Антон Николаевич Скрипец

Московит. Игра на выживание

© Скрипец А.Н., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Из всей животины в хуторке осталась только одна, зато до ломоты в зубах надоедливая шавка. Она кидалась под копыта чуть ли не каждого коня, захлебываясь от очумелого, переходящего в хрип и чудом не выворачивающего ее наизнанку лая. Ротмистр Торунский очень сильно подозревал, что и хозяевам своим она наскучила так, что оставили ее здесь нарочно. Чтобы какой-нибудь чужак между делом наступил на башку. Чего, кстати, едва не сделал Стась.

– А ну, пшла! – гаркнул он, махнув разбитым сотней походов сапогом в сторону дворнягиного зада. Здоровяк в мятом, будто пожеванном, жупане вышел из покосившегося сарая с серыми стенами, а появления внезапной опасности с тыла псина не ожидала. Но, надо отдать должное ее сноровке и, видимо, горькому жизненному опыту, быстро в изменившихся обстоятельствах сориентировалась – тонко привзвизгнув, поджала хвост и бурой тенью метнулась к ближайшему плетню. Забилась где-то в траве, чуть перевела дух и снова запустила свою хриплую лающую шарманку.

– Даже курицы одной не оставили! – сплюнул из-под пышной мочалки усов под ноги Стась.

Судя по глубокой колее, оставленной несколькими возами, да изрядно вытоптанной копытами траве по обе стороны проселочной дороги, двинули хуторяне в лес. Конечно, догнать их ничего не стоило. По такому-то следу. Да только смысл гонять добрых боевых коней за какими-то оборванцами. Чего с них взять? Разве что посечь схизматиков нагайками. Так это всегда успеется – мало их, что ли, в Литве?

К тому же, как ни крути, союзники. Хутор-то его обитатели покинули наверняка не из-за их отряда. Московитов ждали. Те упорно давили Смоленск уже третий год, всякий раз нависая над его стенами огромной ратью и опустошая ради ее прокорма все окрестные земли. Но за это время хуторяне научились угадывать приближение разгонных отрядов. Тут же грузили все пожитки на телеги – и бежали. Наверняка загодя выкопав на такой случай в лесу землянки.

– Да с чего бы им ее оставлять?

Пузатый десятник Гловач, по своему обыкновению, правил оселком любимый кинжал. Он развалился на крыльце опустевшей крестьянской халупы, лениво щуря глаза, втиснутые между пухлыми щеками и тяжелыми веками.

– Так мы ж, ежели чего, на их стороне. – Стась заметил на полах жупана непонятно как налипший белый пух и остервенело принялся его стряхивать. Зная его не особенно терпеливый характер, ротмистр искренне ждал, когда же, не добившись на этом поприще успеха, тупой медведь выхватит тесак и начнет полосовать перья им.

– А им какая разница, кто сожрет их кур – ты или московит? Новак. Этот даже с коня слезать не стал. Так и торчал в седле, августейше поводя взглядом то ли поверх соломенных крыш, то ли вообще поверх всего, что его окружало. Включая боевых побратимов. Впрочем, ротмистр, хоть и был тут главным по званию, сильно сомневался, что этот франт может кого-то из них назвать таким словом. Один расшитый золотыми нитями кушак Новака стоил дороже обоих пистолей Торунского. И хотя был он обычным воякой, даже не десятником, кошель его никогда не казал дна. В основном потому, ходили слухи, что приходился незаконным отпрыском одному из магнатов. Польских чи литовских – бог знает.

В любом случае ротмистр с высокомерной образиной был согласен. Пусть даже никогда вслух бы в том не признался. Он знал каждого из своих людей и мог предположить, что, останься крестьяне дома, наверняка подверглись бы экспроприации части своего имущества «на нужды союзных войск». И интерес этих войск наверняка бы коснулся не только съестных припасов, но и того, что находилось под подолом местных баб. На все это Торунский, как правило, смотрел сквозь пальцы. Особенно когда дело доходило до интереса добрых католиков к жалким пожиткам православных схизматиков. Коих в Литве обитало гораздо больше, чем, откровенно говоря, можно было стерпеть.

В любом случае здесь их ничего больше не держало. Они выслеживали некий московский обоз. Его нужно было разбить и увезти из него самое ценное. И если в опустевшем хуторе не нашлось и следов таинственного каравана, следовало поискать их в другом месте. Встретившись глазами с Гловачем, Торунский едва заметно кивнул. Десятник, будто только этого знака и ждал, с кряхтеньем воздел себя на ноги, сунул кинжал в ножны, а точильный камень – в притороченную к седлу суму. Кашлянул, огляделся, гаркнул:

– По коням!

Именно после этих его слов на них навалились все последующие неприятности. Ни дать ни взять решили, будто команда эта касается именно их.

* * *

Откуда взялись эти двое – поди знай. То, что на всех въездах-выездах из хуторка расставлены его караульные, ротмистр знал совершенно точно.

Тем не менее эта парочка преспокойно вышла из-за угла крестьянской хибарки и без всяких сомнений направилась прямо к польскому разъезду. Что вообще-то было странно, учитывая их наряд, в котором легко угадывались особенности московской воинской зброи. Причем выглядела она так, будто до сего дня никто никогда ее на себя не напяливал. Одинаковые железные пластины укрепляли толстый кожаный куяк, из-под рукавов, доходивших до сгиба локтя, выпрастовывалась, искрясь на солнце, тонкой работы кольчуга, половинки наручей стянуты друг с другом не успевшими пожухнуть от постоянного использования ремнями. Даже шишаки с поднятой стрелкой и толстого плетения бармицей – одинаковые. Разве что размеры разнятся.

– Здравы будьте, бояре!

Выйдя на середину двора, гаркнул, растянув губы в неестественно дружелюбной улыбке, более низкий и сухопарый московит. Лицо его так и лоснилось жеманной красотой, а чистоте и ухоженности перехваченных красноватой тесемкой волос позавидовала бы всякая панночка.

– Это где ж ты, скоморох, бояр увидел? Ни литвинов, ни москалей тута нема. Сапоги сам сымешь аль с покойника стягивать?

Стась умел смотреть в корень проблемы. Который, впрочем, в его случае всегда лежал на поверхности. Хочется есть – надо отрубить пробегающей мимо курице башку. Прохудились сапоги – снять вот с такого подвернувшегося под руку шута. Тем более что сапоги в данном случае тоже не выглядели пережеванными долгими странствиями. Вообще ни единая пылинка не успела прицепиться к их нарядным бокам.

Торунский сунул большие пальцы за пояс, так, чтобы в случае чего сподручнее было схватиться за рукоять шестигранной булавы. На то он и был ротмистром разгонного отряда, что мыслить мог не только о своих мозолях, пузе да о том, где после трапезы можно надергать листья лопуха помягче. Здоровяк Стась бросил этим двойняшкам недвусмысленный вызов, но никак нельзя было сказать, что слова его хоть немного заставили их напрячься. Хотя моментом впечатлилась даже брехливая псина. Умолкла она в тот же миг. Но баба с бородой лишь ощерила свои неестественно белые и ровные зубы в еще более широкую и непотребно красивую улыбку.

– Зачем же так грубо? – продолжал скалить белоснежный частокол в своей пасти московит. – Мы пришли вам помочь…

– Если сапогами, то милости просим, кидайся брюхом на мою саблю! – как обычно, хохотнул над своей шуткой Стась. – А хотя лучше глоткой! Нечего добрый доспех дырявить!

– Мы знаем, чего вы здесь дожидаетесь, – пропустив замечание здоровяка мимо ушей, уставился нарядный московит на Новака. Должно быть, почувствовал небольшой укол досады ротмистр, приняв того за главного. – Обоза.

Над подворьем повисла тишина. Даже Стась на мгновение забыл об обуви. Потому что был в курсе, что задание им поручили тайное.

– Если вы собираетесь отсюда уйти, не дождавшись своей цели, – зря. Потому что дождаться ее именно здесь все-таки не лишено смысла…

– Ты кто? – просто и без всяких витиеватостей прервал поток пустых слов ротмистр. А заодно дал понять, кто здесь на самом деле главный.

Нарядный балабол кинул на Торунского мимолетный взгляд, будто нечаянно заприметил в скучном пейзаже еще одну незначительную и никому не нужную деталь, и вновь обратил все внимание на важничающего Новака. Тот, скотина, сидел в своем высоком седле и принимал все эти знаки почтительного внимания за должное. Даже не думал разуверить незнакомца в том, что командиром разъезда вообще-то не является. Молчал да важно дул щеки.

– Одно могу сказать точно – послушайте нас и не пожалеете, – продолжал лить мед на мельницу чванливости Новака, упрямо продолжая именно его принимать за голову отряда, нарядный хмырь. – Обоз точно будет. И точно – здесь. Понимаю, что верить нам на слово вам не с руки. Поэтому выдвигаю такое предложение: ежели пожелаете, мы можем остаться здесь, с вами. А в каком качестве – союзников или же заложников, – решайте сами.

– Покойников. – Утомившись от избытка малопонятных слов, здоровяк Стась рванул с пояса длинный тесак и решительно шагнул в сторону незваных гостей. Широкую белозубую улыбку с рожи пригожего оратора этот маневр смахнул моментально. Сначала он рассеянно цапнул болтающийся на ремне топор, тут же, словно только сейчас вспомнив о его существовании, дернул в сторону головы рукой, в которой покоился шлем, и лишь затем надумал цапнуть рукоять пистоля. Пока он паниковал, не зная, за что хвататься, опытный в коротких ратных стычках Стась широченным шагом подлетел к нему чуть ли не вплотную.

И тут слово взял второй московит.

Вернее, как – слово…

Не особенно суетясь, он молча встретил атаку Стася простым и очень действенным приемом – без всякого замаха двинув ему промеж вытаращенных глаз своим шлемом. Длинноусый боров удивленно крякнул и отступил на шаг, выронив из руки тяжелый тесак. Для второго удара незнакомец уже как следует размахнулся. Звук, с которым повторно встретились башка поляка и шишак московита, получился не из тех, которые хочется услышать вновь. Шляхтич рухнул навзничь.

Что ж. Зато стало очевидно, что крепкий молчун лясы точить не станет. Голубые глаза, восточный разрез которых на вполне европейского типа лице выглядел странновато, теперь меряли собравшуюся публику не мирным скучающим взглядом, а вполне расчетливым холодным блеском. На долю мгновения ротмистру даже показалось, что правый глаз светловолосого блеснул, что у кота в темноте. Словно в него было встроено потаенное зеркальце. Чисто выбритое лицо – что у поганых наследников Орды вообще-то считалось немалым уродством – мигом преобразилось в воинственную маску. Брови под непослушной вихрастой челкой грозно сшиблись на тонкой переносице.

Шляхтичи замерли в невольном оцепенении. Если и раньше было не особо похоже, что переговоры дойдут хоть до какого-то исхода, не связанного с убийством двоих визитеров, то теперь иного выхода они точно не предусматривали.

Впрочем, судя по ошарашенному взгляду красноречивого московита, которым тот одарил своего соратника, таковая мысль пришла в голову и ему. И, разумеется, Новаку. Тот, поморщив лоб мыслями, потащил из чехла на седле пистоль. Дорогую, ясное дело, вещицу. На длинной резной рукояти, с колесцовым замком. Весь этот хутор, пусть даже был бы битком набит крестьянами, стоил много дешевле.

И в тот самый момент, когда магнатов нагулянный отпрыск щелкнул ключом, взводя механизм своего оружия, драчливый московит опять сделал то, чего от него никто не ожидал. Ухмыльнулся довольно раскованной и открытой улыбкой, как наскучившую ненужность отбросил в сторону шлем – словно притащил его сюда только для того, чтобы садануть им по зубам Стасю – и расслабленно скрестил руки на груди.

– Ну что, боевой побратим? Чего скажет твоя инструкция, если мы решим немного ускорить переговоры?

Кто бы ни была эта инструкция и где бы она ни пряталась, ответ на непонятный вопрос безумца так и повис в воздухе. Навсегда. Взведенный механизм Новакова пистоля коротко вжикнул, бахнул выстрел, окутавший оружие сероватым облаком. Конь Новака, дорогой, но не особенно привычный к бою, недовольно фыркнул, запрядал ушами и заплясал на месте.

А сладкоголосый побрехун упал, словно из него мигом вынули все кости. Вместо левого глаза у него зияла жутковатая кровавая воронка. Все-таки бил этот вычурный ствол на диво точно. Давно пора было его выиграть у богатенького поганца в кости.

Расслабленная ухмылочка мгновенно сошла с рожи светловолосого. Он пригнулся, дернул из-за пояса пистолет, направил его на Новака. Денежный мешок, не без удовольствия отметил про себя Торунский, лицом посерел не хуже, чем не успевший еще развеяться пороховой дым. А извечно никого ни во что не ставящий надменный взгляд на краткий миг наполнился испугом и вроде бы даже неуемной жаждой жизни. Больше, да и дольше ему ничем наполниться не позволили. Выстрел московита грохнул куда зычнее и раскатистее. Голова спесивца дернулась назад, наряженная высокими фазаньими перьями рогатывка слетела с макушки, а Новак – из седла своего скакуна с точеными ножками. Тут уж спохватился, что пора бы дать о себе знать, и десятник. Гловач метнул в москаля тот самый старательно заточенный кинжал, который правил несколько минут назад. Но лезвие лишь цвиркнуло о дуло пистолета – нарядный, что начищенная серебряная монета, воин отбил стилет в сторону в самый последний момент. Стало быть, даже если доспехи его в бою еще не бывали, про него самого то же самое не скажешь. Двое спешившихся шляхтичей метнулись к московиту со стороны уходящего в огород плетня. А он снова повел себя крайне странно: наставил на них разряженный уже пистолет. Ничего, ясное дело, из этой затеи не вышло. Лишь пару раз безуспешно нажав на вдавленный в рукоять спусковой крючок, он сообразил, что творит что-то не то. Но сориентировался на удивление споро, тенью метнувшись к своему мертвому соратнику. У того оружие огненного боя зацепилось за ремень, и выдернуть его с ходу не вышло. Стиснув зубы, светловолосый дернул еще раз – и успел-таки пальнуть из пистоля прежде, чем размахивающие саблями панове подскочили к нему. Тому из них, что был ближе, пуля пробила горло. Он упал на колени, хрипя, захлебываясь кровью и стискивая обеими руками шею. Зато второй рьяно подскочил к врагу и лихо, умело подкручивая каждый замах кистью, полоснул саблей в волоске от башки схизматика. Тому вмиг стало не до улыбок. Уворачиваться и в последний момент отскакивать от шинкующего воздух металла он еще успевал, но времени на то, чтобы вынуть из-за пояса топор и вступить в схватку на более-менее равных условиях, никто ему давать не собирался. Уклоняться же от выпадов доброго рубаки вечно не смог бы никто. Тем более что тот не просто размахивал отточенной дугой сабли перед носом московита, а теснил того к ротмистру. Спиной. Опытный вояка провернуть с собой такой нехитрый маневр ни за что бы не позволил. Блондинчик к таковым, судя по всему, все же не относился. Что, учитывая его скупые воинские прихватки и движения, было странно. Он бестолково шарахался из стороны в сторону до тех пор, пока чуть не затылком наткнулся на Торунского. Тот уже давно поджидал его, сжимая в кулаке булаву. Ничем не прикрытая белобрысая макушка виделась прекрасной мишенью.

Но в тот момент, когда ротмистр, замахнувшись, уже заранее скорчился от предвкушения пренеприятной картины проломленной башки, светловолосый ни с того ни с сего подставился под очередной рубящий мах сабли. Причем сделал это максимально глупо. Выпростал вперед руку – ту самую, в радующей глаз новенькой кольчуге – и принял на нее удар. Такой, от которого эти аккуратно пригнанные друг к другу колечки спасти не могли никак. Но и здесь загодя промелькнувшая пред мысленным взором Торунского картина кровавой рытвины и перебитой кости так в мыслях и осталась. Каким-то чудом железная чешуя выдержала. Даже не помялась и не прогнулась. Что для теснившего московита вояки тоже стало неприятным сюрпризом. Он не удержал равновесия и неосторожно шагнул вперед. Белобрысый только того и ждал, выбросив навстречу кулак. Затем перехватил обмягшую руку с саблей, крутанулся на месте и швырнул их обладателя прямо в Торунского. Тот запоздало махнул булавой, но вышло так, что движение это сделал, уже заваливаясь назад под весом ухнувшего на него тела. Земля с готовностью обрушилась на спину и затылок, вышибив воздух из груди. Сквозь шум в крови в ушах ротмистр слышал звон металла, топот сапог, ржание коней да надсадное дыхание Гловача.

Затем грохнули два выстрела. Более тяжелые и гулкие, чем звучавшие доселе пистолетные выбухи. Видать, подоспели наймиты-мушкетеры, которых Торунский в свой отряд брать не хотел, но ему их навязали. Выходит, не зря.

Отпихнув наконец от себя бесчувственное тело умельца сабельного боя, ротмистр постарался как можно решительнее воздеть себя на ноги. Получилось не так стремительно, как должно было, но, похоже, на это никто не обратил внимания. Именно в тот момент, когда он поднимался, опираясь на свою булаву, десятник долбанул почему-то упавшего на четвереньки православного еретика какой-то доской. Прямо по башке. Дерево, треснув, надломилось. Очень хотелось верить, что череп этого христопродавца – тоже.

Только сейчас Торунский увидел вытаращенные глаза Гловача, а затем и вытянутые рожи стоявших за плетнем мушкетеров. Наемники смотрели на свое оружие так, будто то вдруг обернулось обмазанными дерьмом гадюками.

– Что замерли? – как можно более недовольным тоном осведомился Торунский. Всем своим видом давая понять, что это вовсе не он только что беспомощно барахтался на земле. Судя по всему, этот казус остался всеми незамеченным. Им было чему дивиться и без него.

– Этот гад не сдох! Две пули! Почти в упор! Из мушкета! А он только на карачки грохнулся и еще встать собирался…

Торунский неверяще посмотрел на валяющееся в двух шагах от него тело. Только сейчас он заметил на железных брусках, что укрепляли куяк на спине схизматика, две отчетливые рытвины. По всему выходило, оставленные выстрелами. Он неверяще перевел взгляд на оружие стрелков. Такими убойными штуками да с такого расстояния вола можно было пробить навылет. Его железный горжет, прикрывающий шею и верхнюю часть груди, уж точно сейчас украшали бы две здоровенные дыры. И тут ротмистра словно осенило: «Тварь ведь может очнуться в любую минуту! И как тогда его останавливать?»

– Стяните с него броню. Поглядим, насколько он бессмертен без нее.

Глава 2

Это все и впрямь очень напоминало реальность. Аж до дрожи, если честно. В мясорубке неохотно вращающихся в голове мыслей на миг мелькнуло предположение, что неплохо было б испробовать здесь для сравнения с настоящим миром еще и попойку. Потому что ощущения от выстрела в спину и удара по башке гады, вдохнувшие до ужаса подлинную жизнь в этот мир, и впрямь сделали идентичными натуральным. Уж он-то знал… Как и прохладу воды, ледяной волной окатившей голову и плечи. Именно это ощущение и вырвало Дениса из забытья.

Он вскинул голову, хрипя и отплевываясь. Правый глаз, в который был вставлен хрусталик контактной линзы, уставился на мир точно так же, как и левый. Что само по себе было, разумеется, неплохо. И все же идентичность взгляда на окружающую действительность обоих зрачков в сложившейся ситуации была проблемой. Потому что линза в правом глазу служила вовсе не офтальмалогическим целям. Именно на ней заумная программа, закинувшая его сюда, проецировала все нужные Денису сведения. Как Терминатору из древнего фильма. По первому же запросу – и не только, кстати, высказанному вслух – она выводила перед взором единственного своего зрителя и текстовую, и даже трехмерную графическую информацию. Собственно, исключительно благодаря этой чудо-линзе, вовремя включившей функцию ведения боя, он не был до сих пор ни заколот, ни зарублен. Каждое движение шустрых шпажистов хитрющая программа угадывала, проецировала на только одному Денису видимом экране и подсказывала варианты встречных маневров.

Сейчас же правый глаз был просто глазом. Раскрывающимся из-за набиравшего силу отека кое-как, но все же глядящим на столпившихся вокруг него вооруженных людей в точности так же, как и левый.

– Он хоть нас слышит? Глаза какие-то чумные.

Сказал это тот самый здоровяк с бахромой повисших под носом усов, которому Денис расквасил физиономию шлемом. Последствия удара без труда угадывались на морде туземца. Усы из-за тянущихся из носа кровяных соплей приобрели неприятно бурый оттенок. Да и очевидно переломанная переносица набухала внушающим уважение вздутием. Тем не менее услышанные слова принесли хоть какое-то облегчение. Воткнутая в ухо улитка миниатюрного переводчика, похоже, не пострадала, продолжая работать без очевидных сбоев. Иначе как он понял бы средневековую, да еще и польскую речь?

Ведь ему было обещана полная идентичность историческому процессу. И пока все связанные с этим ожидания, будь они неладны, оправдывались.

Взгляд случайно упал на брошенное у его ног тело проводника. Выглядел балабол уже не как броско накрашенный метросексуал на параде фашистов, а как самый обычный, неряшливо валяющийся труп. Выходит, проводник тоже оказался частью этого мира? То есть не настоящим человеком? А как был похож…

Удар тяжеленного сапога, обрушившийся на ребра, тоже ни за что нельзя было отличить от настоящего. Грудную клетку пронзила острейшая боль, спазм мгновенно заставил сжаться мышцы в один закаменевший комок. Будь свободны руки, он, конечно, потолковал бы с автором этого пенделя. Но руки как раз-таки свободны не были. Их связали за спиной. Настолько прочно, что пошевелить получалось только пальцами. Да проку с того было, конечно, немного. Разве что поцарапать столб, к которому его примотали в сидячем положении.

– Принесите еще воды! Похоже, еще не очухался.

Говорил тип, у которого под начищенным железным воротником, надетым прямо поверх какой-то длинной фуфайки и доходившим почти до середины груди, выпирало навершие шестигранной булавы. Заткнута она была за богато расшитый пояс, и Денис готов был поклясться, что видел его на том самом вояке, который продырявил башку проводнику. Пальнув из того самого пистолета с рукоятью в парадно позолоченных завитках, что сейчас торчала с другого от булавы бока.

– Да видно же, что все слышит.

Это сказал немолодой толстяк. На удивление шустрый малый, отправивший до этого Дениса отдыхать с помощью нехитрой колыбельной, что спела прогудевшая в воздухе доска. Сейчас он сидел на чурбане для колки дров и пялился на пленника таким взглядом, словно застал за поеданием своего ужина. Цепкая хватка свиных глазок не сулила ничего хорошего.

– Верно ж я говорю? – вопрос предназначался уже непосредственно Денису. – Отвечай!

А что он мог ответить? Переводить аудиоретранслятор все переводил, но вот научить языку за пару секунд не мог никак. Варианты ответа должны были загораться на той самой линзе в правом глазу.

Не дождавшись нужной реакции пленника, хряк, уперев ладони в колени и натужно крякнув, чуть привстал со своего импровизированного унитаза и довольно чувствительно, с оттяжечкой приложил пленника тыльной стороной ладони по лицу. Лапища оказалась тяжелая – неудивительно, что Денис после прошлой встречи с ней брякнулся в нокаут.

– Когда я тебе кишки наружу выпущу, тоже, думаешь, промолчать сможешь?

Прежде чем усесться обратно, он шибанул Дениса еще раз. Посильнее. На сей раз размахнувшись очень хорошо. В ушах зазвенело – поди пойми, переводчик или барабанные перепонки, – а на глаза снова едва не упал темный занавес.

Однако – ну надо же! – выведенная вроде бы из строя линза снова подала признаки технической жизни. Видать, здесь было принято клин вышибать клином в прямом смысле. Перед взором Дениса появилась видимая только ему бледная и болезненно подрагивающая картинка. С одной очень плохо угадывающейся строчкой.

– Wszystko slysze.

Ретранслятор, ничуть не смутившись, что звук исторгнут из того самого организма, в который он сам и помещен, мгновенно перевел и эти слова тоже: «Я все слышу».

– Так он и по-нашему чесать может? – Здоровяк, прочность морды которого Денис сравнил с прочностью своего шлема, удивленно вытаращил глаза, будто свято верил, что польский могли знать только он, его мамка да еще с десяток очень неразговорчивых людей, поклявшихся унести тайну знания в могилу.

– Стась, уйди.

Недовольный тип в железном воротнике небрежно отпихнул в сторону здоровяка с разбитой рожей. Тот спорить не стал. Покорно отступил. Надо полагать, из соображений субординации. Других причин не навалять ему за очевидно высокомерные выкрутасы Денис не видел. А если взять во внимание перекочевавшие именно к нему ценные вещички убиенных, то догадка эта обретала черты уверенности.

Откуда-то из-под заросшего густой травой плетня тявкнула собака. Звук этот заставил горделивого спесивца скривить тощую, как поставленная на ребро доска, рожу, будто от зубной боли. Отчего стало сильно заметно, что правая его бровь замерла в положении постоянного удивления, топорщась чуть заметно выше левой. А еще от ее уголка шел бледный шрам, пересекавший щеку и терявшийся где-то под лихо закрученными кверху усами.

– Тратить на тебя время я не стану, поэтому задам все три интересующие меня вопроса сразу, – деловитой ритмичной скороговоркой выпалил кривобровый, и Денис невольно зауважал умников, называвших себя создателями его миниатюрного переводчика. Тот не упустил из сказанного ни слова. – Кто вы такие, откуда взялись здесь и как, черт подери, прознали о нас?

Играть в эти «аты-баты» Денису совсем не хотелось. Хоть убей, он не мог воспринимать все происходящее с ним сейчас всерьез. Но, с другой стороны, именно для того его и наняли, запустив сюда: проверить, насколько хорошо все работает, как отлажена программа и не возникнет ли у кого-нибудь сомнений в реалистичности происходящего. Тем более он уже попробовал включить режим иронии и легкого наплевательства, и ни к чему хорошему это не привело.

Глаз-шпаргалка на сей счет никаких подсказок не давал. Мелкий полиглот в ухе – тоже. Зато и лицо, и спина, и ребра ныли вполне натурально, намекая на то, что они все-таки были бы не прочь следовать инструкции и выполнять работу в точности так, как посчитал бы наиболее приемлемым их общий на всех работодатель.

Но паршивый норов, как всегда, пер против течения.

И в реальной-то жизни по-другому почему-то не получалось. А уж здесь…

– Насчет «нас» ничего сказать не могу. – Невольно покосившись на небрежно брошенное в пыль, как родительский укор, тело проводника, Денис постарался оскалиться самой паршивой из своих улыбок. – Говорю только за себя. Я – человек. Настоящий. Из кожи, костей и всей погани прочих внутренностей. Здесь оказался по большей части случайно. Нанялся тестировать новейшую разработку в цифровой индустрии, получил неплохой задаток, позволил обвешать себя всякой электроникой и запустить в этот мир. К вашему сведению – несуществующий. Как и вы сами. Эй, вы, там! – Последние слова он выкрикнул, задрав раскрашенное побоями лицо к безоблачному небу. От неожиданности пара человек из окруживших его вояк отпрянули назад, еще двое, включая тупого здоровяка с расквашенным носом, тоже уставились вверх. – Все! Задание провалено! Не могу я серьезно относиться ко всем этим казакам-разбойникам! Боюсь, рожа треснет, когда лыбу давить буду по любому поводу! Вытаскивайте меня отсюда! Финиш! Как там у вас?.. Вне игры! Или… гейм овер!

Над головой, заливисто стрекоча, промчалась пара ласточек. Налетевший со стороны леса ветерок, словно гребнем по непослушным кучерявым вихрам, прошелся по кроне приунывшей над дорогой березы. Где-то в соседнем дворе натужно, как прощающийся со своими детьми самоубийца, скрипнул колодезный журавль. Да собака снова тявкнула в зарослях. В отличие от журавля – вроде как даже с насмешкой.

Других признаков вмешательства высших сил никто что-то подавать не собирался.

– Так он блаженный.

Толстяк смотрел на свою руку, только что мордовавшую плененного московита так, будто искренне осуждал ее действия и даже испытывал по очевидной ее вине некую неловкость.

– Блаженный? – хмыкнул голова отряда. – Где ж ты видел блаженных, которые оружные и в броне ходят?

Денис же думал о другом. Небеса не разверзлись, главное меню не открылось, сворачиваться программа не спешила. Из чего можно было сделать вывод, что вытаскивать его отсюда никто не собирается. Значит, существовала вероятность, что все это предусмотрено сценарием. То есть поляки – или кто там они такие – продолжат пытки. И пусть все происходящее здесь трижды выдумка и происки хитрых алгоритмов, но боль-то при этом он чувствовал вполне себе натуральную.

– Может, нечестивцы так Богу молятся? – предположил не особенно талантливый здоровяк. Встреча с Денисовым шлемом явно не пошла содержимому его черепа на пользу. С другой стороны, он максимально точно подходил на роль стереотипного воина-болвана.

– Да плевать я хотел, как они молятся! – рявкнул главный индюк. – Но если ты мне сейчас не расскажешь, что тут творится, начну лошадьми рвать.

Последняя фраза была брошена Денису в лицо, как перчатка с вызовом. На что он лишь кисло улыбнулся.

«Да и черт с ним».

Может, выход отсюда только через таинство смерти? Прямо как в настоящем мире. А что? Раз уж этот симулятор выдавал такие чудеса натуральности происходящего, то, может, был таковым и во всем остальном? Рисовал, так сказать, абсолютно полную идентичность жизни со всеми ее крайностями и прочими неприятностями. Ну да, наверняка будет чертовски больно. Но если другого выхода нет, что ж… Можно попробовать ускорить процесс.

– Эту тонконогую лошаденку, с которой я скинул хозяина твоего пояса, ты тоже себе присвоил? – вместо ответа процедил он, таращась на щеголя насмешливым взглядом. Хотя набухший синяк над глазом наверняка мешал передать все глубины презрения, которыми он хотел окатить криворожую проекцию сознания какого-то художника. – Ее тоже используешь для разрывания? Или все-таки жалко?

Поляк покраснел и надулся так, что, показалось, его шрам на щеке сейчас лопнет по шву. Он потянул из-за уворованного пояса булаву с явным намерением применить ее вовсе не как символ власти. Дениса это, собственно, устраивало. И быстрее, и безболезненнее. Сердце, чувствуя наступление очень скорой и весьма стрессовой ситуации, забилось сильнее.

Но его панический галоп заглушил топот копыт. Во двор, пригнувшись под двускатной крышей ворот, ворвался верховой воин. Возопил он, пуча глаза, так, будто привез новость исключительно глухим людям:

– Обоз! Едут!

* * *

Видывал он в своей жизни конвои и подлиннее. В голове того, что двигал прямо на него, ехал тонкокостный молодец в долгополом красном одеянии, которое расшито было всякими золочеными узорами так пестро, что, наверное, считалось верхом красоты здешних мод. Взгляд мало отличался от надменного взора польского индюка. Который вместе со всей своей сворой спрятался где-то неподалеку. Денис краем глаза успел отметить, что кто-то из пленивших его вояк затаился за забором, иные скользнули в опустевшие дома. А его самого, как червяка, нарытого для рыбалки, закинули в самую стремнину реки, которая в этом случае вилась пыльной дорогой от верхушки взгорка за околицей.

Два всадника, чьи простые кожаные брони на фоне блеска павлиньего наряда командира выглядели начинкой подтаявших по весне белоснежных сугробов, дружно гикнули, рванули в галоп и понеслись прямо на Дениса. Если учесть, что предстал перед ними в максимально жалком виде – всю сияющую новизной роскошь его воинской справы цифровые поляки поспешили присвоить себе, – то с их точки зрения должен был выглядеть на редкость непонятной угрозой. Сами по себе отсутствие сапог и опухшая рожа, конечно, вряд ли могли навести на кого-то жути. Но то, что все это непотребство решило преградить дорогу важному посольству, выглядело как минимум подозрительно. Поэтому желание конвоиров втоптать жалкое препятствие в пыль можно было признать вполне логичным и разумным.

Денис их понимал и даже не осуждал. Не шелохнувшись, он скучающим взором наблюдал за стремительным приближением распластавшихся в полете над дорогой конских тел. И уже даже заранее сжал кулак, чтобы без обиняков и лишних пауз засветить в нос первому же очкарику, который после его виртуальной смерти и, соответственно, возвращения в реальный мир начнет снимать с него все провода и отключать прочие долбаные приборы.

Но кони промчались мимо. Обдав его с двух сторон резким сквознячком, напитанным кислым запахом лошадиного пота и кожаных доспехов. Оглянувшись им вслед, он проследил, как наездники рванули к дальней околице деревни. Видимо, чтобы проверить эту непонятную ситуацию на предмет возможной засады.

Молодцы, чуть не усмехнулся Денис, догадались. Жаль, искать принялись сразу не там. Развернувшись обратно к любимцу местных модельеров, он увидел, что по обоим сторонам от нарядного типа выросли другие вояки. С раскосыми смуглыми рожами, в длинных плотных халатах, обшитых круглыми, как перевернутые блюдца, бляхами. Оба держали в руках короткие луки с уже наложенными на тетиву стрелами. И зыркали по сторонам с таким подозрительным видом, словно не допускали самой мысли о том, что вынутую из колчана стрелу можно не пускать в ход. Пестрозадый щегол преисполненным максимальной величественности жестом поднял вверх руку. Процессия остановилась. Натужно скрипнув, встала как вкопанная и повозка, следовавшая в пяти-шести лошадиных корпусах позади модника. По обе ее стороны тоже ехали вооруженные люди, как, судя по всему, и позади нее. Итого обоз насчитывал около десятка стражников. Если, конечно, где-то чуть поодаль кавалькаду не догоняло пешее подкрепление.

Деловито оглядевшись по сторонам и не заметив ничего такого, что можно было бы принять за хитро расставленную засаду, бородатая хохлома снова вперил грозно поблескивающие под шапкой с меховой опушкой глаза в сторону выросшего на их пути помятого препятствия. Не углядев, видать, никакой угрозы и здесь, лениво кивнул в сторону Дениса одному из лучников.

Тот, ни секунды не раздумывая, вскинул лук.

– Стойте!

Прозвеневший над притихшим селом, которое будто замерло в ужасе перед угрозой смертоубийства, детский голос был здесь совсем неуместен. Звонкое его чириканье донеслось со стороны повозки. Правда, ребенка тут же попытался вразумить и оградить от намечающегося зрелища кто-то взрослый и, должно быть, более сведущий в намечающихся неблаговидных делах. Глухо стукнула дверца повозки, послышалось приглушенное ею хныкание. С довольно милыми для возникшей ситуации нотками капризности.

Модник, впрочем, к этому диалогу постарался прислушаться. Подав лучнику едва заметный знак повременить с экзекуцией, он навострил уши. Видимо, главным он тут был исключительно по вопросам моды и стиля, а никак не по тактическим инициативам.

За спиной послышался нарастающий конский топот. Должно быть, вернулся ускакавший давеча на другой конец села авангард.

«Может, хоть они затопчут», – с возрастающим нетерпением вздохнул Денис.

И именно в этот момент под ноги коней с пронзительным и невозможно противным тявканьем стремительно бросился грязный комок шерсти.

«Или нет».

Мохнатая шавка захлебывалась надрывным лаем и без малейшего намека на инстинкт самосохранения пыталась цапнуть лошадей за ноги. Те, изрядно удивленные, замедлили стремительный бег и недовольно прянули в стороны. Всадники принялись браниться, защелкали нагайки. Но толстобокая дворняга на редкость резво семенила на коротеньких лапках и с удивительным знанием дела всякий раз уклонялась от рвущей воздух расправы.

И вот тут уже никакие увещевания, уговоры и мудрые советы не смогли удержать прекрасный порыв сердобольного ребенка. Деревянно стукнула о стенку повозки решительно распахнутая дверца, и из мягкого уюта крытого возка вывалился звонкоголосый комок в ярком сарафанчике.

– Собачка! Собачка же!

Девчушка, яркий наряд которой по пестроте и дороговизне, пожалуй, вполне мог поспорить с нарядом хлыща во главе процессии, кричала так, словно полагала, что большие дяди в своих скучных взрослых разговорах просто не заметили животинку и теперь совершенно нечаянно могли втоптать ее в придорожную пыль. Длинная коса с цветными лентами била на бегу по спине, брови под расшитым то ли бисером, то ли мелким жемчугом ободком собрались домиком. Звонкий писклявый голосок, как мячик, задорно отскакивал от брошенных хат, словно пуская круги по стоялой воде омута тяжкой тишины, в которую погрузился хуторок.

Следом за малолетней защитницей четвероногих друзей из повозки выстрелил гибкий силуэт. Тоже девицы. Но постарше. И, соответственно, поинтереснее. Штаны тонкой кожи плотно обтягивали ноги, простые, но при этом довольно изящные сапоги позвякивали тонким металлическим фальцетом прикрепленных к ним шпор. Наглухо застегнутая до самого ворота одежда, больше всего напоминавшая приталенное пальто, не особенно скрывала изгибы бедер и талии. Они, а также длинная, где-то чуть ниже лопаток черная коса да открытый взгляд темных глаз были единственными женскими украшениями этой дамы. Ни тебе перстней на тонких пальцах, ни серег с драгоценными каменьями, ни браслетов или роскошных бус, прыгающих на бегу на пышной груди. Ни, собственно говоря, пышной груди. Болтающуюся на перевязи саблю с изысканной гардой в виде переплетенной лозы к предметам женского обольщения отнести все-таки было нельзя.

– Елена!

Голос ее не особенно понравился. Был он грубоват по звучанию, а также чрезмерно самоуверен и, скорее всего, хамоват по содержанию. Что было особенно странно, если учесть характер ее профессиональной занятости – работы няньки. Программисты, нарисовавшие такую вот лихую пестунью с сабелькой на боку, наверное, все-таки дали маху. Хорошо, Денис знал, что находится в игре. Ни за что бы не поверил, что сможет встретить подобного персонажа в реальной жизни. А персонаж этот меж тем настиг малолетнюю беглянку, схватил за беленькую ручку, не особенно педагогично дернул, перехватил за подмышки и потащил обратно.

– Собачка, собачка, – верещала, давясь рыданиями, девчушка. – Они же ее растопчут! Скажи им, чтобы не трогали собачку!

– Да сдался кому-то этот клоп, – хмуро процедила воспитательница, и было совершенно непонятно, кого она имеет в виду – то ли шавку, то ли торчащего до сих пор посреди дороги оборванца. А на Денисов взгляд, всей этой детсадовской процессии сейчас переживать следовало вовсе не о нем самом и его не ожиданном блохастом заступнике. Он успел напоследок скользнуть заинтересованным взором по удаляющемуся крепкому заду добротно прорисованной нянечки, отметил, что псина не хуже таракана юркнула в щель под забором подворья напротив, а разодетый павлин верхом на коне скучающе шевельнул пальцем, вновь подавая знак лучнику.

И именно в этот момент благостную тишину села, изредка прерываемую всхлипами сердобольной девчушки, разорвал грохот выстрелов.

Первый залп пришелся на лучников и их в пух и прах разодетого руководителя. Дотянуться до своего оружия он даже не успел: пуля пробила бок его лошади, зверюга пронзительно заржала, встала на дыбы – и рухнула всем весом на седока. Тот даже не особенно громко вскрикнул, придавленный дергающейся в агонии тушей. Лучник, целившийся в Дениса, слетел с седла сам, без подмоги коня. Другой лучник, пригнувшись, гортанно гикнул, направив скакуна к выезду из села. Не особенно похоже было, что он собирается вступать в схватку. Впрочем, права выбора предоставлять ему никто не собирался. Там, куда он планировал совершить маневр стратегического отступления, уже маячили перегородившие дорогу всадники в польской форме. Или как у них там эти душегрейки назывались?

«Жупаны», – тут же выдала ответ линза.

Над головой густым басом прогудела арбалетная стрела. Денис даже не стал нагибаться. Он так и не шелохнулся с места, со скучающим видом наблюдая за боем, не имеющим к нему никакого касания. Твердо был убежден, что ему одному был гарантирован иммунитет от гибели в развернувшейся вокруг сече. Разве что излишняя ее натуральность постепенно начинала докучать. Все-таки любой аттракцион должен развлекать, а не отталкивать. В людской смерти и в реальной-то жизни нет ничего веселого, так за каким лешим в таких подробностях живописать ее еще и здесь?

Словно выражая полную солидарность с мнением единственного живого организма, попавшего в нарисованное полотно, с очень натуралистичным вскриком скатился в придорожную траву раненый московский верховой. Из тех двоих, что промчались недавно мимо Дениса. Из ноги его торчала стрела, и, судя по тому, что попала она куда-то в область паха, а светло-синие шаровары воина теперь интенсивно заливала темная кровь, ему, скорее всего, перебили артерию. Несмотря на это, он, затравленно озираясь по сторонам и не выпуская из кулака рукоять сабли, постарался отползти в сторону, под накренившийся над дорогой плетень. Где, скорее всего, и должен был сделать последний вздох. С такой кровопотерей оставалось ему совсем недолго. Его напарник уже рубился с двумя выскочившими из палисадника копейщиками. Его лошадь, привыкшая, видать, к таким раскладам, ржала, недовольно взбрыкивала и время от времени старалась достать нападавших копытами. Всадник размахивал мечом, пару раз срубив ветви черемухи, растопырившей их прямо над головой. В пылу рубки он того и не заметил. Зря. Как следует размахнувшись, да еще и молодецки привстав на стременах, он особенно остервенело махнул клинком, но тот вдруг предательски врубился в толстый сук. Секундного замешательства вполне хватило на то, чтобы поляки воткнули ему под ребра свои рогатины, сдернули с седла и, хрипящего, швырнули в куст смородины. Где он еще какое-то время орал и трещал сломанными ветвями.

Узкая деревенская улица наполнилась невиданными для себя прежде звуками: криком, звоном железа, ржанием коней и свистом стрел. Одна из них, выпущенная узкоглазым всадником в халате, бросила бегущего к повозке типа в желтых сапогах на хлипкую калитку. Кожаные петли, на которых болтался притвор штакетника, вес резко навалившегося на них тела, что интересно, выдержали. Не сдюжили трухлявые доски – треснули и поглотили увешанное оружием тело с торчащей из шеи оперенной рейкой. Еще пара стрел пролетела совсем рядом с Денисом, обдав, чего греха таить, довольно жутким сквознячком. Понимать-то он понимал, что это резкое дуновение не настоящее, а бес пойми как спроектированное компьютерной программой, но жуть окатила самая настоящая. Потому, чтобы не отвлекаться на нелогичное в данных обстоятельствах чувство самосохранения, он закрыл глаза, задрал лицо к небу и приготовился вынырнуть в нормальную реальность. И совсем не важно – с помощью проткнувшей горло стрелы или разбрызгавшей башку пули.

Лязг кипевшей вокруг рубки был громким, резким и здорово отвлекал от попытки сосредоточиться на уходе в мир иной. Который почему-то никак не наступал. Мало того, отвлекать от него стало что-то мохнатое, уткнувшееся в ноги. И даже, похоже, принявшееся их лизать. Именно сейчас он по-настоящему пожалел, что проклятые мародеры стянули с него сапоги. Догадался, что невесть по какой причине прикипевшая к нему своим шерстяным сердцем шавка снова вернулась спасать его от неминуемой смерти. Язык у нее был теплый и до противного липкий.

И тут же кто-то повис на другой его штанине. Да так здорово, что едва не стянул портки.

«Нет уж, игра не игра, а с голым задом, чтобы насмешить какого-то умника, который сейчас наблюдает за мной на каком-нибудь экране, помирать не стану».

Он с неохотой разлепил веки. Сначала встретился взором с преданно-грустными глазами шавки. А потом и с другим, насупленным и не особенно дружелюбным взглядом. Но вместе с тем каким-то светлым и пялящимся будто бы в самую душу. Принадлежал он той самой девчонке в сарафане, которая ринулась ограждать от неприятностей драгоценную собачью жизнь. Это именно она сейчас ухватила Денисову ногу так крепко, что едва не устроила мужской стриптиз посреди кипевшей вокруг сумятицы боя. Видать, снова решительно ринулась выручать псину. Скорее всего, первым пришедшим на ум способом. А это значило только одно – сейчас на авансцену должен был ворваться еще один непременный персонаж. И, едва успев подумать о няньке с саблей, Денис вскинул голову и увидел ее, несущуюся со всех ног. Прямо на него. Сильные руки ударили в грудь, вышибли из нее весь воздух – и повалили с ног. По инерции он успел схватить девицу в охапку, и вместе они так и хлопнулись в придорожную пыль. Только шавка взвизгнула. Да вроде бы еще что-то хрустнуло внутри.

– Какого лешего ты творишь?! – выдохнул он.

Но телохранительница не удостоила его не то что ответом – даже взглядом. Тут же донельзя заботливым коршуном она кинулась к своей подопечной, сгребла ее в охапку и, не отпуская драгоценную ношу, перекатилась к подножию плетня. По-волчьи зыркнула по сторонам, схватила взвизгнувшую девчонку и перебросила через хлипкий тын. Лишь после этого вырвала из ножен саблю и кинулась на подскочившего к ней поляка. Звонко звякнул металл, скупо засопели, чертя им вокруг себя режущие воздух узоры, фехтовальщики. И, надо сказать, деваха владела этой олимпийской дисциплиной отменно. Даже вроде бы теснила своего оппонента. До тех самых пор, пока он не догадался, что все-таки тяжелее и сильнее. И не подловил ее на чрезмерном сближении. Шаг вперед, едва заметный, но очень расчетливый тычок плечом, и дамочка свалилась прямо на тушу едва подергивающейся в придорожной пыли лошади. Следующим махом сабли поляк должен был добить фурию в пальто. Но Денис в совершенно идиотском и нерациональном порыве кинулся ей на помощь. Перехватил взметнувшуюся вверх руку с клинком, резким, плохо подходящим для вальса полуоборотом крутанулся на месте и швырнул несостоявшегося победителя сабельной дуэли под колеса повозки. Где его с готовностью пригвоздил к земле коротким копьем один из стражников. Который тут же переключился на другого поляка, набежавшего откуда-то со стороны гремящей железом свалки. Людей, желающих непременно умертвить коллегу по видовой биологической принадлежности, на этом цифровом батальном полотне набралось прям с избытком. Точь-в-точь как в реальной, будь она неладна, жизни.

– Справилась бы без тебя, – просопела, поднимаясь с земли, оружная девица.

– Очень сильно сомневаюсь.

– Ты ведь с ними? – Темные глаза на лице, которое можно было бы назвать приятным, кабы не обветренная его суровость, глядели максимально недоверчиво. Так, словно искали ответ на совсем другой вопрос – куда бы лучше воткнуть клинок.

– Если скажу «да», прирежешь?

Сказал и тут же пожалел. Нужно было просто сказать – да. Тогда бы никакие рудиментарные муки совести не помешали бы ей сделать ему «фаталити» и прочие «гейм овер». А так вышло, будто он трясется за свою шкуру и пытается торговаться.

Но брать слова назад было уже поздно. Такая побитая и облинявшая шавка, как он, похоже, интересовала дамочку даже меньше, чем ее настоящий блохастый аналог. К которому так не к месту прикипела ее малолетняя подопечная.

Тем более что нападавшие, похоже, брали верх. Замыкающие обоза поворачивали коней, пытаясь спастись бегством. Вдогонку им летели стрелы, грохотали разрозненные выстрелы. И лишь когда стало ясно, что победоносное завершение резни лишь вопрос времени, на поле боя горделиво выступил спесивый командир нападавших. Железный его воротник поблескивал на солнце так, словно был начищен специально для парада. Собственно, Денис не удивился, если бы он и впрямь, сидя в засаде, поручил кому-нибудь натереть его до состояния зеркала. Важный гусь что-то выкрикнул своим воякам и преисполненным горделивой спеси жестом указал зажатым в руке пистолетом на Дениса.

– Елена! – выдохнула воительница и тут же кинулась в другую от нападавших сторону. Туда, где оставила свою малолетнюю подопечную. Завидев ее маневр, главный поляк повел усом, снова поднял пистолет, и по тому, как прищурил глаз, стало понятно, что на сей раз собирается применить оружие не как дорогущую указку.

«Ну, уж нет! Я заставлю вас шлепнуть меня!»

Денис, едва девица прозвенела шпорами мимо него, тут же шагнул чуть в сторону, закрывая ее собой от пули. В последний момент физиономию вельможного пана исказила досадливая гримаса, рука чуть дернулась. Бахнул выстрел. Лицо ожгло чем-то горячим. С неимоверным облегчением Денис подумал, что мучения его в этом средневековом антураже, похоже, подошли к концу. И даже приготовился увидеть перед глазами «классический» темный тоннель и угадывающийся в его конце молочно-белый свет. В качестве символа выхода в «настоящее».

Ничего подобного.

Скула и ухо вспыхнули огнем, по шее на рубашку потекло что-то теплое. Хотя, откровенно сказать, он прекрасно понимал, что именно теплое может потечь из щеки, если ее разодрать чем-нибудь острым. Будь на месте этого косорукого павлина настоящий владелец пистолета, который вдолбил «хэдшот» в голову проводника, уж тот бы наверняка не промахнулся. Этот же, видать, пока не приноровил руку к новому оружию.

– Ломайте ему ноги, чтоб не ушел! – Раздосадованно махнув пистолетом, как капризный ребенок сломавшейся игрушкой, поляк, не глядя, бросил ствол назад. По крайней мере, этот расчет оправдался – дымящийся еще огнестрел со знанием дела перехватил толстяк. – Живым брать нехристя!

И тут Денис психанул. Промах усатой цапли его раздосадовал не особенно – ринувшиеся в его сторону трое вояк с перекошенными рожами всем своим видом гарантировали, что в очень скором времени исправят этот недочет командира. Но вопрос теперь встал другой – как именно. Покалечить, но ни в коем случае не убивать? Похоже, эта проклятая игра единственной своей целью полагала наиболее изощренное издевательство над геймером. Что бы он ни делал, как ни вертелся угрем, она всякий раз словно бы насмехалась над всеми этими стараниями.

Что жутко раздражало.

Первому набежавшему типу в похожей на берет шапке досталось больше всех. Ему Денис, уходя от замаха здоровенным тесаком, пяткой выбил колено из опорной ноги. Прямо из сустава. Не успел тот, захлебываясь криком, рухнуть на землю, как замерший посреди дороги голодранец уже уворачивался от замаха копья с длиннющим, как короткий меч, навершием. Уклонившись еще пару раз, он понял, что поляк старается подрубить ему ноги. Как, собственно, и было приказано. Еще один зашел сбоку, совершенно очевидно примеряясь садануть узким клювом топора куда-то в область ключицы. Денис дождался, когда он решится-таки обрушить свою кирку на предполагаемую жертву, и в последний момент, уходя с линии атаки, перекатился через голову. Топор с треском перерубил древко пики. Пользуясь замешательством копьеносца, «геймер» двинул ему кулаком в висок. Не дожидаясь, пока тот встретится с поверхностью земли, успел выхватить из ножен на поясе кинжал с деревянной рукоятью. Не особенно удобный, и уж конечно, не рассчитанный на то, чтобы отражать им молодецкие замахи топором. Благо шпаргалка в глазу работала прекрасно. Каждое движение противника она читала и предугадывала. Если, конечно, долю секунды можно включить в определение «заранее». Но Денис успевал. Пару раз этот мясник едва не оставил его без ноги.

Но в тот момент, когда Денис додумался, что проще всего в этой ситуации самому себе полоснуть по горлу и отправиться наконец домой, в глаза ему брызнула широкая струя крови. От неожиданности он отбросил нож и принялся утирать лицо рукавом рубахи. А когда стер с век жирные горячие капли, едва удержал содержимое желудка на полпути к горлу: «дровосек» стал короче на голову. Развороченное месиво на месте шеи еще жило и пульсировало, когда не терпящий возражений удар ноги требовательно пихнул обезглавленное тело на землю. А на его месте с окровавленной саблей в стиснутом кулаке возникла боевая нянька. С довольно странным, конечно, взглядом на педагогику и достаточно недоброжелательным взглядом на спасенного незнакомца.

– Хочешь жить – за мной.

И тут же развернувшись, фурия припустила к плетню, за которым не так давно укрыла свою подопечную. Исход баталии ее, судя по всему, волновал не особенно. Как, собственно, и мнение Дениса.

А он вовсе не хотел жить!

В том, разумеется, понимании, которое она вкладывала в свои слова. Можно было, конечно, хватануть любой из богатого выбора раскиданных вокруг предметов холодного оружия и организовать максимально урезанную по времени церемонию харакири. Но боров с заплывшими глазками и щеткой вислых усов уже перезарядил пистолет своему напыщенному командиру, а с другой стороны улицы с топотом и диким гиканьем приближался отряд вражеских конников.

– Живым! Живым брать! – снова завопил кривобровый шакал.

Мгновенно захотелось сломать ему пару костей. Желательно – на лице. Но позволить благодаря такому душевному порыву переломать ноги себе и продлить тем самым на максимально неизвестный срок мытарства по цифровым полигонам Денис, понятное дело, не собирался. Тем более что точно знал: это сатанинское развлечение, названное каким-то психом игрой, боль дублировала с наиболее поразительной идентичностью. Пожалуй, лучше всего остального, что воспроизводила по образу и подобию реального мира. Поэтому он, не отказав себе в удовольствии напоследок издевательски отсалютовать усатому индюку, ринулся следом за девицей.

Сзади громыхнуло. Пуля пролетела где-то совсем рядом, врубившись в ствол дерева в палисаднике. Кора брызнула пережеванными волокнами. Мгновение спустя топот копыт за спиной заглушил все остальные звуки, включая проклятия главного поляка, затихающий лязг сражения и стоны раненых. Денис одним плавным движением перемахнул через забор, вильнул в одну сторону, в другую, прыгнул в густые заросли малинника, перекатился через голову. Напрасной тратой сил, времени и здравого смысла все эти маневры не были – пару раз в том месте, где должен был секунду назад находиться беглец, воздух с жужжанием дырявили стрелы. А один короткий арбалетный болт с кожаными лопастями оперения гулко воткнулся в плотно закрытые ставни дома.

Обе беглянки улепетывали через разбитый за брошенным подворьем огород. И были уже довольно далеко от Дениса. Только две косы били на бегу по спинам. Не особенно добродушная нянька тащила за руку едва успевавшую семенить ножками за ее галопом сердобольную девчушку. Та упираться и капризничать теперь, похоже, не собиралась, но все равно не было похоже, что у них выйдет скрыться от погони. Особенно если учесть, что пара всадников уже мчалась по переулку меж дворами, стараясь перехватить дамочек у спуска к оврагу, что начинался сразу за огородом.

Получается, целью их была маленькая капризуля? Пусть даже трижды виртуальная. Цифровая не цифровая, позволить им ее обидеть Денис почему-то не мог. Пусть даже и против всякого здравого смысла.

Он заметил торчащие из-под прелой соломенной крыши сарая вилы. Вернее, как – заметил. Словно прочитавший его воинственные мысли прибор в глазу вычленил их из окружающего пейзажа и даже подсветил красным. Денис выхватил трезуб, над которым Посейдон посмеялся бы от всей души, одним движением. Оба конника, как назло, были в кожаных доспехах. Пробить такие даже нормальными вилами с железными зубьями – и то вряд ли получилось бы.

Но кони-то были без всякой брони.

Не говоря уж о том, что еще и ненастоящими.

Денис кинулся наперерез всадникам, которые летели по другую от него сторону приземистого тына, прыгнул на поленицу дров, уложенную в аккурат под забором – и, как заправский метатель копья, швырнул вослед полякам свой деревянный инвентарь. Конечно, в нормальных условиях он не поразил бы не то что движущуюся мишень – в сарай, что теперь остался за спиной, вряд ли б попал. Но кровожадный суфлер в глазу вычертил прекрасную траекторию и даже вычислил тот миг, в который и следовало метнуть не особенно олимпийский снаряд.

Игра ли тому была виной и, соответственно, связанные с ней условности, но – он попал.

Вилы не сумели пробить даже ничем не прикрытый круп лошади, не то что доспех. Но коняга-то ни в медицинских, ни в военных тонкостях не разбиралась. Поэтому, как только зад ее стегнула жгучая боль, тонко заржала и сломя голову кинулась в сторону. Прямо на свою четвероногую коллегу по преследованию. Сшиблись. Пусть даже неслись по узкой улочке не на всех парусах, столкновение получилось жестким. Одна лошадь кувыркнулась через голову, выбрасывая вопящего наездника из седла не хуже, чем из катапульты, а вторая всем весом налетела на кое-как прикрученные к низким столбикам горизонтальные жердины ограды и с треском снесла их, пробуравив в падении заросли бурьяна и крапивы.

Расправа длилась не долее нескольких секунд, но даже за это скромное время округа успела снова наполниться криками преследователей, выстрелами и свистом пуль со стрелами. Часть их металась по подворью, через которое убегал Денис, остальные наводнили проулок. Не собираясь больше надеяться на милость врага, Денис, пригнувшись, рванул к склону оврага. А еще успел мельком взглянуть налево, туда, где спускаться должны были его союзницы. Но их уже и след простыл.

Горнолыжный слалом, в котором вместо лыж по склону скользила задница, оказался тем еще развлечением. Корни деревьев, комья спрессованной земли, сухие ветки и прочий мусор – словно все дружно сговорились либо нанести скатывающемуся по ним организму как можно больше увечий, либо хотя бы сорвать последние портки. Он пытался притормозить стремительное нисхождение, хватаясь рукой за все, что под нее подворачивалось. А подворачивалась в основном крапива. Которая либо с готовностью хлестала широкими листьями по лицу, либо вырывалась с корнем. И в том, и в другом случаях обжигая руки. Миг, когда он наконец-то достиг дна оврага, растворился где-то на задворках сознания. Он просто лежал на спине в воняющей тиной грязи, упираясь ногами в поваленный трухлявый ствол дерева и вслушиваясь в журчание лениво бегущего где-то недалеко ручья.

В чувство его привели звуки погони. Кто-то, громко переговариваясь и переругиваясь, спускался чуть в стороне, где лог горбился куда более пологим склоном. Чертыхаясь под нос и натужно кряхтя, Денис воздел отчаянно упирающееся против такой несправедливости тело и пошлепал по склизкой жиже вперед. Ручей, что извивался меж стволов чахлых деревьев, как и подсказывал слух, был невелик и мелок. Правда, вода оказалось такой холодной, будто всю жизнь замедляла бег своих струй исключительно с той целью, чтобы стать льдом.

Беглянок, которые, по идее, рванули тоже в эту сторону, видно по-прежнему не было. И Дениса вдруг стало мучать смутное подозрение, что лихая рубака с черной косой поманила его за собой не случайно. А чтобы он, с непривычки ломясь от преследования, как раненый лось сквозь зеркальный сервант, увел погоню за собой. Они же вдвоем смогли бы под этот шумок улизнуть.

Предположение подтвердилось, когда, вскарабкавшись по противоположному склону оврага наверх, заметно в стороне от того места, где скатился на дно, он выперся прямо на ощетинившиеся пики конников, нацеленные ему в грудь. Выследить его никому не составило труда, и все хитрые заячьи петли, которые он закладывал по дну оврага последние минут двадцать, при здравом взгляде на действительность изначально результата могли принести ровно столько, сколько попытки медведя справить нужду в наперсток.

Первой мыслью Дениса при виде направленных на него железяк было облегчение. Кинуться на них – и дело с концом. Но прежде чем он успел нажать ребрами на ближайший остро заточенный «эскейп», копья поляков как по команде дрогнули и, словно нехотя, опустились чуть ниже. Замерли на уровне, где живот назывался уже по-другому, но еще не ногами.

Девах тоже поймали. Только очень далеко от того места, где настигли Дениса. Они вообще не собирались сигать в овраг, как и полагал Денис, намереваясь по-тихому слинять огородами да пустыми подворьями.

Глава 3

Поездка на дне тряской повозки – развлечение не из того разряда, которые хотелось бы повторить. Каждую выбоину на дороге – а вся дорога, собственно, только из них и состояла – Денис чувствовал уже и теми органами, которые в процессе болтанки на отшлифованных чьими-то задницами досках телеги участия вроде бы не принимали. Даже провалиться в беспамятство или сон не получалось – голова на обмякшей шее немедленно ударялась о высокий борт воза. Стянутые веревками за спиной руки он не чувствовал уже прилично давно, и так же давно ему не давала покоя мысль: если справить нужду прямо в штаны здесь, в игре, там, в реальной жизни, тоже обмочит портки?

Как долго длилась эта каторга, точно сказать он не мог. Ни кормить, ни поить его никто не собирался. А после того, как он кинулся на мечи поляков, едва его развязали, чтоб сходил отлить, не рисковали даже трогать. Так, попинали от души. Возможно, именно из-за этого он начал время от времени проваливаться то ли в глубокий сон, то ли, чего доброго, в обмороки. Хотя по здравому рассуждению эти черные провалы вряд ли были чем-то иным, нежели частью игры, обычной подгрузкой, когда персонаж перемещается из одной локации в другую.

Вынырнув из очередного такого темного омута беспамятства, первые секунды не мог сообразить, где находится и что вообще вокруг происходит. А когда наконец догадался, что какой-то бугай тащит его за ноги по дну телеги, стало уже поздно. Телега закончилась, и он со всего маху навернулся на землю, вниз головой. Связанные за спиной руки самортизировать падение никак не помогли. Только и успел, что стиснуть зубы, чтобы, чего доброго, не сломать их или не прикусить язык. Пока тряс головой и приходил в себя, его подхватили с двух сторон под руки и грубо установили вертикально. Чтобы не упал, конвоиры остались стоять с обеих сторон, вцепившись в руки и плечи крепкой хваткой. Впрочем, прислушавшись получше к ощущениям, Денис сообразил, что левую руку ему стиснули посильнее. Не иначе, с этой стороны его держал тот самый здоровяк с разбитой мордой в неопрятном пожеванном жупане.

