможно, попадание из РПГ-7 могло и не пробить толстенное, литое лбище М103 насквозь (или же проделало в нём аккуратную дырочку), но после этого танк, с по-прежнему повернутой в бок башней, вдруг как-то слишком резко (у меня возникло впечатление, что мехвод всё-таки был убит или ранен) развернулся поперёк улицы и пошёл задним ходом напролом, сминая и снося всё на своём пути и в конце концов врезавшись со всей своей заокеанской дури в фасад трёхэтажного дома позади себя. И вот это был полный звиздец…

Разумеется, проехать через городской дом любой танк теоретически может, но с одной маленькой оговоркой – в том случае, если полы и перекрытия первого этажа в этом самом доме способны выдержать его вес. Именно поэтому каждый танкист, если он, конечно, не полный идиот, сто раз подумает, прежде чем участвовать в подобных цирковых номерах. А вот здесь был явно не тот случай, и весившее под шестьдесят тонн американское бронированное несовершенство сразу ушло вниз, погрузившись, словно тонущий корабль, кормой и рухнув в подвал здания, одновременно увлекая за собой все три разом обрушившихся верхних этажа…

Улицу Хальбергштрассе вновь заволокло пылью до практически полной невидимости. А потом стало понятно, что невезучего танка больше вообще не видно снаружи, только откуда-то из глубины чудовищной груды кирпичей, оконных рам, дранки и кусков мебели (из самого верха этой кучи победно, на манер рубки подводной лодки, торчали вывалившиеся незнамо откуда унитаз и чугунный сортирный бачок) продолжает глухо рычать движок. Да, кем бы ни были эти танкисты, им не позавидуешь… Это же теперь братская могила, натурально… Даже если они ещё живы, то люки точно не смогут открыть, а значит, вариантов остаётся всего два – задохнуться или застрелиться…

В густой пыли, хаотично паля по сторонам и себе за спины, пробежали назад по улице десятка три морпехов в противогазах, и были они уже не зелёными, а какими-то неразборчиво-серыми. Видя гибель своих танков, они, похоже, уже не пытались ни идти вперёд, ни обороняться, чувствовалось, что воли сражаться у них больше не было, от слова «совсем». Да и всех их командиров почти наверняка поубивало в этом замесе…

Я думал, что они всё же уйдут (наши стрелки и пулемётчики их, среди такого срача, видели ну очень не отчётливо), но тут из дальнего переулка, слева по улице, неожиданно выскочила остроносая БРДМ-1, немец-пулемётчик которой начал водить стволом турельной «машинки» из стороны в сторону. Дульный срез СГМа пульсировал неяркими вспышками, и бегущие фигуры кувыркались на грязную мостовую одна за другой. Называется – ННА ГДР поставила свою жирную точку, Ганс устроил дискотеку…

А потом вдруг оказалось, что все враги лежат и стрельбу словно обрезало. Кажется, кончилось…

Сквозь облака оседающей пыли я рассмотрел один из «Онтосов», который по-прежнему не горел, а просто с развороту въехал в витрину магазина и застрял там без особых повреждений, разве что уронив на землю пару пушечных стволов с левого борта. Широкая двухстворчатая дверца в его корме была распахнута, оттуда свешивался мертвец в импортном противогазе, вокруг которого рассыпались во все стороны странные дырчатые гильзы 106-мм безоткатных снарядов, какие-то брезентовые сумки и, ни к селу ни к городу, какие-то фарфоровые тарелки и супницы – в изрядном количестве, и целые и разбитые… Мне в голову сразу же пришла поговорка насчёт слона в посудной лавке.

При этом другой, шедший в середине колонны «Онтос», кто-то из наших всё-таки успел зажечь, не иначе на всякий случай…

Подбитый нами в самом начале М103 детонация боезапаса лишила башни, слетевшей на мостовую и валявшейся рядом с танком, словно гигантский дымящийся половник с ручкой очень хитрой формы. Горели танки и дома, в передних машинах с глухим гаханьем и треском рвались боеприпасы. Омерзительно-рвотно воняло жареной человечиной, и живых врагов вокруг, кажется, действительно не было. Н-да, как я успел заметить, уличные бои категорически не идут на пользу никакому городу. Если только этот город потом не планируется к новой застройке, которая будет лучше прежней. По крайней мере, в этом Саарбрюкене жаловаться на нас было некому, поскольку все потенциально пострадавшие умерли раньше, ещё до начала нашей игры в «Зарницу»…

– Прекратить огонь! – заорал я что есть мочи, услышав в этот самый момент нечто новое, а именно – нарастающую орудийную канонаду с вплетёнными в неё «пулемётными мотивами» в той стороне, где остался аэропорт… Выходит, даже если и были какие-то радиопризывы о помощи, командиры второй американской колонны предпочли на них не реагировать. И, поскольку они явно не хотели, чтобы оставшуюся технику пожгли огнём в упор на узких улицах, в город их главные силы всё-таки не повернули (даже частично), а пошли прямиком на аэропорт, «выполнять основную задачу». Ну и благодаря нашим усилиям вражеские главные силы сократились более чем на четверть (в ходе первого «прощупывания» мы с напарницей «помножили на ноль» два танка М41 и два LVTP5, плюс сейчас добавились три М103, три «Онтоса» и два бэтээра, итого минус двенадцать машин от сорока, в сухом остатке – двадцать восемь «коробочек», и неизвестно, сколько из них полноценные танки вроде М48, а не разное легкобронированное дерьмо на палочке), а значит, американский лобовой удар на Энсхейм не мог кончиться сильно хорошо для самих же атакующих…

Вкус цементной пыли ощущался даже во рту, отставившая гранатомётную трубу в сторону и напоминавшая гипсовую парковую статую девушки с веслом, напарница тщетно стряхивала с лица и причёски толстый слой штукатурки. Из-за руин, по одному или по двое, вылезали бойцы, внешность которых живо напоминала мне самых последних защитников Брестской крепости, какими их обычно показывали в нашем пост перестроечном кино…

Под звуки канонады временно подчинённый мне «коллектив» осмотрелся, посчитал, кого не хватает, и вернулся к машинам, которые, слава богу, не пострадали, поскольку были оставлены достаточно далеко от улицы, изрядная часть которой теперь превратилась в неизвестно что.

Список утрат оказался короче, чем можно было ожидать. Если бы вражеские морпехи имели чёткий приказ пробиваться через нас любой ценой и успели бы спешиться и развернуться в боевой порядок вдоль улицы, они, как я подозреваю, просто задавили бы нас числом в дуэльной ситуации. Но этого они, к счастью для нас, не сделали. Так что вместе со своим вторым номером погиб ефрейтор Авнотамов, пулемётчики Шатоха и Килиминчик (их, так же как авнотамовского второго номера, по фамилии Ярусов, мы просто не нашли, скорее всего их погребло под «кирпичепадом» одного из рухнувших домов), а также шофёр, младший сержант Алимпиев (он и в бою-то не участвовал – был убит возле «газиков» шальным осколком) и двое гэдээровских немцев – Лаге и Крюгер. Ещё троих ранило, но не особенно тяжело, плюс, второго номера из десантного гранатомётного расчёта, того, который Штыриков, сильно контузило, причём, похоже, выстрелом из его же собственного РПГ (банально встал не там, где надо, в момент выстрела). Зато его командир Штырёв смотрелся «живее всех живых», а его поясной ремень уже украсила трофейная американская кобура с большим самозарядным «кольтом». И когда он это успел, интересно знать? Причём, как я рассмотрел считаные минуты спустя, трофейного оружия здесь набрал не он один.

Сколько всего мы набили супостата, считать было некому, да и некогда. Если судить чисто визуально – по всей улице лежали более полусотни трупов, плюс сколько-то ещё осталось в горящих и подбитых боевых машинах. Ничего, нормально так наработали, а если вспомнить, что все наличные силы этих морпехов составляли около четырёх сотен рыл, процентов двадцать пять мы от них в два приёма точно отщипнули. Хорошо это было или плохо, не знаю, в статистику уличных боёв при штурме городов во время Второй мировой я раньше как-то не вникал, да и, как ни крути, Саарбрюкен это вам не какой-нибудь элеватор или тракторный завод в Сталинграде…

– Ну что, в аэропорт? – на всякий случай спросил я у напарницы, которая, пока я задумчиво любовался полем брани, успела отойти в сторонку и собрать рядом с американскими машинами пару-тройку каких-то то ли рюкзаков, то ли подсумков (не иначе, они содержали нечто, ещё способное нам пригодиться). Поскольку канонада в той стороне продолжала звучать, иных вариантов у нас, похоже, не было. Правда, чем мы им могли помочь – хрен его знает. Как-никак Энсхейм стоит на более-менее открытом месте, и все наши ценные в основном для ближнего боя преимущества там категорически не проканали бы…

– Погодите, командир, – сказала Кэтрин. После чего забралась в «газик» и, надев наушники, села к рации.

– Не успеем, командир, – сказала она, покрутив ручку настройки и минут пять послушав бурление эфира.

– Это почему? – спросил я, внутренне холодея от плохих предчувствий. Похолодеешь тут – если американцы таки захватили аэропорт, нам с ней придётся болтаться здесь ещё неизвестно сколько, пока не найдём какой-нибудь годный для завершения нашего затянувшегося приключения самолёт…

– Потому что в данный момент американцы отходят. Причём все приказы отдаёт открытым текстом какой-то «Джин-4», также называющий себя лейтенантом Стуртевантом, – объяснила напарница.

Ага, то есть, надо понимать, что их бравого подполковника Хайдебоунза и даже смутно знакомого нам лейтенанта Пернициса более нет в живых? Замечательно!

– А что они конкретно говорят? – уточнил я.

– Ещё этот Стуртевант, он же «Джин-4», несколько раз передал, и тоже открытым текстом, по рации, адресуя сообщения двум абонентам с разным позывным, что в городе их контратаковали, а аэропорт оказался занят превосходящими силами противника. В результате задание выполнить не удалось, он потерял большую часть своей техники и личного состава и теперь вынужден отойти. Но никаких ответов и даже квитанций о получении сообщений ему в ответ не озвучили, в эфире одни помехи…

Собравшиеся вокруг нашего «ГАЗ-69» чумазые бойцы внимали тому, что она говорила, и только не забывавшие про службу немцы продолжали держать под прицелом окрестные дворы и переулки, по-прежнему затянутые пылью и дымом.

Ну, если на хозяйстве у противника остался какой-то лейтёха, совсем не удивительно, что он достаточно быстро «поплыл» и отдал приказ в стиле «спасайся, кто может». И действительно, недалёкая канонада стала заметно стихать. Почему-то при этом в моей голове как-то сами собой зазвучали слова известной у нас в прошлые времена (которые, вообще-то, далёкое, причём уже фатально несбыточное для этой реальности будущее, если вспомнить, что вокруг 1962 год) песни Глебушки Самойлова – но я устал, окончен бой, беру портвейн, иду домой…

Напарница выключила рацию и, пересев за руль, вопросительно посмотрела на меня. Напоминала она в этот момент уже не статую, а скорее отечественного маляра после очень долгих и нудных работ по побелке. Подозреваю, что я выглядел не лучше…

– Так, – сказал я, обращаясь к остальному личному составу. – Всё, товарищи, писец! Концерт окончен! Быстро по машинам! Грузим тех убитых, кого сумели найти, и возвращаемся к месту крайней дислокации. По дороге смотреть в оба и быть готовыми к любым сюрпризам!

Бойцы сразу же пришли в движение. Покойников, которых действительно было немного, погрузили в машины очень быстро, после чего наша колонна тронулась.

И мы ещё толком не успели выехать из города, как пальба у аэропорта стихла окончательно.

А потом впереди стали видны многочисленные дымы, при нашем приближении оказавшиеся как подожжёнными шальными снарядами на подъездной дороге гражданскими машинами, так и горящей боевой техникой. Да уж, действительно, снова как у «Агаты Кристи»: окончен бой, зачах огонь и не осталось ничего, а мы живём, а нам с тобою повезло, назло…

Неожиданно, практически на выезде из города, на ведущей к аэропорту дороге, путь нам перегородил стоявший поперёк проезжей части высоченный танк (шесть мелких катков внизу ходовой части и «шестерёнка» ведущего колеса сзади – хорошо знакомый мне М48) с открытыми люками.

Никогда бы не подумал, что смогу столь мгновенно вскинуть тяжёлый «калашников», но, судя по услышанному мной множественному лязганию затворов, за оружие в колонне в этот самый момент схватились все, а не только я. Но вражеский танк с повернутой в сторону аэропорта башней выглядел безмолвным и безопасным.

Напарница нажала на тормоза, встала и остальная колонна. Однако поскольку я из машины не вылез, спешиваться и занимать оборону солдатики не спешили. Что было делать? Объезжать по обочине? А смысл?

В итоге, мы с напарницей всё-таки вылезли из «ГАЗ-69». Я взобрался на броню «Паттона» и осторожно заглянул в башенный люк. Всё, включая пулемёты и боезапас, было на месте, а вот экипаж попросту сбежал – на полу боевого отделения валялись пустые картонные коробки от сухих пайков и непонятные брезентовые сумки…

Взяли и бросили хороший танк, почему-то подумал я. Хотя да и хрен бы с ним. Главная проблема в том, что он нам проехать не давал…

Словно прочитав мои мысли, Кэтрин полезла в люк мехвода, и, уже через пару минут М48 тихо зарычал мотором и, ломая кусты, задним ходом сполз в кювет, освобождая дорогу.

– Гранату! – потребовал я у стоявших рядом бойцов, видя, что напарница уже вылезла из танка и опасаясь, как бы в ответ на его неожиданное движение со стороны Энсхейма нам «в подарок» не прилетела болванка калибром миллиметров этак на сто… Но никаких выстрелов не было, а мне молча протянули зелёный «ананасик» «Ф-1», который я и закинул в башенный люк, спрыгнув с брони и заорав:

– Ложись!!!

Но нервничал я совершенно зря, поскольку произведённый эффект оказался минимален – просто внутри «Паттона» звонко бабахнуло. Танк не загорелся, но из его люков потянуло сизым дымом с сильным ароматом горелой изоляции. Может, и разгорится…

– Поехали! – скомандовал я, в который уже раз невольно цитируя нашего первого космонавта.

Дальше по сторонам ведущей к аэропорту дороги и на ней достаточно густо торчала вражеская техника, горящая или просто подбитая. Лупили явно из крупного калибра, поскольку от нескольких «Онтосов» и LVTP5 остались лишь живописные руины гусеничных шасси. От стоявших перед аэропортом полицейских машин и джипов вообще не осталось практически ничего – только какие-то рваные куски железа.

Хотя на любой войне снаряды не летят в одну сторону и горели не только вражеские танки, в том месте, где накануне стояла за кустами АСУ-57, по земле разлилось обширное пятно облизывавшего какие-то невообразимые металлические обломки бензинового пламени, а проехав немного дальше, я увидел и дымящуюся Су-100 с двумя дырами в левом борту рубки.

Объезжая замершие там и сям мёртвые вражеские машины, мы двинули прямиком к аэровокзалу, где возле раздавленного вместе с находящимися внутри покойниками практически в блин (по нему явно проехал танк, причём недавно) автобуса стояло несколько наших танков и наблюдалась какая-то движуха. Присмотревшись, я понял, что, кажется, туда сносили раненых и убитых.

И хотя мы и не сообщили по рации о том, что возвращаемся (вот же идиот, взялся людьми командовать, сдуру, как с дубу, хотя если считать, что я, типа, всего лишь шпион, получается не так уж и стыдно), никто при нашем появлении не запаниковал и не начал палить, как видно, военнослужащий народ всё-таки видел, как мы уезжали.

Знакомая гаубица М-30, с опущенным в положение для стрельбы прямой наводкой толстым стволом, стояла на прежнем месте и вроде даже не была особенно повреждена. Новыми деталями пейзажа были больше десятка крупных воронок, истыкавших землю вокруг орудия, изобилие стреляных гильз и опустошённых снарядных ящиков. Возле гаубицы дежурило четверо артиллеристов в касках, но вот сержанта Арошанова я среди них почему-то не увидел. Метрах в пятидесяти позади орудия догорали остовы двух грузовиков – по-моему, «ГАЗ-63» и «ЗИС-151». И кругом, насколько хватало глаз, валялись разбросанные взрывами части тел и фрагменты цивильной одежды – американские снаряды перепахали и порвали на куски изрядное количество трупов гражданских, которые никто не успел (да, честно говоря, и не собирался) убрать. Выглядело всё это отвратительно…

Раненых сносили (легкораненые шли сами) к тентованному грузовику «ЗИЛ-157», где суетились несколько солдат и сержантов с красными крестами на брезентовых сумках – явные санинструкторы. А вот никакой более продвинутой медицины здесь не было, и отправка в медсанбат никому явно не светила. То есть перевязать-то перевяжут, а вот что дальше – вопрос. Да и где они теперь вообще, в этой ситуации полного днища, все эти госпиталя и медсанбаты?

Правее, ближе к входу в здание аэропорта (как можно было понять, кроме осколков и пуль, в него угодила и пара-тройка снарядов не особо большого калибра, от чего стёкла в здании вылетели напрочь, представляю, что теперь там внутри, после того, как трупы перемешало с битым стеклом), развернулись по фронту заляпанные свежей грязью Т-62 и два Т-54.

Крайняя справа «пятьдесятчетвёрка» выглядела так, словно её «пожевали и выплюнули» – левая надгусеничная полка, со всеми размещёнными на ней ящиками, отсутствовала напрочь, с лобового листа было сорвано всё, включая буксирные крюки и фары, на его броне темнели две вмятины, а на левой «скуле» башни тянулась довольно глубокая борозда, явно от подкалиберной болванки (но сквозных дырок тем не менее не было!). И этот порядком измочаленный танк всё-таки был жив – в момент нашего появления шестеро возившихся возле этой машины с кувалдометром и выколоткой танкистов как раз вгоняли последний «палец» в его, судя по всему, только что соединённую левую гусеницу, помогая себе простыми словами и энергичной жестикуляцией.

Возле Т-62 стояли несколько человек в шинелях, ватных бушлатах и комбезах. К ним напарница и направила наш «ГАЗ-69».

Когда мы подъехали, навстречу сразу же двинулись двое – танкист весь в чёрном, со смутно знакомой рожей и какой-то невысокий тип в пехотной шинели с погонами младшего лейтенанта.

Танкистом, как легко догадаться, был лейтенант Васищев (всё лицо в разводах размытой потом копоти, правый рукав куртки разорван, три пальца на левой руке неряшливо перевязаны грязноватым бинтом), а вот второго я здесь раньше не видел. Собственно, он был черноус, рябоват и немолод, а значит, судя по всему, как часто бывало в нашей армии, был просто занимающим офицерскую должность сержантом или старшиной, из числа сверхсрочников. Каптенармус какой-нибудь…

– Здравствуйте, товарищ капитан! – приветствовал меня Васищев.

– Младший лейтенант Кийко! – явно на всякий случай представился немолодой, приложив руку к козырьку изрядно перепачканной землёй офицерской фуражки и разглядывая меня с некоторым сомнением во взгляде. Но ещё большее сомнение у него явно вызывала персона, которая сидела у меня за водителя – это было ясно и без всяких слов.

– Здравия желаю, товарищи офицеры! – козырнул я в ответ и тут же взял быка за рога. – Отбились? Каковы потери и как обстановка?

Оказалось, что в целом ничего хорошего, но всё-таки лучше, чем можно было ожидать. С учётом тех, кто погиб в городе под моим командованием, в наличии осталось шестьдесят девять относительно активных штыков из ста восемнадцати, не считая танкистов. «Относительно», поскольку раненых и контуженых из этого числа набиралось двадцать пять человек. Из них восемь – тяжело и очень тяжело, а значит, учитывая общую ситуацию, без малейших шансов на выживание, до какой-нибудь полевой хирургии их точно было не довезти… Ну а технические потери – сгорели один Т-54, Т-34–85, одна Су-100 и три АСУ-57 из имевшихся пяти. Плюс два «ГАЗ-69» и четыре грузовика. И приличный расход боеприпасов всех видов и калибров.

Противник, похоже, оставил на поле боя всё, что у него было. При беглом осмотре панорамы недавнего боя я насчитал восемь подбитых и горящих «Паттонов» и столько же «Бульдогов». Остальное были М50, «Онтос» и LVTP5.

На вопрос, что тут вообще было и как всё протекало, Васищев ответил, что никакой предварительной артподготовки со стороны американцев не было, а к атаке, благодаря нашему своевременному сообщению по радио, здесь были готовы. В общем, шедшие колонной и до последнего не желавшие разворачиваться в боевой порядок (мин они боялись, что ли?) американские танки не подпустили близко, встретив их огнём РПГ, безоткаток, 57-мм пушек АСУ-57 и стрелявшей прямой наводкой гаубицы, огонь которой, похоже, стал полной неожиданностью для врага. Довершила всё точная стрельба Т-62 и контратака всеми наличными танками и САУ. Куда большей проблемой оказались около сотни американских морских пехотинцев, которые несколькими мелкими группами просочились на лётное поле с разных сторон. До аэровокзала дошло меньше половины, но они всё-таки почти сумели захватить вышку управления полётами. Пришлось выдвинуть туда Т-54 и Су-100, которые и решили исход боя, без затей расстреляв вышку прямой наводкой. Большая часть не имевших противотанковых средств вражеских солдат полегла на месте, а убежать смогли только несколько человек. Критически посмотрев в сторону ярко горящей вышки управления полётами, я понял, что танкисты, похоже, несколько перестарались. Хотя, с другой стороны, а зачем она теперь кому-то нужна?

Естественно, нашим в этом бою за вышку тоже прилично досталось. Если верить тому, что болтал Васищев, больше всего потерь было именно в этом эпизоде. На кой хрен они вообще пластались за неё, практически врукопашную, и стоило ли оно того – лучше помолчу…

– А где лейтенант Король? – спросил я.

Выяснилось (и вот это оказалось хуже всего), что Король лично возглавлял эту дурацкую контратаку на вышку и был во время неё ранен двумя пулями в грудь, а сейчас лежал без сознания. Таким образом, за старшего остался принявший командование Васищев, который явно знал много меньше своего выбывшего из строя коллеги и вдобавок, судя по диковато-отстранённому взгляду, ещё толком не отошёл от только что закончившегося боя…

– Так, – сказал я на это. – Раз такие пироги, слушайте меня, товарищи офицеры.

Васищев и Кийко тут же начали буквально поедать меня глазами, внимая каждому слову. Для них я в тот момент был единственным доступным начальством, то есть практически политбожеством – Генштабом и Политбюро ЦК, помноженным на радиостанцию «Маяк» и газету «Правда» в одном лице.

– Первый вопрос: вы после боя наблюдателей по периметру выставили? А то вдруг опять сунутся?

– Выставили, – последовал чёткий ответ.

Обернувшись к стоявшей позади меня напарнице я уточнил:

– Они точно не сунутся?

– Нет, противник на большой скорости, явно используя оставшийся у него колёсный транспорт, уходит в сторону Франции, обходя город стороной…

Оба офицера посмотрели на неё с прежним сомнением, но всё-таки ничего не сказали. Мало ли кто это такая? А мне почему-то пришла в голову дурацкая мысль – а ведь эта, с позволения сказать, боевая машина была здесь единственной живой бабой в радиусе нескольких десятков километров, если не больше…

– Замечательно, – продолжил я, обращаясь к ней. – Раз так – срочно проверь, что там с интересовавшими нас самолётами!

Получив вполне конкретный приказ, Кэтрин ушла. А точнее, спокойно вернулась в «газик», завела мотор и уехала, обогнув здание аэропорта.

– В общем, так, товарищи офицеры, – продолжил я, дождавшись, когда её машина скроется за аэровокзалом (а точнее, тем, что от него ещё осталось). – Боевую задачу мы с вами, сообща, выполнили. А теперь остаётся лишь вот что. Поскольку я точно знаю, что командир противника успел сообщить своему вышестоящему начальству о том, что атака на аэропорт сорвалась, у меня есть все основания предполагать, что в течение нескольких часов они могут нанести по этому месту тактический ядерный удар…

– А откуда это известно? – удивился Васищев с таким видом, словно вчера родился. Я чуть не брякнул «от верблюда», но вовремя спохватился – как-никак, мы не в уютной подворотне, а на дворе не 1990-е…

– Оттуда. Во время боя мы всё время слушали радиоэфир на их частоте. И, кстати, что у вас, товарищ лейтенант, за дурацкая манера прерывать старшего по званию?!

– Виноват, товарищ капитан…

– Вот именно… Все вопросы потом, а сначала извольте дослушать! Чётких приказов относительно дальнейших действий у вас, как я понимаю, нет. Никаких наших войск поблизости тоже нет, поскольку вы забрались слишком далеко на запад. Именно поэтому я, как старший по званию, приказываю вам следующее: срочно привести в порядок всю оставшуюся на ходу технику, заправить её и, по готовности, отходить на восток. Причём сделать это нужно как можно скорее…

– Почему это мы должны отходить? – вырвалось у Васищева. Если честно, тут снова прямо-таки напрашивался ответ в стиле Жоржа Милославского из бессмертной гайдаевской комедии: услать надо войско куда-нибудь, дорогой самодержец, хоть крымского хана с изюмского шляха выбивать, хоть ещё куда-нибудь… Потому что нам теперь нужно только одно – спокойно и без лишних свидетелей подготовить самолёт (если, конечно, там вообще осталось что готовить, ведь на стоянки вполне могла упасть пара-тройка шальных снарядов) и улететь. Всего-то и делов. Но говорить об этом прямо было категорически нельзя…

– Вот опять вы меня не дослушали, товарищ лейтенант! Повторяю: если где-то вообще есть относительно сплошная линия фронта, то она явно километрах в ста восточнее нас, где-нибудь у Рейна. А то, что вы сегодня сделали – это типичный рейд по тылам противника. К примеру, про рейд на Тацинскую во время Сталинградской битвы вам, в училище, я надеюсь, хоть что-нибудь говорили?

– Так точно, товарищ капитан!

– Ну, слава богу! Хоть что-то! Так вот, то что вы, при моём скромном участии, совершили, это тоже рейд. Удачный, но не более того. Наши бомбардировщики, как и планировалось, заправились и улетели. Аэродром больше не нужен. Но если останетесь на месте – вас в покое не оставят. Тут вопрос только в том, в каком состоянии у натовцев связь и чем они сейчас реально располагают из средств огневой поддержки. Будете и дальше сидеть в обороне, ожидая у моря погоды и атомной бомбы себе на головы, – бессмысленно погубите оставшихся людей и технику, которые ещё вполне могут пригодиться нашей родине где-нибудь в другом месте. Причём вы можете погубить их даже в том случае, если тактическое ядерное оружие и не будет применено. Находящийся вон в той стороне город – важный узел дорог на пути к французской границе, и факт отсутствия вокруг крупных масс отходящих с востока вражеских войск и беженцев можно объяснить только нанесённым по нему накануне химическим ударом с применением зарина. Уверяю вас – через считаные часы здесь может стать весьма оживлённо, настолько, что патронов не хватит… Поэтому приказываю не рассуждать, а сворачиваться и отходить. И когда будете отходить – попытайтесь связаться со штабом вашего Сводного отряда, этим вашим подполковником Гореглядом, или как там его. Может, он всё-таки жив, выйдет на связь и скажет вам чего-нибудь новое. Хотя, если признаться честно, у меня насчёт него очень плохое предчувствие. А если ваш Горегляд так и не откликнется – встретите любую нашу воинскую часть, у которой есть связь с командованием армии или фронта, и доложите по команде о выполнении задания старшему по званию. Если у кого-то возникнут вопросы – можете по полной программе ссылаться на меня и Главное разведывательное управление Советской армии. Раненых берите с собой. Насчёт убитых не знаю, но советую по возможности похоронить. Поскольку неизвестно, что вас ждёт дальше. Экономьте оставшиеся боеприпасы, воду, топливо и провиант. В общем, резюмирую – ответственным за организованный отход подразделения назначаетесь вы, товарищ лейтенант. И на этом у меня всё. Можете собирать личный состав и ставить им задачу. Помните – времени мало.

Нагнетая подобным, бесстыжим образом негатив, я при всём желании не мог точно сказать, что на самом деле будут делать натовцы и что у них на уме. Я, в конце концов, не склонный к глобальному обману трудящихся колдун-экстрасенс из породы ясновидящих… Ну, допустим, у американских морпехов не получилось задуманное. Ну, доложили они о неудаче… А дальше-то что? Если их хоть кто-нибудь услышал – по идее, уже должны были нанести удар. Чисто из вредности. Тем более что времени-то прошло прилично. И даже совсем не обязательно ядерный. Пара самых завалящих истребителей-бомбардировщиков вроде «Тандерстрайков» или G.91 могла разнести аэропорт к ебеням, просто сбросив нам на головы несколько самых обычных фугасок или баков с напалмом. Тем более здесь и без напалма было чему гореть… Но раз этого до сих пор не произошло – значит, отдавать подобные приказы, скорее всего, уже некому, да и никаких реальных средств для их выполнения нет. Конечно, можно было предположить, что противник временно притух исключительно для того, чтобы потом попытаться захватить этот чёртов Энсхейм ещё раз, но опять-таки – а где у них силы и средства для этого? Что-то не видать и не слыхать… И чем дальше, тем больше я укреплялся в уверенности, что штабы или уже по-любому погибли или не способны контролировать обстановку по причине полного отсутствия как связи, так и разведданных. А значит, скорее всего действительно есть только какие-то явно довоенные «планы из запечатанных пакетов» и отдельные, разрозненные подразделения, которые всё ещё действуют в соответствии с ними, поскольку обсуждать подобное в военной среде как-то не полагается – хоть сдохни, но выполни. Причём, судя по всему, это касалось войск обоих воюющих сторон. Объяснить ничем иным, кроме подобного, эту, мягко говоря, эксцентричную американскую идею насчёт совершенно дурацкой «дипломатической эвакуации» я, честно говоря, не мог. Это же был явно довоенный план, написанный каким-то излишне оптимистично смотревшим на перспективу ядерной войны штабным чудиком…

– А вы-то сами дальше как, товарищ капитан? – спросил Васищев, как-то удивлённо-жалостливо. Боялся за нас, что ли? Нашёл время для сантиментов…

В этот момент где-то, в относительном отдалении от нас, визгливо жогнул взрыв. Мы обернулись на звук, и я увидел, что у дороги, в том месте, где я недавно забросил гранату в открытый люк М48, теперь медленно разгорался яркий бензиновый костёр. Стало быть, та Ф-1 была потрачена не зря, и боекомплект всё-таки сдетонировал. Так не хрен же бросать посреди дороги вполне себе годные танки! Но паники или тревоги сей очередной пожар ни у кого не вызвал – что значит успели привыкнуть…

– У меня с напарницей свой приказ и своё задание, товарищ лейтенант, – сказал я максимально спокойным тоном. – Ещё вопросы есть?

– Никак нет, – ответили оба, после чего товарищи офицеры повернулись и пошли. Не иначе – выполнять полученное приказание. А ведь, по идее, орденами ли медалями их уже никто не наградит (да чего там – их даже навряд ли похоронят по-человечески), и, что ты им сейчас ни прикажи и в какую бы сторону они ни двинулись, ничего, кроме смерти, мгновенной или сильно растянутой во времени, они всё равно не встретят. Помнится, в одном перестроечном кино про атомную войну (кажется, «Письма мёртвого человека») один отдававший концы персонаж говорил своим последним слушателям что-то насчёт «движения, которое даёт кому-то какую-то надежду». И ведь, в принципе, прав оказался, зараза…

В этот момент из-за здания аэропорта вынырнул ведомый напарницей зелёный «газик». Подъехав почти вплотную, она вылезла из машины. Что-то в ней неуловимо изменилось… И точно – за время своего краткого отсутствия она, кажется, успела вымыть лицо и даже голову (волосы были явно мокрые, но уж она-то могла разгуливать на октябрьском холодном ветерке хоть голышом, ей это обстоятельство абсолютно по фигу, наблюдал уже, имел удовольствие), плюс почистить одежду и туфли. Вот же даёт…

– Ну и что там? – спросил я, внутренне настраиваясь на худшее, когда Кэтрин наконец подошла ко мне.

– Относительно неплохо. Фатальных попаданий в самолёты и рядом с ними не было. Один из «Геркулесов» в полном порядке, заправлен и даже несёт дополнительные подвесные баки…

– Груз на его борту есть?

– Практически никакого. Я нашла там только несколько упаковок американских сухих пайков и десять парашютов…

Пайки это в любом случае хорошо. А вот десять парашютов? Казалось бы – ну и что, плюнуть и забыть… Но стоп, не выбрасывать же такое, хоть и не народное (а если уж совсем точно – отжатое нашим народом у американского во временное пользование), но тем не менее добро… И вообще, слово «выбрасывать» применительно к парашютам звучало как каламбур… Стоп! А что, если? И тут мне в голову пришла одна идея, смутная и где-то даже дурацкая, но во всей этой говённой ситуации отчасти выглядевшая и вполне здравой… Ведь это была реальная возможность спасти хоть кого-то… А если даже не спасти, то хотя бы дать лишний шанс… Собственно, а почему бы и нет? Как-никак, мне такое не впервой. Только надо суметь наврать что-нибудь поубедительнее…

– Лейтенант! – позвал я Васищева, который ещё не успел уйти далеко и в тот момент как раз втолковывал что-то своей скучковавшейся возле танков черношлемной братве.

Он действительно меня услышал и вернулся почти бегом, возможно, решив, что я могу передумать.

– Вот что, товарищ лейтенант, – сказал я ему. – Чуть не забыл. Отберите из числа тех десантников, что ещё живы, десятерых добровольцев. Для специального задания. Прямо сейчас. И сразу скажите им – мне нужны люди, хоть немного знакомые с радиоделом и вдобавок умеющие и готовые прыгать с парашютом…

– Ровно десять? – уточнил Васищев со странным спокойствием, переходящим в равнодушие. По-моему, в своих мыслях он уже уезжал отсюда…

– Да, больше не нужно. Мы будем ждать их возле транспортных самолётов на той стороне аэропорта. Пусть найдут меня минут через тридцать-сорок. И за это время уже наконец оповестите личный состав о полученном приказе и начинайте готовиться к «бою и походу»! Теряем время, товарищ лейтенант! И можем горько пожалеть о проявленной нерасторопности!

– Есть! Разрешите выполнять!

– Выполняйте! – разрешил я. Лейтенант убежал, придерживая болтающийся на боку планшет. И, судя по тому, что, спустя пару минут прихватившие личное оружие танкисты один за другим полезли из люков своих машин, у них здесь действительно намечалось общее построение…

– Командир, я не очень понимаю, зачем нам всё это? – спросила Кэтрин предельно безразличным тоном, явно от нечего делать ковыряя землю острым носком туфли.

– Я командир или где?! – сварливо объявил я. В личных делах советских командиров 1930-х подобное поведение обычно именовалось «самодурством». В сочетании с «безграмотностью», «пьянством», «аморальным поведением», «рукоприкладством» и «зажимом критики» это тогда было поводом для громких разбирательств по партийной линии, вплоть до отбирания партбилета и понижения в звании или должности…

– Может быть, я хочу сделать напоследок ещё хоть что-то хорошее? – продолжал разоряться я. – Например – спасти лишний десяток жизней! Или ты таки против?

– Нет, окончательное решение в любом случае за вами…

– Вот то-то же! Ну и что ты ещё скажешь?

– Там, с другой стороны аэровокзала, есть что-то вроде мини-отеля на десяток номеров. Видимо, в расчёте на персонал авиакомпаний, чьи экипажи по какой-то причине не могли или не хотели отдыхать в городе…

– И что с того?

– Вы посмотрите на себя, командир. Словно в грязи извалялись. Вам нужно обязательно привести себя в порядок. Во что переодеться там, кстати, тоже найдётся. Да, и в тамошних водопроводных трубах ещё осталось сколько-то воды. Разумеется, она холодная, но я проверила – вода чистая и не заражённая, без малейших признаков отравляющих веществ или критичной для вас радиоактивности…

Вот что тут было ответить? Она всё верно говорила, я же сейчас, натурально, как пугало огородное. Недаром эти офицеры смотрели на меня с некоторым недоверием…

– Ладно, поехали, – согласился я. – Наведём марафет. У нас время-то есть?

– Есть. Пока аппаратура не фиксирует ничего опасного или экстраординарного, а ваши соотечественники отсюда быстро не тронутся при всём желании…

Спасибо, успокоила. Ведь если по нам долбанут какой-нибудь оперативно-тактической ракетой с ядерным зарядом, мы, скорее всего, просто не успеем это почувствовать. Или всё-таки успеем? Уточнять я всё же не рискнул.

Сев в по-прежнему набитый оружием и боеприпасами «ГАЗ-69», мы вновь объехали здание аэровокзала, где пейзаж нисколько не изменился – те же забытые всеми большие самолёты на стоянках (в стороне от них, слегка скособочившись, сиротливо стоял «Сикорский», на котором мы сюда прилетели, ведь вроде недавно было, а уже столько делов за эти несколько часов успели наворотить…), редкие трупы на бетонке, дым от горящей вышки управления полётами, взлётная полоса, за которой всё так же маячил серый осенний горизонт с дальними пожарами и голыми деревьями. Вечерело, а значит, стоило поторопиться и постараться стартовать до наступления полной темноты. Хотя с учётом того, кто именно должен был сидеть за штурвалом, последнее обстоятельство могло оказаться и не критичным – сдаётся мне, что этот персонаж, если что, сможет рулить и в космическом вакууме, причём без скафандра…

Я прихватил вещмешок и личное оружие, после чего мы наконец вошли в какой-то неприметный подъезд, по виду административный, с небольшим логотипом Lufthansa, в виде больше всего похожего на крылатую палку или стрелу синего журавля на жёлтом фоне, над входом. По стенам были, вполне ожидаемо, развешены рекламные плакаты той же «Люфтганзы» – улыбающаяся стюардесса с подносом в салоне авиалайнера, где все счастливы и чего-то активно жрут, подпись: «Willkommen an Bord Lufthansa», призыв «Fly ti Germany», приглашения для потенциальных пассажиров посетить «Amerique de Sud» и прочие тёплые края, красочные карты маршрутов «люфганзовских» авиалиний, фото самолётов и прочее.

При входе – вешалка с парой тёмных плащей и фуражек с той же «журавлиной» эмблемой из белого металла, несколько стульев и стойка с письменными принадлежностями и телефонами. А ещё под стойкой лежал труп женщины в какой-то униформе. Точнее сказать, я сумел рассмотреть только торчавшие из-под стойки стройные ноги в модельных туфлях и край тёмно-синей юбки над коленями. Да и это я разглядел только после того, как в руках моей напарницы появился большой переносной фонарь, явно на аккумуляторе или батарейках (и где она его успела надыбать, интересно знать, наверное, где-то тут же?) – ведь электричества здесь не было уже давно. А в помещении было темновато.

– На второй этаж лучше не суйтесь, – сказала Кэтрин. – Вам там не понравится – трупы в каждой комнате. Сейчас идите вон туда, налево и до конца коридора. И оружие лучше оставьте здесь…

С этими словами она отдала мне фонарь. Брякнув «калашников» на стойку и вытащив из вещмешка бритвенные принадлежности, я пошёл по коридору, светя фонарём себе под ноги. Мертвецов я на своём пути не обнаружил (на полу валялись только чей-то левый ботинок чёрного цвета и пара фирменных «люфганзовских» сумок), а вот отделанная кафелем казённого вида душевая на четыре кабинки там действительно нашлась. И принять душ оказалось вполне возможным. Правда, вода была холодная и напор сильно так себе (тут скорее удивительно, что в их фановой системе вообще было какое-то давление).

Короче говоря, возможно, это был вполне себе этапный и где-то даже исторический момент – последнее нормальное мытьё постатомной эры. Мы, конечно, не графья, но когда и кому ещё в этой реальности удастся подобное? Ведь пройдёт совсем немного времени, и чистая вода станет для выживших прямо-таки запредельной роскошью, и того, кто попытается употреблять её для личной гигиены, стирки или мытья полов, будут наказывать какой-нибудь очень тяжёлой убивалкой… Разве что в каком-нибудь правительственном бункере сверхглубокого залегания, но и то сомневаюсь…

Туалетные принадлежности я, как оказалось, припёр с собой совершенно зря, поскольку напарница заранее выложила на полочку трофейные мыло, мочалку, безопасную бритву и флакон какого-то одеколона. Даже сухое полотенце на гвоздике висело, а на шаткой табуретке при входе лежало свернутое чистое бельишко – белая майка, синие трусы (тоже элемент униформы «Люфтганзы»?) и пара серых носков. Похоже, прежде чем вернуться ко мне, она не только помылась, но и очень детально обследовала здешние помещения. Несмотря на то что в процессе мытья я замёрз как цуцик, нельзя сказать, что это было так уж неприятно…

Вытираясь полотенцем, я понял, что мои чёрные танкистскую куртку и штаны было проще снять и выкинуть – отстирать всю эту долгую память о, казалось бы, скоротечных уличных боях было нереально. После всех последних приключений они превратились просто в рабочую спецовку маляра. Ну а полушерстяные галифе и гимнастёрку без погон, которые были под ними я, к счастью, не успел особо испачкать.

Поэтому, быстро помывшись (насколько это позволяли условия освещённого довольно тусклым фонарём полутёмного помещения), побрившись и щедро побрызгав на физиономию трофейный одеколон, я сменил бельё (оно, ожидаемо, оказалось вполне впору – Кэтрин явно порылась не только в здешних шкафах, но и в чемоданах постояльцев, а размеры она всегда определяла безошибочно), облачился в форму и, как мог, отмыл сапоги и пилотку. Подпоясался солдатским ремнём с автоматными подсумками. Глянул в мутноватое зеркало на стене – вроде нормально, можно и дальше на подвиги. Осталось лишь придумать – на какие именно…

Забрав фонарь, я вышел из душевой, где встретил Кэтрин, уже переодетую в синие жакетик и узкую юбку до колен, дополненные жёлтой блузкой стюардессы «Люфтганзы», а также чулками телесного цвета и новыми остроносыми лаковыми туфлями в тон униформе. Первая мысль была – уж не труп ли при входе раздела эта любительница спонтанных переодеваний? Однако на выходе понял, что нет – то тело лежало на прежнем месте и без малейших изменений. За время моего отсутствия напарница успела навести на лицо лёгкий макияжик, а всё ещё влажные волосы зачесала назад и зафиксировала заколкой.

В руках она держала короткую коричневую кожаную куртку на «молнии» пилотского типа.

– Мародёрничаешь? Никак местную гардеробную ограбила? – ехидно поинтересовался я.

– Так им всё равно уже не надо… Наденьте, командир.

Я подумал – а ведь опять верно мыслит, железяка фигова, что бы я про неё ни думал… Как-то рывком вспомнился вполне подходящий пример – невыносимо крутой герой Бориса Галкина из не особо качественной киношки про ожидание полковника Шалыгина. Сушил себе солдатик гимнастёрку на костре, она возьми, да и сгори. И что? Правильно – тогда он тупо напялил вместо неё трофейную кожанку и вполне себе сошёл за командира, в один секунд превратившись в важную персону, хотя на самом деле был рядовым. Что сказать, умно…

То есть спорить я не стал и куртку надел. Длиной она оказалась до середины бедра и словно по мне сшитая. Сразу стало теплее. А после того как Кэтрин поднесла мне ещё и почти полный фужер коньяка (видимо, тоже из здешних погребов, не иначе какой-нибудь мини-бар раздербанила), подсунув на закуску какую-то квадратную шоколадку из красной пачки с буквами «Ritter Sport. Marzipan» (совершенно неизвестная в СССР и России марка сладостей, молочный шоколад со вкусом марципана, как и было написано на обёртке – я такой даже в 1990-е не пробовал, хотя нам тогда чего только не завозили, «в рамках гуманидраной помощи»), стало совсем хорошо. Конечно, как русский человек с потугами на патриотизм я бы предпочёл стакан водки с солёным огурцом, но и от этого ощутил теплоту и лёгкость, причём настолько, что мокроватая после мытья голова уже не холодила, а скорее как-то бодрила. Словно не было никакой войны и этих чёртовых атомных бомб…

– И что у нас там дальше по плану? – спросил я, убирая неиспользованные мыло с бритвой обратно в вещмешок.

– Кажется, они идут.

– Кто? – дёрнулся я, инстинктивно ринувшись нашаривать на стойке автомат. Хотя под «они» здесь вряд ли следовало понимать, скажем, натовские танки…

– Да расслабьтесь, командир. Добровольцы. Ну те, кого вы велели позвать этому лейтенанту-танкисту. Как и заказывали – десять человек…

Вот вроде бы юмор – это категория, недоступная биороботам. Но раз за разом у меня было ощущение, что местами она всё-таки откровенно стебётся… Я не стал ничего говорить. Просто натянул на влажные волосы сыроватую пилотку, поправил ремень и выглянул наружу.

И действительно, к нашей двери, явно ориентируясь на стоявший у входа «газик», шли гуськом усталые ребятишки в прыжковых комбезах цвета хаки, при оружии и остальной снаряге.

Соображая, что же именно следует им говорить (а мне предстояла речь примерно в духе той, что произнёс Остап Бендер перед историческим шахматным турниром в славном городе Васюки), я двинулся навстречу судьбе, ощущая некоторое вдохновение – сто граммов развяжет язык и вызовет приступ красноречия у кого угодно…

Через минуту мы уже топали им навстречу. Я был вообще без оружия, а у державшейся позади меня Кэтрин кобура АПСа висела на плече, на манер дамской сумочки. Секретарша, блин, глаза и уши босса…

– Становись! – скомандовал я, когда десантники подошли к нам вплотную.

Они без лишних слов построились, быстро разобравшись по росту. Недлинная шеренга. Ни беретов, ни тельняшек – пилотки да прыжковые шлемы (один вообще был в танкошлеме, видимо, самоходчик, утративший свою верную АСУ-57), комбезы и сапоги грязные, за плечами десантные рюкзаки РД-54. Двое вооружены РПД, у остальных «АКС-47» или АКМСы, плюс у многих на ремнях «разведножи» НР-43 или стропорезы.

– Здравствуйте, товарищи! – приветствовал я их и тут же представился. – Если кто-то из вас ещё не в курсе, я капитан Башкирцев, 1-е управление Главного разведывательного управления Советской армии. А это – моя подчинённая, лейтенант Закорюкина, из того же управления.

И я кивнул в сторону напарницы, которая как раз отошла в сторону и что-то делала внутри «газика», довольно сексуально перегнувшись через борт вездехода. Но офицеров ГРУ и она и я походили мало. Но, по идее, пока всё развивалось вполне себе по законам жанра. Некий, облачённый в невообразимую смесь армейской и трофейной одёжки свежевыбритый хрен с бугра (аромат одеколона должен был стабильно заглушать коньячный дух – Кэтрин, похоже, заранее учла это обстоятельство, а вот я догадался только по ходу пьесы), нагло представляющийся офицером «зафронтовой» разведки, должен выглядеть в их глазах если не невыразимо крутым, словно в плохом кино, то уж как минимум убедительным. Осталось только проговорить достаточно духоподъёмный текст, поясняющий для какого такого «пренеприятнейшего известия» я их собрал…

– Здра жра, трищ капитан! – нестройно ответили простуженные голоса бойцов. Как я успел заметить, смотрели они в этот момент не столько на меня, сколько на нечто женское, в костюме импортной стюардессы, за моей спиной. Причём с явным интересом…

– Вольно, – выдал я для начала и продолжил: – Значит, так, товарищи бойцы… Мы получили кодированный приказ – прибыть в точку сбора, находящуюся на территории СССР. Вылетаем по готовности, используя подручные средства, а именно – трофейный военно-транспортный самолёт. По идее, это секретная информация, но означенный приказ содержал и одно важное дополнение, которое я считаю возможным довести до вас. Если совсем коротко – в Союзе сейчас всё не просто плохо, а очень плохо. Ядерного оружия у противника было в десятки раз больше, чем у нас, и хотя им, разумеется, не дали использовать весь их арсенал, разрушения, как легко догадаться, просто чудовищные. По крайней мере, практически стёрто с лица земли большинство крупных городов и вся транспортная и промышленная инфраструктура. И пока нет даже чёткой информации о том, смогло ли уцелеть высшее руководство страны и вооружённых сил…

Тут я сделал многозначительную паузу и максимально строго оглядел небритые лица десантников. Оно, конечно, чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё верят. В наше время их сверстники (или, по крайней мере, изрядная их часть) уже точно начали бы биться в приступе падучей и орать благим матом что-нибудь типа «вы всё врёте, этого не может быть!». А замерший передо мной строй внимал более чем нерадостным словам молча и особого испуга или недоверия на их понурых физиономиях не отражалось. Хотя чему здесь удивляться? Ведь тут все или почти все явно успели увидеть собственными глазами и грибовидные облака над горизонтом, и что бывает после того, как куда-то упадёт ядерный заряд. И более чем наивно было бы думать, что если вся Европа в огне и дыму, то восточнее всё обстоит хоть как-то иначе – они понимали, что шутить я не настроен…

– В общем, товарищи бойцы, – продолжил я своё враньё, стараясь для пущей убедительности употреблять побольше штампов и канцелярщины, свойственных армейской бюрократии советских времён. – В дополнение к приказу нам, в случае если у нас будут такие возможности, предлагается, причём за счёт исключительно «внутренних резервов», то есть, если говорить проще, трофеев, попытаться сделать хоть что-то для дальнейшего восстановления на территории СССР системы связи и оповещения. А поскольку мы обнаружили здесь десять трофейных парашютов, можно попытаться осуществить один из возможных вариантов действий, кратко изложенных в дополнение к этому приказу. Если конкретно, нам рекомендуется вот что: во время нашего перелёта в точку сбора, десантировать на территории СССР, начиная от западной границы и до являющейся нашей конечной целью Оренбургской области несколько человек или мобильных групп, из числа хорошо подготовленных в военном отношении людей, вдобавок знакомых с радиоделом. От тех, кто будет нами десантирован, потребуется найти на местах исправные радиостанции и источники энергии для них. Развернуть радиостанции и ждать…

– Чего ждать-то, товарищ капитан? – спросил, явно выражая общее мнение, рослый курносый десантник, тот самый, единственный, который был в танкошлеме.

– Если кратко – ждать дальнейших инструкций. То, что я скажу дальше, строго секретно. Запоминайте, товарищи. 12-го числа каждого месяца, с 12.00 до 13.00 и с 00.00 до 01.00 часов надлежит слушать эфир на коротких волнах в диапазоне 3,5 мегагерц. Запасная частота – 136 килогерц на длинных волнах. Деталей я знаю не больше вашего, но, если верить полученному мной приказу и дополнению к нему, там вам всё скажут, вплоть до как жить и что делать. Подозреваю, что такие группы сейчас нужны, во-первых, для передачи выжившему населению правительственных сообщений, а во-вторых, для сбора информации на местах. Связь – это в наше время едва ли не самое важное, и её отсутствие обычно губит всё, причём на корню. Были, знаете ли, примеры…

Сказав это, я посмотрел на них ещё раз. И вроде схавали дезу, раз уж особых вопросов не задают. Хотя нет, поторопился, совсем без вопросов всё-таки не обошлось…

– А с какого момента нам это слушать? – спросил рослый боец с глубокой царапиной на правой щеке.

– Конечно, полной уверенности у меня сейчас ни в чём нет и быть не может, а в приказе всё изложено предельно кратко. Мне лишь сообщили, что слушать эфир можно начинать после 1 декабря сего года. Видимо, у кого-то наверху есть некая уверенность в том, что к этому времени боевые действия так или иначе закончатся. Но я не исключаю, что это может произойти и позже. Повторяю, всё, что от вас потребуется – обеспечить радиосвязь, прежде всего в плане материальной части, и ждать. И напоминаю ещё раз – там, куда мы направляемся, всё плохо. И найти исправную радиостанцию будет явно нелегко, поскольку всё работавшее по состоянию на начало войны связное оборудование неизбежно убито электромагнитными импульсами от многочисленных ядерных взрывов. А значит, ищите любые места, где могут быть детали для ремонта или монтажа простейшего радиоприёмника или передатчика – тут может сгодиться буквально всё, от «точек» провинциальных радиолюбителей и мастерских бытовой техники до соответствующих кружков в разных там Дворцах пионеров. Централизованной подачи электричества уже нет, а значит, тут тоже придётся приспосабливаться – использовать в качестве генераторов любые подходящие движки, автомобильные аккумуляторы и прочее, вплоть до ручного или педального привода. Примерно так, как было в довоенные времена, у Папанина на льдине. Хочешь принять или отправить радиограмму – крути динаму пердячим паром. То есть к организации радио связи надо в любом случае подходить комплексно. Кроме того, не хочу никого пугать, но людские потери просто чудовищные, причём везде. Да, в принципе, вы это уже и сами видели. Ваша задача усложняется тем, что, с одной стороны, на местах можно ожидать полной анархии, когда за банку консервов, ведро воды, перевязочный пакет или десяток патронов будут убивать без всяких разговоров. Причём к вам будет повышенный интерес именно из-за наличия у вас на руках оружия и боеприпасов – это такая ценность, которую в ситуации хаоса всегда стремится заполучить любой. В отличие от, к примеру, радиодеталей, которые тоже важны, но их ценность для большинства людей отнюдь не очевидна – жрать радиолампы или стрелять ими, как вы сами понимаете, нереально. С другой стороны, один из долгосрочных прогнозов учёных гласит, что, после того как погаснут пожары, может наступить долгая и холодная зима, которая продлится не три месяца и не полгода, а, скажем, год или даже больше. Таким образом, всё очень непросто, а со временем будет ещё хуже. То есть, что я хочу сказать, – на местах вам придётся не только найти рацию и питание для неё, но ещё и оборудовать себе убежище, в котором вы сможете худо-бедно перезимовать. А для этого необходимо запастись продовольствием, топливом, тёплой одеждой и всем прочим…

Выдав эту придуманную на ходу, на основе исключительно здравого смысла, но без особой «домашней заготовки», страшилку (от некоторого напряжения ума у меня даже заболела голова, или это всё-таки коньячок дал о себе знать?), я ещё раз оглядел строй. И, кажется, ребятишек проняло-таки, тем более что по основным пунктам я нисколечко не врал. Во всяком случае, на их лицах появились признаки не хилой мыслительной работы…

– А почему может быть такая длинная зима, товарищ капитан? – спросил знакомый мне десантник по фамилии Токарев, который тоже оказался в числе добровольцев. Эх, темнота… Хотя это в 1980-е про долгосрочные последствия ядерной войны и прочие «Звёздные войны» (имея в виду, разумеется, не кино от Лукаса, а программу «Стратегической оборонной инициативы») было принято писать в центральных газетах, а вот на двадцать лет раньше – увы…

– Всё просто, – пояснил я, стараясь быть кратким. – Продукты горения, то есть сажа и копоть от охвативших большую часть планеты высокотемпературных пожаров, сейчас поднимаются в верхние слои атмосферы. Причём в диких количествах. Скопившись там, они неизбежно будут препятствовать проникновению на земную поверхность солнечного света. Рано или поздно вся эта дрянь, конечно, уйдёт с осадками в почву и воду, но вот когда именно это произойдёт – никто точно не знает. Это может занять и несколько месяцев, и несколько лет. Однако даже если учёные и ошибаются по этой части, проблему организации зимовки это всё равно ни в коей мере не снимает. На дворе конец октября. Дальше по-любому зима, и даже если она будет вполне обычной по продолжительности, пережить её в условиях, когда всё разрушено, нечего жрать и нечем топить, лично мне представляется более чем проблематичным. Я доступно излагаю?

– Так точно, товарищ капитан. А где же мы найдём рации? – высказался молодой белобрысый боец. Вид у него, как и у большинства остальных, после моих последних слов стал уже не задумчивый, а откровенно напуганный. Н-да, как говорится – читайте фантастику, ребята. Хотя, а чего они здесь вообще могли просчитать на тему атомной войны – каких-нибудь «Фаэтов» гнойного прыща Казанцева? А ведь и верно, тот же «Обитаемый остров» Стругацких был написан году в 1966–1967-м, то есть в этой реальности он не будет написан вообще и конкурентов по этой части у меня, похоже, нет. Так что оставалось только продолжать…

– Да если бы я знал где, – печально вздохнул я ради большей убедительности и понёсся дальше (выпитое, в прямой зависимости от количества и градусов, обычно развязывает язык и весьма способствует произнесению длинных монологов).

– В том-то и дело, что, если бы нашёлся хоть кто-то, способный легко справиться с этой задачей, никаких дополнений к подобным приказам просто не было бы. И никакие добровольцы тоже не понадобились бы. А раз оно есть, значит, всё очень хреново и заниматься этим, скорее всего, просто больше некому. По идее, на территории СССР должно быть энное количество рассчитанных на критические случаи, вроде войны, эпидемий или глобальных стихийных бедствий, крупных складов Госрезерва. Однако сколько их реально и где они вообще располагаются, я, как и большинство из вас, не знаю, поскольку не имею отношения ни к гражданской обороне, ни к партийно-хозяйственному руководству на уровне краёв и областей, которое должно отвечать за всё это. Могу только сказать, что они точно должны быть поблизости от крупных городов, с численностью населения под полмиллиона и больше. В идеале на этих складах должно быть не только продовольствие и медикаменты, но и какие-то запасы топлива, оружия с боеприпасами, транспорт и средства связи. Однако всерьёз надеяться на то, что вам кто-то что-то даст просто так, увы, не стоит. Потому что, если про склады знал противник, их могли запросто уничтожить в числе прочих наиболее приоритетных целей, а если склады попали не в те руки, их могут банально разграбить, если уже не разграбили. Короче говоря, дополнение к приказу подразумевает, что согласившиеся выполнять это задание добровольцы собственными силами найдут и подготовят к работе в конкретных местах какие-нибудь уцелевшие приёмники и передатчики. Где подобное можно найти – я вам уже только что говорил. Соответственно, проявите фантазию и подумайте, где можно отыскать рации и радиодетали, учитывая сложившуюся обстановку всеобщего хаоса и тот упрямый факт, что рассчитывать на чью-то помощь вам вряд ли стоит. Скорее, наоборот, выжившее население начнёт требовать от вас чего-то невыполнимого, на том простом основании, что вы люди военные, с оружием, имеющие какой-то приказ и обязанные защищать простых граждан. А то, что у вас нет приказа заниматься спасением кого-либо, никого точно волновать не будет… В принципе, вы, конечно, можете взять с собой какие-то переносные радиостанции. Но, боюсь, что всё, что вы здесь найдёте, – исключительно натовского производства. А это означает, что к таким рациям в Союзе нет и никогда не было ни запчастей, ни питания. Но это уже ваше дело. Хотите – берите, лично я не против. Если, конечно, эти рации не помешают вам при покидании самолёта и вы сможете тащить их на себе, в дополнение к боезапасу и харчам из расчёта минимум суточного рациона. И, повторяю, товарищи, никто никого не заставляет, и вы можете добровольно отказаться. Но, подозреваю, что для вас это сейчас единственный шанс оказаться поближе к дому, родным и семьям. Не хочу никого пугать, но, как я понимаю, самолёты и даже поезда в ту сторону начнут летать и ходить очень нескоро. Если вообще начнут… А отходить с боями обратно к Рейну – та ещё лотерея, с невеликими шансами на выживание…

– А кого и где конкретно высадят? – спросил тот же Токарев.

– У меня есть всего лишь приказ прибыть в заданный район для получения нового задания. Сесть где-то на полпути мы никак не сможем, поскольку взлётно-посадочных полос уцелело явно раз-два и обчёлся. Поэтому возможно только десантирование на парашютах. Конкретные районы высадки я оставляю всецело на ваше усмотрение. Определяйтесь сами и с составом групп и с местом. Мне это конкретно не определили, единственное пожелание – выбросить людей на примерно равном расстоянии. От Бреста до Оренбургской области примерно две тысячи километров. То есть из расчёта по два-три человека в группе получается четыре-пять групп, которые нужно высадить на расстоянии примерно пятьсот километров друг от друга. Прежде чем решать, прикиньте, кто где жил на гражданке и прочие резоны и обстоятельства. И думайте – будете вы прыгать по два-три человека или по одному. И, по-моему, всё-таки лучше всего высаживаться парами…

– А почему нас только десять? – задал вопрос сильно небритый, чернявый десантник, опиравшийся на пулемёт РПД.

– Потому что больше парашютов у меня нет. Да и те, что есть – трофейные…

– А какие именно парашюты, товарищ капитан? – одновременно выдали два или три человека. Тут уж у них явно проснулся профессиональный интерес.

– Американские…

– Типа Т-10, – уточнила очень кстати возникшая за моей спиной напарница. – Если вам это название хоть о чём-то говорит. Они, в принципе, аналогичны советским, но есть один нюанс – запасных парашютов нет…

– Ну, то есть вы поняли принцип? – продолжил я, смутно припоминая, что эти самые Т-10 действительно более-менее аналогичны применявшимся в наших ВДВ образцам, а на вооружении в Штатах они были с 1950-х и до конца 1990-х годов, если не дольше. – А если что-то непонятно, товарищ лейтенант вам чуть позже всё покажет и растолкует. Ещё вопросы есть?

Кажется, насчёт парашютов бойцы более-менее уяснили. И по их физиономиям было видно – каждый из них уже что-то явно для себя прикидывает. Но вопросов никто пока не задал…

– И вот ещё что, – продолжил я. – Имейте в виду, что какими-то письменными приказами в виде бумажек с казённой печатью, я вас снабдить не могу. Поскольку сам знаю только день, часы и частоты для связи. Вы можете спокойно ссылаться на Главное разведуправление Советской армии или персонально на меня, но я не думаю, что вам это сильно поможет. Вам в подобном деле вряд ли посодействует даже документ, подписанный лично Генеральным секретарём ЦК КПСС товарищем Хрущёвым или министром обороны СССР маршалом Малиновским. В общем, вам всем предстоит очень трудная, можно сказать, почти невыполнимая задача, и действовать вы будете по обстановке, исключительно на свой страх и риск. Так что, если всё-таки есть желающие отказаться – выйти из строя. Предлагаю крайний раз!

Сказав это, я, вдруг, как-то рывком, вспомнил, что тогда «Генеральный секретарь» официально вроде бы назывался «Первым секретарём ЦК КПСС», кукурузный Никита Сергеевич таким вот странноватым образом, в очередной раз пытался отбрехнуться от «тяжёлого наследия сталинской диктатуры», но это ему всё равно ни фига не помогло, и должность Генсека восстановил наш дорогой Леонид Ильич. Вот тебе и тот самый, глупый, могущий стать фатальным прокол, гражданин шпион-самоучка. Или бойцам такие детали по фигу? Я поглядел на лица стоявших передо мной солдатиков. Минута, другая. Нет, никаких вопросов и никто из строя так и не вышел. Значило ли это, что «пронесло», и я всё-таки был убедителен? Скорее всего – да. Хотя бы потому, что ни один из них до сих пор не начал истерить, митинговать и размахивать оружием…

– Но ведь это же могут счесть дезертирством?! – тихо и как-то неуверенно ляпнул тощий боец на правом фланге. На него сразу же зашикали. Дескать, Ванька, ты чего, побойся бога, заткнись…

– Какое, на хрен, дезертирство, товарищ боец? – искренне удивился я. – Мы бы всё оформили, да времени нет, а бумага, вот незадача, слишком хорошо горит. Официально вы все поступаете в моё распоряжение, и сразу предупреждаю – о цели предстоящего полёта даже здесь никому не трепаться! А то, ей-богу, пристрелю в соответствии с законами военного времени! Для всех вы просто летите выполнять некое важное специальное задание – и всё. Куда именно – сами не знаете. О том, чтобы вас снабдили боеприпасами и продовольствием, я договорюсь. Рации, если, конечно, найдутся желающие тащить их на себе, как я уже сказал, ищите сами. Они должны быть в подбитой и брошенной вражеской технике. А вообще, имейте в виду, что хотя война всё ещё идёт, никаких штабов, судя по всему, больше нет и глобальных боевых задач никто никому, при всём желании, не поставит. С кем ещё придётся воевать в этой ФРГ и надо ли это кому-то вообще – тоже не знаю. Но, во всяком случае, команды идти дальше на Запад и форсировать Ла-Манш никто никому уже явно не отдаст. А вот на нашей Родине сейчас творится чёрт-те что, особенно если верить тем лётчикам во главе с целым авиационным генералом, которые недавно улетели отсюда. Так что от любого из вас там пользы куда больше, чем здесь. Верно я говорю?

– Да, товарищ капитан… – почти одновременно выдохнуло несколько солдатских глоток. Ну явное большинство…

– А раз так – все эти гнилые разговоры о том, что вас могут «счесть дезертирами», приказываю отставить. Была бы моя воля – взял бы с собой вообще всех. Но – увы. И парашютов всего десять, и самолёт не резиновый. Считайте, что время, в моём лице, выбрало именно вас! В общем, даю вам ещё десять минут на размышление, и, если отказавшихся не будет, начинаем готовиться непосредственно к вылету! Вольно! Разойдись!

И пока они остались решать – сразу умереть или «лучше, конечно, помучиться», я вернулся к стоявшей возле «газика» напарнице.

– Командир, браво, вы абсолютно верно считаете связь наиважнейшим фактором в условиях ядерной войны. Но что это за дурацкая идея насчёт какой-то там радиосвязи в определённый день и час? – спросила она вполголоса так, чтобы, не дай бог, не услышали кучковавшиеся метрах в сорока от нас десантники.

– А ты возьми да и придумай что-то лучше, раз такая умная! Что им ещё можно было предложить – к примеру, заняться организацией медицинской помощи и складированием уцелевших медикаментов, ценность которых в этих условиях тоже запредельна? Так это как раз абсолютно бессмысленно – количество нуждающихся в медпомощи сейчас такое, что не хватит ни врачей, ни коек, ни лекарств… Рассуди здраво – им же сейчас нужна хоть какая-то цель, пусть и предельно иллюзорная. Так или иначе, теперь им всем будет чем заняться. Начнут искать рации, лампы, питание и как-то обустраивать свой быт. Глядишь, при этом ещё и спасут от смерти кого-нибудь, если, конечно, их самих к тому времени до смерти не ушибут. А будут настраивать рации – могут случайно поймать в эфире какие-нибудь вполне реальные сообщения от штабов гражданской обороны, правительства или армейского командования, если кто-то из них, конечно, вообще уцелел. Услышат, ответят, и, глядишь, жизнь начнёт налаживаться и обретать какие-то контуры. Примерно как в четвёртой части «терминаторского» цикла, той, которая «Да придёт спаситель» – все сидят в полном раззоре и говнище, но всё-таки иногда слушают по радио междоусобные разговорчики Джона Коннора, и от этого людям становится как-то легче – по крайней мере, они точно знают, что не одни, жив кто-то ещё, и всеми ими руководит некто, которого никто не видел, но тем не менее знающий «как надо». Или, скажешь, плохая идея? Ведь оставшись здесь они все тупо полягут, причём ни за грош…

Говоря всё это, я вполне понимал, что пример с Коннором не совсем удачный и где-то даже говённый. Да и откуда про него могут знать в далёком будущем? Но ничего более красивого в моих, слегка взбаламученных коньячком мозгах, увы, не всплыло. Хотя напарнице подобное, похоже, было вообще по фигу…

– А вам не приходит в голову, – спросила она, с несколько ехидной интонацией, – что вы тем самым создаёте на пустом месте не просто миф, а нечто большее? Ведь люди будут упорно слушать эфир на названных вами волнах, в надежде услышать хоть что-то полезное, но при этом не зная, что там ничего нет и не будет, поскольку этот день, час и частота придуманы на бегу непонятно кем, а точнее, вами, в состоянии некоторого опьянения и с целью спасти от смерти десяток солдат. По-моему, на этой почве, со временем, может запросто возникнуть даже некая религия…

Я подумал – а ведь и верно! Разнесут эти бойцы информацию по городам и весям – и начнётся чёрт знает что. Сначала 12-го числа каждого месяца, с 12.00 до 13.00 и с 00.00 до 01.00 часов, они будут ждать, приникая к приёмникам, на коротких волнах, в диапазоне 3,5 мегагерц или на длинных волнах в диапазоне 136 килогерц – сперва приказов и информации, а потом, чего доброго, дойдёт до некоего «откровения» или «божьего слова». А там особо горячие головы примутся искать и сам этот хренов Святой Грааль – «секретный командный центр», «чудо-передатчик», «бога из машины» (да обзовите его как угодно!), который должен научить их «правильно жить». Остаётся лишь уповать на то, что откуда-нибудь некстати не выскочит шустрый поп, немного знакомый с радиоделом, который вполне может воспользоваться ситуацией и повернуть всё это на рельсы привычного мракобесия. Н-да, не всё я учёл, та ещё заруба зарубится, с высокой степенью вероятности… Но вслух я этих сомнений, разумеется, высказывать не стал…

– Да и хрен бы с ним! – браво ответил я на это. – Секта или религия? Ну и пусть! Ведь надо же им будет хоть во что-то верить…

– Ну-ну. А, кстати, почему именно СССР?

– А тебе не всё равно, как и с какой «точки» возвращаться?

– Да, вы правы. Поскольку самый ближний от нас Каффштайн, как и прочие предместья Берлина, сейчас явно превращён в радиоактивные руины, остальные три варианта, в принципе, равноудалены. До портала в Убархе, между Бенгази и Ауджилой, в Ливии или в оазисе Дайерлем, между иранскими Буширом и Набеидом лететь примерно столько же…

Разумеется, в эти пустыни мне не хотелось, тем более что воспоминания о только что упомянутом Дайрлеме у меня остались не самые приятные…

– Ты это, давай, не умничай! – резюмировал я всё уже сказанное. – Значит, решено – уходишь из СССР, через тот, как у вас там выражаются, «спасательный портал», что находится неподалёку от какой-то там заброшенной церкви в пяти километрах от села Змеищево, между Грачёвкой и Бузулуком на территории СССР. Я всё верно вспомнил?

Кэтрин молча кивнула.

Я глянул на часы – ну всё, десять минут прошло. Потому вернулся к бойцам (некоторые из них успели закурить) и спросил:

– Ну что? Отказавшиеся, больные или шибко умные есть?

Молчание было знаком согласия. Значит, все они всё-таки решили рискнуть. То есть, в соответствии с бессмертным заветом товарища Сухова, «помучиться»…

В результате последним актом сей героической драмы стало составление мной списка личного состава, поскольку порядок на войне должен быть, даже если она и последняя. Я принёс из «ГАЗ-69» планшет и начал переписывать добровольцев.

– Рядовой Токарев Алексей Семёнович! – отрекомендовался знакомый мне десантник. Замечательно…

– Ефрейтор Мосин Константин Леонтьевич! – объявил второй, тот самый небритый брюнет с пулемётом РПД. Я чисто механически записывал их личные данные, но тут до меня стало помаленьку доходить. Блин, чего-чего?

– Рядовой Стечкин Борис Федотович! – сообщил мне третий, высокий боец с глубокой царапиной на правой щеке.

Мля-я-а… Да вы что, мать вашу, издеваетесь? Вслух я этого, разумеется не сказал, но, послушав следующих, понял, что это не розыгрыш, а просто какое-то диковатое и не своевременное совпадение.

– Рядовой Шпагин Иван Николаевич! – представился следующий, тощий вояка, тот самый, что недавно спрашивал насчёт дезертирства.

А кроме него, в вызвавшейся на «спецзадание» группе были ещё рядовой Дегтярёв Лаврентий Анварович, рядовой Судаев Станислав Сергеевич, сержант Колесников Валерий Юрьевич (единственный в этой десятке обладатель танкошлема), рядовой Калашников Арсений Андреевич, ефрейтор Симонов Игорь Олегович и несколько выламывающийся из общего «оружейного» контекста младший сержант Максимов Яков Моисеевич.

Зачем мне это вообще было надо – сам не знаю. Наверное, чисто для памяти, поскольку лейтенант Васищев должен сам переписать тех, кого откомандировал в моё распоряжение. Ему это вроде как по должности положено, раз уж за командира подразделения остался…

И в процессе составления списка я всё время ждал какой-то метафизической падлянки – шума приближающихся самолётов, ядерного взрыва или истошного вопля о том, что «сюда идут сто американских танков!». Но земля и небо убито безмолвствовали, и наше дурацкое везение продолжало работать.

В общем, часа через полтора, наскоро похоронив в воронках убитых и собрав в дорогу всё, что возможно, основная часть бравших аэропорт наших сил, оставив подбитую технику, ушла походной колонной в северо-восточном направлении, прямиком навстречу своей судьбе, а, скорее всего – очень скорой гибели. А ещё час спустя, после окончания последних приготовлений взлетели и мы. К этому времени уже стемнело. С рулением по неосвещённой полосе и самим стартом могли бы быть серьёзные проблемы, но только в том случае, если бы на месте пилота у нас сидел обычный человек. А ближе к утру, когда мы были уже над Польшей, наш, идущий над закрывающими горящую землю дымными облаками «Геркулес» слегка тряхнуло.

– Кажется, они сбросили, – безразлично констатировала Кэтрин, не отрываясь от штурвала и вглядываясь в растекавшийся за стёклами пилотской кабины рассвет. И я, без дополнительных разъяснений, понял – Решетников со своими орёликами и «кузькиной матерью» в бомболюках всё-таки долетел до цели. Америка приняла многомегатонный «подарочек». А значит, все эти смерти в Саарбрюкене были не совсем напрасны…

Кому эпилог, кому пролог. Вечно-то я всё усложняю…

«– Ты зачем эту порнуху опять до конца смотришь?

– А вдруг в конце он на ней всё-таки женится?!»

Семейная бытовуха

СССР, а точнее то, что от него осталось. Где-то на границе Куйбышевской и Оренбургской областей. 1 ноября 1962 года

Утро было уже привычным, серым и холодным. И я уже успел заметить, что теперь над землёй постоянно стояла отчётливая пелена то ли дыма, то ли тумана. Воняющий разными оттенками (раньше я вообще не задумывался о том, что палёное может пахнуть столь разнообразно) горелого ветер эту муть не разгонял совершенно, откуда бы он при этом ни дул. Так что, это, похоже, было надолго и оставалось только привыкать дышать всем этим. Но для меня это было, судя по всему, ненадолго.

Хотя я в этих местах раньше (даже и в своём, родном, времени) и не был, здешняя местность оказалась вполне типичной и привычной глазу (как-никак, почти дома, тут до нашего Краснобельска всего-то километров триста пятьдесят, ежели по прямой) – поля с холмами и поросшими редким лесом пригорками, поздняя осень, грачи улетели, ну, и далее по тексту этого стишка из школьной программы.

То, что у моих работодателей преувеличенно-значительно именовалось «заброшенной церковью», обнаружилось именно там, где мы и ожидали её увидеть. И было это всего-то навсего неприметное одноэтажное здание с когда-то, должно быть, увенчанной крестом и куполом невысокой башенкой посередине. Собственно, церковь в этой давным-давно (скорее всего, во времена гражданской войны и агрессивного богоборчеества 1920-х годов) лишившейся окон, дверей, купола и прочих сопутствующих «архитектурных излишеств» краснокирпичной руине, с частично разобранными стенами и чудом сохранившимися ошмётками когда-то белой внешней отделки, мог опознать только наш человек. Ну а для всех прочих (в смысле – «несоветских») внешний вид этих густо заросших дурниной развалин ни за что не указал бы на прежнюю религиозную принадлежность строения, тем более что в СССР 1960-х годов бывшее церковное здание могло быть вообще чем угодно, от клуба до овощехранилища включительно, но только не местом отправления религиозного культа…

По идее, церковь, если это, конечно, не какой-нибудь там Спасо-Преображенский монастырь, который должен был находиться где-то в этих местах (про него я вспомнил чисто рывком, без малейшей, конкретной привязки к местности), просто так, на отшибе, ставить как-то не принято. Всё верно – у меня было ощущение, что очень давно здесь всё-таки был некий населённый пункт (то самое село, которое как раз и отличается от простой деревни наличием церкви), но сейчас на обширной пустоши вокруг руин не было ничего, кроме серой, густо разбавленной репейником и прочими сорняками осенней травы в половину роста человека. Напрашивался закономерный вывод, что деревянные дома могли когда-то сгореть (тоже во время «гражданки», или потом вся эта разруха-коллективизация-индустриализация и прочая «борьба с вредителями всех мастей без помощи дуста»?), после чего село как раз и переместили чуть в сторонку (что выглядело относительно логично, тем более что при советской власти наличие церкви уже не входило в число непременных атрибутов жизни и быта), а вот церковь уцелела лишь потому, что была кирпичной. Правда, куда тогда делись, скажем, печи? Или их разобрали в первую очередь? Хотя гадать не имело смысла. Ведь с тех пор явно прошло почти полвека, а за это время стирается до основания что угодно, вплоть до чего-то совсем уж железного…

Тем более никаких дорог, тропинок или, к примеру, относительно свежей колеи от колёс или тракторных гусениц сюда не вело. И это говорило прежде всего о том, что люди не забредали сюда уже очень давно, даже с предельно простой целью, типа справить нужду или своровать немного кирпича – ну не интересно им здесь. А значит, место для оборудования своего портала эти ребятишки из «дальнего хронодалека» выбрали вполне себе верно. Малолюдие в этом деле главное.

Росшие вокруг развалин редкие облетевшие деревья (в основном, как я сумел рассмотреть, берёзы, с их бело-чёрными стволами) ещё больше усиливали ощущение общей покинутости и заброшенности.

Ну а пресловутое село Змеищево, которое вроде бы должно было быть где-то максимум в четырёх-пяти километрах от нас, не иначе за ближними буграми и высотками, не просматривалось даже в бинокль и пока что никак не проявляло себя, даже в виде далёких огонёчков в темноте (ну это как раз понятно – электричество кончилось, начался коммунизм минус электрификация, то есть – советская власть в чистом виде, полная темнота) или брехливого собачьего лая (неужели уже успели съесть или пустить на консервы всех цепных бобиков, никогда не поверю, что это село населено исключительно корейцами?!). Сдаётся мне, конкретно струхнувшие от всего произошедшего в последние дни колхозные пейзане пока предпочитали сидеть тихо, стеречь оставшиеся в погребах харчи и ждать начальственных указаний. Ну а поскольку какие-то «указивки сверху» (райцентр-то теоретически мог и уцелеть, а вот областной вместе с обкомом точно перестал существовать) вряд ли последуют, дальше, следуя законам человеческой природы и элементарной логики, поселяне потихоньку возьмутся за топоры и вилы (а любой, имеющий охотничье ружьё, сразу же станет некоронованным королём) и начнут перманентный процесс передела и отъёма всего, что плохо лежит. И первыми жертвами этого процесса неизбежно падут любые, неосторожно гуляющие по здешней местности чужаки. Хотя я мог и ошибиться на их счёт – в конце концов, это же советские люди, а не озверелые западные мещане. Хотя, если честно, потеря человеческого облика в подобных ситуациях – исключительно дело времени…

В любом случае близкое знакомство с местными селянами в наши планы не входило.

Собственно, все эти грустно-поэтичные пейзажи я наблюдал и оценивал уже после того, как мы достигли заданного района и Кэтрин мастерски посадила «Геркулес» на брюхо посреди какого-то вспаханного поля. Поскольку в баках самолёта ещё оставалось некоторое количество горючего (учитывая преодолённое расстояние, даже с учётом некоторых «крюков» маршрута, топлива мы имели с почти двойным запасом, тысяч на пять с лишним километров), мы продырявили один из крыльевых баков самолёта, а затем, отойдя на безопасное расстояние, подожгли С-130 осветительной ракетой. Даже в ситуации полного бардака и хаоса всеобщей ядерной войны, кому бы то ни было совершенно не стоило видеть самолёт с вражескими опознавательными знаками в глубине советской территории. Если рассуждать здраво, алюминиевых обломков с буквами US AIR FORCE по всему СССР сейчас должно было валяться довольно много, причём в самых неожиданных местах, но мало ли кто и чего может подумать при виде подобного и куда именно сей «общественник» побежит «рапортовать» о столь интересной находке? Даже если власть и на последнем издыхании, соответствующие инстинкты всё ещё должны срабатывать, по крайней мере у определённой категории граждан…

Уничтожив таким образом аппарат, мы, стараясь путать следы, ушли довольно далеко от места посадки, а затем, убедившись, что за нами никто не идёт, да и вообще во всей округе нет ни единой живой души, которую мог бы заинтересовать взрыв и пожар, остановились на отдых. Ну, если сказать точнее, спал я, а напарница безмолвно охраняла мой сон.

После того как, спустя пять или шесть часов, я наконец проснулся и умылся отдающей резиной (прокладка на пробке армейской фляги всегда даёт такой специфический привкус) немецкой водой из указанной фляжки, можно было подвести и некоторые итоги «проделанной работы».

В общем, тех десятерых ребят, которые добровольно повелись на мою туфту, мы десантировали вполне благополучно. Ну, то есть как «благополучно»… Всё, что я мог утверждать вполне определённо, – весь личный состав относительно штатно покинул борт самолёта и над ними раскрылись купола парашютов. А вот что с ними стало потом, на земле, оставалось только гадать. Хотя какие тут варианты? Или сразу убьют (особенно если, на свою беду, нарвутся не на тех), или помрут потом от холода, проникающей радиации или прочих сопутствующих факторов. В успех всего того, о чем я им столь складно наврал, я лично верил слабо. Хотя, как пелось в той песне, каждому-каждому в лучшее верится, если взрывается ядерный фугас. Вдруг хоть кто-то из них всё-таки доберётся до своих домов или семей-родственников и в результате умрёт счастливым?

А что на грешной земле сейчас, в принципе, было маловато хорошего – это уж и к гадалке не ходите. Сквозь облака и дымную пелену в ночной темноте, сверху, из кабины С-130, чётко просматривались сплошные россыпи мерцающих огней и огоньков. И, вполне осознавая, что тут накануне случилось, было понятно, что это отнюдь не свет чьих-то, вызывающих нежные чувства в душе поэтов-песенников, окон больших городов, или уличные фонари и вывески, а вовсе даже наоборот – сплошные пожары, большие и малые очаги возгорания после массированного применения сами знаете чего.

Именно поэтому мы всё-таки старались производить выброску людей в тех местах, где никаких пожаров особо не просматривалось.

Первых двух человек, Максимова и Судаева, мы высадили, едва перелетев польско-советскую границу, над Белоруссией, где-то в районе, возможно, памятной кому-то (не знаю как вы, но лично я вспомнил) по перестроечному фильму из жизни провинциальных гопников «Меня зовут Арлекино» железнодорожной станции Поречье, северо-восточнее города Гродно. Железнодорожная ветка от польской границы через Гродно на Вильнюс и небольшое ответвление на северо-запад в сторону Друскиненкая, по состоянию на середину 1990-х это была даже не пресловутая «задница мира», а скорее «Тупик нечистой силы 13» из детской киносказки про новогодние приключения Маши и Вити…

Ещё двое, Колесников и Шпагин, покинули наш борт в районе Рудня-Голынки, западнее Смоленска.

Трое, Калашников, Симонов и Дегтярёв высадились между Дросково и Ливнами в Орловской области.

Про перечисленные два места не могу сказать вообще ничего, кроме того слишком явного факта, что это тоже была глухая провинция. Тут моя логика была предельно простой – чем дальше от любых, достойных водородной бомбы или ракетной боеголовки, стратегических целей, тем дольше эти ребята проживут…

Примерные места выброски я каждый раз отмечал красным карандашом на довольно крупной карте СССР, которой успел снабдить меня перед своим уходом в полное небытие на просторах спалённой войной Европы лейтенант Васищев. Разумеется, делал я это исключительно для себя, чисто для памяти. Отчитываться мне всё равно было не перед кем…

Районы Ленинграда и Москвы, на которые добрые и богобоязненные американцы явно не пожалели оружейного плутония, походили с воздуха на точки недавнего извержения вулканов – гигантские пожары, бушевавшие там, имели явный малиновый оттенок. Высаживать живых людей на эти пустоши, а точнее, в свежие, фонящие кратеры, было явно ни к чему, и поэтому к Питеру мы близко даже не подлетали, а Москву обошли стороной, с севера, сделав изрядный крюк.

Одного человека, Стечкина, высадили где-то между Пронино и Судиславлем, северо-восточнее Костромы, поскольку сплошные пожары заканчивались только там. Почему этот парняга решил остаться в полном одиночестве – фиг его знает. Но, раз уж это было делом сугубо личным и добровольным, уточнять этот момент я не стал. Раз есть хоть какой-то выбор – пусть каждый сам определяет, как именно умрёт…

Ну, и крайних двоих, Токарева и Мосина, мы десантировали в районе Сурское-Карсун, в Ульяновской области. Тоже в стороне от проезжих и железных дорог, хотя от наверняка снесённого супостатами под чистую Ульяновска (а что ещё могло столь сильно догорать слева от нас, на пределе визуальной видимости, где-то за горизонтом, в момент этой самой выброски?), по моим подсчётам, было не так уж и далеко – километров семьдесят пять – восемьдесят.

Все десятеро десантников имели по полтора-два боекомплекта на каждый наличный ствол, по нескольку ручных гранат, холодное оружие и жратву из импортных и отечественных пайков, из расчёта, «сколько выдержит парашют».

Кроме того, три группы, которые высадились в Белоруссии, в Орловской и Ульяновской областях, всё-таки взяли с собой американские переносные рации типа AN/PRC-25, с некоторым запасом батарей питания и запчастей. Для последнего бойцы раздербанили с десяток найденных в округе саарбрюкенского аэропорта однотипных раций. Однако как именно это могло облегчить их дальнейшее существование – даже не знаю…

Так или иначе, теперь совесть моя была чиста, хотя кто-то и может посчитать всю эту затею со стихийным десантом просто идиотской прихотью. Чистоплюи скажут – зачем вообще такие ужимки и прыжки? Какая разница, где этим солдатикам лучше умереть, раз впереди у них всё равно ничего, кроме ядерной зимы? А я скажу так: а вдруг кто-то из десятерых всё-таки не только выживет, но ещё и сможет хоть чем-то помочь другим, уцелевшим бедолагам?

Поскольку вспышек и грибов от новых атомных взрывов мы по пути больше не видели, было чёткое ощущение, что активная фаза ядерной войны более-менее завершилась, причём по всему миру. Летать явно было больше некому, не на чем да и не за чем. А запускать ракеты – тем более. Забомбившие друг друга в каменный век противники смирно лежали в руинах и были скорее мертвы, чем живы.

Ни малейших признаков активности ПВО мы тоже не обнаружили с самого начала нашего пути, ещё над ГДР и Польшей. Если и в США было примерно то же самое, неудивительно, что пара «Медведей» бравого генерала Решетникова смогла достигнуть своих целей.

Вообще, на С-130 стояла достаточно совершенная для того времени аппаратура предупреждения о радарном облучении, но за всё долгое время нашего перелёта она ни разу не подала голоса. Хотя после убойных электромагнитных импульсов, да ещё и в условиях сильного радиационного фона, единичные РЛС, которые могли, чисто случайно, уцелеть, вряд ли были способны работать эффективно даже в том случае, если бы не накрылась централизованная подача электроэнергии.

И точно так же радиационные помехи намертво глушили любую радиосвязь. Но при этом, гоняя во время перелёта бортовую рацию по самым разным диапазонам и лихорадочно вслушиваясь в эфир, я всё-таки достаточно часто натыкался там и сям на обрывки морзянки и голосовых радиопереговоров. Их было, наверное, сотни, на разных языках, но говорили они все примерно об одном и том же.

Как правило, это были откровенно панические доклады по линии гражданской обороны о понесённом ущербе и организации помощи тем, кто пережил весь этот ужас. Выходит, кто-то всё-таки не просто выжил, но и пытался что-то делать (вопрос – насколько быстро они поймут, что спасти всех уцелевших не удастся?), а значит, и судьба наших десантников могла иметь какие-то варианты…

И лишь однажды, где-то в районе между Иваново и Гороховцом, после нашей предпоследней выброски, я имел возможность усомниться в полном уничтожении советской ПВО. Поскольку именно там вблизи от нас, совершенно неожиданно, пролетел одиночный серебристый «МиГ-17» с красными звёздами и бортовым номером «66». Атаковать нас он явно не успел, поскольку Кэтрин тут же снизилась и увела «Геркулеса» в закрывавшие тлеющую землю дымные облака – незапланированная посадка в качестве нарушителя на некоем уцелевшем аэродроме и последующий допрос с участием каких-нибудь уцелевших «официальных лиц» и доказыванием того упрямого факта, что ты не верблюд, в наши планы категорически не входили.

И хотя наш алюминиево-красный С-130 был крупным и заметным, больше этот истребитель мы не видели.

Из этого я сделал вывод, что его пилот либо явно потерял нас (бортовых радаров на большинстве «МиГ-17», не считая вариантов П, ПФ и ПФУ, вообще не стояло, да и характеристики у этих БРЛС первого поколения были, скорее, как у самых примитивных радиоприцелов), либо вообще появился не по нашу душу. А поскольку никакими радиопереговорами (по крайней мере, я ничего такого услышать не успел) появление этого «МиГа» не сопровождалось, сие могло означать только то, что с земли «семнадцатый» особо не наводили, и, скорее всего, он был вообще поднят для чего-то типа «визуальной разведки обстановки» – примерно то же самое мы ранее уже видели в небе над ФРГ. В целом всё это наталкивало на весьма печальные мысли.

Хотя, тоже увидевшие в иллюминаторы пролетевший мимо истребитель знакомого облика, составлявшие крайнюю пару, Токарев и Мосин покинули самолёт несколько воодушевлёнными. Видимо, ребята подумали, что раз какие-то ошмётки «несокрушимой и легендарной» всё ещё пытаются изображать активность, их скорбный труд может закончиться не так уж и плохо. Переубеждать их я, благоразумно, не стал…

В общем, до руин церкви было с километр, и я, успев изрядно озябнуть, несмотря на свою кожаную куртку, сидел на поваленном стволе берёзы, тупо разглядывая то, что притащил с собой.

Напарница в своём предельно неуместном здесь прикиде эфэргэшной стюардессы (и вот ей-то точно было не жарко и не холодно), изящно поворачиваясь на каблуках, прогуливалась чуть в стороне от меня (там, где трава была пониже и пожиже), видимо, не желая мешать горестным раздумьям, наблюдая и явно что-то прикидывая (а она, как я уже давно успел понять, 24 часа в сутки функционировала в режиме перманентного слежения и анализа обстановки), в явном ожидании дальнейших распоряжений. Но, спрашивается, а что я мог приказать? Всё, мы на месте, и, как тот астронавт на Луне, я мог сказать – вот мы и здесь, и что дальше? Миссия выполнена, теперь остаётся только разойтись в разные стороны, она налево, я направо. Как в песне – кто на Запад, кто в другую сторону…

Но тогда зачем я собирал и пёр сюда всё это? Разумеется, мы вернули владельцам все неизрасходованные в тяжких, но кратких уличных боях того, последнего дня, противотанковые причиндалы – представить человека в здравом уме, таскающего на себе РПГ-7 или РПГ-2 с боекомплектом, сложно. Если, конечно, на дворе не 1984 год, мы не в ДРА, а ты не душман, топающий в сторону дороги через Саланг, на подвиги во имя Аллаха и окопавшихся в Пешаваре бородатых вождей.

В общем – два автомата («АК-47» и «АКМ»), к которым у меня было припасено десять обычных магазинов, по одному в каждом автомате, три в подсумке на поясе и остальные в американского армейского образца рюкзаке, который я предпочёл отечественному вещмешку исключительно из-за его больших размеров. Кроме этого в рюкзаке лежало два снаряжённых «барабана» от пулемёта РПК и ещё сотня «калашниковских» патронов россыпью. Часть времени нашего перелёта я «развлекался» тем, что набивал рожки. И все патроны были из тех самых двух циночков с маркировкой «57-БЗ-231» – я был оснащён исключительно бронебойно-зажигательными 7,62-мм боеприпасами, то есть любого противника в каске и бронежилете я мог ушатать шутя и навылет.

Кроме того, у меня был АПС в кобуре, пять картонных пачек «макаровских» патронов (по 16 штук в каждой) к нему, пять гранат Ф-1 и запалы. Ещё я взял с собой с килограмм похожей на пластилин импортной пластиковой взрывчатки и несколько взрывателей из запаса, так и не пригодившегося Кэтрин. Плюс штык-нож, нож разведчика и швейцарский армейский нож (он же SAK) марки Victorinox – этакий красный складничок с десятком лезвий и швейцарским гербом, удачно найденный напарницей где-то в аэропорту.

Оставшееся пространство рюкзака я плотно набил сверхкалорийно-сверхбодрящим шоколадом, кое-какими консервами и прессованно-сушёным мясным продуктом из американских лётных и армейских пайков, благо было из чего выбирать. Плюс две фляги с коньяком и одна с водой (эта была у меня на поясном ремне), разные там спички-зажигалки, полкило соли, несколько маленьких пачек сахара-рафинада, куски мыла, курево, осветительные ракеты с ракетницей и небольшой «комплект первой помощи», набранный по аптечным ларькам того же аэропорта. Кроме бинтов, антисептиков и прочего аспирина, я сумел набрать и некоторое количество антибиотиков – по крайней мере, импортный тетрациклин и метициллин там нашлись.

А ещё я, ещё при отбытии, приторочил к рюкзаку свернутый стандартный для флота и Корпуса морской пехоты США бронежилет моего размера марки М1955. Найденный в одном из брошенных в саарбрюкенском аэропорту штатовских бронетранспортёров – вещь теоретически полезная, но при всём при том лишних три кило веса…

По идее, все эти ништяки могли очень сильно пригодиться, если бы нам, скажем, пришлось пробиваться с боем, шумом и пылью, к месту, где был оборудован портал. Собственно, из этого самого крайнего варианта я и исходил, набивая котомку и магазины.

Но в результате всё обошлось вообще без стрельбы и воинственного дрыгоножества с рукомашеством. Так что теперь это огнестрельное великолепие оказалось особо и ни к чему. Напарнице оружие и патроны больше вообще не требовались, поскольку она явно намеревалась уходить налегке.

Нет, это, конечно, здорово, когда большую часть тяжестей прёт на себе удачно оказавшийся в твоём распоряжении биоробот – сбыча мечт в стиле «Приключений Электроника». А вот таскать на собственном горбу, да ещё и без ясной цели, всё это добро плюс пару автоматов, было, культурно выражаясь, реально затруднительно. Хотя уже перед посадкой мне в голову всё-таки пришла одна сумасшедшая мысль. Чушь, конечно, ну а вдруг?

– Ну что, на этот раз, я так полагаю, всё? – спросил я у подошедшей Кэтрин.

– Наверное…

– Тогда вот что. Такой странный вопрос – а если я попробую переместиться через этот ваш портал лет на десять вперёд, у меня это получится?

И вот здесь я, честно говоря, ожидал какой-то бурной реакции. Например, что она заявит – не получится, и всё тут! Или просто, без лишних слов, возьмёт да и засадит мне девять граммов в лоб, и я очухаюсь уже дома. Должно же у этих фиговых прошлоходцев быть хоть какое-то понятие о секретности и сохранении служебной тайны? Но, к моему безмерному удивлению, ничего такого не произошло – напарница при этих моих словах как-то странно (я бы сказал – сочувственно-понимающе) посмотрела на меня, но почему-то нисколько не удивилась подобному вопросу.

– Честно говоря, командир, я не представляю, как лично вы осуществляете свои перемещения. Почему-то каждый раз, когда вы появляетесь, аппаратура слежения не фиксирует ничего, притом что, как я уже говорила, все основные параметры у вас, по меркам вашего времени, очень средние…

Ага, просто проговорилась или действительно пребывает в недоумении на почве непонимания? То есть, выходит, что я для них всё-таки некий «феномен», и способ, которым я «перепрыгиваю» сквозь время, мягко говоря, не типичен для них и среди руководства «хрононавтов из будущего» категорически не афишируется? А так оно, судя по всему, и есть, если даже эта бионическая мадам, которая всё знает и всё видит, совершенно не в курсе дела. Очень интересно…

Осознание того, что ваш покорный слуга представляет собой «неизвестную величину», конечно, было ценной и где-то даже лестной информацией, которая, впрочем, не давала мне ничего нового в глобальном смысле. При всей своей «исключительности» я уже успел усвоить, что каждый раз меня всё равно «наводят» откуда-то извне, причём неким неизвестным мне способом. И при этом мне оставалось совершенно не ясно, кто я вообще такой, как именно это делаю и зачем я им, а тем более при наличии в далёком будущем столь разнообразных и совершенных технических средств, вроде этих самых порталов? Но какими-то убедительными объяснениями та же Блондинка себя до сих пор особо не утруждала…

– Как я это делаю – не спрашивай, сам не до конца понимаю. Просто ответь на конкретный вопрос. Если попробую – получится?

– А почему нет. Никаких противопоказаний не вижу. Только зачем это вам?

– Допустим, я хочу досмотреть это печальное кино на тему горького катаклизма до конца. Ведь никто из живущих в моём времени не видел, что реально бывает после ядерной войны. Разные там, навязшие в зубах, Чернобыли здесь не в счёт. Ведь это же по меньшей мере познавательно и интересно. Ну, по крайней мере, мне. И тем более надо же выяснить, выживет ли вообще хоть кто-нибудь после такого кошмара?

– А столь весомое количество боеприпасов вам необходимо для некоторой корректировки тамошней демографической ситуации? – уточнила Кэтрин с несколько ехидной интонацией, кивнув в сторону рюкзака с прислонёнными к нему автоматами.

– Или, как вариант, для бартера. И я знаю, что ты скажешь – раз в будущем, после нескольких войн с применением ядерного и не только оружия, произошедших в промежутке между мной и вами, всё-таки остался кто-то, чьи продвинутые технологии позволяют перемещаться во времени, посылающий меня на эти задания, значит, и в этом случае кто-нибудь да выживет…

– Вы правы, командир, люди – крайне живучие существа. По крайней мере некоторые из них. Ну и зачем это вам, раз вы всё и без того правильно понимаете?

– А я хочу своими глазами посмотреть, понимаешь? В подробностях! Интересно узнать, как перенесёт самый тяжкий удар в своей истории СССР 1960-х годов. По крайней мере, в этом, конкретном, варианте реальности!

Сказав это, я подумал, а ведь я, скорее всего, добросовестно заблуждаюсь. Поскольку ориентируюсь в лучшем случае на стереотипы – глупые книжки и разные там сетевые игры-стрелялки. Но там, куда я собрался, повинуясь, честно признаюсь, дурацкому, сиюминутному порыву, всё будет совсем не так…

– Командир, вы экспериментатор или просто мазохист? – уточнила Кэтрин, как обычно без тени иронии.

– Ты поговори у меня! Чужие слабости надо уважать! Может, я и то и другое, или у меня просто совесть есть! Не забывай, что всё это заварилось не без нашего с тобой участия!

– Те, кто всё это, как вы выразились, «заварил», теперь благодаря нам мертвы. О сути нашей миссии вы знали заранее, а большего мы сделать не могли. Да нам, если вы не забыли, и не ставили ни каких глобальных задач. Увы, но вы должны понимать, что буквально все возникающие альтернативные реальности – всего лишь неизбежное следствие глупых попыток изменить настоящее путём воздействия на прошлое. А вам, командир, там, куда вы столь опрометчиво решили отправиться, потребуется не сочувствие к ближним или наличие совести, а исключительно крепкие нервы и максимально притуплённое чувство брезгливости, уж поверьте мне. И, боюсь, что вам сильно не понравится то, что вы там увидите…

– Ну, за это у тебя пусть голова не болит. Я уже на нескольких серьёзных войнах побывал, авось переживу и это. Так ты не ответила – смогу я осуществить это перемещение с помощью вашего пресловутого «спасательного портала»?

– Да. Сможете. Только имейте в виду, что эта альтернативная реальность появилась после 27 октября 1962 года. И с этого места вы сможете перемещаться в будущее только в её узких рамках. Ну а если вернуться в точку ранее этого дня, у вас будет уже два возможных варианта. Но вторым номером будет тот вариант будущего, который привычен для вас, где пресловутый Карибский кризис остался политико-дипломатическим и не перерос в боевые действия. Ну а далее всё шло так, как вы помните. Предупреждаю, есть и другие «развилки», но все они находятся ранее 1962 года и вас, как я понимаю, сейчас особо не интересуют…

– Правильно понимаешь. И что надо делать?

– Идёмте. Тут нет ничего сложного.

Да кто бы сомневался…

Я поднял на плечи рюкзак и автоматы. После чего, ощущая их почти чугунную тяжесть, двинулся за напарницей. А всё жадность виновата, а точнее – дурная привычка хапать впрок, и ртом и жопой…

Мы двинулись отнюдь не к руинам церкви, а куда-то вправо. Отошли метров на триста, так что развалины стало почти не видно за росшими в этом месте берёзами. Некоторое время напарница ходила по траве, явно что-то высматривая. А тем временем в моей голове появились смутно знакомые, псевдоэлектрические импульсы, а потом и противный шум, сопровождающийся ощутимо железным привкусом во рту. Слава богу, кажется портал проявил себя…

Но под ногами, как и в тот раз, когда я впервые ознакомился с порталом, было пусто – умершая осенняя трава, прихваченная первыми ночными заморозками, и более ничего…

– Вот здесь, станьте на колени и поводите ладонью правой руки сантиметрах в десяти над почвой! – сказала Кэтрин из-за моей спины, указывая острым носком модельной туфли, где именно надо искать. Сам бы я это место нащупывал очень долго…

– Да помню я! – ответил ваш покорный слуга, с заметным облегчением уронив на землю груз и оружие.

Потом встал на корточки и пошарил ладошкой по жёстким, бурым метёлкам овсянки и прочего разнотравия.

– Тепло почувствовали? – спросила Кэтрин.

– Да, – ответил я, привычно ощутив исходящее от травы какое-то искусственное, явно электрического происхождения тепло.

– Растопырьте пальцы, опустите руку на землю и немного подержите в этом положении!

Смутно соображая, что она таким образом стихийно восстанавливает мои навыки (которых, если честно, особо и не было) в управлении порталом, я проделал и эту несложную манипуляцию. И всё было как в тот, первый, раз – тепло из ладони ушло, а прямо из травы за секунду возникло нечто полупрозрачно-тёмное и плоское (явно что-то голографическое), смутно похожее на сенсорный экран. И на этой тёмной пластине бледно светились три индикатора – белый, красный и зеленый.

– Что дальше, радость моя? – спросил я.

– Ткните пальцем – один раз в красный и два раза в зелёный.

Я подчинился, уже помаленьку припоминая, как и что следует делать. Ну да, вместо индикаторов на панели возник квадрат из десяти цифр, привычного вида, от 1 до 0.

– Код 719666 по-прежнему годится для всех порталов или сменили? – спросил я, явно гордясь собой. Ещё бы – без малейшей посторонней помощи вспомнил шесть цифр, какое достижение!

– Да, указанный код работает. Во всяком случае – пока. Набирайте.

Набрав цифры, я с минуту ждал реакции. И ну, точно, метрах в сорока от нас, словно из ниоткуда, появилась, будто сгустившись из воздуха, будка с плоской крышей, без окон, но с дверью, сколоченная из потемневших от времени досок. Натуральный сельский нужник или небольшая сараюшка. Ну да, куда же в столь сложном деле без конспирации?

– А что делать потом? – спросил я.

– Первой сейчас уйду я, и на этом моя нынешняя миссия закончится. Прибор, вмонтированный в наручные часы, остаётся при вас. Как им пользоваться, вы, надеюсь, не забыли? А ещё вам очень пригодится, например, вот это…

С этими словами она полезла в свою сумочку, наличия которой при ней я особо не заметил. И совершенно напрасно, поскольку в любой дамской сумке всегда вполне может находиться нечто, способное спокойно убить или обездвижить здоровенного мужика…

– И что это? – спросил я, разглядывая протянутую мне полупрозрачную овальную фиговину, похожую на лейкопластырь. Размер примерно четыре на два сантиметра, на ощупь тёплая и совершенно невесомая.

– Прилепите на правый висок, между бровью и ухом. Лучше ближе к волосам, чтобы было незаметнее…

Ага, где-то я подобное уже слышал, причём было это не сильно давно…

– Опять какой-нибудь пресловутый «СНА»? – уточнил я. – «Стрелковый наблюдательный адаптор», с которым я, было дело, познакомился в карельских снегах?

– Не совсем. Сленговое обозначение этой штуки среди рядовой агентуры – «Вервахт», от «Warter» «Wachter» то есть, в переводе с немецкого «сторож». А в технической спецификации данный прибор именуется «ИКНС», он же «Индивидуальный круглосуточный наблюдатель-сигнализатор». Как правило, выдаётся агентам-индивидуалам, которым предстоит долгое время действовать в одиночку на враждебной территории…

– И как это чудо враждебной техники работает?

– Принцип в основном тот же, что и у «СНА», только функций значительно больше. Включается лёгким нажатием пальца, отбой – повторное нажатие. Но выключать «ИКНС» совсем категорически не рекомендуется, ведь в вашем случае лучше круглосуточно контролировать обстановку вокруг.

– Круглосуточно? Так ведь «СНА», как мне объясняли ваши бравые синтетические ребята, вроде как нельзя держать включённым всё время, поскольку он «плохо влияет на существ вида homo sapiens», вызывая усталость глаз, мигрени, повышенную сонливость и прочие нехорошие побочные эффекты.

– Всё верно, но «Вервахт» – более совершенная система. В ней все отрицательные моменты минимизированы. Работает за счёт энергии человеческого мозга. Основана на сканировании теплового фона окружающей среды. Так же, как и «СНА», легко отслеживает перемещения всех живых объектов, но в радиусе не одного, а пяти километров. Невзирая практически на любые преграды. Серьёзной помехой может быть только толстый слой железа или бетона. То есть то, что находится под землёй, в толстостенном здании без окон или, например, в танке с закрытыми люками, вы так просто не увидите. Однако при наличии там амбразур или смотровых щелей «ИКНС» способен определить, есть ли внутри инженерного сооружения или бронеобъекта что-то живое. При этом система отслеживает любую возможную опасность, от неблагоприятных погодных условий до наличия критического уровня радиации или химического загрязнения местности, выделяет и идентифицирует её. Нейтрально настроенных людей и животных прибор обозначает зелёным цветом, имеющих некие агрессивные намерения – оранжевым, а вооружённых – красным. Движущуюся технику выделяет тёмно-серым. Основные характеристики любой цели определяются автоматически. На расстоянии менее километра можно слушать человеческую речь и любые другие звуки…

Ни фига себе, подумал я. То есть я теперь буду знать не только кто передо мной, но и чем он вооружён! Полезная опция, ничего не скажешь. Только с чего это она столь заботится обо мне? Или те, кто в данном случае думают за нас, как-то умудрились просчитать и предусмотреть заранее этот мой «стихийный порыв»?

– Стоп, – уточнил я. – Это какие такие «характеристики»?

– Применительно к виду homo sapiens – рост, вес, пол, возраст, направление движения. Применительно к оружию определяется его вид, тип и основные данные – боезапас, возможная дальность стрельбы и прочее. То же самое происходит с техникой и транспортом…

Желая проверить её слова, я нажал на приклеенную к виску фиговину. Вот интересно, а как умный прибор определит её саму? Посмотрев на напарницу, я тихо офигел. Её силуэт чёртов «Вервахт» неожиданно обозначил голубым цветом, без указания каких-либо характеристик. Чего-чего? Вот тебе и сторож хренов…

– Не понял?! – изволил удивиться я. – Это почему голубой цвет?

– Да, забыла предупредить. Своих, то есть тех, кто проходил через аппаратуру для хроноперемещения, данная система обозначает голубым цветом…

– Как это символично! – предельно серьёзно выдал я, стараясь не заржать. Стало быть, свои у них – сплошь голубые? Как там было, у Штирлица, про голубые ели – голубые не только ели, но и пили? Признаю, что те, кто всё это создавал, избытком юмора явно не страдали, или у них, в этом будущем, тоталитарная толерантность победила окончательно, оставив один, единый для все пол, где все эти нежные цвета и оттенки больше не играют никакой роли? Опять же, интересный нюанс – раз эта система не определяет, что за «свой» перед тобой и чем он вооружён, значит, она оставляет работодателям некую «свободу манёвра». Вот это уже было открытие из разряда неприятных…

– Разберётесь, командир, – сказала Кэтрин, явно не желая особо вдаваться в детали. – Повторю – лучше не выключайте и не снимайте «ИКНС». Он будет предупреждать вас об опасности даже во время сна…

И здесь я вдруг понял, что прибор действительно работает, поскольку невзначай уловил в небе какую-то зелёную отметку, невидимую визуально. И сразу где-то в моей бедной голове защёлкали вводные, из которых я понял, что это corvus cornix, птица из семейства врановых, а если совсем просто – ворона серая, размах крыльев около метра, пролетает мимо, враждебных намерений не имеет, дистанция 920 метров. Одновременно я почему-то осознал, что, если сейчас пальну по этой вороне из «калаша» – попаду с одного выстрела. «ИКНС» странным образом поднимал мою самооценку в роли снайпера…

– Ладно, и что дальше? – спросил я.

– После того как я войду в камеру перемещения портала и процесс моей переброски завершится, последует привычный звуковой сигнал. Сразу после этого можете действовать. Ткнёте два раза вот сюда – в белый индикатор. – И напарница показала, куда именно.

– Там появится строка для ввода полной даты, жёлтого цвета, – продолжала она. – Введёте дату точки вашего прибытия. После этого нажмёте на красное и введёте код 110011. Потом идёте в будку. Там внутри, на панели, только один индикатор – белый. Нажмёте на него один раз растопыренной левой ладонью и переместитесь. Переместившись и выйдя из будки, найдёте такую же панель, как здесь. Наберёте на ней код 103401, когда цифры исчезнут, три раза нажмёте на белый индикатор, портал перейдёт в режим маскировки, и всё закроется. Да, если вы вернётесь в точку, до 27 октября 1962 года, там строка для ввода дат будет зелёного, а не жёлтого цвета, и оттуда можно будет перемещаться уже в рамках той реальности, что с самого начала привычна вам и где этой войны не было. Принцип вы, надеюсь, поняли, все коды универсальные, процедура стандартная. Думаю, справитесь. Вопросы есть?

– Да вроде нет…

В принципе, всё, что она сказала, было не так уж и сложно, с точки зрения среднестатистического кнопконажимателя. Так что поводов сомневаться в себе у меня вроде бы не было.

– Тогда я ухожу. Удачи вам, командир.

– И тебе. Прощай.

– До свидания, – неожиданно сказала она и, подхватив сумочку, пошла к будке.

Вот интересно, что такого эта зараза знает, раз имеет какие-то основания предполагать возможность наших с ней встреч и в дальнейшем?! Это была немаловажная оговорка, но уточнить что-либо по сути дела уже не получалось.

И здесь я вдруг вспомнил, что при моих обычных возвращениях пресловутым «методом аннигиляции» все «гаджеты» из будущего имели одну, но очень скверную привычку – автоматически самоликвидироваться. А если то же самое вдруг произойдёт и при моём перемещении через портал?! Не хотелось бы, ведь в этом случае я окажусь в этом постатомном далеке хоть и вооружённым до зубов, но практически глухим и слепым. Вот же идиот, не догадался спросить…

Между тем в будке звонко квакнул звуковой сигнал. Всё, абзац, уже переместилась, теперь точно поздняк метаться. В общем, будь что будет. В самом пиковом случае останется уповать на то, что пуля дура, а штык молодец…

Мысленно ругаясь последними словами, я потащил в будку оружие и рюкзак. Уже примерно прикинув, куда именно направлюсь. Фиг его знает, что там дальше может произойти с климатом, но тем не менее летом завсегда лучше, чем зимой, особенно если ты простая пехота. А десять лет, как показывает известный опыт, это всё-таки маловато как для каких-нибудь серьёзных мутаций, так и для полной смены поколений. То есть, по крайней мере, некоторые из тех, кто должен помнить саму войну, будут ещё живы и смогут что-то рассказать. Если они к тому времени, конечно, совсем говорить не разучатся…

В общем, декорации определились, и, вопреки моим опасениям, хитрая аппаратура в процессе перемещения через время отнюдь не приказала долго жить. Ну а сам процесс перемещения оказался действительно очень простым и безболезненным.

Часть 2, которой могло и не быть. Последний солдат

(Как Чокнутый Андрей немного побыл Безумным Максом)

«Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищешь. Ни тебе, ни мне».

Вроде бы Г. Шпаликов. Из одноимённого

Глава 1. Те, кому совсем не стоило жить, и веский аргумент системы Калашникова

То, что когда-то было СССР. Граница бывших Куйбышевской и Оренбургской областей. 10 июня 1972 года. Десятый год постатомной эры, если кто-нибудь вообще ведёт подобный учёт

Что сказать – очень тяжело вдруг оказаться на пустом месте. Пустом от слова «совсем».

Ну то есть, когда все оговорённые псевдошаманские манипуляции были мною выполнены и портал перешёл в пресловутый «режим маскировки», стало понятно, что вокруг всё, в общем, более-менее как раньше. Вопреки моим пессимистическим ожиданиям.

Хотя что могло так уж сильно измениться там, куда ядерные боеголовки не должны были падать? Для тех, кто совсем не в теме или забыл, о чём речь, напомню расклады, с которых начиналось моё пребывание здесь. СССР образца 1962 года мог реально сбросить на США несколько десятков (максимум около сотни) разнообразных ядерных боеприпасов, потому что у нас было с полсотни стратегических ракет (не считая того, что поставили на Кубе), да с тысячу бомбардировщиков, три четверти из которых – чисто теоретически способные долететь по какому-нибудь максимально кратчайшему маршруту (например, через Северный полюс) до Северной Америки, без малейшего намёка на возврат, «Ту-16». США, конечно, были побогаче, имея около двухсот стратегических ракет, больше сотни «Поларисов» на новых атомных подлодках и полторы тысячи бомбардировщиков В-52 и В-47, но количество того, что они всё-таки успели вывалить на СССР, навряд ли сильно превосходило «подарки дорогого Никиты Сергеевича Хрущёва американским трудящимся», поскольку несколько сотен водородных бомб и моноблочных ракетных боеголовок это всё-таки не «на порядок большая величина». Точность, да и сама возможность запуска тогдашних ракет в условиях убойных электромагнитных импульсов (тогдашняя ламповая электроника от воздействия ядерных взрывов не была защищена практически никак, это я и сам видел) – это уже нечто из области чистой теории вероятности, а абсолютное большинство американских стратегических бомбардировщиков могло выполнить на этой войне только по одному боевому вылету, и тоже в один конец.

Конечно, никакой радости нормальному человеку подобные подсчёты доставить не могут (а если ещё и вспомнить, что при всём при этом сгорели заживо или вообще испарились десятки или даже сотни миллионов людей, можно вообще рехнуться), но, по-моему разумению, у нас должны были гарантированно снести основные промышленные центры и большинство «городов-миллионников». А это значило, что теперь стоило держаться поближе ко всему тому, что отечественный классик когда-то называл «глушь, Рязань, деревня».

Что же, по крайней мере радиоактивной пустыней окружающий меня пейзаж вовсе не был, а когда я, обозревая местность через прицельную планку, заметил ползущую по стволу «АК-47» крупную оранжево-чёрную божью коровку, успокоился совсем. По крайней мере – на какое-то время.

Вокруг стоял вполне обычный, довольно жаркий (мне сразу же пришлось скинуть и затолкать под крышку рюкзака кожаную куртку) летний день. Взгляд, брошенный на наручные часы, показал полное отсутствие повышенного радиационного фона, во всяком случае, циферблат оставался нейтрально-белым.