Денис, конечно, не мог назвать себя специалистом в сфере лингвистики, но, на его взгляд, если кто из почтенного собрания, столпившегося вокруг, и мог зваться словом, явно составленным из двух – жопа и пан, – то как раз те двое, что стояли впереди, спиной к нему. Толстяк очень здорово подходил под данную формулировку за счет внешнего вида. Второй, чванливый ворюга, приказавший покалечить его, но ни в коем случае при этом не убивать, – благодаря внутреннему своему миру.

Сейчас, хвала небесам, оба не обращали на пленника ни малейшего внимания. Смотрели куда-то вперед. Точнее в сгущающихся сумерках определить было нельзя. Единственное, что можно было утверждать совершенно точно, – это то, что привал сделали на полузаросшей лесной дороге. Темные кусты и чахлые деревца обступили заброшенную колею так тесно, будто соревновались, кто быстрее сможет пустить побеги на самой ее середине.

Поначалу Денис принял этот звук за очередной порыв ветра, ворвавшийся в переплетенную гущу веток над головой. Но очень скоро из шороха неясного шума можно стало вычленить звуки человеческого присутствия: приглушенные травяным ковром шаги.

– Спаси Христос, добрые люди.

Голос говорившего вполне мог принадлежать и бабе, будь она достаточно солидна и дородна. К тому же угадывалась в нем некая хитринка, какую обрести может лишь человек, для которого плутовство давно стало призванием. Говор хоть и отличался от привычного Денису языка, но походил на родную речь куда больше, чем поднадоевшее уже польское квохтание.

– С чего бы это он тебя, еретика, спасать кинулся? – хмыкнул в ответ толстяк, как узнал Денис за время тележной тряски, что в этом мире именовалось путешествием, носивший фамилию Гловач.

– А ты с чего решил, что я к вам обращаюсь? Уж латинян-то от добрых людей отличать еще умею.

– Что ж тогда грех берешь на душу, торгуя с поганым людом?

– Так ить хвосты с рогами у вас пока еще не отросли. Подождем. Чем сегодня торгуем?

Толстяк мельком глянул на главного, будто молчаливо испрашивая разрешения на продолжение диалога. Тот, важно заткнув большие пальцы за уворованный пояс, горделиво вскинул свой клюв. Как будто искренне считал, что, не гляди он на человека непременно сверху вниз, то и разговор не состоится.

– Нужно доставить за стену пятерых, – коротко и, ясное дело, надменно процедил Торунский.

Прятавшийся в налившейся под деревьями тьме незнакомец присвистнул. Был он этой просьбой так озадачен, что даже отбросил осторожность и показал нос из тени. Тот, к слову, оказался мясист и изряден. Как и сам его владелец. Конечно, до размеров кабана Гловача ему было еще жрать да жрать, но двигался он, совершенно очевидно, именно в этом направлении. Хитрый прищур глаз скользнул за плечо поляков, остановившись на скрученном Денисе. Судя по тому, как шевельнулись комковатые ноздри на картофелине носа, дрогнули кустистые брови и выпятилась из неряшливой бороды верхняя губа, цена пленнику была назначена сразу же, и вряд ли размер ее мог порадовать продавца.

– Убить дешевле будет.

– Убить и без тебя могли.

– Чего ж не добили? Видно ж, что старались. Вон, ухо разлохматили. Чем это? Пулей, что ли? Совсем, панове, стрелять разучились?

– В тебя не промахнемся, – беззлобно проворчал Гловач.

– Да и моим людишкам в тебя особо метить не надо, – хохотнул бородач.

Незнакомец снова прошелся оценивающим взором по некондиционному лицу Дениса. И вновь остался недоволен увиденным.

– Давайте лучше погутарим за остальных четверых, – выдохнул он. – Меня вы сюда вызвали явно не заради этого доходяги.

– Какая тебе разница? Цену я менять не собираюсь, – холодно процедил ротмистр, стиснув ладонь на рукояти уворованного пистолета.

– Так и я тоже. Если, конечно, не окажется, что мне самому себе легче кол в задницу вбить, чем ваших людишек до места доставить. Рисковать я, знаешь ли, не любитель. Особенно когда попусту и на ровном месте. За-ради чьих-то барышей.

– Каких таких «чьих-то»? – пропыхтел Гловач. – Как раз для своих личных. Ты знаешь, мы платим всегда серебром. А коли не нравится оно тебе, найдем до него другого охотника. Слыхал я, что некоторые московиты со смолянами бойкую торговлю развели. Ночью выстреленные днем по городу ядра меняют на харчи.

– Брехня.

– Вот и поглядим.

Ночной гость помолчал, переминаясь с ноги на ногу. В подлеске за его спиной зашумела листва. То ли ночная прохлада тронула молодые побеги упругим дыханием ветра, то ли затаившиеся там люди напомнили переговорщику о своем присутствии. И общности интересов.

– Ладно, – сплюнул под ноги бородач, недовольно двигая бровями. – Показывайте остальных.

Толстяк развернулся и махнул рукой, подавая знак кому-то за спиной Дениса. Переругиваясь и позвякивая оружием, со стороны замершего где-то позади обоза двинулось несколько людей. Денис повернул было в ту сторону голову, но горилла Стась, мощный ровно настолько, насколько и тупой, пресек эту попытку на корню. Рванул за волосы, вернув начавшую поворачиваться голову в первоначальное положение. Не исключено, что просто любил насладиться теми моментами, когда появлялась возможность продемонстрировать свою власть. Моментами наверняка редкими. А может, просто выказывал таким образом отношение к пленнику. Если взять во внимание распухший нос, то ничего удивительного в такой неприязни, пожалуй, не было.

А вот чему Денис удивился по-настоящему, так это собачьему ворчанию. Не зычному и угрожающему, какое исторгает глотка здорового волкодава, а визгливому, словно заранее ожидающему ответа в виде пинка под зад.

– Тише, тише, Прошка. Никто тебя не обидит.

Девчушка, бросившаяся на защиту четвероногой доходяги в задохнувшемся от гари, пороха и крови безлюдном хуторке, и теперь продолжала покровительствовать псине. Судя по всему, даже кличку какую-то ей придумала. Несла блохастого на руках.

Спутница девчушки, уже без сабли на боку и с растрепанными волосами, на псину смотрела без какой-либо приязни. Хотя чему тут удивляться? Полонянка среди стаи сытых лишь прелестями войны гамадрилов… То, что кое-кто из них пытался утолить с ее помощью голод другого характера, можно было догадаться при взгляде на ее жупан. В предыдущую их встречу он был застегнут наглухо, до самого горла. Теперь ворот болтался, нескольких застежек не хватало. Не было видно и сапог. У кого из польских мародеров могла оказаться такая маленькая нога, что он позарился на женскую обувку, можно было лишь предполагать. Руки воинственной няньки тоже были стянуты за спиной. Что все равно не делало грудь хоть немного визуально больше.

В момент, когда Денис делал про себя именно это замечание, остановив взгляд совсем не на прекрасных глазах, она снова зыркнула на него. Что называется, ни раньше, ни позже. Такой холодной брезгливости, каким окатил его не особенно томный взор дамочки, мог бы позавидовать любой копрофил. И ведь не скажешь, оправдываясь, мол, ты не так подумала, я вовсе не хотел пялиться на твое хозяйство, ты вообще не в моем вкусе… Выдавив кислую полуулыбку, Денис едва дернул плечами, вроде как извиняясь. Пусть даже и не за что было. Но длинноволосую стерву этот примирительный жест почему-то лишь еще больше разозлил. И выразить свое осуждение она предпочла наименее женственным в представлении Дениса образом. Девица совершенно несимпатично скривила рот и плюнула в его сторону. Причем не как-нибудь там символически. Тугое ядро харчка едва не долетело до него, шмякнувшись в траву у самых ног.

– Мне такой верблюд без надобности, – тут же обратил внимание на ненадлежащее красной девице поведение бородатый. Разумеется, в попытке набить цену. – А если она и в меня начнет также слюни раскидывать?

– Если кто и начнет раскидывать слюни, то уж точно не она при виде тебя. Ты еще нам доплатить должен, что мы тебе такую справную бабу сбагриваем. Может, пока везешь, сумеешь уболтать на то на се…

Взгляд рекомой бабы немедленно переместился на спорщиков, и если б смекалистый конвоир не догадался удивительно вовремя накинуть ей на рот ладонь, то она б уж точно сказала, что именно сделает со всеми желающими поболтать с ней о том о сем.

– Ты где тут справных баб увидел, мил-человек? Ты ж не про эту вот погремушку с костями сейчас говоришь? У латинян все настолько плохо с харчами, что женок своих уж вовсе не кормите? Но я троих только вижу. Вы же про пятерых сказывали.

– С этим еще проще. Оставшихся двоих даже тащить не придется, – хмыкнул Гловач. – Я с вами пойду. И вот этот добрый воин. Зови его Стась.

* * *

Темный небосвод с хороводами звезд и равнодушно озирающей окрестности луной был чист и благостен. Крики ночных птиц да убаюкивающий шелест деревьев долгое время оставались их единственными спутниками. Конвоировали их строго и молча. Развязывать руки не стали ни Денису, ни воинственной его спутнице. Разве что поначалу попытались отобрать у сердобольной девчушки псину – вздумай та залаять, вся конспирация устремилась бы коту под хвост. Но собачья заступница при попытке насильственного расставания так заголосила, огласив писклявым голоском мирно спящую чащобу, что животину ей немедленно вернули обратно. Пусть лай в ночном лесу звучал бы не вполне уместно, детский рев был бы уместен куда меньше.

Когда вышли к берегу реки, за которым угадывалась темная громада стен средневекового города, и уселись на берегу в ожидании, видимо, плавсредства с той стороны, бородач с картофелиной носа подошел к Денису.

– Баш на баш, – объявил он вполголоса, косясь на перешептывающихся чуть в сторонке поляков.

– Чего? – Денис уставился на носатого так, будто ослышался. Вероятно, так оно и было. Особенно если учесть, что с него этот барыга поиметь ровным счетом ничего не мог. Все более-менее ценное содрано было поляками задолго до их встречи.

– Я вам жизню спасаю, ежли ты не заметил, – пояснил провожатый, таинственно понижая голос и продолжая пялиться на неповоротливую речную рябь, словно интересовала его сейчас исключительно она. – Не встрянь я, когда ваша страхолюдина принялась крыть почем зря моих людишек, они вам всем уже потроха бы повытаскивали.

– И тогда ты ими бы набил свои карманы вместо денег?

Носатый недовольно насупился, перевел взгляд на реку. От нее на берег наползал туман, лохматыми серыми клочьями обволакивая заросли камышей. Приглушенный плеск вялых волн, лениво набегавших на песок, мерно убаюкивал. В зарослях возилась какая-то живность. Со стороны леса доносилось приглушенное то ли расстоянием, то ли густой листвой уханье да нашептывал что-то ровный шум деревьев.

– Лады, давай прямо, – пошел на второй заход допроса контрабандист. – Я же вижу, что ты с этими девахами людишки не простые. Мне бы знать, насколь…

– Чтобы никто из обиженной родни не принялся искать одного ушлого проводника, который помог умыкнуть их кровинушку?

– То уж мои заботы, для чего.

– Ну, тогда иди поинтересуйся у тех двух: толстого да переростка. Они уж точно знают.

Носатый зло стиснул рот, отчего борода вокруг рта вздыбилась и собралась в кучу. Перевел взгляд на пленника, и ничего доброго в узких провалах его глаз Денис не прочел.

– Я ведь могу тебе и башку оттяпать. Эти двое не успеют подбежать.

– То есть не дал выпустить мне кишки своим людям только для того, чтобы лично оттяпать башку? Да еще и остаться при этом без барышей? Что ж, сделай одолжение.

И Денис покорно опустил голову, подставляя затылок под потенциальный удар саблей. Но взвизга вынимаемого из ножен клинка так и не дождался. Когда снова поднял лицо, барыга все так же неотрывно глядел перед собой, словно больше всего на свете его занимало то, что могло с минуты на минуту вынырнуть из невесомо качающегося над водой белесого марева.

– Давай так, – выдохнул Денис. – Я тебе скажу все, что знаю, а ты за это воспользуешься своим ножиком по назначению.

– Это как?

– Воткнешь его мне в ребра, чего непонятного? Или ты только хлебушек им резать привык?

– Не понял, – вылупился на пленника бородач. Видать, предпринимательская жилка, которая вряд ли занимала менее двух третей его тучного организма, никак не могла принять такую постановку вопроса.

– А ты подумай.

Думал картофеленосец долго. Шевелил бровями, хмурился, теребил конец пояса, чесал бороду. В конце концов, покосился на женскую часть их экспедиции. Мелкая ее половина знай себе наглаживала устроившуюся на коленях шавку, а неадекватная – активно терлась щекой об остро встопорщенное плечо, стараясь сдвинуть перетянувшую рот повязку.

– Верный, значит, да? – озадаченно пожевал он губами. – Выходит, не ошибся я. Гусыни эти – какого-то знатного полета птицы, раз уж холоп ихний готов за них без разговоров шею под меч класть…

Он покосился на поляков, похоже, почуявших неладное. По крайней мере, они перестали шептаться и начали с подозрением приглядываться к назревающему под их носом заговору. И правильно делали. Потому что шестерни в голове провожатого завертелись именно в эту сторону.

– Сколько посулите, коль отпущу? И провожу, куды скажете. За отдельную, ясный день, плату.

– Тьфу! – громко и очень отчетливо разнесся над берегом реки очередной плевок боевой подруги не адекватности. Он стал последним усилием в деле избавления от повязки. Поляки, конечно, кинулись устранять возникшую аварийную ситуацию – крик истерички взвился так, что где-то в камышах, невидимые за молочной дымкой тумана, испуганно забили крыльями по воде утки. – За отдельную плату?! Да если ты, клоп, узнаешь, против кого пошел, сам заплатишь, лишь бы тебя побыстрее четвертовали, гниль болотная! Потому что плата, которую ты и впрямь заслужил, будет пострашнее…

Пострашнее чего, договорить она не успела. Стась, то ли из-за несоответствия во временных эпохах, то ли просто из-за своей деревянной тупости незнакомый с принципами джентльменства и прочего рыцарства, натянул намордник на место. Правда, было уже все-таки поздно. Напуганная криком, собака вырвалась из рук девчушки и огласила берег заливистым лаем. А ее спасительница немедленно принялась реветь. Не менее громко и пронзительно. А самое главное – их проводник услышал то, что и хотел услышать.

– Эй, – окликнул от опушки один из сторожевых бородача. И, придав себе вид максимально таинственный, прижал палец к губам. Как будто без него никто не понимал, что вся их конспирация при таком звуковом сопровождении может пойти прахом.

И тут бородач подал ему какой-то знак в ответ. Что-то показал на пальцах. Судя по тому, как мгновенно напрягся караульный и принялся коситься на своих соратников, оценивая, насколько жест этот заметили и они тоже, что-то он явно значил. Понял это и Гловач. И среагировал мгновенно. Взвизгнуло выхваченное из ножен железо. Проводник еле успел отпрянуть, отскочив в сторону берега, поскользнулся на рыхлой влажной земле – и, матерно вскрикнув, свалился в прибрежные камыши в треске сухих стеблей и плеске воды. Мгновенно развернувшись, толстяк выхватил из-за пояса пистолет, направил его в сторону рванувших к ним контрабандистов. Один тут же присел на колено, вскидывая тяжелый арбалет. Другой скользнул за дерево, одновременно выдергивая из колчана стрелу. Остальные, из оружия у которых были только топоры да копья, бесшумными силуэтами скользнули в кучерявую темень кустов. Либо дали деру, либо, напротив, имея уже за плечами подобный опыт неудачных переговоров и полетевших кувырком вылазок, затаились до удобного момента.

– Хватай ребенка! – бросил Гловач Стасю, который, тоже выхватив свой широкий клинок, бешено пучил глаза на бывших союзников, не решаясь кинуться на них – с его-то габаритами он был для обоих стрелков превосходной мишенью. Может, в шевелении извилинами здоровяк не слыл специалистом, но уж в деле моментального и максимально оперативного отклика на четко поставленный приказ с ним, наверное, мало кто мог поспорить. Девчонка коротко пискнула, когда он подхватил ее под мышку и припустил вдоль берега. Мелкая брыкалась, изворачивалась, дрыгала руками и ногами, ни на секунду не затыкая писклявый фонтан рыданий. А по пятам за своей покровительницей и ссутулившимся поляком, который, видимо, решил, что втянутая в плечи голова создаст неудобство для прицеливания, с нудным и надрывным лаем семенила лохматая крыса семейства собачьих.

Гловач, беглым взглядом заплывших глаз оценив маневр отступления своей подручной гориллы, цепко глянул на двоих оставшихся валяться на земле пленников. Не нужно было обладать запредельной проницательностью, чтобы понять – в сложившихся обстоятельствах перед ним встал выбор, кто из них может оказаться более ценен. Волочь разом обоих явно не представлялось возможным. Телохранительница, судя по всему, пришла к аналогичному выводу. Ругнувшись сквозь стягивающую рот повязку, она перекатилась на бок, встала на колени и, одним махом вздернув себя на ноги, припустила следом за Стасем. Со связанными за спиной руками бег выходил далеким от олимпийских эталонов, а крыльями развевающиеся полы жупана в любой миг могли стать причиной падения. Но верную няньку, похоже, занимали только рев удаляющейся в неизвестные перспективы воспитанницы и вероятность потерять ее из виду. Или – из жизни. Тугой хлопок тетивы – и басовито прогудевшая где-то над Денисовой головой стрела сбила улепетывающего великана с ног.

Вскрикнули сразу все. И девчушка, кувыркнувшаяся куда-то в медвежьих объятиях поляка, и ее пестунья, грохнувшаяся на колени то ли от отчаяния, то ли запутавшись-таки в длиннополом «пальто», и даже Гловач. Привычная отожравшаяся деловитость на его лице сменилась выражением крайней степени досады.

Правда, Денис не смог бы сказать точно, сумерки ли это сыграли с его зрением оптическую шутку или нет, но ему показалось, что короткий болт самострела, клюнув в ссутуленную спину громилы, вовсе не продырявил ее, а отскочил куда-то в сторону. Правда, о вопросе излишней фантастичности происходящего он позабыл тут же. Спрятавшийся за дерево лучник выгадал-таки момент и выпустил в продолжавшего бестолково торчать во весь рост десятника стрелу. Тонко пропев свистом оперения, она угодила поляку точно под изящно закрученные неприхотливыми узорами планки галунов. По задумке лучника, стрела должна была продырявить ему живот, разодрав кишечник.

На долю мгновения Денис даже пожалел поляка.

До того самого мига, как стрела, треснув у железного наконечника брызгами щепок, отлетела от толстяка, словно от железного дровосека из сказки.

– Да завалите ж его!

Мокрый, с вымазанными землей штанами и изгвазданным зеленоватой ряской зипуном, как наиболее уродливая русалка, выбрался из прибрежных топей проводник.

Возившийся до сих пор с перезарядкой арбалетчик вскинул наконец оружие к плечу и, даже не особо прицеливаясь, дернул за спусковую скобу. Расстояние между ним и Гловачем вряд ли составляло более трех десятков шагов, и промахнуться по такой максимально удобной по габаритам и минимально подвижной по комплекции мишени было сложно. Он и не промахнулся. Басовито прогудев в загустевшем от напряжения ночном воздухе, болт врезался точно в середину груди поляка. Но звука перерубаемых костей и треска рвущейся плоти Денис снова не услышал. Только непонятный короткий металлический звяк. Будто Гловач и вправду вдруг превратился в металлическую болванку. Правда, эффект выстрел в упор все же возымел. Досадливо крякнув, десятник грохнулся всеми своими полуторацентнеровыми потрохами на задницу, выронив из рук и саблю, и пистолет.

На месте обоих стрелков – и того, что прятался за деревьями с луком, и того, что вертел ворот арбалета, переводя очумело неверящий взгляд со своего оружия на невредимого толстяка – Денис следующую стрелу непременно послал бы поляку в голову. Едва придя к такому выводу, он решительно оттолкнулся от земли и кинулся наперерез предполагаемой траектории полета оперенной смерти.

Но и в этот раз нажать на «эскейп» методом самопожертвования не вышло. В конце концов, у этих молодцев не было оптических прицелов. Выпущенная из лука стрела прошла мимо, юрко врубившись в приречные заросли.

До слуха донеслась возня с той стороны, куда дернул Стась. Кто-то очень настойчивый и явно стервозный пытался отобрать у кого-то другого заходящегося в реве ребенка. Не иначе вгрызаясь зубами – Денис не припоминал, чтобы неаппетитная в глазах местных знатоков женской красоты деваха освобождалась от пут.

– Все! – продолжал вопить с берега носатый. – Все сюда! Не будет он стрелять! Ему нельзя себя выдавать!

Можно подумать, эти вопли, разносившиеся далеко над берегом, не привлекали никакого внимания.

Рассудив, видимо, точно так же, Гловач ругнулся в усы, встал, с кряхтеньем потирая ушибленную арбалетным болтом грудь. А потом удивил. Едва из утопленной в ночной темени чащи, топоча и с треском ломая подлесок, выметнулись остальные провожатые, толстяк пошел им навстречу. Арбалетчик успел взвести свою стрелковую шарманку и вскинул ее навстречу грузному десятнику. Он даже ухмыльнулся, предвидя миг своего неминуемого триумфа: доковылять до расстояния рукопашной рубки кабан никак не успевал.

И тогда он сделал то, что действительно успевал.

Каким-то усталым жестом поднял руку с зажатым в ней пистолетом. И нажал на спуск. В дремотных сумерках оглушительно грохнул выстрел. Прежде чем уносимый ветром пороховой дым нехотя уплыл к реке, мешаясь, истаивая и растворяясь в космах белесой дымки тумана, Гловач подскочил к завалившемуся навзничь стрелку и выдернул из его рук арбалет. Лучник, который, видимо, после криков проводника тоже решил, что таиться смысла не имеет, и вынырнул из своего укрытия, стрелу пустить все же успел. Но вышло у него это как-то излишне заполошно. Испуганно ткнув неубиваемого поляка в плечо, стрела срикошетила в сторону, понуро булькнув в лужу. Вместо того чтобы решительным и точно рассчитанным движением выудить из тула следующую, лучник вдруг решил снова кинуться в заросли. Собственно, добрался он до них вполне удачно. Но все-таки не совсем так, как хотел. Гловач разрядил арбалет точно меж его лопаток. И когда незадачливый беглец рухнул в кусты с торчащим из спины болтом, всем стало ясно, что в этой провальной для проводников дуэли дело было вовсе не в бракованности их стрелкового оружия.

Первый налетевший на Гловача копейщик метил широким жалом пики поляку в живот. А когда тот дернул коротким кордом в попытке отвести этот удар, нападающий, словно того только и ждал, выбросил острие резко вверх. Оно с треском рвущейся ткани и все тем же коротким металлическим лязгом пропороло жупан на груди, но заставило при этом толстяка разве что пошатнуться. Резкий мах заточенным с одной стороны клинком сверху вниз, поворот, пируэт – и рука копейщика в густых брызгах отлетела в одну сторону, а тело, захлебываясь кровью из развороченной шеи, в пляске диких корчей завалилось в другую. Следующий провожатый если даже и перетрухнул, то вида не подал. Потому что торчащие из кустов и загребающие землю в последних судорогах ноги лучника были очень наглядным напоминанием, что этому толстяку спину лучше не показывать. Этот тип в неловко насаженном на кучерявую башку колпаке и латаном-перелатаном кафтане явно с чужого плеча принял во внимание неудачные попытки своих побежденных товарищей. Вместо того чтобы кидаться в бой сломя голову, он принялся аккуратно размахивать топором на длинной ручке, явно намереваясь подрубить противнику ноги. Они вроде не выглядели закованными в какую-то неведомую и непробиваемую броню. Гловач этого не видел, но Денис заметил, что со спины щекастого польского десятника, который от навалившейся на него физической деятельности уже начинал тяжело дышать, стали обходить еще двое недоброжелателей. И решил, что не станет предупреждать одутловатого фехтовальщика о нависшей угрозе. В конце концов, новые действующие лица были не в курсе его стараний по выходу из виртуальной реальности посредством самоубийства. Может, в отличие от поляков они не станут его калечить, завершив мытарства по цифровым стежкам-дорожкам милосердным снесением башки.

– Осторожно! – завопил от берега, словно подслушав мысли пленника и с явной издевкой решив похоронить его надежды, бородатый проводник. – Сзади!

Не успел Денис удивиться, с чего это носатый решил помочь рубящему его людей десятнику, как выяснилось, что предупредить-то он как раз пытался своих людей. Денис лежал в высокой траве так, что никак не мог увидеть Стася, подбежавшего с тыла к двум крадущимся к Гловачу головорезам. Хотя как можно было не заметить несущуюся вдоль берега скалу комплекции баскетболиста? Разглядел во всей красе эту ощерившуюся образину он лишь тогда, когда великан шумно выдохнул, косо махнув широким у основания и суженным к острию тесаком. Оба нападающих как по команде выгнули спины в мучительной судороге. Видать, излишне ретивый дуболом рубанул обоим по позвоночнику. Правда, выяснять у них причины недомогания здоровяк не стал. Одному полоснул по рукам, которые тут же выпустили странного вида копье, больше напоминающее косу, а второму что есть сил долбанул рукоятью по голове. Этот сполз на землю бесшумно. В отличие от второго, который принялся кататься в траве и орать дурным голосом. Дровосек, что размахивал топором перед коленными чашечками пузана, отвлекся на эти вопли, и Гловач тут же рубанул его по ноге, ушел в пируэте в сторону, позволяя оппоненту грохнуться на одно колено, и, скупо махнув чуть закругленной полосой стали, перерубил ему основание шеи вместе с ключицей.

Остальные двое вооруженных молодчиков доходяжной наружности молча переглянулись и как по команде кинулись обратно в лес. Стась рванул было за ними, но десятник остановил его недовольным окриком. И указал вымазанным темными неряшливыми потеками клинком в сторону трясущегося проводника. Тот, растерянно таращась, пятился назад, похоже, даже не замечая, что уже по колено вошел в воду. Когда жираф в польском жупане схватил его за шкирку, он даже хлопнулся на задницу, подняв громкий плеск и едва не уйдя с головой под воду. Громила, вытащив на берег поскуливающего «экскурсовода», швырнул его к ногам десятника. Как гордое свидетельство триумфальной и безоговорочной победы. На которое, впрочем, пузатый едва взглянул.

– Где девки? – строго вопросил он здоровяка.

– Там, – лениво ткнул тот пальцем за плечо. – Из одной дух выбил, чтоб не кусалась, другую к ней привязал.

– Надеюсь, не из княжьей дочери дух-то выбил?

– Не. Из той, жердины страхолюдной.

При упоминании княжьей дочери валяющийся в ногах Гловача проводник застонал раненым зверем еще протяжнее и, похоже, окончательно лишился присутствия духа. А заодно и каркасных свойств скелета – совершенно обессиленно он стек в траву. Собственно, упоминание подобной августейшей особы должно было нагнать жути и на Дениса тоже. Если бы все эти интриги не занимали его гораздо меньше, чем вопрос о поисках таблички с надписью «Выход» из всех этих игр.

Поэтому он с легкостью отмахнулся от назойливой мысли о том, первом проводнике, который притащил его в эту виртуальную мясодробилку. Ведь до того, как количество его глаз сократили в два раза, он пытался торговать с поляками информацией о том самом обозе, который они поджидали в хуторке. Получалось, и они знали, кого именно повезут в нем, и он тоже? Но разве могла у него быть с ними какая-то связь? Кроме, разумеется, их пули в его голове?

Размышления прервали ставшие особенно жалобными всхлипы где-то утопившего в этой реке свой независимо-насмешливый тон проводника. Гловач неспешно вытер темные потеки на своем корде о его кафтан и лишь затем поглядел ему в глаза. Поигрывая при этом клинком, словно в нерешительности от того, куда же лучше его поместить – в ножны или в брюхо скулящего предателя.

– Сейчас прибудет плот. Отклик на пароль знаешь только ты. Либо говоришь, либо я начинаю отрубать от тебя по маленькому кусочку и заставлять жрать это.

– Так, может, и этого, – словно над хорошей шуткой хохотнул Стась, указывая на Дениса, – тоже нашинковать помельче?

– Нет. Этот еще нужен.

– Да на кой черт?

– А ты бы сам, остолоп, не хотел бы узнать, где он взял такой добрый доспех, от которого и пули отскакивают, и пики продырявить не могут? Ведь если бы ротмистр не велел нам под жупаны надеть кольчуги этих двух московитов, нас бы холодных уже отправили в Днепр на корм рыбам.

Валяющийся в траве Денис, глядя на поляков снизу вверх, усмехнулся не самой приветливой из своих улыбок:

– И как же вы смогли в них втиснуться?

Запал нервного напряжения Гловач, видимо, целиком и полностью погасил в отгремевшей только что стычке, а потому на прямое оскорбление даже бровью не повел.

– Не стали застегивать ремни по бокам. Так что, можно сказать, нам все равно крупно повезло. Ткни любой из этих продажных тварей нам под руку стрелой – и как знать, может, тебе бы уже и удалось кого-нибудь из них уговорить укокошить тебя. Ты ведь именно этого добиваешься всю дорогу?

Денис встретился глазами с заплывшим прищуром десятника. Тот, хмуро посмеиваясь, накручивал на палец мочалку своего уса.

Стянутых за спиной рук Денис не чувствовал уже давным-давно. Но, кряхтя и пыхтя, сумел без их помощи поднять тело в сидячее положение. И снова померялся взглядами с поляком.

– Слушай, раз уж ты такой догадливый, чего тебе стоит меня прирезать тут по-тихому? Нужны вам только эти две девахи. Или даже одна. Та, которая какая-то княжна. А моими доспехами ты пользоваться уже научился.

– Оно так. Для Стася. Меня же, когда вижу такие вот загадочные вещицы, ужасно начинает разбирать интерес, откуда они взялись, как работают и где можно набрать побольше подобных штуковин. А еще лучше – как научиться их делать.

«Что-то с этой игрой все-таки не так, – нахмурился Денис. – Какая ж это подлинная историчность, если нас нарядили в непробиваемые доспехи?»

Гловач его молчание истолковал по-своему:

– Молчишь? Что ж, сейчас прибудем в Смоленск, и там я уж найду умельца вытягивать из людей секреты. Вместе с кишками и жилами.

Из глубин нависшего над липкой рябью речных волн туманного марева будто бы послышался приглушенный плеск. Потом еще раз и еще. Примерно через равные промежутки времени. На спонтанные накаты речных вод на прибрежный песок мерный звук этот не походил.

– Кажется, за нами прибыли. Что, христопродавец поганый, говоришь, знаешь ответ на пароль? Хочешь жить – говори. Эй, Стась! Как погрузишь всех на плот, дуй обратно к пану ротмистру. Скажешь, дело сделано.

Глава 4

Когда с головы стащили мешок, помогло это не особенно. Если с чехлом на голове ноздри забивал разве что запах прелого овса, сквозь который время от времени пробивался то терпкий дух речных заводей, то едкий дым, намешанный на вони пороха, то без этого самобытного фильтра мигом навалился смрад безнадеги. Город явно доживал последние дни, держась за жизнь уже даже не упрямством или героизмом, а скорее силой привычки, в которую вошли и то и другое. Серые тени людей, снующие по обугленным погостам улиц. Зияющие провалами крыш, окон и судеб погибших в них хозяев дома. Разобранные то ли на дрова, то ли на оборонительные нужды деревянные мостовые, без которых дороги превратились в смердящие лужи с кружащими вокруг канав полчищами мух.

Они свернули в переулок. Дорога здесь была укатана тяжелыми возами и размочалена копытами лошадей так, словно по ней каждый день туда-обратно сновала вся Золотая Орда. Вела она к кряжистому терему. При взгляде на него сразу становилось понятно, что главную заботу в жизни его хозяина можно описать одним словом – оборона. Пустая напыщенность или тонкая, а оттого всегда беззащитная красота его, похоже, занимали мало.

Их уже ждали. Охая, причитая и всплескивая руками, к малолетней пленнице тут же ринулся многоголосый бабий клубок. Скатился он с крыльца, что вело куда-то в левую часть хором, как будто русский народный хор – со сцены. Денис подумал, что их малолетняя попутчица от такого водопада внимания растеряется и, чего доброго, опять разревется. Но она удивила. С таким видом, будто ничего другого и не ждала, величаво позволила подхватить себя этому бабьему водовороту и утащить в сторону терема. Лишь у самых ступеней пискляво распорядилась, передавая кому-то собаку, чтобы ее накормили и ни в коем случае не вздумали обидеть. Потом-де проверю. Псина, впрочем, по обыкновению смотрела на любую ситуацию скептически и, как только почувствовала чужие руки, мигом взбеленилась, заворчала, принялась извиваться отчаянным угрем. А когда наконец ее от греха подальше отпустили, шлепнулась на землю, взвизгнула и метнулась, стремительно семеня короткими култышками, под какую-то телегу. Откуда принялась раздраженно и раздражающе лаять.

– Псаря кликните, пущай изловит! – вскрикнул кто-то из ансамбля нянек. Впрочем, видно было, что никого судьба дворняги не заботит и носиться ни с ней, ни за ней никто, скорее всего, не станет. А мигом преобразившаяся в важную барыню сердобольная девчуха, степенно взойдя на крыльцо, окруженная, по всему видать, привычным частоколом заботы и подобострастия, авторитетно развернулась и весомо отдала очередное распоряжение:

– Ярина, смени платье, вымойся и можешь пока отдохнуть. Как будешь нужна, пошлю за тобой.

Амазонка с растрепанной косой низко поклонилась и не разгибала спину, пока не хлопнула тяжелая дверь за последней нянькой.

– Извиняйте, ваша светлость, но баньку для вас затопим в другой раз, – недобро хохотнул кто-то из стражников. – Пока немытыми в порубе посидите.

– Ага, – под злые смешки подхватил другой, косясь на туго обтянутый длиннополым жупаном зад пленницы. – А платье можешь прям здесь начать менять. Заодно посмотрим, откуда у чертей хвост растет.

Удар получился хорошим. Прямо-таки добротным. Стервозная нянька разогнула из поклона спину и, продолжая движение, воткнула низ ладони в нос хохмача. Тот, хрюкнув, бухнулся на задницу. Из разбитого носа на усы обильно хлынула кровь.

– На свой пятак сначала глянь, хрюкало, – зло процедила цифровая склочница.

Остальные стражники шутку не оценили. Навалились, сбили с ног, воткнули лицом в землю и даже угостили парой добротных зуботычин и увесистых, если судить по размеру сапог, пинков.

– Где вожжи? Вяжи ее, гадину! – сопел один из давивших к земле фурию экзекуторов.

– Да кто додумался ее развязать? – пыхтел другой.

Денис, усмехнувшись, глянул на Гловача. Идея освободить пленников от пут пришла именно в его голову. Деться им-де во враждебном городе некуда. Явно просчитал не все аспекты и причинно-следственные связи такого человеколюбивого поступка. Поправку на стервозность и неадекватность некоторых персонажей внести определенно позабыл.

– А ты чего лыбишься? – напустился на Дениса один из тех стражников, который не принимал участия в экзекуции, но сделать это явно хотел. Его ротовая полость недосчиталась двух передних зубов, поэтому вместо «чего» и «лыбишься» он просвистел «сего» и «лыбисся». – Сисяс с бабой своей веселисься будесь харей в дерьме.

– Она не со мной, – усмехнулся Денис, демонстративно убирая руки за спину. – Вы тут, ребята, сами меж собой разбирайтесь. Своими виртуальными способами. Давайте-ка пиксели отдельно, люди отдельно.

Стражник поглядел на конвоируемого, озадаченно хмуря лоб и двигая рыжими бровями. Потом кивнул тому, что стоял по другую от пленника сторону:

– Сего он казет?

– Да ляд его поймет. Собачится навроде. Только по-мудреному как-то.

– Эт нисе, ся отусим. – Обидчивый с готовностью потянул из-за голенища сапога плеть на короткой рукояти. Что Дениса вновь не порадовало. Походило на то, что в этом растреклятом виртуальном мире все было запрограммировано на то, чтобы покалечить его, но ни в коем случае не отправить в лучший – в прямом смысле этого слова – мир.

– А сабля у тебя для красоты висит? – кивнул пленник на рекомый исторический артефакт. – Думаешь, если бабой родился, так она заменит то, что у мужиков обычно под пузом болтается?

– Да я тебя ссяс! – взревел рыжий, отбрасывая в сторону плеть и хватаясь за потертую рукоять клинка.

Гловач, в очередной раз следовало отдать должное его проворности, выхватил корд из ножен одним плавным движением. Видимо, заученным куда лучше, чем «Отче наш». Потому что вышло оно столь быстрым, что стражник еле успел уклониться от внезапно возникшего прямо перед носом острия. А клинок его замер на полпути из ножен.

– Не тебе, смерд, пленных решить, – зло щуря маленькие свинячьи глазки, весомо обронил он. И обвел всю честную компанию колким взглядом.

Что характерно, те не стали бросаться на него. Отступили. Один даже, нерешительно сдернув с башки шапку, виновато поклонился. Но, разумеется, не тот, в отношении половой принадлежности которого высказал сомнения Денис.

– Ты бы, пан, полегсе сабелькой махал, – недобро оскалил свой щербатый частокол стражник. – Мы тут не станем терпеть насмески от тех, кто город третий год морит. И тех, кто им не месает того делать, набивая свои брюхи, пока мы тута с голоду пухнем, такозе не станем.

– Стоять! – голос прозвучал ровно и требовательно. И не сказать чтобы громко. Тем не менее оказался выше всей суматохи. Его обладатель решительно считал шагами ступени, спускаясь с высокого крыльца.

– Не думал я, воевода, что людишки твои на подданных его величества короля Польши Сигизмунда бросаться начнут. – Гловач сопел так недовольно, будто узнал, что чревоугодие – это все-таки грех и он сегодня исчерпал свой жизненный лимит на пропитание.

– Короля Польши и Литвы, – спокойно поправил вельможа. – Они такие же его поданные, как и ты. Не стоит о том забывать. Впрочем, смоляне уж склонны думать, что король и сам о них давно позабыл. Вот и ярятся.

Вся тонкая горделивая стать выдавала в нем человека исключительно высокого сана. Который привык движением пальцев решать судьбы людей. Глаза смотрели из-под карниза нависшего лба холодно и колко. Упрямая челюсть с аккуратно стриженной бородой, в которой вились седые пряди, выдавалась вперед. И хотя наряд его никак нельзя было назвать нарядным – выгоревший на солнце кафтан, небрежно наброшенный на узкие плечи поверх белой рубахи, – вряд ли его можно было бы спутать с простолюдином. Таким, как тот же рыжий свисток, например.

Сановник приблизился к замершей посреди двора своре людей. Чуть заметно кивнул. Дениса тут же бухнули на колени перед вельможей. Один из предпринявших этот маневр служивых сгреб пленника сзади за волосы, задрал лицом вверх. Видимо, чтобы хозяин сих мест мог насладиться редкой красоты картиной опухшей от побоев рожи.

– У него что, ухо прострелено? Надо же. На вершок в сторону – и все. Счастливчик.

– Да уж конечно, – уныло пробурчал Денис. И тут же получил дичайшей силы удар по почке. А когда тело скрутило рвущей жилы судорогой, второй молодец всадил ему кулак в живот.

«И почему эти скоты не сделали свою игру от третьего лица?!» – мелькнула полная досады мысль.

Не обращая внимания на корчи и судорожные вздохи полоняного, пытавшегося проглотить боль и утихомирить сбившееся дыхание, хозяин терема поворотил лобастую голову к Гловачу.

– Что за собаку ты притащил на мое подворье?

Десятник невольно покосился на коротконогую доходягу, которую они тащили с собой от того злополучного хутора, а теперь осторожно кажущую мохнатый свой нос из-под крыльца терема. Хотя, конечно, он и понял, что речь в данном случае идет вовсе не об этом блохоносце.

– Вражий послух, скорее всего. Вышел к нам в том самом месте, где мы ждали… обоз. Появились будто бы ниоткуда. Двое. Второго пришлось убить.

– А этого-то на кой ляд сюда приволокли?

– Потому как они знали, кого именно мы ждем.

– Что? Московиты – знали?

– И предложили нам свою помощь.

Теперь этот чопорный умник уставился на Дениса совсем иным взглядом. В нем читалось что-то среднее между удивлением и прозрением. Что само по себе, конечно, было приятно. И тем не менее Денис понятия не имел, о чем эти двое тут толкуют.

– Вы предложили помощь в поимке княжьей дочери? – впервые снизошел до прямого обращения к коленопреклоненному пленнику хозяин терема.

– Лично я ничего никому не предлагал.

Удар по почкам. И следом – под дых.

«Повторяются, боты чертовы», – снова бессильно повиснув на руках экзекуторов, хмуро подумал Денис.

– Пока не кликнул палача, спрошу еще раз: с какого рожна вам помогать врагам в поимке дочери одного из своих же князей? Откуда, бесово семя, вы прознали о наших планах? И зачем вам было нам помогать?

– Я просил только об одном, – продышавшись, захрипел Денис. – Отправить меня вслед за моим напарником туда, где ваши рожи я уж точно бы никогда не увидел.

На этот раз удар искусственный интеллект порадовал разнообразием. Удар пришелся в челюсть. Зубы гулко клацнули, а мозг начал что-то видеть и соображать лишь тогда, когда глаза показали ему растертые в труху на бледном небе перистые облака. Еще спустя пару секунд до него стал доходить смысл мирно текущего над ним разговора.

– …не могли, что ли, допросить как следует? – властно нудел воевода. – Огонь разводить разучились? А может, ручки замарать побоялись?

– По лесам рыскать мы так привычны, что ручки давно изгваздать не боязно. Но этот христопродавец – с ним что-то явно не так. Не знаю, чего он знает и каким пням молится, но все время, пока везли его сюда, так и норовил на меч кинуться. И даже здесь людишек твоих специально подначивал, чтобы порешили его.

– Н-да… Действительно странно. Это что ж, он знает нечто такое, что предпочитает умереть, чем проболтаться? Что ж. У меня есть люди, которые умеют развязывать язык. В поруб его!

– А бабу? – словно сам удивившись своей храбрости, нерешительно подал голос рыжий.

– Туда же, – небрежно махнул рукой воевода, разворачиваясь. – Пусть начнут без меня.

«Что? Пытки?! – орал Денисов внутренний голос. – Да какой извращенец вообще догадался это вставить в игру?! В игру! Ну уж нет! С меня хватит!»

Мигом подобравшись, он рванул вверх, боднув затылком в лицо стражнику, угощавшему его ударами по почкам. Не дожидаясь, когда смолкнет сзади приглушенный гортанный стон, вбил подножку под колени молодчика, который пробовал на прочность его челюсть. Едва тот потерял равновесие, перехватил за ворот толстого кожаного доспеха, двинул плечом – и бросил через себя. А когда тот бухнулся прямо под ним на спину, очумело хлопая глазами, постарался показать, как можно скупо, точно и максимально эффективно вдолбить человеку нос в голову.

Все это произошло меньше чем за секунду.

Столпившаяся вокруг честная компания только и успела, что дружно охнуть.

А Денис уже подскочил к воеводе, как следует размахнулся и с отчаянным криком, в бешеном исступлении которого вырвалась наружу вся его ненависть к этой проклятой «бродилке», изо всех изысканных резервами организма сил… пнул вельможу прямо под его гордо удаляющийся зад.

Как собаку.

Важный сановник аж взвился в воздух. И совершенно непонятно было – то ли от мощи дикого пинка, то ли от не виданного доселе смертельного оскорбления.

Он яростно поворотил к обидчику вытянувшееся лицо с перекошенной рожей, что была белее его рубахи.

А Денис, во весь рот улыбаясь, развел в стороны руки и нагло встретил убийственный взгляд вельможи своими бесшабашно голубыми смеющимися глазами. В которых читалась залихватски безнадежная мысль: «Ну, и что теперь тебе осталось делать? Давай! Убивай!» Стражники после секундного замешательства бросились к нему, но он и не думал обращать на них внимания. Нагло и беззастенчиво продолжая пялиться на воеводу, пока его не сгребли, не сбили с ног и не принялись пинать кто во что горазд. На миг даже показалось, что план удался, – в какой-то момент Денис перестал чувствовать собственное тело, сознание будто выскользнуло из него и поплыло, паря в воздухе легко и свободно. В тот самый, лучший, настоящий мир.

Но ощущение это продлилось недолго.

Путь в прекрасное далеко прервался резко и сурово. Кто-то цепкой клешней схватил его за горло и дернул обратно, вынимая из долгожданного пути к невесомым небесным сферам и прекрасным радугам. А затем принялся трясти – требовательно и жестко.

Все осталось на своих местах. Деревянный терем, два высоких резных крыльца, толпа хмурых рож вокруг, вытаращенные глаза босоногой няньки, которую кто-то уже поднял с земли, прищуренные – польского хряка и, прямо перед носом, отливающий льдистой сталью взор воеводы.

– Ваша милость, – опасливо проговорил Гловач. Похоже, всерьез опасался, как бы местный царек от неосторожно оброненного слова не вцепился точно так же и в его горло, – этот лазутчик может быть полезен…

– Знаешь, что может быть полезно сейчас Смоленску?! – Взгляд воеводы неотрывно продолжал жечь ледяной злобой глаза Дениса. – Чтобы наконец под его стенами объявилось посполито рушення! Чтобы у меня было огненного боя вдвое больше того, что имею сегодня. Людей – втрое! Каков пушечный наряд московского князя? Они только начинают пристреливаться, а у меня уже половина города полыхает и задыхается от дыма. Тела закапывать не успеваем, а раненых девать некуда. Что же тогда будет завтра? Ад? То я и сам ведаю! Так что же такого может сказать мне этот мятый приблуда, чего бы я сам не знал?

Он наконец поворотил лицо к Гловачу. Шумно выдохнул, вероятно, приходя в себя и начиная сожалеть о вспышке гнева. Если уж главный в осажденном городе человек поддается панике, то чего тогда спрашивать с остальных?

– Пленника твоего – на кол. Не хватало еще мне от безродных собак срам иметь. Все слыхали? – обернулся он к своим головорезам. – Готовьте для него трон. Такой, чтобы подольше на нем корчился.

* * *

В подземелье пахло сырой землей, затхлостью, кровью и щемящей безнадежностью. Прелая солома шуршала и воняла при каждом движении. Неверный свет, падающий через ничтожное оконце под самым потолком, и днем-то наверняка бы очень несмело рассеивал темень. Теперь же в нем тускло серели сумерки. Мгла окутывала каждый уголок беспросветной темницы и мыслей. Попробуй отмахнись от мыслей о самой страшной казни из всех, которые только были когда-то придуманы человеком.

– Зачем ты это сделал?

Она забилась в дальний угол, превратившись в зябкий силуэт на фоне затопившего подвал серого мрака. Пока их тащили сюда, не проронила ни слова. Даже не лягнула и не укусила никого из стражников, когда освобождали от пут. А потому от звука ее голоса он невольно вздрогнул – никак не ожидал его услышать.

– Не собирался я никому выдавать твою княжну, – наконец нарушил он тягостное молчание, нависшее над ними гораздо более тяжким саваном, чем ночная мгла. – Я вообще оказался здесь случайно. Может, тот, второй, с кем я попал сюда, и задумывал что-то такое, не знаю. Во всяком случае, я о том не имел ни малейшего понятия.

– Вообще-то я имела в виду вельможного пана Юрия Сологуба, смоленского наместника.

– А что с ним не так?

– Хм. Вообще-то не бывает такого, чтобы безродный смерд пинал боярина под зад. Он и заговаривать-то с ним права не имеет. Может только кланяться до земли да шапку ломать.

– Так, может, я его любя пнул. Со всем почтением. Просто хотел вознести его чуть поближе к небесной выси. Чтобы он там торчал еще более гордо.

Она то ли осуждающе фыркнула, то ли, стараясь сдержаться, прыснула со смеху. Точно разобрать было трудно.

– И все-таки не могу понять, кто ты и откуда.

– Да какая теперь разница? Честно сказать, я и сам порой не уверен, кто я и откуда. И какого черта тут делаю.

– Но как хотя бы тебя звать?

– Денис.

– Грек, что ли? Я – Ярина.

– Да, слышал, как тебя княжна называла.

При упоминании малолетней подопечной между ними снова почти ощутимо выросла стена неприятия. Она опять надолго ушла в себя, словно в ее силах было соткать из окружавшей их сумрачной завесы непроницаемую и ничем не пробиваемую стену.

«Уже начинаю думать о них как о живых людях», – поймал он себя на неожиданной мысли.

– Как ты появился на шляхе? – вновь ни с того ни с сего разомкнул уста тишины ее вопрос. В тот момент, когда он уже смирился и даже пообвыкся с тягучим безмолвием.

– Поляки выставили. Разули, раздели, отмутузили – и воткнули пугалом посреди дороги.

– То есть ты вроде как сам жертва и не считаешь себя в чем-то виноватым. – Не нужно было обладать каким-то специальным психологическим образованием, чтобы уловить нотки презрительного сарказма в вопросе. Поэтому он не стал ее разочаровывать.

– Ну, почему же? Вообще-то я сам начал ту стычку.

– В которой убили твоего спутника?

– Ага.

– Зачем?

– Надоело играться в казаки-разбойники и смотреть на все эти насупленные рожи. Как будто все происходит всерьез и на самом деле.

– То есть ты считаешь, что все это происходит не на самом деле?

– Нет, не считаю. Так оно и есть.

– Так ты из тех истовых богомольцев, кто считает царство небесное более реальным миром, чем наш, бренный? Просто ты не похож ни на блаженного, ни на святого. Или ты язычник?

– Нет. Просто из другого мира. Реального.

– Ясно. Все-таки блаженный.

– Нет, абсолютно нормальный. Может, именно поэтому хочу побыстрее вымарать себя из этой нарисованной картинки.

– И как же такого реального и достойного мужа угораздило попасть в наш недостойный мирок?

– Да очень просто и обыденно. Вернулся с войны. Ни работы, ни денег. Ни перспектив. Но тут на меня вышли какие-то деловитые люди в отутюженных галстучках. И предложили поработать испытателем. Никакой опасности и вероятности печальных последствий. Просто надо было проверить на вшивость некую совершенно новую разработку в цифровой виртуальной сфере. Настолько близкую к реальности, что для устранения возможных негативных последствий для ее приобретателей решено было для начала провести серию испытаний на людях закаленных и привычных ко всякого рода неприятностям. Ветеран военных действий для такой цели вполне подходил. Меня втиснули в какую-то вашу местную броню – которую, кстати, уперли у меня наши польские знакомцы, – сунули в какую-то капсулу, конуру по-вашему, и погрузили то ли в сон, то ли в состояние наркоза. Ну, чтобы тебе понятнее было – выбили дух. И очнулся я уже в том занюханном хуторке, не к ночи будь он помянут. А сейчас думаю и не нахожу ответа на вопрос: зачем все-таки я здесь? То ли испытывать продвинутый виртуальный мир, то ли испытывать возможности человека, интегрированного в цифровую действительность. На самом деле я ведь даже не знаю, лежу я сейчас на какой-нибудь кушетке, обвешанный проводами и датчиками, или, наоборот, стою в голографических очках посреди пустой комнаты и очень глупо выгляжу, повторяя все движения, которые делаю тут. Этот немного раздражает. А когда началась вся свистопляска с битьем и прочими пытками, я решил: все, хватит с меня испытаний, пора отсюда и честь знать. Правда, другого способа, как подставиться под колюще-режущий предмет, не придумал.

Он выдохнул, испытывая какое-то иррациональное облегчение, что выговорился хоть кому-то, пусть даже виртуальному болванчику.

– Еще вопросы есть?

– Да нет, конечно, – максимально близкий к издевке сарказм продолжал совершенно некорректно сквозить в интонациях няньки. – Мне все предельно ясно.

– Ну, да, – не стал спорить Денис. – Каждый остался при своем мнении. Привычный итог спора двух взрослых людей. Хоть в этом отношении ничего по сравнению с реальностью не изменилось.

– А почему ты не спрашиваешь, откуда мы взялись в том хуторке?

– Потому что мне плевать.

– Из-за того, что мы тут все не настоящие?

– Именно.

– Ну, ладно. Не буду все-таки твою светлость донимать.

– Как угодно.

* * *

Спать, когда мысли полны предвкушением собственной мучительной казни, – то еще удовольствие. Бока, перенесенные каким-то хитрым образом из реальности на цифровой холст, более удобными после этой процедуры не стали. Равно как и спина, спать на которой тоже было муторно и неловко. Хотя, может, дело было в вони соломы. В которой вроде бы кто-то жил, постоянно шевелясь и шебурша. Да и холодный земляной пол являл собой полную противоположность анатомического матраса. Да вообще любого матраса. Или даже раскладушки. Со сломанными ножками.

Поэтому, когда посреди ночи требовательно лязгнул засов и заунывно скрипнули ржавые петли двери в темницу, он даже вздохнул с облегчением. Приподнялся на локте и глянул вверх. Странно, но было еще темно. В крохотном оконце под потолком отражался лишь дрожащий свет жаровен во дворе. Впрочем, он уже успел убедиться, что вставали тут рано. Само понятие «утро» в средневековом зазеркалье и в настоящем мире отличалось очень сильно.

Но в раскрытую дверь вошел вовсе не палач. Трепетная пляска огня выхватила из темноты округлый силуэт. Грузная его тень распласталась обширной студенистой кляксой на стене поруба.

– Пойдешь со мной, – коротко бросил Гловач, развернулся и тут же снова шагнул в темный дверной проем. Даже не оглянулся. Будто не сомневался, что пленник непременно послушает его и подастся следом.

Собственно, а почему бы и нет? Других безотлагательных дел или занятных развлечений никто вроде бы не предлагал. Денис вышел во двор в сопровождении двух вооруженных стражников, каждый из которых зыркал на него исподлобья и, казалось, только и ждал повода выхватить из болтавшихся на боку ножен саблю. Конечно, таким чудесным приглашением он воспользовался бы с радостью. Если бы только был уверен, что добрым молодцам дана команда зарубить его. А не покалечить, как уже вошло в традицию этих чудных своим гостеприимством виртуальных краев.

Вели довольно споро и решительно. Чрезвычайно торопливо. Или, например, тайно. Вислоусый десятник ждал в глухом закутке под навесом.

Насупив брови так, что маленькие глазки под их кустистыми карнизами превратились в мрачные провалы, толстяк нетерпеливо кивнул стражникам. Те послушно отступили в тень.

– Времени нет, – без обиняков начал десятник. – Я заплатил людям воеводы не так много, поэтому разговор будет недолгим. Понятия не имею, кто ты такой, что тебе надо и какого черта ты свалился нам на голову. Мне это и не интересно. А интересно то, что ты мне можешь предложить.

– Тебе тоже не терпится получить под хвост? Меня вот-вот посадят на кол. Чем ты можешь напугать меня еще больше?

– Вероятно, тем, что выход, который ты пытаешься найти из столь презираемого тобой мира, находится вовсе не там, где ты думаешь.

– Что?

– Я не знаю, кто ты, откуда и какой, черт тебя во все стороны раздери, веры. Плевать. Все схизматики и язычники все равно провалятся в пекло. Правда в том, что я нужен тебе ничуть не меньше, чем ты – мне. Из-за этой вот штуки, что я нашел в подкладе твоей брони…

Продолговатая вещица размером меньше ладони напоминала электрод от электрофореза. Эту медицинскую процедуру он почему-то запомнил со времен детства. Хотя никогда не понимал ее смысла. Собственно, вероятно, поэтому воспоминание о ней и пришла ему в голову. Потому что и назначения штуковины, которую совал ему под нос шляхтич, он тоже не мог взять в толк.

– С чего ты взял, что эта безделушка может быть важной?

– А иначе зачем было подшивать ее так, будто она самая изрядная из всех возможных тайн? И надпись здесь на довольно странном языке. Не заметил? Вот, мелкая, по правой кайме.

Приглядевшись, Денис и впрямь заметил мелкие, едва заметные буквы, выдавленные в странной фразе: «Гляди внимательнее. Escape – здесь».

Escape? Это что же – выход? Выход отсюда?! Неужели эта ненужная безделушка каким-то непостижимым образом может быть золотым ключиком от тайной дверцы из этого Поля чудес? Денис впился глазами в «электрод», теперь пытаясь рассмотреть его внимательнее и уже не думая скрывать вскипевшую горячку интереса. Что, само собой, не укрылось от внимательного взгляда Гловача.

– Надо же, как ты взъерепенился. Неужто передумал усаживаться на кол? Подожди, это еще что. Обратил внимание на обратную сторону? Заметил, что она темнее? Так вот, если присмотреться очень пристально… давай-давай, не стесняйся, поднеси прямо к самому носу. Видишь? Это не какое-то там жирное пятно. Это – карта. Очень мелкая. Видишь? Крепостные стены, храмы, кварталы. Неожиданно, да? А знаешь, что интереснее всего?

– Для меня – как ты смог разглядеть все это.

– Вероятно, потому, что мне не пришлось очень близко совать ее к носу. Довольно знакомые, видишь ли, места.

– Да что ты?

– Да. Это – Смоленск. Интересно, правда? То самое место, где мы сейчас находимся. Не догадываешься, что делала карта сего града в твоих доспехах? Правда, нет никаких мыслей? А вот я полагаю, что все это очень неспроста. Где-то здесь должно быть помечено некое место, куда тебе следовало бы явиться в случае, скажем так, неприятностей. Должны же быть у вас пути к отступлению. Как думаешь? Что ты так замер?

Денис действительно застыл, боясь пошевелиться. Он понятия не имел, как все это работает, но очень сильно походило на то, что Гловач был прав. Когда он в очередной раз моргнул, вглядываясь в непонятную пластину, оптика в правом глазу неожиданно мигнула и зарябила зеленоватым отсветом. В котором неряшливое пятно крошечной карты вдруг встало на дыбы, поднялось в трехмерном изображении, скакнуло вширь – и запульсировало небольшим красным кружком в каком-то городском квартале, примыкавшем к одной из башен крепостной стены. А в подтверждение того, что ушлый польский десятник на удивление зрел вглубь вопроса, над точкой этой с готовностью зажглась такая же пурпурная надпись: Escape.

– Что ты застыл, тебя спрашиваю? – нетерпеливо схватил Дениса за рукав Гловач. – Что ты там увидел?

Значит, трехмерную карту видел он один. Наверняка исключительно благодаря линзе. Но каков в том был прок? Города он все равно не знал, где находится подворье наместника и как пройти к отмеченному на карте месту, понятия не имел.

Оторвать глаза от карты его заставил потерявший терпение Гловач. Он выхватил кинжал, схватил пленника за горло, придавил его к стене приземистой постройки и приставил острие к щеке Дениса. Так, чтобы глазное яблоко почувствовало упругое давление клинка на нижнее веко.

– Не нравится мне твой правый глаз. Что это он у тебя светится, как у кошки в темноте? Видишь то, что скрыто от других, бесово ты отродье?

– Тебе-то что за дело?

– Такое, о котором уже говорил. Если у вас где-то здесь схрон, я тебя отведу к нему. Но все, что найдем там, – мое.

– Это как же ты собрался умыкнуть меня под носом воеводы?

– Поверь, если Сологуба и волнует завтрашнее утро, то вовсе не из-за твоей казни. Московит приволок под стены Смоленска такой пушечный наряд, какого мало кому доводилось видывать в жизни. Чертова уйма тюфяков, пищалей и прочего огненного боя. А самое главное – приволок и своего «Павлина».

– Кого?

– Мортиру, которая, говорят, палит тринадцатипудовыми ядрами.

«Ядра в 200 килограммов? Да уж, такое прилетит, мало во всех смыслах не покажется».

– Все указывает на то, что обстрел начнется в самое ближайшее время. Потому-то мы так торопились доставить сюда мелкую засранку Глинскую.

– Девчонку, что ли? Думаете, она сможет отбивать ядра по два центнера весом?

– В чем ты, поганый пес, считаешь вес, мне неизвестно. А поможет она тем, что не позволит обстреливать город. Брат ее папеньки Мишка Глинский, герцог Михель, как его многие тут величают, шесть лет назад устроил в Литве великую замятню. Поднял, вражий сын, оружие на своего короля. За что был бит. Бежал в Москву. И теперь вот христопродавец от лица великого князя Василия ведет переговоры с боярами Смоленска о сдаче города. Говорят, мечтает его своей вотчиной сделать. Так вот хрена ему лысого. Пока он важничал пред смоленскими панами своей спесью и немереной гордыней, нам помогли обманом выманить сюда дворню его братца с малолетней племянницей. Написали, вопрос-де о передаче града под руку Глинских уже решен, можно переезжать сюда. Они и подались. Ну, как мы наградили их людишек, ты и сам видел. Непонятно лишь, какого беса вы двое хотели нам в этом помочь. Хотя сейчас мне то неинтересно. Важнее то, что братья Глинские уже получили от нас весть о судьбе малолетней Елены. И теперь станут вести переговоры с осажденным городом совсем по-другому. Московит уверен, что литовский изгнанник Михаил Львович представляет исключительно его интересы в переговорах со смолянами. На самом же деле он будет следовать нашим указаниям. И вести торг в нужном королю Сигизмунду русле.

– Сделаю вид, что мне интересно, и спрошу, что ж это за русло такое.

– Тянуть время так долго, насколько это возможно. А когда станет невозможно – сдать город. Но! На наших условиях. Чтобы как только король соберет войско и ударит по схизматикам, Смоленск поддержал его и вновь выступил на его стороне, хорошенько наподдав Василию в спину. Или пониже спины, – довольно хмыкнул шляхтич, – это как уж выйдет.

– Мои лавры спать не дают?

– Если что и не дает мне спать, так это то, что люди Сологуба успеют порешить тебя раньше, чем ты сможешь сослужить мне службу. Как видишь, я раскрыл перед тобой все карты. Теперь твоя очередь, а?

– Не помню, чтобы мы об этом договаривались.

– Не помню, чтобы у тебя был какой-то другой выход. Я – единственный твой шанс выжить и добраться до нужного тебе места.

– Но если мелкая заложница у вас, ее знаменитые предки о том извещены – с чего ты взял, что в таком случае может начаться обстрел? Напротив, теперь ее батюшка сам встанет перед пушками, лишь бы этого не допустить.

– И это сразу будет воспринято как измена. Глинские не станут действовать в лоб. Скорее всего, постараются убедить великого князя устроить показательный обстрел. А после демонстрации силы можно ведь вновь вернуться к переговорам.

– И как ты сможешь вытащить меня?

– Спрячу тебя здесь. – Он кивнул на решетку из проржавевших железных прутьев, за которой угадывался темный провал подземелья в каком-то метре от их ног. Видимо, навес, под которым они сейчас стояли, служил как раз для того, чтобы первый же ливень не сделал узников этого погреба утопленниками.

– По-моему, сидеть в подвале повеселее, чем в какой-то выгребной яме.

– С чего ты решил, будто я забочусь о твоем комфорте? В эту яму бросают сброд, прегрешения и преступления которого не требуют суда. Душегубы, ушкуйники, предатели. Сейчас там трое. На рассвете им отрубят головы. Четвертого там быть не должно, и потому вытаскивать его оттуда никто не станет. Так что сиди тихо. Когда будут вывозить их тела, вместе с ними вывезут и тебя.

Глава 5

Высота была приличная, чтобы узники не могли дотянуться до верхнего края даже в том случае, если один залезет другому на плечи. Поэтому удар в ноги получился таким жестким, что аж колени заныли и челюсть клацнула. Если бы не выучка, в момент приземления мгновенно кинувшая тело в кувырок, вряд ли обошлось бы без перелома.

– Чьих будешь? Не крымчак бы случаем? Айга-мурзу знаешь?

Резко обернувшись, Денис уперся невидящим взглядом в непроглядный сумрак. Глаза еще не успели привыкнуть к отсутствию хоть какого-нибудь света.

– Ты не пялься, – проворчал ровный и чистый, словно у попа на проповеди, голос. – Все одно, пока зенки не освоятся, ни рожна не углядишь. Тебя, говорю, сюда как угораздило?

– Поймали, – неохотно ответил Денис.

Таинственный собеседник неопределенно крякнул. То ли рад был услышать хоть какую-то, даже такую, шутку, то ли, напротив, не привечал таких дерзких зубоскалов.

– Шутействовать любишь? Эт хорошо. Только смотри не перестарайся. А то лишний шум поднимется – и опять зальют нас помоями по самые коленки. В прошлый раз я так на то озлился, что Рыжему язык оторвал.

– Как?.. – хотел спросить, «как это возможно», но слова почему-то застряли в горле.

– Как, как. Обычно. Схватил его пальцами, вынул на свет божий да как следует двинул кулаком снизу в челюсть. Считай, сам себе откусил. Думал, захлебается своей кровищей. Не, выжил – хе – зачем-то. Один черт башку оттяпают.

Денис знал, конечно, таких людей, которые больше всего на свете любили нахваливать собственную неповторимую значимость. Как правило, на деле такие трепохлысты являлись полной противоположностью героям из своих рассказов о себе же ненаглядных. Но мерно и буднично звучащая речь нового знакомца так сильно отличалась от пустого бахвальства, что Денис по здравому размышлению предпочел устроиться на новой жилплощади в противоположной от этого голоса стороне ямы. Где немедленно наткнулся на какую-то грубую и мерзко пахнущую мешковину. Она заворочалась и недовольно замычала, отталкивая от себя непрошеного гостя.

– Что, познакомились уже с Рыжим, как я погляжу? – глухо засмеялся экзекутор-самоучка. – Ну, добро. Коль что, меня Кузьмой кличут. А тебя как?

Отодвинувшись от немого вороха живых тряпок, коим оказался живой и смердящий, как последний бичуган, человек, Денис наконец наткнулся спиной на земляную стену ямы. Лишь почувствовав лопатками землю, успокоился и замер.

– Тебе тоже, что ли, язык отхватить, коль он тебе не надобен с добрыми людьми гутарить?

– Денис.

– О как. Чудное какое-то имечко. Точно не крымчак. Из греков, что ль? Хотя по-нашему вроде разумеешь. Хотя выговор, что и говорить, дурацкий.

Помолчали какое-то время. Денис вообще не горел желанием заводить беседы с этим типом. Зато тот, похоже, к их встрече успел подготовиться.

– Слыхал ваш разговор, – плавно резанул сумрачную тишину ровный голос Кузьмы. – Я-то всегда думал, что случайных людишек в яме смертников не гноят. Что ж, времена меняются. Только знаешь что? Не твой сегодня день. Тот пан, что сховать тебя туточки удумал, одного не учел – ни хрена нас тут не трое уже. Один днем еще преставился. Вон, праворуч от тебя валяется. Хорошо хоть в яме прохлаждаемся, а то по летнему времени вонять бы уж начал… Так что когда на рассвете с палачом и вправду трое встретятся. Караул-то как ему прикажут, так троих и вынет отсюда. Откуда ж ему знать, что ты думал, будто самый хитрый?

* * *

Рыжие всплески пламени вновь разогнали по закуткам ямы затопивший ее сумрак. Решетку подняли ухватами на длинных ручках и оттащили в сторону. Вслед за этим вниз опустилась кривая, хлипкая и не внушающая ни малейшего доверия лестница. То есть спровадить сюда его вполне могли и по ней. Но Гловач, видимо, очень торопился. Появление недоэскалатора сопроводила короткая команда сверху:

– Выбирайтесь.

Никто из пленников не поспешил подниматься на свет божий. Узники переглянулись друг с другом, то ли уступая очередность выхода, то ли для того, чтобы лишний раз убедиться, взглянув в лица «сокамерников», что этому вызволению никто из них рад не был. Рыжий, как и предполагал Денис, который в первый раз увидел его при свете, оказался максимально замыгзанным оборванцем. Выглядел он плохо ровно настолько, насколько и вонял. К тому же собственно рыжим вовсе не был. Светлая борода, редкие волосы, прилипшие к лысой макушке, залатанный зипун неопределенного цвета. И красное пятно от старого ожога на половину лица. Видимо, своим прозвищем он был обязан именно ему. Кузьма же, напротив, очень походил на успешного купчину. И дорогой одеждой, которую, забрасывая его в этот сортир, почему-то никто не догадался снять и присвоить, и аккуратно остриженной бородой, и сановитостью стати. Правда, глаз у него был один. Такой же черный, что и темнота их подземного пристанища, и сулящий ровно столько же неприятностей. Второй – либо то место, где он был ранее, – закрывала кожаная повязка. Волосы любитель отрывать языки отрастил до самых скул, но в заточении и грязи они слиплись и свалялись так, что было заметно – у Кузьмы не было еще и обоих ушей.

– Мне вас на аркане тащить? – недовольно прикрикнул сверху стражник, начищенная кольчуга которого в отблесках огня выглядела сверкающей чешуей. Для пущей, видимо, острастки он пристукнул рукоятью бердыша по лестнице. – Иль высыпать на вас бочку пороху и поджечь?

Кузьма, сидящий в темном закутке, с кряхтеньем поднялся на ноги, обвел скучающим взглядом единственного глаза обоих сокамерников и остановил взор на том, которого знал дольше. Или, судя по последовавшим затем словам, которого было меньше жаль.

– Рыжий, что развалился? Лезь.

Бомжеватый мужичок поглядел на него исподлобья, но спорить не рискнул. Кривые ступени лестницы натужно заскрипели под его разваливающимися лаптями. Здраво рассудив, что следующим Кузьма пригласит на выход его, Денис двинул наверх сам. Разглядывать валяющийся около него труп не стал. Лишь слегка на него покосился, убеждаясь, что одноглазый не обманул и человек этот действительно мертв.

Наверху людно не было. Может, потому, что ночь хотя уже и пошла на убыль, но пока еще не позволила рассвету мазнуть серым горизонт. А может, и по той причине, что узилище было устроено на отшибе подворья.

Рыжего уже держали два стражника, выкручивая ему руки. Еще один деловито спустил вонючий зипун с его плеч. Именно на этом моменте, почувствовав тяжесть протухшей и тяжелой от грязи одежды на руках, а не на горбу, изувеченный Денисов сокамерник вдруг ужасно напрягся, принялся страшно паниковать и вырываться. Правда, сопровождавшие его конвоиры оказались к этому готовы, удержали его, повиснув на плечах, а затем пригнули вниз. А когда третий, тот, что стянул с него одежду, двинул сзади по ногам древком бердыша, заставив рухнуть на колени, Денис увидел еще одно действующее лицо. Раньше его закрывала от взора копошащаяся теперь внизу процессия. Мгновенно стало понятно преисполненное паники поведение Рыжего. Возможности увидеть перед собой этого человека не обрадовался бы, конечно, никто.

Палач.

Здоровяк опирался на топор с широким и на вид весьма увесистым лезвием. Махать такой тяжестью в битве руки отсохнут, а долбануть раз-другой в деревянный чурбан – самое то. Закатанные рукава, запятнанный кожаный передник, а также откровенно скучающий взгляд довершали профессиональный портрет.

– Не дергайся, дурак, – прогудело откуда-то из кучерявой седой бороды заплечных дел мастера. – Помучаться хочешь?

– И кровищей всех зальешь, – недовольно проворчал караульный, только что сбивший Рыжего с ног.

Но бомж с опаленным лицом заботиться о чистоте его одежды и не думал.

– Добро, – все так же бесцветно проворчал палач. – Держите дурака крепче. И руки берегите.

И точным, четко отработанным движением махнул топором. Так легко, словно тот весил не более килограмма. И так непринужденно, будто рубанул по палке колбасы самого низкого качества. Которую вообще не жалко.

Топор врубился в пень с отвратительно чавкнувшим звуком. Как-то в детстве Денис зашел в мясную лавку, где здоровенный усатый мужик с волосатыми руками рубал на почти таком же чурбане чьи-то красные ребра. С тех самых пор, глядя на отбивную, он вспоминал именно этот звук.

Вспомнил и сейчас.

И даже непроизвольно скривил лицо от отвращения, когда прямо на его глазах обезглавленное тело живого только что человека бесформенным кулем сползло на землю. Как и все в этом цифровом мирке, экзекуция тоже вышла на удивление реалистичной.

– Давай, ты следующий.

Денис затравленно обернулся. Кузьма. А за спиной одноглазого стоял один из стражников, нервно держа наготове обнаженную саблю. Все, похоже, были готовы к тому, что выкинуть ради спасения эти двое смертников могли что угодно.

– Вас, конечно, не разжалобить рассказом, что меня в эту яму затолкали случайно? По ошибке! И одноглазый может подтвердить.

Кузьма, которому была адресована последняя фраза, лишь скривил губы в довольно поганой ухмылке.

– Судьба, паря. Раз она рассудила так, стал быть, не случайно закинула тебя сюды. Ты знашь хоть, за что Рыжему голову укоротили? Торговал за харчи с осаждающими. Вроде бы ничего такого, есть-то хочется. Представляешь, как ему обидно было башку на колоду класть?

Удар сзади под колени древком – и колода вдруг оказалась перед самым лицом. Он хотел гадливо отпрянуть от нее – вся намокла от крови. Но не смог. Неплохо натренированные руки держали с обеих сторон, придавливая тело вниз. До тех пор, пока щека не коснулась выщербленного пня. Дерево было мокрым и липким, а воняло от него в точности так, как тогда, в детстве, в мясной лавке.

– Этого можешь подольше помурыжить, – услышал Денис тем ухом, что оказалось сверху, ровный и ничуть не растерявший своей уверенности голос Кузьмы. – Неча христопродавцев жалеть. Да и мне, опять-таки, пожить чуть подольше.

– Руки береги! – с едва заметной натугой хэкнул палач, мгновенно вздернув над головой топор.

И тут же ухнул им вниз.

Правда, совсем в другую сторону.

Куда-то себе за спину.

Да и сам вдруг стал заваливаться назад, будто не рассчитал силы и прогадал при замахе с центром тяжести. Грохнулся на спину он грузно, солидно, всем телом. Даже фартук скатился с живота, открыв взору плотно обтянувшую пузцо опрятную белую рубаху с вышивкой. Ноги, которые из всех частей тела рухнувшего колосса были ближе всего к распятому на пне Денису, пару раз дернули безразмерными сапогами с подбитой гвоздиками подошвой. И все. Затихли.

На миг повисла тишина. Денис голову был готов отдать на отсечение, что пригнувшие его к колоде мордовороты сейчас пялились на рухнувшего палача с ничуть не менее ошарашенными, чем у него, лицами.

И тут кладбище умерших звуков растревожили коротко прошелестевшие звуки. Оборвались он так же, как и возникли, – внезапно. При этом караульные принялись падать, а один вскрикнул – и рухнул всем своим усиленным броней весом прямо на распятого на колоде узника. Лишь после этого навалившиеся на предполагаемую добычу палача стражники бросили ее держать и с удивленными возгласами повскакивали на ноги. Хотя не сказать, что Денису от того сделалось легче. Он, поднатужившись, шевельнул плечами, пытаясь сбросить с себя балласт чьей-то туши. Воняющей то ли основательно прокисшими щами, то ли давненько не мытым телом. Освободиться получилось не с первого раза, да и то не совсем так, как хотелось бы, – сползший с его спины куль не пожелал легко сдаваться и увлек Дениса за собой на землю. Высота, с которой он шлепнулся, великой, конечно, не была, но приземление тем не менее получилось максимально неприятным – упал он аккурат напротив валявшейся в шаге от колоды головы Рыжего. И, разумеется, встретился взором с жутким немигающим взглядом мертвых глаз. Натуральным до омерзения. Мгновенно взвившись на ноги, Денис не хуже сцепившегося с коброй мангуста скакнул в сторону.

И только сейчас заметил, что заставило палача передумать рубить очередную голову. Короткая арбалетная стрела, торчавшая в щеке, в сантиметре под застывшим в немом укоре глазом. Еще одна в тот же миг, злорадно свистнув рассекаемым воздухом, впилась в грудь караульного, который кинулся подбирать с земли щит. Тот чертыхнулся и опустился на одно колено, зажимая рану.

– Измена!

Замыкающий их процессию охранник, тот самый, который обещал насыпать в их яму порох и кинуть вдогонку факел, бежал в сторону смутно угадывающихся в темноте строений. И орал во все горло. Видать, знал, откуда можно дождаться подмоги. Причем саблю он по-прежнему сжимал в правой руке, но применять ее по назначению, храбро кинувшись в ту сторону, откуда летели болты, отчего-то не стал. Пара стрел, вспоров ночную прохладу, устремилась вдогонку за беглецом, но прошла мимо.

– Караул! Стража! Измена!

Одноглазый тать со знанием дела подхватил валяющийся в ногах бердыш – тот самый, который давеча обрушивал смертников на колени перед палачом, – и, хищно подобравшись, кинулся вдогонку за беглецом. Видать, пренебрегать возможностью отложить собственную казнь Кузьма не собирался. А этот орущий вояка вполне мог снова приблизить ее на расстояние полного отсутствия перспектив.

Денис остался один посреди трупов.

Именно в таком положении – с перемазанной кровью от колоды щекой и очумевшими глазами – и застал его вынырнувший из темноты воин.

Лицо его было измазано какой-то грязью, видимо, разновидностью местной ночной маскировки. Двумя светлыми пятнами из этой кучи навоза блестели глаза. Разделяла их стрелка нахлобученного до самых бровей шлема. Что характерно, вовсе не железного. И хотя великим специалистом по средневековым доспехам Денис вовсе не слыл, но очень засомневался, когда линза деловито определила этот предмет как «бумажная шапка». Топорщившуюся высоким стоячим воротником фуфайку суфлер обозвал каким-то тюркским словом «тегиляй». Ладно, хоть короткий арбалет в руках спасителя назвал всего лишь «самострелом». Почему нападающий предпочел именно такую форму одежды, стало ясно, когда он метнулся в сторону раззявленного зева ямы, из которой стража только что выудила заключенных. Тряпичная его броня не выдала это передвижение ни единым железным звяком или скрипом кожи.

Спустя пару секунд с крыши приземистой постройки – баньки, скорее всего – так же бесшумно спрыгнула еще одна такая же тень. Третья вынырнула из-за того же угла, откуда сюда привел Дениса Гловач.

– Кто таков?

Откуда взялся этот, Денис сказать уже не мог. Только что его не было, а сейчас он требовательно пялился на узника, резко обернувшегося на внезапно прозвучавший из-за спины голос. От остальных лазутчиков он отличался разве что ухоженной бородой и торчащей из-за плеча рукоятью меча. Аккуратно обвязанной темной тряпицей. Видимо, чтобы не поймала случайный по ночному времени блик света. Ответить на его вопрос Денис не успел. Из погреба вынырнул тот, первый воин и, стремглав кинувшись к начальству, доложил сдавленным голосом:

– Там боле никого. Мертвяк токмо.

Главный снова вперил в Дениса грозные глаза в сети отчетливо просматривающихся на фоне замазанного лица капилляров.

– Знаешь, где еще тут держат вязней?

– Пленных, что ли? Да из пленных тут только я был да одна скверного нрава телохранительница. Поверь, с ней ты говорить не захочешь.

Сзади скрипнула натянутая тетива. Обернувшись, Денис не особенно удивился, когда увидел наставленное в его спину местное стрелковое оружие.

– Веди.

– С какой бы стати?

– С такой, что спасет тебя от стрелы пониже живота.

– Ну, разумеется. Других тут не бывает.

* * *

Подмигивающие в вышине звезды норовили занырнуть в бездонный омут массивных туч. Которые темными волнами накатывали на располовиненное блюдо луны, то погружая его в свои глубины, то позволяя вырываться из непроглядных пучин. Лазутчики за поведением месяца следили зорко и строго. Едва его бледный свет начинал несмело теснить мрак, чернолицые разведчики замирали, осторожно поводя по сторонам глазами и тупыми рылами арбалетов.

Оттого до невозможности удивительным стал тот факт, что после очередной такой стойки охотничьего пса впередиидущий черноморд вывел их прямиком в самую гущу неприятных событий.

Высокий частокол, вдоль которого они споро рысили ко входу в подвальное узилище, круто забрал вправо. Но осторожный именно до сей поры лазутчик вдруг то ли чересчур увлекся собственными мыслями, то ли решил положиться на авось. Как следствие, выскочили они аккурат на освещенный пятачок утоптанной земли, да в тот самый момент, когда один из утоптавших его людей, бряцнув кольчугой, грохнулся прямо им под ноги. А замазавший физиономию шпион то ли от неожиданности, то ли благодаря мгновенно сработавшему инстинкту не позволил ему подняться. Всадив стрелу прямо в затылок. И сразу тем самым очертив для собравшихся тут людей круг своих врагов и союзников. Вернее, круг врагов. Потому что союзник оказался в весьма неказистом единственном числе.

Кузьма стоял вполоборота к новоприбывшим персонажам захудалой постановки, а вокруг него нависал полумесяц из шести вооруженных людей. Ни умельцев огненного боя, ни даже лучников среди них не наблюдалось. Именно поэтому, видимо, безухий бандит, вооруженный тем самым бердышом, с которым Денис видел его в последний раз, еще оставался жив. Лезвие топора-переростка он держал перед собой, и, судя по тому, что оно было уделано какой-то темной субстанцией, в пританцовывающем свете костров отливающей багряным, его сокамерник успел его уже применить. Правда, не совсем по предполагаемому назначению. Ведь беглеца с саблей, за которым бросился одноглазый, догнать он все-таки не смог. Потому что сейчас он ошалело таращился на новоприбывших, живой и здоровый.

– Это они! – принялся тыкать пальцем в их сторону этот бравый храбрец.

– Угадал, – шедший сразу за Денисом стрелок вскинул над его плечом арбалет и нажал на спуск. Крикун дернул головой и рухнул на спину. Саблю из рук при этом так и не выпустил.

– Руби! – гаркнул бородач в шишаке и, показывая остальным воям личный пример, кинулся на пришельцев. И тут же последовал на землю вслед за сбежавшим караульным. Шлем брякнулся с его головы и прикатился к ногам Дениса.

Щелк. Жужжание.

Щелк, жужжание.

Лишь потеряв троих соратников, смоляне сумели добраться до врага на расстояние рукопашной. Свистнули сабли, железо зазвенело о железо.

Лишь когда ночную темень прорезали дымные искры выстрелов – причем уже очень близко – и плотоядно просвистевшие в считаных сантиметрах пули выбили щепу из частокола, Денис понял, что все это время простоял как вкопанный. Не в силах поверить в то, что всю эту батальную сцену и в самом деле можно так достоверно и в мельчайших подробностях нарисовать.

– Уводите их за собой, – коротко скомандовал лазутчик с рукоятью меча над плечом. Трое из его отряда обсуждать приказ не стали. Один метнулся к поленнице, другой затаился в дверях хозяйственной постройки. Куда спрятался третий, Денис даже не успел проследить. – Далеко еще? – повернув к нему свое лицо в боевой раскраске, тем же деловым тоном, каким раздавал только что приказания, осведомился у него командующий силами раскрашенного вторжения.

– Да вон вход, – кивнул Денис на массивную дверь, обитую тронутыми ржавчиной железными полосами.

– Ну, так ходу. Ходу! И не вздумай нырнуть под пулю. Срам твой я тебе всегда отрезать успею.

Будто в подтверждение своих слов, он мягко вытянул из-за спины клинок. И подтолкнул пленника в указанном направлении.

– А своих что, бросишь погибать смертью храбрых?

– Надо будет, помрут как надо. О себе беспокойся.

Беспокоиться действительно было о чем. Хотя бы потому, что он точно помнил – прямо за дверью в прохладную темень застенков ныряла узкая лестница, а сразу у ее подножия узкий коридор резко сворачивал направо. И что за неприятность ждала там, за углом, он, не будучи обладателем шеи жирафа, выглянуть и проверить никак не мог. Но крашенный в африканца шпион и впрямь не собирался терять ни секунды. Распахнув дверь, он без особых раздумий кинулся вниз. Все бы ничего, кинулся и кинулся. Но перед собой при этом маневре он толкал Дениса, который еле успевал шлепать по ступеням босыми ногами. А когда до финишной черты осталась пара-тройка ступеней, вдруг как изо всех сил пихнул свой живой щит вперед. Самый неудачливый из всех геймеров только и успел что охнуть – и упасть. Над головой что-то свистнуло, врубившись в одно из толстенных бревен стены. Пока Денис, чертыхаясь и производя горлом гневное клокотание, вставал на ноги, над головой его звенела железом какая-то возня. Завершилась она, похоже, бравым выпадом его вызволителя, который произвел его, решительно наступив на спину принявшего упор лежа спасенного. Вдавив его лицом в утоптанный земляной пол. Когда Денис вскочил, то уже не был уверен, что оттенок его физиономии чем-то отличается от цвета раскрашенной рожи разведчика. Но момент для предъявления претензий по этому поводу был упущен сразу – размалеванный уже бился со вторым тюремщиком, тесня его вглубь коридора. Первый, глядя куда-то в потолок, зажимал одной рукой рану в груди, а другой шарил около себя, пытаясь нащупать рукоять короткого изогнутого клинка.

Лазутчик, помножив на ноль другого караульного, погрузил в глаза Дениса очень неприязненный взгляд.

– Где вас держали?

Денис нехотя кивнул в сторону нужной двери. Любитель грязевых масочек, прихватив с собой все колюще-режущее, кинулся туда, навалился на темные доски, лязгнул засовом и скрипнул ржавыми петлями. А когда ворвался внутрь, тут же нарвался на вопрос, заданный очень недовольным тоном с максимально стервозными нотками в голосе:

– Какого черта ты сюда приперся?!

После секундного замешательства раздался озадаченный голос рыцаря, специализирующегося на отважном спасении принцесс из заточения:

– Где княжна?

– О том и речь, остолопина! Почему ты приперся сюда, если ее держат наверху, в тереме?

Лазутчик выскочил из камеры. Глаза его метали молнии из-под сдвинутых на переносице бровей.

– Так княжны тут нет?! За каким дьяволом ты повел нас сюда?!

– Сам же сказал показать поруб, в котором нас держали.

– Я сейчас тебе покажу, какую требуху держат твои ребра, собака.

– Да уж сделай одолжение.

Лазутчик, крутанув ложный вольт, вдруг изменил направление удара и коротким взмахом припечатал рукоятью в лицо. Вроде бы в область переносицы. Потому что, когда Денис вдруг нашел себя валяющимся на полу, боль и легкое онемение присутствовали именно в этом месте. Из глаз невольно брызнули слезы. Из носа на верхнюю губу текла теплая струйка. Он уже ничего не успевал предпринять, наблюдая, как ночной посетитель легко и непринужденно заносит меч для завершающего удара.

А затем вдруг отлетает к стене поруба так, будто в него угодил артиллерийский снаряд. В самую грудь.

Из последних сил, не веря, что это – конец, тело лазутчика мазнуло затуманенным взором в сторону своего убийцы и даже постаралось рубануть в его сторону мечом. Но клинок лишь обреченно стукнул по древку. Это был все-таки не снаряд – топор на длинной рукояти. Бердыш. Тот самый, которым только что орудовал во дворе Кузьма.

Собственно, в его руках оружие сейчас и находилось. Видимо, «сокамерник» Дениса, поняв, что схватка наверху обречена на поражение, решил кинуться следом за ними в подземные казематы. Расчетливым взглядом мясника безухий оценил ущерб, нанесенный им своему спасителю. Лишь затем в выражении лица его проглянуло что-то, похожее на сожаление.

– Думал, это стражник, – недовольно пробубнил он, вырывая изогнутое острие топора из тела разведчика и позволяя тому мешком сползти на земляной пол.

– Ты что наделал, псина шелудивая! – взвилась освобожденная пленница.

Она кинулась на одноглазого, по привычке шаря рукой по бедру в поисках сабли, потом, вспомнив, видимо, что ножик у нее изъяли, метнулась к ближайшему свободному в поле зрения. Тому самому, что выпал из руки лазутчика. Но, едва оказавшись перед распростертым на полу телом, тут же забыла о мести.

– Что? – упала она на колени перед умирающим, склонившись над его головой. – Ты что-то сказал?

В этот момент, кстати, она уже не казалась умалишенной рубакой. Едва не впервые со времени знакомства с этим персонажем Денис отметил, что смягчившиеся черты ее лица были, пожалуй, даже привлекательными. Во всяком случае, он бы не отказался, чтобы его уход отсюда сопровождался точно такими же проводами. Может быть, даже с чуть более сердечным участием. Фурия довольно мило и совершенно не боясь испачкаться в крови, хлещущей из перебитой груди диверсанта, опустилась перед ним на колени. И даже постаралась уместить его голову на своих бедрах. А когда не смогла справиться с отяжелевшим телом, подняла полные участия глаза на парочку узников. И, словно опомнившись, мигом стерла из них всякий намек на участливость.

– Какого дьявола вы замерли?! Помогите мне! Он хочет что-то сказать!

Одноглазый после мгновенной заминки – доверять ей резона у него не было, если учесть, что минуту назад она хотела его зарубить – приставил бердыш к стене, опустился с другой стороны от умирающего и помог уместить его голову на коленях симпатичной ведьмы. Невольно поближе придвинулся и Денис.

– Я слушаю, говори, – опустила свое лицо почти к самым губам лазутчика княжья нянька. Но тут выяснилось, что такой интимной близости и не требовалось. Воин хоть и с видимым трудом, но разлепил губы. С них тут же тонкой и довольно настойчивой струйкой потекла кровь, напитывая красным аккуратную бородку. Тем не менее заговорил он довольно внятно. Хоть и отрывисто:

– Князь Глинский. Узнал, что княжну Елену… выкрали. Послал нас вернуть. Мы должны доставить ее… в надежное место. Карта. За пазухой. Нельзя идти… куда пушки… утром… Отмечено…

Каждое новое слово будто вытягивало из него жизнь. Да так быстро, что договорить он не успел. Шевелил губами все медленнее, голос звучал все глуше. Пока не затих вовсе. И не похоже было, что успел сказать все, что хотел.

– Ну, и кто что понял? – первым нарушил молчание Кузьма.

– Да кто ты вообще такой?! – Не будь у нее на коленях остывающего тела, воительница совершенно точно изо всех сил расстаралась бы довершить не законченную палачом работу.

– Он со мной, – глухо обронил Денис. Просто потому, что ему совершенно не хотелось смотреть на еще одну кровавую заварушку. Как-то они ему уже надоели. О чем, несомненно, тоже обязательно нужно будет сказать разработчикам. Сразу после того, как набьет им морды. Разумеется, после возвращения. – Сидели в яме. Эти крашеные нас вытащили. Вас искали. Вот мы их сюда и привели.

– На кой черт? Здесь же нет княжны.

– Так откуда ж я знаю, где она? Вот где держат тебя, был в курсе. Да к тому же покойничек сам приказал вести его сюда. Может, думал, что я доставлю его к тебе, а ты – к княжне.

– Он что-то хотел сказать про карту. Про какую?..

– Похоже, вот про эту.

Тертый калач Кузьма не стал терять время за спорами. Пока Денис препирался со своей босоногой спутницей, тот просто отогнул перерубленную на груди одежду убитого и достал спрятанный там свиток. Один край его уже напитался кровью, но в целом вполне можно было рассмотреть, что за каракули там нацарапаны.

– Похоже, карта Смоленска. – Денис уже видел эти очертания города, только в другом масштабе и на другом носителе.

– Ага, и на ней отмечены какие-то точки, – ткнул корявым и грязным ногтем в свиток одноглазый.

– Он говорил о надежном месте, – вспомнила телохранительница, осторожно высвобождаясь от груза навалившегося на колени мертвого тела. А Денис, глянув на ее точеные бедра, угадывающиеся плавными изгибами под кожаными штанами, вдруг вспомнил ее имя. Ярина.

– Так тут несколько мест указано.

Безухий, похоже, запрограммирован был на то, чтобы думать исключительно о деле.

– Выходит, надежных мест, куда можно доставить молодую княжну Елену, несколько. Значится, нужно поспешать. Боевые други нашего витязя не смогут вечно удерживать стражу. Нам бы через другой выход отсюда умотать. Есть же такой?

– Тебя-то кто с собой звал?

– Ни одна жива душа. Но моя-то хочет такой еще побыть. Вместе ж прорываться оно как-то сподручнее будет.

– Ну да. Заведешь нас к местной страже, да еще и развалишь топором своим показать, какой ты им друг.

– Так себе друг. У хахаля своего спроси, где он меня застал. В яме для смертников. Башку мне сечь должны были сегодня. И какой мне прок сдаваться идти?

– Да чтобы помиловали. Думаешь, не заметила, что ушей у тебя нет? Их же за татьбу режут. Сначала одно, в следующий раз – другое, а если не понял двух таких предупреждений, то на третий раз уж голову снимают. И где ты тут хахалей вообще увидел?! – вдруг с особой неприязнью напустилась Ярина на Кузьму.

Денис же их перебранку слышал отстраненно, вполуха. Он неотрывно глядел на карту, на те самые отмеченные на ней точки. И изо всех сил старался воспроизвести в памяти схему Гловача. Потому что одно из «надежных мест» находилось совсем недалеко оттуда, где мудреный электрод показал ему красную кляксу кнопки Escape.

А может, и там же.

Похоже, ему с этими беглецами было сегодня удивительно по пути. Оставалось разве что надеяться, что путь этот – не заранее прописанный сценарный ход.

– Ты с нами?

Вопрос вырвал его из раздумий резко и основательно.

– Что?

– Я спрашиваю – ты с нами? – деловитым тоном повторил Кузьма.

– Без княжны Елены спасения нам не видать, – выдохнула Ярина. – В этих отмеченных местах наверняка нас ждут только с ней. Сами по себе мы никому не надобны. Нужно забрать ее. Для чего придется прорываться через покои воеводы. А этот кривой урод божится, будто знает путь. Брешет, конечно.

– Пока не двинем, не узнаешь, – хмыкнул Кузьма, забирая прислоненный к стене бердыш. – К тому же мне страсть как интересно: никогда еще не приходилось княгинь спасать.

– Не княгиня, а княжна.

– Маленькая, что ль? – Денису показалось, что этот вопрос его одноглазый коллега задал с действительно неподдельным интересом.

– Шесть лет.

– Ух, разъетит твою туды. Что ж мы ждем тогда? Айда быстрее выручать малявку.

Глава 6

Долго искать не пришлось. По здравому размышлению пришли к однозначному выводу, что вряд ли воевода стал бы переть свою августейшую персону в подвал в обход, через все подворье. Где-то должен был находиться ход в палаты, и долго оставаться тайной ему не удалось. Короткий темный коридор протянулся мимо казарменного типа каморок и вывел в более-менее приличных размеров зал. Откуда десятком ступеней вверх дыбилась лестница. Вела она к надежного вида двери. Естественно, запертой. Именно на этом рубеже вояжа и пригодился специфический жизненный опыт их неблагонадежного попутчика. Кузьма осторожно выглянул в маленькое – едва больше пары сцепленных в замок кулаков – оконце, забранное не особенно крепкой на вид решеткой. Собственно, таковой она и оказалась. Обух бердыша вырвал ее из пазов и заставил грохнуться на пол с той стороны с одного подозрительно точного и расчетливого удара. Они тут же прижались к стене с разных сторон проема: будь по другую ее сторону караульный, разумеется, он бы захотел глянуть в образовавшуюся брешь, дабы разузнать, что за сейсмическая активность шалит по ту сторону двери. Но такового не нашлось. Убедившись в этом, безухий проныра просеменил в том направлении, откуда они пришли.

– Ты бы, твоя сиятельная светлость, не прижимался так, – тихо проговорила Ярина. – А то доказывай потом, что купец не попортил товар.

Только сейчас Денис понял, что, отпрянув в сторону от двери, когда безухий бил в нее топором-переростком, по какой-то выработанной годами привычке сгреб рукой и схоронил за своей спиной представительницу слабого пола. Совершенно машинально, без всякого на такой джентльменский жест желания. Теперь, сконфуженно кашлянув, поспешил отойти в сторону.

– Что это ты меня заслонять-то кинулся? Я ж не настоящая.

– Хоть одна приятная новость за последнее время.

– Ну да. Такому-то красавцу с этакой расписной рожей зазноба нужна получше, чем ведьма с саблей на боку.

– Не пойму, ты, никак, по сценарию – мой сердечный интерес, что ли? Как-то слишком откровенно и не к месту заигрывать начала.

– Это я с тобой заигрываю? Что ты. Я просто предупредить хотела: еще раз начнешь меня как красну девицу оборонять статью своей мужеской – руки поотрубаю.

– О! Милуетесь уже? Погодите хоть. Успеете. Сейчас в палатах-то ложа пойдут одно мягче другого. – Кузьма вернулся так же внезапно, как и улизнул. Бердыш где-то успел посеять. Зато вместо него довольно вертел в руке куда более скромных размеров топориком, с тонкой полуметровой рукоятью и узким Т-образным клювом на вершине. Собственно, электронный всезнайка в зрачке так его и определил – клевец. Закатав рукав, безухий просунул его в осиротевшую без решетки брешь смотрового оконца и принялся им скрести дверь с другой стороны. Поглядев какое-то время на его сосредоточенно скривившуюся и глядящую в потолок рожу, Денис хотел уже было поддеть его замечанием вроде того, что таким методом перецарапать в щепу доски можно было и с этой стороны. Но вовремя прикусил язык. Потому что одноглазый что-то нащупал топором, скрежетнул им, поднатужился – и сдвинул с места. После чего аккуратно вынул руку обратно и толкнул дверь. Она с охотой открылась.

– Надо бы им посоветовать понадежнее запорами обзавестись, чем один засов, – пояснил безухий.

Уж о чем о чем, а о характере устройства теремов знатных особ шестнадцатого века Денис осведомлен не был. Потому все эти переходы, светлицы, сени и прочие катакомбы его урбанистическому сознанию виделись каким-то лабиринтом славянского минотавра. Заблудился бы он в них так быстро и надежно, что рад был бы снова встретить палача, лишь бы вывел его на свет божий. Где-то за деревянными стенами и перекрытиями угадывалось какое-то движение, топот, иногда отчетливо слышались голоса. Но им удавалось до поры до времени миновать ненужных свидетелей пребывания в боярских покоях босоногих оборванцев. Впрочем, время от времени Денису казалось, что неполная зрительская и акустическая комплектация их проводника может рано или поздно сослужить им дурную службу – Кузьма часто забирал именно в ту сторону, откуда доносилась речь. А еще через какое-то время выяснилось, что это ему вовсе не казалось. Инвалид преступного производства действительно искал людей. И когда в одной из горниц прямо перед его носом распахнулась дверь и из нее вывалились два взмыленных от поспешности выполнить чье-то распоряжения холопа, Денисов сокамерник встретил их как долгожданных родственников. Правда, касалось это лишь эмоциональной составляющей неожиданного столкновения. Физическая пошла с ней резко вразрез.

Кузьма энергично махнул топором и коротким ударом от плеча вогнал узкое острие в висок седого мужичка, оказавшегося дальше. Тот, закатив глаза, немедленно рухнул на пол и принялся конвульсивно дергать ногами. Второй, переведя ошалевший взгляд с убитого коллеги на уродливого его экзекутора, даже не догадался вскрикнуть. Лишь в инстинктивном защитном жесте вскинул белые рукава к своей голове. Поначалу показалось, что не зря: одноглазый замахнулся клевцом и на него, для удобства предварительно притянув к себе потенциальную жертву за завязанный поверх рубахи пояс. Но спустя пару судорожных вздохов, вырвавшихся из перехваченного страхом горла холуя, выяснилось, что его жизни опасность угрожает в гораздо меньшей степени.

– Проведешь на женскую половину, – весомо прошипел прямо в лицо челядину Кузьма. – Знаешь ведь дорогу?

Тот, не сводя ошалевших глаз со страшного татя с окровавленным топором во вздернутой руке, затравленно закивал.

– Значит, вот в этом и есть секрет, как ты собирался нас через палаты вести? – бросила недовольно Ярина.

Зрелище валяющегося в луже крови коридорного, было заметно, ей по душе не пришлось. Хотя никак нельзя было заподозрить ее в том, что к таким картинам ее взор непривычен. Собственно, и Дениса ситуация порадовала не особо. Не знай он, что это всего лишь кровавый бред какого-то голодного до крови извращенца-сценариста, немедленно всадил бы свой клинок в одноглазого упыря. Который на осуждающую реакцию своих попутчиков даже бровью не повел:

– Угадала, тощезадая. Но кто скажет, будто мое средство не работает?

* * *

После успешного обретения знающего проводника Кузьма начал вести себя куда сдержаннее и скромнее. В том смысле, что теперь изо всех сил старался избегать нежелательных встреч с обитателями терема. И когда их экскурсовод начинал забирать в ту сторону, откуда явственно слышались отголоски людского гомона, тут же одергивал его и зловеще шипел в ухо требование о поиске другого пути. Может, именно поэтому крались они так долго да такими окольными путями, что время от времени даже выбирались наружу, короткими бросками преодолевая тихие маленькие дворики, огороженные глухими заборами.

Когда они вышли на длинный балкон с резными, в деревянных завитках колоннами, с другой стороны этой вычурной террасы на третьем этаже терема хлопнула дверь. Из нее в беспокойную ночную мглу, наполненную там, внизу, сумятицей в рваных отсветах факелов, выпорхнула миловидная девица в сарафане до самого пола и с чуть ли не такой же длины косой. Похоже, она узнала их гида по средневековым достопримечательностям, а потому кавалькаде их особого значения не придала. Пока не заметила оружие в руках абсолютно всех идущих за холопом незнакомцев. А когда поняла, что за бурые пятна могли так запятнать клинки, выпучила глаза и стиснула тонкой ладошкой точеный ротик, будто пытаясь подавить крик. Непонятно, кстати, почему. Хороший истошный визг очень здорово помог бы ей привлечь внимание стражи. Но вместо этого она развернулась и кинулась обратно к той двери, из которой прежде выпорхнула на балкон.

– Ну-ка, держи этого. – Быстрее всех сориентировавшись в ситуации, Кузьма сгреб их проводника за шкирку и толкнул в сторону Дениса. После чего коротко размахнулся – и метнул клевец в спину девицы. Опоздал на какую-то секунду. Варвара-краса, длинная коса успела юркнуть в спасительный проем, и топор одноглазого душегуба лишь с глухим беспомощным стуком воткнулся в толстую доску двери. Но ее преследователь сдаваться не собирался. В три звериных прыжка он преодолел разделявшее их расстояние, походя выдернул топор из деревянного плена, но в тот момент, когда собирался продолжить погоню, дверь звучно захлопнулась прямо перед его носом. Перед ним же оказалось и белое, без единой от ужаса кровинки лицо проводника. Того самого, кого, не придумав другого способа остановить безухого, Денис что есть сил толкнул прямо на дверь, перегораживая Кузьме дорогу.

– Ты что творишь?! Она же сейчас стражу накличет!

– Она могла бы сгодиться, – сдавленным от страха голосом пролепетал проводник. – Дальше начинается женская половина, а я там никогда не был.

– Очень жаль. – Досаду свою Кузьма решил показать не только глухим голосом, но и действием. Нервно и остервенело махнув клевцом, он пробил голову холопа, схватил его за грудки и дико вперился в затухающий в конвульсиях взор умирающего. Лишь когда тот обмяк, брезгливо отпихнул его от себя.

– Тебе обязательно убивать всех направо и налево? – насупился Денис, наблюдая, как тело грузным кулем сползло на деревянный настил.

– Если это поможет спасти дочь, да.

– Какую дочь? Мы за княжной идем.

На краткий миг безухий вроде как растерялся. На очень краткий миг.

– Я так и сказал, – воткнул в Дениса недобрый взор единственного своего глаза Кузьма. – Если поможет спасти девчонку, можно и ручки замарать. А теперь что – ты у нас провожатым станешь?

– Ты вовсе не собирался делать из той девицы провожатую. С такими намерениями топоры в людей не швыряют.

– Дорогу она успела бы подсказать и с топором в спине.

Отпихнув ноги холопа, мешавшие открыть дверь, Кузьма осторожно, будто опасаясь увидеть там сотню мушкетеров, заглянул за нее.

– Не слишком ли много стараний для спасения ненастоящих людишек?

Ярина, ступая следом за одноглазым разбойником, обошла Дениса, бросив на него битком набитый сарказмом взгляд. Но клевать на эту удочку не было никакого настроения.

– Это да, – недобро хмыкнул Кузьма. – Что-что, а это – так оно. Оборонить девку – самое первое дело. Особенно – от непорочности. Да ведь рыцарь дюже благородный? Айда за мной, пока тихо вроде бы.

Денис, шевельнув желваками, бросил последний взгляд на тело холопа. Не очень хотелось признавать прозорливость одноглазого, но то, на что он намекнул, очень сильно походило на правду. Почему-то спасать этого бедалагу он не кинулся с такой же готовностью, как и пригожую деваху. Шагнув в сторону двери на женскую половину, он споткнулся о мимолетный взгляд Ярины. Она тут же отвела глаза и шагнула следом за Кузьмой. Но Денис успел заметить, что было в ее глазах что-то такое, что уже не щетинилось ядовитой насмешкой.

* * *

Здесь красться приходилось вдвойне осторожно. Понятно было, что Кузьма не собирается отходить от своей стратегии и ищет очередного «языка». Другое дело, что на сей раз на нем должна быть юбка, каковой факт грозил внести некие коррективы в процесс пленения и допроса. Голосистые и визглявые коррективы.

Но решение вопроса неожиданно пришло само собой.

Вернее, присеменило на четырех коротких лапках. Нахмурившись на доносившийся из-за одной из дверей жалостливый скулеж и настойчивое царапанье дерева когтями, Кузьма осторожно приотворил проход. И тут же под ноги ему метнулось довольно повизгивающее пятно с непропорционально, если сравнивать с короткими ножками, надутым пузом.

Тот самый блохоносец, что буквально преследовал Дениса на протяжении всего этого квеста. Прошка. Хотя чего еще ожидать от игры, кроме как неловко припрятанного в кустах рояля?

Кузьма махнул сапогом, раздосадованно целя шавке в живот, но та в очередной раз явила чудеса прозорливости и проворства, ловко отскочив за ноги Дениса и недовольно оттуда тявкнув.

– О как. Сука, что ли? Тоже, вишь, признала заступника, ядри ее корень.

Не обращая внимания на ворчание татя, Ярина неверяще уставилась на собаку:

– Твоя?!

– Нет. Не моя. Но – да. Та самая.

– То есть она нас отведет к Елене?

– По-моему, ты слишком много хочешь от собаки. Хотя… если уж она тут появилась, значит, неспроста.

– Что, опять рука того самого бога, который помогает исключительно тебе?

– В общих чертах – да.

– Какая такая, вашу ногу, рука бога? – взглядом психиатра, оценивающего удручающее состояние душевнобольного, смотрел на них Кузьма. – Обычная дворняга.

– Да не такая уж и обычная, – зачем-то улыбнувшись шавке, словно доброму знакомому, сказал Денис.

– И что ж в ней такого?

– Сейчас увидишь, – присела Ярина над завертевшей хвостом собачонкой и, погладив ее, промурлыкала псине: – Давай, спасительница, веди к хозяйке.

Кузьма насмешливо фыркнул:

– Ах, вот, оказывается, как надо было…

Но скептический его настрой мгновенно улетучился, когда коротконогий кабысдох с готовностью тявкнул, подорвался, с «прокрутами» процокав по половице когтями, собрал гармошкой пеструю тряпичную дорожку и прыснул куда-то вглубь женской половины воеводина терема.

Что такое правильная планировка? Это когда абсолютно идентичные этажи соединены друг с другом в одном и том же месте переходами: лестницами или лифтами. Все подчинено строгим линиям и пропорциям. Чем думали архитекторы цифровых уровней, когда рисовали в этом виртуальном вертепе такие вот дворцы, совсем не понятно. Но уж точно не привычными законами современного строительства. Переход с одного этажа на другой мог оказаться как в конце темного коридора, увешанного по стенам коврами и шкурами, так и в маленькой каморке, лишний раз зайти в которую догадались бы разве что тараканы. И, судя по всему, одна очень назойливая псина. Когда она, поскуливая, поскреблась в очередную дверь, Денис решил поделиться со спутниками назойливо роящимися в голове сомнениями:

– Как этот Прошка смог разыскать нас в долбаном лабиринте? И уж тем более – добраться до нас?

– То у тебя токмо нюх на баб натаскан, – тут же хмыкнул Кузьма. – А собачатина, почитай, и так-то умнее некоторых, да еще и нос у ней чует будь здоров всяких воней. Вот и распознала твою.

– Да? А двери перед ней тоже, видимо, моя вонь открывала?

– Не шибко удивлюся. Несет от тебя изрядно.

– Двери. – Отворив перед носом дворняги требуемый проход, Ярина насмешливо глянула на своих спутников.

– Да я вижу, что не зад коровий, – проворчал одноглазый. – И что с того, что двери?

– Открываются все на нашу сторону. Не заметил? И не заперты.

– Собака сама все двери открыла? – с недоверием глянул Денис на поскуливающую от нетерпения псину. И как только Ярина потянула на себя ручку, коротконогая дворняга мигом юркнула в отворившуюся щель, не ожидая, пока дверь откроется полностью. – Это что ж за Куклачев ее вырастил?

– Кто?

– Забудь. Пусть будет игровая условность.

– Ты мне кончай загадками баять. А то эта условность у тебя вместо башки появится. – Для убедительности безухий тряхнул в руке клевцом, видимо, искренне полагая, что непонятное слово «условность» идеально подходит именно для его описания.

Проследовав за четвероногим проводником, они оказались в очень просторном помещении. Потолок его выгибался сводчатыми полукружьями, а держали все это вычурное благолепие массивные, но при том лоснящиеся изяществом резьбы и завитков колонны. Меж двумя из них, образовавших широкую арку, и проскочила собака, мелкой дробью стуча когтями по половицам. Далеко, впрочем, вырваться вперед псина снова не смогла. Пройдя под аркой и завернув за угол, Денис со своими явно навязанными сценарием соратниками по квесту нашли ее поскуливающей под очередной низкой дверью. Собака снова скребла доски двери. Лай нерешительно вздрагивал где-то в глубине ее глотки, словно не осмеливаясь вырваться наружу.

И в тот миг, когда Кузьма, опередив своих нерасторопных спутников, уже потянул было руку к тускло поблескивающему медью кольцу, что служило тут дверной ручкой, изнутри надтреснул раскат недовольного голоса:

– Да уймет кто-нибудь эту псину?

Услышать мужской голос на женской половине, судя по тому, как он отдернул руку от медного кольца, не ожидал и Кузьма. И уж тем более никто не чаял столкнуться здесь с хозяином этих хором – воеводой Сологубом. Тем не менее ровный и сильный голос мог принадлежать только ему.

С той стороны двери пробухали тяжелые приближающиеся шаги. Массивные дубовые доски низенькой входной группы дрогнули, подались вперед. Натужно вздохнули петли. Но на сей раз собаке просочиться в образовавшуюся щель не позволили. Она с готовностью стартанула с места, но вдруг уткнулась мордой в сапог, обиженно взвизгнула и прянула назад. Как и три ее двуногих спутника. Одноглазый, явив чудеса гибкости, свойственной разве что балеринам, изящным пируэтом упорхнул за массивное тело квадратной колонны-столба, где и затаился. А Денис вдруг понял, что, прячась за открывающуюся дверь, снова непроизвольно отодвинул себе за спину Ярину, придавив рукой к стене. Но сейчас было, пожалуй, не до извинений в бестактности.

Человек, вышедший отгонять назойливого представителя учебника зоологии, миновав низкую притолоку, выглядел внушительно. Высок, широкоплеч и массивен. Выйдя, он разогнул свой баскетбольный хребет и сразу же гулко захлопнул дверь за спиной. Чему Денис, конечно, не особенно обрадовался – именно за ней на пару со своей спутницей он и попытался спрятаться. Теперь же эта позиция не выглядела идеальным местом для укрытия. Степь без единой кочки была бы предпочтительнее. Само собой, оглядываясь в поисках тявкающей мочалки, гигантский стражник тут же встретился глазами с Денисом. И по взгляду здоровяка стало понятно, что он ожидал увидеть потрепанных персонажей, максимально инородно выглядящих в роскоши хором, ничуть не больше, чем они – его. Распахнувшиеся шире озерных гладей глаза и заученно цапнувшая рукоять сабли на боку ладонь яснее ясного свидетельствовали в пользу этой версии. Стражник набрал в грудь воздуха для предостерегающего крика. Но потревожить чей-нибудь слух тревожными децибелами не успел. Гнусный чавкнувший стук заставил его замереть на месте, закатить глаза и рухнуть лицом вниз. Затылок его был разлохмачен кровавыми сгустками. Правая рука слабо подергивалась, будто все еще не теряла надежды выполнить последний импульс головного мозга и выхватить клинок. Над телом же с окровавленным клювом топора стоял Кузьма.

– Ох и замаялся я уже спасать ваши сраки, – с устало-триумфальным видом вздохнул он. И дернул за ручку-кольцо. Дверь нехотя скрипнула. Первой, метнувшись между ног одноглазого, в отворившийся проем проскочила собака.

– Да что это?! – недовольно загудел голос Сологуба. – Вы уж и с псом справиться не можете?!

И тут же замолк. Видимо, увидев, что за фрукт закатился к нему на вечерний огонек. Два других незамедлительно проскользнули в будуар следом.

На широкой кровати под расшитым балдахином мирно посапывала маленькая княжна. Собака, едва слышно поскуливая, встала на задние лапы, упершись передними в свесившееся почти до пола цветастое одеяло. У стола, мрачно меряя только что прибывшую делегацию недовольным взглядом, стоял воевода Сологуб. Взор его достиг крайней степени недовольства, едва порог переступил Денис. Он глянул на зажатый в кулаке свиток, словно увидел его только что и очень сильно этому факту расстроился.

– Вряд ли город взят, – хмуро проговорил начальник местного гарнизона. – Иначе в эту дверь вломились бы сейчас не какие-нибудь жалкие тати.

Денису, откровенно говоря, на его умозаключения было плевать. Кузьме – так тем более. Он деловито прошел к ложу, мягонько подопнул скулящую собаку, чтоб не мешалась под ногами, и взял на руки ребенка. Княжна Елена, которую толпа нянек уже успела вымыть, расчесать да нарядить в чистую одежду, спокойно посапывала. Умаялась, видать, так, что даже не подумала проснуться, очутившись в медвежьих лапах разбойника. И, надо было признаться, слава богу. Увидев спросонья над собой такую образину, крик бы она наверняка подняла такой, что и осадившая город армия услышала бы.

– Пусть даже сюда вам как-то посчастливилось прорваться, – угрюмо насупив карниз бровей, возразил воевода, – но обратной дороги точно не будет. И уж тем более – со двора, полного моими оружными людьми.

– Для них там нашли занятие, – постарался как можно более паскудно усмехнуться Кузьма.

– Так, значит, князья Глинские решили дать делу такой ход? Выкрасть ребенка. Сделки, стало быть, не будет…

– Выкрасть ребенка?!

Того, что Кузьма так взбеленится, никто, конечно, не ожидал. Вскрикнул он так, что посапывающая в его медвежьих объятиях княжна вздрогнула, съежилась осенним листочком и так, скукоженная, и замерла. Ладно хоть не проснулась.

– Выкрасть ребенка?! – уже тише повторил «сиделец», без тени страха и сомнения надвигаясь на знатного мужа. – Это вы, гнидья требуха, выкрали ребенка! А мы его, промежду прочим, обратно родителю вертаем!

На взрыв негативных эмоций попорченного рожей холопа боярин и бровью не повел. Спокойно перевел взгляд на Дениса.

– Никуда вы отсюда не уйдете. Раз не хотят князья по добру договариваться, значит, будем по-худому спор решать.

Закончить мысль ему не дали. Денис невольно вздрогнул, когда из-за занавески, служившей, по всей видимости, местным вариантом декора, визуально делящим помещение на две части, величаво выплыл еще один, доселе никем не замеченный персонаж. Судя по длиннополой хламиде, разложенной на груди метле бороды и торчащему из-под нее массивному кресту, род его общественной занятости не оставлял вариантов. Священник.

– Правильно ли я понял, сын мой, что эти разбойного вида тати пришли сюда за малолетней княжной Еленой? – Голосом он обладал глубоким, мерным и ровным, словно говорил морской прибой. Волосы едва тронула седина, а светлые, почти прозрачные глаза обвели собравшихся томным масляным взглядом. Кончики пальцев, едва торчащие из длинных и широченных рукавов, он изящно сомкнул в замок, водрузив на едва начинающее проглядывать под рясой пузцо.

– Будто ты того не ведаешь, – проворчал Сологуб. Хотя совсем непонятно было, что там мог ведать поп о заговорах, интригах, предательствах и прочих прелестях светской жизни.

– Ведаю, – вздохнул священник, приблизившись к столу. – Увы мне, ведаю. Но ты ведь и сам, должно быть, уже уразумел, что миром нам нынче с Москвой не разойтись. Хоть мы и попытались. А потому господь с ними, пускай идут. Ступай же, дочь моя. Скажешь, кто остановит, что по слову епископа смоленского деешь, – размашисто перекрестил он то ли Кузьму с девчонкой на руках, то ли стоявшую рядом с ним Ярину. Как бы то ни было, одноглазый пират в ответ на это лишь раздраженно хмыкнул, а набравшаяся вдруг откуда ни возьмись смирения нянька, наоборот, кротко склонила голову. Чего Денис от нее вообще-то никак не ожидал.

– И что ж, все это – зря? – Воевода бросил скомканный в руке свиток на стол. Где, как только что заметил Денис, лежало еще много таких же свернутых и развернутых, больших и маленьких грамот в разной степени потрепанности.

– Выходит, зря, – развел руками священник. – По чести сказать, вся эта затея с похищением княжны с самого начала была сомнительным предприятием.

– Так ты же…

– Просто признай это – и все, – перебил воеводу поп. – Все ошибаются. Что говорить о нас, смиренных слугах божиих, ежели и сам господарь Жикгимонт наделал, прости меня Господи, – снова перекрестился бородатый пастырь, – столько ошибок, что все Великое княжество Литовское по швам трещать принялось. Вдова его величества Александра всего-то и хотела домой отбыть, к брату. Стоило ее за косы из храма божия вытаскивать, срам чинить да в застенки упекать? И уж тем более – травить?

– Отец Варсонофий, мне ли тебе рассказывать, что брат ее – великий князь московский Василий, – угрюмо глянул исподлобья Сологуб, – который через сестру свою на трон литовский претендовать хотел.

– Это он тебе сам сказал?

– Нет, не сам. Но отравил сестру свою, может быть, и сам. Не удивлюсь. Чтобы повод для войны получить.

– То есть, имея ее живой, мог мирным путем претендовать на трон Вильно, но решил отравить, чтобы пойти на нас войной? – Тонкие бескровные губы священнослужителя сложились в досадливую гармошку. – Много ты, воевода, видать, грамот читаешь, что при дворе его милости Жикгимонта составляют. Это, кстати, не одна из оных?

Епископ проплыл через горницу и мягким, но в то же время строго преподавательским, не терпящим возражений жестом взял у него из руки скомканный листок.

– Как я и думал. «Новые известия о московитах». Это тот самый автор, что расписал, будто Смоленск обложило 80 тысяч московитов? Хотя не токмо нам с тобой прекрасно ведомо, но даже и этой вот бабе в непотребном виде, – кивнул он на Ярину. Воинствующая феминистка, в очередной раз не без удивления заметил Денис, чуть не покраснела от обращенного на нее высочайшего внимания, – что у великого князя Василия такой прорвы воинского люда в жизни не было. Разве что он всех смердов да холопов воевать нас отправил бы. А земли свои крымскому хану оставил опустевшими. Так ведь, девица?

Последние слова вновь обращены были к босоногой беглянке из местных застенков. Та, кротко вздрогнув, чуть ли не присела в книксене. Хорошо, сдержалась и лишь скромно кивнула в знак согласия – а то заставила бы умереть от удивления.

Сологуб, насупившись, молчал. Сути разговора не понимал, смутно представляя, что речь, скорее всего, идет об обычной тактике военной пропаганды. «Смотри-ка ты, ничего за 500 лет в байках о “несметных полчищах” “русских орков” не изменилось», – усмехнулся он про себя. Поп же с самым скорбным видом пробежал глазами по строчкам «Новых известий» и, сыскав, видимо, самое интересное место, сдержанно вздохнул.

– «Моски обложили Полоцк и Смоленск с полутора тысячами орудий…» – процитировал священник вслух, подняв с мятой бумажки на воеводу укоризненный взгляд. – И ты тратишь время на прочтение вот этого? Мы ж с тобой в Смоленске заперлись, не в Вильно. Уж кому как не нам со стен тутошних виднее, что нет у Москвы столько огненного бою. Ну, какие полторы тысячи? Побойся Бога. У них там 300-то хоть есть? На все войско.

– Да и две сотни хватит…

– То-то и оно. Его милость король польский, великий князь литовский третий год уж не может армию собрать на выручку Смоленску. Только и делает, что небылицы про свои выдуманные победы по дворам Европы шлет да с Менгли-Гиреем договаривается, чтобы крымцы на Москву с юга ударили. А сам врага в глаза не видел. – Поп пожевал губами, досадливо крякнул. – И похоже на то, что глядеть-то и не собирается…

– Нынче успели стены укрепить, – тусклым голосом заученно принялся ворчать Сологуб. При этом он безостановочно шарил по разбросанным по столу бумагам с таким видом, словно каждое слово хотел подкрепить документальным подтверждением, да все никак не мог найти нужного. – Да для огненного бою прислано селитры, серы, свинца, ядер…

– …и сотня гаковниц, – перебил его Варсонофий. – Про обоз хорунжего Мишки Баси я ведаю не меньше твоего. Да что с того? Не они ж сами, пищали эти да рушницы, стены боронить будут. Люди будут. Смоляне. А они уже – во, – аккуратно ткнул ухоженным пальчиком себе в бороду, куда-то, видимо, в район горла, епископ, – до края дошли. В наших силах было бойни этой, что в третий раз граду уготована, избежать. И коль уж Глинский самолично пожаловал к Смоленску, как тем было не воспользоваться? Все правильно сделали. – Поп глянул на так и застывшего на пороге Кузьму, в грубых лапищах которого спящая его ноша казалась совсем беззащитной. – Но мы ж не изверги какие. Попытались сделать так, чтобы без крови великой нынче обошлось, – не получилось. Значит, не судьба.

– Не судьба, говоришь? – упрямо насупился Юрий Сологуб, бросив искать поддержки в ворохе бумаг. – Ну, раз уж не судьба все мирно решить, значит, будем рубать по сему узлу саблей! И мне теперь нет дела до того, как разъярятся перебежчики Глинские. Не их одних война родни лишает. В конце концов, я на площади пред честным народом в чем клялся? А ты, коли запамятовал, ту клятву у меня торжественно принимал: «Замок держати и боронити и никому не подавати».

– Все так, – осторожно коснулся креста на животе Варсонофий. – Но именно потому, что я сам принимал ту клятву, прекрасно помню, что об убиении детей в ней не было ни слова. Христос свидетель, мне никогда и не думалось, будто милостивый наш господарь Жикгимонт тебя сюда воеводою вместо наместника Юрия Глебовича зря поставил. Хотя тот и продержал град два года, выдержав столько же осад…

– Ты меня сейчас тем попрекнуть хочешь? Думаешь, неведомо мне, что не сильно-то ты, твое святейшество, такой замене рад был? Может, оттого и призвал меня сюда король, что подозревал – не выдержат осаду бояре смоленские с тобою да Юрием Глебовичем во главе, сдадут замок.