Когда я вышел из портала и огляделся, руины церкви обнаружились на своём прежнем, привычном месте, только выглядели они ещё более непрезентабельно и цвет имели радикально иной. Не желая подходить ближе (если не оголодавший медведь, так какая-нибудь яма с говном – да мало ли какой сюрприз мог там затаиться?) и осмотрев их в бинокль, я предположил, что остатки стен, когда-то, видимо, капитально отсырели, а потом прямо-таки позеленели, покрывшись мхом и плесенью. Сорная трава вокруг них разрослась неимоверно и к ней прибавились ещё и спутанные заросли распустившей свежие, зелёно-колючие трубчатые стволы дикой малины, которых здесь точно не было десять лет назад. Невысокие в момент моего отбытия берёзы ожидаемо вымахали ввысь и вширь, теперь их была целая роща, а там и сям из травы торчали ещё и проклюнувшиеся за эти годы молодые деревца.

Что ещё? Светило солнце, небо было вполне себе голубым, с редкими, сносимыми восточным ветром к горизонту белесыми облачками. Горелым вокруг больше не воняло, пахло как обычно в июне – свежей, нагретой солнцем травой, смолой и каким-то полевым цветением. Единственное, что меня удивило (или мне это всё-таки показалось?), в окружающих ароматах присутствовал некий слабый дух то ли моря, то ли болота. С чего бы это? Тут вроде никаких морей или крупных рек нет, если не считать Волги и Куйбышевского водохранилища, но до него отсюда, если строго на запад, километров двести пятьдесят, не меньше. Короче говоря, начинаются загадки…

Над травой летали шмели, мелкие пчёлы и ещё какие-то насекомые. Комары тоже присутствовали (куда же в нашем отечестве без них?), но во вполне привычном количестве, обычном для начала лета.

Ну а аппаратура «ИКНС» тут же, с места в карьер, начала расширять до немыслимого предела мои убогие познания в области биологии и зоологии. Спрашивается, вот на фига мне знать, что где-то в вышине заливается alauda arvensis, птица из отряда воробьиных, она же жаворонок полевой? Или что в траве неподалёку от меня копошится natrix natrix, тип хордовые, отряд рептилии, семейство ужеобразных, уж обыкновенный, в компании с erinaces evropaeus, класс млекопитающих, отряд насекомоядных, семейство ежёвых, ёж обыкновенный? Я им что, мля, учёный – естествоиспытатель из детских книжек, какой-нибудь там Паганель Придурковакс? Спасибо, что хоть насекомых эта система не идентифицировала, а то я бы точно сошёл с ума. Хотя, может, это не так уж и зер гут – а вдруг здесь невзначай завелись какие-нибудь опасные для человека клещи или, скажем, осы-мутанты?

Короче говоря, зверья вокруг было много, но исключительно мелкого, так что насчёт затаившихся медведей я, похоже, зря нервничал. В принципе, можно было вздохнуть спокойно, ибо, как говорил герой Ежи Штура в древнем польском фильме «Секс-миссия» (его, если кто не помнит, в СССР конца 1980-х, с какого-то перепугу, сочли вещью прямо-таки сексуально-революционной) – раз аист здесь живёт, значит, и нам можно! А с другой стороны – на что мне все эти жаворонки, ёжики и ужики? Я же тут не делегат от кружка юных натуралистов…

А вот никаких следов человека в радиусе пяти километров «Вервахт», увы, не наблюдал. Это не то чтобы напрягало, но всё-таки заставляло думать о нехорошем. Как там у другого классика – миллион семь тысяч вёрст пустоты, а всё равно нам с тобой негде ночевать, был бы я весел, если бы не ты, если бы не ты, моя родина-мать…

Алё, мутанты, римлянцы, совграждане, куда вы все подевались?!

Спрашивается – и где мне теперь искать следы людей? Да и стоит ли вообще их искать? До любого занюханного райцентра отсюда, в какую сторону света ни сунься, выйдет не менее шестидесяти километров. То есть топать, если что, предстоит целый день, да ещё и с серьёзным грузом. И при этом вовсе не факт, что какой-то из этих самых довоенных райцентров десять лет спустя уцелел хоть в каком-то виде, даже если непосредственно на них и пожалели атомных бомб.

Тогда сразу второй вопрос – а какое такое удовольствие в том, чтобы банально погулять среди руин? Я что, на своём веку мало помоек видел? По здравом размышлении, надо было начинать с проверки наличия цивилизации где-то поближе. У меня ноги и подошвы не казённые…

И, словно прочитав эти мои мысли, «ИКНС» выдал сразу две отметки, которые могли указать на наличие каких-то следов человека. Во-первых, километрах в четырёх к северо-востоку, на пределе работы любезно предоставленной мне работодателями аппаратуры, обозначилось скопление из десятков тёмных прямоугольников и квадратов, что на демонстрируемом системой виде сверху явно было не чем иным, как образующие несколько улиц дома, сараи и прочие надворные постройки какой-то деревни. В качестве преобладающего строительного материала «Вервахт» указал дерево, что лишний раз подтверждало последнее предположение. Значит, искомая деревня или село на месте…

А во-вторых, километрах в полутора система показала наличие некоего транспортного средства – чего-то небольшого и железного. Но, как и в первом случае, ничего живого и заслуживающего внимания вблизи этой отметки не было. Чуток поразмыслив, я решил, что для начала стоит пойти всё-таки к этой, неизвестной железке. Если даже не удастся её завести и ехать дальше (с самого начала на это была крайне сомнительная надежда, особенно учитывая, сколько лет успело пройти), то, по крайней мере, это было ближе и, что самое главное, по дороге к той самой деревне.

Навьючив на себя рюкзак и оба автомата, я двинулся по высокой траве в ту сторону. По мере движения система уточнила, что то, к чему я иду, это не что иное, как «трактор гусеничный, массой свыше 10 тонн, неизвестного образца, неисправный, с не поддающимся идентификации прицепным устройством». Это мало что проясняло, хотя меня и удивило то, что система не смогла точно идентифицировать произведённую в тогдашнем СССР технику. Выходит, возможности «ИКНС» всё-таки не безграничны?

Стоило признать, что местность вокруг за десять лет всё-таки неуловимо изменилась. То есть это, конечно, «неуловимо» только для вашего покорного слуги, поскольку для меня этот самый 1962 год был всего лишь вчера…

Раньше на окрестных полях явно пахали и сеяли, а теперь там и сям проросли разнесённые ветром семена, из-за чего деревья и островки кустов торчали в самых неожиданных местах. Хотя тот, кто живёт в нынешней России, прекрасно знает, что без присутствия человека природа забирает своё очень быстро. Даже если обычным огородом не заниматься год-два, он зарастает совершенно непоправимо, практически до состояния джунглей…

Искомый «объект» (нечто тёмное и угловатое) я увидел издалека. А когда приблизился, предмет обрёл осязаемые черты замершего среди высоченной травы гусеничного трактора «Сталинец» С-60, нашей копии ленд-лизовского Катерпиллера D7, выпускавшейся в СССР с 1946 года и запомнившейся многим по пресловутой «целинной эпопее» и прочим «большим, советским и железным» стройкам 1950–1960-х, от Волго-Донского канала до Братской ГЭС.

Осиротевший трактор был до омерзения ржавым, а на прицепе сзади имел и вовсе нечто невообразимое. Неудивительно, что по части идентификации система откровенно подвисла.

Поскольку решительно никаких следов движения (ведь, по идее, его траки должны оставить за собой отчётливые колеи) за трактором не было, но при этом он буквально врос в землю под собственным весом (нижняя ветвь гусеницы над травой не просматривалась совершенно), он явно простоял тут минимум несколько лет. Снег и дожди хорошо поработали над машиной, и только несколько чудом сохранившихся пятен краски указывали на то, что когда-то трактор был серого цвета. Опять-таки – никакой читаемой с большого расстояния фабричной марки под ржавчиной рассмотреть не удалось, и, если для таких, как я, в общем понятно, что советский трактор мог быть украшен какими-то тремя буквами вроде ЧТЗ, СТЗ или ХТЗ, а вот для хитрой аппаратуры из будущего это вовсе не очевидно. Не зря же Блондинка несколько раз говорила о том, что у них там есть изрядные пробелы в знаниях, особенно по части разных мелочей. Выходит, не наврала…

Закрывающие двигатель трактора с боков съёмные панели проржавели практически насквозь, а часть окон в коробкообразной кабине С-60 давно отсутствовала.

Опустив рюкзак и второй автомат на землю, я подошёл ближе. Держа ствол наперевес, не без труда забрался на широкую, щербато-рыжую гусеницу трактора и осторожно заглянул (из трёх передних стёкол правое как раз отсутствовало) в его кабину. Никого и ничего там не было, одна грязь. Можно было удовлетвориться и этим, но чисто из любопытства попытался открыть правую дверь тракторной кабины. От лёгкого рывка ручка осталась у меня в пальцах, а потом жалобно заскрипевшая ржавая жестянка с хитрой выштамповкой просто рухнула вниз, обнажая дверной проём, поскольку держалась на соплях – петли и замок съела ржа.

Когда коричневая пыль осела, я заглянул внутрь. Ожидаемо ничего. Останков водителя нет, ржавые рычаги и металлический остов сиденья с давным-давно сгнившей обивкой, уцелевшие окна загрязнены до полной мути. Сквозь рваные дыры в проржавевшей насквозь крыше кабины внутрь проникали косые полосы солнечного света. В общем, можно было и не лезть в это убожество…

Спрыгнув с гусеницы, я осторожно обошёл трактор, чтобы посмотреть, а что там у него сзади. И обнаружил явные остатки когда-то наскоро слепленного из грубо сваренных труб и досок прицепа-волокуши. Крыша импровизированного сооружения давно провалилась внутрь, а на единственной более-менее уцелевшей стенке, хорошо приглядевшись, ещё можно было прочитать написанные когда-то, вкривь и вкось, чёрной краской буквы «САНЭВАКУА…»…

Убрав автомат за плечо и поковыряв носком сапога внутренности безнадёжно сгнившего прицепа, я увидел на его дне, среди ржавых труб, обломков трухлявого дерева и почерневшего тряпья две грязно-серые противогазные хари с мутными стёклами и проржавевшими коробками (в повседневной жизни от противогаза всегда более всего ценят сумку, а вот сам намордник, если это не чревато наказанием, обычно выбрасывают за ненадобностью при первой возможности), а также явные фрагменты нескольких человеческих костяков, включая чей-то лишённый нижней челюсти череп – всё коричневато-бурого цвета, практически неотличимое от общего тёмного фона. Интересное кино, похоже, этот «Вервахт» старые человеческие останки на фоне пейзажа вообще не выделяет. Хотя что с этого порождения искусственного интеллекта взять, раз он исключительно на тепло живых организмов реагирует? То, что холодно и не движется, его, судя по всему, совсем не интересует…

В целом можно было сделать только несколько самых простых выводов. Для начала, такую вот волокушу трактор мог тянуть за собой только по снегу. А значит, дело было очень давно и зимой. И, скорее всего, той самой, первой после войны (была она ядерной или нет – пока не знаю), поскольку очень сомнительно, чтобы потом у кого-то оставалась в наличии солярка для подобных «забав». Ясно и то, что этот трактор с волокушей были неким санитарным транспортом и в его прицепе явно находились несколько человек. Больные? Раненые? Облучённые? Заражённые? Или всё вместе сразу? Фиг его знает, честно говоря…

То есть, если включить, так сказать, дедукцию, получается, что всё элементарно, Ватсон, – когда-то, очень давно, зимой, по этой пустоши кого-то куда-то везли. Причём везли, явно чтобы попытаться спасти. Ведь покойников или тех, кто был явно «не жилец», точно не стали бы «санэвакуировать». Тогда возникает закономерный вопрос – а куда их везли? В больничку ближайшего населённого пункта? В какое-то другое (вот интересно – какое?) медицинское учреждение? В армейский эвакопункт? Даже если верно любое из трёх этих предположений, получается, что кроме этой, давно утратившей признаки жизни деревни или села, в округе должно было находиться что-то ещё. Хотя что могло остаться от какого-нибудь эвакопункта через десять лет? Боюсь даже предполагать…

В общем, ехали они себе, ехали, а потом явно ни с того (место для плановой остановки здесь точно не подходящее) ни с сего трактор остановился. Заглохли? Я поискал за кабиной трактора бак, отодрал ржавую крышку, заглянул, понюхал – воняло ржавым железом и болотом, какая уж там солярка? Допустим, топливо кончилось или что-то фатально сломалось. В общем, тракторист явно покинул свой пост и куда-то делся. Может, ушёл за помощью и не вернулся, а может, просто перелез в волокушу погреться, и тогда возможны варианты. Вдруг его мослы валяются среди прочих в тамошней грязи? А вот те, кто был в прицепе, судя по всему, остались в нём навечно…

Конечно, как вариант, на них могли и напасть. Но следов стрельбы в виде дырок или гильз нигде не видно. Остановили трактор, выволокли из кабины водителя, а потом перебили тех, кто тут был, каким-нибудь дубьём или холодным оружием, забрали всё ценное и ушли? Тоже рабочая версия, хотя и менее вероятная на фоне предыдущих. В общем, что ты ни предполагай, выводы напрашиваются сплошь печальные…

Да и что такого могло прояснить лично для меня в картине окружающего мира наличие на этом месте заброшенного трактора с человеческими останками в прицепе? Да ничего абсолютно…

Мысленно сказав по поводу данной ситуации матерное, я взвалил на себя поклажу и направился в сторону деревни.

Увидел я этот, судя по всему, уже давно никем не населённый пункт издали, остановившись на каком-то пригорке. Рюкзак на землю, пилотку на затылок, бинокль к глазам.

Как и везде здесь, над всем господствовала свеже-зелёная июньская трава, отросшая на высоту не менее половины человеческого роста. Ею буйно заросли и деревенские улицы, и дворы. И где попало, как и везде здесь, абсолютно ни к селу ни к городу, проросли деревья и кусты. А всё то, плодово-ягодное, что раньше было во дворах и садах жителей, теперь разрослось просто невероятно, настолько, что тёмные квадраты некоторых домов было почти не видно за яблонями и зарослями вишни.

Дома были серо-чёрными. Если где-то и была краска, от неё за десятилетие мало что осталось. На крышах и стенах были вполне различимы мох и плесень. Кое-где не было стёкол в окнах, а где-то отсутствовали и сами рамы. На одних домах ставни когда-то закрыли наглухо, а на других они либо давным-давно отвалились, либо висели, беспомощно отвиснув вниз, на одной петле.

В крышах, там и сям, куда ты ни посмотри, светились обнажавшие тёмные стропила и прочие внутренности чердаков, сквозные дыры, дырки и дырочки. Заборы и ворота местами повалились на землю или изрядно покосились. Некоторые дома и надворные постройки, судя по всему, вообще сложились под собственным весом, представляя собой неряшливые кучи строительного мусора, увенчанные остатками крыш, густо заросшие сорняками.

С уверенностью можно было констатировать только тот факт, что здесь действительно уже очень давно никто не жил и даже не ходил (это подтверждал и «ИКНС», не фиксировавший в округе ничего, крупнее вороны). Кроме этого я отметил полное отсутствие сгоревших домов. Последнее говорило за то, что здесь всё-таки не было боёв, мародёрства и прочих всевозможных безобразий с поджогами. Вопрос – что именно здесь случилось?

Переведя бинокль ближе, я рассмотрел на окраине деревни, где благодаря почерневшим, покосившимся столбам с отвисшими на фарфоровых изоляторах проводами ещё смутно угадывалась старая просёлочная дорога, покосившийся указатель с ржавой жестяной табличкой, на лицевой части которой (когда-то чёрным на белом, а сейчас на желтовато-ржавом фоне) ещё можно было прочитать нанесённое по трафарету название – «Пос. Змеищево». Ну да, в принципе, всё верно. Когда-то чуть в стороне было одноимённое село, а потом оно выделилось или ещё каким-нибудь хитрым образом преобразовалось в посёлок. В старом селе церковь была, а в новом, уже советском, посёлке она оказалась совсем ни к чему. И кстати, большой посёлок, даже на первый взгляд дворов тут где-то под сотню… Было…

Интересно было бы как-нибудь приехать сюда, уже в нашей реальности, когда всё закончится, и посмотреть, кто и как здесь живёт. Ну да ладно…

А поверх названия населённого пункта на указателе было написано ещё что-то такое, весьма криво и от руки. Я присмотрелся. И не без труда разобрал намалёванные когда-то красной, а теперь рыже-поносного оттенка краской неровные, облупившиеся буквы: «З..р… жен..! Кар. тин!». Ага, вот оно что…

Рядом с указателем в траве были видны остатки того, что когда-то, похоже, было импровизированным шлагбаумом, сооружённым из не оструганного, длинного бревна.

Опустив бинокль и подняв с земли рюкзак, я медленно пошёл туда. Когда подходил, на всякий случай посмотрел на часы. Циферблат был белый, значит, «заражение», о котором предупреждала эта надпись, не было радиационным. Либо, как вариант, всё выдохлось и выветрилось за последующие годы. Время и природа, они, как известно, лечат…

Огляделся вокруг. Ничего. Две оплывшие, заросшие травой ямы относительно правильной формы, которые когда-то могли быть капонирами, где очень давно стояло нечто. По крайней мере, БТР или армейский грузовик сюда точно поместился бы. Чуть в стороне обозначилась большая куча мусора, через которую давно проросла практически скрывшая всё трава. Там можно было видеть дырявое, словно дуршлаг, безнадёжно проржавевшее ведро, ещё более ржавые остатки пустых консервных банок, две старые покрышки, одна вроде от «ГАЗ-69», вторая побольше, явно от грузовика (я предположил, что, наверное, от «ЗИС-151»), снова пара негодных противогазов и более ничего. Искать в земле стреляные гильзы и прочую мелочь в этой ситуации было себе дороже…

С грустью обозрев весь этот пейзаж, я попытался соображать и быть максимально логичным. Ладно, допустим, что посёлок действительно был чем-то заражён. Чем? Радиация отпадает, химия тоже вряд ли. Остаётся какая-то лютая хворь. Чума? Холера? Тиф? Дизентерия?

Хорошо, но для противочумного кордона всё это выглядело как-то хлипковато. При любой эпидемии блокировка должна быть плотной, а тут, в натуре, нет ни забора, ни других, призванных «держать и не пущать» атрибутов. Или, если походить по округе, по периметру посёлка найдутся остатки и других постов? Но проверять это, лично у меня, не было вообще никакого желания…

Опять же, если на въезде в населённый пункт выставляли «санитарный кордон», значит, вся эта грустная история происходила в самом начале, когда ещё была какая-никакая власть, военные и медицина. Интересно, в первый год или позже? Были ли другие посты вокруг посёлка – неизвестно, но почему они никаких ограждений вроде временного забора из колючки на кольях не выставили? Были уверены, что никто никуда не побежит, поскольку бежать некуда? Ладно, допустим, что так оно и было…

Тем не менее этот пост с какими-то машинами в капонирах тут всё-таки размещался. Стало быть, кто-то что-то здесь охранял. От кого-то… Ну, то есть нёс службу. Сидел, пил, ел, спал, писал, какал… Но потом, в один прекрасный (или не очень) момент эти охранники, судя по всему, означенную службу нести перестали и свалили отсюда куда подальше. Вопрос – почему? Правильно – потому что эта самая караульная служба потеряла всякий смысл. А потерять смысл она могла только в том случае, если те, кто был в карантине, исцелились или умерли. Учитывая обстоятельства, вернее всё-таки второе…

Что смерть тут была не от лучевой болезни, я уже, считай, выяснил. Поскольку о каких-либо других угрозах моя хитрая аппаратура не предупреждала, оставалось только сходить и посмотреть, что именно здесь произошло. Самому. Ногами. Вдруг я всё-таки ошибаюсь и жителей посёлка эвакуировали?

Тщательно замаскировав рюкзак и второй ствол недалеко от указателя (перманентное неудобство для того, кто, подобно мне, постоянно действует в одиночку – по чистой случайности можно мгновенно лишиться практически всего, что имеешь), я взял автомат и неспешно двинулся в посёлок.

Подошёл к крайним домам.

Сначала выбрал большой дом с четырьмя окнами в ряд и сунулся в его оставшуюся навечно в открытом положении калитку. Вошёл во двор, ступил на широкое крыльцо и чуть не упал, поскольку трухлявые доски заиграли подо мной, разваливаясь под сапогами. Решив, что сюда я, пожалуй, не пойду (на фиг, рискуя сломать ногу, лезть или пытаться запрыгнуть на метровую высоту по обломкам ступенек?), я осмотрелся. Сквозь затянувшие двор лопухи, а также кусты крыжовника и малины был виден лишившийся входных дверей (или ворот?) сарай, в темноте которого обнаружился стоявший на промятых шинах безнадёжно заржавевший мотоцикл с коляской, по-моему, М-72. Ты гляди, вполне зажиточные люди жили, и всё имущество осталось при них, что довольно странно. Хотя, а на фиг кому-то сдался мотоцикл, если нигде нет ни капли бензина, да ещё и зимой?

Я направился в следующий дом, с относительно целой крышей и следами вспузырившейся и облезшей голубой краски на стенах, выглядевший даже богаче предыдущего – его окна (стёкла уцелели) снаружи украшали рассохшиеся резные наличники. Здесь калитка была закрыта. Я легонько пнул, и она, жалобно скрипнув проржавевшими петлями, отворилась. Во дворе снова была трава, молодая крапива и многолетние заросли малины.

Когда я поднялся на крыльцо, оно заскрипело, но выдержало. Потянул дверную ручку – вход открылся. То есть было не заперто. Приходите тараканы, я вас чаем угощу…

Забыли или сознательно не запирались? Любезность или ловушка?

Выставив впереди себя автоматный ствол, я вошёл. Внутри была полутьма и остаточный затхлый запах, словно в погребе, где уже давно не хранится ничего полезного – этакие давние, светлые воспоминания о богатом урожае картошки и капусты… Солнце еле-еле пробивалось сквозь помутневшие оконные стёкла. Что называется, ранний луч в пустом мозгу наводит грусть…

Всё вокруг было серо-коричневых оттенков. Полы местами вздулись, местами сгнили и провалились. На потолке там и сям красовались чёрно-ржавые пятна сырости – за годы натекло с чердака.

Конечно, сюда явно заходили, и неоднократно, но очень давно. На это указывали некие следы того, что внутри швырялись и что-то искали – открытые двери шкафов и тумбочек, какое-то, частично буквально превращённое в труху мышами, тряпьё и бумага на полу. Но что именно взяли – не знаю. Инстинкт подсказывал, что интересовала неизвестных, скорее всего, жратва.

Но в целом обстановка была нетронута. В самой большой комнате – скудная мебель в виде четырёх кроватей (одна из них, деревянная, практически развалилась), буфета и двух шкафов. Полка с потемневшими книгами, пара табуреток, стол со скрытой под слоем коричневой то ли пыли, то или плесени посудой (пара тарелок и чайных чашек), на стене эбонитовый репродуктор радиоточки и запылившиеся ржавые часы-ходики, без кукушки, но с опустившейся в крайнее нижнее положение гирькой, когда-то навсегда остановившиеся на без пятнадцати шесть, над столом, на проводе, патрон с грязной лампочкой и остатками матерчатого абажура в цветочек на проволочном каркасе. На другой стене – коврик, превратившийся за эти годы в бурую тряпку с белесыми следами плесени и смутно различимыми контурами узоров. И даже ошмётки тюлевых занавесок и засохшие цветочные горшки на окнах сохранились…

На противоположной от часов стене, при входе, рядом с ковриком, я заметил висевший на гвоздике пожелтевший отрывной календарь (даже у нас в доме такие когда-то, очень давно, были) и шагнул в ту сторону, попутно проверяя, не провалятся ли полы под моими сапогами. В основном доски пола ещё держались.

Верхний листок календаря был грязен до омерзения, весь в коричневых пятнах. Но на нём всё-таки можно было различить чёрно-белый рисунок очень плохой печати, на котором колхозный трактор что-то такое пахал на фоне берёзового леса. Здесь же были чёрные буквы и цифры «Октябрь 27 Суббота. Восх.7.23. Зах.7.03. Долгота дня 9.40».

Осторожно оторвав и бросив на пол этот листок, я рассмотрел под ним следующий, с рисунком тех же колеров (чёрный на светло-коричневом), где какая-то строгого вида женщина учила девочку играть на пианино. Под рисунком стояла мелкая подпись: «Первый урок» и буквы с цифрами: «Октябрь 28 Воскресенье. Восх.7.26. Зах.17.08. Долгота дня 9.35».

Остальные, оставшиеся до 31 декабря 1962 года листки календаря покоробились и слиплись между собой, но ещё один я, чисто из принципа, всё-таки сумел оторвать. Там имелся аляповатый рисуночек с тремя персонажами в излишне крылатых будённовках, стрелявшими куда-то из пулемёта «Максим», с красным знаменем на заднем плане. А чёрно-белая надпись на листке была такая: «Октябрь 29 Понедельник». Но под ней, уже красными буквами, было написано «День рождения комсомола»…

Н-да, угораздило же нас устроить войну в выходные, да ещё и прямо под уже позабытый советский праздничек… Но главное было даже не в этом – получалось, что после начала войны листки в календаре никто почему-то больше не отрывал, словно даже время в этот самый момент остановилось. По-моему, это было лишнее немое свидетельство вселенской беды, по странной иронии судьбы пережившее людей…

Поскольку каких-либо следов фотографий или картин на здешних стенах не просматривалось, я, из чистого любопытства, шагнул к полке с несколькими пожелтевшими, разбухшими от многолетней сырости и покрывшимися пятнами рыжей плесени книгами. Всего их там было шесть и не из числа особо толстых. И среди с трудом читавшихся на корешках переплётов названий, знакомым оказалось только одно – Аркадий Гайдар «Школа» из серии «Школьная библиотека». А ещё там были какие-то непонятные В. Чукреев «По маршруту 26», В. И. Казанов «На переломе», Виктор Мальгин «По дороге в завтра», «Самоходное шасси Т-16. Справочник механизатора», а также Ю. Р. Котюк и А. Н. Флоров «Учись быстро бегать!». На обложке стоявшей крайней в ряду книги Котюка и Флорова можно было рассмотреть бегуна с рельефными мышцами на когда-то синем фоне…

В общем, по-любому шлак, хотя для тогдашнего сельского дома самой читающей в мире страны не так уж и мало – два справочника, один том революционной классики (хотя не знаю как вы, а я «Школу» Гайдара во все времена читал с удовольствием, в отличие от некоторых других его более поздних произведений), а остальное просто «массолит», сиюминутные творения каких-то там советских халтурщиков, про которых наверняка забыли несколько лет спустя, даже там, где никакой атомной войны не было…

А ещё в доме были трупы, а точнее, то, что от них осталось. В этой комнате и за стеной, в соседней, там, где были печь и плита.

Всего в этой избе обнаружилось четыре серо-коричневых скелета в бурых ошмётках тряпья. Поскольку кости лежали во вполне естественных позициях и цвет их был однороден с тряпьём, покойников явно никто не трогал, хотя то, что остатки плоти с костей когда-то подъели грызуны, черви и прочие насекомые, исключать было нельзя.

Общая диспозиция была такая. Два черепа в комплекте с костями – на ржавых кроватях с шарами на спинках и провалившимися металлическими сетками в большой комнате. Фрагменты ещё одного скелета, поменьше (ребёнок или подросток?), лежали на печке в соседней комнате. А останки ещё одного человека были ссыпаны на полу, в самом дальнем углу той же комнаты. То ли этот, крайний покойник там и умер, то ли, помирая, упал туда.

Хотя нет, скорее, мертвяк всё-таки сидел на полу. Перед его останками стоял потрескавшийся, когда-то лакированный стул, с двумя, буквально влипшими в доски сиденья пожелтевшими и покоробившимися от влаги журналами «Работница». Смахнув с них слой серо-коричневой пыли, я увидел, что один был № 4 за 1962 год, на всю правую половину обложки было фото с первомайской демонстрации с довольными лицами людей, цветами и украшенным лысо-бородатым профилем товарища Крупского (больше известен как В. И. Ленин) знаменем. А слева была напечатана ещё и стихотворная строчка: «Шагает весна по просторам земли. Разливом знамён горизонт обнимая. И ширится песня, подобная грому. Мир миру! Да здравствует Первое мая! А. Сурков». Вот, мля, и доборолись за этот самый мир, да так, что в нём десять лет спустя кого-то живого найти – и то проблема, мать его так…

На обложке второй, июньской «Работницы» за 1962 год, сюжет был завёрнут несколько попроще – просто до безобразия заретушированное фото вполоборота какой-то неестественно счастливой туристки в коричневой куртке, с зелёным рюкзаком за плечами и в смешной белой панамке с мохнушками, на фоне каких-то гор…

Что сказать – не простые люди тут жили, раз даже популярный женский журнал выписывали, что для села нечастое явление. Не простые, но не продвинутые, поскольку продвинутые вольнодумцы тогда разный там «Новый мир» читали. Хотя это я, честно говоря, сильно загнул, спрашивается – откуда в заштатном посёлке «Новый мир», который и в столицах-то было не достать? Разве что в читальном зале районной библиотеки…

Отлеплять от стула журналы я не стал, тем более что рядом с ними стоял покрытый снаружи и внутри жирной грязью гранёный стакан. Решил перед смертью выпить и чего-нибудь почитать? Культурный был. Оптимист… Хотя, если судить по тому, что именно тут читали, скорее всё-таки оптимистка… Лично мне трудно представить нашего среднестатистического мужика, который стал бы читать «Работницу» – разве что от полной безнадёги или спьяну…

А в общем, было похоже на семью. Савичевы умерли все, осталась одна Таня? Хотя нет, здешняя Таня тоже явно померла и никаких дневников после себя не оставила… Правда, определять, кто здесь мужчина, а кто женщина у меня не было никакого желания, но и так стало понятно, что, где они жили, там и умерли…

Причём те, кто сюда потом заходил, не пытались остаться в доме. И даже, похоже, по углам не насрали, что удивительно… У печки обнаружилась приличная поленница безнадёжно сгнивших дров, в кухонном шкафу осталась нетронутой посуда и даже вполне целая на вид керосиновая лампа. Ведь зимой же вполне могли бы здесь жить, просто выкинь трупы и топи печь, благо есть чем, какие проблемы? Но, как говорится, – увы. Странно. Чего-то испугались? Всё может быть…

Поскольку всё с этим было ясно, я отряхнул руки и вышел наружу, на солнышко. По идее, где-то здесь у них должны были быть и школа, и клуб, и поселковый совет, и медпункт. Но по здравом размышлении в остальные дома посёлка Змеищево можно было даже не соваться. Поскольку я найду там то же самое – останки давно покинувших этот мир жителей посёлка и их скромного быта.

Таким образом, основная версия о том, что они тут всё-таки умерли, подтверждалась. Хотя очень сомневаюсь, что и по всей остальной планете творилось что-то иное. Это в разных плохих фильмах на подобную тему сразу же начинается неуёмная движуха – чудовища, мутанты, лжепророки, хитрые западни и одичавшие банды на ржавых машинах и мотоциклетах. А в реальности, постапокалиптический ад оказался безмерно скучен и, своей будничной тишиной и пустотой походил скорее на погост. Хотя именно ради этого (ну то есть, чтобы все или почти все умерли), видимо, и принято устраивать атомные войны…

И, если вдуматься, какой-то странный здесь был карантин. Если всё это выглядело так уж опасно, то почему никого не хоронили, а оставили как есть, да и дома из профилактических соображений не сожгли? Кто-то держал карантин именно до момента, пока все не сдохнут? Или им всё-таки надеялись помочь? Вот это было особенно непонятно… Хотя, а чего тут непонятного? Небось ни врачей, ни лекарств не было – медиков поубивало, а аптеки сгорели. Карантин поставили, а лечить оказалось нечем и некому. А в один не слишком прекрасный день какой-нибудь сержантишко, старший местного поста, доложил вышестоящему начальству по радио или отправив посыльного с запиской – так, мол, и так, в посёлке умерли все. На что ему, вероятно, ответили что-нибудь типа – собирайте манатки и мотайте оттуда. Всего-то и делов…

Так или иначе, в судьбе мира я визитом в этот мёртвый посёлок ничего для себя не прояснил.

Теоретически можно было запомнить это место с точки зрения возможного пополнения запасов воды – уж колодцы-то в посёлке точно должны были быть. Но тут возникает другая проблема – чтобы воспользоваться колодцем, к которому на протяжении целого десятилетия вообще никто не подходил, нужны как минимум прочная верёвка достаточной длины и ведро, а где их тут, блин, так просто найдёшь? Да и вода в таком колодце может быть явно не комильфо, с примесью того, что туда за годы натекло с неба и из грунтовых вод (а это были отнюдь не тортики и не пряники), а также, как вариант, чего-нибудь дохлого, давно в означенном колодце утопленного. Так что вариант насчёт «попить» особо реальным не выглядел…

Вновь утвердив на плечах тяжёлый рюкзак, я медленно потопал вдоль шедшей от посёлка на северо-восток заросшей дороги, ориентируясь исключительно по столбам с оборванными проводами, многие из которых уже успели завалиться набок или совсем упасть.

Всё, что я встретил по пути, километра через четыре – оставленный кем-то на этой самой дороге, причём очень давно, бывший грузовик «ГАЗ-51». Сдувшиеся, истёртые временем остатки покрышек, ржавая, скособочившаяся кабина, сгнившие доски кузова. И никаких следов груза или человеческих останков…

Местность вокруг тянулась примерно всё та же. Если десять лет назад здесь и были колхозные поля, то теперь в пейзаже, насколько хватало зрения, господствовала сорная трава в половину роста человека и излишне много деревьев и кустов, бесконтрольно разросшихся там и сям, с образованием рощиц и перелесков.

Протопав ещё километров десять, я вспотел и притомился – как-то разморило меня на солнышке, что поделать, отвык я от подобных «пеших туров с эротическим уклоном». Подумав, я отошёл в подвернувшийся неподалёку перелесок. Хотя, судя по преобладавшей там породе деревьев, его с тем же успехом можно было бы назвать и берёзовой рощей.

Там, сняв с себя рюкзак, сел на травку, прислонился спиной к стволу берёзы и, не обращая внимания на гудение и укусы комаров (culex pipiens, тип членистоногие, класс насекомые, отряд двухкрылые, семейство кровососущие, комары-пискуны или комары обыкновенные – это если совсем по-научному), прикорнул, держа взведённый автомат на коленях, с пальцем на спусковом крючке. Ничего не смог с собой поделать и даже не заметил, как заснул, словно провалился. Доконают меня когда-нибудь эти временные переходы…

Когда приятный, но в то же время какой-то неживой женский голос начинает монотонно повторять прямо внутри твоей головы всего два слова: «Тревога!» и «Опасность!», это, согласитесь, не очень радует. Да и неожиданно как-то. Но, как оказалось, именно таким вот варварским способом «Вервахт» будил и предупреждал о чём-то нехорошем своего носителя, то есть в данном случае меня.

Я открыл глаза. Сколько проспал – не знаю. Если прибыл я сюда утром, вскоре после восхода солнца, то теперь явно перевалило за полдень. Глянул на наручные часы – так и есть, 14.27. Только другой вопрос, какой именно часовой пояс, тот, который нужен, или западноевропейский? Ведь я перед «отлётом» часы не подводил, просто забыл об этом. Или сей хитрый агрегат регулирует сам себя в автоматическом режиме?

И видя, что я наконец проснулся, «ИКНС» немедленно начал засыпать меня информацией о том, что поблизости в количестве трёх штук появились «животные, которые могут представлять потенциальную опасность» (метки от них были оранжевые). А если точнее – canis lupus, класс млекопитающие, отряд хищники, семейство псовые, род волки, вид – волк серый или обыкновенный…

Резко очухавшись от сонного состояния, я сдвинул пилотку на затылок, поднял автомат к плечу и, оторвавшись от древесного ствола, присел на одно колено, так чтобы сразу открыть огонь из, так сказать, «классической позиции». Бинокля тут не требовалось, поскольку через прицельную планку «АК-47» я чётко видел стоявших на прогалине метрах в восьмидесяти от меня, трёх крупных серых зверей. Полный идиот на моём месте мог бы подумать, что это просто большие собаки, вроде каких-нибудь маламутов, но «ИКНС» не ошибается, да и чисто визуально это были именно те, о ком он меня предупредил, – волки. Для обычных собак у этой троицы были слишком умные морды…

Я целился в них, лихорадочно соображая, что будет дальше, а они стояли и оценивающе смотрели на меня своими желтовато-оранжевыми глазами. Один, самый крупный из трёх, вертел башкой, принюхиваясь или приглядываясь. Отбиться от троих при наличии автомата, конечно, не было проблемой, а вдруг их тут значительно больше? Хотя, если стрелять очередями, и это не должно быть проблемой…

Да вроде нет, насчёт возможного присутствия поблизости какой-нибудь волчьей стаи из пары десятков особей «Вервахт» помалкивал. А я припоминал всё, что, как безнадёжно городской житель начала третьего тысячелетия, мог вообще знать о волках и их повадках. Естественно, в основном по рассказам разных там лживых натуралистов из телика. С одной стороны, признано, что они конкретно всеядные, но при этом людей вроде бы жрут не особо охотно – только если нет ничего другого, либо сами волки больные или бешеные. С другой стороны, на дворе июнь, а значит, у них вывелось потомство. Что, хотят накормить волчат моей тушкой? Фиг его знает…

В общем, прошло минут пять, и палец на автоматном курке слегка онемел. Однако развязка оказалась более чем неожиданной для меня, поскольку в какой-то момент волки неожиданно повернулись (сначала самый крупный вожак, а за ним двое остальных) и, издавая минимальный для зверей такого размера (а они, если верить энциклопедическим описаниям, бывают до пятидесяти кило живого веса) шум, рванули в противоположную от меня сторону, очень быстро удаляясь. В моей голове цвет их меток резко сменился на зелёный, а автоматика тупо доложила, что теперь не только «непосредственная», но и даже «потенциальная» опасность от этих животных не исходит…

Уф, кажись пронесло… Я опустил автомат.

Спрашивается – и чего это они? Что это вообще было?

А потом, ещё немного подумав, я начал кое-что понимать. Любой, очень средний, волк в разы умнее и хитрее самой распрекрасной собаки. И нюх (а он у них, кстати, раз в сто лучше, чем у человека) у волков работает километра за три. Как я обратил внимание, ветер дул у меня из-за спины, аккурат в их сторону. То есть эти утончённые нюхачи учуяли меня издали и подошли довольно близко. Почему хвалёная автоматика из будущего разбудила меня так поздно, это другой вопрос, возможно, я просто не сразу услышал сигналы «побудки». А вот что именно привлекло волков, я сам или же аромат харчей из рюкзака – боюсь предполагать. Когда они приблизились, я был разбужен автоматикой и зашевелился (то есть принять меня за падаль уже было нельзя). А вот что было дальше – и вовсе тёмный лес. Могу предположить, что, либо их не устроило то, что я живой, либо что-то такое в моём запахе их явно насторожило. Тут сложно угадать – может, оружейная смазка или пороховая вонь от автоматов (ведь стрелял-то я из них относительно недавно – десять лет спрессовались в несколько суток), а может, и ещё чего…

Короче говоря, волки, похоже, не сочли меня вкусно-калорийным и годящимся для обеда, после чего предпочли слинять. А ещё можно было предположить – эти звери настолько отвыкли от людей, что, встретив живого человека с оружием, несколько растерялись. При здешнем кладбищенском безлюдье это вполне себе «рабочий вариант». Ведь тут-то человек точно вымирающий вид, причём уже довольно давно…

Но, стоп… Умничать насчёт погоста и местного безлюдья, это я, кажется, поторопился…

Поскольку «Вервахт» неожиданного сообщил мне, что километрах в четырёх с лишним, на пределе досягаемости, он обнаружил нескольких человек, которые представляют для меня «потенциальную, но не непосредственную опасность». Что характерно, метки, которые прибор выдавал в мой мозг, были разноцветные – четыре красных и одна зелёная. Ну что же, и на том спасибо, то за полдня ни одного живого двуногого прямоходящего, а тут сразу пятеро. Какой прогресс, мля…

А от автоматики сразу же последовал ряд немаловажных уточнений. Количество людей – пять. Пол всех особей – мужской, но с оговоркой «точная идентификация по внешним признакам затруднена». У четверых максимальная масса тела – не более 42 кг (что же это, блин, за задохлики?), а один (тот, у которого метка была зелёного цвета) весил около 70 кг. Оружие – холодное у всех пятерых. У одного, дополнительно, ещё и «укороченное, двухствольное, бескурковое, охотничье, дробовое ружьё калибра 12х70 мм». Ага, это у него не иначе как обрез из какого-то охотничьего ружья 12-го калибра, самого распространённого в тогдашнем СССР «невоенного» оружия. Ладно…

Судя по расположению выдаваемых «ИКНС» отметок, один из пятерых находился в стороне (метрах в двухстах) от основной группы. Скорее всего наблюдал за обстановкой или сидел в засаде. А вот трое, обступив четвёртого, что-то такое делали с ним. Оказывали помощь раненому приятелю (а как ещё тогда объяснить зелёный цвет его метки?) или что-то ещё? Автоматика с объяснениями затруднилась, а я предположил, что эти пятеро скорее всего какие-то поисковики-охотники на тропе войны. Так сказать, тусканские рейдеры из здешних берёзовых лесов. И, кстати, получалось, что именно этот «коллектив» и мог, как не фиг делать, спугнуть волков, поскольку звери пришли как раз откуда-то с той стороны.

Ну что, ни малейших иллюзий насчёт возможной встречи с местными аборигенами я не питал. Даже полоумному понятно, что человеки, находящиеся на стадии изрядного одичания (а у них тут десять лет был чистой воды дарвинизм, в смысле «выживание любой ценой»), будут стараться увидеть и напасть первыми, после чего в лучшем случае обобрать чужака (то есть меня) догола, а в худшем – освежевать и съесть. Однако даже с учётом всего этого мне всё-таки очень хотелось посмотреть на тех, кто выжил после атомной войны, а если повезёт, ещё и поговорить с ними. Поэтому я нагрузился и медленно пошёл в ту сторону. Лишь бы они не дали стрекача до моего появления, кто знает, что у них вообще на уме?

Однако местоположение неизвестных в течение примерно часа, пока я шёл в их сторону, совершенно не менялось. Что, честно говоря, показалось мне несколько странным…

И по мере моего приближения к этим «братьям по разуму», «Вервахт» выдал некоторые другие, весьма ценные подробности. Получается, чем ближе до объекта, тем лучше он работал, интересно, чёрт возьми.

Хотя при всём при этом попытка прослушивания звукового фона (эта опция в «ИКНС» «включалась» по желанию, стоило лишь захотеть) не дала ничего – я слышал лишь непонятный шум и никакой человеческой речи…

В частности, умная автоматика определила холодное оружие неизвестных как «ножи» и «метательное оружие, возможно, копья». А единственное, имевшееся у них на руках огнестрельное оружие оказалось «неисправно, с вероятностью 85 %». Спрашивается, а что именно в нём может быть неисправно?

В общем, приблизившись к ним менее чем на километр (если это охотники в первобытном стиле, странно, что они меня до сих пор не засекли), я тщательно замаскировал рюкзак и второй автомат (как я успел заметить ещё в прошлые разы, их местонахождение «ИКНС» автоматически отмечал приметной, ярко-синей меткой).

На всякий случай я достал из рюкзака флягу с коньяком, пачку трофейных «Лаки Страйк» и коробку спичек. Рассудив, что это, пожалуй, может пригодиться для знакомства и стихийного бартера, я нацепил флягу на поясной ремень, а курево и спички рассовал по карманам галифе. Ну и далее, натянув поверх гимнастёрки американский бронежилет и взяв автомат на изготовку, я двинулся в их сторону, стараясь не сильно шуметь и выйти в точку встречи с таким расчётом, чтобы видеть всех, включая того, кто сидел в секрете. В общем, четверо должны были оказаться прямо передо мной, а пятый – несколько левее.

Судя по всему, хотя между нами было несколько сотен метров, меня они по-прежнему не видели, тоже мне, охотники из дикого леса, любой зверь давно бы учуял или услышал чужого, а этим хоть бы хны…

Укрываясь за попадающимися на пути зелёными насаждениями, я сумел приблизиться к ним меньше чем на сто шагов. И даже в этот момент автоматика какой-то встречной движухи с их стороны не засекла. Уже видя за листвой впереди себя неясные силуэты, я осторожно выглянул из-за кустов и увидел следующую картину: на поляне или прогалине посреди живописного леска два очень тощих субъекта в тёмном пинали ногами лежащего в траве третьего, который был явно крупнее их и одет во что-то более светлое. В руках у них было что-то, отдалённо похожее на копья. Но жертву этими самыми копьями они не кололи, а только воинственно размахивали ими.

Ещё один столь же тощий мудила в тёмном стоял чуть в стороне и, похоже, руководил процессом, держа в руках обрез двухстволки, даже издали выглядевший очень ржавым и неухоженным.

Интересно, что процесс избиения практически не сопровождался какими-то осмысленными звуками. Они ничего не говорили. Лишь тот, которого били, при каждом ударе издавал жалобно-всхлипывающие стоны, а двое палачей просто деловито сопели. Похоже, утомились, сердешные. То есть теперь стало понятно, что за посторонние шумы выдавала автоматика при приближении – попробуй отличить сопение человека от сопения барсука, да ещё и на фоне звуков леса…

Присмотревшись, я начал различать и кое-какие детали. Н-да, выглядела вся эта группа специфически и, мягко говоря, непрезентабельно. Хотя это же постатомный лес, а не комсомольское собрание в кулинарном техникуме…

Ну, то есть избиваемый смотрелся ещё туда-сюда – плешивый, но заросший по грудь густой спутанной полуседой бородой, относительно упитанный мужик в желтовато-серой рубахе и таких же штанах (что, до исподнего раздели?), босой. На лице свежие синяки, левый бок рубахи очень густо залит красно-коричневым. Ну да, насчёт ранения, это я угадал. Только вот перевязывать раненого они явно не собирались, скорее, наоборот – добивали…

А вот в облике остальной, мелкоуголовной троицы было что-то общее. Во-первых, все они были очень тощие и мелкие. Не знаю, сколько им было реально, но на вид лет по пятнадцать-шестнадцать максимум. Путали меня в плане опознания только их длинные, неряшливые волосы торчком (как говорили когда-то, причёска в стиле «взрыв на макаронной фабрике»), но при этом за молодость говорило ещё и отсутствие мощной мужской растительности на их грязных, щербатых физиономиях – лишь клочковатая щетина, образующая пошлое подобие бородёнок.

Одеты все трое были в какие-то грязные великоватые обноски. Тот, что с обрезом, был в пиджаке с оторванными рукавами поверх продранного на локтях серо-синего свитера. Один из пинавших невезучего бородатого был в драном ватнике на голое тело, а его напарник – в широченной, покрытой чёрными и коричневыми пятнами рубахе землистого цвета, навыпуск.

Штаны у троицы тоже были великоватые, обрезанные или оторванные чуть ниже колен (ну да, по лесу шляются, вот и пообносились) с многочисленными разнокалиберными дырами на разных интимных, и не очень, местах. У ватниконосца его рваные штаны были подпоясаны толстенной верёвкой…

На ногах у счастливого обладателя обреза были весьма ветхие и грязные резиновые сапоги тёмного оттенка, с криво обрезанными до минимума голенищами. Оставшиеся двое в качестве обуви имели нечто тряпично-верёвочное, обматывавшее ступни до щиколоток и заставившее меня живо вспомнить разные там «опорки» и «онучи» из реалий позапрошлого века. Именно ветхость обуви, похоже, не делала их пинки особо фатальными для избиваемого. А с другой стороны, если они живут в лесу и молятся колесу, то почему тогда босиком не ходят? Загадка…

Что ещё можно было сказать про их внешний вид? У всех троих через плечо были грубо сшитые из непонятно какой ткани (мне показалось – мешковины) здоровенные сумки, заставлявшие вспомнить торбы нищих на старинных картинах. Любопытно, что это, кажется, был единственный относительно единообразный для этих типусов предмет одежды и экипировки…

А их «копья», при более подробном рассмотрении, были просто лезвиями от каких-то ножей, насаженными на длинные, не оструганные жерди, с использованием верёвок и, кажется, даже мочала. В старые времена в нашем отечестве подобное оружие вроде бы именовалось «рогатина», и отдельные затейники хаживали с таким даже на медведя…

Решив не ждать далее (какое вообще удовольствие их разглядывать?) и держа их на прицеле (ремень автомата через правое плечо, левая рука на цевье, правая на спусковом крючке), я вышел из укрытия, то есть из-за кустов…

Спрашивается, с чего начинать диалог? Предложить шоколадку, которой у меня с собой нет, или коньяку, который у меня с собой есть, а потом спросить, где тут прячутся коммунисты и евреи, в стиле немецко-фашистских захватчиков? Не, не поймут. Консенсус не сложится. Да и какой смысл? Вроде эмпирический опыт столетий подсказывает, что с дикарями не надо даже пытаться разговаривать нормальным тоном – они этого не понимают и неизменно принимают за слабость…

– Эй вы! – громко вопросил я, медленно приближаясь к троице. – Чего хулиганите, суки?

По-моему, подобный вопрос в данном случае был не худшим вариантом для завязки разговора. Не дорогу же в библиотеку мне у них спрашивать?

Обрезодержатель и остальные двое разом перестали бить бородатого и обернулись в мою сторону. Бородатый тоже поворотил башку в мою сторону, и стало видно, что у него от страшного удивления прямо-таки отвисла челюсть.

Сократив расстояние между нами вдвое, я остановился. Присмотрелся к их физиономиям и, честно признаюсь, ребята, мне стало страшно. Столь пустых глаз я, пожалуй, не видел ещё никогда. Ничего-то в них не было, кроме совершенно безумной злобы, даже давешние волки смотрели на меня куда более осмысленнее. При этом у одного из драчунов (того, который в рубахе) на месте правого глаза была какая-то, неровная, котлетообразная, красноватая блямба (выбили и как попало заросло?).

Сквозь толстый слой грязи и пыли на волосах, одежде и коже было видно, что их рожи и руки были покрыты какой-то отталкивающего вида коростой (то ли следы старых ожогов, то ли какая-то кожная болезнь), но самое главное было не это.

Вы когда-нибудь обоняли человека, который не мылся вообще никогда? То есть в полном смысле этого слова – в течение всей жизни? То-то и оно… А тут нарисовались сразу трое (впрочем, их жертва в этом плане была не сильно чище) этих «ароматных» персон. Догадайтесь, чем от них пахло? Правильно, наверное, за полсотни метров от них несло таким застарело-живым говнищем, что ело глаза. Н-да, объятия и поцелуи в данном случае точно исключались…

Кстати, вот что могло смутить волков – от меня-то так точно не воняло…

Обормоты молчали, оценивающе разглядывая меня. Похоже, рассчитывать на конструктивный диалог здесь, увы, не приходилось…

Оперативная пауза продлилась минуты три. А потом обрезоносец, который, похоже, действительно был у них за главного, вперив в меня свои стеклянные, словно у восковой фигуры, бельма, открыл рот (выглядело это омерзительно – его верхняя губа была когда-то качественно разорвана и потом срослась весьма криво), в котором с левой стороны не хватало как минимум половины зубов, и издал, невольно заставивший меня вздрогнуть, тонкий, визжащий крик:

– Т-т-ты? К-кто-о?

– Советская армия, – ухмыльнулся я в ответ, терпеливо ожидая, что будет дальше.

По глазам и всему облику моего собеседника было видно, что такой ответ его несколько озадачил. Похоже, в моей последней фразе было что-то ему смутно знакомое, но изрядно позабытое.

Впрочем, долго думать этот тип не стал. Наверняка у него эта функция отсутствовала, так сказать, конструктивно – одни сплошные условные рефлексы…

– С-самые С-сильные!! Мы-ы-ы!!! – последовал визгливый крик из его рта, звучавший всё в той же тональности.

– И чо? – спросил я на это.

Не думаю, что собеседник вообще услышал этот мой вопрос. Было такое чувство, что в его голове просто включилось что-то, явно заученное (интересно только, где его подобному научили – старейшины, в какой-нибудь местной родоплеменной школе?), прямо-таки вбитое в подкорку…

– С-салдат!! Н-нет бо-ольше!!! Вааще!!! – закричал этот хиляк, но уже с несколько угрожающей интонацией: – П-патроны!!! У н-них!! К-канчалися!!! Б-бра-сай!!! С-самые С-сильные!! Мы-ы-ы!!! Т-ту-ут!!! Б-больше!!! Н-на-ас!!!

Никак начались повторы? Ну да, затихает Москва, стали синими дали…

Уж не знаю, какая сволочь научила этого вонючего говнюка произносить сей скудный текст (хотя узнать это было бы ой как интересно). При этом главную аксиому, о том, что «солдат нет больше» и «патроны у них кончились» (а значит, «человека с ружьём» бояться вообще не стоит), он откуда-то знал, причём как прямо-таки «отче наш».

И таки да, никакого страха или удивления в нём не было совсем. И, произнося свой сбивчивый монолог в стиле «кушать подано», он начал поднимать обрез.

– Хер я те брошу! – ответил я, уже прикидывая, с кого тут начинать.

– Ы-ы-а-а-э-э-р-р-ры!!! – исторг из себя обрезообладатель. Видимо, это было каким-то сигналом или командой. Кто же этих психов ненормальных разберёт…

Но я-то всё равно предугадывал всё, что они делают, при помощи автоматики…

На прозвучавший вопль, через кусты, замахиваясь эрзац-копьём, ломанулся тот, что сидел в секрете, тварь в стиле трёх своих сотоварищей, в каком-то грязно-зелёном балахоне с капюшоном (по-моему, это была верхняя часть от прорезиненного армейского ОЗК). Бежать ему было далеко. Может, он рассудил, что я его не увижу? Или в том, что они делали, присутствовала некая логика? Ведь если броситься скопом на человека, у которого в оружии патроны считаные, всех он положить явно не успеет…

Но только не в этот раз. Я слегка развернул ствол автомата в его сторону и от души влепил одиночный в левую сторону тощей груди бегущего («ИКНС» явно корректировал наводку). Торопыгу шутя пробило насквозь, и он без звука упал в прыжке мордой вниз, выронив свою жердину с ножиком на конце и ломая ветки, некстати оказавшихся на его пути кустов.

Ну и чего не стреляет тот, что с обрезом? За те секунды, что прошли, вполне успел бы… Это означало только одно – у него тупо нет патронов. Выходит, на дымный порох здесь таки не успели перейти? Ну и правильно, пороховое производство, даже на позднесредневековом уровне – занятие не для средних умов. Тут надо многое знать и уметь, а эти, похоже, насобачились только тырить всё, что плохо лежит, жрать да убивать, причём тех, кто в меньшинстве…

А ещё, забавно, по-моему – «Безумного Макса» здесь категорически не видели (и, если честно, уже никогда не увидят), а вот непередаваемую манеру брать кого-либо на голый понт незаряженным стволом, тем не менее переняли. Видимо, чисто инстинктивно…

И точно, вместо стрельбы вся троица сраных вонючек дико-угрожающе заорала, явно подбадривая этим звуком самих себя, и вознамерилась кинутся в мою сторону. Что же, сами напросились, козлы…

Их дальнейшая нейтрализация заняла от силы секунд тридцать. «Калашников» бил одиночными просто оглушительно. В леске даже взлетели и начали орать какие-то потревоженные стрельбой птицы. По крайней мере, свистящий треск сорок я точно расслышал…

Ничего личного, но тому, что был с обрезом, бронебойная пуля попала прямо в мерзкое мурло, и его красиво лопнувший череп мелко разбрызгало по сочной траве. Двух других получилось свалить несколько чище, в грудь. В общем, всё по старой снайперской методике – цена врагу один патрон…

Н-да, ну вот и поговорили. Как говорил один мой знакомый прапор, слово за слово, хером по столу…

Хотя, а чего я ожидал? Собеседники-то попались более чем «достойные», ну явно не из числа здешней «интеллектуальной элиты», если таковая тут вообще имеет место быть… Очередное столкновение цивилизации и дикости закончилось в пользу дикости. Впрочем, не всё выглядело столь плохо, в активе оставался ещё номер пять, который пока был вполне себе жив.

Опустив автомат, я подошёл к нему почти вплотную.

Лежащий в траве мужик слабо стонал у моих ног и зажимал ладонью сочащуюся рану на левом боку. Крови из него вытекло изрядно и продолжало течь. Выходит, его всё-таки пырнули чем-то острым (явно «рогатиной» из арсенала свежих покойников), но, однако, не настолько сильно, чтобы он сразу же отбросил коньки. Рядом в траве кучкой лежали явно принадлежавшие ему одежда (ветхий брезентовый дождевик, штаны и ещё какое-то тряпьё), обувь (самодельные шлёпанцы с подошвой из куска автомобильной покрышки, какие когда-то делали в Юго-Восточной Азии, а может, и сейчас делают) и туго набитый мешок, похожий на стандартный армейский «сидор», только побольше. Ну, всё логично, эти смердячие недомерки, будучи в большинстве, явно повстречали его на узкой дорожке с целью вульгарного грабежа…

Ну и воняло от него ненамного приятнее, чем от мёртвых оппонентов. Наверное, всё, что я запомню об этом «увлекательном» путешествии, что здесь плохо пахло. Хотя «какая вода, такая и русалка»… Средневековье, оно, знаете, привлекательно только в романах, рыцари там, звон мечей, щитов и лат, а смерть обязательно красивая – такая, чтобы картинно наколоться на меч или копьё и рухнуть на землю, брякая железом, словно большое пустое ведро. А скажи кому-нибудь из тех, кто романтизирует те времена, что, чисто статистически, смерть от кровавого поноса тогда была куда более вероятной, хоть для рыцарей, хоть для принцесс – они же не поверят…

– Терпила, ты кто? – спросил я раненого, сделав ещё шаг в его сторону и на всякий случай держа его под стволом «АК-47». Мало ли чего он ещё выкинет? Хотя было сомнительно, чтобы этот раздетый до белья дядечка заныкал где-нибудь под исподним что-нибудь колюще-режущее…

– А ты?