– Господь с тобой, воевода. Даже если все бояре да гетманы желнырские сговорятся меж собой умереть, а не сдаться – что с того? Город – это не только оружная шляхта, стены и остроги. По прошлой осаде порушил Васильев пушечный наряд Крыношевскую башню, едва не срыл огнем и Заднепровский, и даже Пятницкий остроги – а город не пал. Выдержал. Сдюжил. Лошадей всех смоляне съели, но ворота не открыли. Потому что верили: уж в третий-то раз король их, который армию хоть и не спеша, но все ж собрал, такой осады боле не допустит. Да только он сызнова на них рукой махнул. Видать, тоже запамятовал, что город – это в первую голову люди, готовые его отстаивать. А много ль теперь их тут наберется, не пожалеющих ради обороны живота своего? Сам как считаешь? Вот и Юрий Глебович, который два года град сей удерживал, прекрасно знал, чем да как Смоленск теперь живет. И что не рушницы с пищалями, ядра да селитра ему в первую очередь надобны. Ему вера нужна. Если бы в Бога – то моя забота. Но в короля только сам его милость Жикгимонт мог заставить смолян снова поверить. Увы, вместо того он лишь наместника ропщущего убрал да стены латать принялся. Скажи, зная все это, ты и вправду можешь сокрушаться лишь о том, будто я опечален, что в сей грозный час тебя поставили смоленским воеводой? Слава богу, бывал ты им уже, и вроде бы за те четыре года роптать нам не приходилось.

– Сейчас другое время.

– Да нет другого времени. Есть только то, что дано нам свыше, а иного мы никогда не получим. И ничего о нем не узнаем. – Кто-кто, а Денис с этим утверждением вполне мог бы и поспорить. Причем вполне обоснованно. Да смысл спорить с марионетками кукольного театра? – А потому к чему кивать на кого-то, когда перво-наперво с себя спрос держать надобно? Потому что потом – и уже не здесь – точно такой же спрос за содеянное будет с тебя взят очень строго. И совсем не при дворе короля. Как думаешь, готов ли ты к нему? Все ли верно сделал? Или надеешься, что сможешь и туда захватить с собой все эти грамоты? Подумай, правда ли ты так уже веришь сим бумагам или просто хватаешься за них, как утопающий в трясине за соломину, путая их со спасением и пытаясь в первую очередь успокоить ими себя же самого?

Сологуб в первую очередь был воеводой. И по лицу его очень просто угадывалось, что он думает о киднеппинге. Одно дело булавой размахивать над строем обороняющихся, и совсем другое – своими руками убивать ребенка, который уж точно ни в чем не виноват. Он еще раз глянул на бумаги, как будто все еще надеялся найти в них ответ и на этот вопрос тоже. Потом поднял хмурый взор на отряд потрепанных спасателей. Денис при этом постарался сделать незаметный шаг к открытой двери: почему-то слабо верилось, что этот смоленский Саурон забыл о пинке под высокопоставленный зад и просто так отпустит «футболиста», который исполнил такой рисковый штрафной.

Но почему-то пронесло.

– Эй! Есть кто там? Быстро сюда!

В следующую секунду воевода рухнул на пол как подкошенный. Вернее, почему – как? Брошенный Кузьмой топор попал ему прямо промеж глаз. Ладно хоть обухом. Но и того хватило. Сологуб, даром что воин тертый и опытный, даже моргнуть не успел.

– Ты что творишь, ирод?! – воскликнул Варсонофий. Выражение его лица мигом больше не было ни благостным, ни смиренным. – Он же вас отпустить собирался! Людей кликнуть хотел, чтобы проводили вас… Ярина как по команде ринулась к распростертому на полу телу, упала на колени, принялась лихорадочно ощупывать голову. Руки ее при этом моментально извозились в крови. Красная лужица на половицах растекалась зловеще и неумолимо. Собака, жалобно поскуливая, задом попятилась под кровать.

– Что орешь? – рыкнул в ответ одноглазый. – Дите разбудишь. Конечно, отпустить он нас хотел. Как же! Видно ж, что вопить собрался, чтобы нас тут порубали всех. Знаю я вашу боярскую милость. Насмотрелся.

– Вы зачем с собой этого дурака притащили? – на сей раз владыка гневно и требовательно воззрился на Ярину, которая продолжала лихорадочно суетиться над головой Сологуба.

– Жив, – облегченно выдохнула она. – Обухом, должно, пристукнуло. Нос набок, вот крови и натекло. Повернула голову, чтобы она на пол стекала, а не в глотку ему – захлебнется…

С видимым облегчением перекрестился и епископ. Поплямкал губами, видимо, читая молитву, воздел очи к потолку.

– Слава богу, Господь милостив, – выдохнул он в конце своей беззвучной тирады. С неприязнью глянул на Дениса, с плохо скрываемым и слабо сочетающимся с родом деятельности презрением – на безухого. А обратился опять к Ярине. Видимо, рассудив, что в их разношерстном микровоинстве роль руководителя явно должна была выполнять именно она: – Там, за ковром, схована дверца. Ступайте, нехристи, туда. Пойдете опять по палатам – повяжут и порубят. С княжной вместе. Ничего не докажешь. Слышите, топают? Близко уже! Давай, быстрее! Куда доставить малолетку, знаете?

Так вышло, что этот вопрос Варсонофий задал Денису. Ярина первой метнулась в указанном направлении, отогнула край ковра, пропустила в проем Кузьму, нырнула в темноту хода сама. Даже собака, с прокрутами процокав по доскам пола когтями, очень находчиво шмыгнула следом. Гость из другого мира, как всегда, замешкался и остался в хвосте процессии.

– Нашли карту у одного из людей Глинского, – ответил он, уже переступая порог тайного хода.

– Добро. Там, через два поворота, мой холоп стоит. Скажете, по моему слову деете. Только чтоб тихо! Знать никому нельзя! Не хватало мне еще из-за вас на плаху как предателю взойти. Человек проводит к калитке на заднем дворе. Дальше – сами. Я стражу в другую сторону направлю. Вот, держи, отдашь моему человеку. Чтобы не сомневался.

Епископ с трудом стянул с пальца скромный перстень и кинул Денису. Тот поймал его на лету и, шагнув в тайный ход и опуская за собой ковер, еще успел увидеть, как священник кинулся к двери, из которой пожаловала их троица. Отчаянно замахал руками. Широкие и длинные рукава делали при этом его похожим на безрезультатно пытающуюся взлететь птицу.

– Воеводу ранили! Туда! Туда подались нехристи! Скорее! Догоняйте! Сюда баб кликните! Пусть воды притащат!

Топот сапог, замеревший было у входа в опочивальню, забухал дальше по коридорам наместникова терема.

Глава 7

Сунуть кольцо под нос провожатому Денис, как замыкающий их процессии, успел в самый последний момент. Как раз перед тем, как Кузьма собрался передать княжну на руки ее няньке – и открутить голову холопу. Тот больше всего напоминал вставшего на задние лапки суслика: беспрестанно сыпал мелкими движениями, вертел башкой и было похоже, что готовился в любой миг встать на четвереньки и юркнуть в какой-нибудь темный лаз.

– Кто такие? – дрожащим голосом блеял он, явно неготовый к тому, что вместо высокородной духовной особы перед ним вывалится всякий сброд.

– Говорят тебе, мышиная рожа, деем по слову хозяина твово, – старался приглушенно гудеть одноглазый. Но в тесном закутке, где они встретили этого типа, голос его все равно звучал гулко, будто кто-то бубнил, сунув голову в колодец.

– Да откель взялись-то?

– Не твоего ума дело, – зашипела Ярина. Видимо, кроткое и послушное ее поведение накатывало на нее лишь при виде лиц духовного сана. На их прислугу сия благодать не распространялась. – Веди нас отсюда.

Именно в этот момент в разговор вмешался Денис, сунув под нос переполошенному и готовому начать вовсю звать на помощь человечку попово кольцо. Грызун мгновенно успокоился, даже виновато поклонился – и, шепнув что-то вроде «следуйте за мной», поспешно засеменил по лестнице вниз. Никаких лампад, факелов и лучин этот путь к отступлению не предусматривал. «Наверное, именно из-за этого такие запасные выходы и стали называть «черными ходами», – отстраненно подумалось Денису.

Где-то под ногами, плохо различимые впотьмах, процокали собачьи когти.

– Блохоносца-то зачем с собой тащим?

– А ты бы предпочел, чтобы княжна Елена, проснувшись и не увидев своего Прошку, подняла плач на весь дом? – Ярина двигалась чуть впереди, на расстоянии вряд ли больше полуметра.

– Я бы предпочел, чтобы кое-кто со всеми людьми обходился одинаково вежливо, а не только с теми, кто рясы таскает.

– Чего?

– Говорю, что вы, мадам, пред обликом священнослужителя открылись для меня с новой и неожиданной стороны. Обходительной и кроткой. Никак не ожидал.

– Сейчас воткну тебе меч в живот, в такой темени тоже ожидать не будешь.

– Вот и я о том. Как выберемся отсюда, обязательно поступлю в семинарию. А потом вернусь обратно сюда. Может, тогда кто-то из здесь присутствующих поприветливее со мной станет обходиться?

– Руки я тебе поотрубаю. В лучшем для тебя случае. Такая приветливость сойдет?

И только сейчас, когда разговор зашел про руки, Денис понял, что кольцо Варсонофия так и осталось в его зажатом кулаке. Холоп, должно быть, с перепугу забыл его забрать. А сам Денис так был озабочен тем, чтобы Кузьме снова не пришла в голову «логичная» идея под звонкий собачий лай и надрывный детский рев пристукнуть очередного человека, который указывает им на спасительный выход, что об этой легкой серебряной завитушке тоже как-то запамятовал. Пожав плечами, он сунул метку Варсонофия за пазуху.

* * *

Город высился на холмах. Луковки колоколен и резные макушки теремов гордо взирали на раскинувшийся понизу простор. Правда, уже без былой величавости и спеси. Едва беглецы, ведомые уткнувшейся носом в карту феминисткой, вышли на открытое место, сразу стало понятно, отчего Сологуба так заботило количество артиллерии в московской рати.

Город постепенно заволакивал густой дым. Может, конечно, не весь. Но в квартале, через который они прокладывали свой путь, горело сразу в нескольких местах. И, судя по густоте потянувшегося кверху серого марева, занялся пожар совсем недавно. Словно желая подтвердить это, за едва угадывающимися по ту сторону крепостных стен земляными валами слитно бахнуло сразу несколько орудий. Выдавая их положение, над позицией московской артиллерии взвился сизый дым, который тут же стало относить ветром к реке. Зато поплывший в сторону города нарастающий свист ни отнести, ни отвести не в силах был уже никто. Мечущиеся по улице люди кинулись врассыпную от построек. Кто-то юркнул в пересохшую канаву, кто-то сжался под забором. Дребезжа и подпрыгивая на ухабах, по вмиг опустевшей дороге промчалась телега. И по крику крестьянина, сидящего на облучке, не понять было, то ли он пытался остановить понесшую лошадь, то ли, наоборот, погонял ее вперед. Когда на ближайшем перекрестке из-за высокой ограды наперерез им выметнулся небольшой воинский отряд, Кузьма заученно резко свернул в сторону ближайшего двора. Тот хоть и имел заброшенный вид, но распахнутые, будто в них таран врезался, ворота в данном случае действительно виделись единственным местом для отступления от возможной погони. А этот отряд вполне мог оказаться таковой.

– В церковь! – Старший в отряде размахивал руками, явно пытаясь привлечь к себе внимание всех людей, кого застал сейчас на этой пыльной и дымной улочке. Он кричал что-то еще, но накативший до максимальных децибел свист летящих ядер сменился треском натужного грохота, придавившим к земле все остальные звуки. Даже плавающая в воздухе пелена серого дыма вздрогнула и заклубилась ниже по истоптанным палисадникам.

Громыхнуло совсем недалеко, где-то на соседней улице. По высокой крыше дома, в опустевший двор которого они хотели было сунуться, застучали мелкие деревянные обломки. Потом бухнуло посерьезнее, с неба градом посыпалась труха и обломки. Что именно принес разнесший чей-то терем взрыв, Денис, конечно, не рассмотрел, но от навалившейся тяжести кровля дома вздрогнула, просела и провалилась внутрь избы в скрипучем треске и протяжном грохоте.

Первое, что услышал Денис, когда барабанные перепонки смогли вновь воспринимать звуки, чуть потише ядерного взрыва, был детский плач. Поначалу он подумал, что доносится он откуда-то издалека, и лишь потом, взглянув на брыкающуюся и извивающуюся в руках Кузьмы добычу, догадался, что орет их августейшая ноша. Хотя было бы смертельно удивительно, отреагируй она спокойно на то, что из сна ее вырвал гром разодравшего небо светопреставления, а обнаружила она себя лежащей на руках распоследней страхолюдины.

Денис глянул в сторону Ярины. Та, как-то хищно опустив книзу лезвие клинка, как кошка, подобралась для прыжка. В сторону кинувшихся к ним троих вояк. Их командир, заметно прихрамывая и зачем-то придерживая одной рукой отороченную густым серым мехом шапку, тем не менее двигался навстречу беглецам на удивление ходко.

– Куда собрались?! – выкрикнул он. – Не вздумайте в домах ховаться! Зашибет! Не видите, по теремам лупят?!

Слова эти совершенно явно свидетельствовали о том, что пересекшийся с ними отряд вовсе не был посланной по их души погоней. Цель, судя по всему, он преследовал куда более благую.

– Не слыхали, что ли? – Подойдя ближе, хромой сдернул со вспотевшей головы рогатывку и вытер ею раскрасневшееся и перепачканное гарью лицо. – Я ж кричу – в церковь идите. Они по храмам не палят. Единоверцы все ж таки, раздери их корень. Эй! – крикнул он в сторону, где угадывались за серыми лохмотьями дыма темные жупаны его отряда. – Всех обойдите, кого увидите на улице. Попрятались по сараям да под заборами, дурачье! В церкву пусть идут!

Ярина, уяснив, что им пока ничего не угрожает, принялась обнимать и успокаивать хнычущую княжну. Разумеется, предварительно выдрав ее из медвежьих лап Кузьмы.

– Что, напугалась, мелкая? – участливо потрепал Елену по макушке хромой. – Ничего. В храме святые отцы молебен затянули. Там тихо, благостно. Не хнычь. Куда идти, знаете? – Последний вопрос, сощурив подслеповатые глаза, едва выглядывающие из мешков с синими прожилками, голова отряда «гражданской обороны» задал Денису.

– Вроде того, – пожал тот плечами.

– Тогда давайте оставлю с вами человека, пусть проводит.

– Нечего, – не успел Денис раскрыть рта, отрезал Кузьма. – Ты лучше иди, вон, о тех пекись, у кого в том надобность имеется.

Недовольные глаза смоленского вояки, меряя одноглазого сверху донизу, сощурились так, что почти полностью спрятались в мешках. Нехорошо так, внимательно осмотрели кривого верзилу. До такой степени внимательно, что Денис невольно порадовался, что приставший к их группе эвакуации разбойник на данный момент остался безоружным. Иначе этот гений переговоров наверняка снова постарался бы нанести кому-нибудь черепно-мозговую травму.

– Этот висельник что с вами делает? – недобро процедил наконец хромой, водружая на место явно не по погоде выбранную шапку.

– Заплечных дел мастер. Не видел таких никогда? – хмуро ответила Ярина.

– Да почему ж, видал. Только не таких, у которых уши обрезаны. Как у татей. Чьих будете? Куда прете?

Прежде чем Ярина в качестве ответа предъявила бы экзаменатору клинок, воткнутый меж ребер, а Кузьма кинулся ломать чью-нибудь шею, Денис поспешил сыграть на опережение – решительно шагнул вперед. Настороженно зыркающие на них двое воинов с топорами на длинных рукоятях, что стояли за плечами своего командира, резкими заученными движениями взяли на изготовку оружие, едва Денис сунул руку за пазуху. Цапнул пятерней за рукоять сабли и хромой.

– Деем по тайному слову епископа, – сунул под нос десятнику попову печатку Денис. Он, конечно, не мог точно предвидеть, узнает ли какой-то мелкий воинский чин знак такой высокой власти. Но сообразил, что в любой компьютерной игре всегда есть место всякого рода логическим натяжкам, упрощениям и условностям.

Судя по всему, эта исключением не являлась.

Потому что хромоногий командир, прищурившись лишь на мгновение, тут же так распахнул глаза, будто разгадал в серебряных завитках кольца секрет вечной молодости. Из чего стало понятно, что явленный ему знак все-таки узнал. Он примирительно кашлянул, повернулся к своим недовольно сопящим мордоворотам, пригнул вниз готовые пуститься в ход колюще-рубящие предметы. Что-то проговорил вполголоса. Те, развернувшись, послушно потрусили туда, откуда пришли.

– Вы зла не держите, – примирительно проговорил хромой, когда убедился, что подчиненные отошли на почтительное расстояние и принялись помогать бредущим по улицам людям. – Время такое, сами, поди, понимаете. Откуда ж я мог знать? Мы ж неспроста посланы по улицам шастать. Ночью очень неспокойно было. Особенно неспокойно. Пороховые склады рвутся. И, говорят, дело тут вовсе не в шальных ядрах. Кто-то их поджигает. В разных концах. Многие удалось вовремя потушить, да легче не стало. Дымы по рассвету в небо поднялись, и московиты, по ним ориентируясь, принялись палить по схронам. Как будто точно знали, что именно эти дымы и именно сегодня выцеливать надобно. Сечете? Измена внутри града. Я слыхал, что даже палаты воеводы кто-то штурмом взять пытался, стрельба до утра стояла. Я даже не знаю, пал город уже или стоит еще… И никто ничего не знает. Только, похоже, Васильевы бояре, – кивнул он в сторону едва угадывающегося за висящим над стеной Смоленска дымным маревом московского лагеря, – все теперь знают. Значит, жив-здоров владыка Варсонофий? Вам-то хоть что ведомо?

– Твое дело – людей в храм вести да лазутчиков высматривать, – холодно процедила Ярина. – Вот сим и занимайся. Мы, как видишь, не похожи ни на тех, кому помощь нужна, ни на вражих послухов.

– Этот-то похож, – косо глянул на Кузьму десятник.

– Работа у него уж такая. Писаных красавцев в ней редко встретишь.

За рекой снова громыхнули пушки. Свист и шуршание летящей по воздуху смерти на сей раз обрушился на другой квартал, ближе к подножию холма. Именно туда, судя по карте, как помнил ее Денис, им и предстояло держать путь.

– Береги людей, – словно пытаясь сгладить неловкий момент, похлопал он по плечу командира стражи. И поймал себя на том, что совершенно искренне и без задней мысли обратился к этому очередному цифровому болванчику как к живому человеку. – А нам и правда пора.

* * *

В нижней части города крепостная стена не казалась уже низеньким ремешком, стискивающим бока Смоленска, каковой выглядела сверху. Дома у подошвы городских круч тулились заметно скромнее. Теремов в нагромождении мудреных завитков маковок, крыш и резных окон почти не встречалось. Может, поэтому если сюда и долетали ядра осаждающей рати, то, скорее, случайно. Дым здесь тоже стоял коромыслом, но не прогорклый и темный от многочисленных пожаров, а серый, с кисловатым привкусом пороха. Веяло им от стены, где не умолкали пищали, тюфяки и свежевыписанные Сигизмундом гаковницы сидящей на стенах шляхетской рати. Заборов вокруг домов осталось немного – должно быть, выломали и растащили по каким-то оборонительным нуждам. Где-то протяжно скрипела и покинуто хлопала дверь. На крыше одной из хибарок пожухло шелестело мертвой серой листвой размочаленное ядром дерево. Если и слышались звуки человеческого присутствия – брань, крики, топот ног, то неслись они от стены, не позволяя нижней части города окончательно облачиться в кладбищенский саван безмолвия. Да дорога, широким рукавом вьющаяся меж покинутых дворов, не давала этим кварталам окончательно превратиться в погост. За время осады ее заметно расширили, укатанный пыльный большак выглядел клубком переплетенных колей. Одна из них, огибая поросший травой островок с покосившимся и, видимо, пересохшим колодцем, круто забирала влево, теряясь за скорбно склонившейся над землей березой.

– Нам туда, – хмуро ткнула в ту сторону Ярина, придирчивым взглядом сверяясь с картой. Она уже не тащила малолетнюю соплячку ни на руках, ни за руку. Как-то незаметно для всех эту функцию вернул себе Кузьма. Княжна пообвыклась с его страхолюдной рожей, а сам он, похоже, был совсем не прочь понянчиться с ребенком. Хотя Денис по-прежнему не мог взять в толк, почем он не дал деру ни когда они покинули воеводины застенки, ни сейчас. Раствориться во многолюдной безысходности умирающего города, когда до тебя никому нет ровным счетом никакого дела, не стоило труда. Но средневековый уголовник шансом этим воспользоваться упорно не собирался. Сейчас тащил Елену Глинскую, усадив на плечи и развлекая ее тем, что подносил то к тянущимся к ним из палисадников веткам черемухи, то к верхним венцам резных наличников ослепших окон. Прошка при этом семенил под его ногами, время от времени одобрительно взлаивая.

К цели теперь они шли, уже особо не таясь. Только один Денис, хоть и вопреки здравому смыслу, сохранял настороженность. Совсем не хотелось наткнуться на какую-нибудь неприятность в пяти шагах от конечной точки их квеста.

Хотя и понимал, что по-другому быть вряд ли может.

А потому не особенно удивился, когда они – уткнувшаяся носом в карту босая амазонка, кривой на один глаз и оба уха рецидивист, звонко сыплющая колокольчики смеха княжна и задорно гавкающая шавка – сразу за тем самым поворотом, что скрыла густая листва пригорюнившейся березы, налетели на поджидающую их делегацию.

Гловач горделиво выставил вперед необъятное пузо и встопорщил вислые усы довольной ухмылкой. В расстегнутом на груди жупане мрачно поблескивали звенья воздетой под него кольчуги. Денис знал, что его кольчуги. В руке поляк сжимал изящную сабельку с гардой в виде перевитой лозы. Держал ее, взяв за лезвие перчаткой, и в кулаке его клинок казался тоненьким березовым прутиком.

– Гости дорогие, что ж вы даже не попрощались? – привычным своим говорком астматика просипел шляхтич. – Да еще и барахлишко свое раскидали где ни попадя. А нам чужого не надо. Забирайте обратно!

Тоненько звякнув, сабля упала почти у ног Ярины. Она не глядя передала короткий меч, с которым не рассталась ни на секунду со времени их побега, Кузьме. И подняла с земли столь любезно возвращенный собственный колюще-режущий прибор. Одноглазый каким-то одним ловким и неуловимым движением снял со своих закорок жертву средневекового киднеппинга, спрятал ее себе за спину. Собака глухо заворчала и, судя по тому, как начала пятиться в сторону высокой травы, в очередной раз принялась прикидывать варианты ретирады.

За спиной Гловача замерли семь вояк. Двое изготовились пустить в ход арбалеты. Еще трое целились из мушкетов. Зажженные фитили тлели у взведенных курков.

– Деем по слову владыки… – сунулся было вперед Денис, снова вынимая на свет божий епископский перстень.

– Здесь всем плевать, по чьему слову вы деете. Схизматиков в этом отряде нет, и побрякушки православных попов всем до одного места. Ты, пришибленный, отойди-ка в сторонку. Сгодишься еще по нашему делу. И тогда – даю слово – остальных отпустим к предкам без мучений.

– Э! – выдохнул Кузьма. – Забыл, что с нами княжна?

– Уже неважно.

Кузьма тут же понял, что время разговоров ушло. О чем Денис догадался уже после. А сразу после спесивого ответа Гловача он очень удивился, когда его плечи и голову в треске и шебуршании покрыл зеленый шелестящий саван. Первой мыслью было, что, видимо, это и есть выход из игры: пуля или болт самострела пробили его лирическому герою в этом цифровом повествовании какую-нибудь важную деталь организма и обеспечили эвакуацию в реальный мир. Но нет. Спустя секунду он понял, что на него свалилась огромная ветвь березы. Той самой, что до сих пор угрюмо свешивалась над дорогой. Еще через мгновение он увидел, что одноглазый, отцепившись от сломанного им ствола деревца, хватает под мышку отчаянно заверещавшую девчушку и, как кабан сквозь подлесок, ныряет в переплетение ветвей кустов и мелких деревьев ближайшего заброшенного сада.

Нестройно бухнули выстрелы.

Что именно сердито прожужжало у самого носа Дениса – арбалетная стрела или пуля, – разбирать было не интересно. Но это «нечто» очень аккуратно подрезало пару мелких ветвей, столь своевременно закрывших стрелкам обзор.

– Хватай! Уйдут!

Крики Гловача Денис слышал уже сквозь тугой ритм шума крови в ушах. Он ломанулся за одноглазым быстро, увлеченно и даже не особенно соображая, все ли правильно делает. Перед ним маячил активно вертящийся при беге зад Ярины. По спине беглянки активно била растрепанная коса. Из-под длинной полы жупана мелькали голые пятки. Она то и дело уворачивалась от хлещущих ветвей, переплетение которых волнорезом раздирал перед ней Кузьма.

Оглядываться назад желания не возникало. И так было слышно, что погоня наседает на пятки. И действительно, где-то уже вне зоны видимости раздались отрывистые команды вислоусого, конское ржание и топот копыт. Значит, поляки поняли, как снова можно перехватить досадно просачивающихся сквозь пальцы беглецов. Если так, не лишним было бы запутать следы. Видимо, прожженный в таких делах специалист Кузьма подумал о том же самом. Он резко забрал вправо, туда, где сквозь просветы в зарослях кустарника и вымахавшей в рост человека травы мелькнул щербатый забор. Ярина поворотила следом. Дороги она не особенно разбирала, успевая следить лишь за тем, чтобы не наколоть ногу на какую-нибудь хворостину. И за тем, чтобы молодой и достаточно ладно прорисованный организм не остался без пятидесяти процентов глаз.

На бандитские ухватки их коллеги по ретираде она в эти мгновения внимания не акцентировала. И совершенно напрасно их недооценивала.

Не добежав до призывно маячащей дыры в заборе метров двадцати, безухий вдруг резко остановился и развернулся лицом дышащим в затылок подельникам.

– Дочь надо спасать, – выдохнул он. Чью и от чего, никто уточнить не успел. Даже если бы и собирался. Кузьма коротко махнул мечом в сторону шеи Ярины. Ее спасла лишь многолетняя, преобразовавшаяся в набор инстинктов боевая выучка. От колюще-режущей части клинка она сумела увернуться. Но нападение вышло таким неожиданным сюрпризом, а скорость бега с препятствиями достигла таких олимпийских показателей, что она, проскочив под мелькнувшим у самого кончика носа мечом, тут же неловко напоролась на обратное движение руки одноглазого. Который крестовиной меча двинул ей в висок.

На землю, сминая сухие ветки малины, боевая нянька рухнула мгновенно. Елена громко взвизгнула, когда бородач на очень краткое мгновение склонился над Яриной. Но прежде чем малявка успела поднять настоящий крик, каковой способностью владела в совершенстве, Кузьма буднично, без замаха швырнул меч в Дениса. Тот очень кстати оказался достаточно коротким для того, чтобы тратить лишние секунды на молодецкий замах. Распоровшее воздух железо едва не угодило в раскрытый рот «геймера», который как раз собрался выкрикнуть нечто вроде: «Что ты, собака, творишь?!» Крик застрял в горле, голова, послушная отменно сработавшему инстинкту самосохранения, чуть дернулась в сторону.

С глухим стуком клинок рубанул по приземистому деревцу за спиной Дениса. Оставив на коре глубокую борозду, отлетел в какие-то лопухи.

Первым порывом было не поддающееся логике желание швырнуть в гада ответным подарком – своим тесаком. Но ушлая безглазая скотина, очень умело воспользовавшись связанной с маневром уклонения заминкой, уже успела отбежать на приличное расстояние.

Освободив руку от рукояти меча, Кузьма здоровенной, грязной и, наверное, основательно вонючей ладонью закрыл рот причитающей княжне. Она извивалась, брыкалась, пыталась вырываться и даже кусаться, но на уносившего ее волчару все эти ужимки не производили никакого впечатления. Он на удивление ловко проскочил под лапой кряжистого дерева – и как будто растворился в кустах.

Бросаться за ним смысла не имело. Денис точно помнил, что карта была у Ярины, как и то, что одна из отметок на ней располагалась на удивление близко к точке эвакуации. Правда, картой этой надо было еще как-то завладеть.

Надсадно пыхтя, с треском ломаемых веток и топотом на прогалину, где решил побаловать себя роскошью кратких раздумий Денис, вывалился один из преследователей. Первым он настиг беглецов, скорее всего, потому, что был в отряде самый молодой: щеки его покрывал редкий светлый пушок. Но правильно использовать копье с тяжелым наконечником нежный возраст ему абсолютно не мешал. Что он немедля и продемонстрировал. После пары его замахов, когда онемела рука с мечом, которым беглец сдуру решил парировать выпады этой оглобли, а колено поймало чувствительный удар древком, Денис даже подумал о том, а не повторить ли номер Кузьмы, метнув в парнишку свой клинок. Передумать заставило появление еще двух действующих лиц. Один, худой, вертлявый, с торчащими из широких рукавов жупана костлявыми руками, тут же кинулся в атаку, короткими росчерками сабли стараясь нанести Денису максимально неприятную рубленую рану. Пару раз суфлер в зрачке помог избежать травмы, но для того, чтобы следить сразу за двумя наседающими супостатами, его настройки, видимо, не были как следует отлажены. Зато почему-то он обратил внимание на то, как третий поляк – с арбалетом – осторожно склонился над валяющейся без явных признаков жизни Яриной. А отвлекаться, пожалуй, не стоило. Тут же улучив этот миг, молодчик с саблей крутанул какой-то хитрый финт, и меч Дениса отлетел в сторону. А молодой «пушок» без особого стеснения двинул незадачливому противнику древком под дых. Захлебнувшись болью и сбитым дыханием, беглец свалился в высокую траву. По лицу мазнули влажные стебли, в нос ударил запах прелой сырости. То ли стараясь убрать нос подальше от этих ароматов, то ли повинуясь вбитым в подкорку инстинктам, Денис откатился в сторону. И тут же в то место, где он только что лежал, воткнулось копье. Достаточно решительно и глубоко. Даже чересчур глубоко. Его безусый обладатель замешкался, выдергивая оружие из дерна и путаницы травяных стеблей, ровно на мгновение больше, чем следовало. Звучно хлопнула тетива, юнец дернулся, удивленно и вроде как даже обиженно глянул на Дениса – и упал вперед лицом. Из спины его торчал по самое оперение всаженный под лопатку болт. Костлявый рубака тут же дернулся назад, в сторону возникшей угрозы. Угроза эта, воткнув в неосторожно наклонившегося над ней арбалетчика из его же ножен выхваченный кинжал, и выстрелила в копейщика. Сантиментами по поводу загубленной молодой жизни она даже не попробовала воспользоваться. Да и не собирался никто ей дарить роскошь лишних секунд на душевные метания. Тощий мгновенно бросился к Ярине, понимая, что самострел зарядить она никак не успевает, имей хоть вдесятеро большую фору времени, выхватить свою увитую железной лозой саблю у нее тоже не выйдет, а торчащий в кулаке кинжал против сабли – слабый аргумент.

И именно в этот критический и битком набитый драматургией момент игра наконец-то изволила дать волю необходимой условности.

Рука Дениса, все еще валяющегося в мокрой траве, совершенно неожиданно наткнулась на холодный металл меча. Того самого, который метнул в него Кузьма. Пальцы мгновенно сомкнулись на шершавой рукояти, тело, опережая не успевшее еще как следует удивиться удачной находке сознание, выстрелило вперед.

Кощей, будто почувствовав угрозу затылком, обернулся резко, одним движением уклоняясь с траектории возможного удара и одновременно нанося свой – размашистый, от плеча. Железо звонко звякнуло о железо, рука Дениса снова онемела, пальцы едва не разжались, выпуская оружие.

Но проиграть с треском второй раз ему не позволили.

Два размытых движения – и поляк тяжело бухнулся на колени, поклокотал перерубленной трахеей и боком завалился в бурьян.

– Я так понимаю, муки совести по поводу нападения со спины тебя мучают не особо, – глядя на внезапно оставшееся за ними поле боя, покачал головой Денис. Как будто сам он только что не собирался провернуть такой же маневр. – Карта у тебя?

– Какая карта?! Твой ушкуйник утащил княжну! – небрежно стряхнув красные капли со своего изукрашенного изящной ковкой клинка, прошипела Ярина.

– Очень тебе сочувствую. Но карта мне сейчас нужнее. Не хочу тебя расстраивать, но терять время на очередной квест «догони-отбери» я больше не стану.

Где-то в той стороне, куда протопала копытами конная погоня, послышались крики. Грохнул выстрел. Потом еще один, но гораздо ближе. Пуля, рассерженно свистнув, срубила ветку почти у головы Дениса, заставив обоих пригнуться.

– Я тоже не хочу тебя расстраивать, но догонять и отбирать тебе все же придется. Твой дружок оставил нас с тобой тут в качестве наживки, но при этом не забыл урвать у меня карту.

И тут Денис вспомнил, как Кузьма, уложив в горизонтальную плоскость Ярину, на короткий миг наклонился над ней. Вот, значит, зачем…

– Они здесь! – то ли обрадованным, то ли напуганным тоном заорал кто-то совсем рядом.

Подхватив самострел и выдернув из пенала на поясе его сконфуженно и навсегда застывшего обладателя несколько стрел, Ярина метнулась в ту сторону, куда улизнул одноглазый. Чертыхнувшись, Денис бросился следом.

Сквозь щербину в тыне она скакнула первой. Но, едва оказавшись по ту ее сторону, вскрикнула и куда-то исчезла. С надеждой на то, что уж не портал ли это в нормальный мир, Денис воодушевленно втиснулся в дыру. И тут же понял, что не угадал ни в чем. Во-первых, прошмыгнуть через такую лазейку довольно плотный Кузьма, да еще и с извивающейся добычей на руках, ни за что бы не смог. А значит, все-таки сумел сбить со своего следа не только погоню, но и брошенных на ее растерзание коллег – и ушел каким-то другим путем. А во-вторых, никаким «порталом» по это сторону забора и не пахло. Сразу за ним начинался крутой спуск, поросший мелким камышом. Нырял он в неглубокий ров, опоясывающий покинутое подворье с садом, через который они только что прошмыгнули. Почему ров неглубокий, можно было догадаться по зло копошащейся в зеленой тине Ярине – тухлая вода едва доставала ей до пояса. Ясно стало, что, не ожидая такого подвоха сразу за частоколом, его спутница скатилась вниз. Другое дело, не совсем понятно было, почему она все еще яростно барахтается в вонючем болотце и совсем не спешит его покинуть. Нянька билась в каких-то отчаянных конвульсиях, сыпала проклятиями и едва не по-волчьи выла. Самострел лежал у самой кромки воды, уткнувшись своим тупым рылом в кочку, поросшую тонкой, похожей на какую-то зеленую проволоку травой.

По краю рва шла дорога, демаркационной линией отделяя его от чьего-то истоптанного и изрытого огорода, в котором из полезных культур можно было заметить лишь крапиву. По этому заброшенному сельхозугодью отрешенно бродили два коня, меркантильно пощипывая траву. Третий пасся чуть дальше, ближе к серым приземистым постройкам, с которых начиналось подворье хозяина огорода. Такое же заброшенное, как и сам участок.

Хозяева лошадей валялись тут же. И жизни в них было не больше, чем в трухлявых жердях, кое-где еще опоясывающих огород. Все они были в польских жупанах. Еще два недвижных тела темнели на фоне сочной зелени травы неприметными кафтанами. Почти такими же, в каких явились ночью на воеводин двор диверсанты Глинского.

Судя по свежим ранам, фатальная встреча между ними произошла совсем недавно.

– Чего встал как идол?! – зло крикнула снизу Ярина. Брыкаться в мутных зеленых соплях во рву она, видимо, устала и теперь привалилась спиной к обрыву. Как-то подозрительно уныло и обессиленно. – Ждешь, пока догонят? Спускайся!

Сбросив секундное оцепенение, Денис съехал вниз на заднице.

– Держи болт! Заряжай!

Прежде чем он успел возразить, что никакие болты держать не собирается, Ярина сунула ему в ладонь перемазанную в зеленоватой субстанции стрелу. На которой пакостно налипла жидкая трава.

– Потом рассмотришь! Тяни тетиву!

В деле стрельбы из арбалетов среди современников Дениса, наверное, еще можно было найти умельцев. Вот только он к их числу не относился. А потому, запросив у «суфлера» необходимую справку, он, встав на одно колено у самой кромки рва, принялся, кряхтя, тянуть ворот.

Справился вроде бы достаточно быстро.

Но, конечно, не с точки зрения перепачканного в тине критика.

– Провозился! – зло прошипела Ярина, схватила его за ногу – и дернула вниз. Не ожидая такого подлого поощрения, Денис коротко, но веско матюгнулся пред тем, как шлепнуться в грязь. Нырнуть в вонючую воду не позволила реакция, мгновенно заставившая ухватиться за камыши, обступившие топкий берег канавы.

Именно в этот момент сверху раздался выстрел.

С тяжелым плеском пуля булькнула в воду в считаных сантиметрах от вцепившихся в чахлую растительность пальцев Дениса. Выломанная зазубрина в заборе – откуда, видимо, и пальнул в них один из преследователей – окуталась сероватым дымком. Ярина подхватила оставшийся сиротливо валяться в траве самострел. Было видно, движение, когда она развернулась лицом в сторону стрелка, далось ей с трудом. Но скупая гримаса боли тут же сменилась угрюмой сосредоточенностью. Бить сразу не стала. Подождала. И как только там, наверху, смутно почудилось шевеление, тут же нажала на спуск.

Короткий вскрик, треск ломаемых под навалившейся тяжестью кустов.

И тишина.

Только серый пороховой дымок продолжал куриться вверх, будто мечтал раствориться в мирных невесомых облаках в небе.

– Последний, что ли? – осторожно поднявшись на ноги и тут же – мало ли что – перепрыгнув на другую сторону канавы, недовольно проворчал Денис.

– Держи карман, – стискивая зубы от какой-то мучающей боли, прошипела Ярина. – Остальные в обход. Скоро явятся. Надо уходить…

Помолчав немного, словно собираясь с решимостью, она подняла на него глаза. Серьезный взгляд придал ее лицу какого-то неуловимого шарма. Даже несмотря на то, что перепачкано оно было не хуже, чем задница у кикиморы.

– Хватай руку, помоги. Да не одной рукой, двумя берись! Ручки запачкать боишься? Только ногами упрись хорошенько, мне без надобности, чтобы ты на меня сверху брякнулся. Как скажу – рви на себя. Только резко! Понял? Точно?! Ну…. Давай!

Становую тягу Денис делать привык давно, и удивить его подобного рода упражнением было трудновато. Но его ворчливая попутчица оказалась неожиданно тяжким грузом. И действительно, хорошо было, что она заранее присоветовала ему получше упереться и посильнее потянуть. Иначе бы точно шлепнулся обратно в болото.

Ярина заорала так пронзительно и забористо, что пасущиеся на заброшенном огороде лошади тут же испуганно заржали и потрусили подальше от двух извозившихся в грязи людей, что почти одновременно бухнулись на вьющуюся вдоль рва дорогу.

– Чего так вопить? Руки, что ли, больно? Вроде не сильно давил…

– Нога! – из горла девушки вырвалось надрывное рыдание.

Только сейчас Денис заметил, что ступню ее разодрала глубокая рана. Словно кто-то вбил в нее широкое зубило. Кровь лилась мутной струйкой, мешаясь с придорожной грязью.

«Ладно хоть это – игра. А то бы столбняк обеспечен. Или чего похуже. Вот и бегай босой по Средневековью…»

– Как так вышло?

– Ров. Видать, пока не забросили, оборонительный был.

– И?

– Жопу чешут муравьи! В дно колья заостренные вбиты! Вот и съехала на один такой…

Ярина была все-таки в первую очередь воином. Денис видел, что ей до одури больно. А вдвойне эта боль становилась невыносимой оттого, что в ловушку эту попала очень глупо.

– Что, бросишь? – глухо, чуть ли не с ненавистью, клокочущей в горле поровну с еле сдерживаемым рыданием, тяжело взглянула она на Дениса.

– Обязательно, – вторя ей недовольными интонациями в голосе, проворчал он. – Лучше – в костер. Как и полагается поступать с ведьмой. Жаль, до него еще дотащить придется.

– Чего?

Удивиться он ей решил не давать: взял за руку, за ногу – вернее, за рукав и штанину, – подсел под нее, как при выполнении борцовской мельницы, и, пока не успела разразиться возражениями, закинул себе на горб.

– Ты что это удумал?

– Да вот, – крякнув от натуги, пропыхтел Денис, делая пробные шаги со внезапным утяжелителем на спине, – подумал, что, раз уж это повествование привело нас к чертовой занозе, упрятанной в болоте, значит, так и было предусмотрено. Не особенно это похоже на случайность. Что ж, никуда не денешься. Будем следовать задумке авторов.

Ярина недобро засопела носом.

– Так ты все еще считаешь все, что с нами происходит, какой-то игрой?

– А есть другие, более правдоподобные варианты? Если тебе от этого станет легче, скажу, что игра эта мне не нравится.

– Лучше двигай быстрее.

– Не наглей. Раз уж у нас на двоих теперь только две ноги, и те – мои, то и скоростной режим буду регулировать я сам.

– Да на здоровье. Не забудь толстяку похвастать.

– Какому?

– Который нас сейчас растопчет!

Только сейчас Денис понял, что топот, который он поначалу принял за загнанный стук своего мотора, на самом деле был иным явлением.

Дробный перестук копыт возвестил о том, что их настигла-таки погоня. А спустя пару ударов то ли сердца, то ли взбивающих пыль лошадиных подков кавалькада Гловача выметнулась из-за частокола. Денис затравленно глянул на пасущихся лошадей. Те, будто почувствовав его мысли касаемо их пустующих седел, недовольно оторвались от трапезы и как по команде зарысили подальше от двуногих рассадников неприятностей. Догнать их с грузом на холке было, пожалуй, бесполезной затеей, как и попытка уйти на тех же своих двоих от конной погони.

Но это – на открытой местности.

А шансы можно было и уравнять.

Или хотя бы попытаться это сделать.

Стиснув зубы, Денис что есть мочи припустил к тем самым приземистым постройкам, что серели по ту сторону густо поросшего сорной травой участка.

– Ты куда? – недовольно выкрикнула Ярина, мешком болтаясь на его закорках.

Денис не ответил. Сбивать дыхание в ситуации, когда дорога каждая доля секунды, в его планы не входило. Строго говоря, в них вообще мало что входило. Только один-единственный пункт, состоящий из пары слов: добежать и спастись.

– Ты что, в самом деле решил на своих двоих убежать от лошадей?! Башкой стукнулся? Ну-ка, стой! Пусти! У нас самострел. Одного уложить я успею.

Денис молчал. Да, собственно, и не слушал обращенные к нему тирады. Если его слух и старался что-то вычленить из происходящего вокруг, так разве что нарастающий стук копыт. Бахнул выстрел. Другой. Само собой, пули прошли мимо. Одна шмыгнула в высокий бурьян, сбив макушку с высокой травы. Другая попала в скат крыши приземистой полуземлянки, брызнув щепой. Беглец перескочил кучу вялой ботвы, охнул, когда спина едва не переломилась от этого прыжка, и, раздирая коленями переплетение высокой травы, взял чуть левее. Туда, где увидел приставленную к низкой крыше какого-то амбара лестницу. Серую, рассохшуюся и на вид не пригодную даже для заготовки дров. Но так вышло, что именно она сейчас была их единственным спасением.

– Руби подлюг! – взревел голос Гловача чуть не над головой. По спине Дениса пробежал холодок – преследователи были, оказывается, совсем близко.

Но ни паниковать, ни оглядываться, смиренно принимая то, к чему стремился на протяжении всего своего нахождения в этом цифровом мирке, на сей раз не стал. Не потому, что принял правила игры. Наоборот. Решил, что та самая условность, которыми богаты все эти квесты, бродилки и стрелялки, именно сейчас и обязана явить себя во всей своей геймплейной красе.

Именно с этой мыслью он решительно запрыгнул на нижнюю ступень приставленной к сараю лестницы. И, как матрос по сходням корабля, рванул по ней наверх. Быстро перебирая ногами и прекрасно понимая, что если остановится, то обязательно свалится вниз.

Действительно сработала игровая условность или просто лестница была поставлена под таким пологим углом, но он сумел одолеть больше половины ее высоты перед тем, как буквально за спиной дико заржала лошадь, а их спасительный трап на верхотуру радужной перспективы содрогнулся от мощного удара. То ли мечом, то ли топором.

«Еще раз приложится – и полетим вниз», – мелькнула на удивление отстраненная мысль. Хорошо хоть ноги не рискнули прислушиваться к ее пораженческим ноткам и продолжили отбивать ритм отчаянного бегства по скрипучим ступеням. Приумолк даже кладезь фатализма, который Денис пер на плечах. То ли, ошалев, не могла поверить в то, какой путь отступления выбрал ее личный носильщик, то ли боялась лишний раз вздохнуть – и свалиться вниз. А может, и не успела. Потому что Денис, едва поравнявшись глазами с плоской крышей хибарки, тут же перебросил свою ношу через голову. Ярина, охнув, бухнулась на доски настила. Которые Денис принял за еще один наглядный пример игровой условности. До сих пор он видел кровли таких вот явно хозяйственной принадлежности помещений, крытые либо соломой, либо плотно подогнанными друг к другу кусками коры. А тут – целые доски.

– Валите лестницу! – в голосе вопящего внизу Гловача отчаяние вихрилось в круговерти злобы. Близкое к истерике настроение патрона уловили и его подопечные. Один из них даже успел лихо скакнуть на лестницу прямо с седла, отчего она задрожала и закряхтела, как в предсмертных судорогах. Может, он даже успел бы рубануть чем-нибудь по ногам беглеца – в том, что надлежащий для того набор инструментария у него имелся, Денис и не сомневался. Но именно в этот миг его коллега, менее сообразительный, зато во сто крат более исполнительный, привел приказ начальства в исполнение: навалился на лестницу и заставил ее громыхнуться в высоченную траву под стеной сарая. Прямо вместе с раздосадованно вопящим по этому поводу соратником.

Но вовсе не с Денисом. Он снова сумел буквально в последний момент схватиться за изрядно обдерганный уже хвост синей птицы удачи – и совершил жесткую посадку животом на деревянное перекрытие крыши.

– Курву вам в печень! – захлебывался злобой внизу толстый десятник. – Обратно! Ставьте обратно лестницу! Уйдут!

– Чего развалился? Двигаем, раз уж мы здесь!

Ярина уже успела встать на ноги. Вернее, на одну: ступня второй, мажущая доски кровли жирными разводами крови, для любого рода передвижения с ее помощью сейчас никак не подходила. Девушка осторожно поставила ее на носок, стискивая при этом зубы от боли. Перехватив взгляд Дениса, насупилась еще сильнее:

– Ты чего, крови никогда не видал? Вылупился он. Ты бы лучше не за ранениями моими наблюдал, а за ляхами.

Чего-чего, а такое предложение Денис ожидал услышать меньше всего. Но, понятное дело, растерянность растерянностью, но взгляд на точеные бедра своей спутницы он все же послушно опустил. И вновь, хоть это было совершенно и не к месту и уж точно не ко времени, нашел их вполне привлекательными и аппетитными.

Проследив за направлением его взгляда, Ярина вспыхнула поярче иных атомных бомб – щеки ее налились отчаянным румянцем, губы сошлись в тонкую линию. Разлепить их ей стоило огромного труда.

– Двигаем дальше, бычье ты подхвостье! Вон туда!

И, не дожидаясь его, гордо развернулась и захромала в указанном направлении.

Им снова отчаянно повезло.

Кто строил свою усадьбу таким образом, сейчас выяснять было недосуг, но то, что эта зодческая находка может сослужить им добрую службу, а то и – чего доброго – спасти жизнь, было совершенно очевидно. Все клети, сараи, амбары и хлева соединялись будто бы в единую архитектурную группу с общей на всех кровлей. А если и не общей, то очень плотно одна к другой примыкающими крышами. И по ним вполне спокойно можно было добраться до жилых построек, которые на уровне второго этажа охватывала крытая галерея. Добравшись до нее, можно было либо запереться где-нибудь в доме, либо найти путь к дальнейшей ретираде. Ведь куда-то этот балкончик в любом случае должен был выводить.

Едва уяснив это, Денис в два прыжка настиг хромоногую спутницу, без особых сантиментов снова забросил ее себе на плечи – и понесся к спасению.

Доски гнулись, стонали, скрипели и наполняли воздух дребезжащим обещанием треснуть, развалиться и разойтись под ногами в любой момент. Парочка из них так и поступила, когда по ним загрохотали тяжелые, как неминуемый рок, сапоги погони. Суровая поступь быстро сменилась сухим треском дерева и злющими криками людей, провалившихся вниз. Кого конкретно касались их проклятия, утверждать было сложно, но общий смысл ядреной и отчаянно матерной тирады уловил даже Денис. И без помощи своего суфлера. Один из познавших прелесть низвержения даже успел нажать на спусковой крючок своего мушкета. Но так как процесс прицеливания был запорот на корню, то пуля ушла куда-то в отчаянную высь, в безмолвное и безразличное небо. Оперенное древко плотоядно пропороло воздух у самого плеча, но, слава видеокарте, снова пролетело мимо. Оно нерешительно клюнуло один из витых столбов, поддерживающих крышу резной балюстрады, к которой несся Денис, и отрекошетило куда-то в сторону.

Жахнуло еще пару выстрелов.

Опять прогнулись, дробно застучали под сапогами поляков доски кровли. Надсадное дыхание преследователей под аккомпанемент их бухающих шагов Денис слышал отчетливо, даже сквозь надсаженный хрип в легких. И то, что погоня настигала их уверенно и споро, двигаясь явно быстрее, чем навьюченный неприятностями беглец, оптимизма нисколько не внушало. А особенно в тот миг, когда он увидел устремившихся навстречу вооруженных людей. Бегущих по тому самому крытому переходу, до которого он собирался добраться. И бегущих явно наперерез. Трое несли хоть и небольшие, но взведенные арбалеты. Еще один размахивал саблей. С замотанной то ли тонкой веревкой, то ли какой-то аккуратной тряпицей рукоятью.

Точь-в-точь как у спасшего его от плахи лазутчика князя Глинского.

Когда арбалетчики, заняв позиции за увитыми затейливой резьбой укрытиями, подняли в его сторону свое оружие, Денис не остановился. Не замедлил ход и тогда, когда хищным хором пропели тетивы и воздух рассерженно пропорол упругий шорох смерти, несущийся на остриях коротких арбалетных стрел.

Но ни одна из них не попала в цель.

А когда Денис добежал-таки до балкона, перекинул через него свою ношу и следом перевалился сам, никто не кинулся к нему с раззявленными в криках ртами и воздетыми для удара клинками. Лишь тогда он позволил побаловать себя роскошью и обернулся. И понял, что ошибся.

Болты самострелов на самом деле нашли свою цель.

Ею были поляки.

Один из них сейчас неподвижно валялся на краю крыши, другой, схватившись за живот, корчился и извивался, как подпаленная спичкой гусеница, а третий рухнул вниз и теперь отползал, волоча ногу по пыли заброшенного двора.

Воздух мгновенно напитался запахом пороховой гари, крови и лютой, замешанной на смерти злобы. А может, полнился этими прелестями все это время, да он того в пылу бегства не замечал.

Лезть на крышу преследователи больше не стали. Зато заполонили ограду, откуда принялись стрелять по внезапным союзникам их законной добычи из всех видов доступного оружия. Один даже запустил сулицу. Долететь до какого-нибудь брюха назначения она, конечно, не смогла, вяло клюнув на излете деревянные перила, зато копьеметатель удостоился отдельной похвалы. Получив в ответ стрелу прямо в шею.

Стрелу, которую выпустила невесть когда успевшая зарядить свой самострел Ярина. Теперь, пыхтя и посапывая раздутыми ноздрями, она крутила ворот арбалета, донельзя буднично готовясь к следующему выстрелу. На вяло текущую из пропоротой стопы кровь внимания не обращала.

На очередных представителей службы «рояль в кустах», в последний момент избавивших их от неминуемой гибели, она даже не косилась. Словно их появление было если и не само собой разумеющимся событием, то, во всяком случае, вопросом, не стоящим особо пристального внимания и рассмотрения.

А вот Денис бы, например, над ним был бы не прочь задуматься.

Хотя бы потому, что это были люди, одетые и вооруженные точно так же, как и те, благодаря которым они бежали из воеводиных застенков. И даже рожи их были измазаны той же темной гадостью, что в этих краях считалась разновидностью ночной маскировки.

Видимо, это и была та самая группа спасения, к которой они неслись, следуя пометкам на карте.

Единственная проблема – группа эта призвана была спасать княжну Елену. Но как раз ее-то теперь с ними и не было.

С другой стороны, если Кузьма уволок карту с собой, то она и его, по идее, должна была привести сюда же. Денис вспомнил о следах недавнего боя в заросшем огороде и пасущихся там же лошадей без наездников. Может, одноглазую гниду и его маленькую пленницу именно там и спасли? От тех самых ныне почивших кавалеристов. Тогда тем более они должны были пребывать где-то поблизости.

Ход его логических и не очень размышлений оборвал свистнувший у самой макушки и глухо впившийся в венец терема горячий кругляшок пули.

– Что рот раззявил? – огрызнулся на него один из бойцов «армии спасения». – Ты бы лучше не на ворон пялился, а смотрел, куда ляхи прут.

Денис совершенно бессознательно оглянулся на Ярину, снова скользнув заинтересованным взглядом по изгибу ее бедер, как и было велено. Только потом осознал, что без посторонней помощи ее ноги на самом-то деле никуда переть не смогут. А затем встретился с ней глазами.

Ничего хорошего в ее взгляде не было.

А тупое рыло взведенного арбалета недвусмысленно направлено было в середину его живота. Даже чуть ниже.

– Еще раз при слове «ляхи» посмотришь на меня, больше никакой охоты таращиться на баб у тебя не будет. Зато появится стрела как раз меж твоих лях. Понял?

Понять он ничего не понял, а задавать вопросы суфлеру стало как-то недосуг, когда из-за угла опоясывающей терем террасы вдруг выметнулись поляки. Видимо, успевшие подсуетиться по поводу обходного маневра. В пылу бегства он как-то совсем выбросил из головы тот факт, что оружия при нем больше не было. Когда взвалил на плечи «груз-300» и романтично кинулся с ним по ботве, то мешающуюся в кулаке заточенную железку оставил валяться в грязи даже без тени сомнений. Теперь же пришлось о ней взгрустнуть. Особенно если учесть, что на пути прорвавшейся по флангу «колонны» противника он оказался первым. С голыми руками против кордов и тесаков.

Первый поляк, в кольчуге с ржавыми пятнами на рукавах, до лакомой своей безоружностью жертвы добраться не успел. Тот самый арбалетный болт, которому был обещан грех прелюбодеяния с Денисовыми причиндалами, совершил другой грех. Убийства. Рассерженно прожужжав у самого уха Дениса, стрела пробила железную рубаху подручного Гловача. Причем, словно троля его, именно в том месте, где она ржавой не была. Взгляд, едва успев проследить за траекторией падения тела через перила, тут же вынужден был сфокусироваться на следующем госте. Заодно освежив в памяти первый урок армейского инструктора по рукопашному бою. «Забудьте то, что показывают в кино и даже на теории по самообороне. Если у человека в руке нож, единственное, что может его остановить от убийства невооруженной жертвы – его собственное нежелание таковую убивать. Во всех остальных случаях шансов у нее нет. Вообще. Никакие приемы тут не работают». Он не питал иллюзий. Выживать до сих пор ему удавалось исключительно за счет подсказок шпаргалки в глазу и того, что в руке его всегда находился остро отточенный контраргумент. Ну, и благодаря все тем же игровым условностям, разумеется. Но теперь даже с их учетом дело запахло жареным. Немолодой поляк со здоровенным носом в сети вишневых прожилок свой тесак держал в руке с явным знанием дела. Второй – с мелким топором на длинной рукояти – кинулся на одного из арбалетчиков Глинского. Видимо, полагая, что безоружному Денису вполне хватит и одного поединщика. И в этом предположении здорово ошибся. Одного-то мечника ему действительно хватало. Но единственным действенным средством от этой напасти могло быть только неожиданное встречное нападение. А что может быть неожиданнее, когда пробегающий мимо воин с топором вдруг обнаруживает себя закрученным в каком-то вальсирующем пируэте, а потом и отброшенным в сторону посредством такого явления, как инерция. И хотя слова такого он не знает, это не мешает ему ощутить резкую боль в перекрученных кистях. Вырванный из них топор становится добычей казавшейся безоружной жертвы, а бывший его обладатель со всего маху падает ребрами на приготовленный к бою тесак соратника. Пока два поляка – один, нанизанный на клинок, и второй, владелец этого клинка – с одинаковым выражением ужаса в глазах пялились друг на друга, Денис со всего маха наподдал им ногой. С грохотом и в буре проклятий оба отлетели на хлипкую резную ограду, проломили ее и хлопнулись вниз. А нос к носу с Денисом неожиданно оказался его старый знакомый. И нельзя сказать, что это был приятный сюрприз для них обоих. Рыжий стражник Сологубового подворья злобно оскалил щербатый рот. Сабля, на фаллический символизм которой намекнул ее владельцу Денис при предыдущей их встрече, теперь была у него в руке. Другое дело, что вряд ли пользовался ею шепелявый так же умело, как Гловач. Рукоять он сжимал в кулаке неуверенно и не особенно умело. Как колун. Видимо, колюще-режущий предмет ему достался от более сведущего в фехтовании человека, почившего во время очередного боя затянувшейся на три года осады. Потому атаковал Денис споро и нахально. Очень надеясь, что щербатый попытается один из выпадов топором отразить клинком. На третий замах план сработал. Коротко звякнув, сабля вывернулась из ладони. Но не успела она брякнуться на дощатый настил балкона, как рыжий с видом знатока и заправского фокусника выудил из рукава изжеванный постоянными наточками нож. Злобная улыбка, треснувшая на его роже, говорила лишь о том, что этим видом вооружения он владел с куда большим умением.

– Ну, типеря-тя вскрою твою пузу, падаль, – плотоядно пообещал он. – Тута воеводы нету.

– А он знает, что ты бросил свой пост на его подворье и подался за деньгами, что посулил поляк?

– И не узнает. Сяс тебя прирежу – и обратно. Кабан хоть и орал: «Пали», но до этого велел своим консять всех беглецов, акромя тебя. Так что на бырысы его мне плевать, а Сологуб мне токмо спасибо сказет.

– Ты или воняй в сторону, или сходи к зубному. Пусть он тебе спасибо скажет.

И Денис снова сделал то единственное, что могло стать козырем в игре с более умелым мясником, – сделал неожиданный ход. Без замаха обеими руками швырнул топор в скалящуюся щербатую репу. Рыжий ругнулся, выбросил вперед обе руки и отбил летящий в лицо подарок. А потому упредить следующий выпад противника не смог. Тот ринулся вперед и со всего размаху врубился плечом в его живот. На пол упали оба. Щербатый, чертыхаясь, пару раз махнул ножом, пытаясь достать проныру, но порезал только воздух. Когда оба, тяжело дыша, поднялись на ноги, Сологубов стражник виртуозно покрутил кинжал меж пальцами.

– Сто, все выкрутасы консились?

– Один остался.

И Денис щелкнул кнутом на короткой ручке. Тем самым, что, как он запомнил по предыдущей их встрече, рыжий держал за голенищем сапога. Тяжелый кончик хлыста пропорол кожу на морде шепелявого, рассекая надвое его нос. Он вскрикнул и схватился за окровавленное лицо.

Именно в этот момент в сантиметре от уха Дениса – того самого, что было прострелено – гнусаво пропел арбалетный болт. И воткнулся щербатому аккурат меж воздетых к лицу пальцев. Точно в лоб. Денис развернулся к стрелку.

Ярина.

– Долго возился.

Рыжий с грохотом рухнул на спину.

– А если бы попала в меня?

Она пожала плечами:

– Стал бы чуть краше. И уж точно умнее. А может, и покинул бы наконец этот постылый мир. Или уже передумал?

– Нашел другой путь.

– Да? И когда успел?

– Не поверишь. Гловач указал.

– Когда увел тебя из поруба?

– Именно для того и увел.

Со двора снова бахнули выстрелы. Рассерженная стайка пуль впилась в балки и перекрытия, выбивая труху и деревянные волокна.

– Уходим отсюда! – Один из лазутчиков Глинского, разрядив самострел в сторону польских стрелков, глядел на них хмуро и подозрительно.

– Княжны Елены с вами нет? – тут же напустилась на него, вспомнив, видимо, о прямых своих обязанностях, милитаризированная нянька.

– Ее увели.

– С безухим татем?

– Он сказал, что уносит ее от погони, а двое полюбовников прикрывают их отход. Мы уж подумали, что какие-то католики-садомиты припрутся. Хотели позволить погоне их порубать. Но тут появились вы. Безухий не сказал, что одна из вас – баба…

Он откровенно осуждающе посмотрел на Ярину. Так, будто следующим грехом в его списке, сразу за содомским, стояла служба женщин в вооруженных силах.

– Стало быть, тех, на поле, перестреляли вы?

– Да. Долго еще будем трепаться? Мы всего лишь дозорные. Нас мало. И за пустым трепом перестреляют уже нас.

– Веди.

– Я-то поведу. Но двигать будем быстро.

Лазутчик не то что без особой жалости, а даже с насмешкой глянул на Ярину, переведя взгляд на ее пораненную ногу. Денису почему-то захотелось за это полоснуть по роже нагайкой и его.

– Разберемся, – угрюмо обронил он, снова без всяких сантиментов взваливая попутчицу себе на загривок.

* * *

– За каким лешим ты их притащил сюда?

Командир устроившего рейд по тылам врага московского разведвзвода из всех геометрических фигур больше всех статью своей походил на квадрат. Ростом едва доставал Денису до кадыка, зато крепкие плечи раздавались вширь не хуже иного забора. Головного убора по какой-то причине на нем не оказалось, и ветер, разносивший по городу удушливый запах дыма, гари и отчаяния, играл с его серыми от неряшливой седины волосами.

– Ну, тык… – пока ничего дельного их провожатый, молодой и сутулый боец с крашеной рожей, придумать не смог.

– Что ты мычишь, как телок? Где остальные?

– Повели за собой погоню.

– За каким хреном? У вас задача была наблюдать за передвижениями стражи и предупреждать нас о возможной атаке. А вы что за войну там устроили?

– Ну, дык, княжна ж…

– Княжна ж, – угрюмо передразнил сутулого его приземистый, что пенек дуба, командир. – Откуда только она взялась тут на наши головы…

Когда на риторический вопрос ответ так и не прозвучал, Денис решил подать голос сам:

– Послушай, приятель, мы так же, как и ты, занимаемся спасением юной княжны. Так что в том, что твои люди привели нас сюда, нет ничего удивительного. Или противоречивого.

Колючий взгляд старшего в отряде мгновенно воткнулся в глаза Дениса. Седая дуга усов недовольно встопорщилась.

– Ты чьих вообще будешь, собака побитая? Тебя тут вообще быть не должно. Из охороны княжны? Тогда почему живой, тогда как все твои соратники головы сложили, обороняя ее? Аль, может, литовский приблуда?

– Он такой же литвин, как ты попадья.

Ярина понуро сидела на завалинке и пыталась перевязать себе ногу относительно чистой полоской ткани, которую кто-то из вояк Глинского оторвал от своей нижней рубахи. Лицо ее приобрело сероватый оттенок, здорово осунулось и теперь подходило для маскировки в окутавшем город смоге гораздо лучше, чем вымазанные какой-то глиной физиономии лазутчиков.

– Ужель кто-то бабе слово дал?

– Нашел время срамом меряться. Спроси у княжны, кто мы такие, ежели тебе в том такая сильная нужда. Или ждешь, когда Сологубова дружина сюда нагрянет?

– Нет. Я-то как раз не хотел бы ее тут увидеть.

– Ну, так в чем дело, дружище? – нетерпеливо развел руками Денис. – Вы здесь для того, чтобы спасти Елену? Спасайте. И уходите отсюда. У вас, кстати, тоже есть карта, на которой было указано безопасное место, куда следует ее уводить?

– Безопасное место? На карте? Это ты вот про эту, что ли?

Седовласый выудил откуда-то из рукава свиток, развернул его и показал беглецу из воеводиных застенков. Может, конечно, схематическое изображение было не то же самое, но совершенно точно – такое же. С теми же пометками. Единственное, что не могло не смутить, – неприкрытая насмешка в тоне головы отряда. Да еще и с неким оттенком горьковатой тоски.

– Да, про эту, – чуя какой-то подвох, осторожно протянул Денис. А сам в это время лихорадочно запоминал явленную ему бумагу, прикидывая, где именно «притаился» его отсюда выход.

– То есть, по-вашему, здесь отмечены безопасные места, куда следовало увести малолетнюю княжну?

– Ну, так а для чего еще мы все здесь собрались?

– Для штурма города, – весомо заявил усач, свернул грамоту и снова сунул в рукав.

Денис переглянулся с Яриной. И прочитал в ее глазах то же немое недоумение. «Взводный» безошибочно угадал их настроение.

– У вашего татя безухого такая же растерянная рожа была, как узнал.

– Ты можешь наконец объяснить хоть что-нибудь? – Ярина, закончив перевязку, попробовала наступить на раненую ногу. Судя по реакции, отпечатавшейся на ее лице, легче не стало.

Не стало и от того, что сказал усач:

– Вывести княжну из города должна была одна группа. Та, что пошла на подворье воеводы. У нас стояла другая цель.

– Какая тут еще может быть другая?

– Те точки, что отмечены на карте города, – это места, где предположительно расположены пороховые и оружейные склады Смоленска. Мы должны были проверить, правда ли они там находятся. Найти – и, если выйдет, поджечь.

– Все пороховые склады? – хмыкнула Ярина. – У вас тут целая армия, что ли? Они же охраняются.

– Известное дело. Когда бы здесь, за стеной у нас была целая армия, город уже сейчас был наш. Рассыпались по два-три человека, которые, сыскав что-то интересное, должны были дать знак, что оно – там. А в лучшем случае – запустить туда огня.

– Что-то вас поболе трех человек.

– Да, сыскали большой схрон. Сняли всю его стражу и теперь готовимся поджечь. И княжна, свалившаяся на нас при таком деле, совсем ни к чему.

– Так какого тогда лешего голова ватаги, накатившей на двор Сологуба, нам про карту хрипела перед тем, как дух испустить? – по лицу боевой девицы нельзя было понять, по какому поводу она кривится в большей степени: от боли в ноге или от осознания собственной промашки.

– А ты вспомни, – глухо проговорил пленник средневековых декораций. – Он пытался сказать, чтобы мы, наоборот, не шли туда, где на карте обозначения стоят. Это мы сами его впопыхах не так поняли.

Ярина подвигала желваками под бледными, как вся их перспектива спасения, щеками.

– Выходит, князь боле озадачен был штурмом, чем спасением Елены? – угрюмо процедила она.

– Да почему ж больше? – дунул в усы седой. – Примерно поровну был озадачен…

Но, быстро смекнув, что для выгораживания патрона в этом щекотливом вопросе причину подобрал не особенно убедительную, голова лазутчиков поспешил замолкнуть.

– Добро, – после недолгой паузы заговорила Ярина. – Вы поджигайте, что хотите, а мы – уходим. Где Елена? С безухим…

– Ушли, вестимо.

– Куда?

– А то вы у этого вот репья узнайте. С ними вроде бы убегал, а сейчас какого-то лешего обратно вернулся. Не за вами ли?

– Да вы смеетесь, что ли? – невольно вырвалось у Дениса, когда он глянул в сторону, куда указывал голова лазутчиков.

Высунув язык и наклонив голову вбок, на них выжидательно смотрел очень знакомый комок шерсти. Которому бы имя Мочалка подошло бы куда больше, чем Прошка. Хвост псины мелко подрагивал, будто дворняга хотела радостно им завилять, но изо всех сил сдерживала себя.

– У тебя есть какая-нибудь вещица княжны? Может, это пастбище блох сумеет по запаху привести нас к ней?

– Тебе-то что с того? Ты ж не ее ищешь, а свой драный выход.

– Но карта-то у одноглазого. А если он с княжной, стало быть, нам с тобой пока снова по пути.

Глава 8

То ли расшитый носовой платок, который сунула Ярина под нос собаке, сохранил следы не только девчачьих слез, но и веселенькой травы, то ли дворняга и правда понимала их с полуслова, но с места она рванула так лихо, что они даже испугались – не удерет ли. Бурое пятно на коротких кривых лапках выстрелило в проулок меж здорово покосившихся домов и разбросанных жердин развороченных частоколов.

Они поспешили за животиной в меру своих сил. Рана на ноге Ярины никуда не делась, а вот горделивая спесь откуда ни возьмись появилась. Дамочка решительно отказалась снова становиться мешком картошки на плечах Дениса. Из-за чего их ковыляющий дуэт снизил скорость до черепашьих показателей.

На людей натыкались лишь изредка. Видимо, не до всех дошла весть о «церковных бомбоубежищах». Тени, с которыми они пересекались, следуя за хвостатым клубком, кружили вокруг пожарищ, словно сорванные ветром сухие листья, – бестолково и бесполезно. И на живых они походили ничуть не больше. Хозяева искореженных жилищ и судеб не особенно уже цеплялись за свой разметанный огненным ураганом скарб. А по действиям спешащих им на выручку соседей и стражников из пожарных команд не похоже было, что хоть кто-то из них хотя бы немного сохранил надежду отстоять город от кружащей и вокруг него, и уже по его улицам удушливой пляски огненной смерти.

На одном из перекрестков наткнулись на скорбно оплакивающего судьбу города журавля. Длинная жердина, опускающаяся в колодец, так в нем и осталась, должно быть, перебитая шальным ядром у основания. И теперь искореженная конструкция пронзительно поскрипывала, словно сокрушалась над своей раной, не позволяющей взмыть в небо, подальше от всех творящихся вокруг ужасов. Вокруг искалеченного колодца суетились люди. Судя по здоровенной бочке, закрепленной на запряженной двумя меланхоличного вида тяжеловозами повозке, это была местная пожарная команда. Которая собиралась пополнить запасы воды для локализации пожаров. Но, очевидно, столкнулась с проблемой. Не сказать что непредвиденной, но все же малоприятной.

– Куда ковыляете? – окликнул их тощий малый в какой-то видавшей виды душегрейке и с облезлой бородкой, едва прикрывающей крохотный подбородок. – Прямо к стене прете!

Правда, завидев в руке раненой бабы саблю, водовоз махнул рукой и вернулся к работе.

– Эй, – постарался сгладить углы Денис. – Собаку не видал? Мелкая такая мочалка…

– Собака… – обиженно проворчал мужичок. – О людях в такое бесовское время надо думать, а не о шавках каких-то…

Но, снова наткнувшись на максимально неприветливый взгляд раненой женки, опять отвел глаза и указал рукой вниз по улице:

– В сторону старой вежи понеслася. Которая над ходом в засыпанные слухи стоит. Вон она, башня эта, отсюда видать. Да смотрите. Она и в нормальное-то время сутулилась так, что вот-вот рухнет. А теперя попадет в нее какая пушка – и все… Неча там делать.

Псина, нетерпеливо взлаивая, ждала их у самого входа в замшелую развалюху. Та действительно всем своим видом внушала страх и трепет. В том смысле, что уже даже в реставрационных работах абсолютно не нуждалась – ей оставалось для логического завершения своего существования только рухнуть. Желательно бы, конечно, как-нибудь в следующий раз. Не на их головы.

– Нам точно сюда? – скептически оглядел накренившийся колпак деревянной кровли Денис. Подгнившие балки и покрытые трещинами стропила тихонько покряхтывали, казалось, даже под напором не то что ветра – клубов дыма.

Мохнатое чучело, гавкнув напоследок, юркнуло внутрь, мимо тоскливо болтающейся исключительно на честном слове двери.

Внутри здорово шибало в нос запахом прелой древесины, сырости и запущенности. Как в могиле. Лестница, скрипящая и шатающаяся, что зубы в деснах у больного цингой, обреченно спускалась с самого верха башни. Вернее, изначально спускалась оттуда, где некогда, видимо, была смотровая площадка. А сейчас она провалилась вовнутрь, раскорячившись на переходах первого и второго уровней. А от входа, где сейчас стояли Денис с Яриной, ступени круто забирали вниз, к темному зеву неприветливого прохода в какой-то подвал. Сюда свет проникал очень неохотно, а ступени оказались уже не деревянными, а каменными. С поперечных стропил свисали клочья какой-то склизкой гадости. Достигнув дна их путешествия в подземелье, осторожно двинули по узкому проходу. Все мысли в основном кружили о том, как бы не споткнуться и не налететь на ветхую деревянную распорку. Каждая из них совершенно определенно только и ждала момента, когда наконец закончит ее мучения случайно залетевший сквознячок, переломив своим дуновением надвое. А потому они не сразу сообразили, что редкие собачьи взгавкивания, на которые они шли в обступившей их липкой темноте, вдруг отдалились, и теперь понять, откуда они доносятся, стало сложно. И все бы ничего. Куда уж может быть проще задача, чем идти прямо по коридору, пусть даже и самому темному из всех наиболее неприятных в мире? Но в какой-то миг он перестал быть таковым, превратившись из обычной затхлой клоаки закопанного в землю дракона в его полноценный кишечный тракт. Со всеми полагающимися изгибами. И с досадным усложнением в виде сети переплетенных и перевитых меж собой ходов сообщения. Ну, и, конечно, соответствующим смрадом сырой гнили. Когда они миновали пару кротовьих ходов, протиснуться в которые можно было, лишь согнувшись вдвое, остановились. Потому что лай донесся уже сбоку и вроде даже откуда-то сзади. То ли собака юркнула в какую-то из оставленных за спиной нор, то ли они умудрились обогнать ее, почему-то о нее не запнувшись. Стараясь не задеть дряхлые балки даже случайным взглядом, развернулись и двинулись назад. Прислушались. Вновь различив приглушенный массивами нависающей над головами земли лай, выбрали один из приземистых боковых ходов, кряхтя и давясь приглушенными ругательствами, втиснулись в него. Из-за узости норы пришлось расцепиться. И, судя по тому, что шипение и проклятия в исполнении его раненой подопечной теперь стали слышаться вроде как снизу, ей ничего больше не осталось, как пуститься в дальнейшее путешествие к центру земли на карачках. Хотя поднять этот вопрос было бы ошибкой. Гордая воительница наверняка же думала, что о ее не самой боевой стойке идущий впереди спутник не догадывается. Намекни об обратном – мигом схлопочешь острием в глаз.

Именно на этой мысли Денис вывалился из узкого прохода в довольно просторный – для подземной галереи – зал. Собаку вдруг стало не слышно. Но сейчас мысль эта закатилась куда-то на периферию сознания.

Потому что он явственно услышал голоса.

Приглушенные, даже придавленные то ли атмосферой подземелья, то ли особенностями местной акустики, но все же вполне различимые.

И – знакомые.

– Кузьма! Что ты все время молчишь? Мне аж страшновато…

Княжна Елена. Голос, конечно, немного неузнаваемый, но кто ж его знает, как работает акустика в подземельях? Стало быть, уже успела свести знакомство со своим похитителем. Странно только, что поднять привычный для себя рев по поводу окруживших ее неудобств она сейчас отчего-то забыла.

– Ну, не Кузьма, скажем, а дядька Кузьма. Я ж ить тебя о-го-го насколь старше.

– Дядька? – просквозило в голосе Елены недоверие. – Ты разве батюшке моему тоже брат? Как дяденька герцог Михель?

– Чего это он вдруг герцог?

– Не знаю. Дома его так вся дворня кличет. И важные бояре, что из Литвы с нами вместе до Москвы ушли.

Разговор был вполне мирный. Что радовало хотя бы в том смысле, что Ярина могла вздохнуть спокойно. Едва заслышав знакомый писклявый голосок, она, конечно, моментально подобралась для решительного броска на одноглазого супостата. Но Денис ее от этого удержал. Постаравшись по мере сил в темном подземелье вразумительно показать знаками, что спешка уже ни к чему: торопиться вроде бы больше некуда, а внезапное появление перед рожей Кузьмы им очень даже будет на руку.

Правда, осталось только найти в этом подземном муравейнике нужный ход, который привел бы их к беглецам.

– И ты их всех запомнила? Бояр, что с вами ушли?

– Нет, конечно, – фыркнула Елена. – Меня тогда и не было еще. Няньки сказывали.

– Вроде той, что с нами бежала?

– Не. Ярина у нас не сильно давно. Она меня учит в седле держаться. Сказывала, коль послушной буду, разрешит саблей чертополох посшибать. Она у нее красивая. Хотя сама Ярина, как все говорят, не особенно.

– Красота – не самое главное. Того тебе не сказывали? Главное ж, надо, чтобы, значит, надежность была.

– В сабле, что ль?

– Хм. Ну… Да. В ней, конечно, тоже.

– Так она и надежная. Прочная. Ее Ярине вроде бы какой-то мурза подарил. Из крымчаков. Очень богатый. И клинок потому шибко дорогой.

– О как! Это ж чем она так ему услужила, что на подарок такой бесценный расщедрился?

– Это ж почему подарок обязательно заслужить надо? Может, он ее просто любил сказочно?

По звуку гулкого смеха одноглазого, разнесшемуся по подземелью, искать местонахождение нужной «норы» стало значительно легче.

– Что ж тут смешного? – обиженно воскликнула княжна. Денис даже представил себе, как она при этом гневно топает ножкой. – Мне вот батюшка тоже ничего просто так не дарит. Только говорит, если заслужишь. А я ратник, что ли, заслуживать? Мне, может, просто так хочется. По любви. Почему всем от меня что-то надо только потому, что я княжна? Маета только от всех этих… княжеств. У вас, холопов, поди, нету такого? Никто ж не станет детей умыкать запросто так.

Голоса смолкли. Денис остановился. Он уже отыскал нужный лаз. Им оказался ровный квадрат ямы в земле. Никакой лестницы из него не торчало и поблизости не валялось. Выходило, что «нырнуть» туда предстояло на удачу, надеясь, что там не глубоко.

– Да отчего ж… – в голосе «уголовника» вдруг прорезались нотки горечи. – У меня как раз дочь и умыкнули. Просто так. Те самые крымчаки, что няньку твою саблей одарили.

– Ой. Прям те самые?

– Да мало их, что ли, в степи пылит?

– А зачем она им сдалась? Выкуп за нее просили?

– Да какой там выкуп… Откуда у меня выкуп?.. Это дело, княжна, зовется рабством. У бедняка взять нечего, кроме него самого. Еще лучше – его детей. Молодые, знаешь ли, дороже стоят. Вот они налетают на хутора да и уводят с собой в полон невольников. Дочь мою тоже увели…

– А тебя пошто оставили? Шибко морда кривая, да?

– Да не случилось меня в тот срок дома-то. В отъезде, будь он неладен, был. И морда моя тогда еще ровнехонька была. Это ее потом помяли, когда искать своих кинулся.

– В настоящую погоню?! Догнал?

– Я их догонял мноооогонько лет. До сих пор вот гонюсь. Половину хари, как видишь, на том пути оставил. А настичь все никак невмочь.

Помолчали.

– А где ты пропадал тогда, дядька Кузьма? Ушкуйничал, поди? Али разбой какой творил?

Задай такой вопрос ему кто из взрослых, реакция одноглазого наверняка не сыпала бы таким щедрым добродушием.

– С чего это ты взяла? – хмыкнул он беззлобно. – По роже судишь? Говорю ж, вся эта красота на ней апосля намалевалась.

– Да нет. Почему сразу – по роже… Господь-то ведь все зрит. Зря наказывать не станет. А тебя наказал за что-то, ясно же. Просто в какой еще отлучке можно было мужику находиться?

Кузьма снова огласил непроглядную темень тусклым смешком.

– По служивой, дочка. По служивой… В поместной коннице скакал. По делам государевым. С чети земли кормился да с деревеньки малой. Сына хотел еще, унаследовал чтобы, значит. Да вот оно как обернулось. Ни сына, стал быть, не дождался, ни дочери не уберег. Может, за то Бог и наказал?

Денис спрыгнул в мрачный провал. Слава разработчикам, оказался он не особенно глубоким. Потом подхватил рванувшую за ним Ярину. Которая, учуяв след совсем уж близкой добычи, похоже, совсем забыла о своей ране. И не особенно обрадовалась, когда приземлилась в объятия татя из другого мира. Взбрыкнула, вырвалась. Разве что саблей не полоснула.

– Сильно любил доньку? – Голос Елены был уже совсем рядом. Казалось, буквально за поворотом. Оставалось, правда, в непроглядной темени этот поворот еще найти.

Кузьма хмыкнул:

– Больше жизни. Хотя пока не потерял ее, почему-то того не понимал.

– Думаешь, мой батюшка сейчас тоже понял, что больше жизни меня любит?

– Ну а как же! Поди, места себе не находит. Вон сколько людей тебя спасать отправил. Прорву!

– А ты точно видел ангелов, которые их на небо с собой уводили? Мне бы вот ни капельки не хотелось бы, чтобы из-за меня люди просто так живота лишались. У них же ведь, наверное, тоже дети должны быть…

– Конечно, видел. С чего ж мне тебе врать-то? Им сейчас там хорошо и ничуть не больно. И ни капельки не жалко. Детишек же тятька твой не оставит, поможет, раз такое дело.

– Ярину с тем побитым смердом тоже на небо унесли?

– А то!

– И никак нельзя было их еще хоть немножечко оставить?

– Так бывает. Если человек с тобой все время, это вовсе не значит, что останется он навсегда. Вот и след ценить близких, покуда живы, а не заливать потом память… тем, что их точно уже не вернет.

– Это чем же? Слезами?

– Ага. Ими самыми.

– Я сейчас тоже расплачусь. – Ярина, несмотря на рану и отчаянную хромоту, все же пересекла финишную черту нужного поворота первой. Оставалось лишь догадываться, насколько ей не терпелось воткнуть свой расписной подарок крымского мурзы в единственный глаз Кузьмы.

– Ярина! – взвизгнула княжна и вопящим колобком прикатилась в руки своей няньки. Что продлило жизнь беглого рецидивиста еще на какое-то время. Денис очень сильно сомневался, что на продолжительное. – Ангелы тебя отпустили? А страшного побитого смерда? Тоже? Я так и знала, что они хорошие! И вы – тоже. Мне дядька Кузьма рек, что красота не главное, главное – чтобы хорошим быть!

– Ну да, – хмуро глядя на безухого, проворчал Денис. – Уж кому как не ему об этом знать лучше всех. Жаль вот Ярина самострел свой потеряла. А я меч где-то обронил. А то одарили бы твоего спасителя.

– Как мурза – Ярину?

– Ага. Точь-в-точь.

Кузьма сидел, опершись спиной в сырую земляную стену, и не пытался двинуться с места. Просто спокойно глядел на своих спутников, которых бросил смерти в пасть.

– Ты на меня, никак, жути нагнать восхотел? – голос Кузьмы был ровный и вроде бы даже чуть насмешливый. – Не старайся. Мне что ваша жизня, что своя – особо не нужны.

– Что-то не особенно заметно это было, когда шкуру свою спасать кинулся.

– Свою?

– Я, конечно, не психолог, но убеждать меня в том, будто твои поступки продиктованы исключительно действием фобии по спасению всех малолетних пленниц, в которых ты видишь свою угнанную в рабство дочь, не надо. Не поверю.

– И не стану. Мне бы для начала понять, что ты мне сказать хочешь.

– То, что лапшу нам вешаешь. Сколько вообще лет прошло, когда дочь у тебя… забрали?

– Не знаю, что я там кому вешаю, но еще раз попробуешь дочь мою куда приплести, повешу тебя.

И только сейчас Кузьма обратил внимание, что Ярина как бы невзначай шевельнула своей крымской сабелькой куда-то в сторону горла одноглазого. Денис даже представить не мог, каких, наверное, усилий ей стоило не надавить на клинок чуть сильнее и не располовинить кадык безухого. Сдержалась. Хотя, может, просто не хотела лить кровь в присутствии ребенка.

И тут же Денис в который раз поймал себя на мысли о том, что думает об этих персонажах как о настоящих живых людях.

– Что остановилась? – прохрипел Кузьма. – Режь.

– Она не станет, – вдруг вмешалась в разговор Елена. Девчонка отцепилась от няньки, подошла к Кузьме и решительно отвела своей ручонкой остро заточенный клинок от его шеи. – Ты ж сам говорил, что главная красота – внутри. А Ярина там – очень красивая.

– Ну, хоть где-то должна была быть, – с нескрываемой насмешкой согласился Кузьма.

– Да что вам далась моя красота? – вдруг зло процедила девушка. – Какое вам до нее дело? Да, я с детства только и знала, что на коне скакать и саблей махать. И замуж меня никто не готовил. Так уж вышло. Меня, как и твою дочь, никто особенно не спрашивал, чего я хочу. Может, тоже пряжу пряла бы да на суженых гадала! Как вы меня одолели все со своими: смотри, какая палка идет, костями гремит! Поглядите, доска на лошадь залезла! Рожать сабли будешь? Что-то другое выносить вряд ли сможешь!

На секунду над ними нависла тишина. Что в комплекте с темнотой подземелья получилось вдвойне мрачно.

– Это ты мне насчет красоты плачешься? – нарушил тягучее безмолвие Кузьма. – Мне? Или вот этому своему ухажеру с расписанной рожей? Кстати, он на твой зад смотрел так, что явно не кости там пытался разглядеть. Ты тоже приглядись к нему. Может, и в нем чего красивого сыщешь. Или благородство на смердов глядеть не позволяет? Слово-то шибко хорошее, да? Благородство! Благой, стало быть, род. Это тебе не грязь какая-то под ногами, которую не жалко. Да, ведь?

– Я не благого рода.

– Это ж какого тогда?

– Не знаю!.. Не помню. Не было, знаешь ли, при мне батюшки с матушкой, холить и лелеять. Кто меня все детство пестовал, так только плеть разве что.

– Так ты еще и в обиде на родителей, оказывается, осталась? А может, их убили, когда попытались тебя степнякам не отдать?

– Это ты себя, что ли, на их место пытаешься поставить? Выгородить. Поверь, не выйдет. Если бы и вправду любили меня, лучше бы они меня тогда убили. Сами, своими руками. Чем отдавать крымцам. Не думай, что если отыщешь дочь, то найдешь своего потерянного ребенка, который бросится тебе на шею. Там быстро заставляют взрослеть. Тех, кто выживает. Что ты там говорил? Много лет в погоне за дитем? Уверен, что погоня эта закончится не на могиле? Как я сама там не оказалась, сама иногда дивлюсь. Умереть иногда гораздо лучше, чем жить…

– Ярина, а твой дружок с битой рожей и правда на тебя смотрит, как дядька Кузьма и сказал, – в совершенно неподходящем месте, как это обычно и бывает с детьми, решил вступить в разговор чересчур внимательный ребенок. – Сначала на лицо смотрел. А сейчас на тити. И попу. Ты ему, наверное, нравишься. Так что ты не расстраивайся сильно. Знать, все ж таки красивая.

Сложно испытывать чувство неловкости, когда тебя в неудобное положение ставит компьютерная программа в игре.

И тем не менее Денису, когда на него глянула Ярина, отчего-то стало жутко неудобно.

– Мы вам не шибко мешаем в гляделки играть? – поганенько осклабился Кузьма. Хотя, может, он и не вкладывал в свою ухмылку отрицательный смысл – просто с такой харей мило улыбаться наверняка было сложновато.

– Спасибо, он хоть сейчас не на ноги мои пялится. Как при каждом выкрике «ляхи».

– Серьезно?! – округлила глаза княжна. – Даже я, хоть и маленькая, знаю, что нужно делать, когда кто-то рядом начинает орать: «Ляхи!»

«Иногда поздно ни черта не лучше, чем никогда», – подумал Денис, когда суфлер наконец-то соизволил просветить его на тот счет, что «ляхи» в антураже XVI века – это не всегда «ноги».

– То есть он просто не знал, что это значит, а ты, сердечная, решила, будто по сердцу ему пришлась? – нет, все-таки улыбка Кузьмы и вправду была паскудной, а не казалась таковой из-за уродливой физиономии. – Эх, жаль, конечное дело, тебя, тощенькую.

– Да хватит уже! – все эти пустые разговоры Денису уже основательно осточертели. – Как я уже и говорил, во всей этой истории – только одно действующее лицо. Того, кто в нее играет. Этим человеком должен стать человек из моего времени. Из того самого, где такой вариант женской фигуры, каковым располагает наша боевая подруга, считается достаточно привлекательным. И даже красивым. Поэтому не вижу смысла в дальнейшем трепе на эту тему. Дамочка эта прорисована для меня и так, как мне бы того хотелось. Ну, плюс-минус, конечно…

– Огромное спасибо, – проворчала Ярина. – Лучшего комплимента и пожелать нельзя. Особенно от блаженного, который искренне уверен, что мир вертится вокруг него.

– Ну, и славно, – хлопнул в ладоши Кузьма. – С персями и другими прелестями разобрались, теперь, стал быть, давай кумекать, как отсюда выбираться.

– Кстати, да, – постарался как можно резче и техничнее перевести разговор в другое русло Денис. – Вы-то какого лешего тут очутились? Сомневаюсь, что на карте лазутчиков были указаны эти подземелья.

– Мы за Прошкой шли, – обрадованно воскликнула Елена. Но тут же скуксилась: – Но потом он куда-то пропал…

– Чертова шавка! – куда менее дипломатично сплюнул Кузьма. – Какого-то дьявола кинулись за ней, а она завела в этот погреб и вдруг исчезла к такому-то лешему. А вы, голубки, как тут очутились?

– Ты не поверишь, – мрачно процедила Ярина.

Денис растерянно осмотрелся. Видать, сценаристы под конец квеста вконец обленились, если принялись шить историю приключения не белыми даже нитками, а толстенным светокабелем. Он вдруг отчетливо понял, что видит своих соратников по бегству из виртуальных застенков гораздо лучше, чем мог бы рассмотреть, если бы темнота вокруг была совсем кромешной.

Где-то очень неподалеку находился источник света.

Хотя откуда бы ему тут взяться?

Денис проморгался – проверить, не почудилось ли. Оказалось, что и да, и нет. Тот глаз, который ничем не был «вооружен», продолжал глядеть в темноту. Зато второй, с линзой-подсказкой, улавливал еле различимые переливы смутного свечения.

Оглядевшись, Денис понял, что слабое красноватое сияние, прозрачное и в обступившем их мраке совсем невесомое и рассеянное, лилось из-за следующего поворота.

Где обнаружилось, что тусклое сияние явно неестественного происхождения нехотя сочилось… прямо из стены.

На ощупь доски, которыми был обшит этот участок земляного хода, оказались совершенно сухими и даже вроде бы теплыми. Каковыми, конечно, быть не могли, учитывая характер и глубину расположения подземной галереи. Зато из этой самой стены прямо в Денисов «электронный» глаз уставилась темно-малиновая, слабо пульсирующая цифровая точка. Будто зрачок враждебного существа. На прикосновения эта «лампадка» никак не реагировала. Но едва стоило Денису поднести к ней поближе лицо, как мини-суфлер вдруг ослепительно мигнул и вновь выдал перед взором своего единственного зрителя ту самую карту города, которую показал в первый раз, среагировав на «электрод» в руках Гловача. Разве что теперь яркая точка Escape пульсировала в такт с миганием непонятного прибора в стене. После того как они мигнули в унисон три раза, экран «суфлера» вдруг ожил. Прозрачным пунктиром он обрисовал на подозрительной стене подземелья нечто, очень сильно напоминающее дверь. С каким-то хитрым замком прямо посредине. Ключа в ближайших подземных окрестностях не обозревалось, да он, похоже, и не был надобен. На высвеченном в зрачке изображении двери явно просматривались сразу несколько ручек, рычагов и колесиков, которые, вероятно, и отпирали этот знатно припрятанный сейф. Причем шпаргалка в оптической линзе, словно уловив ход мыслей своего носителя, тут же принялась графически изображать, в каком порядке всю эту батарею отмычек следовало вертеть.

Дабы ориентироваться на осязаемый предмет, а не на прорисованный его эквивалент, Денис решил выломать укрывающие стену доски. Дверь обнаружилась сразу за возникшей брешью. И была в точности такой, как изображал ее цифровой глаз Дениса.

Еще раз сверившись с подсказкой, какой рычаг, куда, в какой последовательности и сколько раз нужно крутить, он принялся за дело. Железные механизмы двигались в недрах упруго и сердито. Ручки поворачивались с неохотой, а колеса прокручивались с тихим и сухим скрежетом.

Когда он провернул последнее, самое большое колесо, толстая железная дверь содрогнулась всей своей нехилой массой – и с протяжным скрипом отворилась.

Подземный лабиринт тут же залил тусклый свет.

Откуда ни возьмись прямо из-под ног Дениса стремительной тенью в образовавшийся светлый проход юркнула какая-то тень. Лишь мгновение спустя он сообразил, что это была их потерявшаяся собака. Где и зачем она таилась от них, заведя в этот аппендикс подземного лабиринта, было, конечно, непонятно. Но догадка о том, что она привела их сюда вовсе не случайно, подтвердилась мгновенно.

Губы Дениса впервые за время нахождения в этом цифровом заточении тронула усталая улыбка.

Наконец-то.

Выход.

– Это что – проход в преисподнюю? – раздался за спиной совершенно потерянный голос Кузьмы. Денис обернулся к нему. Одноглазый был, разумеется, не один.

– Отчего ж в преисподнюю? – с благоговейным ужасом пролепетала Елена. – Светится же…

– Чего-то я сомневаюсь, будто эта сияющая дверь со дна земляной кишки может вести на небеса.

– И тем не менее, мой прекраснолицый друг, это так, – неожиданно прозвучал насмешливый голос. Исходил он со стороны тускло мерцающего прохода в мир иной. Обернувшись от кучки сокамерников к светящемуся проему двери, Денис едва не бросился на возникшего на ее пороге нового персонажа. С кулаками, а вовсе не с объятиями. Потому что это был второй после него реальный человек в этом цифровом мирке.

Причем тот самый человек, который его и нанял для путешествия в долбаное Средневековье.

Он всегда просил называть себя просто – Шеф.

Глава 9

– Ты кто таков?!

Пока Денис размышлял, радоваться ему знакомому и вполне реальному человеку или дивиться тому, какого черта этот человек забыл в виртуальной реальности, Кузьма, похоже, все для себя решил. Хотя, возможно, он в том и не был виноват – просто именно так однобоко в характеристике персонажа были прописаны его реакции на новые знакомства.

Одноглазый с очень решительным видом затопал навстречу нежданному обитателю смоленских катакомб. Тот дожидаться развязки атаки грозной образины не стал. Вздохнул, нахмурился – и вдруг вскинул руку. Довольно тонкую и изящную. В принципе она бы даже сошла за женскую, если бы не пучки длинных седых волосков на фалангах пальцев. Которые сжимали нечто умеренно-продолговатое. Выглядевшее слишком несерьезно для пистолета, но гораздо более угрюмо, чем, например, плойка. Когда предмет этот издал вместо выстрела слабый выдох, Денис догадался, что это может быть. А когда обернулся посмотреть, в кого был произведен бесшумный выстрел, лишь убедился в правильности своего предположения.

Прямо из шеи одноглазого торчала штуковина, на удивление сильно напоминающая одноразовый шприц. Кузьма смотрел на нее налитыми злой кровью, но от того не менее удивленными глазами. Удивление это сменилось досадой, когда ноги его подкосились и он грузно осел на землю. Попытался встать, но спустя пару секунд и столько же попыток подняться низвергся обратно.

– Тот же вопрос у меня к вам. – Теперь голос Шефа был не столько насмешливым, сколько слегка озадаченным. Что вкупе с легкой простуженностью наводило на мысль о том, что находился он в сырости этих подземелий не один, должно быть, день.

Первой немую сцену нарушил самый юный ее участник. Елена нахмурила бровки и грозно притопнула ножкой:

– Как смеешь, холоп, уязвлять моих людей?! Живота лишиться захотел?

На грозное замечание августейшей соплячки старик лишь улыбнулся. Холодно и бледно. В льдисто-стальных глазах не угадывалось ни намека на веселье. Сухое и узкое, как у корюшки, лицо выражало примерно такую же гамму эмоций. Впалые щеки, высокий лоб, жидкая, зализанная седина, без особого успеха маскирующая лысину на макушке, гладко выбритый подбородок. Если учесть, что гордая стать наводила на мысль о чем-то среднем между изможденным пианистом и задранным кверху шлагбаумом, то неудивительной была и реакция Ярины на статного старикана.

– А я думала, что Кощей – это бабкины сказки.

– Сказка – ложь, – все так же сухо процедил хозяин цифрового мирка. – Да только намек, который в ней должен быть, я отчего-то понять не могу. Княжну распознал. Доброго дня, ваша светлость, – галантно поклонился старик, и в его жесте высочайшего приличия изящество соревновалось с плохо скрытым сарказмом. Одежда его, больше всего напоминавшая камуфляж из магазина «Охота и рыбалка», упруго заскрипела. Видать, подклад ее усиливал материал, чьи характеристики находились где-то посередине между очень крепким и слегка бронированным. – Босоногая дама, должно быть, некая пестунья. Вид, мадам, у вас, кстати, довольно болезненный. Но и это тоже решаемо. Лишь бы вам не взбрело в голову размахивать своим изысканным оружием. Но почему с вами оказались два этих непонятных субъекта – вот это я в толк взять не могу.

По взгляду Шефа Денис понял, что начальство попросту его не признало.

– Вы меня, должно быть, не помните… – шагнул он в сторону босса.

– И слава богу, – тут же навел Шеф на него раструб пистолета для инъекций. – Стой на месте. Еще шаг – ляжешь рядом.

– У меня три вопроса, – мрачно глянул на хозяина игры ее «пилот-испытатель». – Вы уверены, что инъекция, валящая персонажей в виртуальной реальности, подействует на живого человека? Такого, например, как я.

– Чего?.. – во взгляде Шефа впервые проскользнула не то растерянность, не то озадаченность.

– Второй, – не обращая внимания на легкий ступор работодателя, продолжил Денис. – Что вообще за цирк с этими транквилизаторами? Я дошел до конечной точки, выполнив все задания вашего вонючего квеста. Хотите мое мнение – это мясорубка для полных извращенцев. Надеюсь, детям это свое творение впаривать не станете. На этом моя миссия закончена, и я намерен отсюда выйти. Что тут нажать, чтобы свернуть к черту вашу программу? Где этот ваш Escape?

– Сейчас я нажму на одну кнопку, – тихим вкрадчивым голосом пообещало начинавшее раздражаться начальство.

– Да, это как раз третий мой вопрос. Вы разве не в курсе, что эта пукалка – однозарядная? И заряд из нее уже выпущен.

Костистое лицо «Кощея» шевельнулось в еще одной холодной ухмылке.

– Думаешь, успеешь?

Дальнейшие споры значения не имели.

Денис двинулся на этого короля колкой изысканности так, словно именно в нем и видел ту самую кнопку выхода. Старикан, не меняя надменного в своем спокойствии выражения лица, нажал на какой-то рычажок – его стреляющая «плойка» переломилась пополам, словно уменьшенная копия охотничьего ружья.

Денис пересек границу комнаты.

В абсолютном спокойствии изобретатель адского средневекового симулятора выудил из какого-то кармана в рукаве еще один шприц, вставил в паз.

Денис уже прикидывал, куда будет бить этого спесивого поганца – сначала по руке с оружием, а уж потом по зубам или сразу и со всей накопившейся злостью – в пах.

Щелкнул закрывшийся затвор. Ствол пистолета снова уставился на стремительно приближающегося оппонента. Но выстрелить не успевал уже никак.

Именно в этот момент раздалось сердитое рычание, и под ноги Денису кинулся хрипящий и лающий комок шерсти. Давешний их вызволитель из городских катакомб вцепился зубами в штанину и принялся тянуть ее на себя. Невелика, конечно, опасность, но та самая секунда, которую пленник цифровых полигонов видел своей форой, была потеряна.

Тихим хлопком выдохнул выстрел.

Шею пронзила мгновенная острая боль. Донельзя раздосадованный таким положением дел, Денис не глядя выдернул из нее шприц. Глянул на него заволакивающимся мутью взглядом. Пустой.

– Надеюсь, вопросы на этом закончились, – не без горделивой иронии хмыкнул старик. К этому времени Денис уже валялся на полу. Довольно прохладном. Лежал он на боку, нитка слюны тоскливо ползла по щеке, а в ушах стоял какой-то шум. Как будто к ним поднесли здоровую такую ракушку, в которых в детстве слушал звуки накатывающего морского прибоя. Когда к нему на коротеньких лапках присеменила паршивая псина и принялась, видимо, принося таким образом извинения, вылизывать лицо, начав процедуру с той самой нитки слюны, Денис, к своему удовольствию, отключился.

* * *

Лицо саднило, а во рту был привкус не то желчи, не то рвоты. Он лежал на какой-то кушетке, а над ним не менее скорбно, чем давешний сломанный колодезный журавль, высилась капельница.

Денис выдохнул с огромным облегчением.

Стало быть, сработало.

Его вытащили из игры.

Сейчас, должно быть, ослабевший и бесчувственный организм поместили в медицинский блок. Прокапывают какими-то витаминами, как алкаша после запоя. Даже вроде бы одежду сменили – в плечах чуть жмет.

Ну и хорошо. Черт с ними. Расслабившись и устроившись поудобнее, он даже решил, что, пожалуй, не будет никому бить морду. Процедуру он прошел, конечно, малоприятную, но в конце концов все осталось позади.

Разве что непонятно, откуда взялось ощущение, будто лицо его тщательно обработали и продезинфицировали от ран. Он же их получил в виртуальном, а не в реальном мире.

Да и капельница эта была какой-то странной. Вроде самодельной.

Он огляделся.

Нет. На медицинский бокс этот стихийный склад с наваленным на полу, на крепко сбитых деревянных полках, столах и в темных нишах барахлом – не обязательного причем врачебного назначения – походил мало. Даже несмотря на то, что Денис был заботливо накрыт какой-то белой больничной простыней. Скорее уж помещение напоминало чулан.

Злость опять закипела в самом горле. И немедленно вернулось желание устроить кому-нибудь жестокую экзекуцию.

Его что же, просто выкинули за ненадобностью в какую-то кладовку?!

– Лицо пришлось подлатать, – вдруг совсем рядом раздался знакомый прохладный голос. – Подумал, что ты, как человек боевой и матерый, вытерпишь. И сочтешь за пользу.

Шеф сидел на странного вида кресле. Было оно вроде бы и удобное, и ортопедическое, но, как и капельница, вовсе не наводило на мысль о предмете массового фабричного производства. Будто кто-то умелый, башковитый и донельзя рукастый сообразил, как сделать его своими силами.

Собственно, на такую мысль наталкивал каждый из находящихся в чулане предметов.

– Рассчитываться со мной тоже будете в самодельной валюте? – мрачно процедил Денис. – Не советую. Хватит и того, что вместо больничной палаты меня устроили в захламленной кладовке. Издержки производства проглотить еще можно. Но плату за них будьте любезны перевести на указанный в договоре счет. И разойдемся, как в небе дирижабли. Вы меня не знаете, я – вас. Тем более что в отношении меня так оно и есть. Ни названия организации, ни имени ее руководителя я не знаю. Если, конечно, Шеф – это не какое-нибудь немецкое имя.

Каким образом интерпретировать скривившую рот старика улыбку – как насмешливую или печальную, – Денис, честное слово, понять не мог. Благо блуждала она на чисто выскобленной физиономии начальства не сказать чтобы долго.

– Точно, – согласился со своей же мыслью Шеф. – Ты один из тех людей, очень тесно знакомых с военными навыками, которых мы наняли для охраны готовящейся экспедиции. То-то, думаю, лицо твое смутно знакомо. Собеседование со мной проходил?

– Так точно, – с неохотой проворчал Денис. – И раз уж мы разобрались с вопросами идентификации личности, давайте вернемся к тому пункту договора, где описаны условия его расторжения. Я в этом больше не участвую. Все – вне игры.

– Молодой человек, – перебил его старик. – О чем вы сейчас бормочете? Какая еще, к черту, игра? У вас при переносе что-то в голове сдвинулось?

– Может, и сдвинулось. Может, при переносе. А может, уже здесь. Не знаю, для кого вы задумали этот парк развлечений, но мне тут и ухо прострелили, и доспех из ружья продырявили, и вязали так, что ни рук, ни ног не чувствовал, и даже на кол собирались посадить. И голову оттяпать. Один вопрос. На кой ляд нужно было делать так, чтобы эта ваша виртуальная реальность стала настолько реальной? Думаете, в жизни людям всего этого говна, кровищи и боли не хватает?

Шеф глядел на Дениса колким взглядом светлых до прозрачности глаз. Указательный и большой пальцы правой руки задумчиво мяли гладкий, не то что без единого волоска, но и без единой морщинки подбородок.

– Виртуальная реальность, значит, – наконец проговорил он. – Вот оно что. Угу. Ясно… Скажите, вас сюда переправили в одиночку? Потому что иначе в то, что с такой легендой кому-то удалось добраться до точки сбора, поверить довольно сложно.

– С какой еще легендой? – бараном уставился на Шефа Денис.

Он обратил внимание, что тон старика перестал быть насмешливо-презрительным, а в обращении к нему местоимение «ты» вдруг преобразовалось в «вы». Словно напыщенный дед только сейчас полностью осознал, что перед ним не цифровой юнит, а вполне живой человек.

– С легендой об испытании какого-то новейшего цифрового аттракциона. Скажите, вы что, действительно за все это время ни разу не догадались?

– О чем?! – клокотавшую где-то в горле горячую злобу Дениса вдруг окатила холодная волна осознания. Верить в то, что уже не первый день подсовывал в качестве объяснения здравый смысл, он не хотел, и мысль эту инстинктивно старался гнать от себя подальше. Потому что совершенно непонятно, что могло бы еще произойти, чтобы этот самый здравый смысл смог ее принять.

– Это не игра. Вы, молодой человек, находитесь в реальном мире. Правда, не в нашем с нами веке.

– А в каком? – очумело пробормотал Денис. Словно это имело хоть какое-то значение.

– В шестнадцатом…

Денис рванул с кушетки. И тут же понял, что возлежит на ней вовсе не как курортник на шезлонге. Накрывало его не только белое полотно. В обязанности этой простыни, видимо, входило до поры до времени маскировать не один только факт, что одежда, в которую его обрядили, была явно не больничной пижамой, а каким-то проклятым средневековым камзолом. А еще и то, что он привязан к топчану. Вернее, пристегнут. Какими-то широкими и прочными ремнями.

– Мы и сами не понимаем, как это работает. – Шеф переждал бурю негодования и поток далеких от здравниц пожеланий, которыми разразился его пленник. Тот дергался, извивался и порывался высвободиться так рьяно, что в конце концов опрокинул кушетку. Вместе с самим собой. И с капельницей. Посыпал проклятиями из максимально неудобного положения еще какое-то время и, наконец, выдохся. Лишь после этого старик продолжил разглагольствования. Даже не думая помочь Денису подняться и принять исходное положение. Не говоря уже о том, чтобы развязать. – Время и пространство – величины постоянно изменяемые. Мы сумели найти точки соприкосновения, где ткань их наиболее тонка. Не скажу, каким именно образом удалось преодолеть их прочность, все равно не поймете. Хватит и того, что вы на личном опыте могли убедиться в том, что – удалось.

– На личном опыте?! Да, личного опыта у меня набралось будь здоров! В основном, оказывается, суицидного! Знаешь, сколько раз я сам – сам! – лез под нож и подставлялся под стрелы, чтобы выйти из этой виртуальности, в которую меня попросили поиграть?! Это что же, меня по-настоящему могли посадить на кол?! И отрубить башку?! – на Дениса снова накатило неистовство буйнопомешанного, он принялся извиваться бешеной гусеницей, стараясь освободиться от пут. Бесполезно. Лишь когда миновал очередной приступ иступленного праведного гнева, Шеф продолжил лекцию:

– Вероятно, отправляли вас в спешке, раз нужно было скрыть факт перемещения во времени. В принципе это неудивительно. Синусоида искривлений неравномерна и в любую секунду может схлопнуть образовавшуюся брешь в ткани взаимодействия времени-пространства. Мы таких окон истончения насчитали несколько, но из-за нестабильности материала исследования никто не мог сказать наверняка, верны ли эти расчеты.

– То есть меня что, могло разорвать еще во время перемещения?

– Не совсем, конечно, верное определение, но в общем и целом мысль уловили правильно.

– Сначала собак нельзя было запустить, что ли?! Даже в космос человека не сразу отправили.

– Так мы и запустили сначала собак. Двух. Белку и Стрелку. Не знаю, куда делась вторая, но первая точно достигла пункта назначения.

– Сама рассказала? – съехидничал Денис, пытаясь выдернуть руки из цепкой хватки ремней уже больше для проформы, чем на самом деле в надежде освободиться.

– Нет. Мы просто нашли ее именно в том месте, куда и отправили. И она, надо признаться, отреагировала на произошедшее гораздо спокойнее, чем вы. По крайней мере, кидаться на нас не стала. Напротив. Приветствовала своих, как бы это выразиться, современников с довольно искренней радостью. И наотрез отказывалась нас покидать, когда оставили ее в том месте, где должна была появиться очередная «экспедиция» первопроходцев. Ваша. Благо команды она выполняет беспрекословно. Сказали: «Ждать». Вот она и ждала. Снова. И, по всему видно, дождалась.

Денис с недоверием покосился на псину. Она сидела на пороге каморки, высунув язык. На связанного пленника поглядывала с опаской.

– То есть она в той деревне оказалась не просто так?

– Конечно. Должна была указать дорогу. Вероятно, у животных действительно гораздо лучше развита система инстинктивных координат. Собака безошибочно распознает и людей, и предметы, которые прибыли сюда из нашего времени. Неужели вас не удивила ее странная привязанность? А она была отнюдь не случайной. И сюда вы пожаловали тоже неслучайно. Это она вас сюда привела. Вполне осознанно. Чуяла, куда следует идти.

– Сам хоть понимаешь, что звучит как бред?

– Что именно?

– Все.

– То есть такая сомнительная легенда, как видеоигра повышенной реалистичности, вас смущает гораздо меньше? Хотите, поделюсь замечанием?

– Нет.

– Это бич современной молодежи, если хотите моего мнения. – Денис не хотел, но, похоже, это мало кого волновало. – Неумение мыслить. В принципе включать мозг в элементарные процессы своей жизнедеятельности. Впрочем, не могу винить их в этом. Такие уж правила игры им предоставили. К чему перетруждать руки, ноги или голову, если можно получать деньги просто за фото своей задницы в социальной сети? Причем процесс этот называется «зарабатывать». Не стану говорить, что считаю неприличным такой способ. В конце концов, может, это просто старческое брюзжание… Понятно излагаю?

– Предельно. Я понял, что ты терпеть не можешь жопы.

– Да нет, против жоп я ничего не имею. Но если целое поколение держит равнение исключительно на них, то вырождение до уровня шимпанзе – лишь вопрос времени. Мне не нравится, что заретушированные седла, а также шуты всех мастей стали менторами, поучающими сопляков жизни. Скоморохи искренне уверены, что подражание им обязательно, а стремление быть похожими на тех, кто сеет хлеб, – показатель небывалого позора. А хуже всего то, что целевая аудитория, на которую рассчитан их способ заработка, и вправду глядит на весь этот вертеп с воодушевлением. И желанием подражать. И с презрением смотрит на тех, кто думает иначе. На тех, например, кто муку мелет. Или кто собирает телефоны, на которые впоследствии и будут сняты все эти задницы. И которые, видимо, с бегом эволюции – и бегом явно по нисходящей – станут для человека главным генератором мыслительного процесса. До той поры, пока нас не обгонят те же самые собаки.

Псина громко зевнула, давая понять, что, какие бы чудеса находчивости ни явила в их коротком путешествии, пока в эволюционной цепи подрезать никого не планирует.

– Может, я и не такой одаренный, как этот ваш разумный кабысдох, а потому вопрос у меня остается прежним. Как я могу вернуться обратно в мир тупых жоп?

Холодные глаза старика стрельнули колким укором. Наверное, именно так он глядел и на все эти раздражающие его задницы. А своего собеседника наверняка располагал где-то на одном с ними уровне интеллектуального развития. Сразу после собак.

– Это действительно все, что может тебя в данной ситуации занимать? – Усталый его выдох был битком набит разочарованием. О чем не менее красноречиво говорил и тот факт, что старик снова перешел на «ты». – Твои современники сумели создать процесс, который можно назвать «машиной времени», ты в нем принял самое непосредственное участие. Попал в настоящее Средневековье! И все, что тебя интересует в этой ситуации, – как вернуться обратно? Ты серьезно?

– Меня обманом затянули в какую-то аферу! Поставили мою жизнь под такой удар, что… Да мне ухо отстрелили! Выходит, что по-настоящему! Да… да… Да я боярина под зад пнул! Настоящего! Ты можешь себе представить, как он этому обрадовался?! И какую за это благодарность мне приготовил?

Безупречно гладкий подбородок старика собрался складками и морщинами. Губы стянулись в тонкую линию. Презрение в глазах исчезло. Зато через край принялся выплескиваться из них еле сдерживаемый смех. Лишь спустя несколько секунд Шеф сумел вновь взять себя в руки.

– Что? Боярина? Ногой? Под зад?! – Он сделал вид, что прокашлялся, хотя смешки эти на кашель похожи были меньше всего. – Такого, разумеется, никто не планировал. Твой напарник должен был раскрыть все карты сразу после перемещения.

– Не успел. Не знаю, что вы там рассчитали со временем нашего появления, только мы попали в такую компанию, которая сразу же выбила ему мозги. В прямом смысле, – при этих словах Денис покосился на псину. Та по-прежнему сидела, высунув язык и чуть прищурив глаза. Встревать в разговор не имела ни малейшего намерения. Хотя в свете всплеска последних чудес науки он бы не удивился, фыркни она презрительно и заяви человеческим голосом, что вообще-то этого самого напарника помножили на ноль исключительно по его, Дениса, вине.

– Н-да, – причмокнул Шеф. – Тут, конечно, неувязочка вышла. Этого рассчитать мы не могли ни при каких условиях. А собственно, что послужило причиной такой прискорбной случайности?

– Случайности?! Да он самым бодрым лосем поскакал навстречу этим… ляхам. – Хотя теперь Денис знал значение этого слова, но перед мысленным взором опять почему-то предстали ноги Ярины. И зад. Который совсем не стыдно было бы сунуть в столь презираемый Шефом интернет. – И заявил им, что прекрасно знает, чего они дожидаются. А также предложил свою помощь в осуществлении их намерений. Вот я теперь и мыслю – а так ли уж случайно мы оказались именно в то время и в том месте?

– Так что же, поляки отказались принимать помощь? – проигнорировав последний вопрос, чуть подался вперед на кресле старик.

– Отчего же? Подсказкой они с радостью воспользовались. Правда, предварительно продырявив нас пулями. Мне, получается, просто повезло. Доспех спас. А ему шарахнули в голову.

– Н-да, – пожевал губами седой, рассеянно пригладив жидкую прическу. – Жаль, конечно. Такой перспективный молодой человек… Наука, несомненно, понесла потерю.

– Очень ей соболезную. Но даже как человек, над потерей которого наука разве что похохотала бы, я тем не менее заметил, что мой вопрос повис в воздухе. Какого черта мы тут делаем? Все эти политические игры, в которые мне пришлось окунуться по самое не балуйся, совсем не похожи на безобидный и бескорыстный научный эксперимент.

Старик помолчал. Пошевелил бровями. Сплел пальцы в замок и снова их разомкнул. Покосился на инъектор. Видимо, как на безотказное средство борьбы с неудобными вопросами.

– Молодой человек. У тебя есть только один способ вернуться обратно – тесно сотрудничать с нами.

– Предлагаешь опять выйти наверх и постараться еще раз-другой сунуть башку в петлю? Нет уж, спасибо. Лучше уж полежу здесь. Надеюсь, скоро захочу отлить. Не побрезгую, схожу в штаны. Чтобы эти ваши вонючие дела запахли так, как им и полагается.

– Отказ вовсе не в твоих интересах.

– А по-моему, исключительно только в них. Полежу, отдохну. Соберусь с силенками. И в тот момент, когда рука твоя окажется далеко от «плойки», сломаю ее тебе. Вторую буду ломать по одной косточке так долго, пока ты сам не начнешь умолять меня отправить нас с тобой обратно.

– Нас с тобой? – нервно хмыкнул Шеф. – Мне-то почему не позволено остаться там, где я хочу?

– Тут все очень просто. Во-первых, мне не нравится то, что вы тут затеяли. Я, может, и контуженый, но не совсем же дурак. Вы пытаетесь вмешаться в ход истории. Изменить ее. Не знаю уж, зачем и каким образом, но это очевидно. Иначе какого хрена вмешались в похищение княжны? Выкопали тут этот бункер. Почему под землей? В более оригинальное место поместить фантазии не хватило? Или пулеметы для витязей должны быть по-вашему спрятаны только в таких норах? Кстати, один из преследующих меня поляков так и думает. И очень сильно жаждет сюда попасть. Вот разочаруется-то… В любом случае возвращение в измененное вами будущее мне никуда не уперлось.

– Очень проницательно и дальновидно.

– Благодарю.

– Что же во-вторых?

– Как я уловил из нашего разговора, все перемещения во времени происходили до сих пор попарно. Собак было две. Нас с очевидной потерей для науки – тоже. И касательно своего перемещения ты постоянно твердишь «мы». Стало быть, вас, тварей, тоже насчитывалась ровно пара. Так что рисковать я не стану. Дабы не долететь обратно домой, скажем, только верхней частью. Или даже нижней.

– Звучит вполне логично. Не стану скрывать, удивлен. Правда, существует одно небольшое «но». Которое всю эту теорию рушит на корню. Механизм возвращения обратно еще не отработан. На это требуется время. И немалое. И его тебе как раз хватит на то, чтобы успеть с нами посотрудничать.

– Спасибо за доверие. Боюсь, не оправдаю. Как только вылезу на поверхность, притащу сюда всех ляхов вместе с напнутыми под зад воеводами. Пусть разбираются в ваших научных трудах. В это время, кстати, колдунов и прочих умников все еще жгут на кострах?

– Прекрасный план. Только как ты в таком случае вернешься домой? Это уж не говоря о, знаешь, каком очевидном вопросе, который почему-то ускользнул от твоего такого неповторимо цепкого внимания? Ты действительно считаешь, что помогающая тебе выжить линза в твоем глазу и суфлер в ухе будут работать вплоть до потопа? Друг мой неадекватный, это – очень тонкий технический прибор, который, как и все остальные подобные вещицы, нуждается в элементарной подзарядке. Не замечал, что он уже разряжается? Выполняет не все функции, которые мог в самом начале вашего здесь появления? А зарядок, приятель, в шестнадцатом веке пока нет. Как и электричества. Свет здесь дают масляные светильники. Видишь, по периметру стен развешаны? Как можешь убедиться сам, – обвел он непринужденным жестом рук загроможденный чулан, – справляемся со всеми неудобствами сами, исключительно своими руками.

– Да? Как же я тогда сюда вошел? Что ж это за такой датчик висел на входе, который работает без электричества?

– Моя линза. С твоей, я, кстати, тоже поработал. Перенаправил полярность, перераспределил вектор активности. Чтобы хватило на подольше. Со своей проделал примерно то же самое, но там задача была другая – переделать ее из переводчика в домофон, активирующийся по мере необходимости. А так как необходимость в виде коннекта с другими приборами возникает раз в пару лет, то и работать он может теперь очень долго.

– Раз в пару лет? То есть вы тут сидите уже два года?

– Около того. Окопаться оказалось не трудно. Подземные тоннели вырыли местные аборигены в активной фазе «подземной войны». Это когда осаждающие делают подкоп под стены, а обороняющиеся роют подобный навстречу, чтобы завалить тоннель. Нам оставалось лишь незаметно обжить один из так называемых слухов. А так как осада с легкими перерывами на зиму длится уже без малого три года, провернуть это дельце оказалось не так уж сложно. Во всяком случае, легче, чем прорубить окно в прошлое. И уж гораздо легче того, что я хочу предложить сделать тебе.

– Звучит, как замануха в самую мразотную ловушку.

– Судить только тебе самому. Никуда не уходи, сейчас предоставлю тебе краткий перечень необходимых работ.

Дед, скрипнув то ли креслом, то ли негнущимися суставами, поднялся на ноги, прошел в соседнее помещение. Собака услужливо подскочила с задницы на кривые лапки, дежурно вильнула хвостом. Цокая коготками по местной разновидности паркета, просеменила вслед за хозяином. Пока он гремел за стеной чем-то металлическим и деревянным, шуршал, шебуршал да двигал какие-то ящики, Денис попробовал воспользоваться ситуацией. Правда, оценив крепость пут, понял – разорвать их не выйдет. Дотянуться до застежки тоже возможным не представлялось. Тогда попытался хотя бы вывернуться из захвата. Но вскоре осознал, что пыточное койко-место – не спарринг-партнер на татами: болевой против него не применишь, а любой контрприем совершенно бесполезен. Но сдаваться он все равно не собирался, вертелся и пыжился до последнего. Пока не осознал, что издаваемые в этом и смежном помещении звуки исходят исключительно от него. И уже довольно давно.

* * *

Прислушивался, лежа под шезлонгом, Денис долго. Когда надоедало, снова пробовал извиваться в путах. Когда надоедало совсем уж до чертиков, принялся пыжиться в сколь остервенелых, в столь и тщетных попытках вывернуться. Спустя леший пойми сколько часов в полном отчаянии он сообразил, что это навязчивое койко-место, судя по всему, станет ему еще и гробом. И именно в этот, полный безысходного трагизма момент, который усугубило не вполне желательное для драматической ситуации желание отлить (накаркал, будь оно неладно), в соседнем помещении раздался непонятный грохот. Аккомпанементом ему служило приглушенное чертыханье, которое завершилось зычным стуком запираемой двери, падением на пол чего-то тяжелого.

Когда в складское помещение, по совместительству служащее казематом, протопали шаги, Денис прекратил попытки вывернуться из хватки опоясывающих его ремней.

– Ну, так где этот перечень? Или ты ждешь, когда я поправлю осанку и начну конспектировать?

На пол перед самым носом Дениса шлепнулся толстый сверток скрученных в трубочку бумаг. Они были перетянуты тесьмой и потрепанными лентами. Сквозь бумагу угадывались оттиски пришлепнутых к ней восковых клякс с какими-то печатями.

– И что это такое? – сквозь зубы процедил «заключенный».

– Ты мне скажи. Я-то в грамоте не шибко разумею.

– Кузьма?! Ты тут откуда?! Где старик?!

– А шут его знает. Я тута в соседней каморке очнулся. Темно, как у черта под хвостом. Сижу, стал быть, сижу. Не ведаю уж, сколь времени минуло. Ты вон даже, гляжу, переодеться успел. На литовский манер. Дернул дверь – а она не заперта. Вышел. Глядь – на полу эта вот куча мусора грамотного валяется. А здесь, стал быть, другая. Ремнями перетянутая, мордой в пол воткнутая…

– Да-да, очень смешно. Давай развязывай меня.

– Это на кой же ляд?

– Думаешь, сможешь без меня отсюда выбраться?

Думал Кузьма недолго. Ему это вообще свойственно не было. Ругнувшись под нос, подошел к перевернутой кушетке, посопел, разбираясь с застежками ремней, но отстегнул только те, что стягивали руки. Позволив пленному дальше освобождаться самостоятельно. Когда Денис наконец сбросил последнюю узду пут и поднялся на ноги, с удовольствием выгибая затекшую спину, одноглазый уже деловито устроился в кресле. В том самом, в котором давеча восседал Шеф.