Голос у него был слабый и хриплый, да и дыхалка ни к чёрту, похоже, он действительно был близок к фатально-переломному моменту склеивания ласт.

– Мужик, не хами, мы с тобой не в Одессе. Не в твоих интересах сейчас отвечать вопросом на вопрос. Считай, что я и есть советская власть…

– Господи… Одесса… Советская власть… Дождался… Слова-то какие. – И бородатый мужик заплакал.

В этот момент любезный электронный друг «Вервахт» очень кстати сообщил мне, что его «проникающее ранение в брюшную полость несовместимо с жизнью», «показатели жизнедеятельности не превышают 41 %» и что «при отсутствии срочного хирургического вмешательства» «клиент» проживёт ещё максимум 120–150 минут. Хотя, если его действительно мутузили больше часа, всё время пока я сюда шёл, удивительно, что он до сих пор был жив…

Из остальных четверых последние признаки жизни уже успели улетучиться, и теперь автоматика показывала их просто чёрными, траурными контурами, словно камни или брёвна…

– Ты чего рассопливился, соотечественник? – спросил я жалостливо-сочувственным тоном и, видя, что он пытается шевелиться, добавил: – Да ты лежи, не вставай, вижу, что тебе и без разговоров херово…

– Да уж года три от вас ни слуху ни духу, – шмыгнул носом мой собеседник. – Зато всякой дряни расплодилось до хера, вроде этих ебанашек…

– Кого-кого? – удивился я. Хотя, надо признать, это он их удачно определил. Ебанашки и есть…

– Ебанашки это, типа, ну как их, бля… Короче, когда всё токо-токо началось, была офигенная эвакуация из больших городов. Тьма народу тогда выехала, вот только им же, бля, никто не сказал, сколько это продлится и чего далее-то делать… Ну или не успел… Потому что тогда, как начал это херов атом с неба падать – тут и не знаешь, куды бечь, натурально же никакого спасения… А тогда ещё зачем-то перво-наперво малых детей вакуировали, всякие там детсады и прочее, часто даже без родителей, торопились, ага… Ну и вакуированные потом где попало по пути застревали, и ни тёплой одежонки при них, ни харчей, короче ничего… А потом Чёрный Дождь, дальше Длинная Зима, за ней Смертная Чахотка… Народу померло стоко, думали что вааще никого не осталось. Ну про этих, ебанашек то есть, говорят, что это, типа, как раз дети, те, кому в начале звиздеца и по десять лет не было, которые как-то выжили, никого и ничего не ценят и из прошлого ни хрена не помнят… Теперь так и болтаются сами по себе, считай с самого начала етой, атомнай войны…

Так, внимание, прозвучали новые слова – Чёрный Дождь, Длинная Зима, Смертная Чахотка. Это стоило запомнить. Тем более что произносил их мой собеседник как-то уважительно-горестно, прямо-таки с большой, заглавной буквы. Видно, было от чего…

– Что-то не сильно похоже, что они сами по себе, – сказал я на это. – Как по мне, так это больше на нормальную банду похоже. И откуда они взялись?

– Ну вот энти, которых ты щас убил, этой весной появились. Тут, километрах в десяти, ежели на северо-восток, когда-то давно, при совхозе «Красная Заря» молочно-товарная ферма была и при ней чо-то навроде молокозавода, может, чего и могло уцелеть… Говорили, что они где-то там поселились…

– И много их там?

– До хера. Ну а точно – кто ж считал? Дурных нема…Туда только полоумный может сунуться. Кто ж их знат… Может, рыл двадцать, а может, и все пятьдесят. Но, чтоб пятьдесят, это навряд ли, им тогда ни за что не прокормиться, даже если друг друга жрать да хер сосать будут… Хреново только, что от нашей деревни близко. На саму-то деревню они не борзеют, у нас народу всяко больше и отобьёмся, даже учитывая, что патронов ни у кого уже давно нема, хоть одним дрекольем… Но они, суки, проще делают – подкарауливают тех, кто по одному-двое из деревни по каким-то надобностям ходит, например на охоту…

– Как тебя, что ли? И как же ты, интересно, охотился, без оружия? И на кого?

Сказав это, я припомнил, что вообще-то, в обычных условиях, охота в июне запрещена. Поскольку зверьё и птицы выводят потомство и их стараются не беспокоить «в целях сохранения поголовья». Но это там, где разные, трясущиеся над дорогими ружьями богатенькие пижоны охотятся с лицензиями на отстрел, а не здесь, где даже про людоедство говорят вполне себе спокойно…

– Да как все, бляха-муха… Раз патронов нет, а луки или, как их там, арбылеты, во… никто ладить не умеет, ставим силки, ловушки да капканы, а потом проверем… В силки птица попадается, тетерева, глухари, перепела, рябчики, в капкан или яму-ловушку можно хочь зайца поймать, хочь даже косулю. Токо вот капканов мало осталось, ломаются, а чинить негде, да тырят их почём зря… А без охоты щас ну никак не прожить, на огородах-то сеять вааще, считай, неча, а скотины у людей очень мало осталось, попередохла от такой житухи, да и сами тоже накосорезили – пожрали, сдуру да с голодухи, в самом начале, ещё Длинной Зимой, слишком много, даже лошадок… Вот и я силки проверял… А тут эти гады, будь они не ладны. Попробовал смыться, да хрен там, я с ношей, а они налегке, бляха-муха… Короче, догнали, нож у меня был, только куды я и чего с тем ножиком, кады их четверо на одного…

– То есть в мешке у тебя дичь? – уточнил я, вспомнив, что в нашей реальности охотникам категорически запрещено использовать любые «самоловы». А то штраф и а-та-та. Но это у нас…

– Ага, глухари да тетерева, – кивнул мужик.

– Хреново же ты подготовился к охоте, дяденька. А что же вы не соберётесь как-нибудь всем скопом и не изничтожите их?

– Их, бля, изничтожишь… Ежели сразу много народу в их сторону пойдёт, они это моментом засекут и смоются туда, откуда пришли, к морю ближе. У их, пиздаболов, чуйка звериная…

– Какому ещё морю? – искренне удивился я.

– Ты чо, солдат, здешнего моря не видел? – теперь удивился уже он.

– Откуда я его увижу? Свежих карт нет, самолёты не летают. Нас аж из-под Семипалатинска в разведку и отправили, потому что местность сильно изменилась, да и последняя радиосвязь пропала. А там, в Казахстане, полупустыня, что сейчас, что раньше……

Придумывая на ходу всю эту белиберду, я думал только о том, чтобы собеседник, не дай бог, ничего не понял и не стал задавать уточняющих вопросов. Поскольку с «легендой» и более детальным враньём у меня, увы, прокол. Понимаю, низкий сорт, нечистая работа, стыдно, но что делать? Я же сюда рванул, что называется, спонтанно, исключительно под влиянием воздействия на мозг мочевой кислоты…

– Вон оно что… Далеко же вы забралися… Ну, тады, ладно… Тут за несколько лет до войны, ежели помнишь, Волжскую ГЭС отгрохали…

– Куйбышевское водохранилище, что ли? Погоди, так до него же километров двести, если не больше…

– Двести – это, служивай, раньше было… Когда, в начале, атомом долбанули, плотина, похоже, того… Накрылась… А дале Чёрный Дождь, потом всё на хрен заледенело, а когда, уже после Длинной Зимы, снег растаял, оказалось, что севернее нас неожиданно море образовалось. Воды слишком много оказалось, или ещё чаво… Хотя, скорее, всё-таки озеро – мелкое оно, вода несолёная и берега заболоченные. Некоторые знающие люди когда-то давно базарили, что вода в нём совсем негодная, поскольку активная и жрать тамошнюю рыбу или раков нельзя… Отсюда до его берега получается, километров с полсотни, или чуть больше. На востоке-то Уральские горы начинаются, а вот на север и на запад это то ли море, то ли озеро тянется на много километров. Один мужик даже врал, что чуть ли не с того места, где раньше Горький был, который Нижний Новгород по-старому… Что на севере делается никто толком не знает. А вот по его южному берегу, с запада, что только не приходит…

– А на западе-то что?

– Сам я туда далеко не заходил. Это в начале, сразу после Зимы, народ туда совался. Хотели хоть чего-нить полезного найтить… Но, говорят, что ни хрена там нет. Практически пустыня – руины да пожарища на много километров, всё разбито вдребезги… А ещё в руинах крысы расплодились, не иначе, как на падали, без счёта… Плюс другое зверьё и люди, которые хуже зверья… Там же, как нам рассказывали, местами до сих пор фонит, и очень сильно…

– А что у вас за деревня? – поинтересовался я, медленно переваривая услышанное. Весёлые у них тут были дела… Выходит, насчёт запаха моря или болота мне вовсе не показалось. И получается, что вследствие атомной войны Предуралье и Урал всё-таки превратились в «приморский курорт», как у нас лжепророчили разные, вусмерть зашуганные глобальным потеплением и сопутствующим таянием полярных шапок шизики?

– Да Ядовино. Ну, то есть до войны так называлось. Вёрст десять отсюда, на юг. Народу осталось сотни три с небольшим, включая баб, стариков и детей. Те, кто до войны жил, и вакуированные. Перебиваемся кое-как…

– Ты сам-то здешний?

– Ага. До войны в колхозе «Путь Ильича» бригадиром у механизаторов был…

– А посёлок Змеищево?

– Ты там был, что ли, служивый?

– Мимо проходил…

– Хорошо что мимо, это место у нас нехорошим считается. Там весь народ от Смертной Чахотки перемёр, когда она только началась, причём весь и очень быстро. И хотя чёрт знает скоко время прошло, туда вааще никто не суётся. Мало ли кака зараза там с прежних времён осталась…

– А власть?

– А чо власть? Кака така власть? Ты сам посуди… Не, ну то есть, когда Длинная Зима кончилась, оно, конечно, стали приезжать какие-то, даже приказы привозили, с понтом, типа от правительства… Хотя нет, погодь, оно как-то по-другому называлось… «Чрезвычайный комитет по восстановлению народного хозяйства», во!

– Стоп! А кто эти приказы подписывал и о чём конкретно они были?

– Так эта ж, подписывала, ну из Политбюра, бля… ну то есть едрит твою… дак как же её… ну, баба, на «Эф», министр культуры, про неё ещё перед самой войной врали, что она в 1961-м пыталась руки на себя наложить…

– Это Фурцева, что ли? Екатерина Алексеевна?

– А ты чо, не в курсе?

– Мы люди военные и сидим на секретной «точке», не подчиняясь никому, кроме инструкций, у нас свои приказы и своё начальство, – вновь осторожно соврал я, стараясь быть убедительным и не перегнуть палку, сболтнув лишнего. Хотя, как ни крути, и я сам, и всё, что я говорю, здесь особого доверия вызывать не может. А как иначе? Раз после атомной войны был (а может, и до сих пор есть) какой-то там «Комитет Спасения», солдат с оружием, который ничего о нём не знает, должен выглядеть крайне подозрительно. Хотя, с другой стороны, означенный властный орган вполне мог оказаться чем-то эфемерным и недолговечным – кто знает, насколько тут всё порушили? Н-да, чувствую, что и дальше придётся врать насчёт амнезии, контузии или что-то типа того…

– Вона как… – простонал мужик, а потом начал надрывно кашлять.

– Ну да, она самая и есть, Фурцева, – продолжил он тем же угасающим голосом, кое-как откашлявшись и не став уточнять, какое именно «у нас» командование и приказы. – Аж Первым секретарём ЦК заделалась, зараза… По крайней мере, подписывалась так… Уж куды Хрущ и остальные мужики с Политбюро делись – у нас никто так и не понял… А Вр. И.О министра обороны в энтом, ихнем Комитете знаешь кто был?

– Кто?

– Ни за что не догадаешься… Этот, который первый космонавт…

– Гагарин, что ли?!

– Во-во, генерал-майор авиации Гагарин Ю. А. Хотя какая уж тогда авиация могла быть, одна видимость… А приказы ихние – всего не упомнишь… В основном считали, с умным видом, сколько живого народу осталось, да сколько земли не отравленной. Вроде как собирались, когда подсчитают и балансы сверят, нормальную жизнь налаживать, пахать там, сеять, электричество восстановить… Года три так продолжалось… А потом вдруг затихло. Приказы перестали присылать, да и вообще, похоже, забыли про нас. Хотя оно и так понятно было – сеять семян взять негде, пахать – ни горючки нету, ни тракторов, ни лошадей… А электричество – кто же его чинить будет? Некому, провода оборваны, электростанции, какие были, разрушены… А потом приезжали и приходили от силы раз-два в год. Какие-то солдаты при оружии, да разные там уполномоченные, в основном по медицинской части. Смотрели, есть ли кто живой, сколько народу осталось, кто да чем болеет… Но уж почти три года минуло, как вааще никакое начальство в наши края носа не кажет… И никто ничего не знает, только слухи разные ходють… – Какие?

– Да какие хошь… Чо тока народ не болтает… Про какую-то новую лютую хворь, страшнее Смертной Чахотки, невиданное зверьё, людоедов, которые Сатане, мать его так, поклоняются… Или ещё врали, что потом, уже когда Длинная Зима кончилась, вроде как ещё одна война была и, теперича кругом на востоке, считай, до самого Байкала, то ли китайцы, то ли вааще американцы…

– Враньё это всё, дядя. От американцев точно мало что осталось, это я тебе гарантирую, а китайцы – чёрт его знает. Информации мало, нас за тем и послали… А у вас-то, в деревне, кто-то из власти остался? Участковый, например?

– Хе, ну ты вспомнил… Участковый… Ну был… Как фамилия-то… Уже забыл, бля… вспомнил, Анциборенко, старлей… Токо он вааще без фантазии был, безынициативнай… На третью неделю, как война началась, в райцентр попёрся, с понтом, «за инструкциями» – телефон-то, что на почте, что в правлении, на второй или третий день сдох… И больше его не видали, так и сгинул, вместе с мотоциклетом и табельным шпалером…

– Про участкового понял. А сейчас-то кто из начальства в лавке остался?

– Да из довоенных, считай, что совсем никого. Зимой много поумирало, и не только старых… Был один, Иван Дормидонтыч, бывший колхозный парторг, так и он помер года полтора тому… Теперь за старшую по разным там жизненным проблемам вроде как осталась его жена, Вера Мефодьевна, авторитетная тётка, её так и зовут – «Дядя Ваня»…

– Почему «Дядя Ваня»? – удивился я.

– А в честь мужа. Типа, народна память…

– Не лишено, – усмехнулся я, кстати вспомнив Рязановский «Вокзал для двоих» и тамошнего персонажа Мордюковой, которую тоже звали в честь покойного мужа, кажется, «Дядя Петя». Выходит, не всё, что иногда показывают в кино, такое уж и враньё…

– А ишшо у нас в деревне медпункт есть, в доме, где на крыше лист люмения приколочен… Ну то есть как медпункт… Лекарств-то давно нету, только если кто чего найдёт или сменяет… Но рану заштопать или, там, зуб выдернуть – это можно… Так вот, при медпункте фершал есть, – продолжал мужик всё тем же голосом умирающего лебедя. – Зойка. Умная девка, из вакуированных, с Зимы прижилась…

– А фершал-то к власти с какого боку?

– Можа, и ни с какого, токо к Зойке за помощью и чужаки обращаются. Прохожие-то разные, вроде тебя, иногда случаются… Так что она, с их слов, тоже кой-чего знает… В общем, солдат, за жизнь у этих двух баб спрашивай, по крайней мере, про все свежие сплетни они в курсях. И, ежели пойдёшь в нашу деревню, скажи им, что помер Ляксей, ебанашки убили…

– Это ты, что ли, Ляксей?

– Ну да. Алексеем Николаевичем кличут…

– А фамилия?

– А что фамилия, теперь-то? Где они, те паспорта да прочие корочки? Ну, Базузин… Толку-то, ёбт, её даже на моей могилке не напишут, тем боле что мои все уже давно померли, ишшо Зимой…

– Никак помирать собрался, дядя?

– А как ишшо? Худо мне, али не видно? Они ж мне кишки пропороли и кровишша не останавливается… Или, скажешь, выживу?

– Не скажу. Врать не буду. Если они тебе в брюхо пырнули, то наверняка не только кишки задели, но и какие-то сосуды, плюс, очень может быть, что и селезёнку. Спас бы тебя сейчас только настоящий хирург в нормальной больнице или госпитале, да и то не факт. Ну а я всего лишь перевязать могу, поскольку не медик, а больше здесь всё равно никого нет…

– Говорили, на берегу моря был госпиталь, – простонал мужик по фамилии Базузин. – Но это уже давненько было, года четыре тому…

– Это где?

– Отсюда всё время на север. Километров сорок с лихуем. Сам не был, но говорили, какой-то случайно уцелевший бывший военный городок при аэродроме. Аэродромчик-то был так себе, чо-то учебное или типа того… В общем, наверное, у американцев на него в самом начале атома не хватило… Видать где-то были цели поважнее, вот он и сохранился… Короче, наши мужики у тамошних вояк тогда несколько раз меняли на битую дичь патроны и аспирин с прочими лекарствами… Говорили, что там даже электричество было, лампочки горели…

Ага, подумал я. Стало быть, некое подобие пресловутого «Бартер-Тауна» (увы, опять не самая умная и удачная аналогия из «Безумного Макса», но иных многие, увы, не поймут) в здешней округе всё-таки существовало. Ну, по крайней мере, года четыре назад. И рулили там какие-то «вояки». Очень интересно, тем более что прекращение этих самых обменов странным образом совпадает и с глобальным отсутствием «начальства». Неужели кто-то или что-то разом придавили всё то, что ещё оставалось от прежнего советского государства? Н-да, сложно про это судить. Пока что слишком мало фактов…

– А сейчас чего туда не ходите? – спросил я на всякий случай. – Или некуда стало ходить?

– А буй его знат, служивый. Сейчас менять не на что… Замкнутый, бляха-муха, круг… Без патронов охота никакая, но если где они так просто и валялись, то сейчас всё давно выгребли подчистую… А чтобы эти патроны добыть, надо иметь какие-то излишки жратвы. А их нету, самим жрать неча… И год от года всё хуже и хуже… Слушай, солдат, у тебя закурить не будет? А то у нас в деревне, считай, с прошлого года даже махорки не видели, всяку дрянь курим…

Вот и пригодилось курево, хотя и совсем не так, как я рассчитывал…

– Говно вопрос. Найдём, – ответил я и полез в карман. Достал пачку «Лаки Страйк», вытащил сигаретку и вставил в зубы (которых у моего собеседника тоже был явный некомплект) этому, всё так же лежавшему у моих ног, Ляксею. Потом чиркнул спичкой, прикурил.

– О господи, теперь и помереть спокойно можно! – прямо-таки застонал бывший бригадир колхозных механизаторов, втягивая в одну затяжку чуть ли не половину сигареты и выдыхая из бороды дым.

– Какие же гарные сигаретки, я уж и забыл, что такие бывают… Откуда такая роскошь?

– Трофейные, считай, из довоенных запасов. Ещё будешь? – спросил я. Одновременно с этим «Вервахт» выдал мне в мозг информацию о том, что жизненные показатели моего собеседника всего 22 %. То есть ещё чуток – и точно умрёт…

– Давай! – не стал он отказываться.

Сунул в его заляпанные засохшей кровью коричневые пальцы вторую. Он прикурил от бычка. Затянулся с явным наслаждением, вторую он уже, что называется, смаковал.

– Эх, ещё бы выпить, и точно можно на тот свет…

– Налить?

– А что, есть?!

– Ну, как не быть…

С этими словами я отстегнул флягу от пояса.

– Это чо? – спросил спонтанно осчастливленный мной собеседник с некоторым недоверием.

– Коньяк. Импортный. Тоже довоенный…

Базузин взял флягу трясущейся рукой, хлебнул из горла, издал торжествующий звук «Ы-ы-ее-ых!!» и, в тот же момент отрубился – его голова откинулась назад, тюкнувшись затылком об окровавленную траву. Я едва успел выхватить флягу из его разжавшихся пальцев, чтобы драгоценный (уж здесь-то точно – в буквальном смысле) напиток не пролился ему на и без того слипшуюся бороду. Кажется «отходняк в нашей синанаге» вполне удался. А «ИКНС» показал его жизненные показатели как всего 19 % от нормы…

Я тщательно протёр горлышко фляги о штаны, завинтил болтающуюся на цепочке пробку и повесил баклажку обратно на ремень. Потом снял бронежилет и сходил за рюкзаком и вторым автоматом. А когда вернулся, говорливый мужик по имени Ляксей уже перестал дышать, и автоматика перестала воспринимать его как живой объект. Ну что, ещё один умер счастливым, по крайней мере покурил и коньячку дерябнул, сервис практически как в лучших европейских тюрьмах, перед казнью, только исповеди не хватает. А если где-то там и вправду Бог – передавай ему привет…

В мешке у него действительно были уже начавшие изрядно подванивать птичьи тушки, хотя на фоне прочих запахов с данной поляны это было практически ничто, за говном тухлятину не больно-то и унюхаешь…

Преодолевая естественную человеческую брезгливость, я прошёлся по «полю брани», бегло осмотрев тела тех, кого мой собеседник называл «ебанашками». Над ними уже вились живо реагирующие на подобное дерьмецо разнокалиберные и разноцветные весёлые мухи.

Что сказать, обрез у них был действительно из ружья ИЖ-54. Действующий, но неухоженный, весь в пятнах ржавчины. Ствол когда-то отпилили криво, а часть приклада будто тупо сгрызли зубами. Но, как оказалось, они брали меня не просто на понт. Патрон в одном стволе был, но явно негодный, весь потемневший от сырости, с позеленевшим латунным донцем. Я старательно раздавил патрон каблуком сапога и втоптал его в землю. Потом ударом о ствол ближайшей берёзы отделил ствол обреза от ложи и разбросал получившиеся детали подальше по кустам. А больше ничего интересного у покойничков при себе не было, во всяком случае бумаги – точно ни клочка…

Спрашивается – что дальше? Малая сапёрная лопата у меня в рюкзаке имелась, но хоронить кого-либо было утомительно и бессмысленно. Этот ненужный атавизм из далёкого прошлого тут был явно не в чести…

К тому же я и так достаточно нашумел для того, чтобы привлечь к своей персоне ненужное внимание. Автоматная пальба обычно разносится довольно далеко. И хотя автоматика не показывала людского присутствия на пределе радиуса обзора, было очевидно, что выстрелы могли услышать. Рано или поздно эти трупы могут найти. Или случайно или, в случае с ебанашками, целенаправленно. А если найдут трупы, значит, неизбежно, найдут мои следы, окурки и свежие гильзы от «калаша», которые возбудят в нашедшем их нешуточный азартный интерес. Хотя, если сначала с телами разберутся звери, всё будет намного проще. А вот если люди – они действительно не хило удивятся найденному. А это значит, что теперь следовало сечь за обстановкой круглосуточно. Как-никак, я носитель целой кучи ништяков, за которые очень многие здесь будут готовы устроить в буквальном смысле мамаево побоище, не считаясь с жертвами. Два автомата с такой прорвой боеприпасов – здесь это для кого-то вполне реальный шанс надолго стать хозяином жизни. Что же, посмотрим, насколько меня хватит, буду играть в эту игру, пока патроны есть, благо обрубить всё пулей в лоб или путём самоподрыва я могу в любой момент…

Ну что, пойти в эту самую деревню Ядовино? Выглядело это разумно. Хотя, как меня там встретят, неизвестно, и вероятность возможной ловушки или просто какой-нибудь подлянки была пятьдесят на пятьдесят. Этот хоть и подыхающий, но, возможно, о чём-то промолчавший отставной бригадир вполне мог наврать насчёт отсутствия в деревне патронов, сообщить неверное количество народонаселения, а равно и покривить душой насчёт того, что там главнее всех эти две бабы. Ведь, чего доброго, есть там и какой-нибудь местный пахан со своей микро-ОПГ…

И, что самое интересное – покойный не стал спрашивать, как меня зовут, и уточнять, откуда я иду и по чьему приказу. Так что для него я остался всего лишь просто солдатом. Может, он не поверил в то, что я реален (вполне мог принять мою скромную персону за божественный предсмертный глюк), или, как вариант, тем, кто ещё уцелел, действительно уже настолько пофиг армия и прочие атрибуты государства? Всё может быть…

Нет, по-любому в эту их деревню стоило сходить. Хотя бы из чистого любопытства. Но сначала туда, где базировались эти одичавшие гады. Хотя я, по жизни, и не люблю делать добрые дела. Просто есть хороший военный принцип – не надо делать глупости и оставлять позади себя живого противника, который неизвестно чего выкинет.

Так или иначе, но я дошёл до этой бывшей молочно-товарной фермы совхоза «Красная Заря», уже когда смеркалось. В одном месте, примерно в километре от неё, неподалёку от свежей тропы, обнаружился ещё один довольно отталкивающий символ одичания – четыре воткнутых в землю на изрядном расстоянии друг от друга жерди с насаженными на них, гниющими и объеденными лесными обитателями (по крайней мере, птички своими клювами тут точно поработали), крайне непрофессионально (то ли нож был тупым, то ли палач, а может, и то и другое вместе) отделёнными от тел человеческими головами. Стало быть, пленённых чужаков они съедают, а то, что не доели (варить холодец из человеческих голов тут ну явно негде, да и некому), выставляют для устрашения? Это у них обычай, привычка или просто добрая традиция? Интересно, а с других направлений подобные «вешки» тоже расставлены?

В общем, окончательно укрепившись в уверенности, что ничем, кроме пули в лоб, здесь уже не помочь (попытка слушать их разговоры, как обычно, ничего не дала), я разобрался с обитателями этих, давным-давно лишившихся окон, дверей и крыш руин уже в относительной темноте июньской ночи, практически как в тире.

«ИКНС» работал как хороший тепловизор, я их видел, а они меня нет. Тем более что на бывшей ферме не было целых зданий или подвалов, где можно было спрятаться. Во всяком случае, от меня.

Всего ебанашек оказалось двадцать семь рыл, пять из которых были женского пола, но мне это было уже неинтересно. Огнестрельное оружие было только у троих (местные атаманы или самые меткие стрелки?), но они почему-то предпочитали проводить время «в отрыве от коллектива», основная часть которого кучковалась вокруг двух костров в бывших коровниках. На их месте я бы точно организовал становище не на руинах, а подальше в лесу, в каких-нибудь шалашах, благо лето на дворе. Хотя у меня сложилось такое впечатление, что построить шалаш у них бы всё равно не получилось. Чувствовалось, что созидательное начало умерло в них начисто…

Ну а ещё эти вонючие ребята оказались излишне самоуверенными, поскольку после первых же выстрелов, они, с дикими воплями, бежали в мою сторону, на их звук и вспышки. Некоторые даже пытались кидать в меня свои «рогатины», но тщетно. Похоже, ебанашки привычно думали, что раз их больше, то они здесь самые сильные…

Некоторые хлопоты мне действительно доставили только три крайних мишени, прятавшиеся в руинах двухэтажного административного здания, в стороне от остальных и, то ли трусливо, то ли излишне благоразумно, отсиживавшиеся там на протяжении всей «баталии». Сначала от входа, рядом с которым даже сохранилась табличка «Отдел кадров», по мне два раза стреляли из обрезов. В одном случае картечь пролетела метрах в двадцати от меня, куда был второй выстрел – я вообще не понял, пока не осмотрел тело стрелка, который начал дико, по-звериному, орать сразу после своего выстрела. Я думал это он так странно себя подбадривает (самурай хренов), а оказалось, что нет, это он от боли – патрон тупо взорвался в стволе и детали обреза вместе с дробью вбило ему в морду (качественно так, со сносом части нижней челюсти), так что моя пуля определённо была ему облегчением.

Оба обреза оказались примерно аналогичны тому, что остался лежать в десяти километрах отсюда, рядом с пятью трупами…

А вот последний из этой троицы (по информации «Вервахта», он был самым крупным и толстым из всех этих подбандитков и всё время лежал без движения в одной из комнат первого этажа) преподнёс мне сюрприз. Поскольку сразу после вопля обладателя сработавшего нештатно обреза вдруг начал стрелять из пистолета, ориентируясь исключительно на звук. Причём из положения лёжа. В помещении, из которого неизвестный палил, были окно и дверной проём, но большинство пуль уходили в молоко, рикошетя от стен. Определив на слух, что в руках у него «ТТ» (фронтовой опыт, пусть даже и довольно сомнительный, не пропьёшь!), я подождал восьмого выстрела, а когда этот дурак гарантированно добил обойму, наводимый автоматикой, аккуратно всунулся в оконный проём и технично успокоил его единственным выстрелом в грудь. По идее, я прихватил с собой и пару гранат, но как-то пожалел тратить Ф-1 на такую ерунду…

Потом, исключительно из спортивного интереса, подсветив себе фонариком (его тусклый свет проявил обломки какой-то канцелярской мебели и висевшую на одной стене комнаты рассохшуюся деревянную панель с ржавыми металлическими буквами «Наши Передовики»), я осмотрел стрелявшего. На подстилке из травы, тряпья и скверно выделанных, тухло пахнущих звериных шкур лежал отёчно-толстый и абсолютно лысый (у него даже на груди и подбородке волосы не росли, не иначе близко познакомился с радиацией) тип, не очень-то и похожий на человека, без давным-давно вытекших глаз на сизом черепе, весь в рубцах от старых ожогов и с одинокой золотой фиксой в поредевшем примерно наполовину ряду зубов в практически безгубом рту. Одетый примерно в ту же рванину, что и остальной его «коллектив», но выглядевший несколько чище. Неужели это и был местный «духовный лидер», он же в просторечии пахан или атаман? Тот самый, кто внушил этим зверолюдятам простую мысль о том, что они тут самые сильные? Не знаю, но иных причин для столь почтительного отношения к нему (ведь инвалид лежал отдельно от всех, при оружии, да ещё и под вооружённой охраной), похоже, не было. «Тульский Токарев», из которого он пытался столь бездарно палить, оказался неухоженным, но всё-таки не ржавым. Патронов наличествовало три полные обоймы, одну из которых он только что расстрелял в белый свет, как в копейку. Остальное, вместе с пистолетом, досталось мне «в подарок».

На рукоятке «ТТ» обнаружилась потёртая табличка из светлого металла с ещё вполне читаемой гравировкой: «Тов. Варшаверу С. М. от НКТП Зальцмана В. П. 1 мая 1943 г.». Интересная реликвия – награда от одного еврея другому по случаю Первомая? Тем более занятная, поскольку означенный Зальцман (в 1949 году выгнанный с работы и из партии за вполне конкретные «подвиги» – от срыва плана по выпуску тяжёлых танков ИС-4 и народнохозяйственных тракторов до казнокрадства и мутных связей по «ленинградскому делу») наркомом Танковой промышленности СССР и был-то всего-то год – с июля 1942-го по конец июня 1943-го. За какие заслуги было подарено это наградное оружие и кто такой был этот Варшавер – вообще загадка. Но, подозреваю, что другом или родственником этого «слепого Пью» он точно не был, небось нашли где-то пистолетик, либо, как вариант, отобрали. То есть прежние хозяева пистолета точно давным-давно лежат в земле либо в виде пепла болтаются где-нибудь в верхних слоях атмосферы…

В общем, эта «компания по ликвидации диких животных» обошлась мне в один магазин для «АК-47»…

Забрав с собой «ТТ» с патронами (зарядов для обрезов на месте обнаружено не было, хотя, если честно, обшаривать все подряд трупы мне помешала всё та же брезгливость), я ушёл подальше от фермы. Была вероятность, что в момент моего появления кто-то из этих недомерков в их «базовом лагере» всё-таки отсутствовал (должны же они кого-то отправлять на охоту или в разведку?), а значит, услышав стрельбу, они могли вернуться и затем сесть мне на хвост. Но «ИКНС» упорно не показывал наличия в пределах своего гарантированного радиуса каких-то людей.

Спустя какое-то время я наткнулся в поле на десяток сваленных в неряшливую кучу ржавых сеялок, борон и плугов, рядом с которыми обнаружилось несколько покосившихся сараев (на склонившихся в сторону воротах сохранилась ещё не до конца смытая дождями надпись «Полевой Стан») с относительно целыми стенами и крышами. Решив прервать свой поход (поскольку за день реально устал), я заночевал в одном из них. Проспал до полудня следующего дня и, слава богу, что за это время никто меня не потревожил, кроме, разумеется, комаров. Но они – неизбежное, наименьшее зло, и не более того.

Уже успев понять, что использовать оба своих автомата одновременно не получится, именно поэтому я произвёл полную разборку «АКМа» и, тщательно упаковав его, не без труда принайтовал тяжёлый брезентовый свёрток (по его виду нельзя было понять, что именно в нём лежит) к своему рюкзаку. Опять возникла ситуация, когда вещь и бросить жалко, и тащить проблематично, но что делать? Одновременно достал из кобуры и проверил «стечкин». Подумав, убрал пистолет в полевую сумку, которую повесил через плечо. Мало ли какая хрень возникнет на моём пути? А иметь лишний ствол, про который никто не знает, в моём случае – дополнительный шанс выжить в этой долбаной реальности.

Ну а затем, наконец, двинул в сторону «следующего пункта плана» – намеченной мной для посещения ещё вчера деревни Ядовино.

«Особо огорчало мнение, что нас давно нигде не ждут, и создаётся впечатление, что мы мешаемся и тут…»

Трофим. Что-то там про путеукладчицу

Глава 2. Те, кто выжил напрасно. Деревня дураков и Зоя с мезозоя

То, что когда-то было СССР. Граница бывших Куйбышевской и Оренбургской областей. Бывшая деревня Ядовино и окрестности. 11 июня 1972 года. Действует ли прежнее летоисчисление – по-прежнему неизвестно

Гулять по лесу с той ношей, которую пёр на себе я, не пожелаешь никому и ни за что. Это да, без транспорта тяжело, но где же его взять? Тем более там, где (вот незадача) особенно плохо с машинами и топливом, но зато вполне себе в ходу такая «милая» привычка, как людоедство?

Единственным плюсом на моём пути оказался найденный в перелеске с помощью «Вервахта» ручей, журчавший по дну качественно заросшего дикой малиной и крапивой оврага. Автоматика не показала присутствия в воде чего-то фатально опасного для моей жизни. А раз так, грех было не воспользоваться такой возможностью. Раздевшись до пояса, я умылся свежей ледяной водой, наполнил изрядно опустевшую флягу, а потом намылил физиономию и побрил отросшую изрядную щетину трофейной безопасной бритвой. Делать это в холодной воде и без зеркала (то есть практически на ощупь), конечно, не шибко приятное занятие, но зато теперь я предстану перед встречными аборигенами бритым и даже слегка попахивающим импортным одеколоном. Очень надеюсь, что они не офигеют настолько, чтобы посадить меня за это на кол или в зиндан…

Выбравшись из-за деревьев, я увидел вокруг привычно заросшие чем попало поля и просёлочную дорогу. Ну и далее, ориентируясь по покосившимся столбам с оборванными проводами и редким остовам брошенных машин, двинулся в сторону Ядовино вдоль неё.

Машины, замершие на практически неразличимой из-за высокой травы дороге и её обочинах, были мертвы практически до полного слияния с пейзажем и стояли здесь явно с самого начала войны, похоже, ещё до зимы. Обилием автотранспорта СССР начала 1960-х особо не отличался, так что на протяжении нескольких километров мне попались «ГАЗ-51», «ЗиС-150», какой-то армейский КУНГ на шасси «ЗиС-151» и, наконец, густо покрытый рыжими пятнами коррозии кузов когда-то белого «Москвича-401», через который некстати проросла уже довольно толстая осина, благодаря чему остов легковушки висел практически на двухметровой высоте.

Визуальный осмотр машин (хотя особо близко к ним я не подходил, уже понимая, что это совершенно бесполезно) ничего не дал – бывшие автомобили были безнадёжно ржавыми и грязными, а всё, что могло хоть кому-то пригодиться, с них давным-давно спионерили. Человеческих останков нигде не было видно. Хотя, если трупы когда-то и были, их явно хорошо обработало зверьё, а оставшиеся фрагменты должны были уйти в почву достаточно глубоко, здесь, как-никак, не Сахара…

Потом «ИКНС» показал наличие километрах в двух, справа от меня, под горкой, где-то за до неприличия разросшейся лесопосадкой, неширокой речки.

Ну а через полчаса движения спокойным шагом справа от дороги открылся довольно странный лесок. Беглый осмотр в бинокль показал, что он состоял из многочисленных, частично давших свежие побеги пеньков, между которыми проросли молодые, но уже высокие деревья.

Среди деревьев чётко просматривалось не менее десятка длинных одноэтажных построек с дырявыми, покрытыми мхом и чёрно-зелёной плесенью шиферными крышами. Удивительно, но там кое-где даже сохранились отблёскивавшие на солнце грязными стёклами окна и двери. Больше всего этот пейзаж напомнил мне турбазу или пионерлагерь из советских времён. А точнее, то, что от них осталось…

Решив, что оставить подобное место без внимания было бы неразумно, я проверил автомат и свернул в ту сторону.

Ещё раз обозрев окрестности в бинокль с уже более близкого расстояния, я понял, что не ошибся. Точно, когда-то здесь был пионерлагерь. Даже ржавые буквы «…ОБР… …ЖАЛО…ТЬ…» над покосившимися, широко открытыми воротами сохранились. Для полноты картины только таблички «Посторонним вход воспрещён» пониже «Добро пожаловать» не хватало…

По периметру территории когда-то явно был основательный забор (не основательный дети школьного возраста снесут – у них и не на такое энергии хватает) и, скорее всего, деревянный. Но его, похоже, разобрали под чистую – на местах остались только толстые, вертикально вкопанные в землю тёмные, с пятнами ржавчины, бетонные балки, явно служившие основой для этого самого забора. А на балках кое-где сохранились остатки намотанной уже в более поздний период заржавевшей колючки.

Неужели какие-то шутники таки превратили пионерский лагерь в концентрационный? Слабо верится, поскольку сомнительно…

А у входа и сразу за воротами я различил большое скопление какой-то заброшенной техники разных типов и цветов.

Я медленно двинулся к воротам. О-о, а вот и пресловутый «Посторонним вход воспрещён»!

Метрах в ста от ворот торчал криво вкопанный в землю длинный обрезок ржавой металлической трубы с грубо приваренной жестянкой. На рыжем фоне таблички ещё можно было рассмотреть тёмные буквы: «Стой! Стреляют!». Сей лаконичный текст заставил меня насторожиться, но автоматика не показывала никакой опасности, а ничего живого, крупнее птиц и полевых мышей, впереди меня не было. Интересно, не было ли тут каких-нибудь неприятностей вроде противопехотных мин? Хотя откуда и, самое главное, на фига?

Дорога к воротам заросла изрядно. Многолетняя стена сухой травы и репейника ясно показывала, что никто здесь не ходил как минимум года три. Ожидаемо…

Подойдя ещё ближе, я увидел справа от ворот заросший шиповником и разнокалиберными сорняками капонир, в котором маячил остов знакомо-угловатой боевой машины. А конкретно – БТРа-152В, ранней, лишённой крыши модификации. Пятна зелёной краски ещё остались кое-где на его ржавом, покрытом многолетними натёками птичьего дерьма бронекорпусе. Осевший на превратившихся в неряшливые лохмотья остатках покрышек бронетранспортёр буквально врос в землю. Не до конца закрытый капот выдавал отсутствие в машине двигателя. Из чего было понятно, что всё полезное в хозяйстве с этого бэтээра давно сняли.

Слева, по другую сторону бывшей дороги, нашёлся второй такой же капонир, только пустой. В стороны от капониров расходились оплывшие, кое-где даже перекрытые (сейчас брёвна и толстые доски перекрытий частично сгнили и провалились вниз) траншеи, когда-то, очень возможно, полного профиля. И возникало ощущение, что эти окопы тянулись вокруг всей территории бывшего пионерлагеря. Ещё одна примета суровой постядерной эпохи…

Значит, тут сидели довольно долго. Подойдя к окопу и поковыряв бруствер сапогом, я без труда выкопал несколько позеленевших гильз, в основном от «калаша» и мосинской винтовки. Стало быть, тут не только сидели, но ещё и стреляли. Однако человеческих останков или воронок нигде не было. То есть, скорее всего, тут не происходило никаких эпических баталий – просто старательно не пускали за периметр никого чужого. Где-то бесчеловечно, но в условиях, когда нечего жрать и нечем топить, наверное, разумно…

Кроме позеленевших и ржавых гильз я рассмотрел на дне окопов только пару уже неизбежных здесь негодных противогазов с проржавевшими коробками на грязно-серых намордниках.

В общем, никаких признаков серьёзного боя и штурма я нигде не видел. А значит, те, кто сидел в этих окопах и капонирах, явно не были уничтожены, а ушли отсюда сами. Вопрос – куда и зачем?

Пройдя под аркой относительно неплохо сохранившихся ворот, я вошёл на «охраняемую территорию». Да, это точно был пионерлагерь. Даже ржавые, сварные рамы оснований для щитов с разной там наглядной агитацией по сторонам бывших аллей сохранились, а в кустах, далеко впереди, был виден гипсовый бюст, в котором, несмотря на ряд отколотых временем и сыростью фрагментов, безошибочно опознавался дедушка Ленин, чьими коллективными внучатами и считались все без исключения советские пионеры…

Потрескавшаяся, частично заасфальтированная площадка за воротами, сквозь которую проросли трава и кусты, была заставлена выстроенными в две шеренги брошенными машинами. Дальняя состояла сплошь из автобусов, которых тут было с полсотни или около того.

В основном тут стояли большие городские «ЗИС-155» и мелкие «ПАЗ-651» на шасси «ГАЗ-51», среди которых неожиданно затесался и один междугородний «ЗИС-127». Автобусы были заброшены очень давно и с них постепенно снимали всё что можно, включая сиденья, но тем не менее стёкла салонов частично сохранились. Кое-где под этими стёклами остались ржавые жестяные таблички с натрафареченными надписями: «Дети», «Люди» и «Эвакуационный». Так, выходит, я таки попал на один из пунктов сбора или временного размещения эвакуированных?

Ближе ко мне стояла техника поинтереснее, но тоже разобранная, частично или совсем. Здесь был кузов от «ГАЗ-67» без переднего моста и двигателя, какие-то трудноузнаваемые фрагменты двух «ГАЗ-69», остовы полутора десятков бортовых «ЗиС-150» и «ГАЗ-51», нескольких «УралЗиС-355М», пять или шесть «ЗиС-151» и «ЗиЛ-157».

Кроме них, чуть дальше, стоял разукомплектованный КУНГ армейской радиостанции Р-130 на шасси «ГАЗ-63», плюс полтора десятка и вовсе странных машин. Я даже не сразу понял, что это такое. Четыре какие-то хитрые цистерны на шасси «ЗИС-151», ну да, это не просто бензовозы, а РАС-12Д – применявшиеся в войсках химзащиты авторазливочные станции для дезактивации и дегазации. И десяток совсем диковинных автомобилей, где вместо кузовов были какие-то здоровые металлические бочки или баки, прямоугольного сечения, имеющие дверцы с одной стороны и двойные вертикальные трубы, похожие на печные. Наморщив мысль, я не без труда сообразил, что это не что иное, как дезинфекционно-душевые установки на шасси «ГАЗ-51» и «ГАЗ-63», кажется ДДА-53А и ДУК-1. Такие тогда использовали для санобработки личного состава, обмундирования и прочего. А «бочки с дверями» – это как раз те самые дезинфекционные камеры. Всё просто – разжигаешь печь и кипятишь то, что сунул в камеру в каком-нибудь хитром йодосодержащем составе, очень надеясь, что оно перестанет фонить или вонять зарин-зоманом.

Н-да, довольно странноватыми способами в те годы пытались облегчить себе жизнь в случае ядерной войны. Допустим, гимнастёрку-то можно прокипятить, а вот что делась с людьми, которые облучились или вдохнули нервно-паралитического газку?

Практически вся эта, когда-то самодвижущаяся, техника не имела колёс (частично их сняли вместе с мостами), двигателей и ряда мелких деталей. Выходит, не очень-то и пригодилось всё это?

Не отвлекаясь на машины, я двинулся дальше, миновав ленинский бюст. Когда-то в лагере явно проложили асфальтовые дорожки. Но теперь эти плохо различимые на фоне земли и травы «остатки былой роскоши» растрескались, и сквозь них проросло что попало.

Покинутые жилые корпуса маячили впереди меня, но я предпочёл сунуться влево, где, как мне показалось, имело место некое пустое пространство.

Нет, мне не показалось, но, выйдя из-за кустов, я прошёл по высокой траве, а потом увидел перед собой разнокалиберные низкие холмики и сразу понял, куда попал. Выходило, что занесло меня прямиком на местный погост, то есть кладбище…

Могильных холмиков вокруг меня были десятки. Большинство не было обозначено никак, а вот над отдельными всё-таки стояли таблички или совсем немногочисленные пирамидки. Как я предположил, если была такая возможность или желание, к куску металлического уголка или трубы приваривали или приклёпывали металлическую табличку, на которой зубилом, долотом или ещё чем-то режущим вырубали фамилии и прочее. Ну а редкие здесь проржавевшие пирамидки были очень неумело согнуты из жести, возможно, снятой с неисправных машин. Вопрос, кто ставил эти импровизированные надгробия – те, кому было небезразлично, кто именно здесь похоронен? Друзья-родственники-сослуживцы? Всё может быть, однако было ясно главное – хоронили здесь много, а значит, жизнь была отнюдь не сахарной. «Повезло» же кому-то столько махать лопатой, особенно если закапывать пришлось во время ядерной зимы…

Пройдя взад-вперёд по погосту, я постарался рассмотреть некоторые наиболее хорошо сохранившиеся таблички. Над маленькими индивидуальными холмиками они были, например, такими: «Алимпиев Д. Ф. 1916–1963», «Задеря Б. Б. 5.02.1905–3.12.1962», «Тимиргазин», «Д. Онанских», «Маликов Ш. Э.». С большими холмиками было сложнее, поскольку большинство из них было вообще без указаний на то, кто здесь похоронен. Братские могилы? Падёж стал настолько массовым, что индивидуальные захоронения перестали практиковать? Хотя нет, пару различимых табличек я на больших захоронениях всё-таки нашёл. «Шатилов А. Н. Шатилова З. Г. Шатилов К. А. Шатилова П. А.» – ну явная семья, где родители похоронены вместе с детьми, но при этом дат никаких. «Насибуллины», «Семья Варапановых» – аналогично, но ещё менее информативно.

Спрашивается, что мне даёт знание о том, что здесь похоронен некий неведомый мне «Маликов Ш. Э.», который, очень возможно, вообще родился неизвестно зачем и умер неизвестно от чего? Однако какие-то выводы всё-таки можно было сделать. Например, крайней датой на сохранившихся табличках был август 1964 года. То есть по надмогильным датам выходило, что сидели они здесь года два. А значит, как-то перезимовали, а когда ядерная зима кончилась – ушли, а если точнее, уехали. Интересно только, куда, зачем и кто им приказал это сделать?

По соседству с кладбищем обнаружилась и явная бывшая спортплощадка, где ещё остались вкопанные в землю волейбольные столбы с кольцами и сваренные из труб футбольные ворота. Но сейчас там не было ничего, кроме штабелей, сваленных среди зарослей жасмина пустых и совершенно негодных железных бочек, в многочисленных дырах которых весело поскрипывал и позвякивал лёгкий летний ветерок.

Уйдя с погоста, я вернулся к бывшим жилым и административным корпусам. И, заглянув в них, утвердился в своих предположениях насчёт отъезда здешнего населения.

Было видно, что всё покинуто очень давно. И ушли отсюда, унеся или увезя с собой всё ценное, что только смогли забрать. Под крышами жилых корпусов теперь гнездились новые хозяева – какие-то мелкие птицы, вроде воробьёв и ласточек.

А внутри сохранились в основном панцирные койки и грубо сколоченные нары в два-три яруса. Сюда явно неоднократно заходили, ища что-нибудь полезное (иначе почему некоторые койки были сдвинуты, развалены на части или опрокинуты набок, а по полу разбросан совершенно невообразимый мусор?), но вряд ли здесь можно было найти хоть что-то годное. Да и наведались сюда крайний раз, исходя из отсутствия свежего говна и прочих подобных следов человеческой деятельности, очень давно…

Судя по закопчённым потолкам и сохранившимся кое-где выведенным наружу через стены и окна «рукавам» железных труб, печи здесь когда-то были (чем их топили – понятно, принимая во внимание превращённые в пеньки деревья и отсутствие забора), но и их тоже уволокли. Остались только набросанные или прибитые к полу листы металла со следами сажи и золы, на которых эти печки стояли. И только в одном месте я рассмотрел валявшуюся на полу ржаво-дырявую буржуйку без дна, похоже, смастряченную из старой металлической бочки…

Вообще здесь было ещё много чего – и забитая всё теми же негодными бочками явная слесарка, где сохранились самодельные верстаки с откуда-то притащенными наковальнями и тисками, и что-то вроде автомастерской, где кроме смотровой ямы и полуразобранного колёсного трактора ДТ-20 остались в основном старые покрышки, дырявые канистры, ржавые вёдра и опустошённые баллоны для газосварки. Была и «генераторная» с неумело, но основательно растянутыми по окрестностям проводами. Раньше там явно стояло целых три движка, а теперь остался только один, полуразобранный, явно снятый с какого-то трактора или тягача дизель, похожий на танковый В-2.

В сохранившем на отсыревших стенах остатки белой краски местном «медблоке», где отдельно устроили аж три, пустых ныне, операционных, сохранилась кое-какая мебель, остатки ширм, коек и рукописного плаката-памятки на стене «Что нужно знать о лучевой болезни». Здесь, судя по опрокинутым шкафам и стеллажам, тоже успели порыться…

В бывшей столовой тоже не нашлось ничего интересного, кроме длинных столов вкупе с поломанными стульями, табуретками и лавками, да сложенных из кирпича явно ещё до войны чёрно-коричневых плит на кухне. А ещё здесь были черепки от посуды, разбитые стеклянные банки и очень много пустых консервных жестянок, не сохранивших даже воспоминаний о своём прежнем содержимом. На одном столе недалеко от выхода лежала треснутая ржавая сковорода без ручки. Мне показалось, что под ней что-то есть. Чисто машинально подняв сковородку, я действительно обнаружил обрывок явно забытой кем-то истлевшей бумаги, на котором когда-то написали (химическим, похоже) карандашом:

«…равляем с второй п…

…я едет через двое су…

…равление северо-вост…

…ряжение Комите…»

Ага, то есть надо понимать, что в момент, когда они отсюда эвакуировались, пресловутый «Чрезвычайный комитет по восстановлению народного хозяйства» во главе с Е. Фурцевой ещё действовал? Или были и ещё какие-то другие «Комитеты», рангом поменьше? Ладно, и на том спасибо…

Поняв, что в бывшем пионерлагере мне ничего более не найти, я вернулся назад и, выйдя к заросшей дороге, направился своим прежним маршрутом. Было ощущение, что я заявился сюда слишком поздно, поскольку за десять лет гибель прежней жизни стала уже необратимой. Пустота и неживые шорохи ветра в траве и листьях только усиливали ощущение безнадёги.

Однако спустя часа полтора «Вервахт» наконец начал показывать на моём пути скопление строений и человеческие отметки (в количестве нескольких десятков), все сплошь зелёного цвета. То есть аборигены вооружены не были и угрозы пока не представляли…

Стало быть, до деревни оставалось меньше пяти километров. Час ходьбы, если никуда не торопиться. Однако дело уже к вечеру.

Миновав придорожную лесопосадку, я пошёл дальше вдоль дороги, через заброшенные поля, в сторону маячивших за деревьями крыш деревни.

Неожиданно «ИКНС» предупредил, что навстречу мне движется некий человек. Вес 33 кг, пол женский. Поскольку отметка стандартно-зелёная, опасности неизвестная не представляла и оружия при себе не имела.

Потом я увидел впереди некое приближающееся со стороны деревни серое пятно. Остановившись на обочине, я взял автомат на изготовку и стал ждать. Интересно – они заметили меня и выслали навстречу парламентёра? Или это не «комитет по встрече», а некий берсерк-камикадзе, специализирующийся на истреблении чужаков?

Однако серое пятно вскоре обрело вид худенькой босой девчонки (на вид лет пятнадцать, или меньше) с длинными нечёсаными тёмными волосами, вся одежда которой состояла из явно великоватого балахона неразборчиво-бурого цвета длиной ниже колен и без рукавов. Мне даже показалось, что это был просто мешок с дырками для шеи и рук. Чем дальше, тем всё менее выжившие после атомной войны бывшие советские граждане соответствовали вбитому плохими импортными фильмами стереотипу относительно облачённых в самодельные доспехи суровых «воинов пустошей» или мутантов. Или атомная война была какая-то не такая, или люди другие? Фиг его знает…

Причём шла эта девчонка не вдоль дороги, а постепенно забирала куда-то в сторону от меня. Я ей что, вообще по фигу?

– Эй, малютка, ты чья? – спросил я, изобразив на лице улыбку и опустив автомат, максимально миролюбивым тоном, когда девчонка подошла ко мне почти вплотную. Настолько, что я рассмотрел её лицо – вполне чистое, особенно на фоне грязноватых и расцарапанных во многих местах рук и ног.

Однако реакция оказалась более чем парадоксальной. Незнакомка даже не обернулась, пройдя мимо с таким видом, словно здесь никого, кроме неё, нет, а я просто столб или дерево…

Впрочем, серые глаза её я всё-таки успел увидеть. И оказались они пустыми и абсолютно безумными, почти как у тех звероребятишек, от которых я накануне «зачищал окрестности». Вот вам и сюрприз – тоже чокнутая, но явно не буйная…

Оно понятно, ядерная война, то-сё, но когда из десяти встречных семь или восемь оказываются идиотами – это, согласитесь, как-то слишком …

В общем, и здесь не приходилось рассчитывать на какой-то конструктивный диалог…

Хоть кто она и куда идёт? Ведь движения девчонки вроде бы были вполне осмысленными…

Я посмотрел ей вслед. Пройдя по траве ещё немного, девчонка явно что-то там увидела и бухнулась на корточки, после чего принялась делать руками перед собой некие движения.

Держа «АК-47» наготове, я подошёл поближе. Интересно же, в конце концов…

И сразу же стало понятно, что она всего-навсего что-то сосредоточенно выкапывает из земли, прямо руками…

Стоп, да это же всего-навсего лопух?!

Девчонка оторвала развесистые листья молодого лопуха от длинного корня, как могла очистила его от земли грязными пальцами и вдруг начала сочно хрумкать этим самым корнем. Причём жевала она его почти что с наслаждением…

Честно, я чуть не блеванул от такой картинки…

А потом вдруг вспомнил, как у нас в институте, на картошке, один шутник, было дело, то ли по пьяни, то ли с тяжкого бодуна, доказал нескольким таким же придуркам из своей группы, что, оказывается, корень лопуха вполне можно жрать. Тоже, помню, выкопал, очистил перочинным ножиком и давай жевать. Все были в ахере, особенно девочки… Хотя он-то это исключительно от несусветной дури делал и не просто так – они тогда на пол-литра заспорили, сожрёт или не сожрёт… А тут, судя по этой «строгой диете», жрать явно совсем нечего…

Оставив безмолвную незнакомку доедать сей «деликатес», я пошёл непосредственно в деревню. Туда, где на окраине замер как памятник прошлому скособоченный ржавый гусеничный трактор знакомой по фильмам о покорителях целины марки ДТ-54. А вот таблички с названием населённого пункта нигде видно не было…

В стороне от дороги я сумел различить несколько плохо взрыхлённых полос условной пахоты, где из земли пробились редкие ростки то ли ржи, то ли пшеницы – точнее не разобрал, поскольку не специалист. Стало быть, что-то они здесь всё-таки сеяли. Но в объёмах явно недостаточных, чтобы прокормиться, иначе бы детишки не жрали корни лопухов. А если их тут действительно живёт триста с лишним рыл, то без охоты и собирательства им бы давно точно наступил крендец…

Н-да. По идее, жизнь всегда тяжела и неказиста. Но в условиях, когда жрать совсем нечего, а часть урожая надо ещё и на семена оставлять, она становится просто невыносимой…

А в общем, деревня была как деревня. По крайней мере, здесь явно жили. Пока…

Что я увидел – несколько улиц с тёмными домами, которые не красили последние десять лет, что вполне понятно. Но оконные стёкла в избах по преимуществу уцелели. Судя по отчётливым тропинкам, протоптанным в засорившей улицы траве от дома к дому, ходили тут много, а вот ездили навряд ли, даже на телегах. И траву, похоже, совсем не косили. Хотя если мне не наврали и домашней скотины ни у кого действительно толком нет, то для чего её косить, тратя последние силы? Набивать травой тюфяки и матрасы? На фига?

Что ещё? Птицы в округе шумели, а вот собаки не брехали категорически. Предположу, что этих своих друзей здешние человеки явно схарчили в трудные годы. И хорошо, если Тузики и Барбосы попали на стол непосредственно хозяевам, а не лесным хищникам…

Терявшиеся за наросшими за много лет безвременья сухими и свежезеленеющими «метёлками» репейника и прочей сухой травы заборы, хоть и накренившиеся местами, были в основном ещё вполне годными. За заборами явно были сады-огороды. Во всяком случае, кроме яблонь и вишен кое-где просматривались кусты смородины и крыжовника. Больше чем ничего, но яблоками и ягодами сыт точно не будешь, а тем более здесь…

Ну а от былой цивилизации здесь осталось только несколько тянувшихся вдоль улицы, по которой я брёл, столбов с остатками проводов. Раньше таких столбов точно было больше, но их хозяйственно спилили под корень. Скорее всего на дрова…

Никаких людей я пока не видел, но в домах и за заборами «ИКНС» стабильно показывал несколько зелёных меток. Стало быть, те, кто трётся поблизости, оружия не имеют. Пока… Ну а что не высовываются, это тоже правильно, не дураки же они сразу выбегать мне навстречу – я же ведь и стрельнуть могу, проявив чёрствость и непонимание…

Останавливаться я не стал, но попробовал послушать их разговоры. Благо автоматика давала такую завидную возможность.