– Ну, что ж, реки, что тут у вас за дьявольщина творится.

Хотел бы я сам знать, подумал Денис, подбирая с пола кипу перетянутых бечевой грамот. Повертел находку в руках, распутал концы тесемок и аккуратно развернул. Правда, толку от этого больше не стало. Грубая и ломкая бумага была измалевана какими-то совершенно непонятными письменами.

«Значит, вот так старик “перенаправил полярность и перераспределил вектор активности” “суфлера”. Ограничил его работоспособность. Читать с его помощью местные тексты теперь, видимо, стало невозможно. Интересно будет узнать, какие еще функции прибора отключены. Кузьму я понимаю, значит, распознавание речи работает. Будем надеяться, что боевой режим – тоже. Если нет, то дальше первого фехтовальщика не пройду».

Денис прошелся вдоль полок и стеллажей, на которых покоились груды пыльного и не очень барахла. Ничего ценного. Видимо, Шеф здесь просто копил местный хлам, который мог бы пригодиться. При сборке еще одного кресла, например. Или обтянутой ремнями кушетки. Никаких полезных изобретений из будущего. Ни тебе оружия, ни тебе брони, ни каких-нибудь приборов… Даже тисков, отверток и плоскогубцев не нашлось. Даже карандаша. А ведь эти артефакты непременно оказались бы здесь, будь это приключение действительно компьютерной игрой.

Именно в этот момент – будто в подтверждение предположения – из вороха бумаг выпала маленькая записка. Накарябанная на клочке бумаги. Самой обычной бумаги.

Из школьной тетради. В клетку.

Явно не из этого века.

Да и каракули там хоть и были накаляканы размашистым, неразборчивым почерком, но все-таки вполне понятным языком.

«Мой малообразованный любитель филе!

Тратить время на объяснения не могу. Да и не хочу. Хватай своего одноглазого медведя, бери те документы, что он тебе притащит, и дуй в ту каморку, где его держали. В левом закутке висит такая же лампадка, что и болтаются по всей моей берлоге. Поймешь, что это именно она, потому что зажигать ее бесполезно. Потяни за нее. Отщелкнется панель. Убери ее в сторону. За ней спрятан совсем небольшой чуланчик. Заходи в него. Считай это лифтом. Работает по принципу парома – тянешь за трос, кабинка поднимается наверх. Как выберешься на воздух, сильно не радуйся. Выход – в башне крепостной стены. Смотри, как бы не повязали там снова. Предвосхищая твой вопрос по поводу того, почему бы не сделать выход из подземелья за городской стеной: таковой был, но не так давно его завалило. Запасной – тоже. «Лифт», услугами которого я рекомендую тебе воспользоваться, не задумывался как средство эвакуации. Но за неимением лучшего варианта придется пользоваться им. Ваших двух дам я отпустил той же дорогой. Но без твоей помощи, боюсь, из города им не выбраться. Так что твоя задача – вывести их наружу. Подсказка: блуждать в поисках выхода за стены не надо. Постарайтесь быть около этой самой башни. Но ни в коем случае не внутри нее. Выход – как бы криво это ни звучало – найдет вас сам. Ты поймешь, что это именно он, когда его увидишь. Не ошибешься. Главное – не проворонь время. Вернее, не так. Главных аспектов два – не прошляпить открытие «выхода», а также обязательно, ОБЯЗАТЕЛЬНО прихватить с собой эти вот письма. Без них спасение не удастся. Потом поймешь почему.

Если выполнишь все эти нехитрые предписания, я выполню свою часть уговора. Отправлю тебя обратно.

P.S.

Письмо можешь не сжигать, не жрать и не рвать. Один хрен никто, кроме нас с тобой, ни черта в нем не разберет.

Шеф».

– Рожа у тебя та еще, – заметил Кузьма. – Словно нашел выход из замурованного сортира, но притом понял, что он на самом дне. И чтобы добраться до него, надо нырнуть с головой.

– Скорее уж выхлебать все ложкой. И обнаружить, что выхода там может и не быть.

Глава 10

Как они смогли это сделать – а тем более сделать незаметно, – оставалось только даваться диву. Но факт оставался фактом. В строго указанном месте нашелся тайный проход. Отодвинув в сторону сухо отщелкнувшуюся панель из какой-то крепкой породы дерева, обнаружили за ней ни дать ни взять шахту лифта. В нос тут же шибануло прелостью и ржавчиной. Правда, никакой платформы, чтобы подняться на ней наверх, не обнаружили. Система тросов, намотанных на целую комбинацию карабинов, колесиков и самодельных подшипников, тут действительно наличествовала. А вот самого лифта не наблюдалось.

Впрочем, особенно раскидывать мозгами не пришлось. Стоило лишь припомнить, что этой самой дорогой не так давно вознеслись к высям освобождения две их спутницы. И наверняка поднявшая их наверх платформа там же и осталась. Под легкое ворчание Кузьмы на тот счет, что, знай он об этом выходе, давно бы уже бросил всех тут к чертям собачьим, Денис постарался разобраться в механизме работы подъемника. А разобравшись, потянул за нужные рычаги. Механизм вздрогнул сверху донизу, пронзительно скрипнул проржавевшими сочленениями, но все же повиновался. Катящийся сверху шорох говорил о том, что платформа пошла к ним.

Она была узкая и не особенно надежная на вид. Предел ее грузоподъемности на глаз вряд ли превышал пару мешков картошки. Поэтому изначально возникла мысль подниматься по очереди. Кузьма ее решительно отмел. Полагал, что, оказавшись на поверхности, Денис мгновенно решит предать своего попутчика, сломает «хитрую хреновину» и оставит его навсегда в подземелье. Предлагать местному татю право подняться первым Денис тоже не стал. Логично рассудив, что, раз одноглазому приходят в голову такие мысли, значит, сам он точно так и поступит.

«Лифт» скрипел, пищал и умирал. Но продолжал ползти наверх. Не обрушился под тяжестью двух плечистых бугаев даже тогда, когда пару раз содрогнулся весь подъемный механизм. По какому принципу он работал, разбираться было особо некогда, но выматывал этот процесс здорово. Руки, тянущие ручную лебедку, забивались очень быстро. И разве что в эти моменты Денис не жалел, что за ним увязался этот местный уголовник. Малоадекватный, зато вполне крепкий. Именно на его очереди тянуть трос вертикального парома и закончилось их путешествие из земных недр. «Лифт» крякнул, уткнувшись в какой-то невидимый под ногами упор, скрежетнул напоследок, будто хотел поскорее распрощаться со своими мучителями. А заодно и проклясть их за вопиющее пренебрежение элементарными условиями эксплуатации.

Прямо перед их носами находилась дверь. Судя по тянувшему из ее щелей сквознячку, это и был тот самый выход наружу. Правда, укативших чуть ранее этим подземным транспортом Елены и Ярины видно что-то не было. Слышно – тоже.

– Долго еще собрался носом своим водить? – Разумеется, поспешающий по невероятно срочным делам Кузьма заминки в пару-тройку секунд пережить не мог никак.

Он решительно шагнул вперед, толкнул дверь, скорбно скрипнувшую даже не петлями, а всеми своими сочленениями. И выяснил, что она гораздо тяжелее, чем могла показаться. Навалился на нее злее. И только тогда сумел приоткрыть створ, запуская внутрь темницы пучок рассеянного дневного света.

– Это как же, интересно, девки смогли ее отворить? – прокряхтел он, налегая на дверь.

И вдруг она распахнулась во всю ширину. Резко, рывком. В шахту подъемника сразу мощно дохнуло поветрие, намешанное на запахе пороха, железа, гари и немытых тел.

Кузьма от неожиданности вывалился наружу. Прямо под ноги вооруженных людей. Явно его появления тут поджидавших. В затылок ему уперся тяжелый бердыш. Что в принципе выглядело вполне символично – как будто одноглазому, несмотря на все старания, так и не удалось убежать от топора палача.

– Мы им помогли, – отвечая на вопрос Кузьмы, довольно хмыкнул знакомый голос. – Эта дверца изнутри только открывается, снаружи ее ни выдернуть, ни даже прорубить. Ждали, когда ж вы наконец приоткроете ее мальца и поможете нам ее распахнуть. Где там второй? Выходи.

Гловач. Толстяк, широко расставив ноги, возвышался над валяющимся на земле Кузьмой и довольно потирал вислые усы.

– Что, не ожидали? – крякнул польский десятник, когда Денис, поняв, что убежать той же дорогой ему вряд ли дадут, да и скорость местного низкобюджетного эскалатора не оставляла ему перед погоней никаких шансов, нехотя вышел наружу.

Как и предупреждал Шеф, они находились в самом нижнем, явно подвального назначения ярусе башни крепостной стены. Вокруг громоздились ящики и поддоны с ядрами, какие-то мешки – наверное, с порохом – и крепко завязанные бочковатые тюки, назначения которых Денис даже не представлял.

На земляной пол прямо перед глазами пленников шлепнулась злополучная электронная карта. На ней отпечаталась малюсенькая, едва заметная красная точка. Сначала Денис решил, что видит ее только он, благодаря еще худо-бедно работающей в глазу линзе. Но, чуть присмотревшись, понял, что клякса эта отпечаталась прямо на самом «электроде».

– Поначалу я думал, что упустил вас окончательно. Собрался выкинуть эту курвину заплатку, как вдруг увидел, что на ней появилось пятно. А так как мы с тобой знаем, что это не просто кусок непонятного мусора, а очень маленькая карта, то я уж постарался приглядеться, на что именно оно указывает. Вот так мы и оказались здесь. Что? Я ведь был прав? За этой дверью… Эй! Держите ее крепче, чтобы не захлопнулась снова! – прикрикнул он на своих подручных. И снова обратил взгляд заплывших глазок на Дениса. – Там – то, что я думаю?

– А ты заметил у нас новую броню или оружие? Или хоть что-то, что могло бы говорить, что мы не оборванцы, а удачливые искатели кладов?

Гловач помолчал, попыхтел в усы.

– Да что с тобой говорить? – наконец махнул рукой. Той самой, которой в первую их встречу засадил Денису по носу. – Правду вы все равно не скажете. Придется самим лезть.

– Девки где? – подал недовольный голос Кузьма.

– Где ж им быть? Там, наверху, на первом ярусе, под стражей. Пока. Не решил еще, что с ними делать. Что со всеми вами делать. Обратно на двор Сологуба свести? Так вы ж теперь знаете слишком много такого, чего мне не хотелось бы, чтобы узнали другие. Значит… – Он с многозначительным сожалением всплеснул руками. Как будто бы его и в самом деле расстраивала перспектива убийства.

Радовало в этой ситуации лишь одно – насколько вытянется в кислой мине эта круглая харя, когда ее обладатель поймет, что стал владельцем кучи подземного хлама.

Хотя пока ситуация двигалась в не особенно удачном направлении. По скрипучим ступеням, подталкивая в спины какими-то рогатинами, их вывели на верхний ярус башни. Где понуро сидели хмурые смоленские защитники. Вид они имели не особенно презентабельный. Потрепаный до такой степени, будто одежду каждого из них пропустили через мясорубку, а по кирасам промаршировало все московское воинство.

А может, и местное. Судя по тому, что сидели эти изнуренные бедолаги с черными от гари лицами, со связанными за спиной руками, они тоже тут пребывали на правах пленников. Один из них, в кольчуге и с прожженной понизу бородой, при появлении Гловача оживился особенно.

– Ты, лях, совсем двинулся? Что творишь?! За кого воюешь, песий сын? Скоро смена караула, и тебя за такое самоуправство вот на этой самой стене повешают, гнида.

– За меня, схизматик, можешь не переживать. Мне твоя стена не интересна. Разберусь со своими знакомцами и уйду. С караулом сам объясняйся.

– Московиты отчего-то замолчали, – прогудел высокий лях, когда они проследовали дальше. – Как утром устроили обстрел, так с тех пор умолкли, как будто ядра у них закончились. Или порох вышел.

Денис бросил взгляд наружу сквозь узкую бойницу. В средневековых осадах он разбирался не слишком-то, а потому всегда буквально представлял фразу «армия встала под стенами города». И хотя обзор через боевое оконце открывался не особенно масштабный, даже он давал возможность понять, что под крепостными сооружениями Смоленска вовсе не стояло, глядя на них снизу вверх, колышущееся море людей. Собственно, людей-то он вообще не видел, лишь земляные валы на почтительном расстоянии от смоленских укреплений, поверху которых угадывались огневые позиции осаждающих – набитые землей ростовые корзины, грубо сколоченные засеки, приземистые частоколы, а также кучи битого и посеченного пулями и осколками хлама, выполняющего, видимо, функцию баррикад. Меж примитивными оборонительными сооружениями сновали едва различимые силуэты. За широкой лентой реки угадывались очертания таких же ощетинившихся частоколом и рогатками позиций. За ними на ветру полоскались флаги, из которых заметнее всех было величественное белое знамя с каким-то святым и вроде бы солнцем.

– Сам-то в то веришь? Стяг видишь? Иисус Навин, останавливающий солнце. Знаешь ведь чей. То есть великий князь лично под стены пожаловал, а у его армии при этом огненный бой закончился?

– Этих куда? – кивнул подручный на Дениса и Кузьму.

– Туда, – махнул Гловач рукой в сторону соседней башни. – Баб же туда увели? Вот и этих к ним.

– К пушке прикрутить?

– Не надо. Я сейчас в ту нору, откуда эти кроты повылезали, спущусь. Как вернусь, так и решим, что с ними делать.

Дениса тут же ткнули в спину острием короткого копья. И на сей раз горячего желания воспользоваться моментом и позволить себя поскорее избавить от мучений он не испытал. К его удивлению, Кузьма тоже не выкинул никакого непредсказуемого номера, а послушно последовал куда сказано. Через узкую опустевшую галерею на вершине крепостной стены. Была она подозрительно безлюдна, и приходилось только догадываться, куда дели ее защитников сообщники Гловача, позарившиеся, видимо, на его посулы баснословных кладов и ударившие в спину своих же союзников. Один из них торчал прямо на проходе в стрельню, куда их вели. Рожа его пряталась за бармицей, что свешивалась до самых плеч с небольшого блюдца мисюрки. На приближающихся вязней сквозь щель в кольчужной «шторке» смотрели узкие глаза человека явно не европейских кровей. Короткий степной лук с наложенной на тетиву стрелой подтверждал догадку о том, что служивые татары были не такой уж редкостью в войсках по обе стороны конфликта.

Лишь оказавшись под защитой бойниц соседней башни, Денис позволил себе вздохнуть с облегчением. Обе барышни находились там. Ярина сидела, прислонившись спиной к ящику с ядрами, и хмуро глядела запавшими глазами на бескровном сером лице на второго татарина. Тот, как довольный кот, щурил глаза на круглом смуглом лице, разглядывая изящную сабельку с гардой в виде лозы. Вертел ее и так, и этак, то подносил к самому носу, то отводил руку в сторону, будто примеряясь, каково будет рубить ею на скаку. Нога босой телохранительницы как портянкой была обвязана куском полотна, которое наливалось бурым кровяным потеком. Видимо, на ее врачевание у Шефа не нашлось ни времени, ни желания, ни лишней самодельной капельницы. А потому крови она потеряла прилично. Девчонка сидела рядом, обхватив мелко трясущимися ручонками коленки. На спесивую боярыню, что вальяжно распоряжалась холопами в воеводином дворе еще вчера вечером, она сейчас не походила совсем. Вроде даже лицо стало более худое и заостренное. К тому же чумазое и частично скрытое растрепавшимися волосами. Словом, была она тем, кем ей в сложившейся ситуации и надлежало выглядеть – напуганным ребенком, отчаянно жмущимся ко взрослому человеку, в котором видела единственного своего заступника.

Денис к таковым явно не относился. Если, конечно, не брать в расчет то, что он знал подсказку Шефа на клочке школьной тетрадки. Где говорилось про какой-то выход, который должен открыться сам собой. Где-то в той башне, откуда их сейчас привели. И от которой им почему-то в столь славный миг надлежало держаться подальше. Что ж, пока все складывалось на удивление удачно. Так удачно, что в голову снова полезли сомнения – а не игра ли все-таки это? Потому что реальная жизнь – вовсе не та сфера деятельности, которая грешит чрезмерной лояльностью к находящимся в ней персонажам.

– Дядька Кузьма что-нибудь придумает, – заговорщически подмигнул Елене «придумщик» единственным своим глазом. – Вас только двое охраняют? Внизу на лестнице никого нет?

– Молчать, крыса! – рявкнул из-за кольчужной занавески лающий голос лучника.

– А то что?

Вместо ответа татарин натянул лук. С этим аргументом было не поспорить. Расстояние в полтора метра гарантировало, что стрела прошибет любого из них насквозь и без вариантов на выживание. Что, конечно, вовсе не входило в планы Дениса.

– Можешь сейчас не рисковать нашими жизнями? – недовольно глянул он на безухого.

– Во как, – презрительно фыркнул Кузьма. – Никак наш благородный рыцарь в штаны наклал?

– Мне твое мнение до одного места. Просто сиди смирно.

– Я что-то в толк не возьму: над нами что, на одного стражника больше стало?

– Тебе разница есть? По-моему, ты уже нас кидал на мечи погони и не особо при том морщился.

– У меня на руках дите было.

– И что?

– И что? Ты сказал – и что? Да то, что, когда дите спасаешь, редко когда о своей шкуре думаешь.

– Этак ты сейчас еще заявишь, что тогда необычайно благородно поступил.

– Как надо было, так и поступил. Сдается мне, что у тебя просто нет своих мальцов и потому тебе то невдомек.

– Так у тебя тоже нет! Ты просто чертов псих, что бежит в погоню за призраком дочери. Которой давно уже нет! И сейчас ты не княжну спасти пытаешься, а просто видишь своим больным глазом в ней свою дочь. И гоняясь за собственными бесами, делаешь всем – и ей тоже – только хуже!

– Что за дурь ты несешь? – удивительно трезвым и спокойным голосом нарушил молчание Кузьма.

– Там, откуда я прибыл, это вроде бы зовется психологией.

– Хм. То есть какие-то «псы-олухи» будут объяснять мне, почему я сделал так, а не иначе?

– Нет… Или да. Там целая наука.

– Какая еще наука? Вот когда я мальцом был и без спросу на батином коне покататься решил – вот тогда он мне устроил науку. Так научил, что до сих пор спина саднит, как вспомню.

– Бить детей антипедагогично, – вдруг шмыгнула носом Елена. Сказала глухим и почему-то снова показавшимся незнакомым голосом. Хотя если взять во внимание переделку, в которой оказался замешан этот ребенок, то любые изменения – и внешние, и внутренние – не казались чем-то удивительным. Удивило вовсе не это.

– Что? – разом глянули на нее Денис с Кузьмой. Одноглазый – понятно почему. Такого числа новых слов, каковые атаковали его уши за последние пять минут, он наверняка не слышал и за пару лет. У Дениса же была своя причина.

– Откуда ты знаешь это слово?

Поначалу ему показалось, что девчонка растерялась. Она закусила губку, без особого успеха попыталась откинуть непослушную прядь с запачканного лица. Но быстро взяла себя в руки. Громко шмыгнула носом и задрала подбородок.

– Я княжна, а не холопка.

– Ясно.

– Чего тебе ясно? Что за слово опять мудреное? – не унимался одноглазый. Весь этот разговор абсолютно ничего не значил и ни к чему не обязывал. Откровенно говоря, он вообще был чем-то лишним и дурацким. Но прекращать его Денис не собирался. Хотя бы потому, что стражники перестали целить в их сторону оружие. И ослабили внимание.

– Педагогика, – как можно более терпеливым тоном пустился в объяснения гость Средневековья. – Я, конечно, не знал, что слово настолько древнее… Ну, да неважно. Это тоже наука, которая учит правильно воспитывать детей.

Безухий хмыкнул максимально скептически:

– То есть тятька мой неправильно делал?

– Нельзя бить детей, – упрямо насупилась Елена.

– А кто говорит об избиении? Шлепнуть пару раз уздой поперек спины гораздо лучше, чем не сделать ничего. Потому что назавтра твой ребенок может снова сунуться к боевому коню, но только на сей раз получить копытом по башке. Так что тут наука не шибко хитрая. Либо ты учишь своего дитятю уму-разуму, да так, чтобы он понял все очень быстро, либо потом будет поздно. Или еще хуже – за тебя это сделает кто-то другой. Объяснит, стал быть, что к чему в этой жизни.

– А это хуже? – продолжая коситься то на стражников, то на башню, откуда их привели и где должен был открыться какой-то таинственный ход, нехотя подкинул полешек в костерок спора Денис.

– Ну конечно! Родитель учит, заботясь о благе дитя. Уважать старших. Чтить обычаи и род свой. Чтобы и ребенок потом, когда вырастет, своих детей научил тому же. Так заведено и так быть должно. Иначе вырастет баран, который мнит себя мудрым соколом, летящим к высоким высям. А на самом деле будет скотом, который везет на своей спине того, кто научил, что родителей слушать не надо. И кому на самом деле на барана этого плевать. Падет – не беда, задурит голову другому и поедет дальше. К своей цели. Баран же к своей не придет никогда. Он просто вечно будет идти за подвешенной перед носом морковкой. Какая в задницу высокая высь? Не то что до нее – он даже до морковки-то этой никогда не дотянется.

Кузьма порывисто присел напротив Елены и осторожно взял ее за плечи, заглядывая в глаза, словно от этого его мысль могла стать понятнее для восприятия ребенка.

– Слушай только тятьку с мамкой. Они плохого не присоветуют. Ты ж ведь княжна. Хоть и такая чумазая сейчас, что признать тебя трудно. Род твой богатый и, должно быть, старый. Так ведь? Так вот. Даже твои предки, те, что когда-то давным-давно ушли на войну и не вернулись с нее, даже они сделали для тебя больше, чем тот, кто пытается настроить тебя якобы на твой собственный путь против воли родителей. Знаешь почему? Потому что они, погибшие твои прадеды, головы сложили за то, чтобы ты жила. И хаять их никому и ни за что нельзя позволять. Хитрожопый вражина, настраивающий тебя против них, настраивает тебя против тебя самой. И уж конечно, в отличие от них жизнь за тебя отдавать не станет.

– Интересно, каждый псих в душе философ или только ты? – хмыкнул Денис.

– Ты и правда думаешь, что чем больше непонятных слов говоришь, тем ты умнее? – недовольно насупился безухий, но девчонку при этом все-таки отпустил.

– Башка уже гудит от вашего лая, – едва слышно проскрипела бесцветным голосом Ярина. – Вы уж либо поубивайте один другого, либо заткнитесь к чертям. – Она обвела своих спутников тусклым взором, скользнула им в сторону оборудованной лифтом башни. И простонала еще отчаяннее: – Да что за напасть! Этот еще прет…

Денис обернулся. Переваливающейся походкой максимально недовольной утки к ним решительно вышагивал Гловач. Свиные его глазки метали громы и молнии, кулак в перстнях истово стискивал рукоять корда.

– Что вы опять вертите? – хрипло пророкотал лях. – Что за доска с веревкой там торчит вместо нормального входа? Вы что, решили, что я совсем осел, в ловушку сам себя запру?!

– Не осел, а боров, – негромко, но достаточно емко проворчала Ярина. – Деешь против слова епископа. А он ясно дал понять – княжну след доставить к ее родителю.

– Он мне не епископ. И вся эта жизнь в седле мне уже весь зад отбила. Стар я уже для всего этого. На покой пора. И ты думаешь, я позволю себе упустить такой шанс – получить под сраку лет возможность провести последние годы в покое и достатке?

– Кто тебе сказал, что тебя оставят в покое?

– Скажи еще, кто мне сказал, что там, – ткнул он большим пальцем себе за спину, – меня не ждет нечто, что принесет достаток. Поэтому давайте не будем тратить время. Как вы могли слышать, скоро на стенах будет смена караула. Или московиты опять примутся палить своей прорвой пушек и идти на приступ. Пока тихо и пусто, мне нужно пройти в вашу сокровищницу. И вы мне скажете, как это сделать. Иначе…

Он посмотрел на четырех беглецов, словно прицениваясь. Потом грузно и решительно шагнул к княжне. Та пискнула и постаралась заслониться от него руками, как будто ожидая удара. Ярина, как бы неважно она ни выглядела, тут же метнулась наперерез. Кузьма – тоже. Степняк мгновенно натянул лук, направив стрелу в лицо одноглазому, прямо в единственный его уцелевший орган зрения. Его соратник, вновь разглядев момент, удобный для опробирования нового оружия, с не меньшей готовностью изготовил изящную саблю для удара. Двое копейщиков, что привели сюда Кузьму и Дениса, тоже надвинулись в зону зарождающегося конфликта, нависнув над плечами Гловача.

Но тот вдруг решил сменить тактику. Выхватив из ножен корд, он вдруг упер его острие в горло не Елены, а застывшей перед ним Ярины. И выжидательно уставился на Дениса.

– Насколько я успел понять, из всех своих союзников ты, чужак, больше всех ценишь эту бабу. Ой, только не надо сейчас строить непонимающих рож. За миг до этого – когда ты подумал, что я сейчас воткну клинок твоей зазнобе в горло, – харя у тебя сделалась очень напуганной. У тебя. Человека, который искал смерть, не задумываясь бросаясь на копья и мечи. Потому давай не будем тратить попусту времени. Не станешь мне помогать – ее я зарежу первой.

– А остальных привяжешь к пушке?

– Не знаю. Не решил еще. Но ты сам подумай: вдруг у меня не получится до них добраться? Выйду, например, из вашей кладовой с другого хода. Как-то ведь вы в нее попали. И точно не отсюда. Покажешь заодно. Время для своих людишек выиграешь. А ну как им его хватит, чтобы спастись? Как тебе такое?

Денис глянул на Кузьму. Тот смотрел так, будто полностью с поляком был согласен. И словно говорил единственным своим глазом: «Иди. Я постараюсь здесь все устроить». На Ярину Денис взглянул нехотя. Будто она застала его за чем-то таким, чего стоило стыдиться. Но в ее взгляде он с удивлением обнаружил не укор или презрение, а вроде как живой интерес. Непохожая сама на себя Елена тихо поскуливала, давясь слезами и прижимаясь к стенке.

– Так не должно быть, – неразборчиво лепетала она. – Меня должны доставить к… – имя адресата утонуло в очередном всхлипе.

– Ну, так что скажешь? – выдохнул в вислые мочалки усов лях.

– Пойдем, – холодно процедил Денис. Отмечая про себя, что с видимым облегчением смотрит на то, как Гловач убирает клинок от шеи Ярины.

Однако невеликое расстояние, разделявшее две башни, пройти он так и не смог.

* * *

Денису показалось, будто где-то за рекой громыхнул гром. Да так сильно, что расколол надвое небо. Потом он понял, что непогоде разойтись было вроде неоткуда – высокая светлая синь не хмурилась ни единым облачком. Лишь тогда он понял, что бабахнула пушка. Причем какого-то очень приличного размера. И лишь затем, словно спеша как можно быстрее подтвердить его догадку, до слуха донесся нарастающий свист. Гудящий, рвущий воздух шорох мог означать лишь одно – летящий снаряд. Или ядро. Однако завывало оно, приближаясь к цели, так громко, что наводило на мысль об очень солидном калибре.

– Берегись!

– Сюда летит!

– Посторонииииииись!

Из башни, куда они направлялись, как горох посыпались люди Гловача. Кто-то прыгнул с галереи вниз – видимо, рвущий уши свист ядра казался ему угрозой посерьезнее, чем пара переломанных ног. Длинный подручный поляка выметнулся навстречу их процессии. В глазах его плескался животный ужас, а рот был раззявлен в крике.

Хотя слышно его не было.

Ужасающий рев, казалось, непроницаемым куполом накрыл их участок стены. Он ломил уши так, что все другие звуки будто бы вымерли, прижатые к земле.

А затем мир рухнул в пропасть.

На башню, в которую они шли, словно обрушилась целая гора. Конусообразная крыша с треском сложилась внутрь конструкции, во все стороны, словно невесомые соломинки, в грохоте и оглушительном хряске брызнули стропила и балки. Одна из них громыхнулась на прясло, сметая бегущих по ней и дико вопящих людей Гловача. Другая свалилась следом с протяжным стоном ломаемых конструкций. Стена зашаталась под ногами так, словно по ней ударило землетрясение. Из венцов повываливались толстенные бревна, рушась вниз и открывая проплешины в стене, заполненные изнутри землей. Вежа заметно накренилась – ни дать ни взять стражник, внезапно получивший удар ниже пояса, – а внутренние, обращенные к городу скаты ее крыши разметало в разные стороны. На миг они зависли в воздухе и тут же рухнули прямо на прясла. В бойницах заплясали языки пламени.

– Там же снаряженная пушка! – выдохнул Гловач, делая шаг назад. Развернуться и пуститься наутек он не успел. Денис тоже. Мощной силы взрыв разметал верхний ярус башни. Гудящее пламя захлестнуло и ее, и обе галереи огненным вихрем, расшвыривая во все стороны обломки обугленных и разорванных бревен. Словно были они из пенопласта.

Спустя пару секунд рвануло еще раз.

Посильнее.

Огонь добрался до тюков с порохом и селитрой, сложенных на нижних этажах. Там же, насколько помнил Денис, были и поддоны с ядрами. Догадка его подтвердилась, когда громыхнуло так сильно, что взрывная волна сшибла с ног, закрутила и как щепку швырнула его, впечатав в стену за спиной.

Как надолго из него вышибло дух, он не знал. Очнулся от адского жара. И выворачивающего наизнанку кашля. Вежа полыхала исполинским факелом, рванувший вверх огненный вихрь накрыл башню густым шлейфом дыма. Вихрясь и перекручивая клубящееся свое чрево, он взвился к небу черным столбом. Стену заволокло серым чадом, который забивался в нос, глотку, заставлял слезиться глаза. Где-то в городе как сквозь набитую в уши вату Денис услышал преисполненный паники рев сигнальных труб и людское многоголосье. Колокольный перезвон уже не был ни мелодичным, ни переливчатым – он гремел судорожным набатом.

Денис сидел под стеной, ошалелый и раздавленный, и смотрел, как медленно заваливается наружу башня. Горящие, расхристанные и размочаленные бревна рассыпались бесформенной грудой.

Пойди сейчас московское войско на приступ, по этому бурелому можно было забраться на стену, даже не используя лестниц. Проход в упрямо державшийся в осаде три последние лета Смоленск был открыт.

Похоже, это и был тот самый выход, о котором в своем послании, полном загадок и, как выясняется, скрытых смыслов, писал Шеф.

Из контуженых раздумий его вырвала схватившая за плечо рука. И похоже было, что без особого толку трясла и тормошила она его уже какое-то время. Денис поднял глаза. Кузьма. Одноглазый ошалело глядел на развороченное строение и указывал при этом куда-то вниз. Лишь спустя пару секунд до Дениса дошел смысл того, что его сокамерник пытался проорать ему в самое ухо: к разбитой веже стягивалось смоленское подкрепление. Видимо, резонно рассудив, что именно на разрушенном участке стены московит пойдет на решающий приступ.

– Ты меня слышишь или нет? – снова тряхнул его Кузьма. – Надо уходить. Один я вас всех не утащу. Я беру княжну, ты хватай свою зазнобу – и спускаемся по этим сходням, пока они к чертям не рухнули. Или не загорелись все.

Пошатываясь, борясь с кашлем, тошнотой и гулом в голове, Денис сумел воздеть себя на ноги. Взрывом пришибло их караульных или это сделал под шумок один очень непритязательный в вопросах умерщвления людей тать, разбираться было некогда. Степняки просто валялись сиротливыми и бесформенными кучами тряпья и кольчуг. Ноги еще одного стража безжизненно торчали с лестницы, ведущей на нижний ярус.

Ярина лежала под одной из бойниц без сознания. Может, сказалась потеря крови. Может, доконала подорванный ее иммунитет взрывная волна. Но главное, что она дышала. Елена сидела над ней и заходилась в рыданиях. Денис, не особенно ловкий в обращении с детьми, попытался успокоить ее как мог. Положил аккуратно руку на макушку, погладил волосы.

– Ступай к Кузьме. О Ярине позабочусь сам.

– Ты ведь ее не бросишь? – всхлипнула девчушка. – Она же ведь живая.

– Знаю. Конечно, не брошу. Иди. Мы следом.

Когда княжна выпорхнула наружу, он склонился над девицей, попытался нащупать пульс. То ли руки дрожали, то ли в глазах двоилось, но не нашел хотя бы слабенько бьющуюся точку. И потом зачем-то почти ласково провел ладонью по волосам. Они оказались на удивление мягкими. Ресницы, нежные и пушистые, дрогнули и чуть-чуть приоткрылись. Хотя, может, и показалось. Денис наклонился над лицом «амазонки», стараясь уловить дыхание. Хотя бы слабое, легкое. И лишь спустя пару мгновений понял, что весь этот деликатный вальс над раненым человеком – достаточно спорное мероприятие. Лучше уж попытаться привести его в чувство старым проверенным способом. Ну, как проверенным… На службе, конечно, делать этого не доводилось, но на теории их в данном вопросе натаскивали, как служебных собак на поиск следа.

В конце концов, проверять свое умение делать искусственное дыхание рот в рот на мужике-сослуживце не совсем то же самое, что на привлекательной – что бы ни говорили местные любители массивных красот – барышне.

Губы ее оказались жесткими, потрескавшимися и не особо податливыми. Привкус тоже не навевал мыслей о нежной романтической истоме.

А когда он оторвался от ее губ, чтобы вдохнуть побольше воздуха для второй попытки, неожиданно встретился с ней взглядом. Сказать, чего в ее глазах плескалось больше – вселенского удивления, растерянности таких же масштабов или желания двинуть ему в челюсть, – разобрать было сложновато.

– Это что сейчас было?

– Не то, что ты подумала. Это называется, хм, дыхание рот в рот…

– Даааааа? Иди ты! А ведь и впрямь не то, что я подумала.

Можно было, конечно, постараться объяснить, что искусственное дыхание и поцелуй – вещи очень сильно разные. Но почему-то казалось, что хрена с два она его поймет. А уж тем более поверит.

Собственно, он и сам-то себе не мог точно и честно сказать, чего все-таки в этом его порыве было больше – искусственного дыхания или все-таки…

Именно в этот момент Денис услышал тоненький вскрик Елены. Переглянувшись с Яриной, мгновенно подорвался на ноги, выскочил на развороченную галерею – и нос к носу столкнулся с Гловачем.

Опять.

Выглядел польский десятник неважно – изодранный и подпаленный в нескольких местах жупан, залитое кровью прокопченное жаром лицо. Одна рука свисала вдоль обширного тела плетью, зато второй он сжимал свой готовый к бою корд. Толстяк стоял, перегораживая единственную их дорогу к бегству.

– Никуда вы не уйдете, – как навязчивое заклинание прошипел каким-то чудом оставшийся в живых лях.

– Да как же ты уже надоел! – проревел явственно осатаневший Кузьма. Он сжимал в руке копье на коротком древке, зато с непропорционально длинным, как коса, железным жалом. Им он и собрался столкнуть изрядно надоевшего преследователя вниз, под стену. Или – в стену ревущего у того за спиной огня.

Гловач даже не попытался обороняться. Он спокойно принял удар копья в грудь. Шумно выдохнули оба – поляк от усилия удержаться на ногах и, скорее всего, вспышки боли, Кузьма – от изумления. Выпад, который должен был разворотить ляху грудную клетку, беспомощно звякнул о непробиваемую кольчугу, что была поддета под жупаном. Криворожий тать потерял равновесие, налетел на десятника, и лишь это его и спасло. Взмах корда должен был раскроить ему череп, но вместо этого безухий рецидивист получил гардой по макушке и грохнулся на настил прясла.

Добивать его Гловач не собирался. Он бросил полный ярой злобы взгляд на Дениса и решительно двинулся на него. Елена испуганно пискнула и спряталась за спиной единственного оставшегося при ней телохранителя. Денис осторожно положил руку ей на плечо, аккуратно придавил вниз. Давая понять, что лучше бы ей не вставать. Что удивительно, она поняла. И даже не стала спорить. Только протянула ему изящную сабельку с вычурной гардой. Видимо, успела подхватить свое сокровище на полу стрельни.

Не самое лучшее в данном случае оружие. Но другого не было.

Гудящие и здорово подрагивающие под ногами доски настила заходили ходуном, когда Гловач ринулся вперед. Денис едва успел отбить нацеленный в голову мах тяжелого клинка. Тоненькая сабелька мелодично запела, жалобно звякнула, но вопреки ожиданиям не треснула пополам.

Ее внезапная крепость стала неплохим сюрпризом.

Но был и неприятный. Причем максимально неприятный. В этой ситуации, когда на него принялся наскакивать поляк, явно сведущий в умении фехтовать, Денис понял, что его суфлер теперь не только не умеет читать местные грамоты. Он еще и перестал быть незаменимым подсказчиком в бою. От пары преисполненных жгучей ненависти махов Гловача как-то получилось уклониться. Еще полтора отбил тоненьким прутиком Ярининого клинка. Но чувствовал, что долго эта дуэль не продлится и последним для него может стать каждый следующий выпад поляка. Даже с учетом того, что вторая рука толстяка безжизненно повисла вдоль тела.

Решающий выпад случился спустя пару взмахов и ложных финтов, которые десятник заложил умело и на удивление изящно, несмотря на свою не располагающую к гибкости комплекцию. Корд скрежетнул по лозе, вырывая ее из рук Дениса, который по инерции грохнулся на одно колено.

– Сдохни, тварь! – выдохнул Гловач, триумфально размахиваясь для последнего удара.

Глаза резало от заволакивающего оборонительные галереи дыма. Огонь гудел за спиной ляха в пляске неистового адского пламени, ярясь, бушуя, выбрасывая в небо тучи сажи. С громким треском рассыпались деревянные перекрытия и толстенные венцы раскуроченной башни.

Словом, сцена идеально подходила для иллюстрации врат преисподней, куда сию секунду намеревался отправить своего оппонента поляк.

И тут Денис вспомнил о еще одном неизменном оружии ляха. Он с той молниеносностью, которую может даровать лишь осознание неминуемой гибели, метнул руку к голенищу сапога десятника. То, что находилось там в прошлый раз, нашлось и сейчас.

Клинок Гловача вспорол воздух в том месте, где только что был ненавистный гад. Бок при этом прошила непередаваемо острая и горячая боль. Он скосил глаза в ту сторону и увидел, как слева из подмышки торчит загнанный туда по самую рукоять кинжал. Его собственный кинжал.

Который он всегда держал в идеально заточенном состоянии.

Это было последнее, что он увидел, прежде чем понял, что гадина убил его, проткнув сердце.

– Что, таракан усатый, думал, я забыл, что мою непробиваемую кольчугу ты так и не смог застегнуть по бокам? – просипел Денис, глядя в стекленеющие глаза поляка. Тот грузно осел на колени, бессильно свесив голову на грудь.

Под стенами уже стучали шаги и разносились крики смолян, спешащих тушить пожар и заделывать брешь в обороне. Перед глазами Дениса мелькнула квадратная туша Кузьмы. Недолго думая, он спихнул ногой тело поляка вниз. Оно грузно перевалилось через развороченную взрывом балюстраду и грохнулось где-то у подножия стены.

– Избавился от гада, молодец, – снова постарался помочь Денису подняться на ноги Кузьма. – Но нам бежать надо. Я беру княжну, ты хватай свою тощую зазнобу – и ходу! Пока проход вниз тоже гореть не начал! Давай, давай! Быстрее!

Очень скоро выяснилось, что вариант бегства из осажденного города, который предложил Шеф, не сказать чтобы был хорошо продуманной затеей. Складывалось ощущение, что все благополучно воплощенные в жизнь задумки яйцеголового начальства завершились на перемещении во времени. Хотя и удачность этой идеи была, конечно, спорной.

Пройти по как попало наваленным бревнам разрушенной башни, круглым и изначально не предназначенным для нужд прогуливающейся публики, было тем еще удовольствием. Каждый шаг приходилось выверять максимально осторожно – огромные кругляки в любой момент могли сорваться с ненадежной точки опоры, рухнуть, закрутиться под ногами, навалиться неподъемным тоннажем сверху, расплющить и размолоть крадущихся по ним людей, как мясорубка излишне любопытную мышь. Исключительных неудобств экстремальному спуску добавлял и тот факт, что на плече Денис волок свою вновь, похоже, сомлевшую союзницу. Хотя еще сутки назад в подобной ситуации без малейшего зазрения совести оставил бы ее греться у костра на крепостной стене. Собственно, и нестерпимый жар от гудящего буквально в нескольких метрах пламени удобств не добавлял. Стелющийся похоронным саваном черный дым то с силой выстреливал в небо бешеными всплесками огня, то начинал обессиленно жаться к земле, забивая горькой резью горло и глаза. В такие моменты находить новые точки ненадежной опоры приходилось едва ли не на ощупь.

Радовало одно: со стены их тоже вряд ли можно было бы различить. И уж тем более – прицельно шарахнуть из какого-нибудь стрелкового оружия в спину. Хотя слышно было, что пальнуть есть кому: явственно слышалась кипящая разноголосица занявших прясло литовских воев.

Когда Денис уже совсем было привык к тому, что весь мир для него сжался до беспорядочного нагромождения руин средневекового зодчества в непроглядном мареве прогорклого чада, он вдруг понял, что спуск наконец завершился. Ноги ступили на твердую, не норовящую вывернуться из-под ступней поверхность. Осознав это, он тут же прибавил ходу, изо всех сил стараясь намертво запереть в груди рвущий нутро кашель. Не хватало еще на самой финишной черте выдать себя надсадными судорогами горла и схлопотать пулю в затылок.

Изрытое траншеями и ядрами поле пред смоленской стеной открылось перед ним во всей отчаянной красе перепаханной плугом войны земли. Казалось, здесь даже трава привыкла постоянно пригибаться под постоянными обстрелами, а вовсе не робко поигрывала стеблями от свежего поветрия. В сотне метров впереди и чуть справа поле пересекала глубокая рытвина. Выглядела она так, словно осаждающие воспользовались естественным изрезанным рельефом местности, прокопав рукав одного из мелких оврагов ровно до той черты, куда уже долетали со стен ядра, пули и стрелы. Видимо, на штурм московская рать поднималась из этой, наполовину рукотворной траншеи. И скорее всего, ушлый – а точнее, безухий – рецидивист укрылся именно там.

Выскочив на открытое место, где клубы дыма уже не висели непроницаемым одеялом, беглец задышал свободнее, не давясь дымной горечью. Но этот значительный плюс не покрывал того увесистого минуса, что их улепетывающий на двух ногах дуэт теперь стал куда более удобной мишенью. Со стен послышались выкрики. Поначалу Денис не придал им значения, принимая за вполне логичные в сложившихся условиях проявления паники гарнизона, увидевшего, во что превратилась укрывавшая его три года неприступная твердыня. Но когда на стенах затрещали выстрелы, а вокруг него засвистели пули, понял, что и вопли эти, и ружейный «салют» звучали именно в его честь.

С каждым выдохом, натужно вырывающимся во время бега из горящих не хуже башни-факела легких, финишная черта темневшей впереди рытвины оврага заботливо приближалась. Но не так быстро, как того хотелось бы. Сердитые шмели жужжащих вокруг пуль и секущих воздух стрел летели гораздо быстрее. Благо с прицельной стрельбой местные снайперы испытывали совершенно явные проблемы. Шныряя зигзагами, то замедляя, то убыстряя ход, Денис молча молил о том, чтобы литовцы не посчитали его такой важной персоной, чтобы сговориться и жахнуть по нему залпом. В конце концов, они привыкли палить по плотному строю набегающего противника, а не по одиночной вихляющей мишени. Попасть в которую вразнобой было очень непросто.

Ему почти повезло. Когда он добежал-таки до овражка и с облегчением нырнул вниз, лишь одна из стрел плотоядно свистнула у самого виска да пара пуль выбила дерн у самых ног. Но в спасение он уверовал слишком рано. Хотя это было и немудрено: склоны лога московские ратники укрепили накатами бревен. И предосторожность эта оказалась совсем не лишней. Когда со стен вдарили гаковницы, бившие благодаря длине ствола и дальше, и прицельнее, здоровенные, с грецкий орех, пули не смогли пробить этот заслон.

Кузьму, даже если он улепетывал этим же путем, по-прежнему не было видно. Хотя дивиться тому также не приходилось: псих задался целью вернуть дитятю родителю, а соратники в этом деле виделись ему лишним компонентом еще там, в черте враждебного города. А уж в двух шагах от конечной цели, да еще и без погони на плечах… Конечно, он бросил их без лишних сомнений.

Ярина глухо застонала и слабо пошевелилась.

Еще несколько часов назад он без тени сомнений бросил бы ее здесь, не особенно задумываясь над судьбой цифрового болванчика. Но теперь все изменилось кардинально.

– Эй, спящая царевна, подъем. Похоже, погоня продолжается. Теперь, правда, гонимся мы.

– Что? – взгляд ее блуждал, пытался нащупать ускользающую реальность.

Со стены басовитым раскатом громыхнул выстрел. Явно не ружейный. Мелькнула запоздалая мысль, что надо бы быстрее двигать с передовой позиции, раз уж по ним уже начали садить из пушек. Но именно в этот момент ядро вдарило прямо в окоп. Тяжелый кругляк выдернуло из венца укрепления, как невесомую соломинку. И швырнуло прямо в Дениса.

Глухой удар, ударивший в нос запах сырой земли, короткая вспышка боли – и темнота.

В которой, разумеется, не было красочно пульсирующего игрового меню. Возникающего при нажатии на Escape.

Глава 11

– Здорово его шибануло.

– Да уж, приложило – будь здоров. Как только жив-то остался.

Голова гудит, во рту горечь с привкусом меди. Хотя в этом мире таковое состояние почему-то было для него нормой.

«Не в этом мире, а в этом времени», – поправил Денис сам себя, пытаясь разлепить веки. Но когда это удалось, радости не испытал. Во-первых, в затылке стрельнул новый приступ боли. А во-вторых, он обнаружил себя стоящим на коленях. В колодках.

– О, гляди, очухался соколик.

На него сверху вниз глядели два воина в кольчужных рубахах до колен и посверкивающих на солнце, как купола церквей, шишаках.

– Добро хоть, нашли этих супостатов в окопах.

– Когда князь Голица послал нас в эту рытвину во время обстрела, я шибко удивился. Думал, что взъелся за какую-то провинность и на верную смерть отправляет. Ну, что за блажь – искать там послухов? Откуда бы им там взяться? А поди ж ты – и впрямь нашли. Валялись вдвоем, землицей присыпанные. Думал, покойнички. Ан нет.

– Мудр зело боярин.

– Ага. Или ведает что-то такое, чего нашему разумению невдомек. Ну, да то не наша справа. Пойдем лучше поглядим, как немчура Павлина заряжает. Еще раз, говорят, жахнут из него.

– Иди ты! Что ж раньше сию мортирищу не притащили? Не пришлось бы под стены эти три года ходить.

– Я слыхал, там в тюфяк литовский удачно попали. Снаряженный. Он и рванул со всем запасом пороха в веже.

– А сейчас, говорят, «ежовым выстрелом» палить будут.

– Вот я и гутарю – пойдем глянем. Лазутчикам отсель тикать один черт некуда.

Когда два железнолобых чипполино удалились, Денис осмотрелся. В меру возможности. Голова и кисти рук торчали из двух сомкнутых на замок деревянных планок. Стиснутых так плотно, что даже глотать было неудобно. А о том, чтобы вертеть башкой, можно было забыть. Но, несмотря на это, а еще усилившуюся резь под черепом, Денис постарался скосить глаза в сторону. И встретился глазами со своей спутницей. Лицо ее было по-прежнему серым, с запавшими глазами и потрескавшимися губами, но, по крайней мере, умирающей Ярина теперь не выглядела. Да и обошлись с ней гораздо лучше, связав лишь запястья. Вряд ли из джентльменских соображений – просто понимали, что с продырявленной ногой она уже свое отбегала.

– Я, конечно, встал перед тобой на колени, но руки твоей просить, уж прости, не стану, – вымученно улыбнулся Денис.

– Ну, хоть какая-то хорошая новость за весь день.

– Вообще-то я тебя из пожара вытащил. Могла бы проявить хоть какую-то благодарность, – беззлобно процедил Денис, по возможности стараясь не шевелить стиснутым колодками кадыком.

– Могла бы. Но у тебя такая расписная рожа, что без страха не глянешь. Будь ты хоть князем.

– Кстати, да. Я думал, нас встретят более тепло. Как спасителей княжны.

– Только, кроме нас, о том никто не ведает. Елены-то нет…

– Кузьма, скотина, – пробурчал Денис. – Опять киданул нас. И наверняка подался, герой прекраснолицый, к князю Глинскому.

– Если сможет до него добраться. Ты бы нашел ее родителя в таком вавилонском столпотворении?

Да, на этой ярмарке сложно было бы найти и собственные мысли. Они так и норовили прыснуть врассыпную в стремлении ухватить все, происходящее вокруг. Котел московского войска, насколько Денис мог охватить его взглядом со своей стратегически не самой лучшей позиции, бурлил, кипел и исходил жаром всеобщего нетерпения. Одни группы воинов стояли стройными рядами, другие – просто плотными группами. На ветру бились и хлопали стяги, неумолчный гомон, доносившийся со всех сторон, накатывал морским прибоем. Пахло, правда, вовсе не бризом, а порохом, гарью, кислятиной пота и чем-то таким, что больше всего навевало мысли о канализации.

Два воина, что обсуждали только что пленников, направлялись в сторону холма, на одном из пологих склонов которого, истоптанном, изрытом и плавно спускавшемся к реке, была оборудована артиллерийская позиция. Вообще-то их было много. Но эта поневоле приковывала к себе внимание. Из вырытого там окопа, со скосом в сторону городских укреплений, за бруствером торчала громадина пушки. Такой здоровенной, что, встань Денис на четвереньки, спокойно пролез бы в ее дуло. Покоилась махина на деревянных распорках, вокруг которых сновала и суетилась обслуга, подбивая клинья и мастеря упоры. Денис не знал, о каком Павлине вели речь и двое пленивших его десятников, и воевода Сологуб, и даже Гловач, но если в башню, по развалинам которой они выбрались из Смоленска, лупануло ядро именно из этой махины, не было ничего удивительного, что крыша сложилась карточным домиком. Все-таки две сотни килограммов…

Правда, в этой связи оставался один вопрос.

Откуда Шеф мог знать, что эта двухцентнеровая железяка (или камень) прилетит именно туда и точно в назначенное время? Или… Откуда пушкарь знал, что стрелять нужно именно в это время именно по этой башне? Походит на сговор. Стало быть, они друг друга знают. Или как-то связаны. Значит, на Шефа так или иначе можно выйти через этого необычайно меткого артиллериста. Правда, до него еще нужно было как-то добраться… В колодках-то не особенно разгонишься.

– Куда же делся твой знаменитый командный тон? – поинтересовался он насмешливым тоном у Ярины. – Ты же из свиты князя Глинского. Почему не поднимешь шум? Или вплоть до нашей казни будешь держать интригу?

– Да, подожду, пока тебе отрубят наконец голову.

– Слушай, я вообще не удивлюсь, если вдруг выяснится, что феминизм придумала ты.

– А я не удивлюсь, если палач обнаружит, что в твоей тыкве нет ничего, кроме семечек. Которыми ты и придумываешь все эти непонятные слова и прочую чушь. Заткнись и жди.

Долго пребывать в заткнутом состоянии не пришлось. Даже со своей непрезентабельной позиции Денис почувствовал заметное оживление, прокатившееся по лагерю.

На изрытый сотнями копыт, сапог и колес орудийного наряда клочок земли препожаловала целая делегация важных бородатых вельмож. Каждый из оных глядел на пушкарей и на все их мудреные приготовления свысока. Максимально строго и минимально дружелюбно. Может, потому, что главный из мастеров огненного боя на их соотечественника совсем не тянул. Ни платьем, ни статью, ни манерой держаться. Благо его заместитель был явно из своих. И из кожи лез, выказывая пред строгим взором начальства похвальное рвение. Он засеменил от непосредственного своего патрона, втиснутого в строгий темный кафтан, к замершей у мортиры обслуге, то и дело оглядываясь и кланяясь высокородному собранию.

– Товсь, товсь! – донеслась команда усердного вояки. Подбежав к орудию, он встал от него чуть поодаль и сбоку, чтобы вырванными из упоров силой отдачи балками, чего доброго, не перебило ноги. Оглянулся, будто надеясь получить наивысшее дозволение, но, так оного и не дождавшись, гаркнул что есть мочи:

– Пали!

Громовой раскат, казалось, достал до самого неба, ударился о его ясный полог, упал обратно на землю, прокатился по берегу Днепра, заставив трепетать и обступившие топкую кромку воды заросли камышей, и даже саму речную гладь.

Павлин заволокло облаком порохового дыма.

Рой мелких ядер вперемешку с прочим каменным боем с нарастающим воем и тяжелым, густым, пронзительным свистом обрушился на крепостные стены, накрыв солидный участок оборонительных строений.

«Видимо, древняя разновидность картечи».

Куда именно угодил заряд, понять на таком расстоянии было нелегко. Но, судя по тому, как густо на смоленской стене взмыли вверх клубы пыли и дыма в веере деревянной щепы от разбитых в труху бойниц, цели своей «ежовый выстрел» достиг. Еще через пару мгновений это впечатление дополнило взвившееся в беспечное небо многоголосье людской сумятицы. Оглашавший округу звон смоленских колоколен, почти стихший к этому часу, вновь загремел оглушительным набатом.

– Как мы остались живы после такого? – с чувством невольного уважения протянул Денис.

– Что с тобой случилось в том подземелье? До сих пор ты искал смерти. А как вышел оттуда, отчего-то принялся от нее бегать. Не разочаровывай меня. Видишь, к нам идут? Похожи на воевод и бояр. Пни кого-нибудь, а то давненько ничего уже не отчебучивал, даже скучно стало.

Отвечать Денис не стал. Высочайшая делегация, быстро перебросившись несколькими фразами явно хвалебного содержания с изящным иноземцем, руководившим обстрелом из Павлина, и в самом деле двинула прямо в их сторону. Впереди вышагивал степенный старикан в начищенных латах, накрытых поверху богато расшитой ферязью.

– Об этих вот послухах сказывали? – Речь воеводы звучала не особенно громко, но услышали ее все. Денис вообще легко представил этот властный голос, буднично перекрикивающий грохот битвы.

Плотного вида боярин с красным мясистым лицом, что стоял за правым плечом строгого военачальника, коротко кивнул.

– Кто таковы? Чьих будете? – этот вопрос старик адресовал уже им с Яриной.

Денис покосился на спутницу. Подождал, помятуя о ее просьбе заткнуться в ожидании важной оказии. Но она почему-то все не наступала. А пауза становилась чересчур длинной даже для мхатовской.

– Что замерли, ироды, когда к вам наместник московский Даниил Васильевич Щеня речь держит? – Один из рынд-телохранителей, громыхнув пластинами застегнутого на все крюки юшмана, шагнул вперед, очень красноречиво и недвусмысленно хватанув рукоять болтающейся на боку сабли. Пользоваться ими в этих локациях умели ловко, Денис в том имел счастье убедиться неоднократно. Потому понимал, что дальнейшее молчание может привести к очень нежелательным последствиям. Но вместе с тем не без удивления обнаружил, что Ярина отвечать почему-то не собирается. Вообще. Молчит, скромно потупив очи. А что мог ответить на этот вопрос домочадец Глинских? Конечно, призвать в свидетели своих патронов. Поэтому он решил взять инициативу на себя:

– Нам нужен князь Глинский.

– О как, – слабо хмыкнул в бороду старик-воевода. – Это что ж, каждому безродному псу в колодках теперь князей подавай? Чудно. Что ж, мне как раз делать нечего, сбегаю. Раз уж со мной говорить, видать, зазорно.

По лицу Даниила Васильевича, который, похоже, привык прятать эмоции в сети глубоко изрывших задубелую кожу морщин и густой бороде, никак нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно. Впрочем, судя по натужным подхалимским смешкам его свиты, князь все-таки пытался юморить. Правда, от тяжелого ощущения нависшей над ним угрозы эти шутки почему-то не отвлекали. Даже наоборот – усиливали его.

Глядя снизу вверх на налившиеся глаза рынды со стиснутым на рукояти сабли кулаком, Денис понял, что в этой игре он, пожалуй, самый главный аутсайдер. Потому что на игровом поле очутился, даже примерно не зная правил. Может, Ярина и правильно делала, что предпочла помалкивать. Тут ведь за любое неосторожное слово могут голову снять. А потом пойти спокойно обедать. Да и вообще, его голова, очень удобно торчащая из деревянного капкана, сама по себе прямо-таки напрашивалась на то, чтобы ее укоротить. Это не говоря о том наряде, в который его обрядил Шеф. И который, как заметил Кузьма, был вовсе не из тех, глядя на который московские вельможи смогли бы признать его обладателя за представителя союзнических сил.

– Значит, Глинские, да? – глядя на пленников с какой-то недоброй задумчивостью, проворчал Щеня.

Он обратил тяжелый взгляд на того самого красномордого крепыша, что стоял за правым его плечом. Тот чуть дернул щекой, будто желая сказать: «А кто же еще?»

– Ну что ж, каковы ваши заслуги перед Глинскими – скромны аль изрядны, – то мы узнаем. А покуда вас заберут. Больно глаза тут мозолите.

* * *

После третьего выстрела Павлина Смоленск пал. Не было штурма, отчаянного героизма последних обессилевших защитников, залитых кровью прясел и выжженной земли. Все получилось максимально деловито и буднично. Делегация высоких сановников города вышла из ворот и объявила о сдаче. После чего был высочайший прием у великого князя московского с обсуждением условий сдачи. «Официальная» ее часть должна была состояться завтра.

Всего этого Денис, конечно, не знал. Собственно, и знать-то не мог. Он даже понятия не имел, где сейчас находятся его коллеги по бегству из осажденного города. После короткого и непонятного разговора со старым воеводой хмурые люди сначала куда-то увели Ярину, а затем утащили подальше от глаз высокого начальства и самого Дениса. Весь день он провалялся связанный в каком-то сыром сарайчике. Теперь вот снова куда-то конвоировали. Судя по всему, в сторону леса, мрачно темневшего на фоне тонущего в серых сумерках неба. Почетный его караул состоял из трех бородатых вояк с рожами, которые, казалось, вырублены были не иначе как во время битвы из чурок исключительно неподатливых пород дерева. Красавцы эти время от времени перебрасывались ленивыми фразами, и именно из их максимально немногословного диалога Денис и узнал о судьбе осажденного города.

Этой ночью не до сна было ни за стенами павшей крепости, ни вокруг них. Смоленск затих за рекой в тревожном предвкушении неподъемной неизвестности. Лишь изредка за стенами мигали редкие огоньки: кто-то молился, кто-то прятал пожитки, а иные наверняка старательно точили ножи – на всякий случай. Если вдруг почетная капитуляция обратится в неконтролируемую бойню местного населения. Зато стан московской рати продолжал шуметь и бурлить. Повсюду горели костры и далеко по округе разносились нестройные звуки очень массовых гуляний. Утихомирить разошедшуюся рать пытались очень немногие. Хоть и не особенно рьяно. Да и преимущественно без толку.

Его же вели прочь от пьяной суеты, в сторону лесистого овражка. И он очень надеялся, что не для тихой расправы подальше от глаз лишних свидетелей. Но по мере продвижения в темную чащу опасения эти стали понемногу развеиваться. Они миновали уже достаточно распадков, буйных зарослей и ныряющих в непроглядную тень ложбинок, где можно было спокойно оставить хладный труп. А его продолжали вести дальше.

Пока он не заметил отблеск костра.

На невысоком пологом холме под соломенной крышей нахохлился, словно прячущийся от всего мира гриб, небольшой домик. Маленькие оконца, сквозь которые едва угадывался свет, низенький плетень, робкая тропинка, взбегающая по взгорку в сторону подворья. Вряд ли хозяин этого бунгало мог предположить, что когда-нибудь охранять его средневековый пансионат примутся так, словно это боярские хоромы.

И тем не менее сейчас, судя по всему, лесная халупа такую функцию и выполняла.

Охрана прохаживалась и по внешнему периметру максимально ненадежной ограды, и у подножия холма. Где кроме воинов меж телег, костров и наскоро сколоченных крыш о четырех столбах над кухней, кузней да коновязью сновали какие-то суетливые люди. Во дворе у еще одного костерка глухо переговаривались двое пищальников.

Где-то в темноте заржала и затопала здоровенными подковами лошадь. Кто-то – конюх, наверное – бросился ее успокаивать, а делавший обход кривоногий воин с копьем и болтающимся у самой задницы колчаном принялся громко указывать тому, как надо правильно обращаться с копытными. Слышно было, как где-то недалеко влажно распахнулась, с подвывом зевнула и звонко захлопнулась здоровенная собачья пасть. Вернее, Денис хотел надеяться, что собачья. Звук-то был такой солидный, словно этот огород зубов принадлежал дракону. Словом, все говорило о том, что глухой лесной угол теперь стал местом обжитым и демографических проблем не испытывающим. То есть сбежать отсюда получилось бы вряд ли. Не помог бы в этом вопросе никакой взбрыкнувший мерин, будь он хоть трижды единорогом с пушистыми крыльями и воткнутой в круп вместо хвоста радугой.

В хате, хоть освещение ее и оставляло желать лучшего, Денис сразу узнал всю почетную компанию.