– Смотри, – прошептала одна из ховавшихся за забором на другой стороне деревенской улицы меток (вес 34 кг, пол женский), от которой меня отделяло метров двадцать, другой (36 кг, пол женский, возраст и в том и в другом случае автоматика затруднилась определить).

– Чо «смотри»? – удивилась вторая.

– Идёть…

– Хде?!

– Да вон жа. Не высовывайся, а то увидит…

– Ух ты, никак солдат! Скоко лет их не видели…

– И не говорико-сь, бежи бабе Шуре скажи. Он, поди, к правлению идёть…

Ну и далее в том же духе. Короче говоря, типично бабское сарафанное радио. Оставалось надеяться, что эта пресловутая «баба Шура» всё-таки не притащит с собой каких-нибудь полоумных мужиков с ружбайками или не начнёт палить по мне сама. Но вооружённых людей умная автоматика по-прежнему не фиксировала…

Улица кончилась, и я выбрался на место, которое, наверное, можно было бы назвать местной «главной площадью». Если бы не уже привычные многолетние заросли сорной травы.

В самом центре – покосившийся столб с ржавым «матюгальником» давным-давно онемевшей радиоточки (сразу же представилось, как он голосит о том, как узбеков-латышей сплотила Русь) и несколько больших изб по краям, там, где от площади расходились деревенские улицы. По идее, заходить в деревню было вообще опрометчиво – здесь я был как на ладони, но при наличии исправного оружия с достаточным боезапасом и возможности действовать на опережение, любые неприятности в виде каких-нибудь дурачков с заряженными последними патронами обрезами меня не особо беспокоили – даже если их будет больше десятка, по-любому отобьюсь. Причём, поскольку патроны у меня бронебойные, их гибель будет реально неотвратимой, поскольку за деревянными или бревенчатыми стенками от моих пуль они не спрячутся. Да и в случае гипотетического мордобоя (хотя доводить ближний бой до такой, крайней степени в мои планы вообще не входило) я способен уделать практически любого аборигена, уж больно они здесь хилые и тощие…

Дверь длинного, сложенного из брёвен дома с выцветшей табличкой «Правление колхоза «Путь Ильича» у входа был явно очень давно заперт на ржавый висячий замок, а все его окна закрывали ветхие ставни. Похоже, здешний парторг реально распродал все парты…

А вот то, на что мне намекал покойный бригадир Базузин, было рядом с правлением, чуть левее. Ну, насчёт «люмения» на крыше он, по-моему, ошибся, просто когда-то, при очередной стихийной латке крыши к ней немного криво прибили лист нержавейки, который действительно слегка отсвечивал на летнем солнышке. Парадоксально, но здесь любой металл особой ценности не имел. А с другой стороны, кому он нужен, если его нельзя сдать для переплавки кому-то заинтересованному, удачно обменяв на дензнаки или пол-литра?

И на дощатой избе с листом нержавейки на крыше действительно была потемневшая вывеска «Медпункт», с коричневым крестом на бежевом фоне (раньше это, видимо, был красный цвет на белом).

Подойдя, я поднялся по ветхим, но ещё державшимся ступенькам крыльца. Взял автомат на изготовку, чтобы в случае чего сразу же прошить дверь вместе с тем, кто к ней подойдёт. Вежливо постучал.

– Эй, там, есть кто живой?

Внутри возник какой-то шум, материализовавшийся в тихие шаги. «Вервахт» предупредил, что за дверью находится безоружная особь женского пола весом 37 кг. И на том спасибо…

Через минуту дверь приоткрылась, и на свет высунулась молодая, как мне показалось, женщина. Потом она вышла на крыльцо целиком, и я рассмотрел некоторые «мелкие детали». Вроде всё верно, не старая. Вполне приятное, загорелое чистое лицо, без каких-либо безобразных шрамов и кожной порчи. А вот руки у мадамочки были как у того землекопа, с потемневшими, обломанными ногтями и многочисленными засохшими царапинами. Эти обстоятельства указывали на постоянный, тяжёлый и неблагодарный физический труд на свежем воздухе, неуклонно превращающий человека в скотину, – непременный атрибут здешней жизни.

Несколько удивило, что светлые волосы на давно не мытой голове таинственной незнакомки были острижены под мальчика и даже причёсаны на некий пробор. Я подумал – с чего бы это? А потом быстро сообразил, что наиболее продвинутые по части гигиены из уцелевших селян могли время от времени просто стричься «под нулёвку» или даже брить череп, чтобы как минимум паразитов не разводить. Методика-то проверена ещё с гражданской войны. Тем более для такой вот стрижки особо искусный парикмахер совсем не нужен. Вот и эта бабенция явно оболванилась подобным образом, но довольно давно, раз уже успела прилично обрасти. А если она изображает из себя медика, гигиену, по идее, должна блюсти особо тщательно…

Что ещё сказать? Как все здесь, ну очень худая, кожа да кости, просто какая-то ходячая анорексия. Если бы не эта самая худоба, она смотрелась бы даже симпатичной – было в её лице что-то от молодой Евгении Ураловой (ну, та, которая Лена, любовь персонажа Белявского из Хуциевского «Июльского дождя» 1967 года, а ещё – она же, по совместительству, вторая жена Юрия Визбора, то самое «солнышко лесное»). В общем, откормить такую маленько и будет тебе счастье…

Застарелым потом от неё, разумеется, пованивало (я уже успел понять, что часто мыться здесь категорически не принято), но не до такой омерзительно-критической степени, как от тех «интересных людей», которых я до этого уже успел встретить и убить в здешней округе. Вся одежда незнакомки состояла из свободного платья ниже колен неопределённо-бурого цвета, подозреваю, что с чужого плеча, с явными следами многочисленной штопки. Предполагаю, что все эти здешние грязно-блёклые цвета в гардеробе поселян были всего лишь следствием стирки в условиях отсутствия мыла и прочих моющих средств, когда ничего, кроме речного песка, под рукой нет. В этом случае белое обычно быстро перестаёт быть белым, становясь серым, тёмное выцветает, ну и так далее.

Опять же, кто бы мог подумать – некий ретростиль, раз женщины, даже посреди этого горького катаклизма, продолжают ходить в платьях, а не в штанах. Но, в принципе, в начале 1960-х дамские брюки во всём мире особо не были в моде. На ногах у незнакомки обнаружились галоши, чёрные и низкие, типа тех, что зимой когда-то надевали на валенки. Небось, как положено, на красной подкладке…

– А вы кто? – спросила бабёнка. Вроде вменяемая и говорит внятно – уже хорошо. Видно было, что это были первые, случайные слова, которые пришли незнакомке на ум, поскольку в голосе и всём её облике сквозило безумное удивление. Ещё бы – спустя десять лет после полного п… вдруг встретить на своём пороге вполне упитанного и даже побритого солдата в полной форме Советской армии (без погон, но при этом в пилотке), с автоматом наперевес и прочими причиндалами вроде тяжёлого рюкзака за плечами, полевой сумки через плечо, а также подсумков и ножа на поясном ремне. Уж не знаю, чего она могла вообразить при виде меня, ведь со стороны я смотрелся абсолютно нездешним и чужеродным. Картина маслом, короче говоря…

– Башкирцев Андрей, – охотно представился я, тут же напуская на себя таинственной солидности. – Армейская разведка. Выполняю специальное задание командования. А ты, если не ошибаюсь, Зоя?

«Выкать» я не стал, поскольку сейчас с ней можно разговаривать вполне себе ровно и вежливо, но через минуту собеседница вполне может схватиться за какую-нибудь ржавую заточку или бритву, и тогда точно придётся её гасить… А воинское звание я тоже не назвал намеренно. В конце концов, погон на моей гимнастёрке не было. Так что назвался разведчиком – и ладно. А капитан я или рядовой – какая разница? Как пелось в той песне, мы все войны шальные дети, даже если война атомная…

– Да… Я Зоя… А откуда… ты… вы…?! – произнесла она с ещё большим изумлением. Нет, вроде не врала и Ваньку не валяла…

Н-да, вот тебе и Зоя с мезозоя, подумал я. А что, хорошее, кстати, определение. Ведь вокруг-то, если по чесноку, действительно натуральный мезозой. Даже практически с ящерами, которые активно дожирают друг друга…

– Ты такого Алексея Базузина, знала? – уточнил я. – Бригадира бывшего?

Типичная представительница мезозойской эры молча кивнула.

– Знала? Вот и ладненько. Так вот, это он мне и рассказал, кто ты такая и где эта деревня находится…

– А сам он где? – последовал законный вопрос. – Чего это ты… вы… о нём в прошедшем времени?

– А как ещё о покойнике-то? Увы, как это ни печально, он на том свете. Если попы не врут и тот свет, конечно, вообще есть. Погиб, короче говоря. Пал от руки тех, кого он называл «ебанашками»… Может, всё-таки пройдём внутрь, красавица?

Последнее, да ещё с присовокуплением тупого солдатского комплимента я спросил, поскольку «Вервахт» показал наличие за ближайшими домами и заборами уже примерно тридцати человек. Похоже, восстаёт-таки из пепла выпивший народ…

Ну а ботва везде и всегда любит интересненькое и, похоже, начала загодя подтягиваться к месту возможного «зрелища». Судя по данным автоматики, все они по-прежнему были без оружия, но проводить на этой площади «летучий митинг» мне что-то не хотелось – я для вселения хотя бы малой доли оптимизма в местное население точно нужных слов не найду. Пусть лучше разные доморощенные пиздаболы потом объясняют последним ядовинским пейзанам, кто я такой и за каким сюда приходил…

– Да, конечно, – словно спохватилась моя собеседница. – Входи… те…

Н-да, внутри избы было убого. В сенях практически всё пространство занято поленницей дров. Казённо-зелёная краска стен потемнела и облупилась, покрытые серо-коричневыми пятнами, потёками и разводами потолки не белили с довоенных времён. Пахло пылью, затхлой сыростью и мышами.

В первой комнате, куда я попал, стоял большой пыльный стол с наполненной каким-то странным жиром коптилкой (видимо, ночное освещение здесь было только вот такое, экзотически-первобытное, а патрон на проводе под потолком был лишь тягостным воспоминанием о былой роскоши) и несколькими табуретками вдоль стен и у стола. Интересно, что висевшие на стене часы с гирьками тикали, а значит, вполне себе шли. На окнах с непоправимо пыльными занавесками – несколько пустых цветочных горшков и стеклянных банок. Вдоль противоположной стены – длинный, рассохшийся шкаф с мутными стеклами дверок. В шкафу теснились удачно избежавшие печки тома «Большой медицинской энциклопедии» – золотые буквы «БМЭ» на потемневших коричневых переплётах. Как бы здесь были вообще не все тридцать пять томов этого первого издания, которое выходило с 1928 по 1936 г., ещё под редакцией самого легендарного тогдашнего наркомздрава Н. Семашко. Здесь же притулились два тома «Атласа анатомии человека», по-моему, второе издание 1952–1958 гг., толстые чёрные талмуды с белым названием и золотой фамилией автора, некоего профессора Рафаила Синельникова. Ну очень специфическая литература, особенно для мира, где большинство выживших читать явно разучились. Хотя куда же без этого, особенно если ты вынужден быть или, по крайней мере, представляться медиком, как эта самая Зоя…

Сверху на шкафу лежала гора покрытой пылью пожелтевшей, разнокалиберной периодики. Сняв и поставив на пол рюкзак (в дальний угол так, чтобы его нельзя было как следует рассмотреть), я зацепил пару верхних журналов.

Один оказался «Техникой молодёжи», № 11, аж за 1956 г., когда-то сине-оранжевая обложка с чернильным штампом какой-то библиотеки, внизу справа изображён какой-то бородатый тип, склонившийся над писаниной (гусиное перо и чернильница прилагались – учёный или мыслитель?), а выше была нарисована примитивная схема телевизора или чего-то типа того. Раскрыл покоробившиеся от сырости страницы. На 2-й странице обложки надпись – «Применение радиоактивного кобальта», с куском таблицы Менделеева и стрелочками. Оказывается, радиоактивный кобальт можно применять для таких интересных вещей, как измерение плотности, ликвидация статического электричества, лечения рака, предотвращения пожаров, исследование обмена веществ, хранения овощей и прочего… Кто бы мог подумать… Очень своевременная статья… Содержание номера – А. Мотылёв. «Черты великого – языком цифр и таблиц», Ю. Буданцев. «Новые экраны, новые возможности», И. Сандомирский. «Керамические резцы», П. Полежаев. «Наследуйте, владейте, ищите», Вл. Савченко. «Пробуждение профессора Берна» (о, никак фантастический рассказ?!). Нет, это уже явный перебор. Для депрессивных постатомных хомо, которые, по идее, не очень-то и сапиенсы, это уже практически древнешумерские тексты. Ещё немного – и подобное здесь можно будет коллективно читать нараспев, заместо молитв…

А вот второй журнал оказался вовсе не журналом, а просто детской книжкой Сергея Михалкова «Три поросёнка», без обложки и нескольких страниц, с иллюстрациями в стиле старых диснеевских мультиков. Эту книжку переиздавали множество раз (тем самым изрядно обогащая семейство автора), даже у меня в детстве была такая, только более позднего издания, где-то из 1970-х… Короче говоря, опять сплошные рудименты погибшей цивилизации. С тоски захотелось немедленно застрелиться и отправиться домой, но я, в который уже раз, сдержался…

– Небогато живёте, – усмехнулся я, кладя журнал и книжку обратно на шкаф.

– Уж как есть. Это же всё люди натаскали откуда попало. А ты… вы… к нам откуда? И зачем?

Если откуда попало, то вся эта макулатура вполне могла фонить. Но циферблат моих наручных часов оставался нейтрально-белым…

– Да я, скорее, мимоходом, – сказал я, присаживаясь на одну из табуреток и кладя «калашников» на стол перед собой. – Проездом из села Шышиги в Монте-Карло. Ты лучше зови сюда какое ни есть начальство. Что тут у вас – правление колхоза, женсовет, сходняк старейшин, племенное вече, народный хурал? Доведу до вас то, что могу сообщить, чтобы не откладывать в долгий ящик…

– Я сейчас, – засуетилась эта якобы медичка и шустро выскочила из избы.

Автоматика показала, что к ней сразу же метнулись несколько человек (ну да, интересно же, что за гость явился), но она, не тратя время на ненужные разговоры, рванула куда-то в сторону от площади. Прочий народишко к «Медпункту» подходить пока не рисковал.

Я встал и осмотрел помещение подробнее. Мало ли какие тут могут быть сюрпризы?

Кроме этой, в доме было ещё три комнаты. Одна небольшая, где стоял застеленный видавшей виды зеленовато-бурой клеёнкой стол очевидно больничного происхождения и наличествовало большое количество разнокалиберных медицинских инструментов, разложенных по полкам (странно, что автоматика не фиксировала все эти скальпели и разные там хирургические пилки в качестве холодного оружия) и двух облезло-белых шкафчиков, была явно «смотровой». Прямо Антон Павлович Чехов какой-то…

Впечатлило большое количество пустой медицинской и не очень стеклопосуды (и нигде и в помине не было даже привычных в любой ситуации бинтов, ваты, йода и зелёнки, только в некоторые банки насыпали нечто сушёное и мелко покрошенное – здешняя медицина явно и непоправимо накренилась в сторону знахарства), а также двое вертикально стоявших в углу свёрнутых носилок из потёртого брезента и висевшие на вбитом в стенку гвозде пара пыльных сумок (одна противогазная, вторая с нашитым красным крестом, какие обычно носят армейские санитары) и видавший виды прорезиненный ОЗК. И носилками, и индивидуальными средствами защиты, судя по всему, не пользовались очень давно…

В другой, большой комнате, главной деталью которой оказалась вполне добротная русская печка с пристроенной плиткой (здесь была сложена ещё одна поленница дров, только поменьше), эта пресловутая Зоя, похоже, спала и там же завтракала-обедала-ужинала, если бог ей чего-то такое посылал, как той крыловской вороне, – каких-то реальных запасов жратвы при беглом осмотре не обнаружилось вовсе. Кроме кровати с одеялом и парой подушек (постельное бельё как факт отсутствовало, но на фоне того, что я тут уже видел, это был, безусловно, прогресс) там был шкаф, типа платяного, пара стульев и стол с разнообразной посудой (столовые приборы здесь либо ветхие, либо дешёвые, армейско-больничные, вроде казённых алюминиевых мисок и солдатских котелков). В углу стоял топор вполне рабочего вида (ну всё верно, чем-то же надо дрова колоть), а на столе, среди ложек лежал и длинный, вполне прилично заточенный нож. И нож, и топор «ИКНС» за холодное оружие тоже считать не стал, проявляя какой-то странноватый пацифизм…

Ещё одна, относительно маленькая комната позади той, где мы начинали этот разговор, имела только две незастеленные панцирные койки и пустую тумбочку. У одной из стен были свалены друг на друга четыре свёрнутых в рулоны грязноватых тюфяка, набитых, судя по всему, соломой. Видимо, некое подобие больничной палаты «для выздоравливающих»? Предположу, что если меня здесь оставят ночевать, то положат спать именно сюда, на один из эти самых тюфяков. А здесь дверь, которая не запирается (замка, защёлки или крючка нет), и окно, выходящее в заросший двор. Так что придётся спать чутко, если вообще придётся…

Что ещё – сортир, чья будка виднелась во дворе, и прочие удобства, естественно, снаружи. Ладно, хоть не зима…

Подвала или подпола в медпункте, похоже, не было, во всяком случае, никаких люков в полу я не нашёл. Ну а для умывания и мытья посуды (последнее вовсе не очевидно, при здешней голодухе всё наверняка вылизывается досуха), видимо, предназначалась вода, стоявшая в притулившейся у печки деревянной бочке и двух вёдрах (в одном плавал помятый, жестяной ковшик). Выходит, как минимум колодец с не слишком заражённой водой в деревне всё-таки имелся? Или они тут как в Центральной Африке, умываются так, чтобы вода, не дай бог, в рот не попала? Всё может быть…

Потом автоматика предупредила, что сюда наконец идут. Четверо, считая хозяйку медпункта. Пол женский. Судя по всему, как раз местные «верховные жрицы». Максимальный вес одной из бабенций – около 75 кг.

Спрашивается, ну а что вообще могут решать бабы в такой вот постатомной «деревне дураков»? Конечно, если у них по-прежнему колхоз, они, к примеру, могут «централизованно» распределять продовольствие по количеству едоков, с учётом всевозможных заслуг отдельных поселян. Но что-то в это откровенно слабо верилось. С тех хилых полосок ржи или пшеницы, что я видел, даже с учётом огородов, им всем скопом явно не прокормиться, а охота, рыбалка или сбор в лесу грибов, ягод и прочих корешков – дело сугубо индивидуальное. Или у них, к примеру, принято отдавать часть добычи «в общий котёл»? Надо будет ненавязчиво спросить про это, а то мало ли? Вдруг они из случайных прохожих вообще солонину делают? Потому что, типа, традиция…

Перещёлкнув автоматный переводник огня на стрельбу очередями и на всякий случай расстегнув полевую сумку с АПСом, я принял максимально спокойную позу.

Через минуту половицы заскрипели, и в медпункт вошли уже знакомая Зоя и с ней трое баб, ну явно постарше.

Одеты они были в той же буро-серой гамме, но всё-таки относительно опрятно. Все трое в широких тёмных юбках, двое в явно мужских лапсердаках с заплатами на локтях и не только, на которых вдобавок сохранились далеко не все пуговицы, третья – в широкой блузе, на которой, если присмотреться, можно было различить бледный до почти полной незаметности рисунок с какими-то цветочками. На головах у всех – косынки или платки тёмного цвета, завязанные узлом на затылке в стиле разных там колхозниц со старых плакатов. На ногах у одной высокие галоши с откровенно самовязанными носками, вторая в заношенных кирзовых сапогах с максимально укороченными голенищами (я у нас такую «обувь» только в 1990-е на стройках видел, в качестве рабочей), а третья была обута в какие-то странные тапочки. Сначала я подумал, что это лапти, но потом присмотрелся и понял, что не совсем угадал, поскольку эти лапти, похоже, были сплетены из кожаных ремешков. Ну-ну…

Естественно, при подобном скоплении народа в медпункте тут же ощутимо завоняло, как выражается моя мама, бздюхами. Наверное, если бы я в тот момент снял сапоги, мои сопревшие носки и то пахли бы приятнее. Хотя пора бы уже привыкнуть и перестать обращать внимание на подобное. Тут же явно живут по принципу «воняю, следовательно существую»…

Ну и, по первому впечатлению, самая крупная и пожилая баба (та, что в цветастой рубашонке и галошах) и была той самой пресловутой «Дядей Ваней». Она же, если я всё верно запомнил, Вера Мефодьевна, здешняя «сельская голова». Что сказать, тётка была реально старая, седая и морщинистая, но при этом полная. Присмотревшись, я осознал, что, скорее, всё-таки не толстая, а нездорово-отёчная. Может, диабет, может, водянка, да мало ли во все времена бывает хворей, от которых человека конкретно раздувает? Особенно там, где давно нет ни врачей, ни лекарств…

Остальные две вошедшие бабы были, что называется, без особых примет и без возраста. Разве что одна из них (та, что в обрезанных сапогах), особенно страшненькая, с длинным острым носом и ввалившимися щеками, была, судя по всему, ещё и лысой. На её лице не было бровей, а из-под туго затянутой косынки на черепе не торчало ни единой волосинки. Ещё одна жертва обширных ожогов или интимного знакомства с радиацией?

– Здрасте, бабоньки! – приветствовал я их. – Горячий привет труженикам села от лица вооружённых сил!

Произнося это, я держал правую руку рядом с автоматом, который лежал на столе, стволом в сторону вошедшей «делегации». Так что открыть огонь я мог за считаные секунды.

И прежде чем они успели открыть свои рты с неполными комплектами зубов, я чётко понял, что именно мой автомат заинтересовал бабёнок больше всего. У двух из них (особенно у остроносой лыски) в воспалённых глазах прямо-таки вспыхнула завистливая жадность. Ну что, кажется, я их угадал. А это значит, что надо ждать эксцессов. Похоже, выпускать меня из деревни живым в их планы теперь вряд ли входит…

– Откель же ты взялся, солдатик? – спросила та, кого я верно определил как Веру Мефодьевну. Энтузиазма у «тружеников села» мои дежурные приветствия явно не вызвали…

– Откель надо, – ответил я. – Так это ты, что ли, Вера Мефодьевна?

– Ага, – несколько удивилась та.

– Ну, я тебя примерно так и представлял, – сказал я. – Кто я такой, тебе ваша Зоя объяснила? Повторять не надо?

Мефодьевна отрицательно помотала головой, и я пригласил их присаживаться.

Женщины переглянулись и расселись, примостив тощие зады по табуреткам.

После этого я максимально уклончиво ответил, что занесло меня сюда с уцелевшей военной авиабазы в районе аж Семипалатинска. Откуда я был отправлен командованием в лице генерал-майора Боголепова (фамилию придумал чисто экспромтом) на разведку.

– Неужто всё это расстояние пешком прошёл? – заметно удивилась «Дядя Ваня».

– Бабуля, окстись… Конечно нет. Там у нас сохранилась идущая от Караганды, через Целиноград и Атбасар железнодорожная ветка. И иногда, по большой необходимости, по ней пускают мотовоз с парой платформ. Делается это сейчас крайне редко, поскольку солярки почти нет. Так вот, по железке мы добрались до Кушмуруна, а уже далее – как придётся, в основном, ясный перец, пешком. Нас было две группы по пять человек и шестеро одиночек, таких как я.

Я назвал им вполне реальную железную дорогу и вполне реальные населённые пункты (очень кстати вспомнив карту из какого-то атласа), но, честно говоря, понятия не имел, что с ними могло произойти здесь, особенно если на этот район успели уронить водородную бомбу. Оставалось уповать на то, что тут у них действительно что-то вроде Средневековья и дальше линии горизонта (т. е. в пределах видимости случайно сохранившегося бинокля или подзорной трубы) они ни хрена не видят, в остальных случаях живя одними вздорными слухами и думая, что за ближними горами и долами живут драконы или зомби. В этом случае для них Семипалатинск должен быть далёк примерно так же, как спутники планеты Сатурн… В остальном я откровенно и нагло набивал себе цену, давая понять, что я здесь вовсе не один. Пусть попробуют поискать остальных, если что. Хотя на самом деле здесь всё, как в той песне: «а наши не придут, все наши это мы». Точнее сказать, из «наших» здесь вообще один я – сам себе, в одном лице, и закон, и палач, и прокурор… О! Получается, что я здесь вовсе не в качестве Безумного Макса, а скорее, всё-таки судьи Дредда, этакой мечты Феликса Дзержинского?!

– А чего это вам, военным, тут разведовать занадобилось? – уточнила та же баба. Остальные две сидели молча, скашивая взгляды с лежащего на столе «АК-47» на стоявший в углу рюкзак, рассмотреть который за моей спиной было практически невозможно. Я специально сел именно так, пусть маленько помучаются-пофантазируют…

– Да много чего, – пустился я якобы в объяснения, непринуждённо выдумывая на ходу свои якобы цели и задачи. – Во-первых, местность кругом сильно изменилась. Самолёты уже давно не летают, точных карт нет, а они нужны. Не знаю, кто и когда будет рисовать эти самые карты, но прежде всего мы, разведчики, смотрим, где ещё сохранились мосты и дороги, шоссейные и железные. Когда-нибудь это может и пригодиться. Во-вторых, где-то на южном берегу того, что образовалось на месте прежнего Куйбышевского водохранилища, этого якобы моря, как его называет кое-кто из ваших, в течение двух лет периодически работал некий известный нам радиопередатчик. Про тамошнего радиста ничего толком не известно, но по почерку – он, скорее всего, был человеком военным. Он сообщал нам довольно ценные сведения, но неожиданно замолчал больше трёх месяцев назад. Крайняя точка его выхода в эфир находилась километрах в семидесяти отсюда. Получен приказ по возможности узнать, кто это был и что с ним могло случиться. В-третьих, уже много лет все, кому не лень, ищут некое подземное правительственное укрытие с прилагавшимися к нему крупными складами. Была информация, что оно находилось где-то в Башкирии, в районе Белорецка. И, согласно имеющимся у нашего командования сведениям, оно не было уничтожено во время войны. Однако на армейские карты объект не нанесён, его координаты условны, и никаких признаков жизни этот подземный комплекс с момента начала войны не подавал, хотя, по плану, туда должно было эвакуироваться из Москвы почти всё правительство и Политбюро…

Про мощное правительственное убежище я им наплёл отнюдь не на пустом месте, оно и в моём родном времени существует. Вот только построили его, судя по всему, где-то в начале 1980-х, а значит, здесь этого бункера, скорее всего, нет и в помине. Но для ещё одной лживо-красивой легенды вполне себе сойдёт…

Было видно, что как раз последнее сообщение бабенций слегка заинтересовало, хотя от жадного созерцания автомата их внимания это и не оторвало…

– А к нам зачем? – уточнила «Дядя Ваня».

– Если честно – просто мимо шёл. Случайно увидел, как убивали вашего человека. Он потом Ляксеем Базузиным представился. Отбить этого горе-охотника у тех поганцев получилось, а вот спасти его я уже не смог, больно серьёзные были раны. Но с убийцами я потом рассчитался сполна. И он перед смертью успел мне кое-что рассказать. Вот я и решил заглянуть до вашего колхозу. А то сколько уже иду – нигде ни хрена нет. Ваша деревня чуть ли не первая на моём пути со столь многочисленным населением. До этого всё больше какие-то отдельные хутора попадались, и это в лучшем случае. А в основном уцелевший народ, как я успел понять, вообще кочует с места на место, на манер цыганских таборов… Да, сразу извиняйте, но предложить вам что-то или чем-то обрадовать не могу. Поскольку у тех, кто меня послал, тоже ни хрена нет, как и везде. И всё, что мне от вас надо, как представителю центральной власти от власти местной – чтобы вы, трое, составили список ещё живущих у вас людей, с указанием возраста и болезней, которыми те могут страдать. Это тоже одно из моих заданий – сбор подобной информации…

Н-да, как сказал один шукшинский герой, такого нагородил – не перелезешь… Вообще, говоря всё это, я брал на себя слишком много. Поскольку нагло выдавал себя за представителя власти, никого, кроме самого себя, реально не представляя. То есть оказывался в положении того самозваного американского почтальона из одноимённого фильма и книги Д. Брина. Нет, то есть звиздеть-то в этой ситуации можно долго и о чём угодно, вот только в конечном итоге можно ненароком нарваться на какого-нибудь местного «синьора Альвица, некоронованного короля Анголы», который может натянуть тебя как ту сову на глобус, чисто для профилактики, поскольку имеющим реально-локальную власть бандюкам обычно очень не нравится, когда кто попало болтает при них лишнее, особенно если эти байки включают в себя россказни про государство с судами, прокурорами и трибуналами…

Однако после моих слов про список бабы посмотрели на меня с тоскливой скукой, словно на кучу говна. Было видно, что от них такое требуют далеко не в первый раз и результат всегда, видимо, был никакой.

– Так нет же ни бумаги, ни чернилов, – сказала ядовинская староста.

– А ты, гражданка Вр.и. О. председателя сельсовета, всё-таки поищи. Мы не бюрократы, можно и карандашом. А бумагу найти не так сложно, как вы думаете, – можно хоть лист с форзаца любой книжки оторвать…

Тётки угрюмо промолчали. Было видно, что ни хрена они писать не будут, а поиск бумаги и письменных принадлежностей им и вовсе по барабану…

– Надолго к нам? – поинтересовалась «Дядя Ваня», очень стараясь сделать свой голос максимально безразличным. Но у неё это не очень-то получилось…

– Нет. Считайте что даже чаю не попью. Могу уйти прямо сейчас, могу остаться до утра, если есть где переночевать и вы все, как хозяева, не будете против. А то, поскольку понятия о гостеприимстве нынче разнообразные, я не вполне представляю вашу реакцию. Вдруг вы тут категорически против любых гостей?

Вопрос был не праздный. Если уйду сейчас – они точно сядут мне на хвост. Отбиться я, конечно, отобьюсь, но в поле всё будет несколько сложнее. А если «познакомиться» с ними здесь, в замкнутом пространстве, есть шанс хотя бы понять, сколько всего их придёт в гости и с чем…

– Ну что ты… Ночуй, солдатик. Зой, обеспечь ему ночлег, – заулыбалась, в очередной раз продемонстрировав прорехи в коричневатых зубах, Вера Мефодьевна.

Местная медицина молча кивнула.

– Тогда бывайте, товарищи женщины! – попрощался я, давая понять, что на этом разговор окончен. – К утру всё-таки надеюсь поиметь список!

Бабы что-то невнятно пробурчали и вышли. Медичка стихийно последовала за ними.

Когда они, уже снаружи, спустились с крыльца, отойдя метров на тридцать-сорок, так что расслышать их разговоры нормальному человеку обычным образом было уже не реально (и они, суки, про это знали), я на всякий случай решил послушать, чего они там, промеж собой вполголоса буровят.

– …Да он же один, как заснёт… Делов-то… – услышал я. Голос принадлежал лысой бабе в обрезанных сапогах. Так вот кто тут главгад… Ожидаемо…

– …Он же сам пришёл… Не вздумай… – прогундела в ответ здешняя начальница.

– …Чего не вздумай?.. Когда ещё такое… У него же автомат с патронами… Небось полный мешок патронов-то… Это же какое богатство…

– …Сказала же – не вздумай… Лучше просто проследить, куда пойдёт… Вдруг он знает чего полезное… Захоронки какие-нибудь, али склады довоенные…

– …Балда ты и мечтательница… Синица в руках завсегда лучше…

– …Смотри, Зин, я тя предупредила… Прёшь на рожон – хрен с тобой… Но ежели он ловчее окажется и вас первым перестреляет – будете сами виноваты… Без обид… Особенно ежели вы последние патроны без толку истратите…

– …Это мы ещё поглядим, кто кого перестреляет…

Ага, то есть это их «традиционное гостеприимство» всё-таки в стиле Бабы-яги из русских сказок, с неизбежной кульминацией в виде посадки Иванушки-дурачка на лопату, и в печь. И какая добрая у них председательница! Хотите – мочите гостя, но если он при этом ненароком передавит вас самих – я вообще ни при чём. Какая поразительная гибкость!

Ну что, главное, похоже, просекли и они и я. И очень скоро по мою душу придут гости. Учитывая время года, их визит должен был случиться после полного наступления темноты. И пока ясно, что убивать меня точно придут несколько человек и, скорее всего, даже с огнестрельным оружием. А значит, как это ни печально, придётся подсократить здешнее народонаселение… Вопрос только в том, будет ли в этом участвовать сама Зоя с мезозоя. А если будет – то как именно? Вполне вероятно, что некая методика «охоты на прохожих» у них отработана, и она должна будет от всей души напоить меня отравой или чем-то усыпляющим. Зря, что ли, у неё в баночках какие-то сушёные травки собраны?

Между тем, вышедшие из медпункта бабы встали посреди площади и к ним, судя по показаниям «Вервахта», начал подтягиваться народишко.

Решив бегло оценить качество и количество возможных противников, я перекинул ремень автомата через плечо и вышел на крыльцо. Остановился там и огляделся.

Вечерело. Багровеющее солнце медленно опускалось за горизонт. Жара спадала. На площади и у окрестных домов собралось, уже особо не прячась, с полсотни аборигенов обоего пола, одетых либо скудно (босиком и в одной рубахе на голое тело), либо в откровенные обноски (на нескольких пейзанах и пейзанках были элементы заношенной армейской униформы – гимнастёрки, кителя, галифе).

Ну а только что вышедшие из медпункта бабы что-то вполголоса втолковывали охлосу. Наверное, предупреждали о том, что ночью по этой площади лучше особо не разгуливать…

Что ещё тут можно было сказать? Ну, бросалось в глаза, что мужиков в этой небольшой толпе практически не было. Те несколько, что я увидел, были явно старше пятидесяти лет и сплошь какие-то увечные (например, один был с обшарпанным больничным костылём, без левой ноги по колено, другой – с бельмом на глазу). Хотя, как знать, может молодые ушли на охоту или просто попрятались по погребам и ямам, точа ножики перед предстоящим ночным приключением? Опять же, а вдруг я, как представитель власти, возьму да и стихийно объявлю тотальную мобилизацию в ряды Советской армии? Ввиду сложившихся обстоятельств…

Однако вглядевшись внимательнее в освещённую закатным солнцем негустую толпу, я начал понимать, что годного, как говорят зоотехники, «на развод» жизнеспособного молодняка тут, скорее всего, либо вообще нет, либо его осталось раз-два и обчёлся… Да и вообще…

К примеру, что мы обычно знаем о средневековых временах (да чего там Средневековье, тут можно хоть позапрошлый, девятнадцатый, век припомнить), когда медицина была очень так себе, а о гондонах и прочих противозачаточных средствах никто вообще не имел представления? Правильно – народ жил не сильно долго (от гриппа, бронхита или простуды отбрасывали коньки за милую душу, поскольку настоящих лекарств не было), а женщины неизбежно рожали много и часто, но при этом сами дохли пачками (поскольку процесс проходил не в больнице с врачами, а где попало, в лучшем случае с повивальной бабкой, а то и вовсе в поле, под телегой, во время сельхозработ), да и младенческая смертность тогда была ужасающей, особенно по нашим понятиям. Родила баба за свою жизнь, скажем, штук десять детей – так дай бог, чтобы хотя бы трое или четверо из них дожили до совершеннолетия. Остальные помирали от разнообразных хворей в сопливом возрасте и никого это, что характерно, не шокировало…

Ну и что же я вижу здесь? Да главным образом действительно бабы и дети. Но бабы в основном в возрасте сильно за сорок и старше. Беременных среди тех, кто притащился на площадь перед медпунктом, не видно вообще…

А с детьми всё тоже как-то странно, поскольку я рассмотрел всего трёх недомерков, которым можно было дать меньше десяти лет от роду. Можно, конечно, излишне оптимистично предположить, что все беременные, а заодно и малые дети сидят по избам, но что-то в это слабо верилось. Да и автоматика не показывала наличия в здешних домах большого количества народу. Тогда что выходит? Получается, что после войны здесь практически перестали рожать? Во всяком случае, то, что я видел перед собой, указывало именно на это. И мужиков нет, и питание скудное, и хворей разнообразных полный букет – откуда же тут возьмутся дети, как залог хоть какого-то будущего? Ну а если всё это действительно так – означенная деревня просто вымирает на хрен. И странно, что они продержались так долго и этого не произошло до сих пор…

Я молча смотрел на толпу, держа палец на спусковом крючке висящего на груди «АК-47». Они смотрели на меня. И по их оценивающе-ненавидящим, завидущим взглядам я понимал, что, похоже, реально всё, абзац – народ и армия здесь больше не едины. Точнее сказать, армии, как таковой, видимо, давно нет, кончилась она ещё лет десять назад. А вот те, что ещё остались от народа, готовы в буквальном смысле схарчить любого, кто окажется в меньшинстве и даже просто зазевается…

Нет, всё-таки зря я сюда припёрся. Приспичило, дураку, посмотреть, что в итоге получится. А что тут могло получиться, кроме полного звиздеца и кровавой каши? Поглядел? Получи и распишись!

Старая Мефодьевна и сопровождающие её лица продолжали чего-то гундеть, стоя спинами ко мне, а потом, видимо, поняв, что я за ними наблюдаю, объявили расход, поскольку «кина не будет». По крайней мере, минут через десять «поселковый актив» удалился с площади, а за ними потянулся и остальной народишко. Но несколько безоружных людишек остались за заборами – их прилежно засёк «ИКНС». Специально оставленные наблюдатели, из числа тех, кто в теме, просто любопытные или же банальные мудаки из числа не обременённых интеллектом особей, которым традиционно нечем заняться? В любом случае им стоило помнить, что зеваки в различных разборках со стрельбой всегда гибнут пачками…

Глядя, как Зоя с мезозоя медленно идёт обратно к крыльцу, я подумал, что, если она полноценно вовлечена в их хитрый план, её тоже придётся валить. И если она в неподходящий момент полезет на меня с ножом или попытается отравить, других вариантов всё равно не будет. Пока же я решил попробовать сыграть на опережение и взять инициативу в свои руки.

Когда она вернулась и молча кинула на одну из панцирных кроватей в комнате с окном на двор с сортиром (насчёт места ночлега я угадал) один из лежавших на полу затёртых тюфяков (почти наверняка он содержал какое-то поголовье клопов или иной подобной «живности»), я первым делом тихо и миролюбиво предложил хозяйке «повечерять, чем послал бог». Точнее сказать, в роли бога в этот раз выступал я, поскольку харчи-то были из моего рюкзака.

Сначала от моих слов эта Зоя, что называется, офигела. Похоже, угощать кого-либо чем-то вкусным у местных прохожих (да и ни у кого вообще) было категорически не принято. Разумеется, она не возражала, но посетовала, что у неё-то самой есть особо нечего. И действительно, из жратвы у неё нашлись только какие-то сушёные корешки, пара серых лепёшек из более чем странной муки очень крупного помола (небось тёрли это зерно с явной примесью опилок и прочих посторонних вещей ручными жерновами), да извлечённый из печки закопчённый чайник со слегка тёплой кипячёной водой.

Я сказал что-то в духе того, что для нас, молодых и красивых, никаких проблем с питанием не существует. После чего достал из рюкзака пару квадратных красивых банок импортных мясных консервов (места они занимали изрядно и их следовало съесть в первую очередь). На красных жестянках были нарисованы куски мяса с зеленью, дополненные иностранными буквами: «Rio Plata. Brazileanishe Corner Beef». У них в ФРГ это называется «консервированная говяжья солонина» по какому-то там «бразильскому рецепту», а у нас – просто «говяжья кусковая тушёнка», хотя, возможно, это вовсе не одно и то же. Тушёнку я дополнил пачкой галет из натовского армейского рациона. Попутно вспомнил, что консервы были надёрганы по ларькам и буфетам саарбрюкенского аэропорта, который отсюда казался уже не просто далёк, а скорее вообще нереален, словно находился в другом мире.

Глянув на консервы, Зоя чуть не заплакала. Её лицо исказилось, губы затряслись, но всё-таки она сдержалась. Я подумал – не сошла бы она ненароком с ума…

Прислонив автомат к печке рядом с собой, я открыл ножом обе банки (по дому разнеслись давно забытые вкусные ароматы) и тут же предложил хозяйке тяпнуть «за знакомство», без паузы потребовав посуду. Идея была довольно провокативная, но тем не менее Зоя не стала спорить и возражать, тут же найдя две относительно чистые эмалированные кружки. Признаюсь, что вот тут у меня был вполне чёткий расчёт. Многократно проверено на практике, что голодный человек (а уж тем более тот, кто давно забыл вкус нормальных продуктов и алкоголя) должен неизбежно разомлеть и потерять бдительность после подобной трапезы с возлияниями. Ну или уж как минимум разговориться. Поглядим, какая будет реакция в данном конкретном случае. Возможно, что убивать эту несчастную (а может, и не столь уж несчастную) бабёнку всё-таки не придётся…

Я наплескал из отстёгнутой от пояса фляги примерно по полкружки коньяку. Зое налил заметно больше чем себе, поскольку видел, что на сами кружки и, как говорят отечественные алкаши, «уровень долива после отстоя пены» она вообще не смотрит. Мы невнятно чокнулись и выпили. Мне жрать особо не хотелось, и я просто закусил, сжевав галету и пару кусков этой самой «говяжьей солонины», подцепленных из банки кривозубой хозяйской вилкой. С большим сомнением понюхав одну из лежавших на столе лепёшек местного производства, я понял, что это вообще никакой не хлеб (аромат был какой-то странный, даже если считать, что туда добавляли опилки или ещё какую-то фигню) и пробовать сие кушанье как-то поостерёгся. Воду из чайника я тоже пить не стал, тем самым полностью исключив возможность своего усыпления или отравления. Хотя с какой стати – неужели чайник «зарядили» чем-то нехорошим заранее, прямо-таки телепатически почувствовав моё появление здесь? Нет, это уже был полный бред…

В общем, я пассивно наблюдал за дальнейшим развитием сюжета. Вроде всё шло как и предполагалось. Зоя ела именно так, как и должен это делать человек, не видевший таких консервов долгих десять лет. Давненько я такого не видел. Сначала трескала мясо из жестянок ложкой, а потом вычищала внутренности банок галетами, языком и пальцами, тщательно облизывая последние. Я смотрел на это, сидя напротив неё, и думал – не сблевала бы она с отвычки. Или, чего доброго, заворот кишок заработает… Мало ли… Посмотрим…

Никакой движухи снаружи автоматика «ИКНС» пока что не показывала. То есть двое безоружных личностей (одна мужского пола, другая женского) по-прежнему прятались за ближними кустами и заборами, явно ведя наблюдение, но не более того.

Наевшись, хозяйка медпункта заметно раскраснелась тощим лицом, а выражение её глаз разом стало каким-то сонно-блуждающим. Ну, всё нормально, значит, вштырило, реально опьянела. Что и требовалось доказать…

А дальше было уже проще. Пара наводящих вопросов – и разговор помаленьку пошёл. По-моему, моя собеседница очень давно ни с кем вот так не разговаривала, а неожиданное вливание ста граммов крепкого бухла (отощавшему много не надо, но, по своему опыту, я знаю, что и многих вполне сытых и упитанно-жопастых баб от такой дозы разматывает и начинает пробивать на шалости в стиле восточноевропейской порнушки и бесстыдную откровенность) сняло с её мозгов все возможные и невозможные «блоки». Но даже несмотря на то, что язык у неё стал слегка заплетаться, развести её на особую откровенность у меня не так чтобы получилось…

Характерно, что она не стала задавать мне вообще никаких вопросов. Даже не спросила, кто я и откуда, кем был до войны и почему не знаю многих, казалось бы, элементарных вещей… Действительно, а зачем эти мелкие детали, если я завтра уйду отсюда восвояси или же её хапужистые односельчане убьют меня ещё до рассвета? Хотя бы врать не пришлось…

Ну а я спрашивал её в основном о прошлом, и ответы выходили разные, то односложные, то с разными ненужными подробностями…

Начал я издалека и ненавязчиво, с выяснения кто она и откуда.

Фамилия у этой Зои оказалась простая и подходящая – Сиротина. И, разумеется, была она никакой не врач. Что называется, «не доросла», не успела. Просто в конце октября 1962-го, когда всё началось, она была студенткой второго курса лечебного факультета Казанского медицинского института, который у нас там, с 1994 г., известен как КМГУ.

Так что её грустная постатомная история началась довольно далеко отсюда. Как многих других, имеющих какую-то минимальную соответствующую подготовку (а медики всегда подлежат постановке под знамёна в числе первых), её мобилизовали, но не в армию, а всего лишь по линии гражданской обороны, чтобы людей эвакуировать.

Она охотно рассказала, что с их колонной из города выехали несколько тысяч человек, в основном женщины и дети. Роддома, больницы, какие-то детские сады. Разумеется, никто не думал, что всё это надолго, поначалу вообще говорили всего лишь о каких-то там «больших учениях в связи с событиями на Кубе»…

Прозрение для них пришло неожиданно и быстро – когда их привлечённые в качестве санитарного транспорта и еле ползущие от перегруза автобусы отъехали километров на тридцать-сорок, прямо над Казанью, где у моей собеседницы остались родители (которые на прощанье говорили ей обычное «да не бойся ты за нас, ничего же не случится!») и большинство родственников и друзей, бабахнул огненный шар воздушного ядерного взрыва. Называется – повезло…

Любая связь после этого пропала (электромагнитный импульс – это всегда серьёзно), и далее они довольно хаотично перемещались, стараясь не попасть под очередные падающие с неба килотонны, в обстановке нарастающей всеобщей неразберихи и кошмара, от одного временного эвакопункта к другому. Поначалу по дороге даже подбирали раненых, обожжённых, контуженых, облучённых и просто потерявшихся беженцев, но уже на третий день это перестали делать из-за опасения растратить свои и без того скудные запасы. Первый начальник их колонны от всего этого просто сбежал с концами, второго ночью застрелили непонятно кто. Просто несколько раз, не прицельно влепили из автомата в ветровое стекло головной машины…

Повсюду царили тихий ужас и паника, куда и зачем ехать и что потом делать с эвакуированными людьми, никто не представлял, а чем их кормить – тем более…

Попадавшиеся по пути представители любых местных властей (от разных там обкомов и горкомов до милиции включительно) тоже не знали ничего, привычно ждали «указаний из центра» (которых не было, поскольку больше не было и этого самого «центра»), не в меру истерили и всегда требовали только одного – чтобы колонна с эвакуированными ехала себе дальше, потому что их городишко или посёлок «не резиновые». От довоенных инструкций «на случай войны» толку тоже не было никакого – тот, кто их писал, не мог себе представить, что всё будет настолько страшно и фатально…

А вот атомные и водородные бомбы продолжали падать. Уж на ядерные взрывы за горизонтом моя собеседница тогда насмотрелась. Рассказала, что страшнее всего было тогда, когда атом падал с неба беззвучно, не сопровождаясь шумом самолёта или свистом. Наверное, при этом она имела в виду ракетные боеголовки…

Впрочем, по её словам, главный «божий страх» длился чуть больше недели. Потом, как я и сам верно предполагал ещё во время хождений по Европе, воюющие стороны, видимо, окончательно остались без средств доставки и наведения – взаимное уничтожение пошло на спад…

В общем, в ноябре 1962-го, в момент, когда атомные бомбы и боеголовки разных там «Титанов», «Атласов» и «Поларисов» наконец перестали рваться над СССР и всё вроде как закончилось (хотя решительно никаких сообщений о мире, перемирии или даже переговорах по этому поводу не было, ни письменных, ни устных), она в числе многих других неожиданно очутилась в этих забытых богом краях, за пять с лишним сотен вёрст от Казани.

Так санитарка Зоя Сиротина оказалась в числе тех, кто был вынужден зимовать в том самом, бывшем пионерлагере неподалёку отсюда, который я накануне посетил. Там, в самом начале войны, укрепились солдаты мотострелкового полка какого-то майора Ятькина, часть химзащиты майора Абоямцев и какой-то то ли полевой госпиталь, то ли медсанбат, во главе с подполковником медицинской службы Талагоевым. Не знаю, почему у неё в памяти остались фамилии именно этих офицеров и зачем она их мне назвала, наверное, с ними у Зои всё-таки было что-то связано. Может, думала, что для меня, как для военного, это важно?

Хотя, в принципе, означенные военные, получив в самом начале войны соответствующий приказ, просто развернули в этом пионерлагере санитарно-дезактивационную «точку», которая по прямому назначению никому не понадобилась. Уже потом Зоя узнала, что предназначалась она для обеспечения плановой мобилизации резервистов, которую просто не успели провести из-за скоротечности боевых действий.

Зато эти офицеры чётко осознали (и, как могли, донесли это до остальных), что прежней жизни пришёл конец и надеяться больше не на кого. Главной же их заслугой было то, что они сумели завезти на территорию пионерлагеря кое-какие необходимые запасы (в частности, они вовремя прибрали к рукам какую-то «нефтебазу» километрах в двадцати от бывшего пионерлагеря) и должным образом укрепиться там, отрыв окопы и установив вокруг своего расположения более-менее охраняемый периметр. Пускали они к себе далеко не всех, но Зое в этом смысле повезло – в первую очередь на довольствие ставили молодых и здоровых. Именно потому, что процессом руководили армейцы с оружием и изрядным количеством боезапаса, в пионерлагере был относительный порядок, хотя повсюду от отчаяния нарастал хаос с грабежами, убийствами и мародёрством.

Когда я спросил, что было дальше, Зоя разъяснила мне, например, что такое пресловутый Чёрный Дождь. Оказывается, в конце ноября 1962-го, ещё до того как полностью потухли пожары от ядерных взрывов, начались чудовищные ливни. И их тёмный цвет, видимо, объяснялся избытком пепла и прочих продуктов горения в атмосфере. Лило три недели, причём так, что кое-где вымывало с корнем деревья, а реки наполнялись жидкой грязью. А потом всё резко замёрзло. Если верить моей собеседнице, в течение буквально трёх-четырёх дней температура упала с нуля сразу до минус тридцати с лишним. Как легко догадаться, тем, кто оказался в чистом поле без топлива, еды и тёплой одежды, сильно не повезло – уже потом, при вылазках за дровами и прочим, они часто находили трупы людей и животных, замёрзших стоймя. Этакие объеденные птицами и зверьём чёрные пугала с пустыми глазницами, посреди снега и опустившейся на мир вечной тьмы в стиле полярной ночи…

Однако серый, густо перемешанный с продуктами горения снег Длинной Зимы выпал только через без малого месяц, после того как ударили морозы. Ну а сумеречная и холодная Длинная Зима продолжалась весь 1963 год, а потом, к радости уже практически отчаявшихся выживших, наконец стало светлеть, теплеть и, наконец, снег помаленьку растаял…

Казалось бы, жизнь должна была облегчиться, но тут, едва потеплело, случилась новая напасть, которую здесь именовали Смертной Чахоткой. Что-то в ней показалось мне подозрительно знакомым – сначала болезнь напоминала обычное ОРЗ или ОРВИ, потом быстро переходила в лёгкие, давая хрипы и затруднение дыхания, а через максимум пару недель (обычно это случалось намного раньше) человек начинал харкать кровью и просто переставал дышать…

Народу от этого умерло едва ли не меньше, чем от всех прелестей ядерной зимы, вместе взятых. Довоенные запасы, включая нефтебазу, практически иссякли ещё Длинной Зимой, уже не было ничего, ни аспирина, ни муки, а когда ядерная весна окончательно сменилась летом, уцелевший народ начал постепенно разбредаться из пионерлагеря кто куда. Поддерживать дисциплину было уже невозможно, да и некому – майор Ятькин погиб ещё зимой, во время одной из «экспедиций» за топливом, майор Абоямцев пропал во время разведки, а военный врач Талагоев умер от чего-то сердечного. Патронов, горючего и исправных машин оставалось совсем мало и импровизированный эвакопункт, которым теперь руководили случайные люди, максимум в лейтенантских чинах, стал ни к чему, лишь привлекая к себе разномастных мародёров.

Потом, в конце лета 1964 года, неизвестно откуда пришёл подписанный непонятно кем, но тем не менее якобы даже секретный и показавшийся убедительным приказ – оставшимся военным перебазироваться куда-то северо-восточнее. А насчёт остальных в приказе не было вообще никаких указаний, ни слова, ни строчки…

И новые начальники сказали им – на ваше усмотрение. Или можете отправиться с нами, но мы вам ничего не гарантируем, поскольку кормить вас нечем. Или как вариант идите, как говорится, по домам. Только домов-то ни у кого не осталось… Все уже поняли, что от больших, и изрядной части малых городов остались лишь фонящие остаточной радиацией руины… Собственно, поэтому приказу подчинились далеко не все. Узнав про стихийную передислокацию, смысл которой абсолютному большинству не был понятен, часть военных попросту разбрелась кто куда, прихватив с собой кое-какое оружие. Ну а о тех, кто уехал, всё-таки выполнив этот странный приказ, с тех самых пор ничего не слышали…

По крайней мере, Зое тогда точно ничего не светило – родная Казань осталась далеко, и её вместе с окрестностями точно снесли подчистую. Поэтому в момент полной ликвидации эвакопункта она предпочла остаться в ближайшей деревне. По её словам, сначала тут имел место какой-никакой порядок, был даже врач, татарин по фамилии Теймуразов, отоларинголог из приблудившихся городских. Да и народу в деревне было чуть ли не втрое больше, чем теперь.

Эпидемия Смертной Чахотки продолжалась один сезон, и, хотя бороться с ней было нечем, они сумели пережить и это. Разумеется, не все – очень многих закопали. Однако куда хуже были последствия хронического голода и обвальный, окончательный развал буквально всего. И с каждым месяцем ситуация ухудшалась. В начале 1966-го Теймуразов умер от отравления, вместе с ещё несколькими деревенскими жителями – с голодухи они некстати объелись консервов непонятного происхождения, которыми расплатились за медицинские услуги какие-то очередные «прохожие». Но поскольку в деревне был нужен хоть какой-то медик, Зоя осталась при медпункте «за доктора», теперь уже одна-одинёшенька. Что-то у неё получалось, что-то нет, лекарств не было совсем (их можно было выменять на жратву, патроны или ещё что-нибудь ценное, да и то случайно), хотя хирургический инструментарий и кое-что из «умных книжек» ей постепенно натащили обшарившие округу деревенские. В этом деле у них было слишком много конкурентов, и раны от огнестрельного и холодного оружия Зоя (как тот еврейский аптекарь из фильма «Интервенция») видела куда чаще, чем прочие болячки…

Сначала по здешней округе шарашилось много банд из числа дезертиров и прочих сомнительных личностей. Это было невыносимо. Зое приносили умирающих с несовместимыми с жизнью ранениями (при том, что она насобачилась обрабатывать и штопать лишь несложные и неглубокие «дырки») и, размахивая оружием, истерически требовали «сделать хоть что-нибудь», угрожая убить всех жителей деревни, а саму деревню сжечь. Впрочем, никому из этих психов так и не удалось выполнить свои угрозы, даже частично. А через пару лет их активность сошла на нет (ну явно перебили друг друга, да и патроны закончились), и жить стало чуть легче.

К 1970 году молодняк обоего пола и люди покрепче, как я верно предположил, раз за разом уходили из деревни искать незнамо чего – «лучшей доли», более тёплых и достойных мест для жизни (короче, классический мозговой обвал, практически по Толстому или Достоевскому) и почти никогда не возвращались. Так что я и тут верно угадал – рожать стало некому, да и незачем…

Пытаясь удержать хоть кого-то, оставшееся колхозное начальство (уже чисто формальное, которое даже качественно наорать на кого-то уже было не способно) пробовало пахать и сеять, но из этого ничего не выходило, поскольку давно не осталось ни лошадей, ни горючего, ни исправных тракторов, а те, оставшиеся после Длинной Зимы скудные запасы хлеба и картошки, которые год за годом пытались оставлять на семена, периодически и бесконтрольно подъедались и в итоге практически иссякли…

В общем, шёл уже пятый год с того момента, когда в Ядовино всё было окончательно пущено на самотёк. В деревне остались только те, кто по каким-то причинам (главным образом в силу слабого здоровья, преклонного возраста или пессимистических настроений) не мог или не хотел уйти. Все эти годы каждый из них жил уже сам за себя, впроголодь, как-то перебиваясь небогатой охотой, рыбной ловлей и собирательством. Ну а моё предположение о том, что никто здесь не хотел и не хочет знать, что происходит за пределами радиуса дневного пешего перехода, тоже оказалось абсолютно верным. Мелкие банды и отдельные варнаки и теперь периодически появлялись в округе, но не особо докучали – у бандитов были те же проблемы (со здоровьем, харчами и боеприпасами), а, кроме того, все давно знали, что в местах, подобных Ядовину, взять, если честно, уже нечего. Ходили упорные слухи, что кое-кто в округе даже начал всерьёз баловаться людоедством, но до Ядовина эта «мода», по словам Зои, ещё не добралась, если, конечно, она мне не врала…

На мой вопрос, почему местные самозваные тётки-начальницы столь безразлично реагируют на представителя советской власти, Зоя резонно ответила – а надоело. В том смысле, что ничего хорошего от власти они после войны не видели. Точнее сказать, представления у поселян насчёт этого самого «хорошего», а равно и «правильной власти», а также её функций и задач, были, мягко говоря, своеобразные, как и должно было быть у истинно советских людей. Разумеется, все очень хотели, чтобы власть оставалась великой и могучей и тут же начала завозить и раздавать направо и налево муку, крупу, консервы, спички, соль, мыло, посевной материал в виде семян, горючее и запасные части к сельхозтехнике, включила электричество и т. д. и т. п. Но довольно быстро всем стало до слёз ясно, что у тех, кто ещё появлялся в деревне с какими-то полномочиями и бумагами, ничего этого и в помине не было, поскольку «закрома родины» были давно пусты…

Более того, первое, что спрашивали, бесстыже глядя местным жителям прямо в глаза, сами приезжающие – а не осталось ли, случайно, в их деревне и окрестностях хоть каких-нибудь запасов с довоенных времён? И страшно удивлялись и огорчались, узнав, что ничего такого нет. Но самое главное – было непонятно, кто вообще руководит тем, что осталось от страны (да и руководит ли?), и кто за что отвечает на местах? Каждый раз бумажки от «Чрезвычайных комитетов» были составлены по-разному, да и подписаны были совершенно разными людьми. Возможно, это даже была просто липа. Максимум, что делали проезжие начальники, – пересчитывали население по головам, составляли некие списки, узнавали, кто и чем болеет, после чего уезжали с концами. Спустя полгода или год это повторялось, только всегда приезжали или приходили уже другие, совсем не те, кто был в прошлый раз, в которых с трудом опознавали то каких-то бывших секретарей райисполкомов, то бывших инструкторов райкомов, то вообще непонятно кто…

И постепенно всем стало на всё наплевать. Два с половиной года назад очередной проезжий хрен с бугра (кто-то в деревне вроде бы узнал в нём «бывшего завклубом из Плешановки») с соответствующей, снабжённой расплывшейся печатью, рукописной бумажкой появился в этих краях крайний раз. А потом, вплоть до самого моего появления, не было никого. И я, едва появившись, опять сдуру потребовал у них того же самого, и это несмотря на то, что я здешней обстановки совсем не знал. Практически попал пальцем в небо, идиот…

То есть, получается, клали они здесь на таких, как я. Сто куч. А кроме того, без малейшего энтузиазма они отнеслись ко мне ещё и потому, что я сказал, куда именно направляюсь.

Почему? А потому, что ты, солдатик, дурак набитый – сказала мне Зоя с пьяной откровенностью. Оказалось, что все местные давным-давно знают, что идти на север, в сторону новообразованного «моря» бессмысленно и где-то даже самоубийственно. Потому что, как сказала Зоя со всей прямотой бухой женщины, там «места, где бомбили». Конечно, не до такой степени, как на западе (где на ту же Москву уронили десятки мегатонных «гостинцев»), но, как говорили в одном одесском анекдоте – «ну всё-таки»… Короче говоря, там мёртвые пустоши, где всё давно разбито вдребезги и вдобавок до сих пор фонит…

Я прикинул – а ведь, получается, и верно… Ближайшие относительно крупные города Бузулук и Бугуруслан явно превратили в руины, юго-восточнее находился Оренбург, от которого тоже мало что могло остаться. А ещё в ту же сторону находилось знаменитое Тоцкое с его полигоном и прочими военно-значимыми объектами, плюс крупные железнодорожные станции вроде Борского и Богатого и более мелкие города вроде Альметьевска и Бугульмы. Короче, целей там было много, и, наверное, заокеанский супостат имел богатый выбор для применения своего пугающего арсенала, особенно если вспомнить об их обширных и людоедских планах ядерной войны против СССР…

Решив немного отойти от этой темы, я спросил, а что это за девчонка, которая с таким аппетитом жрала корень лопуха у дороги за деревней? Оказалось, что это какая-то «сумасшедшая Анька», причём таких, как она, вокруг полно. По словам Зои, после войны наблюдалось одно очень странное и пугающее явление. Изрядная часть потерявших родителей детей, которым в момент, когда всё началось, было лет по пять-семь (то есть те, что были в относительно сознательном возрасте), необратимо повредились в уме от пережитого стресса (ну это как раз легко допустить – как-никак, видели атомные взрывы, гибель близких и полный крах привычного мира, как говорят разные обнаглевшие «специалисты» из моего времени – посттравматический синдром). Это ещё Длинной Зимой заметили врачи в их эвакопункте, а среди них точно был кто-то знакомый то ли с психиатрией, то ли с психологией. Поначалу эти дети перестали кого-либо узнавать, плакали и истерили. Потом у многих из них это перешло в длительный ступор, когда они уже тупо разучились нормально говорить и стали откровенно неадекватными. И это хорошо, если не агрессивными, а то бывало всякое. В основном такие персонажи (конечно, те, кто ещё остался в живых), которым сейчас лет по пятнадцать-восемнадцать, по словам Зои, «бесцельно болтаются под ногами, жрут и крадут всё, что находят», слишком часто становясь добычей для диких зверей и бандитов. Куда хуже было, если находились некие «затейники», которые собирали вокруг себя этих «ебанашек», сумев их чем-то заинтересовать, и сколачивали недотыкомок в банды. Вот тогда и начинались серьёзные проблемы…

Да кто бы спорил, я сам одну такую банду давеча ликвидировал. Правда, чем именно мог их заинтересовать тот слепой инвалид, я так и не понял. Идея о том, что «собравшись в кулак, малые могут победить кого угодно», в общем-то, далеко не нова, как говорится – читайте Маяковского…

Что тут сказать, норовящих загрызть тебя зомби тут, кажется, всё-таки нет (хоть один положительный момент!), а вот что-то вроде агрессивных мутантов всё-таки, похоже, завелось… Хотя десять лет – это, согласитесь, всё-таки маловато для реальных мутаций – любой понимающий в этом учёный скажет, что «данных маловато»… А вот если эти «ебанашки» сумеют размножиться – тут-то и настанет окончательная кобзда уцелевшему человечеству. Слава богу, что я этого не увижу…

Я хотел спросить у неё ещё что-нибудь, но вдруг увидел, что за считаные секунды произошёл некий мгновенный переход, которого я не просёк – Зоя дрыхнет, сидя в прежней позе за столом и уронив голову на руки. При этом выражение её спящего лица было непроходимо-счастливое. А чего не радоваться? Небось впервые за десятилетие наелась досыта. Так сказать, эффект волка из мультфильма «Жил-был пёс». Разве что минуя стадию «щас спою»…

Во всяком случае, теперь эта бывшая студентка (я прикинул – если ей тогда было лет двадцать, то сейчас явно за тридцать – а по виду и не скажешь, отощала она тут прямо до полупрозрачного состояния) точно не годилась на роль убийцы или пособницы убийц. Нежно взяв Зою под мышки (она не проснулась) я, как мог, осторожно перетащил её на стоявшую в этой комнате койку. Вроде не разбудил. Подождал несколько минут. Прислушался. Отрубившаяся медичка спала, издавая кишками и ртом неизбежно сопровождающие любой пищеварительный процесс булькающе-свистящие звуки. Помещение медленно заполняли пары выдыхаемого ей алкоголя. На стене соседней комнаты размеренно тикали часы, словно и войны никакой не было…

Я прикрыл за собой дверь и вышел в соседнюю большую комнату, ту, где накануне говорил с изображавшими начальство местными «активистами». За грязными оконными стёклами темнело, медленно, но всё сильнее, а значит, час роковой встречи неумолимо приближался.

Обойдя помещение, я на всякий случай плотнее задёрнул больше похожие на половые тряпки занавески на окнах. Теперь с улицы вообще нельзя было рассмотреть, что происходит внутри медпункта, а уж в темноте – тем более. На входной двери изнутри был ржавый металлический крючок. Я накинул его на петлю, тем самым заперевшись изнутри. Какой-никакой, а сигнал. Будут открывать дверь – услышу, благо крючок ощутимо поскрипывал.

Вернувшись к своему рюкзаку, я на всякий случай натянул поверх гимнастёрки импортный бронежилет (мне, конечно, по фигу, но прекращать свои похождения прямо здесь и сейчас мне что-то не хотелось, не тот расклад) – мало ли что. Вдруг у них тут для случаев вроде моего припасено что-то серьёзное?

Подсвечивая себе фонариком, я проверил и подготовил к стрельбе одиночными автомат. Потом переложил АПС из полевой сумки в штатную кобуру. Планшетку снял и убрал в рюкзак, а кобуру повесил через плечо. Ну что, не считая пистолета, один магазин в автомате, ещё шесть в подсумках – можно запросто половину населения этой деревни перестрелять, даже без учёта того, что лежит в рюкзаке. Хотя я нынче и не каратель, но жадных дураков всё-таки надо учить, на единственном понятном им языке…

Рюкзак я задвинул в дальний угол здешней «палаты», на всякий случай положив на пол рядом с ним две снаряжённые ручные гранаты, а из тюфяков накомбинировал нечто, позволяющее думать наблюдающему с улицы, что здесь кто-то спит, причём не на одной, а на обоих койках. Пусть-ка поломают голову. На окошке «палаты» занавесок не было, но я не думаю, чтобы кто-то смог точно разглядеть «диспозицию» через мутное стекло…

Потом, немного подумав, я достал из рюкзака ещё и трофейный «ТТ». Тот самый, подаренный в мае 1943-го некоему Варшаверу танковым наркомом Зальцманом. Повыщёлкивав из обойм патроны, я поступил следующим образом – «маслята» россыпью в тумбочку, пустые обоймы на тумбочку, а сам пистолет – на вторую койку поверх тюфяков. Это был один из элементов моего возможного плана.

Далее я прикрыл дверь «палаты» и, сев на пол – спиной к стене, слева от окна, затих, держа автомат на коленях. Благодаря автоматике «Вервахта» я видел всё, и внутри медпункта, и снаружи, практически во всей деревне. До поры до времени на площади маячила только одна зелёная отметка от некоего безоружного чела, «пол мужской, вес 49 кило, определение примерного возраста затруднено», которая никуда не двигалась. То есть дежурный соглядатай был на боевом посту…

Честно говоря, я думал, что, по неписаной живорезческой традиции, они за мной придут часа в три ночи. Но я не учёл, что июньские ночи коротки и светлы, да и вызванное увиденным у меня накануне «богачеством» нетерпение у аборигенов было нешуточным и явно перешло в нервный зуд. То есть я даже успел немного подремать, но через пару часов меня разбудил прозвучавший в мозгах женский голосовой сигнал «ИКНС», предупреждавший об опасности. По моим наручным часам было 23.46, и к медпункту медленно подкрадывались…

Сначала одна красная метка возникла с тыла, со стороны двора и сортира. Надо отдать неизвестному должное – он сумел перемахнуть ветхий забор и подобраться к стене медпункта почти бесшумно (а ведь там были кусты и сухая, прошлогодняя трава), после чего затаился под окном. Автоматика мгновенно выдала всю его подноготную – пол мужской, вес 38 кило, вооружён «предельно укороченной магазинной винтовкой калибра 7,62 мм, производства СССР, количество боеприпасов в оружии – не более двух единиц». Ого, оказывается «ИКНС» и такое видит, по крайней мере на близком расстоянии?! Стало быть, скорее всего, на вооружении у этого ночного гостя обрез мосинской винтовки. Штучка из махновско-кулацкого арсенала времён нашей славной революции. Ну что, для стрельбы через окно или стену вполне сойдёт.

Вопрос только в том, будут они сначала стрелять в то, что лежит на койке, или всё-таки сначала попытаются войти и сделать меня холодным оружием, чисто и без стрельбы? Второе представлялось более реальным, тем более что патронов-то у них точно было кот наплакал…

Через несколько минут со стороны площади появилось ещё пять движущихся красных меток. Постояв возле зелёной отметины давешнего соглядатая, они разделились. Двое остались на месте, затаившись за кустами и забором между двух пустых домов (внутри этих изб никого не было) напротив медпункта (дистанция менее сотни метров), а три отметки медленно двинулись к нашему входу. Двое были женского пола, вес 37 и 36 кило соответственно, третий – мужик, 39 кило. Возраст, как и в предыдущих случаях, умная автоматика определить затруднилась. Оно и понятно, по идее, как я уже для себя отметил, массогабаритные характеристики этих дистрофанов тянули на подростков или даже детей…

У баб было с собой только холодное оружие – «колющее и рубящее, ножи и топоры/секиры», у мужика – знакомое мне по прошлым боевым эпизодам «укороченное, двухствольное, бескурковое, охотничье, дробовое ружьё калибра 12х70 мм, производства СССР, количество боеприпасов в оружии – один». Стало быть, опять имею дело с обрезом какого-нибудь бородатого ИЖа…

У ближайших домов затихарились ещё двое мужского пола, 43 и 46 кило живого веса. Один тоже с «двухствольным, бескурковым, охотничьим, дробовым ружьём калибра 12х70 мм, производства СССР, количество боеприпасов в оружии – один». Разве что ружьё это, если верить подсказкам автоматики, не было укороченным. А у второго при себе было только некое «метательное холодное оружие». С копьём ты, что ли, припёрся, придурок? Против автомата? С голыми пятками на шашку?!

Фи, как скучно… Пять рыл и всего три предельно дохлых ствола с четырьмя патронами. Спрашивается, а куда тут вообще делись всё оружие и патроны? Но если чуть-чуть подумать, можно ответить на этот вопрос вполне убедительно. СССР начала 1960-х был страной большой, но оружия на руках тут было, мягко говоря, мало. Милиция, госбезопасность, вневедомственная охрана и прочий тюремный конвой, разные там охотники-промысловики с геологами, спортсмены с «мелкашками» – и, в общем-то, всё. Конечно, были ещё и армейские арсеналы, запасённые из расчёта на мобилизацию и несколько лет войны против НАТО. Только вот основная часть этих армейских сокровищ находилась либо вблизи крупных городов, либо в расположении воинских частей. Любые мобзапасы, это, как правило, армейский или окружной уровень, и о таких хранилищах противник обычно имеет некоторое представление. Конечно, эра спутников-шпионов в 1962 году ещё, считай, не началась, а вот полёты разных самолётов аналогичного назначения (U-2 и прочие) имели место вплоть до 1961 года и с них успели подробно отснять много чего интересного на нашей территории. В общем, противник явно не должен был жалеть на святое дело уничтожения большевистских арсеналов ядерных боеприпасов большой мощности, которых у него было в избытке. То есть, скорее всего, основная часть запасов стрелкового оружия и боеприпасов в лучшем случае погребена глубоко в земле, а в худшем – сгорела или расплавилась в самом начале войны. А то немногое, что осталось, благополучно промотали и расстреляли, как-никак, целых десять лет прошло…

То есть вот это – всё, что у вас есть, товарищи ядовинские грабители? Ну и на что же они рассчитывали со столь жидкой экипировкой? Похоже, на чистое фуфу – завалить меня во сне, пока я не очухался и не начал стрелять. Хотя против одного обычного усталого человека, не имеющего моих технических возможностей, шанс у них, возможно, был. Особенно если эта Зоя всё-таки должна была им как-то помогать… Но как именно – хрен его знает… В любом случае я вас разочарую, граждане бандиты, – придя за шерстью вы сами уйдёте стрижеными. Причём налысо…

Я перехватил тяжёлый автомат поудобнее.

Приблизившаяся к медпункту троица сначала попробовала заглянуть в окна, но явно ничего не увидев, поднялась на крыльцо, стараясь не шуметь. Потом они потянули дверь на себя и тут поняли, что она заперта…

Похоже, в их планы это совсем не входило.

– …Вот же… Бля… Заперто… – услышал я нервный шёпот. – Да она чо, совсем?..

Ага, значит хозяйка медпункта должна была как минимум не запирать дверей в ожидании ночных визитёров. Стало быть, некие признаки соучастия тут всё-таки налицо…

– …Зой, ты… хде?.. – неуверенно позвали из-за двери.

Не слышавшая их шёпота Зоя продолжала посапывать во сне, часы на стене тикали, начиная заметно давить мне на психику.

– …Вот же… Не отзывается!.. …Ну и хер с ней…

Вслед за последней репликой стали слышны шорохи – явно от лезвия ножа, шарившего сверху вниз в щели между косяком и входной дверью. Я это скорее чувствовал благодаря технике, чем видел глазами. Наконец нож поддел снизу слегка заскрипевший и откинувшийся вниз крючок.

Путь для них был свободен. Дверь медпункта медленно открылась. Обе бабы на цыпочках вошли внутрь. Мужик с обрезом остался караулить на крыльце.

Пришедшие с ночным визитом сучки услышали сопение Зои и первым делом сунулись туда. И всё-то им интересно, засранкам…

– …Вона, она, спит!.. – сказал шёпотом знакомый бабский голос. Кажется, это была лысо-остроносая Зинка, похоже, главная местная специалистка по убийству и ограблению прохожих странников…

– …Никак консерву жрали?!. Чо, пьяная?!. – завистливо прошептала вторая баба (голос её был мне не знаком), когда немного принюхалась и сумела рассмотреть на столе пустые консервные жестянки и кружки.

– …Свезло дуре… – констатировала Зинка.

– …Я б на её месте тож не предупредила… – вздохнула вторая, сглотнув слюну.

– …Не боись, у него ж, поди, ещё чего-нибудь да осталось…

Осталось, да не про вас…

Дальше они замолчали и максимально тихо подошли к двери «палаты». Своё холодное оружие они, если верить «Вервахту», держали в руках наготове.

Ну, наверное, хватит. Не буду я ждать, с чего они начнут. Начнём веселье. Буду бить аккуратно, но сильно. В смысле – наповал…

Не меняя позы, я упёр ствол автомата в стену, справа от себя (настороженно согбенный силуэт мужичка с обрезом «мосинки» в руках «ИКНС» отображал прекрасно, так, словно никакой стены между нами и не было) и надавил на спуск.

– Т-ды-дых! – ударило мне по ушам.

Мля… Н-да, старайтесь никогда не стрелять из «калаша» без глушителя в замкнутых объёмах – получается просто громоподобно… Но бронебойная пуля без проблем прошила и гнилую дощатую стену медпункта, и левую сторону груди того, что затихарился под окном. Судя по всему, действительно получилось наповал – выронив обрез, неизвестный повалился на бок в травяные заросли. Стонов и криков не последовало.

Не меняя позы, я тут же прицелился во входную дверь «палаты» и ещё раз спустил курок.

– Т-тых!

Вспышка пламени и звук нового выстрела слегка ослепили и оглушили меня, но благодаря картинке в мозгах я видел всё. Завоняло порохом, по полу звякнула гильза, а за дверью, с глухим стуком, рухнуло тело. Похоже, Зинкино. И тут же, ещё явно не понимая, что происходит, завизжала вторая мерзавка, лишний раз убеждая меня в том, что никакие они не профессионалы, а непроходимые любители…

Через секунду, выронив топор (или это у неё всё-таки секира?), уцелевшая дура метнулась к выходу, сшибая в темноте попадающиеся на пути табуретки. Всё так же находившийся снаружи обладатель охотничьего обреза сделал судорожное движение в сторону двери, но он всё ещё явно не понимал, что происходит – слишком быстро всё заварилось, и потом по логике выстрелить два раза одиночными могли и они и я. Не думаю, что они здесь были большими специалистами по части мгновенной классификации оружия, исходя из звука стрельбы…

Пока до него не успела дойти вся глубина краха их стратегических замыслов, я вскочил на ноги и открыл пинком сапога дверь «палаты». В июньской полутьме было видно, что на полу, практически у меня под ногами, лежит острым носом вверх, раскинувшая руки Зинка, некстати захотевшая столь многого. Под ней медленно расплывалась тёмная, блестящая лужа, в которой лежал обронённый топор. Самый обычный, небольшой и выглядевший вполне себе кустарным, но с затейливо удлинённым топорищем.

Вторая бабёнка уже схватилась за ручку отделявшей её от площади двери. Но больше ничего не успела. Я выстрелил и, кажется, попал ей в голову – от черепа на стену отлетело что-то тёмное…

Не дожидаясь, пока это тело упадёт, я рванулся к выходу. Из своей комнаты высунулась проснувшаяся от выстрелов Зоя, которая хлопала глазами, кажется, тоже не вполне понимала, что происходит…

– На пол!! – гаркнул я, направив на неё ствол АК-47. – Сидеть на хрен!! И ни звука!!! А то транклюкирую на хрен!!!

Вот зачем я вообще сказал последнюю фразу? Наверное, потому, что слово «транклюкирую» для местных должно звучать предельно непонятно и оттого особенно угрожающе. Они же тут даже «Я шагаю по Москве» не должны были видеть, не говоря уже о «Кин-Дза-Дзе»…

Повторять не пришлось – она метнулась обратно в комнату и нырнула куда-то за печь. Окна в той комнате не было, так что никуда она не денется. И насчёт её соучастия я, кажется, погорячился. Был бы у неё в этом деле какой-то конкретный интерес – она бы точно ломанулась на меня с кухонным ножом, а не побежала прятаться…

Хотя, с другой стороны, я не забывал, что в соседней комнате лежат разряженный пистолет и две гранаты, до которых она при желании вполне может дотянуться…

В два прыжка я оказался у входной двери. Мужик с обрезом, уже смутно понимая, что дело не выгорело и пора линять, поторопился не прицельно выстрелить в дверь на звук ещё до того, как я её открыл (картечь, которой, похоже, был заряжен его единственный патрон, застряла в толстых досках), и, отбросив от себя пустую волыну, со всей дури сиганул с крыльца.

Когда через какие-то секунды я открыл дверь, выскочив в воняющую порохом ночь, он уже успел отбежать на довольно приличное расстояние. И, по-моему, это был всё-таки не мужик, а, скорее, пацан. Драпал он неумелыми зигзагами, в синеватой июньской ночи сверкали его босые пятки. Деревня безмолвствовала, и на фоне тёмных силуэтов домов его было видно более чем хорошо.

Я поднял автомат к плечу и тут услышал его тонкий крик, почему-то прокричавший в совершенно германовско-киношном стиле:

– Дяденька-а!! Не стреля-яй!!! Не надо!!!

– Ах ты пакостник, ублюдок, недоросль… – процитировал я вслух из другого кино. Хотя вряд ли он меня услышал, да и «игрушку» свою этот дурак уже бросил.

Я выстрелил. Бронебойная пуля вошла ему в середину спины, пробив тело насквозь. Он кувыркнулся в траву, издав тонкий и какой-то нечеловеческий вопль.

И тут же, не дожидаясь каких-либо ответок, я повернулся и вогнал ещё две пули в красные метки, затаившиеся за забором. Не дай бог, оставшиеся лиходеи успеют сообразить, в чём дело, и начнут делать глупости…

А потом, без паузы, я сделал ещё один выстрел в оказавшуюся рядом с ними зелёную метку, навечно успокоив, за компанию с ними, соглядатая. Как говорится, чтобы неповадно было…

Всё. Больше живых мишеней передо мной не было. Стрельба, конечно, вызвала в деревне какую-то нервную и визуально не заметную в ночи движуху, но пока всё это было далеко, и абсолютное большинство пейзан обозначились зелёным цветом. Стало быть, с оружием у них тут действительно не очень…

Не теряя времени, я вернулся в медпункт, перешагивая через не остывшие тела.

Нет, никаких поползновений к сопротивлению не обнаружилось. Первым делом я выкрутил запалы из гранат и убрал их в рюкзак. Потом надел прямо поверх бронежилета кожаную куртку и влез в лямки тяжеленного рюкзака. Далее включил фонарик и заглянул в соседнюю комнату. Зоя, прикрыв руками голову, скукожилась за печкой. Похоже, совершенно справедливо полагая, что я убью и её.

– Я так понимаю, что спокойно жить тебе теперь здесь не дадут, – сказал я, когда она подняла на меня испуганное лицо (в глазах стояли слёзы). – Послушай меня. Там на койке лежит пистолет «ТТ». Рядом на тумбочке две пустые обоймы. Патроны из них в ящике тумбочки. Короче, разберёшься. Считайте, что это вам как бы компенсация за этих покойников. Можешь пистолет себе оставить или отдать этой вашей старой дуре. И передай, что не я это начал, не полезли бы – я бы не стрелял, и все остались бы живы. Так нет, вы все желаете хоть что-то урвать на халяву… В общем, прощевайте. Стрелять в меня лучше не пытайся, как я бью по движущимся целям в темноте, ты видела, а днём я делаю это ещё лучше. Я ухожу. Идти за мной тоже не советую, вам же хуже будет. Я разбираться не буду – просто завалю. И ещё, передай своей старостихе, что я сильно разочарован. Следующий, кто сюда придёт, точно устроит вам картину маслом, под рабочим названием «Расстрел парижских коммунаров у ближайшей стенки на кладбище Пер-Лашез». Особенно если его так же встретят… А ещё передай, что будущего у вас теперь точно нет. Совсем никакого…

С этими словами я вышел из медпункта, спустился с крыльца и тут же направился вон из деревни настолько быстро, насколько позволял груз.

Может, и не стоило оставлять ей этот «утешительный приз», но вдруг у той, перебитой мной вчера, банды есть какие-то друзья-заединщики, которые решат отомстить? Пистолетик-то приметный…

Ну а отдельно «ТТ», отдельно патроны и отдельно обойма – это старый трюк нелегальных розничных торговцев оружием из 1990-х. Так обычно делали, чтобы тебя самого, при передаче оружия, второпях не грохнули или не грабанули, угрожая твоим же стволом. Ведь заманчиво же и ствол заполучить, и деньги сохранить. А эта мезозойская Зоя пистолет точно быстро не зарядит…

В общем, уйти мне удалось чисто, благо я начавшийся в Ядовино шухер видел прекрасно, заранее предугадывая, кто из них куда идёт, бежит или прячется. Я ни с кем не пересёкся и растворился в летней ночи, двинув по высокой траве туда, куда собирался – на север.

«А солдатика замучила тоска. Он стрельнул в себя и больше ни при чём».

Чиж и К°. Что-то там про солдата на привале

Глава 3. Дорога туда, где нет ничего. Отшельник Лёха, а также тени прошлого и дурацкие выдумки, которые нас обычно убивают

То, что когда-то было СССР. Пустоши на границе между бывшими Куйбышевской и Оренбургской областями. 13 июня 1972 года. Прежнее летоисчисление, похоже, уже никого не волнует

Ну, совсем дураками ядовинские пейзане всё-таки не были, и по горячим следам, ночью, вслед за мной никто не кинулся. Согласных по доброй воле подставляться под мой огонь придурочных героев среди этих селюков явно не нашлось. Особенно после того, что я им устроил накануне.

Автоматика присутствия погони на хвосте упорно не показывала, и потому путать следы я начал далеко не сразу.

Сначала, отойдя от негостеприимной деревни километров на шесть-семь, я скинул рюкзак и бронежилет и до утра отлёживался в каком-то заросшем кустами овражке. Даже удалось немного поспать, несмотря на присутствие целой воздушной армии комаров, но к ним я уже понемногу привык. Мне бы, дураку, какой-нибудь антимоскитной химией заранее запастись, однако кто же знал? Сигареты, спички, колбасу, яички взял, но кое-что, как обычно, забыл…

Ну а после рассвета, когда я очухался, умылся из фляги и позавтракал, пожевав прессованного мясца с галетами из трофейных запасов, чёртов «Вервахт» вежливо предупредил о том, что в мою сторону уже таки идут. Конечно, до неизвестного «идущего на смерть» было почти пять километров, но, как говорится, сам факт. Всё-таки примитивная вещь человеческая психология…

Конкретно, по описанию «ИКНС» это оказалась некая особь женского пола весом 37 кг, вооружённая «7,62-мм самозарядным пистолетом производства СССР», количество боеприпасов в котором автоматика на предельном расстоянии показать не сумела. Что-то во всём этом, и в человеке, и в пистолете, было смутно знакомое… Неужели Зою с мезозоя послали убить меня ради искупительного исправления ночного афронта? Или она сама вызвалась? Притом что ночная попытка ликвидации меня была ну явно не её инициативой? Или это всё-таки не она?

Ответить на подобные вопросы можно было, только увидев эту героическую личность воочию. Поэтому, взвалив на плечи уже начинающий раздражать меня рюкзак (а что делать, я здесь король ровно до того момента, пока есть патроны, а без них меня очень быстро соплёй перешибут), я медленно пошёл на север.

Пейзаж в основном был прежним. Холмы и бугорки с перелесками, где не было ничего, кроме бесконтрольно разросшейся за десятилетие травы и кустарника. Осот и репейник были столь мощными, что напоминали не сорную траву, а небольшие деревца. Может, дело ещё и в повышенной радиации?

Пока шёл – придумал некий, простейший план действий. Я рассудил, что самое полезное в моей ситуации – это спокойно подождать преследовательницу где-нибудь в укромном месте, а там уже решать насчёт дальнейшего.

Как неизвестная (или всё-таки известная?) баба решилась на подобное – вообще не понимаю. Если припугнули, то чем? Чего такого можно пообещать жителю постатомной дыры? Опять что-нибудь в индейско-фениморско-куперском стиле? Если согласишься, убьём быстро, а если нет – умрёшь медленно?

Собственно, как она вообще собиралась отслеживать мой маршрут – непонятно, не с помощью экстрасенсорных способностей же? По идее, даже у нас, в царстве виртуальной реальности и высоких технологий, любой дурак знает, что при наличии вокруг бесконтрольно наросшей за десяток лет травы в половину роста человека, подобное крайне сложно, если вообще реально, ведь если пройти по траве всего один раз, то следов она не сохранит, это ещё разные классики жанра подмечали. Чтобы человеческие следы хоть как-то проявились в траве, по ней надо ходить долго. Собственно, от этого и образуются разного рода тропы и тропинки.

Тут только на чистой неаккуратности и невнимательности можно спалиться – если, к примеру, где-нибудь ветку при движении ненароком сломать или демонстративно наступить в говно или в муравейник. Но не в условиях, когда кругом заросли этой самой травы…

Так что, скорее всего, эта странная баба идёт за мной, руководствуясь вовсе не моими конкретными следами, а всего лишь примерным направлением движения, о котором я проговорился накануне и, в общем-то, специально. А про это в деревне знали всего четверо, одна из которых уже покойница. И если это действительно так, значит, за мной увязалась либо Зоя, либо другая баба, присутствовавшая на вчерашнем «историческом заседании» в медпункте. Старостиха «Дядя Ваня» категорически отпадала прежде всего в силу явного несоответствия её «массогабаритных характеристик» данным автоматики…

И отправить за мной этакую вот, более чем странную, «погоню» могли прежде всего не затем, чтобы убить вашего покорного слугу и забрать то, что у меня с собой. Ведь их хитромудрая начальница, кажется, верит (а зря) в то, что я знаю, куда иду, а значит, имею некоторое представление о каких-либо запасах, складах и прочих, как она давеча выражалась, «захоронках» на моём маршруте. Ну да, как же, «а вдруг найдётся добрый дружок, что от дождя и ветра, на глубине два метра, заныкал мешок…». Наивная вера в то, что даже в этом пережившем собственную гибель мире ещё можно найти хоть что-то полезное. Если не пресловутые молочные реки в кисельных берегах, то хотя бы оставленный некими добряками-альтруистами из прошлого забытый подвал, набитый мукой, солью и хозяйственным мылом. Только где они, эти «пещеры Али-Бабы»? Кто потерял? Что, недостаточно было объяснений тех, невнятных якобы «представителей власти», с дурацкими бумажками? Они же сказали, ясно и неоднократно – ну нет тут больше ничего и нигде. Или, как всегда, лучше верить в то, что все всё врут, а вы на их фоне самые хитрые и умные, а потому достойны получить главный приз в этой дебильной и давно отменённой лотерее с суперигрой и джекпотом?

В общем, оставалось установить личность идущей за мной бабы и тем самым подтвердить некоторые догадки. На всякий случай я сделал на местности несколько дополнительных и необъяснимых «крюков». Если преследовательница действительно такой уж крутой следопыт и способна каким-то образом находить в траве отпечатки моих подошв, она неизбежно повторит все эти круги и восьмёрки.

Потом я определился и с «местом встречи, которое изменить нельзя». Это было обычное заросшее поле с леском на горизонте, пересечённое неглубокой ложбиной. За ложбиной был густо заросший кустами шиповника невысокий холм, куда я и забрался, стараясь наследить как можно меньше. Сняв рюкзак, я залёг в тамошних колючих кустах с автоматом и биноклем.

Решил так. Если преследовательница просто пройдёт мимо – хрен с ней, пусть живёт. А вот если она будет точно следовать моим следам на траве и пойдёт прямиком к холму через ложбину – придётся мне её всё-таки грохнуть. Не люблю я необъяснимых вещей, уж извините…

А пока я лежал и спокойно ждал гостей. Солнце поднималось в зенит всё выше, на голубом июньском небе почти не было белёсо-размытых облаков, а терпкий запах нагретой солнцем травы и стрёкот кузнечиков навевали дремоту. А что – всё почти что как у нас. Если закрыть глаза, то можно подумать, что я вообще где-нибудь в родимом огороде…

И вдруг, разом скомкав моё мажорное настроение, «ИКНС» показал, что за Зоей (если это она) на расстоянии примерно трёх километров идёт кто-то ещё. В единственном числе, пол мужской, вес 45 кило, вооружён «магазинной винтовкой калибра 7,62 мм, производства СССР». Количество боеприпасов в оружии не указано…

Ага, то есть теперь уже у неё на хвосте нарисовался ещё один персонаж с мосинской винтовкой? Это было что-то новенькое… Интересно…

Мне пришлось ждать ещё около часа, прежде чем в пределах видимости моего бинокля в высокой траве появилась маленькая женская фигурка. Ну да, это действительно была Зоя Сиротина. В знакомых галошах с носками, тёмной юбке и какой-то брезентухе цвета хаки типа короткого дождевика с капюшоном. За плечами у неё был вполне справный вещмешок армейского образца, голова повязана светлой косынкой. Ну а благоприобретённый пистолет она, разумеется, на виду не держала…

И первое, что я понял, как говорится, с ходу, – ни черта она в хождении по пересечённой местности не понимает и никаких моих следов не читает. Она вообще шла чуть ли не в полукилометре от моего замысловатого маршрута. В итоге она просто прошла мимо меня, даже не посмотрев в мою сторону, и потопала дальше, причём явно забирая куда-то в сторону перелеска, в западном направлении.

Если она, конечно, не прикидывалась полной дурой (а вот это вряд ли), всё было более-менее ясно. Похоже, основной расчёт у неё был на то, что я скоро остановлюсь на отдых или ночлег, и уж тут-то она меня найдёт. Тем более ночью она может рассчитывать, что я, к примеру, разведу костёр, который будет видно издалека. Как вариант ещё можно было предположить, что в той стороне, куда она направилась, были какие-нибудь пригодные для ночлега строения вроде давешних сараев на заброшенном полевом стане. Проблема была в том, что я-то, в отличие от неё, здешней местности не знал и пёр туда, куда велят могучая интуиция и левая нога…

В общем, выходило, что послали её (или же она сама пошла) практически наугад, в расчёте исключительно на удачу. Оставалось ответить на главный вопрос – будет ли она убивать меня при встрече или намерена только следить? Но проверить это на сто процентов можно было, только обнаружив себя, и я решил отложить этот «аттракцион» на потом.

В общем, Зоя благополучно скрылась из виду, а я стал ждать, что же будет дальше. Наконец за нанесёнными на линзы моего бинокля рисками и циферками появился и второй, ожидавшийся персонаж. А вот этого «брата Колю» я категорически не узнал. В числе ядовинских жителей его точно не было, да и меток с похожими характеристиками «Вервахт» мне вчера не показывал.

Это был худой (ну, что толстые здесь были исключением, я уже успел понять) жилистый мужик чуть выше среднего роста и неопределённого возраста (хотя старым-то он явно не был), бритая до синевы голова которого странным образом сочеталась с довольно неряшливой бородой.

На неизвестном была выцветшая кепка, галифе явно армейского х/б, справные (как мне показалось) кирзовые сапоги и тёмный бушлат из плотной ткани с разнокалиберными пуговицами – по виду что-то форменно-железнодорожное.

За плечами этот тип имел не слишком тяжёлый рюкзак, а на его правом плече, стволом вниз, потёртый, но выглядевший вполне убедительно мосинский карабин. По-моему, 1944-го года, но без штатного откидного штыка. Тут автоматика, очень кстати, сообщила мне, что количество боеприпасов в его оружии – не менее пяти. То есть зарядил полную обойму. Ну что же, серьёзный дядя…

Я обратил внимание, что шёл он за Зоей, точно по её следам, словно приклеенный, и почти бесшумно. И вот это уже был не любитель, а явный спец по охоте на кого ни попадя…

То, что он таился от вышедшей погулять на пленэр недоучившейся медички, говорило о том, что вместе они, похоже, не работают, иначе эта парочка точно не шла бы порознь. И поскольку мои следы никто из этих двоих явно не срисовал, шёл он за ней, а вовсе не за мной.

Вот и спрашивается – а что это такое? Что за любительский театр? Просто обычная «игра с подстраховкой», когда Зоя знает, что он за ней идёт? Или на охоту за мной, грешным, здесь уже стали выстраиваться в очередь? Наивно пытаются ловить меня на Зою, используя её в виде наживки? Только с чего они вообще решили, что я имею намерение встречаться с ней?

При этом всяческих весьма нехороших вариантов тут могло быть сколько угодно.

Во-первых, Зоя действительно могла просто сбежать из деревни (у тех, кто погиб ночью, явно могли остаться разные там друзья-родственники, и выходит, что она кругом виновата, раз уж осталась в живых, не открыла вовремя дверь, а вместо этого напилась и пошло заснула), и тогда, получается, старостиха наняла профессионала для её поимки и конфискации пистолета с патронами. Главным в этом случае был, разумеется, «ТТ». Но почему тогда этот бородатый хмырь до сих пор не догнал и не застрелил Зою? Из своего карабина он способен сделать это даже раньше, чем она обнаружит сам факт его присутствия. Или он настолько трясётся над каждым патроном, что собирается дождаться удобного момента и зарезать или задушить её, не тратя боеприпасов? Тогда он как минимум жлоб, и это подтверждается ещё и тем, что этот персонаж действует в одиночку…

Вариант второй – Зою действительно, в добровольно-принудительном порядке, отправили искать меня, а мужик с карабином отправлен следом, поскольку хитрожопая старостиха ни в коем случае не хочет упустить своего, тем более что её собственные «говнокиллеры-любители» с поставленной задачей ну явно не справились. Тогда на что же расчёт? Что Зоя каким-то фантастическим образом выйдет на меня, после чего этот шустрый тип убьёт нас обоих и завладеет и её «ТТ», и всеми моими ништяками, процент от которых ему, судя по всему и обещан в виде «награды за подвиг»? Как обычно говорят менты в плохих детективных фильмах, версия интересная, но тут возникает главный вопрос – а чем старостиха из нищей, фактически давно загибающейся по всем показателям деревни могла заинтересовать этого бравого заплечных дел мастера? Здесь что, настолько верят в слова и устные договорённости? Ведь нет же вообще никаких гарантий в том, что, убив и меня и Зою и завладев трофеями, этот «вольный стрелок» захочет как-то делиться с заказчиками. Тем более что они вообще не знают, что есть у меня в рюкзаке и в каком количестве. Всё, чем его могли абстрактно сооблазнять – «АК-47» с патронами и большой рюкзак, в котором есть консервы, галеты и коньяк. Вопрос – а как будет реагировать этот киллер, узнав, что у меня с собой не один, а два автомата, плюс пистолет, гранаты, лекарства и ещё много чего? Или в Ядовино всегда был некий «бронепоезд на запасном пути» – специальный человек (ну или люди), которых привлекают для подобных «щекотливых дел» в тех редких случаях, когда кого-то не получилось тупо зарезать во сне? Или реальная власть в Ядовине вовсе не у этой старостихи?

Ну и третий вариант – Ядовино с его убогими жителями тут может быть совсем ни при чём. Просто ещё какие-то действующие в здешней округе «силы» (о наличии которых ядовинские аборигены могут быть вообще не в курсе) откуда-то прознали, что в их «сфере влияния» неожиданно появился некий хрен с бугра – не особо-то таящийся и вдобавок вооружённый «калашом», часто стреляющий и имеющий при себе довольно много патронов. И в этом смысле я уже действительно достаточно наследил – ведь могли и выстрелы услышать, и свежие гильзы найти, и у деревенских «последние новости» выпытать. И от такой информации тут кто хочешь возбудится, причём нешуточно, покойная Зинка явно не преувеличивала, сказав, что автомат с патронами в здешних условиях – богатство…

Конечно, этого крайне мутного мужика с карабином я легко мог снять – автомат под рукой, бери и стреляй. Но тогда на выстрел со всей дури обязательно прибежит мезозойская Зоя и, до кучи, придётся гасить и её. Притом что она может попытаться начать перестрелку со мной и поднять дополнительный шум. А потом – ведь неизвестно, как и кому этот бородатый должен докладываться о проделанной работе (если он, конечно, не реальный «волк-одиночка»), а значит, невозможно предугадать, кто именно и в каком количестве кинется потом искать этого брито-бородатого типа и его обидчиков. В случае если будет найден его труп или он вовремя не появится в условленном месте. Я согласен, что где-то это уже слишком, но, как вроде бы говорил Шерлок Холмс, следить-то за вами могут, даже если у вас реально паранойя…

В общем, я решил перенести все эти увлекательные встречи с обменом мнениями в форме взаимной стрельбы в упор на потом. А пока вести себя максимально незаметно, надеясь досмотреть это «кино» хоть до какого-нибудь конца.

Бородатый, в которого я погодил стрелять, удалился вслед за Зоей, аналогично не посмотрев в мою сторону (ну, или сделав вид, что не посмотрел, что тоже вариант), я немного подождал и, когда они оба наконец вышли за пределы досягаемости не дремлющего ока «ИКНС», двинулся дальше, немного отклоняясь в восточном направлении и при этом очень рассчитывая на то, что расстояние между нами теперь будет только увеличиваться. Ну, кто же знал, что тут у них все дороги кривые?

Деревень или каких-то строений на моём дальнейшем пути совсем не попадалось – всё те же бывшие поля, холмы да перелески. Похоже, насчёт «плохих мест» мне не наврали…

Но несколько часов спустя я начал смутно понимать, что местность вокруг действительно начала как-то неуловимо меняться. Во-первых, все, без исключения, встречаемые мной по пути старые деревья были сплошь и рядом наклонены, повалены или даже вырваны с корнем, причём легли они строго в одну сторону, в общем направлении кронами примерно на юг.

И через эти поросшие мхом и травой стволы уже густо проросли молодые деревья и кустарник. Во-вторых, я начал находить разбросанные по местности отдельные детали различной колёсной и гусеничной техники. Странно, правда? Вроде никакой старой дороги с обязательными столбами на обочине поблизости нет, а ты вдруг натыкаешься на вросшую в траву радиаторную решётку от «МАЗ-200», бензобак или колесо легковушки с начисто сгоревшей покрышкой. И при этом все встречные железки выглядели не просто ржавыми или горелыми, а прямо какими-то размозжёнными…

Большинство таких обломков просто невозможно было чётко идентифицировать. Я честно пытался, но в большинстве случаев тщетно. Как, например, отнестись к торчащей из земли почти вертикально оплавленной, да ещё и погнутой раме грузовика (вроде бы «ГАЗ-51», но это не точно) с деталями мостов и двигателя? Кто её туда вбил и зачем? Или к обрывку гусеницы от Т-34 из восьми траков очень характерной формы?

Чуть позже, увидев на дне оврага причудливо сплющенный спереди и ржавый до красноты кузов от «Волги» ГАЗ-21, я начал понимать, что, кажется, здесь поработало не что иное, как ударная волна ядерного взрыва.

Выходит, реально бабахнуло и где-то относительно близко. Причём очень сильно, раз деревья легли плашмя, а колёсную и гусеничную технику одномоментно разобрало на запчасти и расшвыряло куда попало «с горячим попутным ветром». Что-нибудь из числа столь любимых в 1960-е водородно-мегатонных штук?

Я посмотрел на свои хитрые наручные часы – и точно, циферблат был бледно-жёлтым. Значит, здесь фонило, хотя и в явно не слишком опасных для жизни дозах, иначе «ИКНС» уже орал бы соответствующие предупреждения. Приятным женским голосом.

Так или иначе, я отклонился вправо и так шёл по траве примерно с час, пока циферблат не побелел.

Успокоившись, я опять двинулся в прежнем северном направлении. Промаршировал ещё с час – и опять на часах проявился тот же предостерегающий жёлтый цвет. Пришлось немного вернуться и снова сменить направление. Прошёл несколько километров, циферблат побелел, я повернул на север – и снова та же история. Да что, блин, за чертовщина?

И без того тяжко разгуливать пешком по пересечённой местности с таким, как у меня, грузом. А время, куда я по собственному хотению попал, уже не подразумевало возможности найти где-нибудь исправную автомашину, танк, самолёт либо вертолёт. Десять лет, это, знаете ли, срок…

А ещё мне показалось довольно странным, что радиационное заражение местности здесь было масштабным, но не сплошным, а каким-то фрагментарным, с причудливыми полосами и пятнами. Подозреваю, что виноваты в этом были даже не столько близкие атомные взрывы, сколько последующие осадки и ветры ядерной весны. О том, что тогда ссыпалось с небес и ушло в землю и воду, лучше вообще не думать – слишком неприятные возникают предположения…

И тогда другой вопрос: а почему там, где я был всего сутки назад, категорически не фонило? Хотя, наверное, местные всё-таки хоть что-то понимали в реалиях окружающей их полной задницы и за десять лет сумели определить методом «научного тыка», где можно жить, а где категорически не стоит, под страхом облысения и прочей скоротечной онкологии…

В общем, подобным образом я «развлекался» несколько часов. Шёл, всё время поглядывая на «котлы», и, если там желтело, менял направление. Маршрут получился излишне замысловатым и, пройдя относительно небольшое расстояние, я устал. В голову постоянно лезли разные простые слова…

Несколько случайно встреченных мной вскоре заросших коробок одноэтажных кирпичных зданий (что здесь было до войны, определить оказалось невозможно, разве что, исходя из чудом сохранившихся на двух оконных проёмах одной из построек стальных решёток можно было предположить нечто казённое) были превращены практически в хлам. Причём даже несмотря на то, что там когда-то сгорело практически всё, было понятно главное – сдувшая с них за считаные секунды крыши, провалившая полы и выбившая хлипкие окна и двери мощная ударная волна пришла откуда-то с севера, то есть оттуда, куда я направлялся…

Один раз чёртов циферблат вдруг стал даже не жёлтым, а оранжевым. Вот это уже было опасно, и я рванул в сторону прежде, чем «Вервахт» успел вякнуть что-нибудь предостерегающее…

Блин, да что такого тут могло быть? Вроде десять лет прошло, птички летают, мелкие зверушки в траве копошатся, а оно всё фонит и фонит. Или кинули что-нибудь специальное, сугубо для заражения? Один мой приятель рассказывал, что часто видит сны, где он гуляет по пустым городам и полям (как он изволил выразиться, «пейзаж после нейтронной бомбы»), но я поклонником подобного вида «туризма» никогда не был. С другой стороны, где ещё реально встретишь такое? У нас даже если гулять по считающимся безлюдными местам, рано или поздно непременно упрёшься в автодорогу, бензоколонку, чебуречную или какой-нибудь сельмаг. А тут идёшь несколько часов и не видишь в радиусе пяти километров вокруг себя вообще ни единого человека. А ведь здесь не тайга и не тундра – выходит, реально поубивало почти всех…

Наконец индикатор радиации в часах перестал ерундить и больше не менял цвет, оставаясь белым, скорее всего загаженные радионуклидами участки действительно остались позади.

Уже вечерело, когда я, сделав привал и слегка пообедав чем бог послал, топал по очередному перелеску с поваленными деревьями и, как обычно, неожиданно увидел в высокой траве куски уже ставшего от времени практически матовым, но тем не менее поблёскивавшего под лучами закатного солнца, явного алюминия. К гадалке не ходи – это точно самолёт или вертолёт…

Подтвердилось первое – сначала за мелкими обломками обнаружился явный кусок вросшей в землю самолётной консоли. Остаток довольно большого и толстого стреловидного крыла с частично сорванной обшивкой и обнажившимся внутренним набором – все эти нервюры, лонжероны и прочие шпангоуты, кабели и трубки. Крыло было смято, продырявлено и погнуто – явно упало с большой высоты с соответствующей, хорошей скоростью. А вот явных следов пожара вроде бы не было, хотя осадки десяти прошедших лет должны были уничтожить любую сажу и пепел…

Если это был наш самолёт таких размеров, то, наверное, «Ту-16», не меньше…

Но, увы, нет. Хотя почему увы? Обломки разлетелись по большой площади, и чуть дальше я нашёл лежавший почти вертикально стреловидно-скошенный киль с остатками хвостового оперения, многочисленными дырами и облезшим крупным чёрным номером 32120. Под самим килём в круглом, лишённом иллюминаторов (значит, это дистанционная хвостовая турель, у нас таких тогда вроде не было) подвижном обтекателе торчали в разные стороны два потемневших, судя по калибру, явно пушечных ствола.

На тронутом коррозией киле я сумел рассмотреть и остатки смытых многолетними дождями технических надписей на английском языке. Всё это указывало на то, что самолёт был явно не наш. То есть супостат. Видимо, как раз именно тот, или один из тех, что некогда столь качественно загадил здешние окрестности остаточной радиацией.

И, похоже, дальше аппарат лететь не смог. Либо упорядоченно падал, либо садился на вынужденную, и можно было предположить, что это В-52. Но нет, для «крепости» киль был какой-то мелковатый…

Обходя это место «не мягкой посадки» (самолёт действительно полз по земле на брюхе, теряя сначала крылья и движки, а уж потом от него отвалился и киль), я нашёл и ещё какие-то крупные детали. Можно сказать – главное.

Обломки второго крыла и три здоровых, сильно обгорелых, хаотически оплетённых проводами и трубопроводами, размозженных о землю двигателя. Сначала одиночный и затем ещё два, собранных в единый пакет. Лишний аргумент против В-52, у того все движки собраны попарно, а одиночных нет. Если только третий двигун не вывалился ещё в воздухе из своей «спарки»…

Ну а потом я, наконец, подошёл к вдавленному в высокую траву, оплетённому вьющейся растительностью сигарообразному куску носовой части фюзеляжа. На борту ещё можно было рассмотреть остатки белой «противоатомной» окраски нижних поверхностей, полустёртые, бледные, вражеские буквы «US AIR FORCE» и широкую синюю полосу с размещённым в ней изображением щитка, на котором кольчужная перчатка сжимала разноцветные молнии – эмблема Стратегического авиационного командования ВВС США. То есть передо мной несомненный американец, но точно не В-52…

Да, погибший когда-то аппарат был большим, но всё же не настолько. И его пилотская кабина (не плотно вписанная в фюзеляж, как у «пятьдесят второго», а расположенная сверху) была небольшой и узкой – лётчики сидели в «истребительном стиле», друг за другом, а единый фонарь из треснутого и до омерзения грязного и пожелтевшего плекса был когда-то сдвинут далеко назад, да так и приржавел. Судя по торчавшим над обрезом кабины угловатым заголовникам, катапультируемые кресла остались на месте. По элементарной логике, это означало, что экипаж своего самолёта не покидал…

Я снял рюкзак и, поскальзываясь носками сапог в образовавшихся на месте выбитых падением люков и лючков относительно ровных дырах в борту погибшего самолёта, попробовал залезть повыше и заглянуть в его кабину.

Как оказалось, её когда-то торопливо вскрывали снаружи неким острым предметом, возможно, даже топором – на козырьке и переплёте сдвижной части фонаря осталось с десяток характерных узких отметин от чего-то рубящего.

Из тёмных недр фюзеляжа метнулась какая-то мелкая пёстрая птица (автоматика с ходу определила её как Caprimulgus europaeus, или «козодой обыкновенный», класс – птицы, отряд – козодоеобразные, семейство – настоящие козодои, род – козодои, вот зачем мне это?), потревоженная моей стихийной возней, а в креслах действительно обнаружились ошмётки заокеанских сверхчеловеков, «невыносимых героев самой последней войны». В том смысле, что их трупы никто и никуда не вынес…

Конечно, «спускаясь к великой реке, мы все оставляем следы на песке», но лично я на такой вот вариант (когда тебя не похоронят) не согласен. Кремация в атомном огне выглядела бы более пристойно…

И, по-моему, отправляясь на столь ответственное задание (то есть бросать водородные бомбы на «проклятых комми» с целью окончательной победы демократии и американского образа жизни), эти заокеанские летуны рассчитывали вовсе не на подобный, трагический финал. Кеннеди с МакНамарой явно описывали им это как-то иначе, с лёгким обратным путём, мягкой посадкой и встречей чуть ли не с оркестром и шампанским. Но, как говорится, не срослось…

В общем, к креслам были всё ещё пристёгнуты привязными ремнями казавшиеся сдувшимися, грязные до полного обесцвечивания мешки комбезов (на груди у обитателя задней кабины чудом сохранилась еле различимая табличка «Lt. Col D. Defunct»), в комплекте со спасательными жилетами и подвесными системами парашютов, в которых догнивали мумифицированные кости, обработанные временем, погодой, мелкими грызунами, птицами и насекомыми. Хотя, судя по вполне нейтральным запахам пыли и нагретой солнцем травы, здесь уже давно нечему было гнить…

Судя по пустым нагрудным кобурам пистолетов, пилотов успели обшмонать. Черепов на штатных местах не было, и только из рукава одного комбеза торчали какие-то остатки костей руки. Похоже, их всё-таки качественно объели, а может, снимали с трупов часы и прочие перчатки…

Присмотревшись, я увидел на дне одной кабины серый человеческий череп, а в другой – тронутый ржавчиной пилотский гермошлем, когда-то раскрашенный весёленькой красно-белой «шахматкой». А вот ботинок покойников что-то нигде не было видно, похоже, мародёры исхитрились снять обувку, не отстёгивая тел от сидений…

Что ещё? Две неплохо сохранившиеся приборные доски, на задней – характерный тубус бортовой РЛС. Перед козырьком кабины – прямоугольный провал. Там был аварийный люк штурмана, который, наверное, всё-таки успел выпрыгнуть из бомбардировщика до его падения (что вряд ли сказалось на его дальнейшей участи – даже если спустился на землю живым, его там явно и быстро зашибли до смерти, если не помер сам от проникающей радиации) – в этой кабине был полный хаос из рваного железа, но вот остатков тел или обрывков обмундирования там точно не было.

Этот слишком далеко забравшийся в глубь СССР вражеский бомбардировщик пролежал здесь те самые десять лет, а вот о причинах его падения оставалось только догадываться – могла достать ПВО (дыры, которые вполне могли быть следствием подрыва поражающих элементов боеголовки какой-нибудь зенитной С-75, имелись практически по всему планеру), добить неисправность или поломать ударная волна от взрыва собственного боеприпаса. Ну, или всё перечисленное вместе…

Долетел (с дозаправкой в воздухе из режима боевого дежурства или стартовав с одной из ближних европейских баз – Англия или, там, Норвегия какая-нибудь), тяжкий груз сбросил, но в итоге здесь же и остался…

И был это не В-52, а В-47, он же «Стратоджет». По сути, те же яйца, только в профиль. Ещё одна долбаная «краса и гордость» Стратегического авиационного командования США, которое ничем, кроме массового убийства мирных жителей, по жизни вообще не прославилось.

Только если В-52 у американцев, за неимением лучшего, летают до сих пор, эти агрегаты «вышли из моды» (прежде всего потому, что к ним было неудобно подвешивать любые крылатые ракеты) куда раньше, ещё в конце 1960-х. И у нас, в следующем столетии, В-47 встречается уже только в некоторых авиационных музеях.

В принципе, ничего в понимании странного здешнего мира обломки этого самолёта тоже не прояснили. Разве что, как я помнил, В-47 действительно могли брать на борт очень мощные ядерные бомбы мегатонной мощности…

Интересно, на каком погосте лежат обломки самолётов героического генерала Решетникова и его орлов? Может, именно сейчас какой-нибудь представитель чудом уцелевшей американской бомжатни вот так же рассматривает обломки тех «Медведей» на загаженных остаточной радиацией равнинах бывшего штата Небраска и искренне дивится нарисованным на них красным звёздам? Навряд ли их судьба могла сложиться сильно удачнее, чем у этих, лежавших в чашках ржавых катапультах передо мной «суповых наборов», но как знать…

По крайней мере после единственного разговора с означенным генералом у меня не возникло ощущения, что экипажи этой пары «Ту-95» (возможно – вообще последних в наших ВВС) горели желанием вынужденно садиться на вражеской территории. По-моему, они скорее предпочли бы погибнуть, советские люди, как-никак. Хотя это мне, для которого десять трагических лет спрессовались в несколько суток, легко рассуждать на подобные темы, а вот что реально думали те летуны – вопрос отдельный. Мало ли что было написано в их «запечатанных пакетах»…

Я слез с огрызка фюзеляжа «Стратоджета», опять взвалил рюкзак на плечи и, ругая на чём свет стоит себя и прошедшую атомную войну, пошёл дальше, под мерно-успокаивающий шелестящий шорох листвы ближних деревьев и кустов – ветер к вечеру несколько усилился.