Старик-воевода – которого вроде бы называли князь Щеня – сидел на солидно сработанном стуле, широком, с высокой спинкой и массивными ножками, изукрашенными искусной резьбой. Сразу видно, приволок его с собой. Серебряный наконечник обитых бархатом ножен сабли упирался в пол, а на крестовину, скрестив на ней пальцы, Даниил Васильевич навалился бородатым подбородком. На подконвойного, которого вытолкнули на середину маленькой горницы и, стукнув сзади по ногам, поставили на колени, он глядел ровным взглядом, в котором по-прежнему нельзя было прочесть ни угрозы, ни хотя бы вопроса. Отстегнутое и снятое зерцало лежало на лавке, тускло поблескивая начищенными боками. Изукрашенный изящными серебряными насечками шлем стоял на столе, а на пол прямо под ним был небрежно свален налатник. Не сказать, что воевода решил разоблачиться ко сну. Видимо, все эти железные наряды уже здорово гнули к земле молодящегося старика.

Нетерпеливо прохаживающийся по скрипучим доскам пола багряномордый боярин, тот самый, что маячил за плечом воеводы при обстреле города, глянул в узкое оконце, остановился у красного угла, прокашлялся и перекрестился на иконы.

– Ну, наконец-то! – Скрипучий голос его приятным нельзя было назвать при всем желании. – Привели вражину. Ща мы те быстренько пятки подпалим. Да на дыбе разомнем.

– Ты, Михал свет Иваныч, сперва хоть спросил бы его о чем, – бесцветно проворчал воевода Щеня. – Прежде чем огнем-то жечь да жилы тянуть.

С этим доводом Денис был согласен целиком и полностью.

– Да кому он надобен, псина безродная. – Краснолицый здоровяк кидал максимально рубленные фразы. Как будто и самому ему не сильно приятно было слушать свой шершавый, сиплый, с каким-то надрывом голос. – Я о Ваське говорю. Ведут нехристя. Вон, из леса выехали. Думал, собака, с ляхами сторгуется и никто того не узнает.

– Ты мне, покуда его волокут, скажи-ка еще раз, чего натворил Глинский. Князь все же. Мне пред государем по нему еще ответ держать придется.

– Ну, это еще когда будет… В Смоленск-то завтра входим?

– Утром мне дана честь первым из московской рати въехать в ворота. На всех вежах и пряслах мы уже сменили королевскую рать на свою. Теперь настал черед в граде укрепиться да присягу верности с панов смолян взять. А уж только апосля в город сам великий князь въедет.

– Значит, будем давить бунт, буде такой случится?

– Да какой там бунт, – небрежно отмахнулся Щеня. – Мы за эти три года так погуляли под смоленскими стенами, что теперь больше думать надо, как заново тут все отстраивать, а не как еще больше в пепел втаптывать. То любо, что мы во время сей бурлящей заварухи не просто город взяли, а православный народ вернули под свою руку. Я пушкарям строго наказывал: по храмам палить не вздумайте. А то смоленский владыко Варсонофий, – усмехнулся Щеня, пристукнув по полу саблей, – что за нас народ мутил, шибко расстроился бы. А так и епископ доволен, что добро его огненным боем не поцарапали, и людишкам явно дали понять: единоверцев забижать не собираемся. Будя с них. И голодухи трех осад хватит. Да и панов государь неволить не стал. Служилым всем сулил по рублю, кто захочет в Литву вернуться. А кто останется – так по два. Но с Сологубом все ж многие решили уйти. Уперся наместник. Князь наш к нему и так и этак – оставайся только…

– С Острожским Константином так же ведь было. Столько почестей пленному – аж гетманом поставили. А он все с важным видом принял, но при первой же возможности обратно в Литву сдернул.

– Сейчас так не будет. Юрка, поди ж ты, честный сверх меры. А гордый – так еще больше. Уперся: возвращаюсь в Вильно – и весь тут сказ. И самых верных вояк своих уводит. Без города, зато с поднятым знаменем.

– Ох, а стоило ли так ласково? Едва уйдет отсюда наше войско, так перешедшие под государевы знамена литовские вои первыми же и поднимут против Москвы сабли.

– Это уж как пить дать, – степенно огладив бороду, согласился старый воевода. – Вот потому-то мы отсюда уходить и не станем. На Варсонофия да бояр смоленских надежды нет. Они как к нам на брюхе приползли, так и обратно к Сигизмунду очень легко переползут. Хоть государь Василий Иванович и обещал им и земли все оставить, и права, и вольницу. Так вот. Чтобы сиделось им тут ровно да ни у кого не закралось мысли, будто мы сюда не навсегда пришли, государь велел готовиться к выступлению на Мстиславль, Дубровну и Кричев. И в Смоленске гарнизон оставить.

– А наместником кого? Мишка ж Глинский метил, ирод.

– Метил… Эт те не кобелюке забор пометить. Наместником самой дюжей крепости Литвы стать – тут не только переговорами с панами боярами тутошними отметиться надо. А тут еще и это твое дело всплыло… Коль правдой окажется, ох и не сносить же Глинским головы.

– Старшего-то мы повязали. А младший? Герцог Михель. Так его, кажись, паны кличут?

– Наместником Смоленска высочайшим повелением назначен Василий Шуйский. А зарвавшегося Мишку Глинского, который набрался наглости заявить о личных притязаниях на город, государь отсылает на Оршу. Гарнизон там немецкий и сдаваться не станет. В отличие от других литовских замков.

– Как в Оршу? Так… Сбежит ведь, гнида! Да еще и корпус наш под удар подставит.

– Не сбежит. Ты тут неслучайно. Вы ж вместе с ним верховодите новгородскими да псковскими полками? Вот и перехватишь. А вину сначала доказать надо. Вот мы Ваську Темного и расспросим о делишках его. Темных.

Скрипнула низкая дверь. На столе и в красном углу чуть дрогнули огоньки лампадок. В маленьком доме вмиг стало не продохнуть от набившегося народа. Сначала, сопя и поругиваясь сквозь зубы, ввалились двое вояк в толстых байданах. Причем здесь, как успел выяснить Денис, так назывались вовсе не платочки на голове. Плетенные из крупных колец кольчуги позванивали емко и солидно. Под руки они тащили человека, весь вид которого говорил о том, что без боя он не сдался. Правый рукав болтался оторванный. Богатый кафтан был посечен, измят и здорово вывалян в пыли. Как, впрочем, и сам его обладатель. Но, с какой-то странной ревностью отметил про себя Денис, этого принуждать бухаться на колени не стали. Конвоиры отступили от него в стороны едва на полшага, дав ему волю торчать посреди горницы на своих двоих. Причем вряд ли не стали отходить от него из соображений безопасности: тут все, кроме пленников, были при холодном оружии. Строго говоря, если бы не данное обстоятельство, Денис бы устроил тут всем этим средневековым следователям показательный спарринг. Подозреваемый щурился так, что непонятно было – то ли его хорошенько отделали по мордам так, что глаза заплыли в две щелочки, то ли ему давно уж пора было обратиться к окулисту.

– Воевода? – первым нарушил молчание именно вновь прибывший, а не представители «следственного комитета». Потом прищурился на красномордого. – Голица? Какого черта тут творится?

«Надо сказать, на словах он держится гораздо крепче и увереннее, чем на ногах», – невесело хмыкнул про себя Денис. Понять, что делает здесь он сам, никак не получалось. Всех этих людей он знать не знал, по большому счету видел в первый раз в жизни и, какого черта тут творится, не понимал тоже.

– У великого князя московского Василия Ивановича забот сейчас и без тебя хватает, – хмуро бросил Щеня. – А тебя сюда не местническими грамотами меряться приволокли. А на суд. Который я, как воевода русской рати, вести могу и право на то имею. У меня к тебе, Василий свет Львович, вот какой вопрос: о чем вы с братом вели переговоры с панами боярами смоленскими?

Вид у побитого князя был такой, будто он ждет какого-то подвоха, но пока не может догадаться, откуда тот прилетит. Подслеповато зыркнул на конвоиров, кольнул неприязненным взором красномордого.

– То тебе прекрасно известно, Даниил Васильевич. Переговоры мы вели о сдаче города.

– Хм. Верно, что думал я именно так. И потому не давал приказа идти на приступ. Мыслил, с вашей допомогой обойдемся без кровищи. Но тут вдруг выяснилось, что вы попросту время тянули. Свои вопросы решали. И потому теперь непонятно мне, Василий Львович: на чьей вы все ж таки стороне?

– Что за навет…

Тяжелый взгляд Щени заставил Глинского умолкнуть на полуслове.

– Ты меня, никак, пустобрехом решил поименовать, Темный?! Что ж, поглядим, насколь ты у нас честный доброход. Завтра я вхожу в город, и никакая измена мне там не надобна. Потому разберемся во всем здесь и сейчас. Этого знаешь?

Щеня кивнул на стоящего до сих пор на коленях Дениса. Хотя тот и хотел надеяться, что о нем не вспомнят как можно дольше, нехитрое желание это сбываться не стало. Взгляды всех людей в душной избенке тут же обратились в его сторону. Глинский, которого Щеня обозвал Темным вряд ли по той же причине, что эльфы – Саурона, прищурился на Дениса. Тот лишь подивился, как отцу Елены удалось не промахнуться и привести свою дружину под стены именно Смоленска, а не Парижа, например. Впрочем, напряженная тишина грузно висела под низкой закопченной притолокой не больше минуты. А следом выяснилось, что какое-никакое зрение у репрессированного все-таки имеется.

– Татарин, что ли? – неуверенно прошептал князь. – Глаза больно узкие. Хотя чуб светлый. Да и зенки голубые…

– Я не любоваться им просил.

– Ну а как же мне его признать, коль взглянуть нельзя?

– Взглянул? Отвечай теперь. Знаешь его?

– В первый раз вижу.

«Синьор-помидор» недобро хмыкнул, хмуро сцепив руки на груди. Щеня же снова опустил бороду на крестовину сабли. Устало выдохнул:

– Что ж, добро. Добро… Давайте сюда голову лазутчиков.

Один из провожатых Глинского, тяжело звякнув кольцами байданы, на удивление юрко для его комплекции просочился в сени. Что-то там гаркнул и через пару минут вернулся обратно. Человеку, который шагнул через порог вслед за ним, практически не пришлось пригибаться в низеньком дверном проеме. Невысокий рост позволил не стукнуться седой башкой о притолоку. Зато не позволил свободно войти размах квадратных плечей. Рот под дугой седых усов при этом виновато сложился куриной гузкой. Глаза так и норовили потупиться в пол. На боку болтались пустые ножны от сабли. Словом, вид он имел гораздо менее решительный и своенравный, чем при их встрече в городе.

– Этого тоже в первый раз видишь? – холодно глянул на Глинского старый воевода.

– Отчего ж? Полусотник моих лазутчиков. В городе склады жег, панику сеял.

– Славно. А ты, – перевел на седого диверсанта бесцветный взор Щеня, – знаешь сего человека?

И коротко кивнул в сторону Дениса.

– Как не знать? – было видно – понять, что тут происходит, седой не может, а спросить у своего патрона, как следует отвечать правильно, возможности не было. Потому бухнул как есть. – Из дворни малолетней княгини Елены человек. Вроде как… Они как-то сумели убежать со двора смоленского наместника, умыкнув при том княжну. С ним баба еще была, жердина такая, с сабелькой и ногой уязвленной. И тать какой-то страхолюдный еще. Выход из острога искали.

– Ясно. Ступай. Ну, так что ж, княже, холопов своих признавать не хочешь, – досадливо причмокнул Щеня. – Они, смотри-ка, живота не жалели, дочь твою спасали из полона. А ты – «в первый раз вижу». Нехорошо.

– Я сего оборванца знать не знаю, – не сдавался Глинский. – Может, конечно, и был он в моей дворне. Так что ж мне теперь, каждую собаку привечать?

– И то верно. Что ж… Может, сих людей вспомнишь? Привести сюда остальных! Недосуг мне тут сопли тянуть, по одному всех рассусоливать…

Приволокли только одного. Кузьма ярился, ругался сквозь закрывшую рот тряпку, сопротивлялся и вырывался. До тех пор, пока не понял, кто перед ним. Тогда успокоился сразу. На то, как в горницу входят две дамы – маленькая и большая, – смотрел уже относительно спокойно. Его даже не возмутил тот факт, что Ярина в отличие от них вовсе не напоминала пленницу. Даже изящную ее сабельку никто при входе не стал отнимать. После того как, судя по всему, вернули обратно. И предоставили новый наряд. Снятый с чужого плеча, если судить по мешковатости. Но в целом она снова стала напоминать гордую валькирию, а не узницу каземата. Строго стянутые в тугую косу волосы, гордый взгляд, упрямо вздернутый подбородок. Который, правда, ей пришлось порывисто воткнуть в ложбинку между ключицами, когда склонила голову перед князем.

Елена же была сама кротость. Она не стала радостно визжать и бросаться на шею своему родителю. Не обругала очередных пленителей, посулив встречу с палачом. Даже не стала привычно топать ножкой. Лишь скромно присела в каком-то книксене. Чисто умытая, гладко причесанная, богато наряженная, она вообще не напоминала ту писклявую замарашку, которую они вытаскивали из плена.

Причем в прямом смысле.

Когда их на стене схватил Гловач, Денис не обратил на этот факт внимания. Не до того было. К тому же она все время плакала, пряча зареванную, грязную мордашку в ладошках или за лохмами растрепанных волос. Теперь, когда девчонку привели в божеский вид, не заметить слишком чудесного преображения было попросту нельзя. И, судя по вытянутой физиономии Кузьмы, он тоже пребывал от этой метаморфозы в легком недоумении.

Стоявшая сейчас перед ними девчушка вовсе не была княжной Еленой.

Денис упер вопросительный взгляд в Ярину. Но та, словно ожидая такой реакции, вообще не смотрела в их с Кузьмой сторону. Тогда он глянул на ее родителя. И понял, что ему так здорово совладать с эмоциями, как няньке, не получилось.

– Вы кого мне привели? Где моя дочь?

Щеня нахмурил кусты бровей и раздраженно засопел.

– Не понимаю я вас, господ перебежчиков. Что ты человека своего признавать не хочешь – то ладно. В том Господь тебе судья, коль его по твоей милости на дыбу отправят аль к палачу, – последняя новость Дениса вдохновила не особенно. – Но что ж ты за выродок такой, который уже и от дщери своей отречься решил?

– От дочери своей не отрекаюсь. Мою дочь выкрали, и я послал за ней отряд, чтобы ночью проник на Сологубово подворье и отбил.

– А кто сия девица при оружии, знаешь?

– Знаю. Телохранительница и… нянька княжны Елены.

– Чудно. Ну-ка, скажи нам, телохранительница и нянька, что за малолетний ребенок находится сейчас в этой горнице?

Даниил Васильевич хмуро глянул на Ярину. Та, словно только и ждала молчаливой команды, тут же выпалила:

– Я неотлучно находилась при княжне Елене все это время. И в плену, и при побеге.

– И? Ты подтверждаешь, что перед нами – дочь Василия Львовича?

– Подтверждаю.

Теперь Денис уставился на Ярину так, словно только что понял, что она бегемот в балетной пачке. И в этот момент никто бы не назвал разрез его вытаращенных глаз узким.

С какой стати ей было так откровенно врать?

Припугнули? Заставили? Но короткого с ней знакомства вполне хватало для того, чтобы понять: Ярина не из тех людей, кому можно выкрутить руки.

Тогда что тут к бесу творилось?!

Похоже, этим же вопросом задался и Кузьма. Но в его привычки раздумья и анализ полученной информации не входили. Он вдруг подорвался с колен и, мыча и пуча зенки, кинулся на недавнюю коллегу по бегству. Но притащившие его сюда рынды князя Щени тоже не зря жевали свою кашу. Один цепко хватанул одноглазого за шиворот и дернул назад, едва таковым маневром не сотворив с тем казнь через повешение, а другой обрушил на висок взбунтовавшегося татя предплечье, усиленное железным наручем. Да так умело, что Кузьма больше ничего выкинуть не сумел. Разве что ноги – вверх, когда грохнулся макушкой об угол печи.

– Как вам удалось уйти с подворья смоленского наместника? – тусклым голосом человека, которому все уже до чертиков надоело, проговорил Щеня.

– Был сговор, – тут же, как заученный урок, отрапортовала Ярина. – Между воеводой Сологубом и князьями Глинскими. О том, что кто-то из них – Глинских – должен после сдачи города стать наместником. Переговоры, которые Михаил Львович вел от лица великого московского князя о переходе Смоленска под московскую руку, лишь должны были отвлечь внимание. Княжна Елена стала заложницей, которую ее отец и дядя отдали смолянам добровольно – показать, что их намерения серьезны и отступать они не намерены. Никакого похищения не было.

– Что ж пошло не так, раз вы решили бежать от столь гостеприимного к Глинским Сологуба?

– Ничего. Все шло, как уговорено. Как только стало ясно, что город будет взят, нас отпустили. Устроив все так, чтобы наш выход из града был похож на побег.

– На кой черт все эти хитрости?

– Один брат остается воеводой в Смоленске. Второй идет навстречу войску Константина Острожского – и проигрывает ему. Московская рать разгромлена, а отступать ей некуда – Смоленск за ее спиной снова присягает королю Сигизмунду.

– Не было такого! – Василий Глинский сделался бледнее поганки, руки его тряслись, а растерянный взгляд затравленно метался по лицам. – Все не так! Это не моя дочь! Мою – выкрали. Вы не слышите, что ли? Выкрали, чтобы держать в заложницах, а нас заставить пойти на предательство. Но мы не пошли! Я лично снарядил лазутчиков…

Он вдруг тоже дернулся в сторону Ярины, но был остановлен стражниками. Не так, конечно, радикально, как Кузьма, но довольно твердо. Впрочем, вряд ли воительница нуждалась в помощи защитников. Она не шелохнулась и даже не повернула в сторону обманутого работодателя свою надменную маску.

– Что здесь происходит? – не унимался Глинский, пытаясь вырваться из цепких рук караула. – Почему ты здесь при оружии? Что ты задумала?

– А я тебе скажу, – сипло проскрипел краснощекий боярин, который до сих пор мерял угол хатки нервными шагами, резко двигая в сторону князя. – Она не захотела идти против единоверцев. И супротив совести. Смоленский владыко Варсонофий – тоже. Вот и сговорились меж собой вывести вас на чистую воду. Что, не веришь? Ну-ка, поляница, покажи ему…

Ярина все так же молча, избегая встречаться с кем-то взглядом, вытащила из болтающегося на поясе кошеля маленький, тускло сверкнувший в неверном свете лучин и лампадок кругляшок.

– Кольцо епископа, – пояснил сиплый. – Его печать. Не узнаешь?

Денис кисло улыбнулся. Он – узнал. Вот, значит, куда оно делось…

– Телохранительница твоей дочери не стала замышлять супротив русской рати. В отличие от своих господ. Вас, то есть, с твоим братом. Когда мои люди встретили якобы бежавшую из города княжну с ее ободранной свитой, сначала она сама, а затем и ее пестунья настояли на встрече со мной и все мне рассказали. То, например, что человечек твой, вот этот вот, – ткнул обвиняющим перстом в сторону Дениса краснолицый, – должен был, как выберется из города, доставить князьям Глинским сии грамоты.

С этими словами он вынул откуда-то из рукава подозрительно знакомый сверток туго скрученных бумаг. И звучно шлепнул ими о стол. Разумеется, рулон этот Денису тоже был знаком. Именно его Шеф настоятельно рекомендовал вынести с собой из подземного убежища. И теперь Денис понял, зачем Шеф отключил в его переводчике функцию чтения местных текстов.

– Что там писано, тебе, конечно, ведомо, – упивался едкой иронией сиплый «прокурор». – Указания кому и как из ляшских поглядов передавать вести о движении русских ратей, их числе и составе. Кто командует, на какое направление Москва собирается ударить… Все тут, в этих ваших свитках, иуды, писано! – весомо постучал по столу возле валяющихся на нем бумаг узловатый палец боярина. – Да не вышло у вас ни шиша! Черта вам лысого! Сегодня тебя, гадина, повязали, завтра братца твоего возьмем! Я – князь Булгаков – лично накину предателю аркан на шею!

– Укороти пыл, Михаил, – вдруг подал голос молчавший до этого Даниил Васильевич. И глянул так, что раздухарившийся государственный обвинитель хоть и с явной неохотой, но замолчал, шагнув обратно в свой красный угол. – Видишь, Василий Львович, как оно все вышло? Хотели вы нам яму вырыть, да сами же в нее и провалились.

Ободранный и помятый Глинский на сей раз метаться и паниковать не стал. Он прищурился так, что совершенно стало непонятно, пытается что-то разглядеть в темном углу избенки или обдумывает некую мысль.

– Что скажешь? – нахраписто и с легкой ноткой торжественности просипел Голица. Он, похоже, свой статус воеводы любил и ко всякой, связанной с этой трудовой деятельностью «движухе» относился как гончая к охоте. Другое дело, что не похоже было, будто при этом озадачивался слишком глубокими мыслительными процессами.

– Скажу, что шитье ваше сработано белой нитью, – скривил губы в кислой усмешке Глинский. И кивнул на Дениса. – Если этот, как вы говорите, мой человек, тащил из Смоленска какие-то хитрые грамоты, то почему ж не двинул прямо ко мне?

– Он бы и двинул, кабы я не перехватил.

– Да? А откуда ж ты знал, кого и где хватать? Или, может, подсказал кто, где ждать надо?

Боярин Голица замешкался с ответом на секунду, но беглого взгляда на выражение его лица Денису хватило для того, чтобы понять – Глинский попал в точку.

– Да какие там подсказки? – недовольно кашлянул Голица. – Башню разворотило так, что все войско видало. А мои люди углядели еще и каких-то беглецов, оттуда выбирающихся. Вот и послал за ними…

– Потише, стало быть, такие важные грамоты нельзя было вынести?

– Ты меня за дурака не держи. Тебе надо было показать, что дочь твоя не добровольно из полона отпущена, а бежала. Вот и устроили сей вертеп. Даже людей своих невесть сколько на смерть послал, чтобы отбили ее.

– Хм. Стало быть, вежу смоленскую из Павлина тоже я разворотил? Где ж тогда ваш Стефан? По всему выходит, он со мной в сговоре.

– Ты того, наряд пушечный не трожь…

– Добро. Не буду. Тогда ответь, кто, интересно, все эти предательские грамоты мне передал? Сологуб? Тогда ему самый резон был остаться в городе и дождаться мятежа против Москвы. А вместо того он уходит, да еще и самых надежных людей с собой в Вильно уводит. Варсонофий? Так ведь он, по вашим же словам, выступил супротив католиков и прочих предателей и именно поэтому выдвинул мне обвинение. Тогда кто же?

– Ты нас спрашиваешь? – хохотнул Голица. – Хорош! Вообще-то именно о том мы и собираемся тебя расспросить. А начнешь запираться, так и с пристрастием. С каленым железом да на дыбе.

– Да на кой ляд? Вон, у гонца сего спросите с простреленным ухом, при нем же грамоты нашли.

– Так в том-то и дело, что не знает он ни черта, – с чего-то решил Голица. Нет, конечно, раскрывать личность человека, который всучил ему это бумажное проклятие, Денис бы не стал. В конце концов, отправить его из этого дурдома обратно мог только Шеф. Потому помогать в его поимке Денису было явно не с руки. И все-таки с чего это местный «прокурор» решил, что «гонцу с простреленным» ухом ничего не известно? Он снова посмотрел на Ярину. Видимо, эту версию Голице нашептала тоже она.

– Ты, Михал Иваныч, почем зря каленым железом не размахивай, – перебил вдруг спор старик. Голос он особенно не повышал, но ему это и не нужно было – стальные его нотки действительно могли перекрыть любой гвалт. – Им никогда не поздно в печенку ткнуть. А князь Глинский дело говорит. Очень уж много в этой веревочке заговора таких концов, что с другими не шибко сходятся. Тут думать надо. Да вот только недосуг нам сейчас ряд рядить. С мятежом-то мы, пожалуй, разберемся. Тому же Варсонофию скажем, чтобы ухо востро держал. А вот с грамотами этими, тут, конечно, дело сложнее будет…

Старый князь обвел столпившихся в потемках тесной горницы людей таким взглядом, словно именно сейчас решал, жить им всем или нет. Тяжело оперся на саблю и поднялся со стула.

– Вот что, Василий Львович. Мне над твоими оправданиями голову ломать недосуг. Все, что хотел услышать, услышал. Брата твоего, конечно, тоже надо брать. Покуда к ляхам перебежать не успел. Голица! – Красномордый боярин тут же застыл, прекратив бухать каблуками, нервно расхаживая в своем красном углу. – Раз копытом так бьешь, ты и поедешь задерживать Михаила свет Львовича. А тебя, Василий, лишь челобитная к великому князю спасти сейчас может. Что предпочтешь? Ее написать аль на дыбе подергаться?

– Ты что ж, воевода, предлагаешь мне на родного брата донос сварганить?

– Отчего ж? Не только тебе. Я и Михаилу предложу, как схватим. Кто быстрее сообразит да ловчее напишет, тому, может, и не станем голову снимать. Но между нами говоря, ты-то здесь больше подневольным человеком выглядишь, нежели твой брат. Вон, дочь спасал. Она подтвердит. Так ведь? – почти отеческим, строгим, но теплым взглядом одарил воевода лже-Елену. Та, затравленно зыркнув на большого дядю, словно пойманный мышонок, тут же снова опустила глаза и молча кивнула. – Вот видишь. Подтвердит. Дочь же все-таки. Родная. Кровинка. Да и пестунья ее с сабелькой, мыслю, тоже подтвердит все, что нам надобно. Тут ведь даже то за тебя говорит, что ты отряд за стену отправил. Отбить кровинушку. Значит, не захотел в том заговоре участвовать. Против брата, стало быть, пошел и его делишек подлых. Вишь, как оно все ловко сходится? А теперь подумай, что будет, коль такую челобитную, по которой я только что все тебе растолковал, напишет Михаил? Только про себя. А дочь твоя – от которой ты, кстати, только что активно отрекался – возьмет да и подтвердит его слова. И нянька с саблей тако ж. Кто тогда, как мыслишь, на плаху пойдет? Воля твоя, думай. Покуда Голица Михаила не взял. Потом-то может так статься, что поздно будет. Ну, так что?

Князь Василий, хмуро глянув на Щеню, вдруг опустил глаза. И кивнул. Обреченно. Словно из него только что не только подложное признание выбили, но еще и всю волю.

И именно в этот момент выяснилось, что Кузьма не подавал голоса с пола не потому вовсе, что валялся без чувств. Когда очухался – кто ж его знает? Но суть разговора он явно уловил. И даже сумел-таки под шумок разобраться с кляпом. Потому что вмиг взвился из горизонтального положения в вертикальное— и бросился на Василия Глинского. Того спасло лишь то, что рынды Щени, вовремя сообразив, насколько оплошали, упустив татя из внимания, схватили безухого с обеих сторон и вывернули руки. Но заткнуть его фонтан уже были бессильны.

– Ах вы, благородные господа, мать вашу этак! Экого вы тут все благого рода, оказывается! Прям аж сил нет! Что, княже Глинский, шкуру свою спасти решил?! Жизнь брата и дочери на свою променять?! Ты ж видишь, что это не Елена вовсе! Ладно, я ее тащил со стены в дыму да под пулями, не заметил. Ну, так я-то ей кто?! Тать безродный! А ты – отец! Родитель! Почему не грызешь землю за нее?! И глотки всех тут иродов! Куда они настоящую княжну Елену дели?!

Орал и вырывался он до тех пор, пока в горницу не вбежала с улицы подмога. И не начала его угощать хмурыми и весомыми тумаками. Но, даже схлопотав пару-тройку увесистых ударов под дых, Кузьма еще продолжал выть и хрипеть что-то не особенно уже членораздельное.

– Уберите их отсюда, – небрежно махнул рукой Голица. – Заприте. И в колодки опять. Потом, на суде, сгодятся. Аки подельники изменников.

Денис в отличие от Кузьмы, которого уволокли аж четверо конвоиров, сопротивляться не стал. Вышел сам.

«Что ж, колодки так колодки. Потерпим. Свою миссию я, пожалуй, выполнил. Ход Шефа. Как там было написано? Отправлю тебя обратно? Добро. Подождем».

Глава 12

Ждать пришлось долго.

Гораздо дольше, чем считалось бы приемлемым для соблюдения правил хорошего тона. До такой степени, что Денис уже не мог точно сказать, обрадовался он, снова увидев седого человека в ладненько подогнанном камуфляже, или больше этой встречи его воодушевила возможность вдохнуть чистый воздух. В сарае, где их держали все это время, дышать было уже особо нечем – выводить пленников до ветру никто не собирался.

– Несет от тебя прилично, – поморщился Шеф.

– Это ты еще Кузьму не нюхал. От него изначально так воняло. А уж сейчас… Сколько там прошло?

– Месяц. Почти.

– Ты, видимо, решил, что лучше поздно, чем никогда?

– Так я знаю и другую поговорку. Про обещанное и три года.

Денис хмыкнул и огляделся по сторонам.

За вытоптанным полем с серыми проплешинами кострищ рассветное солнце заботливо оглаживало рассеянными лучами зеленую кромку леса. Кое-где в этой изумрудной россыпи уже угадывались золотые проблески. Облака, плоские, будто придавленные осознанием наступления осени, ползли в чистой синеве нехотя и уныло.

– Осень?

– Она самая. Только-только день знаний прошел, – хмыкнул старик.

– То-то ночами холод до костей. Сырость и земляной пол – те еще сожители.

– Ничего. Зато лицо у тебя больше не похоже на раздавленную сливу. И ухо, гляжу, немного затянулось. Борода, правда, наросла такая опрятная, будто ее каждый день верблюды жевали. Вши хоть не завелись?

– Не биолог. Микроскопа нет. Кто-то кусается, но официально друг другу мы представлены не были. Все-таки тесное знакомство заводить с местной живностью не собирался. Ждал, когда меня обратно доставят. Туда, откуда взяли. Без спросу. А там уж и помоюсь, и побреюсь, и обеззараживание проведу. Для начала – внутренних органов. Платы за мое историческое приключение, думаю, на это хватит с избытком. Так ведь?

– Ну, да. Безусловно… О! Я смотрю, вас с другом держали вместе, в одном узилище? – В этот момент под сень дышащего печальной прохладой осеннего неба два усатых копейщика выволокли Кузьму. И бросили у рассохшегося и потрескавшегося корыта. Один из вояк упреждающе воткнул древко копья в землю у самого носа Денисова сокамерника.

Слишком очевидная попытка неловко увести разговор в сторону не вязалась с образом прожженного прагматика.

– Мне сейчас показалось или ты что-то недоговариваешь? – нахмурился Денис.

Старик вмиг посерьезнел, стиснул губы и катнул желваками. Даже пару раз качнулся, переваливаясь с пятки на носок. Перспектива предстоящего разговора ему явно не доставляла удовольствия.

– Только не говори, что ты и никогда и не собирался отправлять меня обратно, – с упавшим сердцем озвучил Денис самую черную из своих догадок.

– Молодой человек, вы же были в моем тайном убежище, – снова перешло на «вы» бывшее начальство. – И, конечно, не могли не заметить, что все там сделано своими руками из подручных материалов. Даже лифт, с помощью которого вы поднялись из подземелья, – тоже. Единственное, что, работало по технологии XXI века, – ваш офтальмологический суфлер. И тот сейчас, дайте угадаю, уже разрядился, так ведь?

– Допустим.

– А зарядить его, как мы уже имели удовольствие обсудить, здесь попросту негде. Ведь этот факт не вызывает никаких вопросов? Вижу, что нет. Но в таком случае с вашей стороны логично было бы предположить, что оборудования, способного прошить ткань времени и пространства, здесь попросту не может быть. Его не из чего собрать. Не говоря уж о том, что потребляет оно колоссальное количество энергии. Которую здесь взять попросту неоткуда. Увы, наш с вами путь в исторические перспективы – дорога в один конец.

Тогда, в смоленских подземельях, он среагировал на известие о нежданной прогулке в отечественную ретроспективу очень неистово. Сейчас впадать в буйство не стал. Хотя бы потому, что на самом деле давно обо всем догадывался, но признаться в этом самому себе боялся. Или просто не хотел. Он криво ухмыльнулся и сплюнул под ноги.

– Что за тупость? То есть вы изыскали возможность зашвырнуть меня сюда при всей амуниции, но не догадались вместо железных побрякушек навешать на меня какие-нибудь более полезные приборы?

– Этих приборов нужно несколько грузовиков. Даже самое мощное эго самого тупого альфа-самца вряд ли переживет такие перегрузки.

Насмешливые искорки в глазах Шефа яснее ясного говорили о том, кого именно он считает носителем подобных размеров самомнения.

– И что теперь? – Денис решил не углубляться в вопросы зоологии.

– Вам решать, – было видно, что старик не ожидал такой спокойной реакции на очередное сенсационное известие. Наверняка собравшийся вокруг них десяток воинов был проинструктирован насчет предполагаемого нервного срыва пленника. Сейчас нахмуренные лица расслабились, ладони перестали поглаживать древки да рукояти. – От себя осмелюсь добавить, что я остался единственным в целом мире вашим союзником. Так что…

– …ответ на вопрос, с кем мне двигаться дальше, очевиден?

– В общем и целом.

Денис огляделся еще раз. Роща в золотых росчерках прядей осенних листьев осталась там же, где стояла. Легкий утренний ветер по-прежнему гонял волны луговых трав. Приземистая хибарка, в которой несколько недель назад проводил допрос Даниил Щеня, выглядела все таким же нахохлившимся ульем на пригорке. Единственное отличие от того, чтобы было здесь месяц назад, заключалось в том, что Шеф каким-то образом и для целей, которые вряд ли можно было назвать светлыми и бескорыстными, обзавелся личной охраной. Причем выглядел этот почетный караул очень специфически. Денис, конечно, не был специалистом по экипировке средневековых войск, но и тех знаний, что он успел получить за минувший месяц, вполне хватило для того, чтобы сделать выводы о принадлежности этих вояк.

– Не могу сказать, будто мне нравится то, что здесь происходит.

– Полностью поддерживаю этот скепсис. Мне тоже. Именно поэтому я и пытаюсь кое-что в привычной нам картине мира изменить. А такие вопросы и устремления, как известно, всегда сопряжены с тем, что нужно мириться с определенными жертвами. И я сейчас говорю не только о почивших людях, но и о наших внутренних конфликтах.

– Уж не об оправдании ли детоубийства сейчас идет речь?

– Что? – не понял сразу мысль Дениса Шеф. Потом до него дошло: – Нееееет. Конечно же нет! Никто княжну Елену не убивал и делать этого не собирался. За кого вы меня принимаете? Ее отправили обратно, в Литву. Может, когда-нибудь еще придется разыграть ее карту, но пока место маленькой княжны в той партии в дурака, что мы тут разыгрываем, – в числе отложенных до лучших времен козырях.

– А сопровождает ее, конечно, некий Стефан.

– Что? – оторопело уставился на Дениса старик. – При чем тут Стефан?

– Заметь, ты не спросил, «какой такой Стефан?» То есть знакомая тебе персона, да?

– Откуда такие познания, позвольте поинтересоваться?

– Человек стреляет по городу из огромной мортиры. Да так удачно, что после трех выстрелов крепость выбрасывает белый флаг. Видимо, он знает о баллистике что-то такое, до чего местные аборигены еще не додумались. Стреляет он куда? Именно в ту башню, которую ты нам указал в качестве выхода из Смоленска. Удачное совпадение, да? Особенно если учесть, что башня эта была заминирована сверху донизу. Не могло одно ядро, кусок камня, пусть даже в двести кило, разнести ее в такие мелкие щепки. Оно лишь послужило детонатором. Взрывчатка заложена была там заранее. Именно для этой цели. И вряд ли ее подложили обороняющиеся. А вот человек, который имел потайной ход в башню, очень даже мог такое провернуть. Что ж мы имеем? Один минирует, другой четко бьет именно в это место. Не похоже на совпадение. Скорее уж на сговор.

– Любопытная версия.

– Особенно когда наложить ее на твою теорию по-парного путешествия во времени.

– Предпочитаю слово «перемещение», – поморщился Шеф.

– А я предпочитаю, чтобы из меня не делали дурака. Странная линия поведения: призывать меня под свои знамена, но по-прежнему держать от меня в секрете свою колоду. Может, я не специалист в вопросах физики и истории, но в дурака-то играть умею. И два плюс два сложить могу. Стефан – это ведь и есть тот самый второй? Тот, с кем на пару вы сюда… переместились?

Шеф исподлобья глянул сначала на Дениса, потом на Кузьму, над которым по-прежнему нависали два копейщика.

– Ваши выводы, конечно, небезгрешны, но и небезнадежны. Что, надо признать, довольно неожиданно для солдафона-охранника. Но… Нет. Княжна отправилась под присмотром вовсе не артиллериста Стефана. Ему отведена другая роль, он нужен будет здесь. А конвоирует ее ваш старый знакомый. Тот самый, кто внес в симметрию ваших ушей некое разнообразие.

– Поляк?! Он-то как тут завязан?

– Когда есть цель, нужно искать союзников, которые помогут до нее добраться. Пусть даже временных и для длинной дистанции совершенно непригодных. Мы выполнили взаимовыгодный договор. Он доставил в Смоленск важную посылку…

– …княжну Елену.

– …я же предоставил ему необходимые бумаги. Помните, в чем обвинили князей Глинских? В шпионаже. Он действительно имел место быть, вот только вели его вовсе не братья Львовичи. Та фальшивка, что попала в руки московским боярам благодаря вашей помощи, ничего собой не представляет. А вот то, что я добыл и передал Торунскому, боюсь, принесет войску московитов огромные неприятности.

– Московитов? Так только поляки говорят. Вообще-то русскому войску. Которое к тебе имеет то же отношение, что и ко мне.

– Не вижу разницы.

– То есть ты прыгнул в прошлое ради предательства? Чтобы сунуть ежа в штаны своей же стране? Потому что тебе без разницы?

– Не люблю этого приторного пафоса. Один из плюсов того, что я не смогу вернуться обратно, – никогда не увижу телевизора.

– Да, я помню. А еще жоп в интернете.

– Именно. Все сделаю, чтобы мой ребенок имел достойную жизнь, а не пустышку в разноцветной обертке.

Денис переглянулся с Кузьмой. От безухого, надо отдать ему должное, эта оговорка тоже не ускользнула. Снова посмотрел на Шефа.

– Какой такой твой ребенок? При чем тут опять дети?

Но старик снова глядел на него точно так же, как на Кузьму. Как на пустое место. Которое уже не имело никакого значения. Переговоры о вербовке, судя по всему, были закончены.

– Что ж, небо свидетель, я пришел сюда для того, чтобы дать тебе шанс, – бесцветно процедил он, в очередной раз перескакивая на «ты». Что лишь укрепило предположение Дениса по поводу завершения дебатов. Которое, видимо, предполагало и завершение жизни ненужных свидетелей. Даже не свидетелей. Мелких карт, которые без сожаления летели в «отбой».

Он спокойно развернулся к бывшему подчиненному спиной и пошагал прочь. Словно хотел показать, что презирает его настолько, что не боится даже удара в спину.

И бить в нее Денис, конечно, не стал.

– А знаешь, что меня больше всего злит в интернете?! – выкрикнул он в спину удаляющемуся Шефу. Старик замедлил шаг, хмыкнул, обернулся.

– Надо полагать, не задницы?

– Нет. Комментарии. Уродцев, поливающих свою же страну. По любому удобному поводу. При любой возможности. Ты среди них под каким ником прятался?

– Ох уж мне эти ура-патриоты. Оказывается, я едва не совершил преступление перед потомками, доставив одного из них на зарю истории.

Денис предполагал и такой вариант окончания их разговора. И готов был ему воспрепятствовать. Но не успел сделать и половины движения в сторону бывшего начальника, как воздух распорол резкий в беспечном утреннем безмолвии выстрел. Невольно глянув в сторону, откуда он прозвучал, Денис потерял секунды преимущества, которые давала ему близость к кадыку Шефа. Тот успел отступить на безопасное расстояние и пошагал по той самой змеящейся с холма тропке, по которой месяц назад на это подворье доставили Дениса.

А в обратном направлении с довольным волчьим оскалом под мочалкой густых усов, затыкая дымящийся ствол пистолета за пояс, шел здоровый поляк. Со сломанным и кое-как сросшимся носом.

Стась.

* * *

Здоровяк бросил у плетня увесистый холщовый мешок, рыхло звякнувший, будто он сверху донизу был набит железом. После чего отцепил от пояса саблю, вынул ее из новеньких ножен, небрежно откинул их к котомке. Жупан его теперь тоже вовсе не казался пожеванным. Да и сапоги тщетно пытались скрыть за слоем дорожной пыли добротную дороговизну.

– Новая? – кивнув на колюще-рубящий предмет, ухмыльнулся Денис. – Литовцы потеряли целый город, а ты в это же самое время основательно прибарахлился. Странное совпадение.

Поляк довольно похлопал здоровенной ладонью по железным бляхам куяка, который по-прежнему был поддет под жупан.

– Узнаешь? Твое. Ну, или того, второго, что с тобой был.

– Спасибо, конечно, за напоминание, но я и так не забывал, кто меня обокрал. Одному, кстати, ворюге, по рукам уже настучал.

– Знаю. В мешке – его броня.

– Да? И где ж ты ее, интересно, достал? Когда я видел ее в последний раз, она была на очень грузном трупе.

– Знаю. Когда город берут на копье, неразбериха бывает та еще. Чего бы ею не воспользоваться?

Денис проследил взглядом, как у подножия холма Шеф забирается в седло, что-то говорит окружившим его конникам и его эскадрон срывается в галоп.

Все ясно. Ненужные свидетели будут устранены, а палачом назначен тот, кто функцию эту исполнит с превеликим удовольствием. Денис хмуро наблюдал за приближением Стася. Тот пару раз махнул клинком, и было видно, что ему нравится, как режет воздух его остро заточенная обновка.

Сдаваться, конечно, он не собирался. Затравленно зыркнул вокруг, стараясь зацепиться взглядом хоть за какое-то подобие оружия. Пусть бы даже за коромысло. Но воспользоваться для обороны можно было разве что корытом, возле которого волком смотрел на очередных пленителей Кузьма.

– Знаешь какую-нибудь очень короткую молитву?

– Избави меня, Боже, от болтливых ляхов.

– Ну, тогда сдохни как собака.

Последний шаг Стася получился настолько быстрым, что Денис ни за что бы не подумал, будто этот примат способен на подобную прыть. Многолетняя выучка и вбитые не самым веселым жизненным опытом реакции заставили метнуться в сторону, поднырнув под руку ляха. Но воинские реакции поляка были все же более специфическими и подходящими под средневековую ситуацию. На маневр уклонения своей предполагаемой жертвы он мгновенно нашел достойный ответ. От тычка латным манжетом в голове Дениса вспыхнул фейерверк, а удар коленом опрокинул его на спину.

– Сегодня уже не такой прыткий? Жаль. Я-то думал тебе тоже нос сломать. Ладно, дохни так.

Клинок взмыл над головой.

Денис вздернул руку в рефлекторном защитном жесте:

– Стоять!

Громкий гортанный вскрик заставил Стася замереть. Он недовольно обернулся на новое действующее лицо. С крыльца хатки важной поступью сошел человек, облаченный в тончайшей работы кольчужную рубаху до самых лодыжек. Был он грузен, кривоног, а редкие кусты зарослей на смуглом обветренном лице и узкие щели холодных глаз прожженного циника могли принадлежать только представителю восточных кровей. И, судя по тому, как почтительно согнулись в поклоне все окружавшие их воины, не самому последнему в их иерархии. Тонкой кожи сапоги ступали мягко и уверенно. На макушке шлема, украшенного изящной работы насечками, покачивался элемент декора, похожий на конский хвост.

– Кто позволил?! – надул упитанные щеки татарин. Которые вкупе с широким ртом делали его удивительно похожим на лягуху. Говорил он резкими, рублеными фразами. Если бы не это обстоятельство, Денис, обходящийся теперь без суфлера, вряд ли уловил бы смысл сказанного.

– Наш уговор, – насупился Стась.

– Какой еще уговор?

– Такой, что московит с простреленным ухом – мой.

– Это если сможешь его победить.

– А это на что похоже? – развел руками Стась. И Денис вынужден был признать, что он прав.

– Так не пойдет, – упрямо надул щеки татарин. Остальные воины, как успел заметить Денис еще во время разговора с Шефом, тоже были степняками. И подчинялись, судя по всему, этому кривоногому типу. Стась, похоже, тоже это знал, а потому рубить с плеча не торопился. Ни в фигуральном смысле, ни, слава богу, в прямом. Он медленно опустил клинок и недовольно уставился на оппонента.

– А как пойдет?

– Честный поединок.

Здоровяк фыркнул в усы:

– Так дайте ему кто-нибудь саблю. Хрен с ним.

– С саблей честным не будет. Саблей нужно уметь владеть. Ты умеешь, он – нет.

– Ладно. Каким тогда оружием? Мне все равно.

– Какое он выберет.

Стась, набычившись, хмуро оглядел честную компанию. Будто хотел окончательно убедиться, что у него есть шансы прорубиться сквозь нее, если все-таки решит сделать по-своему. Выводы его, скорее всего, не обнадежили. Крымцы в отличие от Дениса вовсе не выглядели людьми, не умеющими пользоваться саблями.

– Мурза Айга узнает об этом.

– О чем же? О том, что мы все сделали в строгости так, как велела его дикарка? Ты думаешь, мне нравится выполнять распоряжения этой девки? Да я бы ей башку свернул. Но сейчас мурза Айга приказал делать именно так. Поэтому…

Договорить он не успел.

– Айга!

Что умел делать в совершенстве Кузьма, так это пускать под откос любые переговоры. Особенно в том случае, если они начинали течь в нужное русло. Он взвился на ноги обезумевшим вихрем, раскидал в стороны двоих караульных, что имели неосторожность ослабить внимание, схватил копье одного из них и, понимая, что времени на более обдуманный маневр ему могут и не предоставить, что есть сил метнул его в важного степняка.

Но то ли силы после месяца заточения были уже не те, то ли тяжелая пика совсем не предназначалась для метания – улетела она не особенно далеко, сонно воткнувшись в траву в паре метров от ног предполагаемой жертвы. И тут же, вырвав клок дерна, бессильно шмякнулась древком о землю.

К Кузьме тут же ринулись все находившиеся поблизости воины. С криками и проклятиями, не сулящими ничего хорошего. Но этот окончательно съехавший с катушек берсерк особого внимания такой мелочи предавать не стал.

– Айга! Айга! АЙГА! – вопил он во все горло, расшвыривая крымчаков. И даже когда его всем скопом свалили с ног, яростно и отчаянно избивая, он не замолкал ни на миг. Угомонился, лишь потеряв сознание.

– Что это было?

Щекастый татарин был само спокойствие. Он смерил копье у своих ног таким же небрежным взглядом, как и того, кто покусился на его жизнь.

– Насколько я понимаю, его хутор сожгли люди вашего мурзы. Перебили семью. Увели дочь.

– Хм. У всех есть счеты с кем-то. Моего сына зарубили ляхи. А сегодня вот мы с ними заодно. Война…

– Его дочь была совсем маленькой.

– Тогда на кой ее угонять? Дети мрут. Толку мало.

– Вам виднее. Но он уже много лет гоняется за призраком своего ребенка. Так много, что успел окончательно рехнуться.

– Много лет?

Крымчак бросил хмурый взгляд на Кузьму:

– Оттащите его в хату. Есть у меня к нему пара вопросов. А пока я буду их задавать, вы двое решите здесь свои. Ты, белобрысый. Какое оружие выбираешь?

– Кулаки.

Стась угрюмо выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Это не оружие! – воскликнул он.

– А что ты так напрягся? – Денис постарался, чтобы в его улыбке содержалось как можно больше сарказма. – Боишься?

Вместо ответа поляк порывисто отбросил в сторону саблю. Огладив усы здоровенной ручищей, словно это могло ему помочь, он сжал кулаки и неловко выставил их перед собой. Так, словно привык, что в них обязательно что-то должно быть зажато. А теперь, без этого железного «чего-то», чувствовал себя голым.

Собственно, в этом Денис и видел свою возможность.

Против окруживших его сейчас воинов у него не было ни единого шанса. В том случае, если в их руках пребывали привычные им колюще-режущие предметы. А ему уже ничем не мог помочь «сдохший» суфлер. Но в рукопашной ситуация делала резкий поворот на 180 градусов. Их учили резать, колоть и рубить. Его – убивать всем, что подвернется под руку. А если не подвернется ничего, то и голыми руками.

– Пусть будет так, – равнодушно кивнул вельможа и, пропустив в дом двоих воинов, волочивших бесчувственного Кузьму, скрылся за дверью следом за ними.

– Сыграем? – криво улыбнулся Денис, когда Стась пошел кругом, вцепившись в него тяжелым взглядом.

– Что?

– Давай так: тот, кто пропускает удар, задает вопрос. – Чего?

– У меня есть к тебе вопросы. Но ты же не отвечать на них хочешь, а распотрошить меня. Так давай совместим. Чего ты теряешь?

– Например, вот так? – дошло наконец до здоровяка, и он, молодецки замахнувшись, впечатал глыбу своего кулака в грудь Дениса. Того снесло, будто в ребра ударил таран. Лежа на земле и стараясь восстановить дыхание, он уважительно кивнул.

– Примерно так. Теперь вопрос. Что ты должен делать, когда убьешь меня?

– Тебе-то до того какое дело?

– Хочу все знать. Особенно перед смертью.

Денис, кряхтя, поднялся на ноги. Видя, как шатает вязня, просидевшего на привязи целый месяц, после одного всего лишь удара, Стась довольно осклабился:

– Да черт с тобой! Знай, коль хочешь. Я должен отвезти эту броню ротмистру. Будет битва, и он хочет быть к ней как следует готов. Непробиваемая кульчуга для того подойдет.

– Так ты что ж, просто посыльный? Который больше ничего не знает?

Стась, сцепив зубы, тут же за такое предположение наградил оппонента по диспуту солидным хуком в печень. Того согнуло, и едва не вывернуло наизнанку желудок. Помогло то, что кормили в заточении не особенно часто. Но обрадоваться этому факту Денис не успел: гамадрил обрушился на него в урагане мелькающих пудовых кулаков. Который смел объект их интереса, отшвырнув его в стену сарая.

Денис снова валялся в пыли, изо всех сил цепляясь за сознание. Без него этот маневр с избиением начисто терял весь смысл. Стась надвинулся на него вразвалочку и с таким видом, будто следующим щелбаном собирался добить. Даже степняки, окружившие по периметру двор и следившие, чтобы поединок шел по строго установленным их боссом правилам, совершенно откровенно заскучали.

– Шесть, – прохрипел с земли не особенно удачливый рукопашник.

– Что?

– Шесть ударов. Значит, с тебя шесть ответов. Что ты знаешь о битве?

– О! Тебе повезло. Многое. Загибай пальцы. Московитов выбьют за Днепр под Оршей. Там заранее подготовлено место для переправы посполитого рушения. Поэтому войско форсирует реку так быстро, как схизматики никак не смогут ожидать. А наша с тобой знакомая доставит воеводе Голице подложную грамоту, якобы от воеводы Щени, в которой тот будет назначен главным в московской рати. Через голову конюшего великого князя Яна Целядина. Тот, понятно, не согласится. Разобраться по местничеству не поспеют – начнется битва. Которая пойдет так, как придумали мы. А московиты к ней будут не готовы. Ну как, похоже, чтобы про все это знал простой посыльный?

Во время монолога необычно разговорчивого бугая Денис успел подняться на ноги и подойти к лектору на расстояние удара. Достаточно нетвердой походкой. Нетвердой до такой степени, что для Стася, как и для московского войска в намечающемся сражении, оказался полной неожиданностью последовавший за этим перемещением маневр.

Удар в челюсть.

Будь ты хоть трижды здоров, могуч и облачен в непробиваемую броню, на твоей челюсти вся эта мощь не скажется никоим образом.

Поляк рухнул, как подрубленный под самый корень дуб. Вовсю позевывавшие зрители вмиг оживились, зашумели, заулюлюкали и застучали кулаками о нагрудные пластины лат.

– Ты задал вопрос, – пожал плечами Денис, как только в глаза Стася вернулась осмысленность.

– Ах ты…

Поляк схватился за рукоять пистолета, рванул его из-за пояса, наставил на Дениса. На что услышал лишь издевательские смешки степной публики. Лишь после этого вспомнил, что уже палил из него. Увы, в воздух. Ради эффектного появления. О котором сейчас, судя по бешеному взгляду, очень пожалел. Бугай в два прихода – сначала облокотившись на руку, а затем уперев ее в согнутое колено – воздел себя на ноги. После чего перехватил свой разряженный огнестрел за ствол и, явно намереваясь использовать его как топорик, бросился на Дениса. Воспользовался вариацией на тему холодного оружия ровно с тем же успехом, как и при первой их встрече. С той лишь разницей, что тогда получил перелом носа, а теперь со всего маху грохнулся оземь, начисто отшибив себе спину. Не успокоился. Вскочил, ринулся в гущу корриды снова. И снова не сумел попасть в вертлявого поганца. Ни кулаком, ни тяжелой рукоятью пистоля. И вместо справедливого отмщения сам получил серию зуботычин. Последнюю из них сопровождало резкое заламывание руки, жесткая подножка и удар коленом в лицо. Нос снова хрустнул, на траву обильно хлынула кровь, перед глазами заплясали солнечные зайчики. Целый хоровод. А откуда-то сверху раздался до зуда в печенке насмешливый голос:

– Товарищи бойцы! Вы все видели, как этот человек нарушил договор. Одобренный вашим… командующим. Вместо боя на кулаках он достал пистолет. И теперь я имею полное право на ответную любезность! Нет-нет, ваши копья мне ни к чему. Для уровня крутизны этого воина вполне под стать будет корыто.

Стась на этот счет имел свою точку зрения. Но предъявить ни одного контраргумента у него не вышло. Сокрушительный удар сотряс его затылок. И он очень хотел надеяться, что последний звук, который успело уловить его ухнувшее в темноту сознание, был треском раскалываемого дерева, а не его черепа.

– Привычка трепаться посреди драки когда-нибудь очень сильно тебя подведет.

Кузьма, избитый, еле держащийся на ногах и вообще больше всего похожий на прогульщика с кладбища, тем не менее был почему-то жив, здоров и даже не связан. А в двух шагах за его спиной, на крыльце, удручающе насмешливым и донельзя циничным взглядом мерил Дениса голова окружившего их отряда степняков.

– Но ты-то, смотрю, как-то уговорил этих добрых людей не резать тебе глотку. Выходит, не такое это бесполезное умение.

Кузьма искоса глянул на татарского десятника – или сотника, кто ж его знает – каким-то странным рассеянным взглядом. Очень для него несвойственным.

– Оказалось, мы старые добрые знакомые.

– Да, – растянув свой широкий лягушачий рот в подобие улыбки, кивнул крымчак. – Это именно я ему высадил глаз. В прошлую нашу встречу.

– А, ну тогда все ясно. Здорово, когда людей связывает старая добрая ностальгия.

– Я не языком молоть сюда пришел, – без всякого перехода сменив милость на гнев, проскрежетал босс степняков. – Ярина поручила мне, от имени мурзы Аяза, разумеется, – тут же спешно поправился он, – освободить вас из поруба. И отпустить. Куда пожелаете.

– Вообще-то проводить, – деловито поправил «старого доброго знакомого» Кузьма. – Не отпустить. Проводить куда пожелаем.

– Цепляешься к моим же словам, – поцокал языком крымчак. – Так и знал, что лучше всего было бы отдать вас ляхам. Пусть так. И куда вы желаете, чтобы мы вас проводили?

Денис выпалил так быстро, как только мог, чтобы наверняка опередить нечеловечески скорого на максимально неадекватные в переговорном процессе ответы Кузьму:

– К Орше. Не знаю, что это и где, но нам – туда.

– Почему именно туда?

– Есть там одна особа, которой я хочу задать пару вопросов.

– А как ты, «старый добрый знакомый», – процедил татарин, с особой издевкой нажимая на последние слова, – не против этого пути? Потому что провожать каждую собаку в отдельную конуру мы не станем.

– Отчего ж не скататься к Орше? – подозрительно легко согласился одноглазый. – Только не сочтешь за лишнюю потерю чести обождать, пока безродные псы накинут на себя кольчужку? Ту, что, вон, на ляхе. Да что в мешке еще у него.

Глава 13

– Вы, видать, совсем рехнулись, сунувшись сюда, ко мне?

По лицу боярина Голицы сложно было определить точно, изволит он сердиться, удивляться или ему просто жутко приспичило в туалет. Оно наливалось различными вариациями красного цвета, но Денис не знал его достаточно долго для того, чтобы научиться точно определять, который из оттенков какой именно эмоции соответствует.

– Вам головы поснимать или на кол посадить, чтобы успели на сечу посмотреть?

Не надо было становиться дипломированным доктором исторических наук, чтобы и без ученой степени определить – вокруг них бурлил котел войска, готовящегося вот-вот принять бой. В нескольких сотнях метрах от них выстраивались в правильные линии и более-менее строгие прямоугольники боевые порядки русской рати. Над ними упруго хлопали, полоскаясь на ветру, стяги и мелко трепетали треугольники флажков на тысячах воздетых к небу копий. В воздухе стоял густой дух железа, кожи, пота и конских каштанов. Причем, какой из запахов превалировал над остальными, сказать было сложно. А вот что видно было и максимально неопытным глазом, так это подавляющее преимущество конницы над пешими шеренгами. Какая куча фуража требовалась на прокорм такой прорвы лошадей, можно было только предположить.

– Что замерли, ироды? Думаете, мне сейчас другого дела нет, кроме как на вас любоваться?

Глаза воеводы колко оглядывали перстень Варсонофия, который вручил ему рында, прежде чем подвести к воеводе двоих вестников, от которых тот кольцо и получил. Сомневаться в том, кому принадлежит побрякушка, не приходилось. А хуже всего было то, что посыльные владыки утверждали, что у них к воеводе Михаилу Булгакову дело безотлагательной важности и решить его надо непременно до начала намечающейся масштабной заварухи. Михаил прекрасно знал, что это такое – слово смоленского епископа. Пренебрегать им ни в коем случае не стоило.

Но, конечно, никак не мог подумать, что гонцами выступит пара знакомых ему висельников. Теперь он очень сильно пожалел, что согласился выслушать «гонцов» до сечи – видел в их появлении дурной знак. А когда один из них открыл рот, моментально понял, что пожалеть сегодня придется еще не раз.

– Это ловушка. Нужно отходить, не ввязываясь в битву.

Голица смерил Дениса таким взглядом, будто тот предложил ему оттолкнуться от земли и присоединиться к грустному клину журавлей, тоскливо растянувшемуся в высоком светлом небе.

– Совсем рехнулся? – как-то даже непривычно спокойно вопросил он. – И вот с этим предложением ты решил явиться сюда, ко мне? Прямо перед битвой? Кто пустил?! – вдруг рявкнул он так громко, что вздрогнули пара степенных воевод из его свиты, а одна из лошадей фыркнула и оторопело застригла ушами. – Рядом с этими двумя на кол посажу христопродавца!

– Так ведь того… – оторопело засопел тот самый рында, что доложил воеводе о визитерах и передал врученную ими печатку смоленского епископа. – Они ж не откуда-то там явились. Со стороны лагеря конюшего…

– Чего?! Так это Челядин их ко мне отправил?! Совсем он там рехнулся, что ли?! Мне письмо пришло от самого Даниила Васильевича Щени…

– Письмо подложное, – без тени уважения перебил воеводу Денис. – Как и все в этой душной от падали истории.

– Тебе, пес, кто-то слово давал?

– Помнишь, тебе Василий Глинский задал вопрос? Откуда ты знал о том, где именно и когда нужно ловить беглецов, покидающих Смоленск? Княжну Елену с ее «свитой»? Уж не Стефан ли пушкарь надоумил?

– Что? При чем тут… Да как ты несешь, собака безродная! Взять их! Колесовать погань!

– Может, и меня колесуешь, Михаил?

Сильный голос, прозвучавший веско и степенно, заставил боярина Булгакова раскраснеться еще сильнее. Он с неприкрытой злобой уставился на богато одетого вельможу, возвышавшегося над ними на вороном коне с богатой попоной, важно позвякивающей уздой, в которой угадывалось присутствие благородных металлов.

– Челядин?! – Взгляд Голицы на новоприбывшего персонажа их драматической миниатюры красноречиво говорил о том, что в пантеоне его личных врагов Денис находится далеко не на первом месте. – Что ж ты не успокоишься-то никак. Тебя прислали мне в подмогу. Так вот и помогай! Что ж ты лезешь со своим рылом поперек меня командовать?

– Быть может, потому что это я конюший государя московского, а не ты? – Оппонент Голицы если и походил на какого-то персонажа в представлениях Дениса о Средневековье, то разве что на полную противоположность былинного богатыря. Узкие плечи, тонкий аристократический нос, благородная седина в бороде, усталый взгляд выцветших глаз, под которым тем не менее съеживался каждый, на кого он падал. Кроме Булгакова. Тот не иначе видел в нем прямой вызов. И реагировал соответствующе:

– Что с того? Грамоту о том, что именно я должен вести эту рать, жаловал мне сам князь Щеня. Тот самый, который бивал уже перебежчика Острожского, что стоит сейчас против нас в этом поле. И который взял на копье Смоленск, когда другие до того два года не могли.

– Даниил Васильевич – добрый воин. – Челядин спрыгнул с седла одним молодецким махом. Так лихо, будто седина в бороде принадлежала вовсе не ему. Денис, который на протяжении всего пути сюда был озабочен исключительно тем, чтобы не слететь с седла под мельтешащие внизу ноги лошади, невольно позавидовал такой ловкости. – Но это не делает его великим князем. Который пожаловал меня честью стать его конюшим. А что до той грамоты, про которую ты говоришь… не эта ли особа, случаем, тебе ее привезла?

Челядин сделал преисполненный царской важности жест, подняв руку и шевельнув двумя пальцами в перчатке тонкой кожи. Голица, как заметил Денис, носил латную рукавицу. Но почему-то на одной лишь левой руке.