Через полчаса пути я неожиданно увидел впереди что-то непонятное. Преграда походила на странный забор, а заходящее солнце придавало пейзажу излишнюю загадочность…

Пришлось достать бинокль. Правее, километрах в трёх, блестела река, странно широкая для этих мест…

А само нечто… Нет, не забор это был. Всего лишь – полуразрушенная железнодорожная насыпь, на которой шпалы с рельсами встали практически вертикально и оттого действительно стали напоминать забор, этакий исполинский, неровно-волнообразный штакетник…

Не фига же себе, дунуло здесь – даже рельсы согнуло и поставило торчком…

Кругом и даже на еле различимой в траве щебёнке бывшей насыпи успели прорасти молодые тополя – в окрестной траве в изобилии белел их пух. Ну да, как раз сезон, тополиный пух, жара, июнь…

Под насыпью, на протяжении не менее километра, лежали вагоны, а точнее то, что от них осталось – в основном ржавые колёсные пары и прочие массивные металлически части. Ещё там было несколько лопнувших, словно картонные, сгоревших цистерн и лежавшая на боку, давно лишённая дверей и стёкол кабины машиниста помятая коробка тепловоза знакомой марки ТЭ10. Похоже, после падения с насыпи и взрыва всё это железо качественно сгорело, а потом долгие годы ржавело. Н-да, ржавчина в разных причудливых видах и вариациях – ещё одна примета этого погибшего мира…

Когда я, поскальзываясь и матерясь (сухой прошлогодний репейник цеплялся за любые выступающие части), перелез через насыпь, понял, что «железка» здесь почему-то шла практически параллельно реке (в принципе, отчасти это совпадало с протекавшей где-то, примерно в этих местах, если верить виденным мной картам из нашей реальности, рекой Самарой), но теперь сохранившееся полотно можно было увидеть не везде – где-то оно причудливо вздыбилось, а где-то вообще пропало под многолетним слоем земли и травы. Столбы, семафоры, стрелки и прочие признаки железнодорожного хозяйства тоже либо изничтожило, либо согнуло и помяло так, словно сделаны они были не из железа, а из пластилина. Никогда раньше такого не видел…

Стало быть, я вступил на территорию, где десять лет назад качественно поработало атомное пламя, а не одна только ударная волна. Кто-то, из числа «особо умных» (ну, или «особо кровожадных»), спросит, а где же груды человеческих костей? Ну понятно, у всех перед глазами сразу возникает стереотипный пример – ночная тьма, подсвеченная только голубыми вспышками лазеров, мрачные руины Лос-Анджелеса, жёваные остатки каруселей на детской площадке и прямо-таки россыпи черепов, которые топчут железные ступни идущих в атаку Терминаторов – «Восьмисоток». Это всё, ребята, конечно, красиво (кино оно и есть кино), но, увы, полная лажа. В 1990-е, в период частых подработок вашего покорного слуги на ниве бульварной, криминальной журналистики умные люди из бюро Судебно-медицинской экспертизы вполне доходчиво объяснили мне, причём на конкретных примерах, – после высокотемпературного пожара, когда всё мясо на мослах сгорело, оставшиеся человеческие кости становятся очень хрупкими. И, полежав под открытым небом всего один сезон или даже меньше (ветер, осадки, перепад температур, ультрафиолет), эти самые кости распадаются практически в труху. А спустя десять лет людские останки уже гарантированно распались в костяную муку, на которой давно проросла зелёная травка. Так что топтать какие-то там «костяные россыпи» в моём случае точно не придётся…

И действительно, между чрезмерно растёкшейся в низине рекой и бывшей железной дорогой мне там и сям стали попадаться руины качественно сгоревших разнокалиберных построек, от которых после давних и явно очень сильных пожаров мало что осталось – кое-где закопчённый кирпич уцелевших стен выглядел даже оплавленным. Пройдя немного по насыпи, я начал натыкаться на металлические остатки сгоревших вагонов и автомобилей – и здесь всё было привычно разбито вдребезги… Потом, справа под насыпью, попались два полускрытых метёлками бурного разнотравья танка Т-34–85 – один, без левой гусеницы, лежал на боку, но зато сохранил башню, в отличие от второй, однотипной машины, стоявшей поодаль относительно ровно. Судя по всему, эти горелые танки десять лет назад сдуло с полотна ударной волной вместе с платформами, на которых их везли, – в высокой траве просматривались ржавые вагонные диски и оси…

Солнце село, и я решил сходить в сторону реки. В синих вечерних сумерках погнутые столбы со свисавшими до земли проводами и обломки кирпичных стен с лишёнными окон слепыми проёмами навевали тревогу, привычно рисуя в моём воображении разных монстров (действительно, мало ли кто тут может спрятаться?), но автоматика «ИКНС» не показывала в пределах своего стандартного радиуса ничего, кроме мелких птиц и ещё более мелкого зверья. Чего бояться, десять лет назад тут испарилось или сгорело даже то, то не должно гореть…

Спрашивается, ну и где же какие-то уцелевшие военные городки, в которых якобы совершали свои хитрые бартерные сделки ядовинские аборигены? Что, опять сплошные лживые сказки, сочинённые теми, кто наивно надеялся на то, что хоть где-то сохранилась «лучшая жизнь»? Очень похоже на то. По крайней мере, после того, что я здесь уже многократно видел, можно смело утверждать главное – на этих погостах и пожарищах уцелеть не могло практически ничего, а значит, и жить здесь невозможно…

Кроме огрызков кирпичных стен местами начали попадаться ямы относительно правильной формы (ну явные фундаменты, узловая станция где-то тут была, что ли?), в некоторых из которых цвела тухлая болотная вода – приходилось их обходить, с риском упасть в эту жижу. А глубина там вполне могла быть и в рост человека…

Миновав стороной мрачные тёмные руины покривлённого чудовищной ударной волной огромного здания (внутри был хаос из железок и деталей обрушившейся внутрь арочной крыши, среди которого выделялись ржавые трупы нескольких тепловозов и паровозов, похоже, в прошлом тут было локомотивное депо), заходить в которое мне показалось опасным даже издали (то, что застрявшие на многометровой высоте ржавые железки заметно покачивались на ветру, лично мне доверия не внушало – тут просто чихни не вовремя, и всё посыпется…), я оказался практически на берегу реки.

«Н-да, сильно же тут в своё время рвануло», – повторил я про себя в который уже раз…

Я стоял у края поросшего одуванчиками и бурьяном довольно высокого обрыва, земля с которого периодически обваливалась вниз на протяжении многих лет, что подтверждали лежавшие на самом обрыве и под ним относительно молодые деревья. Внизу, насколько хватало глаз, разливалась мутно-зеленоватая и, как мне показалось, практически стоячая вода. Квакали в своё удовольствие представители видов Рelophylax lessonae, Рelophylax ridibundos и Рelophylax esculentus, то бишь лягушки прудовые, озёрные и съедобные, класс земноводные, отряд бесхвостые земноводные, семейство настоящие лягушки, род зелёные лягушки – да забодай уже комар тех умников, что в будущем создали этот хренов «ИКНС»! От воды несло тиной и чем-то сладковатым, похоже, тухлятиной…

До другого берега, с его холмами и деревьями было довольно далеко, наверное, километра полтора. Ни хрена же себе, разлилось…

Берег успел густо зарасти болотной травой, высоченным камышом, а кое-где и ивняком. Метрах в пятидесяти левее меня, прямо в камышах стоял когда-то ушедший в воду и грязь по самые надгусеничные полки тёмный, с ржавыми пятнами танк Т-54. Повёрнутая немного влево башня танка упиралась в воду концом ствола. Ещё удивительнее было то, что прямо из воды, метрах в ста впереди первого танка, почти вертикально торчал из зеленовато-коричневой мути глубоко ушедший кормой на дно второй Т-54, со склонённой практически на самый лобовой лист длинной пушкой. Танки оказались здесь явно ещё до того, как вода разлилась и вокруг них вырос камыш. Очередные немые памятники первым дням последней войны…

А учитывая плотно закрытые башенные люки обоих танков, судьба их экипажей, похоже, была незавидна. Как подумаешь, что там, под бронёй, может таращиться в смотровую щель чей-то безглазый череп – сразу не по себе становится. Хотя, скорее всего, нет там никаких костей, особенно если танкистов убило или сожгло во время столь сильно изменившего окрестный рельеф атомного взрыва, который, похоже, был далеко не единственным…

В сумерках я сразу не допёр – а с чего здесь вообще танки? А потом присмотрелся и понял – наверное, пытались переправиться, и, скорее всего, не на платформах, а своим ходом.

Точнее сказать – неприятно поразился увиденному. Никогда раньше на видел, чтобы столь исполинское сооружение, как мост через реку, легло в воду точно набок. Конечно, в прошлые разы доводилось мне видеть мосты после различных обстрелов и бомбёжек, но там пролёты и быки обычно просто рушились вниз. А здесь…

Как я успел понять за свою жизнь, человек (даже если это какой-нибудь нобелевский лауреат семи пядей во лбу) далеко не всегда понимает, чего он, на свою голову, создаёт. И ядерное оружие по принципу «чем больше, тем лучше», – тому яркий пример…

В общем, конструкции бывшего железнодорожного моста лежали на боку посередине сильно расширившегося за эти годы речного русла. С моей стороны до ближнего края этого моста было целых метров триста, а другим, дальним концом, он до другого берега теперь и подавно не доставал. Это какая же мощность нужна, чтобы подломить мостовые быки?! Тут точно мегатонкой долбанули…

И, сдаётся мне, именно где-то здесь это их пресловутое «море» и начиналось. Хотя какое море – явное озеро…

Просто термоядерные бомбы вкупе с таянием снегов годичной ядерной зимы капитально изменили и рельеф местности, и сезонный режим водоёмов…

Так или иначе, перебраться на тот берег без переправочных средств было нереально. И тут, кстати, вопрос: а надо ли мне вообще было на ту сторону? Ведь там тоже явная пустота и ничего более. Хотя, если лягушки и птицы живут в здешней воде и возле неё, возможно, не всё так уж плохо…

Поэтому я пошёл вдоль берега дальше, стараясь внимательно смотреть под ноги и по сторонам.

И везде действительно было всё то же – остатки заросших осотом и берёзкой-вьюнком руин, редкие обломки давным-давно погибшей техники и ни малейших признаков живых людей.

Но через пару километров я увидел на поверхности этой то ли реки, то ли озера нечто, заставившее меня вновь достать бинокль.

Ух ты, здесь даже корабли обнаружились, а точнее – речные суда (настоящий, извините за тавтологию, «морской моряк» немедленно полезет в драку, если при нём назвать речную лоханку «кораблём»).

И вот они-то точно появились здесь значительно позднее. Пара неровно торчавших из воды, практически затопленных барж и аж четыре буксира (два из которых имели на носу характерные упоры, а значит, были «толкачами») не несли на себе никаких следов давнего высокотемпературного пожара, а были просто очень ржавыми и густо заляпанными птичьим помётом, с остатками облезшей краски и даже сохранившимися кое-где иллюминаторами. На борту одного из буксиров можно было рассмотреть название: «Речной-33»…

Если всё-таки всерьёз думать о переправе, мне бы в тот момент сгодилась простая лодка с вёслами, но здесь такого явно не водилось, а лезть ради поиска того, на чём можно переплыть эту вонючую лужу, через грязь и камыши на борт ржавых буксиров мне не хотелось. Тем более что два из них явно засосал придонный ил, поскольку в воду они ушли практически по верхнюю палубу. И я догадывался, что я там могу найти. Как говорил незабвенный гайдаевский Балбес – всё уже украдено до нас…

Но куда больше я поразился, увидев чуть в стороне, метрах в пятистах от прочего самотопного хозяйства, сильно выползшую носом на берег (видимо, раньше сей водоём был несколько шире) ржавую подводную лодку.

Судя по характерному, выдающемуся вперёд выступу в передней части угловатой рубки, лодка была дизель-электрической, проекта 633. Здоровая, угловатая, метров семьдесят в длину и метров шесть-семь в ширину…

И какого хрена подлодка-то здесь делает? Буксиры и баржи понятно – возможно, здесь даже могла существовать некая импровизированная переправа, или уцелевших из сильно заражённых районов свозили, да мало ли… Но чтоб подводная лодка… Здесь же, в конце концов, не степи Украины…

А потом я вдруг вспомнил, что эти лодки, вообще-то, в Горьком делали, на «Красном Сормове». Конечно, сложно предположить, что её сюда просто так принесло по Волге с каким-нибудь попутным разливом или ветром. Скорее, уж её пытались эвакуировать (кстати, на ней могли и людей вывозить, такие лодки человек пятьдесят точно вмещали) и дотащили до этого места на буксире. Тем более что подлодка выглядела недостроенной – не хватало нескольких секций лёгкого корпуса и пары фрагментов из настила верхней палубы…

Ну вот, у Мака Сима и Гая Гаала была белая субмарина (я имею в виду книгу Стругацких, а не убогое творение Лысого Феденьки, тьфу-тьфу на него), а мне досталась, увы, ржавая, да ещё и, считай, речная… Что тут сказать, какая сказка – такой и «прынц»… Обследовать её, да ещё на ночь глядя, у меня не было вообще никакого желания – рубочные двери подлодки давно приржавели в широко раскрытом положении, а в воде она сидела явно ниже ватерлинии, так что почти наверняка прочный корпус тоже затоплен, внутри отсеков вода и ничего, кроме всё тех же ржавых железок…

В принципе, если в момент, когда мир провалился в тартарары, дизеля подлодки были исправны, её вполне могли использовать, скажем, как электростанцию, да и усиленный запас топлива такой штуки был под пятьсот тонн, то есть она и за танкер могла спокойно сойти… Но раз уж она явно давно торчит тут, брошенно-ржавая и никаких проводов от неё не тянется, значит, никому она особо не пригодилась ни в первом качестве, ни во втором. Так что, ну его на фиг, не полезу я на эту страсть…

Честно сказать, длинные «пешие прогулки» этого дня меня порядочно вымотали (шагать часами по летней жаре в сапогах это вообще не комильфо – это вам подтвердит любой, кто в армии служил), хотя никакой пальбы во время них, к счастью, не случилось. А не потраченные на кого попало патроны, в моём случае только плюс. Ведь пополнять боекомплект здесь абсолютно негде.

Возникла необходимость как-то отдохнуть, и поэтому на всякий случай уйдя подальше от воды и импровизированного «корабельного кладбища», я нашёл скрытый травой и кустами подвал с частично сохранившейся крышей, подозрительно сухой и чистый, где и решил заночевать. Главное, чтобы какие-нибудь незваные гости не засекли меня издали – по этой причине совершенно не имело смысла разводить костёр, да и в остальном держаться надо было максимально тихо, уповая исключительно на удачу и глазастую автоматику из будущих времён.

Что здесь размещалось раньше, я так и не понял. Верхний этаж или этажи практически полностью сдуло давним взрывом (о них напоминала только груда битого камня, из которой торчали покрытые мхом обгорелые балки), вниз вели пять засыпанных битым кирпичом ступенек бетонной лестницы, но дальше не было ничего, кроме стенок из потемневшего красного кирпича. Кое-где на засыпанном землёй бетонном полу явно уже не первый год росла крапива…

Склад тут какой-нибудь был, что ли? Пожевав свои сухпайные запасы и особо не почувствовав вкуса, я лёг в углу (так, чтобы лестница, если что, была под прицелом), положив под спину рюкзак, а под зад развёрнутый бронежилет. Через рваную дыру в просевшем потолке было видно синее июньское небо с яркими летними созвездиями, но здесь нельзя было увидеть привычных в моём времени огоньков движущихся звёзд – в 1962-м спутников на орбите было ещё крайне мало, и были они отнюдь не «долгоиграющими». За десять лет всё давно сошло с орбит и сгорело в атмосфере. Так что я никак не мог смотреть на уцелевший пролетающий спутник и строить предположения на тему того, что там ещё может оставаться кто-нибудь «раздающий сериалы», как те отчаявшиеся бабы в новой части похождений моего импортного «племянника по разуму» носившего погоняло «Безумный Макс». А чужие, дальние светила смотрели на этот убитый мир немигающе-холодно.

В очередной раз почувствовав себя маленьким, одиноким и никому не нужным (ну зачем я, дурак, вообще полез сюда?), я накрылся кожаной курткой и забылся нервной дрёмой. Комары донимали снова, но я к этому мелкому злу уже как-то привык…

Когда меня разбудил предостерегающий окрик автоматики (а точнее, приятный женский голос в авиационном стиле – «Внимание, по вам пуск ПЗРК, пристегните ремни», или что-то типа того), над горизонтом уже всходило солнце.

Оказывается, «ИКНС» потревожили какие-то звери, один из которых «имел явно агрессивные намерения».

Схватив автомат, я вскочил и, поднявшись вверх по лестнице, выставил ствол «АК-47» из-за кучи кирпичей, через которые проросла высокая травка.

Так. Сначала среди травы между развалинами метнулось что-то серое, весом, если верить автоматике, пять кило. Lepus Europaeus, тип хордовые, класс млекопитающие, отряд зайцеобразные, семейство зайцевые, род зайцы, вид заяц-русак. Ну это всё знакомо, у нас эти ушастики даже в расположенные в промзоне заброшенные огороды периодически забегают…

И за этим зайцем кто-то явно гнался. Ну-ну, и от кого он столь резво бежит? Скоро среди руин и летней зелени мелькнуло что-то приземистое, тёмно-коричневое. Блин, медведь, что ли?

Нет, автоматика любезно уточнила, что вес объекта 19 кг, класс млекопитающие, отряд хищные, семейство куньи, род Gulo Pallas, вид – росомаха. Так что явно не медведь и даже не медвежонок, хотя морда вполне себе противно-зубастая…

И неизвестно, что хуже, поскольку зверя с более дурным и злобным нравом придумать вообще сложно. Если верить разным зоологическим умникам, эта «медвежья кошка» практически не приручается и в драке никогда не отступает, даже при абсолютном преимуществе противника – её даже волки с медведями (и белыми и бурыми) откровенно шугаются. Они же себе не враги – с этой отмороженной дурой связываться. И, опять же, в сказках и прочих более компактных пугалках всех северных народов, и наших, вроде чукчей с якутами, эскимосами и прочими нанайцами и эвенками и даже забугорных алеутов, росомаха постоянно отождествляется исключительно с древними злыми духами и прочими нехорошими вещами. Правда, на крупного и невкусного человека этот зверь вроде бы нападает редко. Кстати сказать, для этих широт росомаха не особо-то и типична, в привычном мне мире этот зверь обитает севернее, но уж слишком многое в здешней природе изменилось за последние десять лет…

А вдруг это что-то новенькое, какая-нибудь росомаха-людоед? При моей оснащённости особой опасности этот зверь, даже в подобном, наихудшем варианте, разумеется, не представлял. Просто очень не хотелось шуметь и лишний раз тратить драгоценные патроны. В общем, если хищница рванёт ко мне – буду стрелять, а нет так нет…

Стрелять, к счастью, не пришлось, поскольку довольно плохо бегающая зверюга (она этот свой недостаток, если верить охотникам, компенсирует изматыванием жертвы, многочасовым преследованием по пятам) со всей своей возможной прытью всё-таки почесала следом за зайцем.

Я подождал, пока она прокосолапит мимо, и опустил автомат.

Потом спустился обратно и, чисто формально, умыл солёную от пота небритую физиономию, намочив ладонь водичкой из фляги.

И в тот самый момент, когда я завинчивал металлическую пробку, где-то очень далеко ударил еле слышный выстрел, который «Вервахт» безошибочно определил как сделанный из «7,62-мм самозарядного пистолета производства СССР». И прежде чем я успел осознать, что это опять что-то, мать его, знакомое, автоматика выдала предупреждение о том, что на пределе дальности обнаружения объявились люди в количестве аж восьми штук.

Так… Похоже, это снова была чёртова мезозойская Зоя. Иначе откуда здесь другая «особь женского пола весом 37 кг», вооружённая «7,62-мм самозарядным пистолетом производства СССР»? А ведь я так надеялся, что она уйдёт совсем в другую сторону и, по всем моим расчётам, нас этим утром точно будет разделять с десяток километров. Ну и какого же хера она здесь сегодня нарисовалась? Неужели показалось мало? У кого-то «топографический кретинизм» (вроде бы диагноз Ивана Сусанина) или у мадемуазель Сиротиной прошедшая ночь выдалась довольно бурной?

Ответить на эти вопросы с ходу я не мог. В остальном же, если верить «ИКНС», «особь женского пола» вообще никуда не двигалась, а вокруг неё, на расстоянии максимум полтораста-двести метров располагалось неровным полукольцом семь рыл мужского пола, особи весом от 35 до 61 килограмма. И все они были вооружены. Разумеется, наличествовало холодное оружие, плюс у одного некое «метательное оружие, лук, оснащённый механизмом взведения и спуска тетивы, предположительно арбалет/самострел» (ого, значит, хоть кто-то здесь всё-таки освоил изготовление подобных «приблуд»), у двоих – «магазинные винтовки калибра 7,62 мм, производства СССР», а у одного даже «пистолет-пулемёт калибра 7,62 мм производства СССР с секторным магазином, предположительно ППШ-41». А вот о количестве имеющихся у них годных боеприпасов автоматика точных сведений пока не дала – далеко…

При этом один из семерых определялся как объект «мужского пола, вес 45 кг», вооружённый «магазинной винтовкой калибра 7,62 мм, производства СССР». Ага, кажется старый знакомый, тот самый миляга, который вчера был «хвостом» этой, некстати ломанувшейся в глубь окрестных пустошей, дуры…

Тогда что же, выходит, что они зажали её скопом и теперь владелица единственного на сотни вёрст в округе пистолета не даётся и отстреливается? Спрашивается, а на фига вообще весь этот экстрим?

Ну, допустим, они хотят отобрать у неё этот несчастный «ТТ» с патронами. Ладно, это выглядит вполне логично. Но за каким их сюда сбежалось аж семь человек? Если работают «в общий котёл», то как они эту волыну будут потом делить? По принципу «прав тот, кто самый большой и толстый» или трофей автоматически отойдёт местному «атаману Грициану»? Или они, наоборот, категорически не верят друг другу и работают по принципу «кто отобрал, тот и хозяин»? Это что же, не единая ОПГ, а некий «временный конгломерат вольных стрелков»? А если это так, то почему этот хренов «хвост», шедший за Зоей по пятам, ещё вчера не сработал по самому простому сценарию? Хрен с ним, допустим, подобраться абсолютно не слышно и зарезать к свиньям бедную девушку получилось бы не у всякого, они, в конце концов, просто бандюки, а не какой-нибудь спецназ ГРУ. Но ведь мог же этот бородатый хмырь просто застрелить её из своего карабина из-за кустов и забрать пистолет с двумя обоймами? Одна-единственная потраченная пуля была бы хорошей ценой за это. Или они здесь настолько жадные, что, словно пушкинский царь Кощей, чахнут над каждым патроном? Или всё-таки ждали, что она их приведёт к какой-нибудь, гипотетической, пещере местного Али-Бабы?

Все эти хитрожопые искривления их бандитской психологии мне были решительно непонятны. Ну что, раз так, надо было разбираться со всеми вопросами на месте. Причём радикально.

И я, со всей возможной осторожностью, пошёл в ту сторону.

Пока приблизился, последовало ещё три, прозвучавших эхом в моих всё ещё сонных мозгах, далёких выстрела, и все из «ТТ» (и звук тот же, и автоматика это подтвердила). То есть Зоя успела уже четыре патрона выпустить. Если дальше пойдёт подобными же темпами, ценный трофей быстро перестанет быть таковым. А потом она тупо расстреляет все патроны, и неизвестные разбойные мужички просто возьмут её голыми руками. И поступят они с ней отнюдь не в соответствии с правилами Гаагской конвенции, а сделают, как говорил Буба Касторский, «то, про что и сказать противно». То есть, надо полагать, не просто часто-густо-коллективно оттрахают, а, возможно, даже съедят, в сыром виде, без соли и горчицы. Чисто из вредности и ущемлённого самолюбия…

Тем более что стреляла эта недоделанная Фанни Каплан всё время мимо, поскольку её противников как-то не убавлялось, и после трёх её крайних выстрелов все семеро ублюдков были живы-здоровы и на своих прежних местах…

Ну то, что недоучившаяся медичка хреново стреляет, лично для меня было вполне ожидаемо. Разучилась за эти годы, или просто имела в этом деле маловато практики? В последнее, откровенно говоря, верилось как-то слабо, если только тотальный дефицит боеприпасов здесь не начался ещё во время ядерной зимы. Так что, в принципе, возможно всё. А может, тут дело в самом пистолете (увы, но далеко не всё, что стреляет, делает это точно, а я его не проверял), или эти «семеро несмелых» просто хорошо прячутся, что ещё более ожидаемо…

По мере моего подхода к месту исторической перестрелки руины стали попадаться несколько чаще. Причём местность стала какой-то холмистой. Такое впечатление, что часть этих «холмов» была ушедшими в землю руинами каких-то довольно крупных построек, от которых осталось довольно много мусора. Было довольно сложно представить, что именно было здесь раньше – разрушенный под ноль городишко районного уровня или нечто промышленное?

Когда до цели осталось примерно с километр, я снял и спрятал в заросшую приметной травой (там густо росли синие васильки – очень романтические полевые цветочки, которые, по идее, самые обычные сорняки) неглубокую яму свой обширный рюкзак с бесценным в здешних условиях добром.

Трофейный бронежилет я в этот раз надевать не стал, поскольку решил, что подвижность сейчас ценнее, да и от судьбы, если вдуматься, не уйдёшь.

Взял с собой семь непочатых рожков к «АК-47» (два полных подсумка и ещё один в полевую сумку), а под сам автомат, чуток подумав, прицепил «бубен» – то есть барабанный магазин на 75 патронов, штатно шедший к ручному пулемёту РПК, который разные дилетанты обычно называют «банкой», а западники «drum magasin».

Не зря же я во время нашего перелёта в эти края полностью зарядил (и, честно сказать, при этом я изрядно заколебался) аж два таких «бубна» (в каждом 75 выстрелов, пять отсеков на 15 патронов), вставляя в них патроны по одному. Вот теперь это должно наконец пригодиться – буду давить говнюков всей мощью автоматического огня, благо патроны ещё и бронебойные.

Кроме того, я прихватил АПС с кобурой, две гранаты «Ф-1», бинокль и флягу с коньяком.

Подняв сразу потяжелевший на целый килограмм «АК-47», я перебежками двинулся к месту перестрелки и относительно быстро нашёл позицию для наблюдения на возвышении, за практически потерявшимся в зарослях жасмина обломком кирпичной стены.

В остальном осмотр через оптику места «сражения» показал, что медичку благополучно заперли, загнав в некое углубление у подножия каких-то ну очень странных руин.

Причём эта яма или воронка располагалась за кормой корпуса взорванного танка, Т-54 или Т-55. То есть впереди неё был танк, вокруг которого проросли какие-то кусты, а позади – поросший густой травой, но всё же голый склон. То есть просто убежать или уползти в сторону ближайших руин Зоя не могла, но и обойти её, чтобы навалиться и скрутить, для этих семерых красавцев было не реально. Нет, то есть, конечно, реально, при условии, что половина из них, прежде чем добегут и сделают своё дело, могут быть убиты или ранены. Вот же идиоты, с одной обоссавшейся от ужаса бабой всемером разобраться не могут! Хотя у бабы-то патроны пока есть, а вот у них с боеприпасами, судя по всему, полный аллес капут…

Меня они не видели, поскольку «ИКНС» у них не было, назад никто из них явно не оборачивался, да и шуршавший в траве и кустах ветер постоянно создавал некоторый шумовой фон. «Охотнички» расположились на возвышениях вокруг своей цели и, похоже, упорно чего-то ждали. Интересно знать – чего?

При этом и «счастливую владелицу «ТТ», и её противников визуально было плохо видно, трава и кусты загораживали. То есть я исключительно благодаря «ИКНС» вполне чётко наблюдал, где кто располагается (даже с указанием прицельной дистанции до каждого), а вот они – увы. И по всему выходило, что плохо видевшая пространство прямо перед собой Сиротина действительно стреляла больше для испуга, на звук…

Зачем здесь был этот разбитый танк, за которым она пряталась, и как он вообще сюда попал, было загадкой. Ну да мало ли. Чего в здешней жизни не бывает. После подводной лодки удивляться чему-либо уже вообще не стоило…

Странно, но никаких следов сильного пожара на танковом железе не было, и, значит, погиб он вовсе не от ядерного взрыва. А вот как его разнесло до такой степени – отдельный вопрос. Тут даже и сравнивать особо не с чем…

Хотя когда-то в Чечне в качестве журналиста мне доводилось видеть подорвавшуюся на противотанковой мине БМД-1. А БМД-1, чтобы вы знали, это та ещё хрень, поскольку (как чётко выяснили ещё в Афгане) при подрыве на противотанковой мине (даже не на фугасе!) при ударе взрывной волны неизбежно происходит прогиб её днища, а прямо над ним располагаются артвыстрелы (73-мм, к пушке «Гром», которая фактически СПГ) в «карусели» автоматизированной укладки. Те снаряды тупые и, разумеется, не отличают толчка при подрыве машины от очень похожего удара при пуске. То есть от характерного сотряса снаряды автоматически встают на самоликвидацию, и через 7–10 секунд БМД-1 превращается во «взрывающийся торт со свечками». Точнее, для этого фейерверка достаточно, чтобы взвёлся на самоликвидацию хотя бы один снаряд в укладке. Что остаётся от экипажа (если он не успел покинуть обречённую машину за оные десять секунд) – вам лучше не знать. Говорят, что году в 1982 г. это даже проверяли на полигоне, в присутствии больших чинов, поскольку товарищи маршалы и конструкторы в подобное верить отказывались…

Но это БМД, в которой буквально всё сделано ради облегчения. А тут всё-таки полноценный танк. Сквозных дырок на его корпусе я, как ни напрягал зрение, не разглядел. Потому и напрашивался закономерный вывод о том, что его, скорее всего, подорвали, предварительно частично разобрав. А что тут ещё прикажете думать? Башни у этого Т-54 не было (а может, это вообще не танк, а какая-нибудь бывшая БРЭМ или тягач вроде БТС-2?), ходовая сохранилась частично (одной гусеницы не было, отсутствовало по паре катков с каждой стороны), двигателя не было, да и внутри корпуса (подбашенный погон и крышу МТО явно выбило взрывом) мало что осталось. Притом что на лобовой броне торчали остатки какой-то массивной хрени. Какое-нибудь дышло для каткового минного трала? Увы, но в бинокль подобные детали просматривались плохо…

И самое главное, танк этот появился здесь явно уже после пожаров и ядерной зимы. На ржавой броне его корпуса сохранились остатки защитно-зелёной краски. Стало быть, агрегат был на ходу и им какое-то время пользовались по прямому предназначению. А потом его разукомплектовали и бросили. Вопрос – почему именно здесь?

Да и руины здания, расположенные сразу за танком, вызвали у меня ещё больше вопросов. Это что, бывшие мастерские? Было такое впечатление, что в первом этаже располагались какие-то гаражи или боксы с металлическими воротами, но их очень качественно засыпало землёй и сложившимися внутрь обломками верхних этажей, так что в траве были видны только какие-то характерные фрагменты, очень напоминавшие когда-то висевшие над этими самыми воротами патроны и провода для лампочек…

И ещё – почему вокруг этих руин такой основательный земляной вал? Остатки соседних сооружений выглядели не в пример неряшливее…

У меня чем дальше, тем больше складывалось впечатление, что землю туда долго сгребали (уж не с помощью ли этого самого танка?), а уже потом вполне сознательно подорвали (или обрушили каким-то другим способом) остатки верхних этажей с одной-единственной целью – обеспечить на перспективу маскировку до полного слияния с пейзажем. И тем, кто это придумал, всё вполне удалось. За годы и склон, и сами руины капитально заросли сорной травой и кустарником. А некоторые, явно подозрительные, детали мог заметить только свежий человек вроде меня…

Кстати, разукомплектованный корпус танка стоял на своём месте уж как-то слишком ровно. Что-то тут было не так…

И, кроме первого этажа, в этой руине должны были сохраниться ещё и подвалы… Что-то чужеродное, мелькнувшее за стёклами бинокля, привлекло моё внимание. Я присмотрелся. Так… Из травы и обломков кирпича, венчавших странные руины, вертикально торчало нечто странное и ржаво-железное, примерно десятиметровой высоты, стоявшее слишком ровно, чтобы быть просто чудом сохранившейся деталью каких-то, начисто сметённых взрывом водородной бомбы металлоконструкций. Ой, как интересно…

И тут услужливая автоматика «Вервахта», опережая мои собственные выводы, выдала, что, по её биоэлектронному мнению, эта конструкция – «предположительно радиомачта»…

А потом, без паузы, уточнила, что под руинами имеются «обширные подземные помещения в один-два яруса, имеющие несколько наблюдательных и вентиляционных амбразур и ведущих к поверхности ходов» (примерное расположение амбразур было немедленно показано, но чисто визуально я их, разумеется, не увидел – уж слишком хорошо они были замаскированы, интересно, по каким признаком их засекла моя махинерия?). Причём через эти самые амбразуры «ИКНС» фиксировал ещё и «предположительное наличие внутри подземных помещений работающего двигателя внутреннего сгорания»!

Опа! Вот это номер…

Укрытие, да ещё и с уцелевшей спустя десять лет радиомачтой и работающим генератором? Значит, раз генератор работает, там кто-то до сих пор живёт? Что же, выходит, уже после ядерной зимы кто-то обустраивался здесь вполне сознательно и надолго? И эта придурочная Зоя знала, куда и к кому шла?

Надо будет поспрашивать…

Она что, всерьёз надеялась на чью-то помощь? Или тут всё обстоит с точностью до наоборот и это преследователи целенаправленно загнали её именно сюда? Может, здесь их «логово», то самое «лежбище, где у них любовь с интересом»? Но если так, то почему они все до сих пор сидят снаружи?

Пытаясь выяснить хоть что-то, я попробовал послушать их разговоры с помощью той же автоматики.

Ну, мадемуазель Сиротина ничего не говорила, и «Вервахту» было слышно только её тяжёлое дыхание.

В кустах возникло какое-то шевеление, бабахнул очередной пистолетный выстрел, а затем, после некоторой паузы, грубый мужской голос хрипло и как-то шепеляво заорал, обращаясь явно к Зое:

– Отдай уже ствол, дура! Если отдашь, живой отпустим!! Ей-богу!!

Ответа, как легко догадаться, не последовало.

Потом автоматика произвела более тонкую настройку, и я услышал продолжение.

– …лядь, да чего ты с ней разговариваешь… мля… давай кучей… и всё… – предложил чей-то неизвестный и злобный шёпот.

– …в жопу, – отозвался его собеседник (судя по голосу, это был обладатель того самого хриплого голоса, только что предлагавший отдать ствол). – Ты знаешь, сколько у неё всего патронов?.. Уже один раз вас послушался, мудаки, нах… полезли скопом… да ещё темнота… и чо?.. Рыжего застрелила – скажешь с испугу?.. Ведь ещё кого-нибудь убьёт… а нас и так мало…

– …И чего?..

– …Чего-чего… Всё то же… Ждём…

– …Ну да, а пока ждём, она все оставшиеся патроны высадит?.. На буя нам шпалер без патронов?..

– …Ох, заткнись уже, нах… вообще, это, была твоя с покойным Рыжим идея… Если до темноты ничего не изменится, даже не знаю… Конопатого нашего так просто спускать нельзя… придётся мочить и зря патроны тратить…

– …Твои, что ли, патроны, Рябой?..

Ну, то есть насчёт их боеприпасного голода я вполне угадал, как и то, что далеко не все выпущенные Зоей патроны ушли в «молоко». А значит, живой эти «персонажи» её отсюда теперь всё равно не выпустят…

Так или иначе, декорации в основном определились. Ладно, я вами, козлами, займусь. А уж потом разберусь и с этим странным подземным сооружением. Которое вызвало мой живой интерес, в отличие от этих говнюков…

Я ещё раз посмотрел, кто из них где (наличия хоть каких-либо людей, кроме этих восьмерых, в радиусе пяти километров автоматика не показала), и прикинул, с кого начинать. Похоже, «ППШ» был у того самого хрипатого, который отзывался на кличку «Рябой». Что, это и есть их батька-атаман? Мы красные кавалеристы, трам-пам-пам, и командира нашего зовут Абрам?

По сторонам от него расположились трое с холодным оружием и арбалетчик. Двое с карабинами сидели выше и значительно дальше от вожделенного «Тульского Токарева», на холмиках за обломками строений. Похоже, страховали на случай, если хозяйка «ТТ» куда-то побежит. Только куда? И смогут ли они, при подобной попытке, оторвать от себя хоть один драгоценный патрон?

Вот с них (поскольку вести точный ответный огонь из всей их «бандгруппы» были способны только они) я и решил начать. Подобрался поближе к стрелкам-скупердяям и стал более-менее видеть их спины. Хотя, в принципе, мне на них можно было особо и не смотреть, автоматика «ИКНС» своё дело знала туго…

Ну что же, понеслась… Будем считать, что сегодня снова выдался хороший день, чтобы помереть. По крайней мере, для кого-то…

Я поднял автомат, грамотно держа его левой рукой за цевьё (в ВДВ и разных продвинутых войсках при хвате за магазин вообще всегда бьют по рукам, поскольку это по ТБ категорически не положено). Оружие у меня тяжелее обычного, а значит, его меньше уведёт в сторону при стрельбе. Хотя автоматы с деревянным прикладом этому мало подвержены, так сказать, конструктивно, а вот те же «АКМС» за счёт откидного приклада, если верить тем, кто из них много стрелял, при стрельбе очередями водит конкретно.

Сначала я дважды дал с колена по два-три выстрела (получился так называемый «тук-тук», который некоторые ещё называют «почерк разведчиков») в спины двум стрелкам с мосинскими карабинами, и они кувыркнулись бородатыми мордами в траву, прежде чем поняли, чем и откуда их убило. Звук стрельбы шуганул из травы и окрестных кустов каких-то мелких птиц, что дополнительно дезориентировало остальных «потенциальных жертв» – в подобные первые моменты всегда непонятно, кто и откуда стреляет…

А по ним я засадил уже длинными. Как учил, помнится, в Чечне своих бойцов из разведвзвода мой знакомый (ну то есть как знакомый, пару раз сидели да выпивали за жизнь), вэдэвэшный сержант Егоров, уходя с людьми в засаду: пацаны, не выцеливайте, хуярьте по ногам, первые пули всяко подрежут противника, а последующие по-любому достанут падающее тело…

Тот, что был с «ППШ», не то что выстрелить, а даже и встать-то с земли не успел, вроде бы лишь повернулся ко мне лицом, получив несколько раз в спину и грудь. Оставшиеся четверо вскочили, один тут же схлопотал пару пуль и рухнул назад. Трое бросились врассыпную, в целом не технично, но всё-таки стараясь бежать зигзагом и пригибаясь в высокой траве (залечь и затихариться для них было бы грамотнее, против кого-то, не обладающего всевидящей автоматикой, это могло иметь некоторые шансы), но в данном случае это всё равно не работало, и я скосил их одной не особо-то длинной очередью. Тем более пули были бронебойные…

Один из троицы, упав, не умер сразу, а какое-то время шевелился в траве. То ли агонизировал, то ли, чисто инстинктивно, пытался уползти. Но, подойдя ближе, я окончательно успокоил крайнего недобитка, пристегнув его к земле экономно-короткой очередью.

Как я и рассчитывал, ни один не ушёл. Пять минут работы и «бубен» не был расстрелян даже наполовину. А «калашников» при этом не слишком нагрелся. Всё-таки хорошо, когда ты вооружён лучше, чем любой мыслимый противник. Хотя отдельные «эстеты» скажут, что это не бой, а просто пошлое убийство. Ну так здесь как бы и не рыцарский турнир…

В возникшей тишине вроде бы стало слышно гудение крупных, как мне показалось, зелёных мух, почуявших свежую падаль…

Почти бегом я приблизился к останкам танка и обогнул его. Что-то слабо копошилось в кустах за танковой кормой.

Я остановился и заорал, обращаясь непосредственно к шевелению:

– Брось ствол, дура! А то кончу!

И стрельнул короткой, на пару патронов, очередью явно выше возможной цели.

– Не стреляйте! – простонал смутно знакомый голос.

Ответ был верный. Значит, поняла.

Я подошёл, держа кусты на прицеле. Та, кого я один раз уже пощадил, сидела в помятой траве с самым что ни на есть страдальческим видом. Пистолет лежал рядом, возле её вещмешка. Первое, что я отметил, – пальцы рук дамочки были густо запачканы кровью, на левом плече брезентового дождевика невезучей мамзели была неровная дыра с изгвазданным тёмным краями. Юбка недоучившегося медработника оказалась надорвана по шву, и своё левое бедро она кое-как перетянула окровавленной сероватой тряпкой, при этом брызги и потёки крови запятнали всю её левую ногу, до самого домотканого носка и галоши.

Ага, то есть они её подстрелили и ждали, пока «клиентка» истечёт кровью или потеряет сознание? На летней жаре это был вполне реальный и логичный вариант…

– Опять вы? – простонала снова влезшая не в своё дело медичка. – Армейская разведка? Задание командования?

– Ну а кто же ещё? Или тут офигенно много народу шляется? Ты-то какого хрена за мной потащилась в такую даль, на эти пожарища, мин херц? Снова старостиха велела?

– Вы не понимаете! – еле слышно выдохнула раненая. – Все уже думали, что давно ничего нет, ни власти, ни армии, а тут вы…

– А тут я. И что дальше? Теперь выходит, что оно есть? «И всё-таки она вертится»? Что может изменить в представлениях о смысле здешней убогой жизни один-единственный солдат Пыжик или матрос Чижик?

– А то, что теперь, после того что вы сделали с Зинкой, все в деревне начали думать, что советская власть точно жива, раз ещё есть солдаты, которые так хорошо стреляют и имеют достаточно патронов…

– И как это объясняет твою тайную прогулочку вслед за мной? – ехидно уточнил я.

И подумал при этом – ни хера же себе, а ведь этот голливудский «Почтальон» реально работает! На самом деле! Пришёл, наболтал с три короба, застрелил нескольких, особо непонятливых мудаков и тем самым сразу же восстановил пошатнувшееся реноме советской власти?! Что, именно так в постатомную эпоху и должен выглядеть пресловутый «комиссар» или «агитатор-пропагандист»?

Я посмотрел на себя – небрит, не мыт, сапоги пыльные, на форме белые разводы от выступившей с потом соли. Как-то не тянул я на светоча и политработника…

– А так, что после ночной стрельбы у «Дяди Вани» что-то замкнуло в башке! Окончательно! – выдала моя мезозойская собеседница. – Она с чего-то решила, что вы чётко знаете, куда идёте, и должны встретить хоть где-то на своём пути таких же, как и вы. Потому она и послала меня за вами. В качестве делегата…

– Кого-кого? Твоя «Дядя Ваня» луку поела или так охренела?

– Делегата! – раздражённо простонала «ядовинская посланница в неведомое». – Решила, что вы рано или поздно приведёте меня к какому-нибудь своему начальству. А там я доложу про нашу деревню, ну и вообще… И кстати, список жителей, который вы просили, она всё-таки накатала, у меня в мешке лежит…

Выходит, были в Ядовино и бумага и чернила. Просто просить надо умеючи…

– Вот же жлобьё в вашей деревне! Думаете, что, если встретите где-то уцелевшее спустя десять лет после падения сотен водородных бомб начальство, оно вас сразу же начнёт пряниками кормить и в жопу целовать? Неужели ещё есть дураки, которые верят, что где-то, в сухом и чистом бункере, до сих пор сидит за письменным столом под лампой с зелёным абажуром некий партийный товарищ в строгом, отглаженном костюме и при галстуке и, как и до войны, решает вопросы с помощью телефонного звонка по кремлёвской «вертушке»? Так я вас разочарую – ядерная война, которая реально длилась считаные дни, таки случилась! Такой войны никогда не было раньше, и она никогда не повторится, потому что её некому и нечем повторять! И из-за этой войны давно нет ни закромов родины, ни Кремля, ни Политбюро, ни командиров! От Каспия и до самого Ледовитого океана! Они все давно на том свете, если, конечно, коммунисты наврали и он реально есть! А моё предупреждение насчёт того, что я убью на хрен любого, кто пойдёт следом, вам всем вообще по барабану? Мне что, надо ещё кого-нибудь пристрелить, в сугубо воспитательных целях? Да, и кстати, дорогая товарищ делегат, а что это за горячие мужчинки к тебе в компанию затесались? Тоже наркомовских пряников на халяву захотели?

– Не знаю…

– Ответ неправильный. А кто знает?

– Говорю же вам, я не знаю!

– Ладно, допустим. Но какого хрена послали именно тебя, если ты, едва выйдя за околицу, становишься глухой и слепой? Тоже мне, Дерсу Узала с титьками! Ведь один из этих свежих покойничков всё время шёл следом за тобой! И я его чётко срисовал ещё вчера! И если ты их действительно реально не знаешь, очень может быть, что твоя жадная старостиха снова играет в очень странные игры…

– А больше некого было послать! Точнее сказать – никто больше идти не захотел! Даже при условии, что ему дадут пистолет с патронами! И вы навряд ли представляете, какая это ценность сейчас – автомат с несколькими магазинами! За такое можно кого угодно убить или отдать всё, что имеешь!! Но этих семерых я ни в нашей деревне, ни рядом раньше никогда не видела. Правда, кто-то из стариков говорил, что где-то в округе бродит некий «Рябой» со своими людьми. Скорее всего, они узнали от кого-то из жителей о вашем появлении…

Вот интересно, а что такого может реально дать персонаж вроде неё в обмен на автомат с патронами? В здешних походно-полевых условиях даже за такую ценную вещь, как, пардон, «девственность», никто горсти патронов точно не даст… Н-да… Так, значит, «Рябой»? Примитивно, конечно, но вроде всё сходилось – конкурирующая организация, при непременном наличии в деревне штатного стукачка или просто безумного и бездумного трепача. И по моим ощущениям, раненая бабёнка вроде бы не врала. Хотя кто же их, женщин, поймёт, в натуре… Частенько они врут просто как дышат, более чем убедительно…

– Э-э, ну почему же, как раз таки вполне представляю. Особенно после того, как эта ваша Зинка со своими громилами давеча приходила пожелать мне спокойной ночи, забыв о страхе и даже о том, что жизнь человеку даётся один раз… А в остальном поздравляю – судя по тому, что они болтали промеж собой, то что валяется вон там, это и есть пресловутый «Рябой» с его гнусной кодлой, только теперь в лежачем и холодном виде. И расслабься уже, не буду я тебя убивать. Пока…

После этих слов Зоя застонала, её худое лицо исказила гримаса нешуточной боли, и она откинулась на спину, прижав ладонь правой руки к повязке на бедре (её левая рука шевелилась плохо). Типа, действительно расслабилась…

Было видно, что стянувшая рану на ноге тряпка продолжает мокнуть от крови.

Я присмотрелся – кровь из дырки на её левом плече тоже понемногу сочилась на брезентовый дождевик. Значит, и там и там пропороли достаточно глубоко. Интересно, почему два раза и всё влево? Такая тонкая военная хитрость, или клинические мазилы, которые целились в сердце и при этом аж два раза не попали?

– И чем это тебя так отделали, сандружина хренова?

– Стрелой…

– Арбалетным болтом, что ли?

– Наверное… Вам виднее…

Может, мне, конечно, и виднее… Хотя… Тогда это просто сапожник, а не арбалетчик… Стрелять не умеет, а берётся… Тоже мне, с луком и яйцами, но не пирожок… Робин Гуд засратый…

– А этот ваш умиравший мужик Ляксей, помнится, звиздел, что сейчас никто луки с арбалетами ладить не умеет…

– Выходит, ошибся…

– Во-во. А ошибка она иногда, знаешь, бывает хуже преступления. Ладно, раз пошла такая пьянка, попробую тебе помочь. Идти сможешь?

– Н-не знаю…

Смотри-ка, какая честная…

А вот зачем я с ней возился – сам не знаю. Может быть, потому, что из всех встреченных здесь аборигенов она всё-таки оказалась наименее говённым человеком (сорваться с места в погоне за явными химерами в этом пропащем краю точно был способен далеко не каждый), и мне уже надоело сводить свою «просветительскую деятельность» к простой стрельбе на поражение…

В общем, пришлось действовать максимально энергично. А точнее, засунув многострадальный пистолет (предварительно я выщелкнул из «ТТ» и спрятал к себе в карман крайнюю обойму, где оставалось всего-то три патрона) к ней в мешок и заведя правую руку «делегатки» себе на шею, практически оттащить её (даже опираясь на меня, она шла с трудом, заметно приволакивая раненую ногу) к холмику с кустами, с которого я совсем недавно наблюдал за очередным супостатом, словно святой Александр Невский с Вороньего камня – здесь окрестность было лучше видно, и от подозрительных руин с антенной и подвалом относительно далеко. А то мало ли – ещё, чего доброго, тамошние обитатели очухаются и начнут стрелять куда попало из своего погреба. Если у них, конечно, есть чем стрелять…

Про то, что худенькая, несчастненькая девка в этот самый момент может, к примеру, пырнуть меня в какое-нибудь нежное место ножиком, я как-то не особо думал, тем более что автоматика не подтверждала наличия у Зои холодного оружия. То есть что-то такое было, но в мешке, который я дотащил до неё «вторым рейсом».

– Сиди тут, – сказал я ей. – Я щас, тут недалеко. Бежать не советую и за оружие тоже не хватайся, я всё вижу!

Вот зачем я это сказал? Наверное, чисто для нагнетания излишнего испуга, хотя и без этого было чётко видно, что девочке страшно. Рассуждая логически – а куда она, на хрен, утекёт, с двумя-то ранениями?

И действительно, без пистолета в руке «ИКНС» показывал мне её нейтрально-зелёным цветом – то есть враждебных намерений искусственный интеллект за ней не усматривал.

Далее я двинул за своим рюкзаком. Если бы не руины вокруг – прямо чистая благодать, утро, солнце, высокая трава, птички и насекомые, в отдалении блестит вода этого то ли моря, то ли озера. Самое то для моционной прогулки, короче говоря…

Достигнув своих запасов, первым делом я попил водички из фляги. Отстегивать от автомата «бубен» я не стал, только взял в полевую сумку ещё один снаряжённый рожок.

Потом влез в лямки рюкзака и тем же путём пошагал обратно, потея и мысленно ругаясь последними словами и в который уже раз осознавая, что жадность фраера погубит и таскать за собой второй автомат было более чем опрометчиво.

«Пациентка» всё это время пролежала в траве, не пытаясь бежать или вооружиться. То есть можно считать, что она меня поняла.

Остальные семь меток полностью померкли, а значит, все злодеи были непоправимо мертвы.

Подойдя, я снял и уронил на траву рюкзак. Вытер пот со лба, отдышался и, чуток подумав, сказал Зое:

– Обожди чуток!

После чего, пока не забыл, пошёл осматривать «поле брани», обойдя убитых. Бросить просто так их стволы было бы непозволительным расточительством, но подробно обыскивать их желания не было никакого, поскольку (как вы уже, наверное, поняли) ну и воняло же от каждого из них… Короче говоря, повторю, человек – он тварь весьма вонючая. И шевелить эти немытые последние лет десять тела – это всё равно что увлечённо ковыряться в куче говна. Мало кто такое «развлечение» выдержит…

Беглый осмотр показал, что одеты и обуты они были, как обычно, во что попало. Бросился в глаза разве что заношенный местами до дыр (штопать одежду или ставить на ней заплатки у этих «романтиков с большой дороги», судя по текущему состоянию их гардероба, принято категорически не было – либо утратили соответствующий навык, либо иголки с нитками, последнее сомнительно) офицерский китель без погон и части пуговиц на одном из трупов. Относительно справные сапоги (надо полагать, те самые, чужие, которые натёрли ноги) или ботинки были только у троих, остальные при жизни щеголяли в самодельных сандалетах из автомобильной резины и ремешков или в расползшихся ошмётках обуви, состоявших из непонятно как державшихся на ногах мертвецов (с помощью тряпок и верёвок) проношенных насквозь подошв. Заглядывать в их карманы и тощие мешки я откровенно побрезговал.

При сборе трофейного оружия я полностью проигнорировал «холодняк», который в виде ножей и топоров при них, разумеется, был. На два потёртых жизнью мосинских карабина (точнее сказать, один из них когда-то был обычной длинной винтовкой, с зачем-то кустарно отпиленной частью ствола и ложа) у них оказалось аж восемь патронов (пять у одного и три у второго). А в рожке тронутого ржавчиной «ППШ» их атамана было аж четыре патрона.

Н-да, ну и на что они рассчитывали? Ведь повстречай их мадемуазель Сиротина первой и в более выгодных условиях (например, из засады) – могла бы запросто перестрелять всех до одного. По крайней мере до сегодняшнего дня боезапас у неё точно был побольше…

Зато у их арбалетчика в сумке обнаружилось штук пятнадцать самодельных стрелок или, как их принято называть, болтов. Сами болты были сделаны плохо, металлические наконечники сработаны кое-как (такое впечатление, что их не лили, а выстругивали из подходящих кусков железа) и вдобавок туповаты. А неровные кромки болтовых наконечников годились в основном для нанесения неприятных, но неглубоких ран.

Сам арбалет показался мне не ахти (ложа выстругана на манер Буратино, из целого куска деревяшки), но в целом конструкция выглядела остроумной и совершенно оригинальной кустарщиной, собранной из «подручных средств». Хотя строго судить не берусь, я такого оружия никогда раньше в руках не держал и тем более не стрелял из него, так что специалистом по подобной милитарной приблуде вообще не являюсь.

В общем, я прихватил с собой арбалет со стрелами, карабин (отпиленную винтовку я разрядил, после чего вынул и закинул подальше в кусты её затвор) и сомнительный «ППШ» со всеми их патронами. Не бог весть какой подарочек судьбы, но всё-таки…

И, кстати, «Рябой» оказался реально рябым – явной, очередной и не столь редкой здесь, в напрочь утратившем высокое искусство пластической (да и обычной тоже) хирургии мире, жертвой давних, сильных ожогов. Всё его красно-синюшное лицо с невнятной блямбой носа было в каких-то морщинах, шрамах и вмятинах, словно толстая доска, в которую когда-то давно шмальнули дробью. А ещё на этом лице почти не было губ. Я даже подумал – какого это хрена он из травы на меня столь довольно скалится своими желтовато-гнилыми, сохранившимися через один зубами? А оказалось, у него рот просто физически не закрывается… Гуинплен, мля, человек, который смеётся…

Когда я вернулся, волоча за собой трофейный арсенал, мезозойская Зоя сидела в прежней позе, пребывая в явном изнеможении, хотя выступавшая из-под повязки и на рукав кровь вроде бы стала сворачиваться.

Кинув в траву вражеское железо и бережно поставив рядом свой автомат, я порылся в недрах рюкзака. Достал две упаковки бинтов из натовских трофеев и белый шприц-тюбик с обезболивающим. В такой расфасовке белого цвета всегда стандартно шёл промедол, и у них и у нас. А вот красные шприц-тюбики, насколько я помню, были от отравления чем-то убойно-химическим…

– Перевязаться сама сможешь, или тебе помочь?

Зоя невнятно кивнула.

Я надорвал упаковку и кинул ей первый бинт.

– Настоящие бинты, довоенные?! Откуда?! – охнула она, искренне удивившись. Ну да, это вещь явно из числа тех, что давно проходят здесь по разряду сказок и легенд. Если сказать, что с момента попадания этих бинтов в мой рюкзак прошло всего-то несколько суток – она не поверит…

– А, трофеи былых баталий, – ответил я уклончиво. Похоже, её столь сжатое объяснение устроило…

Дальше Зоя, кривясь от боли, начала снимать с себя дождевик, и у неё это не очень получилось.

– Сиди уж, – сказал я, помогая снять эту провонявшую многогодичным потом (вшей и прочих паразитов на ней, часом, не было?) брезентуху.

Потом подсобил потуже затянуть бинт на предплечье. Рану там пропахало явно тем самым зазубренным краем наконечника арбалетного болта. Содрало кожу, борозда получилась изрядная, крови много, выглядит страшно, но в целом не особо опасно.

Дырка на её бедре выглядела хуже. Доставая из ноги болт (спрашивается, стоило ли делать это практически на бегу?), она явно дополнительно разодрала края раны. Но раз она, пусть и прихрамывая, всё-таки ходила ногами, кость эта стрела явно не задела. Как и бедренную вену – в противном случае мы бы сейчас не разговаривали…

Впрочем, с ногой Зоя возилась уже сама, а я поглядывал на неё, достав и начав собирать второй автомат. И как раз к моменту окончания перевязки «АКМ» я сложил, благо деталей немного.

– Ты сюда что, специально забралась? – поинтересовался я, закончив сборку и щёлкнув затвором.

– Нет.

– Ой, вот только не ври, ты же вчера шла совсем в другую сторону!

– В другую… Только ночью они на меня напали… Пришлось драпать… Говорили, что тут, ближе к берегу, много всяких руин и есть где спрятаться… Думала – уйду и отлежусь где-нибудь до следующей ночи, но всё вышло иначе… Я вообще не хотела стрелять… Но в какой-то момент двое из них выскочили прямо на меня и почти догнали… Я стрельнула, всего-то один раз… Сама не ожидала, что попаду в одного из них, но, похоже, не просто попала, а убила… Они, естественно, разозлились, больше не дали мне оторваться, а потом подстрелили меня этими своими стрелами, и бежать стало просто невозможно…

– То есть они терпеливо ждали, пока ты здесь кровью истечёшь?

– Наверное…

Ну если их, уже мёртвый, арбалетчик бил по движущейся мишени, да ещё и ночью, сильно точной его стрельба не могла быть в принципе…

– Эх, какие же вы все идиоты! – сказал я на это. – Вот даже я не хотел никого убивать, а что в итоге? Только этим и занимаюсь! Вразумляю особо заблудших методом скоростной отправки на тот свет! И это при всём при том, что мне ни хрена не понятно – за что вы здесь столь легко и непринуждённо гибнете? Ведь и так народу, считай, совсем не осталось… Ведь я ясно сказал твоей старостихе – ну нет здесь ничего и идти тоже особо некуда. И раз я говорю, значит, знаю. Десять лет – это, милая моя, срок. За это время любое железо заржавеет, патроны отсыреют, консервы протухнут, а топливо загустеет или испарится. То есть всё, что имеет хоть какую-то реальную ценность, давным-давно или испорчено, или растащено и промотано, для нужд скромного, постатомного быта… Поэтому дам тебе бесплатный совет на тот случай, если тебе всё-таки посчастливится выбраться живой из сегодняшней передряги – не надейся найти что-то полезное для себя в шаговой доступности. Я так понимаю, вы всю здешнюю округу ещё во время Длинной Зимы, когда у вас что-то ещё вполне себе ездило, прошерстили вдоль и поперёк. Поэтому лучше попытайся найти где-нибудь исправный самолёт. Чего-нибудь немудрящее и винтовое, вроде «Ан-2», «По-2» или «Як-12». Причём «Ан-2» тут предпочтительнее, он крупнее и дальность у него побольше. Правда, это подразумевает обязательное наличие тех, кто умеет на этом самолёте летать и чинить его, то есть лётчика и механика, а также горючего, запчастей и ещё много чего. Я понимаю, что эта идея может показаться фатально дурацкой, поскольку самолёт в здешних условиях – это сплошные проблемы. Но, с другой стороны, только это теоретически может позволить таким, как ты, то есть тем, кто не оскотинился окончательно и пытается как-то жить, а не просто существовать, заглянуть чуть дальше собственного носа. Тем более что ногами здесь особо никуда не дойдёшь, а наземный транспорт тоже в основном кончился. И если где-нибудь на этой планете и осталось хоть что-то интересное, находится оно очень далеко. Конечно, на западную часть СССР упало больше всего атомных бомб и там искать бессмысленно, но в остальном, возможно, всё не так уж и безнадёжно. Хотя за реальный успех таких поисков сейчас вообще никто не поручится – даже самое распрекрасное правительственное укрытие могло продержаться десять лет только при наличии автономного атомного реактора, но такие бункеры до начала этой войны, насколько я знаю, не строили не только у нас, но даже и у противника. Понимаешь, о чём я?

Зоя кивнула. То есть, судя по всему, будем надеяться, действительно поняла. Хоть что-то…

Если честно, это я ей на всякий случай изложил один из возможных вариантов собственных действий. Лично для меня исправный самолёт (починить его я бы точно не смог, а вот заправить, запустить движок и взлететь – вполне) здесь многое бы упростил. Подняться в небо, посмотреть сверху на этот погибший мир, а уж потом можно было бы, плюнув на всё, спикировать до самой земли, как камикадзе… Красиво, мать его так… Но где же его взять, этот самый исправный самолёт? Честно сказать, я очень рассчитывал найти где-то здесь тот самый «Бартер-Таун» в лице «бывшего авиагородка» (ведь там, где уцелели лётчики, могли сохраниться и самолёты), однако вместо этого попал в зону сплошных пожарищ, что автоматически переводило информацию о пресловутом авиагородке в разряд сказок и легенд…

Ну да, это я здесь ненадолго, а вдруг кому-то другому всё же повезёт? Хотя, с другой стороны, возможно, я опять, вольно или невольно, раздувал очередной миф, коварно возбуждая в уцелевших людях веру в то, чего давным-давно не существует. Отыскать с помощью воздушной разведки некий уцелевший среди всеобщего распада «оазис» (хотя для склада боеприпасов или консервов это слишком громкое название) – в этом есть что-то религиозное, в духе поисков Святого Грааля (понимаю, пример затасканный, но тем не менее)… Однако говорить об этом вслух я, разумеется, не стал…

– Кстати, можешь радоваться, – сказал я вместо этого. – Получается, что ваши вожди послали тебя на убой вовсе даже не зря. Потому что метрах в двухстах, прямо за твоей спиной, неожиданно обнаружилось какое-то довольно странное подземное укрытие. Подземелье или бункер, уж не знаю, как его точнее определить. Антенну сверху видишь? Вон ту, ржавую, дуру?

– А это точно антенна?

– Эх ты, темнота. Ты что же, реально первый раз здесь?

– Да. Но ядовинские мужики как-то говорили, что раньше несколько раз встречали где-то здесь вооружённых людей, вроде бы даже похожих на военных. А двое наших как-то пошли сюда и пропали с концами…

– Как интересно… И когда это было? – уточнил я. Этого было мало, но всё-таки кое-что, хотя бы в плане истории этого, случайно обнаруженного, укрытия…

– Последний раз года два назад, осенью…

Вроде бы она не врала. Хотя даже если и врёт – какая теперь разница?

Я вставил извлечённый из рюкзака полный магазин во второй автомат и молча протянул «АКМ» ей.

– На, считай, заслужила. Знакома с этой машинкой? Стреляла когда?

– Последний раз – ещё Длинной Зимой, когда с военными в рейды ходила, – ответила она, но автомат в руки не взяла, просто положила рядом. Явно побоялась, учитывая мои прошлые заявления…

– Замечательно. Тогда разберёшься. Значит, так. Теперь вот что – сиди тут и не отсвечивай. А я пошёл искать какие-нибудь входы в это чёртово подземелье. Постараюсь проникнуть внутрь, хотя сильно подозреваю, что мне это может очень дорого обойтись. В остальном, пока охраняй моё движимое имущество и стреляй по всем, кроме меня. По мне не пытайся, поскольку я всё равно убью тебя раньше. Не забывай, что я человек не простой и всё вижу – таких, как я, на этой планете больше не делают… А если я не вернусь – ты это, скорее всего, услышишь, поскольку при этом явно будет очень много шума. Ну а в случае, если я действительно исчезну с концами, этот замечательный рюкзак, со всем, что в нём лежит, завещаю тебе. Поверь, в нем есть много чего интересного. И ты сразу станешь вольной царицей и барыней-сударыней-дворянкой в одном флаконе, самой богатой невестой на сотни вёрст вокруг. И сможешь устроить себе шикарную свадьбу с приданым. Короче говоря, если я не вернусь до темноты – живи как сумеешь, меня не дожидайся. Аркадия Гайдара читала?

Она молча кивнула.

– Молодца. Ну тогда пока покайфуй немного…

И с этими словами я вколол ей в левую раненую руку заранее приготовленный белый шприц-тюбик.

– Ай, вы чо?! – охнула при этом Зоя.

– Да не ссы, это всего лишь обезболивающее, вполне безвредное, – пояснил я, видя, как она пытается что-то сказать, но почти сразу же впадает в сонное состояние (сутки пробегавшему по пустошам, истощённому и раненому организму сильно много не надо) и откидывается на расстеленный в траве дождевик. Ну всё, дело сделано… Сомлела, делегатка фигова, мужем не битая, но врагами, что характерно, уже стреляная…

Спросите – зачем я это сделал? Согласен – сам всё время ловлю себя на нелогичности и осознании того, что жизнь в целом не очень честная штука.

А отключить девочку стоило хотя бы для того, чтобы не задавала глупых дополнительных вопросов, на которые я всё равно ничего умного не отвечу, поскольку неизбежно придётся врать. А ещё – чтобы не имела соблазна схватить автомат и лупануть со всей дури мне в спину (здешняя психология местечкового куркуля-людоеда могла окончательно задавить в ней «комсомольскую коммунарку», то есть недоучившуюся студентку мединститута). Так что поспит какое-то время, а там увидим. Конечно, был риск, что, пока меня нет, сюда успеет прийти некто, который легко и непринуждённо оторвёт ей башку до момента, когда Зоя очухается. Тут даже давешней росомахи вполне хватит…

Но в этом я точно не буду виноват, тем более что «ИКНС» упорно не показывал в пятикилометровом радиусе присутствия никаких живых людей, кроме нас двоих, а также какого-нибудь крупного зверья.

Кстати говоря, не знаю, восприняла ли она мои крайние речи всерьёз и доставит ли ей такую уж офигенную радость моё нежданно свалившееся на неё «наследство». Ведь она далеко с этим рюкзаком не уйдёт, он и для меня тяжеловат. Да ещё учитывая её не самые приятные ранения…

Хотя, с другой стороны, заполучив такое богатство, как-нибудь да вывернется… Например, спрячет основную часть добра в укромном месте, а потом, по частям, перетащит туда, куда ей надо. Да мало ли? Вдруг возьмёт да и станет «верховной атаманшей окрестной волости» по кличке «Бронебойная Пуля», или просто «Бронебойная»…

А с другой стороны, было ощущение, что пора с этой стихийно возникшей «миссией» заканчивать. Честно сказать, надоело мне всё это, причём очень быстро. Как подумаешь, что завтра опять придётся убивать кого-то, в очередной раз возмечтавшего завладеть моим багажом, – прямо с души воротит. И самое главное – бессмысленно всё это. Ну, буду я бродить, утверждая среди диких, условно русскоязычных, индейцев нехитрый «Закон Прерий» («всегда прав тот, у кого автомат многозаряднее», ну, или в более классическом варианте – «человечество делится на две части, тех, у кого есть револьвер, и тех, кто стоят раком»), пока наконец не расстреляю все свои патроны. А потом (махать мечом и даже финкой я, увы, совсем не обучен) нарвусь на банду каких-нибудь очередных троглодитов, которые тупо проломят мне черепушку тяжёлой дубовой убивалкой, зарежут вашего покорного слугу ржавой заточкой или удавят сыромятным ремешком (короче говоря, ненужное зачеркнуть, выбор просто шикарный). Ведь на всех, тянущих грязные ручонки к моему движимому имуществу, оставшегося у меня боезапаса точно не хватит. Здесь хоть и умерли почти все, но всё же это самое «почти» составляло величину численности населения, значительно больше той, которую мне бы хотелось видеть…

Подтащив ближе к посапывающей в две дырки Зое весь трофейный арсенал, я натянул прямо поверх своей экипировки кожанку (в подземелье вполне может быть вовсе не жарко), рассовал по карманам куртки два электрических фонаря (плоский прямоугольный армейский и цилиндрический, гражданского образца), швейцарский армейский нож, пару перевязочных пакетов, непочатую пачку курева и несколько плиток шоколада. Потом закинул на плечо ремень «АК-47» и медленно пошёл к подозрительным развалинам. Как у Коли Расторгуева, по высокой-высокой траве…

Взойдя на неровную насыпь, где росли синенькие цветы барвинка, я осмотрелся, сначала с помощью бинокля, а потом и просто так, глазами. Автоматика ничего опасного вокруг не демонстрировала, кроме безвредно-зелёной метки от впавшей в нирвану Зои Сиротиной.

Ага, среди торчавших над травой фрагментов стен и балок, а также груд плохо различимых на общем фоне кирпичей и другого строительного мусора, я сначала увидел ржавеющий в кустах бульдозерный отвал, стандартного армейского типа БТУ-55. Такой в Советской армии когда-то вешали на танки Т-54/55, Т-62 и разные БРЭМ и бронированные тягачи на их базе.

Значит, насчёт этого капитально раздраконенного танка я угадал – им здесь землю и гребли. И, кажется, не только им и не только гребли…

Поскольку дальше, на расстоянии примерно полкилометра от приметной руины с направленной в безмолвный зенит ржавой антенной, я рассмотрел явно разобранные и подорванные, так же как и давешний танк, остатки автокрана (по-моему, «ЛАЗ-690» на шасси «ЗИС-150») и гусеничного экскаватора Э-652. При уничтожении их явно постарались максимально фрагментировать, но по отдельным крупным частям указанная техника всё-таки угадывалась – тогда всё делали прочно, железа не жалели, и раздробить машины, подобные этим, до состояния стальной стружки было ой как непросто…

Серьёзно же тут обустраивались эти странные некто (хотя, если честно, обустроить подземное укрытие в бывшей зоне поражения можно было только при полном отсутствии какого-либо выбора, крайнем скудоумии или в расчёте на то, что сюда вообще никто не полезет), раз уж сумели пригнать неведомо откуда даже уцелевшую строительную технику. Горючка для которой у них, судя по всему, нашлась…

Причём и автокран, и экскаватор эти кустари-фортификаторы постарались оттащить далеко и в разные стороны, а уж потом развинтили и подорвали, так, чтобы в глаза они особо не бросались.

Что тут сказать? В целом грамотно, хотя и непонятно зачем…

Однако где же тут входы и почему никто так и не вылез, привлечённый стрельбой? Вроде «ИКНС» показывал примерное расположение аж нескольких «наблюдательных и вентиляционных амбразур». И что с того? Хрень какая-то…

«Ну и где входы, чёрт тебя возьми, железяка херова?» – повторил я мысленно.

«Херова железяка», похоже, восприняла это как приказ. Поскольку почему-то обвела жёлтым цветом корпус раздербаненного танка, с указанием «ближайший ход в подземные помещения».

Она, от большого ума, часом, ничего не напутала? Я медленно спустился с насыпи.

Кстати, почему жёлтый цвет? Глянул на свои наручные часы – циферблат белый. Значит, это точно не намёк на радиацию. Ладно, фиг с ним…

И, кстати, что в нём такого? Вроде танк как танк. Ну пустой, как скорлупа выеденного ореха, ну ржавый… Но откуда тут вход?

Походив вокруг и так и сяк, посмотрев на этот бронекорпус с разных сторон, я понял – не всё так просто. Во-первых, никакого просвета между землёй и нижней точкой танка (ну то, что по-научному называется «клиренсом») не было. Выходило, что днище корпуса танка стояло на чём-то твёрдом, то есть его сюда не просто столкнули, а скорее, вполне осмысленно, вкопали. Причём там была не просто земля, а какие-то булыжники…

Вот даже как…

Я методично осмотрел корпус изнутри и с удивлением узрел, что в средней части его днища лежит металлическая плита размером примерно полтора на полтора метра, ржавая и, похоже, относительно неплохо подогнанная к месту. Грязь прошедших лет практически сровняла плиту с днищем. Так что даже глядя на неё вплотную, было сложно понять, что это нечто чужеродное. А уж тем более рассмотреть, что на ней есть ручка…

Закинув автомат за спину и взявшись за указанную ручку, я сразу подумал о какой-нибудь прикреплённой снизу мине-ловушке (кто поднимет – тому сюрприз), но автоматика по этому поводу упорно безмолвствовала. Потянул – тяжёлая, пришлось поднимать двумя руками. Плита была явно не броневая, но всё же довольно толстая. Не без труда подняв эту железку, я сдвинул её в сторону. Похоже, стандартный для Т-54 «десантный люк», расположенный справа в середине «ванны» бронекорпуса, кто-то расширил, грубо проделав автогеном прямоугольную дыру (края были соответствующие, со следами резки, но без механической обработки).

Под крышкой ясно обозначился тёмный и где-то даже страшноватый провал, ведущий вниз. Я посветил туда фонариком. Стенки были неровные, то ли земляные, то ли вообще непонятно из чего. Глубина метра два, куда-то за танковую корму уходил во мрак то ли низкий ход, то ли траншея, остальные три стенки глухие, на дне засохшая грязь. К одной стеночке услужливо прислонили ржавую металлическую лесенку (по-моему, оторвали её от какого-то железнодорожного вагона).

Кинуть вниз одну из моих Ф-1? А смысл? В общем, прощально поглядев на голубое летнее небо (словно знал, чем всё это закончится), я погасил фонарик и спустился вниз по заметно прогибающимся под подошвами сапог хлипким ступенькам.

Действительно, позади танкового корпуса, в направлении к подозрительным руинам тянулась нора, прорытая с явным наклоном вниз. Из сумрака тянуло сыростью, затхлостью и почему-то довольно сильно характерным ароматом отродясь не знавшего рук уборщицы и моющих средств общественного туалета. Какаю, следовательно, существую? И, кстати, уж не в выгребную ли яму сортира выведет меня этот сомнительный путь?

Я снова включил фонарик и, держа автомат в правой руке за ремень, медленно пополз вперёд. Ширина здесь была подходящая, а вот высота хода позволяла передвигаться по нему лишь на четвереньках или на корточках. По мере продвижения я понял, что до уровня белофинских дотов «Миллионный», «Поппиус», «Торсу», «Пелтолла» и прочих «Тертту» этим горе-строителям было как в позе лобстера до Китайской Народной Республики, поскольку они и основ этого дела не знали плюс явно ленились и торопились.

Так что получился у них никакой не туннель, а скорее просто перекрытая канава с торопливо и чем попало укреплёнными стенками. В дело, похоже, пошло всё, что только было под руками – куски кирпича и цемента, балки, обгорелые шпалы, какие-то ящики, металлические листы, рельсы и прочее. Значит, прокопали (причём не слишком умело, ширина и высота прохода в разных местах были не одинаковы), перекрыли и обустроили, а потом засыпали и разровняли сверху. Только не похоже, что этим ходом пользовались слишком часто (наверное, «на каждый день» здесь должен был быть и какой-нибудь «нормальный вход, за который чатлами платят») – стенки лаза покрылись плесенью и оплыли, потолок в некоторых местах опасно просел, а кое-где на полу, среди лужиц засохшей грязи, проросла молодая травка. Предполагаю, что по весне, на дне этого, с позволения сказать, подземного хода стояла талая вода, причём в немалом количестве…

Очень скоро в круге электрического света от фонаря я увидел впереди куда более капитальную стену из красного кирпича и слабый свет, пробивавшийся из проделанной в ней дыры размером примерно два на два метра, с неровными краями. Похоже, здесь старый фундамент долго и методично пробивали ломами, кирками и прочим ручным инструментом…

Я осторожно просунул голову и руку с фонарём в дыру, но ничего опасного там не обнаружил. Пролез через толстую кирпичную преграду целиком и наконец попал в полутёмный подвал явно промышленного типа, с довольно низким потолком.

Подсвечивая себе фонариком, я немного осмотрелся. Было неприятно сыро и душно. Помещение вокруг меня загромождали кучи ненужного хлама, покрытые сантиметровым слоем коричневой пыли и серой плесени. И хлам этот стаскивали сюда явно на протяжении несколько лет.

Уже привычным было то, что вокруг в беспорядке валялись десятки противогазов (главным образом разные варианты ГП-5) и армейских ОЗК. Они обнаруживались повсюду, таращась в темноту мутными от грязи кругляшами своих стеклянных глаз. Серые резиновые намордники попадались и в сумках (то есть, видимо, совсем не пользованные, в полном комплекте), и россыпью – без коробок фильтров и шлангов. ОЗК лежали и не распакованными, в виде тючков, и развёрнутыми в рабочее состояние.

Ну правильно, как я уже успел понять, после атомной войны и ядерной зимы и то и другое явно оказалось в числе наименее полезных для жизни вещей, тем более что ничего другого накануне войны запасти в достаточном количестве, похоже, действительно так и не догадались. Причём по обе стороны Атлантики. Здесь я в этом уже многократно убеждался…

А ещё в этот подвал свалили много каких-то невообразимых тряпок (по-моему, в основном пустые мешки, сумки и какие-то брезентовые чехлы), давно опорожненных разнокалиберных стеклянных бутылок (всех видов, от кефирных до высоких флаконов из-под шампанских вин) и полусгнивших картонных и фанерных коробок, большинство из которых почему-то было наполнено пустыми консервными банками.

Вот зачем потребовалось всё это складировать? Трудно, что ли, убрать за собой, после того как поел? Надеялись найти этому хоть какое-то применение, или исключительно из конспиративных соображений (плюс извечный здешний голод, сил на вынос и закапывание отходов у местных обитателей могло не быть) предпочли устроить помойку у себя в доме? Для любого относительно нормального человека – дикость, но, к примеру, для героя «Незнайки на Луне» по имени Жулио – вроде как норма…

Вдоль стен этого обширного помещения были в относительном порядке сложены штабелями гнилые и не очень доски, разобранные и целые деревянные ящики (судя по виду некоторых досок, их, кажется, кололи на дрова, но было это очень давно), автомобильные покрышки и камеры, пустые бидоны, бочки и канистры. А кое-где на стенах, под всеми этими «залежами», просматривались ржавые трубы – то ли умершее десять лет назад паровое отопление, то ли водопровод, а может быть, и канализация…

Слой пыли и жирной подвальной грязи на всём этом был тоже многолетний.

Ну а слабый, дававший по углам густые тени, желтоватый свет шёл из-за дверного проёма (никакой двери здесь, похоже, не было изначально) в задней стенке, которой эта стихийная свалка заканчивалась.

Стараясь двигаться так, чтобы меня не было видно снаружи (автоматика молчала об опасности, но мало ли?), я подошёл к дверному проёму и выглянул из-за грубо оштукатуренного косяка.

Дальше тянулся довольно широкий коридор, с когда-то покрашенными в казённый ядовито-зелёный цвет стенами (местами масляная краска пошла пузырями и осыпалась) и даже остатками грубой побелки на потолке.

Вдоль стен коридора тянулись всё те же развалы привычного и самого разнообразного пыльного хлама в стиле провинциальной барахолки, в числе которого автоматика «ИКНС» начала быстро и бегло определять «оружие и взрывчатые вещества». Однако и то и другое неизменно высвечивалось как «безопасное», поскольку к взрывчатке отсутствовали детонаторы, а стрелковое оружие было небоеспособно по причине «отсутствия боеприпасов».

Где-то, совсем уж далеко, ритмично и очень глухо металлически гудело нечто (похоже, тот самый дизель-генератор, благодаря работе которого это укрытие и было вычислено глазастым «Вервахтом»), а под потолком коридора еле-еле теплилась нить накаливания в единственной сохранившейся маленькой лампочке (всего их здесь было три, но две не горели, и очень давно), свисавшей на засаленном проводе. По-моему, лампочка была автомобильного или радиотехнического происхождения…

Всё протянутое по потолку сопутствующее электрохозяйство выглядело проложенным второпях (неровные, заметно провисающие на халтурном крепеже провода из кусков разного цвета и толщины) и сделанным из чего попало. Хотя выбирать здешним обитателям, похоже, не приходилось. Удивительно, что они здесь хоть такое освещение наладили…

И в этом самом коридоре по моим бедным нюхательным рецепторам ударили буквально наотмашь прочно забивавшие все ароматы живого говнеца, мочи, чего-то заплесневело-протухшего и, совсем немного, горелой солярки. В голове невольно завертелась дразнилка из далёкого детства: «Наши деды и отцы, фу, насрали, подлецы…». Крайний нужник у этих неправильных предков засорился, что ли? Оно, конечно, вы срите, ребята, но меру-то знайте. Как, блин, вообще можно жить в такой вонище? Это что – какой-то новый подвид «человека разумного»? Клозетные мутанты? Или подобное амбре здесь недавно?

С этого момента я начал внимательнее смотреть себе под ноги, уже понимая, что для «полного счастья» имею вполне реальный шанс ещё и качественно наступить в говно…

А автоматика услужливо сообщила мне – прямо и направо, метрах в сорока находится «живой объект мужского пола, вес 51 килограмм», точный возраст определить возможным не представляется, индивид абсолютно неподвижен, жизненные функции всего 65 %.

Как интересно…

Выходит, внутри этой отравленной норы всего-то один человек (если только стены в замкнутом помещении не искажали «Вервахту» обзор и не создавали помех), да и тот полуживой? Ну и кто тогда тут столь качественно нагадил?

Я взял автомат на изготовку и, стараясь ступать как можно тише (пару раз всё-таки поскользнулся на валявшихся там и сям на полу в полном беспорядке гофрированных противогазных шлангах), вылез в коридор.

«Люция-Пиз..!» – неожиданно прочитал я прокарябанную чем-то острым и явно очень давно на потемневшей шукатурке краткую, но явно ёмкую характеристику. Ну да, была когда-то такая, продержавшаяся не сильно долго, дурацкая мода – дескать, если у тебя двое детей, мальчика надо непременно назвать «Рево», а дочь «Люция», чтобы вместе получалось «Революция». Хотя даже совсем не обязательно, чтобы непременно мальчик и девочка – в студенчестве знавал я двух тётечек преклонного возраста, родных сестёр, одну из которых звали Рева (ну, куда чаще её звали «Ревка») а вторую, естественно, Люция. Этакая женская революция.

В принципе, давать детям подобные имена – это ну никак не от большого ума. Но это ненамного хуже, чем неистребимая российская привычка из моего времени называть мальчиков (вполне себе русских и даже разных там татарско-башкирских) при рождении Мартинами, Посейдонами, Одиссеями, Дионисами, Сигизмундами, Аврамами, Рагнарами, Теодорами и Габриэлями, а девочек Клеопатрами, Кассиопеями, Афродитами, Стефаниями, Мальвинами, Оливиями, Амелиями, Рианнами, Деметрами, Мадоннами, Миллианами и Розалиями…

Хотя всё же любопытно, что это за Люция такая выискалась?

«Живой объект» (может, это он Рево и есть?) по-прежнему не шевелился.

По сторонам коридора обнаружилось ещё несколько мелких помещений без дверей – какие-то, в прошлом, подсобки или кладовки…

Когда-то сюда, явно второпях, стащили разнокалиберные столы, верстаки, стеллажи, шкафы, а потом навалили на них без разбора самого неожиданного добра, опознать которое под слоем многолетней пыли и грязи было практически невозможно.

И, как легко догадаться, практически всё, что было свалено здесь, снова оказалось совершенно бесполезным.

Например, в одной мелкой комнате устроили что-то вроде «оружейки». Да, оружия там было много. Десяток мосинских винтовок и карабинов, разнотипные охотничьи ружья, «мелкашки», несколько СКС и «АК-47», «ППС», «ППШ», два пулемёта ДП-27, один РПД, пистолеты ПМ и ТТ, штук пять «нагановских» револьверов. На стоявшем у стен и разложенном на застеленных промасленной, полуистлевшей бумагой столах оружии лежал всё тот же толстый, моховой слой коричневато-неопрятной пыли, а часть стволов выглядела прилично заржавевшими. То есть в последнее время с чисткой оружия здесь наблюдались явные проблемы – или чистить стало некому, или, что вернее, просто незачем…

И, самое главное, осмотрев здешние столы, шкафы, полки и ящики, я действительно не обнаружил ни одного(?!) патрона – автоматика нисколько не наврала. То есть да, кругом лежали брезентовые и, кажется, даже холщовые подсумки, магазины, диски, обоймы, десятки патронных ящиков и цинков и, наверное, сотни картонных пачек из-под различных патронов. Но все они, без исключения, были пустыми. И только россыпи непонятно зачем принесённых сюда потемневших стреляных гильз на столах и земляном полу напоминали о «былой роскоши».

Десяток гранат «Ф-1» и «РГД», лежавших здесь же, были лишены запалов и оттого представляли собой не более чем куски железа, польза от которых была такая же, как и от остального здешнего арсенала. Ну, то есть никакая…

Когда, интересно знать, эти неизвестные ребята столь капитально вышли в ноль? Или чего-то трагически не рассчитали, поскольку им пришлось очень много стрелять? Перефразируя одну пекинскую стратагему товарища Мао, можно согласиться, что винтовка действительно рождает власть, а партия управляет винтовкой. Но в случае, когда партии настаёт очень быстрый и необратимый кирдык, оная винтовка перестаёт стрелять и ржавеет со столь же пугающей скоростью…

В другой комнате были свалены десятки рулонов какой-то совершенно неразличимой по фактуре из-за толстого слоя пыли ткани и какая-то грязная одежда, среди которой явственно различалось несколько комплектов ватников и ватных штанов. Довершали картину десятки стальных касок СШ-40, лежавших либо вдвинутыми друг в друга стопками, словно ночные горшки, либо по одной. Какой-то странный у них здесь склад…

Аналогичное помещение по соседству оказалось от пола до потолка завалено грязными и подгнившими папками и гроссбухами канцелярского вида, а на нескольких столах в центре композиции лежали неряшливые пыльные кучи. Не обладая фантазией, было невозможно понять, что это вообще такое.

Подойдя ближе и посветив себе фонарём, я понял, что часть из них – аккуратные прямоугольные денежные пачки в банковской упаковке – всего их тут было миллиончиков на несколько, никак не меньше. Взяв и отряхнув одну из них, я увидел, что это сто штук полуистлевших, почерневших по краям, красных десятирублёвок, уже послереформенных, 1961 года образца. Купюры были буквально изъедены кляксами коричневой плесени. А ещё здесь были кучи окислившейся советской мелочи, самых разных номиналов и несколько туго набитых мешков с характерными металлическими застёжками на горловинах, лежавших на полу – надо полагать, тоже с мелкими монетами…

Неужели банк ломанули напоследок? Хотя, скорее, это бессмысленные, предсмертные художества каких-то так и оставшихся безымянными начальников, которые в начале войны взялись эвакуировать какой-нибудь ближайший филиал Госбанка, вместе с бабками и документацией, да так и таскали все эти тяжести за собой, пока данное добро финально не оказалось в столь странном месте, как это. Небось от тех, кто это затеял, даже и могил-то не осталось… Нуну… Конечно, деньги в этой ситуации – вещь полезная не более, чем противогазы при проникающей радиации. Хотя, по крайней мере, бумажными рублями можно хотя бы топить буржуйку, а вот противогазная резина при сжигании будет уж очень вонять…

А рядом с мелочью отдельной кучкой лежало кое-что поинтереснее, а именно – несколько смутно знакомых предметов прямоугольной формы. Я поднял один. Он оказался тяжёлым и, под стёртой пылью и грязью на нём, в скудном подвальном освещении, блеснуло тускло-жёлтым. Ого! Вне всякого сомнения – слиток золота. И действительно, вверху вдавлен круг и буквы «СССР 999» с изображением серпа и молота. Пониже – маркировка: «500 г. С3. 00009». Полкило, тогдашний госбанковский стандарт, надо полагать…

Золотишко в данных печальных обстоятельствах стоит не дороже бумажных или медных денег. Им в случае чего даже гвоздя не забьёшь, поскольку оно, зараза, мягкое…

Однако, можно сказать чисто инстинктивно, на всякий случай я переправил этот слиток в боковой карман куртки. Мне за эти похождения с риском для жизни по-любому зарплату не платят, а так хоть какой-то «утешительный приз»…

Ну а дальше, прямо вдоль стен коридора лежали и стояли десятки лопат (штыковых, совковых, больших и малых сапёрных, с чехлами и без), кирки, ломы, топоры, кувалды, пилы, снова автомобильные покрышки самых разных размеров, слесарный инструмент (просто кучами и в ящиках) и какие-то безликие металлические коробки и ящички (кажется, некоторые из них были автомобильными аккумуляторами). И опять всё покрывали пыль и ржавчина, а значит, инструментарием этим тоже очень давно не пользовались.

Неизвестный движок продолжал стучать где-то наверху. Похоже, слабый запашок солярки, с трудом проникавший через всеподавляющий говённый дух, шёл именно оттуда…

«Эрвин-Вафл..!» – прочитал я новый автограф, глубоко накарябанный кем-то на правой стене коридора. Что характерно, начертание букв не соответствовало предыдущему комменту по поводу неизвестной Люции… Что, блин, за однообразный, если можно так выразиться, нижепоясно-заднепроходный юмор? Да и подбор имён какой-то дегенеративно-странный, то Люция, то Эрвин… Что ещё, мать его так, за «Семнадцать мгновений весны»? Хотя чего только в этой безумной жизни не случается…

Под злостно хулившей неизвестного Эрвина надписью обнаружилось пять пыльных, поставленных друг на друга, зелёных ящиков. Нормальные, пыльные и обшарпанные армейские тарные ящики для боеприпасов. Те самые, что автоматика сразу определила как «взрывчатые вещества». Чисто из спортивного интереса я открыл тронутую чёрной плесенью крышку верхнего – там были толстые снаряды без взрывателей, с маркировкой 53-Ф-533. На четырёх ящиках ниже была маркировка 53-Ф-534 и 54-Ж-534. А это значило – передо мной 152-мм фугасные снаряды и гильзы для гаубицы Д-1 образца 1943 г. Ещё дальше, у левой стены лежали два аналогичных ящика, на которых была нанесена маркировка 53-ВОФ-463. Открывать их я не стал, хотя и понял, что это были осколочно-фугасные снаряды для 122-мм гаубицы М-30, образца 1938 г. И на фига надо было надрываться и затаскивать сюда эту тяжесть? Неужели у них, прямо где-то тут, гаубица до лучших времён заначена? Или надеялись хоть с какой-то пользой применить взрывчатку из этих снарядов и порох из гильз? Но это далеко не каждому по силам, тем более что за столько лет безалаберного хранения в подвальной сырости взрывчатка могла разложиться или прийти в весьма нестабильное состояние. Чиркни спичкой – и бабахнет…

Я глянул за поворот направо, туда, где должен был находиться всё так же упорно не желавший двигаться, но тем не менее «живой объект мужского пола». По мере моего приближения к нему запах говна заметно усиливался.

В общем, тянуть время никакого смысла не было, и я, презрев опасность, двинулся на встречу с этим «ароматным» субъектом. В паре мест, вдоль стен лежали такие же длинные зелёные ящики (ну явно со снарядами и гильзами), но я уже почти не обращал на них внимания.

Меня понемногу начала разбирать дикая злость к строителям этого «бункера». Хомяки, мля… Ведь копали землю. Напрягались. Тратили последнее горючее. И что? Натащили в нору чего попало, свалили в кучу и толком не смогли всем этим воспользоваться. Идиоты…

Причём идиоты эти явно не запасли в должном количестве самого главного – жратвы и курева. Я ещё нигде здесь не увидел ни одного окурка (даже от банальной самокрутки), а все консервные банки выглядели опустошёнными и прямо-таки вылизанными многие годы назад. Может, поэтому здесь и не обнаруживалось явного присутствия грызунов – мыши и крысы либо сами повесились с горя, либо их успели схавать здешние двуногие обитатели. Хотя если вспомнить, что атомная война случилась быстро – где и когда им было запастись сгущёнкой-тушёнкой? Все продмаги сгорели…

Ну да и ладно, хрен с ними со всеми…

Коридор заканчивался ещё одним обширным и тёмным помещением, с низким потолком и ржавыми трубами на стенах. Только стены здесь были окрашены той же удушливой коридорной краской. В свете моргавшей под потолком желтоватой лампочки были видны закопчённая буржуйка с уходившим куда-то в потолок тёмным дымоходом, несколько панцирных коек (на двух были навалены тюфяки, отсыревшие подушки самого мерзкого вида и какое-то грязное тряпьё), перепачканные непонятно чем столы, колченогие стулья и затрапезного облика табуретки. В правой стене была рассохшаяся дверь, явно уводившая отсюда куда-то ещё, в другие закоулки этого подземелья. А у самой дальней стены располагалось как попало расторканное по кривовато расставленным металлическим стеллажам и полкам довольно обширное радио хозяйство.

Ого! Даже я, хоть и далеко не специалист, сумел определить некоторые из обнаружившихся здесь разнообразных раций – прибор контроля и управления Р-355, радиоприёмник Р-250М, детали радиостанции Р-113, Р-114, Р-105У (смутно знакомые мне по БТР-50ПУ), Р-122, которую обычно ставили в КУНГИ на шасси «ЗИС-151» или «ЗИЛ-157».

Видно было, что все эти рации откуда-то вырывали буквально «с мясом» (крепёжными уголками и кусками металла), а потом стаскивали сюда, соединяли и подключали, причём, ожидаемо, довольно неряшливо. Но судя по тому, что шкалы настройки, плюс ещё какие-то неяркие лампы и индикаторы в данный момент светились, вся эта махинерия в стиле кружка пионеров-юных радиолюбителей при каком-нибудь Дворце культуры заштатного «НИИ Моркво- и Свекловедения» (ну или, по крайней мере, большая его часть) действительно находилась под напряжением.

Лежавшие перед радиостанциями наушники, микрофон и ещё какие-то характерные причиндалы (в частности, я узнал пресловутый ключ для передачи морзянки) вроде бы подтверждали их работоспособность. «ИКНС» продолжал выдавать мне сообщения о том, что вокруг меня, во впечатляющем количестве, присутствуют взрывчатые вещества, которые «могут представлять реальную опасность». Причём ящики с ними находились в том числе, судя по всему, даже под стеллажами с радиооборудованием и койками. Ладно, учту…

Ну а возле самих раций, подальше от света, стоял низкий топчан, который автоматика тоже обозначила как одну из точек помещения, где может находиться взрывчатка.

И на самом топчане, под какой-то серо-коричневой дерюгой (возможно, это было просто предельно грязное одеяло казённого образца), лежал на спине, с закрытыми глазами, худой практически до скелетного состояния, грязный мужик, заросший неряшливой бородой и длинными спутанными полуседыми волосами до плеч. Одетый в нечто непонятное тех же коричневатых колеров. Отшельник, мля. Прям демоверсия Григория Ефимовича Распутина, якобы верующего человека и народного целителя, зачем-то обосравшегося и разлёгшегося на ящиках со снарядами или динамитом…

Н-да. А вот прикасаться к нему мне что-то не хотелось. Потому что говном повсюду столь разнообразно и качественно смердело, судя по всему, именно от него, сердешного. Хотя чего там, всё понятно. Вы попробуйте несколько раз подряд нагадить под себя и пролежать в таком вот обосранном состоянии достаточно долго (а этот мужик лежал вот так явно уже не первый день) – поймёте… Мои глаза прямо-таки щипало…

А может, он просто сдох и потому воняет? Хотя навряд ли, автоматику не обманешь…

Тощая левая рука бункерного обитателя таилась где-то под дерюгой. Может, он пальцем жопу заткнул, чтобы понос унялся, а может, ещё чего…

Правая его рука лежала на виду, поверх дерюги. Впечатляли грязь и шрамы на самой пятерне и длиннющие чёрные ногти. Страшные, неровно обгрызенные…

На том же столе, где лежали наушники, как я заметил, стояли в позиции «только руку протяни» закопчённый жестяной чайник и кружка. Я посмотрел – пустые. То есть он лежал тут очень давно не только без жратвы, но и без воды. Н-да, не дай бог обосраться, а потом ещё и сдохнуть от обезвоживания…

А вот что-то в почти оскалившейся роже этого подземного засранца показалось мне смутно знакомым. Но как я ни напрягал ещё оставшиеся работоспособными в этом смраде извилины – не мог понять, что именно…

Я осторожно нагнулся над лежащим, на всякий случай прицелился из «АК-47» прямо ему в переносицу. С «калашом», да на беспомощного дристуна? Рассказать кому – засмеют…

– Эй, мужик! – тихо позвал я его. Господи, как же от него воняло!

И в этот самый момент полуживая куча говна неожиданно открыла глаза.

– Мужик, ты кто? – спросил я.

Неизвестный нервно моргнул. И в его глазах вдруг появилось невыразимое и какое-то радостное удивление.

– Капитан?!! Ты?!! – вдруг услышал я, словно с другой планеты.

И вот тут, в основном по глазам, я всё-таки узнал его. Как ни печально, это был не Рево и не Эрвин. И уж тем более не Люция…

– Блин, рядовой Токарев Алексей Семёнович? – уточнил я, убирая автомат за плечо и немного отойдя в сторону (дыхание у бывшего рядового было столь же «ароматным», как и здешний воздух в целом). – Ты, что ли?!

– Я… Он самый, товарищ капитан… Видать, точно помираю, раз ты мне привиделся… Ну да… Теперь и помереть не страшно… Откуда же ты здесь?

Опа, кажется, он принял меня за предсмертный глюк? Ладно, не буду спорить…

– Ты-то сам как сюда свалился? – уточнил я, разумно уходя от прямого ответа. – Мы же тебя вон где высадили…

– Это верно, далеко… А мы же… Как дураки… Десять лет почти… 12 числа каждого месяца, с 12.00 до 13.00 и с 00.00 до 01.00 часов… Слушать эфир на коротких волнах, в диапазоне 3,5 мегагерц, запасная частота – 136 килогерц на длинных волнах… Всё, как ты тогда говорил… И ни одна сволочь… На этих волнах… Когда Длинная Зима кончилась… Искали тебя… Хотя бы место, куда ты тогда улетел… Нашли даже обломки самолёта… «Геркулес» был, а вот останков людей в нём не было… Скажи, ты нам тогда наврал?

Н-да, если он последнее десятилетие действительно занимался в основном вот этим (то есть слушал радиоэфир на названных мною, абсолютно «от балды» радиочастотах), да ещё терпя нужду и лишения и теряя товарищей, ему явно было что вспомнить и что мне сказать. От всей души, как говорила когда-то телеведущая Валентина Леонтьева. А мне, вероятно, должно было быть стыдно за всё это. Но что-то, как ни странно, особых угрызений совести я внутри не ощущал. Наоборот, мне стало как-то страшно. Если за подобные враки кто-то ухватился всерьёз – значит, просто не было ничего другого?! Это до чего же этот мир докатился?! То есть у них здесь с самого начала не стоило на что-то надеяться? Кошмар какой…

– Нет. С чего? – ответил я, стараясь быть предельно корректным. – Просто Политбюро и Генштаб не успели эвакуироваться туда, куда планировалось до того, как всё это началось. Ничего тут не поделаешь, война. Отдельно уничтожили их, отдельно предназначенные для них укрытия. Но неужели непременно нужны пресловутые, руководящие «ЦУ»? Не может такого быть, чтобы никто из вас не догадался организовать какую-нибудь «Республику» в масштабах подходящего уцелевшего, областного центра? Ведь ты же наверняка читал «Таинственный остров» Жюля Верна? А если даже не читал – уж кино-то 1941 года выпуска смотрел наверняка!

– Надо же, чего ты вспомнил, капитан… – заперхал (похоже, это он так смеялся) бывший рядовой домаргеловских ВДВ. – Да… Была такая книжка… В детстве, в нашей городской библиотеке брал… Серая такая с золотым тиснением, 1937 года издания… Жюль Верн… «Таинственный остров»… «Библиотека приключений и фантастики»… Извини, капитан, но пример ты привёл херовый… Ты, видать, забыл, что они бы на этом острове подохли, кабы им капитан Немо не подбросил с барского плеча сундучок со всяким полезным добром… Да и сам остров потом смело на хрен извержением вулкана…

Я подумал, а ведь верно, чёрт возьми! И тут меня, что называется, торкнуло. Стоп?! Необитаемый остров, а на нём одни мужики – Смит, Наб, Спилет, Пенкроф, Браун и Айртон?! Причём один из них нег… то есть, пардон, афроамериканец (да к тому же бывший раб!), а ещё один – явный малолетка. Плюс ручной орангутанг и пёс, и оба зверя тоже мужского пола! Бли-ин! Ну я и сморозил… Но кто же, мать его, знал, что это древнее произведение Жюля Верновича (и сразу начинаешь думать, а уж не из парижско-салонных ли голубцов был сей кабинетный французский литератор?) столь чётко ляжет в канву нынешней «прогрессивно-демократической западной парадигмы». И как это нынешний Голливуд не догадался состряпать новейшую экранизацию «Таинственного острова» в стиле «половые отношения в сугубо мужском коллективе на краю света», притом что сюда можно легко приплести ещё и разные там «расово-педофильско-зоофильские» сюжетные линии), на радость геям (и не только) всех мастей? Причём рулить и всех строить в этой версии будет этот самый чернокожий Наб, он же там самый здоровый и с самым толстым… Стоп! Хватит! В общем, я и сам как-то даже испугался подобного «примера для подражания» и решил, что, наверное, слишком нанюхался говна, раз в голову полезла этакая чушь.

А экс-рядовой Токарев между тем продолжал своё жевание соплей:

– …Это, товарищ капитан, только в приключенческих романах всё так просто… Сплошь башковитые и порядочные люди, которых занесло чёрте куда на воздушном шаре… Зёрнышко ржи… Не опускают рук, вкалывают ради общего блага и ничего не требуют взамен… А у нас… Хули толку… Коммуна, мля… Областной центр… Тоже мне «Остров Линкольна»… В городе хорошо, когда в розетке есть ток, в кране вода, в плите газ, батареи зимой тёплые, а в гастроном хлеб с молоком каждый день привозят… А когда ничего этого нет, люди скотинеют буквально на глазах… И их надо стрелять, как взбесившихся зверей, пока они друг друга жрать не начали или ещё каких бед не натворили… Какая тут к херам «Республика»?.. Все, покуда живы, гребут под себя, а спохватываются только тогда, когда начинают реально подыхать… Но всегда оказывается, что уже поздно и помогать им некому и нечем…

Как же я его понимаю! Я уже от нескольких людей здесь успел услышать подобные «откровения». Различающиеся в мелких деталях, но неуловимо совпадающие в главном – ядерная война множит на ноль буквально всё и всех, невзирая на лица, чины и звания…

А вонючие останки товарища Токарева продолжали своим еле слышным скрипучим голосом:

– И всё время с места на место… То цельный год зима, то разлив этот, будь он неладен… Пять лет назад кое-как обустроились здесь… Патронов, считай, нет, жрать нечего… Вода да последняя солярка… Ещё тонн десять, должно, осталось…

– Это не с подводной лодки?

– Да… Горючка в ней была… В топливных и балластных цистернах… Она же недостроенная, служила заместо танкера… Далеко отсюда, у второго секретаря одного райкома товарища Биндарюка неприкосновенный запас когда-то был… Держал под замком горючку и разную строительную технику, пока во время очередной эпидемии не сдох, идиот тупорылый… Всё ждал, пока ему Родина велит разрушенное героически восстанавливать, да целину пахать… Только велеть больше некому… Кончилась, видать, та Родина… А наследничков у него не нашлось, так что часть того НЗ всё равно пропала без всякой пользы…

– А движок тоже с неё?

– Нет… Остался один рабочий… А было несколько… Автомобильные, тракторные, с БТС-2…

– Это с того, что снаружи стоит? Над входным люком?

– С него… И всё-то ты, капитан, знаешь…

– Ну а с тобой-то что? – спросил я.

Терпеть не могу вести подобные душеспасительные беседы с обосравшимися праведниками у выгребной ямы, но что делать?

– Да если бы я знал… Скрутило… Сначала сердце, а потом всё сразу… Ноги не держат… Вижу как в тумане, плывёт всё… Сначала ребята в поиск ушли и пропали… Ждал… Все сроки прошли… Осознал, что я совсем один остался… Вот тут-то меня и вдарило… Прямо здесь, у рации… Так скажи, капитан, всё было зря, да?

У рации вдарило?! То есть он что, до недавнего времени продолжал слушать эфир на тех самых частотах? В принципе зная, что там ничего нет? Хотя если не верить вообще не во что – и жить-то не стоит. А он небось до последнего надеялся – а вдруг кто-нибудь да отзовётся? Однако сила убеждения у меня – дедушка Ленин со всем своим аппаратом совнаркомовского агитпропа позавидует…

– Что «всё» и почему «зря»? – ответил я ему. – То есть в каком-то смысле, да, зря. А как ты хотел? Глобально старый мир умер и вернуть довоенную жизнь хоть в каком-то виде было ну никак нельзя. Хотя те, кто до сих пор копошится на его руинах, так не думают, а продолжают тупо верить в чудо. Но ведь ни ты, ни я чудес творить не умеем, мы же советские люди. Просто у меня был один-единственный шанс – своими силами спасти хоть кого-то под благовидным предлогом восстановления безвозвратно убитой электромагнитными импульсами связи. И я вас спас. Скольких смог… Или тебя больше устроило бы, если бы твои кости остались лежать где-то в светящихся по ночам от остаточной радиации полях западнее Эльбы? Ты только не кори себя, служивый, не надо… Ты по-любому очень много сделал…

– Спасибо, капитан. Раз у вас там, на том свете, который не этот, мной довольны, прощай. Буду считать это за отпущение грехов. Может, ещё увидимся на той стороне…

На какой это «той стороне»? Хотя он же продолжает принимать меня за божественный предсмертный глюк, нечто трансцендентное, а не материальное. А откуда глюки обычно приходят? Правильно, скорее всего – с того света. Стоп, а что тогда значит «прощай»?

Понять этого я не успел. Лицо бывшего десантника исказила странная гримаса, а рука под дерюгой слегка дёрнулась. Видать, за пресловутое колечко потянул, мерзавец. Ох, не зря они, поганцы, сюда всю эту взрывчатку стаскивали, видать действительно хотели уйти красиво, если припрёт. Ну вот и припёрло, сливайте воду… Можно считать, хоть что-то у них получилось…

Интересно, а что сделал этот большой бабах с той, которую я оставил наверху? Убило её там, контузило или просто разбудило – этого я уже не узнаю. Хотя должно же хоть кому-то повезти напоследок?

Н-да. Какой-то любительский «Тарас Бульба» получился, только что называется «мехом внутрь». Типа я его (исключительно по собственной дурости и из благих побуждений) породил, а он меня сдуру убил вместе с собой (хотя и понарошку). Как сказали бы в этом случае наши придурочные недоброжелатели, все эти злые клоуны из-за хохлацкой межи – перемога це, чи поразка?

В общем, довольно корявый вышел финал у этой истории. Хотя в реальной будничной жизни всё, обычно, именно так, через пень-колоду, и бывает.

Кто-нибудь обязательно спросит, а почему именно десять лет спустя и непременно 1972 год? Отвечу – а потому, что я родился примерно тогда. Возможно, не в последнюю очередь благодаря тому, что за десять лет до этого кнопки так и не были нажаты. А в этом нерадостном варианте большая война стёрла подчистую всех, и нас, и наших родителей. Так что думайте, хоть иногда, ребята, чем такие вещи кончаются…

Момент перехода я, как обычно, пропустил. Была яркая вспышка, грохот, а потом всё погасло.

Окончательный эпилог. Моё второе имя Смерть, но я узнал об этом слишком поздно

«Это была славная охота, хотя для многих она стала последней…»

Киплинговский волк Акелла из советского мультфильма про Маугли. Не совсем точная цитата

Россия. Урал. Северная окраина г. Краснобельска. Ночь с 22 на 23 июля 20… года

Первым, что я увидел, больно приземлившись пятой точкой на покрытую чахлой травой землю у широкой тропы, был видимый в полумраке прямоугольный рекламный щит с надписью: «СТАЛЕПРОМЫШЛЕННАЯ КОРПОРАЦИЯ». И, пониже, мелкими буквами: «Приём лома любых металлов с 9.00 до 20.00. Выходной – воскресенье. Контактный тел. 7 (666)233–33–22». И ещё ниже – стрелочка, указующая направление, в котором все желающие могли этот лом нести.

Слева был всё тот же высоченный забор оптовой продуктовой базы, справа – унылая трёхэтажная коробка из серого кирпича, здание бывшего УПК.

«Дома», – подумал я, машинально ставя «АК-47» на предохранитель. Карман кожанки оттягивал золотой слиток, булькал коньяк с чрезмерно сложной судьбой во фляжке на поясном ремне, все патроны и АПС в кобуре остались при мне и даже две гранаты Ф-1 в других карманах куртки при прощальном взрыве почему-то не сдетонировали. Просто праздник какой-то… Хотя если меня со всем этим добром невзначай тормознёт полицейский патруль это будет уже совсем другой «праздник» и другая статья…

Медленно приходя в себя, я сидел на земле метрах в десяти от места своего отбытия. Была светлая июльская ночь, между тёмных зданий горели фонари и прямо-таки обалденно (по крайней мере, мне так показалось, особенно после последнего подвала) пахло пыльным остывающим асфальтом, прелой листвой лип и тополей, горьковатым цветением какой-то травы и ещё бог знает чем…

Отражаясь в недалёкой реке, привычно светились россыпи разноцветных огоньков нефтеперерабатывающего завода, по синему небу, пониже летних созвездий ползла справа налево красная искра проблескового маяка какого-то ночного авиарейса.

У реки грохотал и лязгал ссыпаемый в недра пустых барж песок, намытый со дна земснарядом, позади меня, на станции «Бензин» звенели буферами пустые цистерны, уводимые под заливку на завод, а совсем далеко, ближе к центру города, где-то в стороне проспекта Октября оглушительно проревел и столь же стремительно затих мотор очередного полоумного ночного мотоциклиста. В общем, это был мой мир, не идеальный, но вполне себе живой. И это было здорово. Можно было отправляться домой.

– С благополучным прибытием! – неожиданно произнёс у меня в голове насмешливый голос той, кого я всегда знал как Блондинку.

Я машинально посмотрел на руку и потрогал лоб. «ИКНС» и хитрые часы исчезли, привычно оставив после себя следы пылевых частиц, чем-то похожих на обычную серебрянку. Ну что, и тут всё как всегда, ровно то, что доктор прописал…

– Вот скажите мне, мин херц, – мысленно обратился я к Блондинке. – А почему это ваша сверхмощносильная синтетическая Катька даже не попыталась остановить меня, когда я самовольно поперся на десять лет вперёд? Ведь, как я понимаю, теперь-то я для вас куда опаснее, поскольку точно знаю, где находится ближайший из ваших порталов и даже слегка подучился его практическому использованию…

– Потому что имела соответствующие инструкции. Наши специалисты уже давно хотели посмотреть, как феномен «Бродяги» будет сочетаться с обычными способами хронопереброски. А тут ты сам вызвался, можно сказать, добровольно…

– И чо? – изобразил я тупого. Как мне показалось, неубедительно.

– И ничего. Конечно, могли быть самые разные варианты, но ведь с тобой же ничего не случилось? А раз так – будем считать, что всё прошло успешно. Ну а за выполнение второй части нашего задания тебе отдельная благодарность от руководства.

– Это какой такой «второй части»? – спросил я, внутренне холодея от нехороших предчувствий. Не люблю сюрпризов. А особенно – от этих господ, работодателей. Выходит, всё-то они знали заранее и все мои действия явно просчитывали на десять ходов вперёд…

– Секретной второй части, о которой тебя не рекомендовали информировать до начала переброски. Ты же в курсе, что бессмысленно множить число альтернативных реальностей категорически не рекомендуется?

– Ну.

– В общем, было решено не только ликвидировать этих гадёнышей, но дополнительно провести ещё один масштабный эксперимент.

– Какой?

Внутреннее ощущение беды внутри меня от этих её слов усилилось.

– Наших бактериологов, когда они вдруг вспомнили, из какого именно года ты собрался отправляться в прошлое, заинтересовал этот ваш вирус. Собственно, сам-то вирус давно известен, он, можно сказать, типовой. Но вот некоторые аспекты его воздействия…

– Какие?

– Даже у вас, при отлаженных и работающих в авральном режиме медицине и фарминдустрии с ним возникли определённые, неслабые проблемы. Но, естественно, наших специалистов куда больше интересовало, что будет, если его поместить туда, где нет не только вакцин, но и любых других лекарств, а равно и врачей? И тут удачно подвернулся подходящий случай, благо ядерная война – явление не столь уж и частое, как ты, наверное, успел заметить…

– Не может этого быть! Я привитый! – вяло огрызнулся я.

– Дурачок ты, дурачок… Вам же всё время объясняют: вакцина – это хорошо, только при этом привитый не перестаёт быть носителем вируса. Увы-увы…

– То есть я…

– То есть ты. Или ты всерьёз думаешь, что пресловутая Смертная Чахотка завелась у них на ровном месте? Нет, сначала ты благополучно притащил вирус в 1962 год и при этом достаточно перемещался по окружающему миру, а потом явился туда десять лет спустя, притащив им этот же штамм повторно. В результате всё получилось просто шикарно, наши учёные в восторге! Получена уйма ценного материала, особенно по части статистики…

Честно сказать, вот этого я до конца так и не осознал, ни тогда, ни потом. Хотя я и получаюсь виновным в гибели миллионов людей (правда, не вполне достоверных, из варианта реальности которого как бы и нет), это всё-таки не случай Майлза Дайсон, когда можно что-то изменить простым поджогом лаборатории и стиранием всех файлов. Пустые города Европы и далёкие атомные вспышки над горизонтом ещё довольно долго снились мне по ночам (потом, слава богу, отпустило), а вот про «вторую часть» этого чёртова задания я стараюсь даже не думать – этак можно и умом тронуться…

– Ну да, «нулевой пациент»… То есть вы меня использовали по старой, как этот мир, методике? «Контрольный выстрел», когда после атомных бомб бросают бактериологические, чтобы окончательно изничтожить тех, кто посмел уцелеть? Только по науке вроде бы полагалось делать наоборот – сперва вирусы, а уж потом водородные бомбы, чтобы заодно устроить дезинфекцию…

– Угадал. Только методики на этот счёт бывают разные. Это, так сказать, вечная борьба научных школ.

– А вы не боитесь, что я ненароком притащил за собой сюда какой-нибудь сильно мутировавший подвид вируса из этого альтернативного прошлого? И, как говорил в одном кино Гедеван Александрович с погонялом «Скрипач» – вот возьму да и надышу вам здесь! Не страшно, что после подобного здесь, у нас, всё накроется медным тазом и в результате изменится и это, ваше, будущее?

– Боже упаси. Пока это не в наших интересах. Как можно было допустить потерю такого ценного для нас объекта, каким являешься ты? Всё было предусмотрено заранее и меры приняты. Так что при обратном переходе ты был полностью обеззаражен. С гарантией на двести процентов.

– Совести у вас нет, дорогие граждане из будущего… Ведь могли хотя бы предупредить…

– И что бы это дало? Ты ведь сам не любишь, когда тебе задают вопросы, ответов на которые ты дать не можешь. А так всё получилось в лучшем виде.

– Мадам, а вот лично вы не боитесь, что когда-нибудь я, имея при себе вот такой же заряженный автомат, могу случайно повстречать вас, когда вы будете не в голографическом, а в живом виде? И я ведь могу ненароком и на спуск нажать, за все эти ваши художества!

– Ты же сам прекрасно знаешь, что этого никогда не случится, – прощально усмехнулась Блондинка где-то в глубинах моей черепной коробки и добавила: – Вот только не надо излишних самоедств и самокопаний! Просто иди домой и отдыхай. Ты это заслужил и тебе ещё многое предстоит…

И здесь я со всей очевидностью понял, что она абсолютно права. В который уж раз…

Конец пятой книги.

Владислав Морозов.

Уфа. 2020–2021 гг.

Content

Владислав Юрьевич Морозов
Охота в атомном аду

Часть 1. Последняя осень

Пролог. Вам задание, или Тебя послали – ты пошёл

Глава 1. То, что так легко начать

Глава 2. Никто не хотел умирать, но их и не спрашивали

Глава 3. Призраки из параллельного прошлого на фоне разборок с теми, кто уже всё равно мёртв

Глава 4. Из боя в бой. Это есть их последний – теперь уже без вариантов

Кому эпилог, кому пролог. Вечно-то я всё усложняю…

Часть 2, которой могло и не быть. Последний солдат

Глава 1. Те, кому совсем не стоило жить, и веский аргумент системы Калашникова

Глава 2. Те, кто выжил напрасно. Деревня дураков и Зоя с мезозоя

Глава 3. Дорога туда, где нет ничего. Отшельник Лёха, а также тени прошлого и дурацкие выдумки, которые нас обычно убивают

Окончательный эпилог. Моё второе имя Смерть, но я узнал об этом слишком поздно