Те, кому был адресовано движение перстов конюшего, поняли его повеление без слов. И вытолкнули вперед из-за спин боярских ближников Ярину.

Которая уже вовсе не выглядела хозяйкой положения, как на памятном допросе. Теперь под стражей была она. А Денис смотрел на нее холодным взглядом как минимум свидетеля обвинения. Или даже прокурора.

Хотя чувствовал себя при этом самым паршивым из псов.

В отличие от Кузьмы. Которого если и можно было бы сравнить с собакой, то разве что с недовольно ворчащим волкодавом. При виде их бывшей спутницы, ныне конвоируемой бородатыми мордоворотами, он разве что не скалил зубы. Впрочем, не совсем было понятно, на кого именно. По идее, должен был на Ярину. Но Денису почему-то показалось, что щерится он на ее «почетный караул».

– Что тут происходит? – выдохнул Голица, и сразу стало очевидно, что этот туз в рукаве одного из оспаривающих главенство в русской рати воевод стал полной неожиданностью для другого. Булгаков, который был шире Челядина в плечах раза этак в два, исходя из внешних признаков, мог переломить своего политического оппонента как спичку. Но столь заметное физическое преимущество отчего-то ни в коей мере не придало ему в споре сколько-нибудь заметных дивидендов.

– Хорошо, что ты спросил, – кивнул Иван Челядин, и Денис понял, почему Стась звал его на польский манер Яном Целядином. Ляхи ценили рыцарскую напыщенность превыше многих других доблестей и добродетелей. В конюшем великого московского князя ее было прямо через край. – Хотя и странно, что именно ты меня спрашиваешь, что тут происходит. Что ж. Изволь. Слушай. Вот эта схваченная моими людьми особа – верная слуга смоленского епископа Варсонофия. С которым ты вступил в сговор.

– Да что ты! Сговор? С Варсонофием? Тем самым, что убедил Сологуба сдать нам Смоленск? Вот так измена!

– Тем самым, что убедил Сологуба выкрасть дочь Василия Глинского. Племянницу Михаила, который вел переговоры о сдаче города. Чтобы вынудить его действовать в интересах короля Сигизмунда. А когда это не вышло, продумал такой шаг назад, чтобы после него сделать три вперед. Наветом убрал с доски братьев Глинских. С твоей помощью. Что он пообещал тебе за это? Дай угадаю. Некие секретные сведения. Благодаря которым ты должен был победить войско Сигизмунда. Верно? Можешь не говорить, вижу, что так есть. Да что там вижу? Ведаю! Только знаешь что? Тебе во всей этой игре дали одну роль – деревенского дурачка. Самолично сующего башку в петлю. Разве не видишь: все, что напел тебе о походе литовцев Варсонофий, – ложь. Не ляхов загоняющая в ловушку, а тебя. Их нужно было перехватывать на переправе, но они почему-то успели одолеть Днепр раньше, чем мы сюда подоспели. Да к тому же еще совсем не там, где их ждали. Так быстро, что становится ясно – готовы были к этому заранее. Теперь поле битвы принадлежит им. Они его выбрали, заманив нас сюда. Не видишь? Здесь болота кругом! Какой тут нашей коннице маневр? Утопнуть только при любом неосторожном шаге. А ляхи построились меж перелесков. И мы ни черта не знаем, что они скрыли в этих чащах. И где именно скрыли. Может, на самом деле их там в два раза больше, чем взору открыто!

– И что ты предлагаешь?

– Не принимать бой. Отступить. А если его и дать, то только на наших условиях.

Лицо Булгакова для разнообразия перестало напоминать цветом запрещающий сигнал светофора. Оно побледнело и будто бы даже заострилось.

– Лихо ты придумал. Взять на вооружение слова двух перебежчиков и приблуд только для того, чтобы скинуть меня с командования?

– Не тебе о том рядить! – все рыцарское благородство Челядина вместе с удавьим спокойствием вдруг смела волна прорвавшегося наружу гнева. – Ты пришел под Смоленск, командуя новгородской и псковской ратью вместе с Михаилом Глинским. Но, видать, так он тебе мешал, аж до скрежета зубовного, что ты решил его убрать. Пусть даже по навету, который подкинули литовцы. И все бы ничего, да вот великий князь все равно решил не давать тебе права верховодить войском в одиночку. Меня прислал. Я теперь, выходит, следующий, кого ты пуще жизни скинуть возжелаешь?

– Что ж, по-твоему, я предатель?

– Нет. Ты дурак. Который грезит о великой славе. Правда, обязательно единоличной. А таким чужое мнение всегда поперек горла. Даже если они сами прекрасно понимают, что не правы. Такие всегда предпочитают убрать того, кто прав, чем признать свои просчеты. Деятельные дураки в голове любого начинания – верная его погибель. Так что можешь яриться сколько пожелаешь, я трублю отход.

– Ты как, собака, смеешь мне, князю, такие речи держать?! Не позволю! И отступить не дам!

– Как? Под тобой лишь полк правой руки. Собрался только им побеждать ляхов?

– Суй свои наветы псу под хвост, – сдавленным от злости горлом прорычал Голица. – А я собираюсь сегодня победить. Пока ты был занят, выслушивая наветы двух крыс-вязней, я дал знать своим детям боярским покинуть твои полки и вернуться под мою руку. Что, не ожидал? Или думал, спокойно буду смотреть, как ты мой полк левой руки и большой полк объединяешь со своими? Думал, раздробишь приданные мне силы и так легче станет меня задвинуть? Хрен тебе! Где мой брат? – развернулся он к своей свите, тщетно пытаясь придать красной роже величественный вид победителя гроссмейстерской дуэли. – Дмитрий! Вели трубить! Выдвигаемся! – Он взглянул опять на опешившего Челядина и не смог сдержать триумфальной ухмылки. – Ну, и что ты сейчас станешь делать? Не хотел воевать? Выкуси! Придется! Коня!

* * *

Свита Голицы рванула к крылу русской рати, замершему на правом фланге. Бросаться ей наперерез или бить в спину Челядин не стал. Он лишь хмуро смотрел, как от булгаковского отряда отщепляются отдельные всадники и несутся каждый к своим, видимо, сотням и полутысячам. Когда Михаил, не особенно сбавляя хода, лихо влетел в порядки воинства, проносясь в промежутках меж почти правильно выстроенных прямоугольников отдельных сотен, те приветствовали его гулом стройных криков. Воинственных и разудалых. Не похоже было, что рядовой состав корпуса Голицы разделял опасения Ивана Челядина по поводу предстоящего дела. Впрочем, даже если и разделял, то стадный инстинкт не отменял никто. Увидев своего воеводу, гордо проносящегося прямо меж боевых порядков, многие, не исключено, и вправду испытали искреннее воодушевление.

По рядам полка правой руки прошла волна из вздымаемых вверх копий.

Как на стадионе, подумалось Денису. Только вот здесь повод был посерьезнее.

– Полковых воевод ко мне! – рявкнул Челядин, взлетая на коня, как и слез, одним выверенным лихим движением. Зычный голос, который трудно было заподозрить в человеке не особенно спортивного телосложения, взметнувшись над боевыми построениями, рубил коротко и емко. – Большому полку – стоять! Кто шелохнется в сторону ляхов – голову с плеч! Сыскать Обленского и Засекина! Иван Ростовский! Темка! Скачи в свой передовой! Чтобы до моего слова никто не двинулся с места!

– Так напротив нас ляхи пушки выставили! – недовольно прогудел один из окружавших Челядина бояр. – С десяток будет! Начнут по нам палить в упор – кого я удержу?

– Как хошь держи! Но чтобы ни один не ворохнулся! К тому ж, мыслю, не по вам они теперь бить почнут…

Свита московского конюшего спорым поскоком откатилась в сторону выстроенных корпусов русского воинства. От нее то и дело отрывались группки всадников и неслись во весь опор к своим полкам. Летели вестовые и в обратном направлении – за новыми начальственными распоряжениями. Или за тем, чтобы уточнить уже полученные. Что тоже не было удивительно. Особенно в свете того, что над правым крылом рати протяжно взвыли боевые рога, и она, медленно приходя в движение, словно нерешительно накатывающая на берег волна, двинулась с места. Дрогнула земля. Качнувшиеся в порыве единого движения пики над головами ратников придали этому оживлению сходство с кругами от брошенного в воду камня.

А о троих беглецах из Смоленска, успевших за время их короткого знакомства друг друга не по разу предать, но все равно каким-то образом в итоге оказавшихся вместе, все будто бы забыли. Вернее, почти все. За плечами Ярины переминались с ноги на ногу двое стражников, которые явно понятия не имели, что им делать – продолжать стеречь эту странную тощую бабу или вернуться к привычной службе.

– Оставьте ее нам, – прогудел в бороду Кузьма, бросив на караульных очень тяжелый взгляд единственного своего глаза. – Сами теперь разберемся.

– Не велено… – начал было один из пищальников, неуверенно покручивая ус и косясь в сторону обоза. Там угадывалось лихорадочное движение, сновали люди, мычали волы, повозки сдвигались в некое подобие оборонительного рубежа.

– Вертайтесь к своим, тама вы боле пригодитесь, чем будете позориться тут, бабу сторожить посреди чиста поля.

Стражники нерешительно переглянулись.

– Скажете, отдали полонянку людям смоленского владыки, – кольнул взглядом Ярину Денис, давая понять караульным, что кормить повязанную предательницу пряниками никто не станет. – То есть нам. Суд над ней епископ сам держать будет. Таков был наш с боярином уговор. Можете у него спросить.

Ратники еще раз переглянулись, нерешительно стряхивая оцепенение, помялись. Но все-таки передали конец веревки, которым были скручены руки Ярины, Денису. Видимо, разглядев в нем гораздо более представительного и внушающего доверие начальника, чем одноглазый и безухий тать.

– Благодарностей не жду, – подала голос пленница, как только караульные удалились на достаточное расстояние. – Поэтому и вы от меня не дождетесь. Руки развяжите.

– Это с чего бы? – с деланым удивлением вскинул брови Денис. – Предателям и полагается быть связанными. Я вон тем двум честным воинам пообещал, что ты понесешь заслуженное наказание. И слово собираюсь сдержать.

– Ой! А что такое с нами случилось? С чего бы вдруг гордому небожителю стали интересны мирские заботы? Как это я сумела предать того, кто сам по себе? Может, тем, что башку твою от плахи спасла?

– Нет. Тем, что на плаху эту ее сначала выкатила. И теперь я хочу знать – за каким чертом?

– Да будет вам собачиться, – как-то совершенно спокойно махнул рукой Кузьма, вынул из-за голенища нож и подступил с ним к Ярине. Зная нрав одноглазого, Денис мигом представил, что тот вознамерился сделать с пленницей. Сразу почему-то вспомнился допрос у Щени, во время которого этот бешеный разве что слюну на пол не ронял, кидаясь на всех, кто предал малолетнюю княжну Елену. И нянька этот список заочно приговоренных явно возглавляла.

Поэтому, не особенно отдавая отчет в своих действиях, Денис мгновенно шагнул наперерез психу, загораживая собой потенциальную жертву. Перехватил кинжал одной рукой, а другой схватил безухого за горло. Сдавить, впрочем, не успел.

– Чего творишь? – оторопело уставился на него Кузьма. – Я вообще-то веревки срезать хотел.

– Ты это что, опять спасать меня кинулся? – странно, но издевки в голосе Ярины Денис не уловил. Скорее, удивление. И, надо сказать, довольно искреннее. Потому врать не стал:

– Похоже на то.

Он отпустил Кузьму и развернулся к ней лицом. Заодно обнаружив, что его стремительный «спасительный» рывок съел все расстояние между ними. И теперь, кроме глаз Ярины, он не видел больше ничего. А также вдруг понял, что и видеть-то больше ему ничего и не надо. Повинуясь мгновенному порыву, сгреб ее и, словно с головой ныряя в омут, приник к губам. Ожидал чего угодно. Встречного удара лбом по носу, тычка коленом по причинному месту, располосованного ногтями на лоскуты лица. Но только не того, что она ответит на его поцелуй. С готовностью. Нетерпением. И пылом ничуть не меньшим, чем у него самого. Словно наслаждаясь тем, что наконец обрушились все воздвигнутые ими же препоны, разделявшие их до этого момента.

Не было больше ничего. Ни топота тысяч подкованных копыт, ни рева боевых труб, ни грохота выдвинувшегося в сечу воинства. Ни суеты, ни криков, ни лязга металла.

Как долго они так простояли, приникнув друг к другу, Денис не решился бы сказать точно. Ему казалось, что бесконечно. И в то же время – бесконечно мало.

– Веревки-то мне резать, нет?

Голос Кузьмы вырвал их из сладкого забытья. Как-то буднично подменив его серой обыденностью. Куда они оба возвращаться не хотели. Пусть даже понимали, что по-другому – никак. Он еще раз посмотрел в ее глаза и с радостью прочитал в них то, о чем думал и сам: этот момент изменил для них все. Время разделилось не на прошлое и будущее, а на до – и после. И уж теперь все точно должно было пойти по-другому. Совсем по-другому.

– Я сам, – боясь оторваться от ее глаз, перехваченным горлом прошептал Денис и, не глядя на Кузьму, протянул к нему руку за ножом.

Пока резал путы, она не сводила с него глаз. И не сказать, что ему это не нравилось. Тем не менее, чтобы заполнить затянувшуюся молчаливую паузу, он пробормотал:

– Вроде бы не в первый раз видимся…

– Да и дышишь мне в рот тоже не в первый раз. – Ярина кокетливо улыбнулась, и Денис, до этого момента уверенный, что на такое выражение эмоций ее обветренное вихрями войн лицо просто не способно, совершенно непроизвольно растянул губы в ответной улыбке.

– Не совсем. Я ж говорил, что искусственное дыхание – это совсем другое…

– Да? Не заметила разницы. Покажешь еще раз?

– Вот. – Одноглазая скотина с очень растерянным видом, пряча глаза от Ярины, показать еще раз не дал. Он как фокусник выудил откуда-то сабельку воительницы с гардой в виде переплетенной лозы и протянул ей. – Возьми. Приметная вещица. Жаль будет потерять.

Именно в этот момент грохнул первый пушечный залп.

Поле впереди затянул плотный саван порохового дыма.

* * *

– Почему не по передовому полку? Он же стоит прямо напротив них.

Они взобрались на пологий взгорок, по склонам которого хило тянулись к небу тощие березки. Именно из-за их наличия они и бросились к этой приплюснутой возвышенности – хотели как можно быстрее отыскать место, где можно было бы затаиться, пока Кузьма рванул за лошадьми. Но в конце концов грохот пушечных залпов, отчаянное ржание коней, крик и гвалт заставили их забраться на лысую вершину кургана. Взглянуть на сечу.

И выяснить, что она еще не началась.

Оба крыла армии Сигизмунда были словно зажаты между глубоко выдающимися в сторону поля рощицами. Совсем не беспочвенны были опасения Челядина, что ляхи могли укрыть в этих перелесках засадный полк. И не один. Центр вражеского войска составлял солидный отряд пехоты. Передовые ряды укрылись за здоровенными – в рост человека – щитами. Над ними щетинился в небо лес копий и алебард. И щиты эти вовсе не выполняли функцию нерушимого забора. В какой-то момент державшие их пехотинцы поворачивали их ребром, и вся эта конструкция раскрытых жалюзи отступала назад. Открывая батарею из десятка пушек. Та давала нестройный залп – и снова откатывалась под прикрытие щитов.

Огонь она вела вовсе не по передовому полку московской рати, что выстроился прямо напротив. А по корпусу Голицы, который пришел в движение раньше остальных сил и заметно выдался вперед.

– Потому что они знают, откуда будет главный удар. С правого крыла. Вот и бьют по нему.

– Тогда какого черта и Голица, и Челядин продолжают стоять?

– Потому что один понятия не имеет, что выкинет другой. Пойди Голица в атаку – может остаться на поле битвы один против всей рати Сигизмунда. А Челядин наверняка хочет своим бездействием дать понять Булгакову, что без его рати у того черта лысого что-нибудь выйдет.

– Но ведь тогда получается, что у Голицы только одно остается?

– Сдаться Челядину?

– Ты веришь, что он рассматривает такой вариант? Нет. Наоборот. Рвануть в атаку.

В передних рядах полка правой руки бурлили разброд и сумятица. Лошади дико ржали, рвали удила, вставали на дыбы. Под их копытами стенали и гибли раненые. Каждый новый заряд пробивал глубокую брешь в строю. Ядра убивали, рвали, кромсали и калечили. Предсмертный визг лошадей мешался с воплями раненых.

Щиты ляхов в очередной раз разошлись в стороны, и успевшие зарядить под их прикрытием орудия пушкари снова дали залп.

Через русский строй словно прошла коса, как траву сминая торчавшие до этого кверху копья новгородцев и псковичей. Вместе с людьми. Взметая в воздух и размазывая по земле обрывки человеческих тел.

Даже такой неважный специалист по тактике средневековых войн, как Денис, понимал, что долго это стояние под обстрелом не продлится. Полк Голицы готов был сорваться с места. Оставался лишь вопрос – куда именно. Назад, где не доставали секущие живой строй ядра, или вперед, на поджидавшие пики поляков.

– Это ведь ты доставила Голице сведения о передвижениях ляхов и их планов на битву?

– Смотрика-ка, сказал «ляхи» и даже не глянул на мои ноги? – хитро прищурилась Ярина. – Теперь даже не знаю, радоваться тому, что отучила от этой привычки, или расстраиваться.

Там, впереди, пехотинцы Сигизмунда снова с грохотом сдвинули щиты. Было очень похоже на то, что упражняться так они могут до вечера.

Но основные силы русских по-прежнему стояли на месте. Не похоже было, что Челядин собирался идти на поводу у Булгакова, вынужденно вводя в бой верные ему полки.

Увидев, что творящееся перед ним зрелище не особо настраивает Дениса на шутливый тон, Ярина стерла с лица улыбку. И в глазах ее тут же блеснул вызов.

– Да. Московиты гибнут сейчас из-за меня. И если все пойдет как запланировано, то все их воинство останется сегодня здесь.

– Но… почему? Зачем тебе это?

– Затем, что я степнячка. Дикая дочь мурзы Аяза. Так меня все называют. Московиты мне не друзья и не союзники.

Денис повертел в пальцах маленький блестящий предмет. Предмет, с которым во всей этой истории было связано слишком многое. Епископский перстень.

– Как же, интересно, твоим союзником стал Варсонофий?

– Мурза отдал под его власть. Повелел исполнять все его приказы. Так, дескать, принесешь больше пользы, чем будешь по степи с саблей скакать. Сначала я стала лучшим лазутчиком владыки. Ведь дела духовные – вовсе не все, что интересовало святого старца. А затем он устроил так, что меня приняли ко двору князя Глинского.

– Почему тогда Торунский обращался с тобой как с пленницей?

– Его никто не предупредил. Пыталась объяснить, но этот спесивый осел, ясное дело, и слушать не стал.

– Никто в его отряде не знал о тебе? Очень на тонкого интрига. Да ведь каждый из них мог тебя убить. И весь план накрылся бы.

– Один человек знал. Байстрюк какого-то литовского магната. Но, насколько я поняла, его убил какой-то упавший с неба идиот прежде, чем Торунский расставил засаду на обоз.

– Шеф. Как ты оказалась связана с ним?

– Кто-кто?

– Старик в подземелье.

– Тоже человек епископа. Тайный советник или что-то вроде того.

– То есть весь побег из города был спланирован заранее?

– Вовсе нет. Понятия не имела, куда мы бежим и зачем. Но раз епископ сказал бежать – побежала. Он никогда и никому не раскрывал свои планы полностью. Один делает одно, другой – другое. Без вопросов. Потому не спрашивай меня о причинах подмены княжны. Я их не знаю. Просто сделала, что велели.

– Сомневаюсь, что это повеление Варсонофия – оставить нас с Кузьмой в живых. Да еще и вытащить из поруба. Прибегнув к помощи крымчаков.

Ярина посмотрела в глаза Дениса. Прямым немигающим взглядом:

– Я и подумать не могла, что ты настолько туп, чтобы явиться сюда. Где, скорее всего, убьют. Или снова Кузьма притащил? Как всегда, спасать настоящую княжну?

– От чего?

– От того, что может случиться, если посполито рушение вместе с поляками вдруг да проиграют.

– Она что, в войске литовцев? В том, которое стоит вот там? Но ведь Торунский должен был доставить ее в Литву…

– А перед тем передать планы передвижения и численности русского войска Константину Острожскому. Воеводе той рати, что стоит сейчас напротив нас.

– Но ведь он мог передать бумаги – и отправиться дальше.

– И пропустить избиение московитов? Сам-то в то веришь? – Денис тут же вспомнил, что поляк не постеснялся помародерничать, когда представился случай обобрать убитого сына какого-то магната. – Ротмистр наверняка сейчас в свите Острожского. Готова об заклад биться – ждет, когда после победы начнется дележ трофеев и заложников.

Пушечный залп на сей раз прозвучал не слитно. Но разнобой вышел почти незаметным, будто какой-то недобрый исполин провел по клавишам адского пианино. Противоположный берег травяного моря, раскинувшегося меж двух войск, снова наполнился хряском перерубаемой плоти, скрежетом сминаемого железа, треском ломающихся копий, отчаянными воплями искалеченных людей и пронзительным конским ржанием. Сумятица в рядах обстреливаемой рати Голицы достигла пика. Передний строй, который по приказу воеводы выдвинулся вперед, теперь начал пятиться, напирать на задние ряды, сминая и смешивая строгие боевые порядки. В тыл потянулись и раненые. В измятой окровавленной броне, многие без оружия. Кто-то мог идти сам, других тащили в сторону обоза чуть менее пострадавшие соратники. Денис обратил внимание на двух едва ковыляющих воинов, которые двигались, опираясь друг на друга. Один подволакивал окровавленную ногу, которая казалась просто перемолотой штаниной, у другого не было руки. Денис видел такие раны и знал, что даже в его времени без своевременной современной медицинской помощи вряд ли у них был даже призрачный шанс прожить хотя бы час. А уж здесь… Раненых обогнала лошадь. Она дико вращала глазами и неслась с жалобным ржанием, стараясь покинуть страшное место. За ней волочился клубок кишок. А на спине сидел убитый хозяин. С начисто снесенной головой. Вместе с левым плечом.

И именно в этот миг над полем, над которым потянулся шлейф серого дыма, взвился ввысь слитный рев труб. Решительный и требовательный.

– Отступают? – с надеждой повернулся Денис к Ярине. И увидел, как на пригорок верхом, с двумя заводными конями, въезжает Кузьма.

– Наоборот. Сигнал к атаке, – со знанием дела крякнул бывший воин поместной конницы.

– Это что ж, Голица пошел-таки ва-банк?

– Куда пошел?

– На виселицу.

Воинство Булгакова, насчитывающее далеко не одну тысячу всадников, снялось с места. Словно гигантская волна, оно качнулось вперед и выплеснулось на луговину, затопляя ее, подминая под себя все поле. И как та же волна, прорвавшая плотину, конный поток, постепенно набирая ход, устремился на мгновенно ощетинившуюся запруду польских полков. В небо взвились бешеные крики многих сотен людей, рев труб, хлопанье флажков на опускаемых пиках. Земля под ногами ощутимо задрожала. И это притом, что кавалерийская лавина уносилась прочь от взгорбленной вершины, на которой смотрели ей вслед смоленские беглецы. А что чувствовали ляхи, на которых накатывался этот железный разлив, сотрясающий покой луговых трав и возносящий к самому небу громыхание железа, Денис и думать не хотел.

– А нам с ним не по пути, – нетерпеливо проговорил Кузьма, озабоченно глядя на ринувшиеся вперед полки. – Давайте быстрее по коням, пока успеваем ноги унести.

– Я остаюсь, – просто и без изысков отрезал Денис.

– Башкой стукнулся? Ты сюда несся только заради того, чтобы увидеться со своей зазнобой. – Оба при этом, не сговариваясь, будто бы виновато покосились на Ярину. Судя по блуждающей по ее губам улыбке, это откровение ей пришлось по душе. – Увиделся. И даже вроде как столковались о том о сем. Вот и славно! Чего те еще надыть? Двигаем отсель!

– Для чего тогда приперся сюда ты?

– Чего?

– Ты всю дорогу, как блаженный, рвался спасать малолетнюю княжну, рискуя при этом всеми находящимися вокруг жизнями. Без сомнений. И вот, когда мы узнали, что она там, впереди, ты вдруг разворачиваешься назад? Это как?

Легкая конница полка правой руки в это время опередила тяжелых копейщиков, вырвалась перед ними на оперативный простор, но кидаться на пики вышедшей вперед польской пехоты не стала. Густо сыпанула стрелами. Но ордынский манер – прямо с седел, на скаку. Прицеливаться не было резона – густой свистящий рой накрыл позиции ляхов, собирая первую жатву и с их стороны. От позиций Сигизмундова воинства донеслись крики и проклятия, которые перекрыл громовой раскат нового залпа пушек. Несколько всадников буквально смело на землю. Кого-то – вместе с конями, разметав искореженные тела и растерев их по растоптанной луговой траве. Но подвижные лучники теперь не стояли единым строем на месте, и выкашивать их сыпанувшие в стороны сотни становилось гораздо труднее. Они, словно желая показать, что и не помышляли наскакивать на ряды поляков, взяли резко левее ожидавших их копейщиков, осыпав стрелами вражескую батарею. Не все пушки успели скрыться за павезами, несколько человек из их обслуги рухнули на траву. Равно как и особо замешкавшиеся щитоносцы. Слитно хлопнули прикрываемые щитами арбалеты, а затем раскатом громыхнул мушкетный залп. Стреляли как из ставшего по центру большого полка ляхов, так и с левого крыла их рати. Все позиции тут же затянул густой шлейф дыма, закрывая обзор и той, и другой стороне. Единственное, что с такого расстояния понял Денис: выцеливали они вовсе не продолжавших осыпать их стрелами лучников. Тяжелая псковско-новгородская конница с пригнутыми к земле копьями вылетела на оперативный простор. Приветствовавший их ружейный салют разметал, перевернул и повырывал из седел почти всех скакавших в передних рядах конников. Многих мгновение спустя растоптали свои же – несущуюся следом железную лавину было уже не остановить.

Миг… Другой… И с оглушительным грохотом, треском, лязгом и криком конница Голицы врубилась в передовые сотни польского войска. Гулкий раскат сшибки двух воинств взлетел, казалось, к самым облакам. В плохо различимой за дымкой стелющегося по лугу белесого порохового тумана дали загремела битва. Гулкий ее железный звон и рокот нечеловеческих криков заставил Дениса сбросить оцепенение.

– Надо идти к Челядину.

– Сдурел?! – у Кузьмы вроде бы даже задергался единственный его глаз. – Если что и надо, так драпать отсюда, покуда можно еще!

– Хочешь – драпай. А я собираюсь той гниде, что все это устроила, своему старинному знакомому, переломать все кости, до каких только доберусь. Он хочет за какой-то надобностью отправить княжну Елену в Литву? Тогда я собираюсь ее отбить.

– Что?! Отбить?! Ты точно с коня не падал? Макушкой вниз? В одиночку собрался лезть на целое войско?

Не обращая больше внимания на причитания Кузьмы, Денис нашел взглядом глаза Ярины:

– Ты со мной?

– Еще бы.

– Серьезно? Но ведь ты нашим поможешь.

– Каким нашим? Кому я помогу, так это ханству. Мне что лях, что московит – одинаковые враги. А когда они пускают кровь один другому, степь цвести начинает.

– Да вы совсем, что ли?! – взорвался Кузьма. – Через столько прошли и токмо затем, чтобы поехать сейчас и самовольно ребра на копья нахлобучить? Ну уж нет!

– Что случилось?

– Где?

– В твоей башке. Ты так и не объяснил, с чего вдруг передумал спасать княжну Елену. Знаешь, я успел привыкнуть тут ко многому. Михаил Булгаков носится с рукописями, которые лучше бы сгорели, и сует нос в дела очень сильно второй свежести, а Василий Иванович наверняка понятия не имеет, что такое тачанка, и сам старается спихнуть в реку целую армию. Но к тому, что ты внезапно остепенился и обзавелся инстинктом самосохранения, привыкнуть труднее всего. Вот я спрашиваю – что случилось?

– Что-что. – Кузьма удивил еще больше, когда лицо его приняло очень смущенное выражение. – Что… Больше такого никогда не позволю! Чтобы снова все потерять? Да черта лысого!

– Да ты о чем вообще?!

– Не твое дело! Скажи лучше, чего ты там собрался плести конюшему.

* * *

Челядин сидел в седле монументальной статуей и таким же, как у всех памятников, взглядом равнодушно взирал на склонивших головы лазутчиков. Совершенно не ясно было, обдумывает он сейчас их слова или вспоминает, далеко ли придется посылать за палачом.

– С чего я должен вам верить?

– Даниил Щеня поверил, – соврал Денис.

– Он и Булгакову поверил. А тот – глядите – что творит, этот бес красномордый.

На левом фланге вражеского войска крутился и кипел водоворот лютого сражения. Полки Голицы врубались в порядки ляхов, заставляя их ряды вздрагивать, сжиматься и выгибаться под неистовым напором тяжелой новгородской конницы. После чего откатывались, перестраивались, давая простор для легкой кавалерии, тут же начинавшей засыпать противника ливнем стрел. Тот не оставался в долгу, отвечая арбалетным и ружейным огнем. Пару раз пробовали сказать свое веское слово пушки. Но, поняв, что, выдвигаясь из-за прикрытия пехоты, больше теряют собственной обслуги от русских стрел, чем наводят шороху в рядах наступающих, затею эту оставили. А затем кружащий хоровод конных лучников рассыпался, давая место для маневра латникам. Те наваливались в другом месте, и стройные порядки польских шеренг снова стенали, гнулись и в громыхании неистовой схватки понемногу откатывались назад.

– Похоже на то, что Голице скоро удастся прорвать их фланг…

– Еще бы! Столько народу из большого и левого полков увел, нехристь.

– …И тогда Острожский вынужден будет ввести в бой свой резерв. Тяжелую конницу.

– Замыкающий хуф большого полка, – вставила Ярина. – Гетмана польского Сверчовского.

Челядин холодно глянул на нее:

– С чего я должен верить той, которая до сих пор водила за нос наших бояр? И по вине которой сейчас кипит вся эта каша?

Тон боярина был таким, что продолжение фразы лежало на поверхности: «И которая сейчас должна болтаться в петле, но вместо того по чьему-то недогляду смеет обращаться ко мне».

– Потому что у твоей светлости и свои лазутчики есть, – поклонился Денис, удивляясь собственной обходительности в переговорах с важной шишкой. – И, скорее всего, их сведения говорят примерно о том же самом.

– И как только ляхи ударят по Голице своими латниками, оголив свои тылы…

– …нужно будет бросать в бой свои силы.

– У них перевес в пехоте по центру. Да еще и пушки. А мы двигались скорым маршем и свой походный наряд вынуждены были оставить.

– Центр нам и не нужен. Его необходимо лишь связать.

– Если ляхи опрокинут Голицу, то выйдут как раз во фланг большому полку.

– Они выйдут ему во фланг и в том случае, если он останется стоять на месте. Так уж вышло, что наше войско раскололось на две части. И, скорее всего, они о том знают. Но вряд ли ожидают того, что и мы осведомлены об их слабых местах. Если тебе удастся связать боем их пехоту, а Голице не рассыпаться от удара тяжелой конницы, то можно обрушить их правый фланг.

– Там встало посполито рушение, – как будто ни к кому конкретно не обращаясь, сухо проговорила Ярина.

– А Сигизмунд собирал его все лето, – глянув на замершие вдалеке вражеские полки, задумчиво проговорил Челядин. – Да так и не собрал, сколько хотел. Половина вообще не явилась. Если бы не ляхи, он против нас и выйти бы не решился.

– Он и не решился, – хмыкнула Ярина. – Целый литовский корпус в Борисове оставил. Себя охранять.

Челядин глянул на свою свиту. Степенные бояре с максимально серьезными лицами и монументальными окладистыми бородами, разумеется, глядели на троицу непонятных лазутчиков как на пойманных в собственной перине клопов. Но, несмотря на это, что они могли сказать? Войско имело шанс отступить лишь в том случае, если бы не приняло бой. Теперь Голица не оставил им места для маневра. Развернуться – значит обречь на погибель целый полк новгородцев и псковичей. Да еще и подставить под удар собственную спину. Остаться стоять на месте – дождаться примерно таких же последствий. Выход действительно виделся один. Вступить в бой. И, покуда не стало поздно, на своих условиях.

– Опрокинем их правое крыло – обрушим и их тыл, – решил Денис высказать вслух вывод, который все, похоже, уже сделали самостоятельно.

Именно в этот миг в небо взвился оглушительный рев огромной толпы. Могучий, торжествующий и донельзя кровожадный. Стройные ряды польской рати треснули, рассыпались и подались назад. Кое-где оставшиеся островки недрогнувших частей стиснуло, завихрило и окружило, давя и сметая, половодье прорвавших оборону северных полков московского княжества.

– Пора, – ни к кому не обращаясь, выдохнул Кузьма, завороженно глядя на прорыв полка правой руки.

– Все всё слышали?! – возвысив голос, грянул Челядин, обводя взглядом своих «штабистов». – Наказ всем полкам! Строимся в атаку!

Командный пункт мгновенно накрыла волна лихорадочного оживления. Беспокойно заржали кони, застучали копыта, забегали дьяки, со всех сторон грянули команды, взметнулись вверх стяги, и вонзили в небо свою пронзительную песнь боевые трубы.

Челядин, оставив на своих «ординарцев» беготню по выполнению приказа, снова навис на своем вороном над странной троицей лазутчиков. Или перебежчиков. С их принадлежностью он еще явно не определился. О чем и сказал. Тихо, но максимально веско.

– Следуйте в полк левой руки. Даю вам полусотню своей охороны. Как людям Даниила Васильевича. В атаке они вас прикроют, случись что.

– Или изрубят, – понимающе кивнул Денис. – Случись что.

Но спорить не стал. Смысл? Ведь именно для того они и пошли к Челядину. Затея отбить Елену, атакуя армию ляхов втроем, очень вряд ли увенчалась бы успехом.

* * *

Человек, руководивший воинством по ту сторону поля, похоже, тоже знал свое дело. Едва стало ясно, что левое крыло его рати смято, разорвано, отброшено назад и вот-вот будет сметено в Днепр, он оперативно выдвинул резерв. С хладнокровием шахматного гроссмейстера выбрав ровно тот момент, когда стремящаяся развить успех рать Голицы так втянется в атаку, что растянет собственный фланг. Именно в этот момент в него ударил выведенный из резерва хуф тяжелой конницы.

Видеть этого Денис не мог. К этому моменту их под конвоем «почетного караула» уже препроводили на противоположный край поля большой крови. До слуха Дениса по-прежнему доносились отголоски сражения, но кипело оно далеко за пределами видимости, отгороженное от него изготовившимися к тому, чтобы вцепиться друг другу в глотки, своими и чужими полками.

Но в один прекрасный момент звуки эти взбурлили с новой силой. Грохот тысяч копыт сменился взмывшим над рощей оглушительным железным грохотом. И воодушевленными криками, которыми огласила округу пехота большого полка ляхов, бурно ликующая по поводу собственного спасения. Можно было понять: уж она-то прекрасно видела и осознавала, чем грозит ей успех флангового маневра московитов.

Единственное, что не могло не радовать, – если гвалт бурлящей и громыхающей железом сумятицы был слышен довольно отчетливо, значит, битва продолжалась. А полки Голицы если уж и отступали под напором свежих сил врага, то явно с боем, сохраняя порядок и не ударяясь в бегство.

– Пора, – не хуже гуся вытягивая шею в ту сторону, откуда доносился лягз и гомон сечи, вертелся в седле Кузьма. При этом сидел он в нем как влитой. Видно, что практика такого рода вождения была у него многолетняя и богатая. О Ярине и говорить не приходилось – та вообще выросла в степи, наверняка в принципе не слезая с коня. А вот Денис если что и мог делать с таким же рутинным выражением лица, каковыми торговали его спутники, то разве что вид, будто осознание предстоящего заезда по пересеченной местности не производило на него должного впечатления.

– Когда подадут сигнал, тогда и станет пора.

Было видно, что полусотник охраны Челядина, которого вдруг приставили присматривать за скользкими поглядами, хочет всем своим спесивым видом показать, кто здесь опытный рубака, а кто – безухий тать. Которого рубака этот вынужден прятать за собственной спиной вместо того, чтобы вздернуть на ветке.

– Вот благодарствую, добрый воин, за мудрость, – подозрительно вежливо и обходительно склонил голову Кузьма. – Как зовут тебя, ратник?

– Дмитрий.

– О! Как князь Донской? Не Дмитрием ли Ивановичем тебя тоже кличут?

– Нет.

– Ясно. Ну, так вот: ступай под конский хвост, Дмитрий-не-Иванович. Ишь, советчик мне тут сыскался многомудрый. Что ты сабельку цапаешь? Рановато мне пока башку снимать, дождись хотя бы, покуда до литовцев доскачем. А того краше – их руби. Ежели умеешь, конечно. Или что, примешься их учить правильно строй держать?

Если до сих пор Кузьма умудрялся расставаться со своей головой по частям, то теперь все сделал, чтобы лишиться-таки ее враз – и полностью. Стремительно вылетевшая из ножен сабля рекомого Дмитрия именно о таком ходе развития событий свидетельствовала самым наинагляднейшим образом.

Но этот исполненный драматизма момент свел на нет еще более пронзительный и угнетающий миг.

Рев труб возвестил о начале атаки.

Не то чтобы Денис разбирался в тонкостях этого средневекового аналога азбуки Морзе. Но по тому, как пришла в движение огромная масса людей вокруг него, другое прочтение данного звукового сигнала трудно было предположить.

– Ну, что, друг мой, Димитрий! – Бесшабашная удаль в улыбке Кузьмы не сделала ее хотя бы чуть менее страшной. – Увидимся воооон у того леска, вишь, впереди? – указал вперед уворованным польским клинком безухий тать. – Гляди только не отстань. Я ж токмо на тебя и рассчитываю!

Двигались поначалу в неспешной давке. Как в очереди в кассу кинотеатра. Если бы, конечно, в ней принято было находиться верхом, а в качестве вечернего туалета натягивать на себя звенящее железом и скрипящее кожей облачение. Лошадку Денису татарские знакомцы Ярины определили самую неказистую и смирную. Обнадежили даже, что это не ему нужно привыкать к ней, а, наоборот, ей – к нему. Зато когда привыкание это состоится, его проблемы с вольтижировкой останутся позади.

Бесстыдно соврали.

Когда в тесном строю они двигались вперед со скоростью страдающей запором черепахи, было еще терпимо. Но продолжалась эта идиллия не особенно долго. Едва под монотонный слитный гул, в который превратился топот тысяч копыт, конное войско перешло на легкую рысь, Денис понял, что мероприятие нынче его сегодня ожидает развеселое.

Подтвердил его предположение громовой раскат, прорезавший прозрачную высь блеклого осеннего неба. Сочные контуры зеленой кромки леса, в отличие от рощи под Смоленском не тронутые пожаром желтых красок, окутались дымом. Точно таким же, каким отсалютовали ляхи приближающимся полкам Голицы.

Только вот на сей раз стреляли по ним.

Не сказать, что для Дениса был каким-то откровением свист пуль, но он привык к совсем другой тактике атакующих действий и модели поведения под массированным обстрелом. И упомянутые действия, и вышеуказанная модель в качестве главной смысловой нагрузки полагали максимальное уклонение от посягательств на собственную жизнь. Поиск укрытия. Короткие перебежки. Судорожное вжимание в землю. Но уж точно не атака в лоб, весь тактический смысл в которой для каждого отдельного бойца сводился к лотерее – выбьет тебя из седла одна из роя несущихся навстречу пуль или вжикнет мимо.

Он сумел в этой свистопляске отыскать глазами Ярину. Она держалась в седле легко и свободно, будто совершала легкий променад на велосипеде. При этом правила только одной рукой. В другой, опустив и чуть отставив в сторону, держала свою изящную сабельку. Ни пулям, ни ядрам не кланялась. И вообще не похоже было, что сколько-нибудь переживает по поводу их густого посвиста.

Он точно знал, что в передних рядах сейчас дикая свалка из порубленных и посеченных тел. И на сей раз совсем не мучался любопытством и вовсе не хотел разглядеть, что именно там творится.

Рядом что-то проорал Кузьма. Расслышать ничего не удалось от буквально давившего барабанные перепонки топота тысяч подкованных копыт и крика людей, озверевших от предчувствия близкой крови. Очень большой крови.

– Что? – выкрикнул Денис, стараясь при этом не отвлечься от процесса скачки до такой степени, чтобы вывалиться из седла.

– Саблю вытащи! Рубить шпорами собрался?

Нет, рубить Денис не собирался. Ни клинком, ни шпорами, ни зубами. Он лишь сильнее вцепился в узду и вдавил сапоги в стремена.

Оказалось, весьма своевременно. Протяжный свист прорезал громыхающую дробь конной атаки. Ядро чудом не оторвало голову коннику в короткой кольчужной рубахе поверх стеганого кафтана, разминувшись с колпаком, опушенным грязной меховой оторочкой, на пару сантиметров. Зато на излете, взметнув фонтан дерна, шмякнулось под копыта лошади другого всадника. Животное, пронзительно заржав, со всего маху рухнуло на землю головой вниз, увлекая за собой и наездника. Тот даже вскрикнуть не успел. Бешено вращающееся ядро выворотило копыта и скачущего следом коня. Тот, словно из-под ног вырвали землю, грохнулся плашмя, придавив колено не успевшему освободиться от стремян копейщику. Остался ли он жив или был затоптан лавиной скачущих следом однополчан, Денис уже не увидел. Набравшая ход лошаденка азартно, словно тоже решив поучаствовать в лотерее «убьют – не убьют», понесла спорым поскоком. Галоп это уже или пока нет, он точно сказать не мог. Единственное, что мог понять, так это то, что было быстро, тряско и до одури опасно.

Но он несся вперед. Хотя бы потому, что не хотел стать балластом для Ярины. Чтобы она ни в коем случае не принялась бросаться ему на выручку, рискуя своей жизнью. Поэтому дал себе слово ни в коем случае не вывалиться из седла.

Грохот мушкетов, пушек и многострунное хлопанье тетив арбалетов звучали уже гораздо ближе. Конники срывались с седел или обрушивались в грустно покачивающуюся высокую траву. Часто вместе с лошадьми. Причем валились все чаще и все ближе к Денису. Пару раз лошаденке приходилось проскакивать через еще дергающиеся остовы людей и животных. В очень разной степени искореженности и развороченности. Прикрывали его и неотступно следовавшие поруч конники из полусотни охороны. Напирая справа или слева, они время от времени заставляли Денисову лошаденку объезжать стихийные баррикады из неподвижно распростертых или судорожно загребающих землю изломанных тел. Случалось, что подобный барьер она перемахивала и самостоятельно. Как долго продолжался этот дикий конкур – час или пару-тройку минут, – ошалевшему от безумной тряски в пляске смерти Денису понять было сложно. Зато он мигом почуял финишную прямую сумасшедшего заезда. Когда сначала в нос ударил горьковато-сладкий запах горелого пороха и селитры, а пару секунд спустя он ворвался в лениво клубящийся над полевой травой саван порохового дыма.

По инерции он еще несся какое-то время, не разбирая, где свои, чужие, верх, низ и вообще что происходит. Дымовая завеса не успевала рассеяться, как сквозь нее снова проблескивало зарево огненных вспышек. Сколько еще вокруг него полегло народа от рвущего воздух железного дождя, он уже и не считал. Много. Вой, крик, треск выстрелов, топот, скрежет железа и тугой свист стрел.

Денис вдруг поймал себя на ощущении, что побыстрее уже хочет доехать до литовцев. Просто чтобы закончилась эта скачка через коридор смерти.

И все равно вздыбленные навстречу им копья и тяжелые лезвия алебард вынырнули из рваной серости дыма как-то вдруг и внезапно. Правда, судя по всему, только для какого-нибудь новичка. Несшийся впереди конник в тегиляе с высоким воротом словно бы ждал этой встречи с особым трепетом и нетерпением. С гортанным криком он привстал на стременах, размахнулся и метнул в ощетинившийся строй врага короткое тяжелое копье. Тут же рванул из седельной сумы другое, но его бросать не стал – резко поворотив лошадь, рванул вдоль вражьих порядков. Откуда немедленно вылетел встречный комплимент – дротик на тонком древке. Цели он не достиг, полоснув острым краем грудь другой лошади. От боли гнедая заржала, встала на дыбы и замолотила копытами. Всадник удержался в седле. Но лишь затем, чтобы в следующее мгновение свалиться в истоптанную траву с торчащим из правой стороны груди арбалетным болтом. Передние конники с оглушительным грохотом, взметнув в небо яростную многоголосицу, врубились в ряды посполитого рушения. Одни на полном скаку, другие успев притормозить в самый последний момент. Треск ломаемых копий, стук железа о щиты, предсмертные хрипы и отчаянные вопли под оглушительное конское ржание – узкий оборонительный рубеж меж двух рощ в мгновение ока превратился в свалку двух врубившихся друг в друга ратей.

Поток атакующих подхватил Дениса и поволок именно в ту сторону, откуда оглашал округу гром сечи. Угодить в закрутившуюся там мясорубку хотелось не особенно. Но спрашивать его желаний никто, разумеется, не собирался.

Прорвать с ходу линию обороны не получилось. Литовцы стояли отчаянно, тесные их ряды прогибались, стонали, исходили кровью и криками отчаяния, но не рвались. Конники русской рати наваливались сверху, рубили и кололи, засыпали защитные порядки стрелами и сулицами, получали в ответ такие же горячие подарки, сдобренные еще и раскатами огненного боя. Коннику, рубившему ряды рушения каким-то копьем с широким наконечником, неожиданным ударом снизу пробили живот. Насквозь. Окровавленное железное жало показалось из спины, пропоров бахтерец. Тут же тяжелый бердыш врубился ему в основание шеи, почти начисто смахнув голову. Лошадь, одурев от запаха крови, рванула куда-то в сторону, с пронзительным ржанием унося исковерканное тело наездника. Смешивая при этом напирающие ряды атакующих. А заодно на какой-то момент оттесняя от Дениса неотступно следовавших за ним стражников Дмитрия-не-Ивановича. В душной толчее и кровавой давке вышло так, что лошадь Ярины волна атакующих вынесла прямо на выгибающийся рубеж обороны. И коняга тут же получила удар топором на длинной рукояти по ноге. Она даже не заржала – почти по-человечески пронзительно взвизгнула и тут же, потеряв равновесие, обрушилась на убивающих ее людей. Вместе со своей наездницей. Которая, перелетев через голову умирающего животного, рухнула где-то в глубине строя литовцев. Ни разу при этом даже не махнув своей любимой сабелькой.

Гвалт сечи гремел и стенал оглушительно. Но даже сквозь этот рев и грохот Денис услышал надсадный крик. С отчаянным воплем Кузьма, широко раскинув руки, прямо с седла выпрыгнул на вражеский строй. Его встретили воздетыми гизармами. И очень, должно быть, удивились, когда по личной инициативе прыгнувший на острогу карась остался цел и невредим. А вместо того чтобы умереть, сбил с ног двоих ратников. И прорвал строй.

Денис, не особенно долго думая и глубоко рассуждая, кинулся следом за одноглазым в образовавшуюся брешь. Почти в точности повторив его маневр. Убийственный для кого угодно, только не для них двоих. В совершенно непробиваемой местным оружием броне.

На ноги вскочили почти одновременно. В окружении врагов. Лишь осознав это, Денис выхватил из ножен свой клинок. Чуть ли ни с облегчением.

– Чем же она тебя так приворожила, что на копья ради нее кинулся? – проворчал Кузьма.

– Да все, что угодно, лишь бы больше седлом сраку не мозолить, – криво усмехнувшись, проговорил Денис.

– Видишь ее?

– Видел, куда свалилась. Будем прорубаться.

Для начала, правда, пришлось отбиваться. Потому что рубить принялись их. Причем со всех сторон. И если привычный к такому ведению боя Кузьма отмахивался лихо и со знанием дела, то Денис очень сильно порадовался непробиваемости своего куяка. Кожаная броня, укрепленная сцепленными железными пластинами снаружи, но притом еще и укрепленная непробиваемым подкладом изнутри, приняла столько ударов, что оставалось только дивиться, как не разошлась на лохматые лоскуты. Ему прилетело и копьем в живот, и саблей в плечо, и чем-то столь же малоприятным куда-то ниже почек. Благо пузо наесть он еще не успел и в отличие от Гловача затянул ремни по бокам на совесть, чтобы меж двух притянутых друг к другу частей куяка волос нельзя было просунуть. Как правило, каждый из рубящих его людей после своего смертельного выпада пучил удивленные глаза и отваливал вниз челюсть в очень непритворном удивлении. Этой секунды замешательства даже такому не сильно мастеровитому рубаке, как Денис, вполне хватало для симметричного ответа. А так как его оппоненты не располагали бронежилетом из будущего, то эти мгновения замешательства становились завершающим штрихом их жизненного пути. Куда бил и как рубил, он не смотрел. Просто принимал удары, сек, колол и переступал через падающие тела. В этой дикой резне куда больше были полезны мясницкие навыки Кузьмы, нежели изящные дуэльные пируэты. Они прорубались сквозь орущую толпу с неотвратимостью самой смерти. С упрямством решившихся на последний подвиг самоубийц. Что чувствовал в это время одноглазый бандит, Денис знать не мог. Зато мог точно сказать, что для него этот прорыв дороже жизни. Он чувствовал, что ему просто не было бы смысла жить, не сумей он прорубиться туда, где еще мелькал меж жупанов длинный стеганый кафтан.

Они успели. В последний момент, но успели.

Кузьма кинулся грудью прямо под секиру, занесенную над головой Ярины. Топор был жутковатого вида – массивный, с тяжеленным огромным лезвием и обитым железом обухом. Денис невольно поморщился, когда оружие упало на тесно подогнанные пластины нерушимой брони. Потому что понимал – защитная амуниция высокотехнологична, но не волшебна. Предел прочности наверняка был и у нее. И очень походило на то, что такой лихой удар мог этот предел порушить. Безухий хрипло вскрикнул и упал на одно колено. Ждать, пока такой же «комплимент» обрушится и на него, Денис не стал. Без замаха рубанул своим клинком куда-то в область шеи литвина, другому ополченцу двинул железным манжетом в лицо. Увернулся от неприятного выпада палашом в область бедра. Такой вполне мог завершиться разрывом артерии, и никакие чудеса науки не помогли бы. Обошлось. В последний момент отбил метивший в Ярину чекан. Рука онемела и едва не выпустила оружие из ладони. Следующий удар должен был прилететь ему в голову. Но тут уже взвилась Ярина. Смазанным змеиным движением выстрелила рука с зажатой в ней изящной сабелькой. Она вошла в горло литовца почти по самую гарду в виде витой лозы. Невесть откуда прилетевший мах глефой должен был если не отрубить воительнице руку с сабелькой, то как минимум сломать, выворотив наружу пару костей. Кузьма поспел и тут. Подставил свою руку. Лязгнуло и проскрежетало так, что аж зубы заломило. Конечность одноглазого тут же повисла плетью. Денис боднул копейщика стрелкой шлема в переносицу, врезался в него плечом, сбивая с ног. Добивать не стал. Вернее, не дали.

Он как-то не заметил, что характер резни изменился. Теперь они не были втроем в тесном кольце врагов. Храп и ржание лошадей, топот копыт и звон сбруи больше не был звуком где-то на периферии внимания. Теперь он накатил прямо до них. Окружил. И даже отгородил от эпицентра битвы. Она вообще как-то распалась на отдельные островки. Литовцы отступали. Одни организованно, четкими и почти ровными порядками. Другие откровенно бежали.

– Ты что, самоубийца? – тяжело дыша, с какой-то странной укоризной проговорил Денис, глядя на потирающего руку Кузьму. Тот и так-то красавцем не слыл, а уж гримасы боли превращали его физиономию в поистине орочью образину.

– Ревность? – понимающе кивнул безухий с очень мерзкой вымученной улыбочкой. – Не переживай, тут я тебе не соперник. Считай, что сначала сделал, а потом подумал.

– На копья с лошади тоже кинулся, не подумав?

– Спасибо.

Оба синхронно обернулись к Ярине. Наверное, потому, что не тем она была человеком, кто направо и налево расточает благодарности. И кидается на шею своим спасителям. Но она удивила. Тут же, как в атаку бросилась, прильнула к Денису и впилась в него поцелуем.

– А, – кисло улыбнулся Кузьма. – Так это ему спасибо, не мне… Ладно-ладно. Я-то так, не для благодарности. – Он еще раз поморщился, потерев разбитую грудь. Болела она жутко. Как и рука. Но одноглазый надеялся, что кости целы. Хотя и сильно в том сомневался.

На него упала массивная тень. Конь недовольно фыркнул и тряхнул гривой, звякнув уздечкой. Не менее недовольно глядел сверху вниз и Дмитрий-не-Иванович.

– Вы что творите?

– А не заметно? Прорвали оборону. Но я понял, что благодарности – это не для меня. Ладно уж. На здоровье. Пользуйтесь.

– Сейчас, надеюсь, желание нас убить перестало быть для тебя самой главной целью? – Денис оторвался от Ярины и теперь, не отпуская ее из объятий, глядел на полусотника дружины Челядина с плохо скрываемым вызовом в глазах. Потом они вместе поглядели вслед откатывающемуся от них сражению.

Пешие полки литовцев таяли, умирая под копытами, копьями и стрелами московской рати. Те, кто ударился в беспорядочное бегство, искали спасения в лесу. Неслись туда стремглав, бросая оружие и теряя шлемы со щитами. Конница висела на их плечах, гнала, круша и расшвыривая последние островки организованного сопротивления. Их теснили к поблескивавшей вдалеке ленте реки. Дорогу к которой закрывали плотные ряды конных полков посполитого рушения. Главная его сила. Осознав, что оборона прорвана, кавалерия отступила, перестраиваясь для встречной атаки. Именно поэтому русские не стали добивать пешую рать. Оставив ее, они тоже откатились назад, выравнивая новые боевые порядки сразу за полем недавней битвы. Которое все еще исходило стенаниями и корчами умирающих и израненных людей да изувеченных животных. На них мало кто обращал внимания. Или старался не обращать. Как, например, Денис. Он не привык бросать на поле боя своих – ни двухсотых, ни трехсотых. Но здесь их было столько, что он с удивительно холодным расчетом понимал – помочь им не мог ничем.

– Ваши кони, – холодно обронил Дмитрий, угрюмо кивая на лошадей, которых подвели под узцы его люди.

– Благодарствую! Только с нас битвы хватит. Мы здесь для другой цели.

– Это какой же? – мгновенно насторожился Дмитрий.

– Взять их… как это у вас тут называется, не знаю… командный пункт. Ставку Острожского.

– Что?! Да от моей полусотни добро коль три десятка осталось. Ими собрался ставку брать?!

– Да, – бесхитростно пожал плечами Денис. – Если тебе подобный маневр видится полной неожиданностью, то и для них – наверняка тоже.

– Что делать? – после долгой паузы холодно осведомился сотник.

– Дождемся, когда начнется дело, обойдем заваруху по кромке леса – и рванем в тыл. Не останавливаясь и не отвлекаясь. Не надо думать, будто бросаешь своих в этой резне. Чем быстрее мы доберемся до ставки и чем больше нас к этому моменту останется, тем больше сохраним православных жизней на поле боя. Это ясно? Все. По коням.

Глава 14

Русская конница рванула с места быстро, не стараясь уже выстроиться в геометрически точные порядки. От скорости ее маневра теперь зависело все. Но конные ряды посполитого рушения тоже не намеревались ждать, когда московиты наберут разбег и врубятся в них тяжелой лавиной ощетиненных копий. Литовцам тоже нужен был простор для маневра, и потому они устремились навстречу накатывающей волне противника. И сразу стало ясно: ударить решили по левому крылу московской кавалерии – почти все их силы, перегруппировываясь на ходу, устремились именно в ту сторону, прижимаясь к кромке рощи с левой от русских стороны.

Русские воеводы отреагировали мгновенно. Если враг, совершая маневр, неосторожно растягивает свои силы, открывая их для массированного флангового удара, – надо бить. Правое крыло конной дружины ускорило бег, стараясь охватить силы Сигизмундова воинства полумесяцем, в то время как центр и левый фланг, напротив, замедлили ход, выдвигая во фронт лучников. Которые тут же взялись за дело – замедлить ход маневрирующего врага, осыпая его стрелами. Литовцы не жили три сотни лет под ордой и не впитывали в себя их систему боя. Потому такого числа конных лучников у них не нашлось. И они начали нести первые потери. Которые должны были возрасти в разы: тяжелая кавалерия почти завершила маневр, заходя им во фланг. Она, конечно, открыла собственный тыл, но за спиной оставался лишь лес, и не похоже было, что через очень густой кустарник и заросли подлеска сможет продраться какой-нибудь засадный полк.

– Пора, – скупо обронил Денис.

Полусотник тоже понял, что настало самое лучшее время для рывка – участок поля между сходящимися войсками и лесом остался свободен. И лишь ширился по мере того, как русские сжимали клещи окружения. Дмитрий привстал в стременах, чтобы его видели все его дружинники, без лишнего шума и крика просто махнул рукой – «вперед».

С места сорвались стремительно, почти единым махом. И понеслись вдоль правой опушки леса, старательно пытаясь взять как можно больший крюк от закипавшей второй волны сечи. Где-то там, скрытое рощей, гремело, ухало и стонало сражение. Большой полк Челядина навалился на укрытую за щитами батарею поляков. Обороняли которую главные их пешие силы. О том, что там дело завершится так же быстро, как на их левом фланге сражения, речи, конечно, не шло. Конюшему нужно было держаться. Изо всех сил. Даже если тяжелая кавалерия ляхов отбросила, а то и разбила новгородцев с псковичами и выкатилась на оперативный простор. В конце концов, на такой случай был и сторожевой полк. Немногочисленный, но все же…

Они скакали сквозь свой узкий коридор меж битвой и лесом молча, лишь настегивая лошадей. Каждый выглядел несущейся над травой стрелой, устремленной к тому самому просвету, где мелькали воды Днепра. Лес наверняка там заканчивался, и, если круто забрать вправо, продолжая лететь вдоль его кромки, такой путь в конечном итоге должен был привести их в глубокий тыл союзного войска. В гости к Острожскому. Где наверняка обретался и Торунский. Со своей августейшей пленницей.

Сначала Денис не понял, что происходит.

Подлесок с их, правой, стороны вдруг пришел в движение. Густые заросли зашевелились и начали опадать и расступаться. Этот слитный шелест поначалу навеял мысли о «Властелине колец». Там разгром под Минас-Тиритом тоже завершили ожившие деревья. Но спустя несколько секунд, в течение которых он, прижавшись щекой к гриве коня, наблюдал за неожиданным движением зеленых насаждений, все снова вернулось в мир хоть и средневековой, но все же реальности.

Но открытие это заставило похолодеть.

В роще, которая осталась за спиной русской конницы, был не засадный полк, как на Куликовом поле.

Это была укрытая до поры до времени за нарубленными охапками веток и мелких деревьев, создававшими впечатление густого подлеска, замаскированная батарея. Сколько в ней орудий, сосчитать на всем скаку было непросто. Много. Больше, наверное, чем там, в большом полку.

Из леса донеслись короткие команды. Отчетливо зашипели фитили – на столь близком расстоянии, на котором полусотня Дмитрия-не-Ивановича оказалась от изготовившегося к бою пушечного наряда, их было слышно прекрасно, даже несмотря на дробь перестука копыт.

Бах!

Бах!

Ба-ба-ба-бах!

Слитным этот громовой раскат в вихре огня не был, но оглушил так, что зазвенело в ушах. Вокруг стало тесно от рвущего слух и воздух стона и воя ядер. Они пронзительно свистели всюду: спереди, сзади и даже выше голов. Их отряд оказался в самом эпицентре обстрела, но не полег сразу и навсегда исключительно потому, что был не особенно многочисленным и успел растянуться в своем беге. Несшегося впереди и чуть левее Дениса всадника снесло, как муху метлой. Вместе с конем. Серому в яблоках скакуну, что мчал сразу за Яриной, начисто снесло круп. Его наездник только тонко вскрикнул прежде, чем половина туши копытного, кувыркнувшись, раздавила его под собой. Еще один конь, огласив округу громким ржанием, встал на дыбы, сбрасывая седока. Кузьма еле-еле успел поворотить свою конягу в сторону, чтобы не столкнуться с ополоумевшим животным.

И тут же из леса раздался мушкетный залп. Воздух завыл от засвистевшего вихря пуль. По несущимся вдоль строя мишеням попасть было, конечно, сложнее, чем по плотным рядам развернувшегося во фронт войска. Но вот бедолага, которого сбросила лошадь, как и сам его копытный соратник, мишенью стал удобной. И тут же был скошен, свалившись в истоптанную траву.

Пока они неслись вдоль края леса, превращенного в хитро замаскированную ловушку для московского войска, успели попасть и под следующий пушечный залп. Потеряв при этом еще троих людей. Из тех, что неслись впереди Дениса. На тех, что скакали сзади, он не оглядывался и не знал, сколько народу полегло там. Спасало их лишь то, что выцеливали пушкари все-таки не их – они били в спину московской коннице.

Лишь достигнув края рощи, прежде, чем забрать резко вправо, Денис бросил взгляд на оставленное сзади поле битвы.

Оно было усеяно телами. Кричащими, копошащимися в траве и стенающими изо всех последних сил уходящих жизней. Изломанными и перемолотыми. Битва, которая начала складываться в пользу рати великого князя Василия, похоже, теперь была проиграна. Именно здесь и сейчас. Прибитая пушечным огнем конница смешалась и оказалась не просто словно прорежена частым гребнем, но еще и раздроблена. Не говоря уже о том, что очутилась меж двух огней. Кое-какие сотни еще продолжали сечу, попытка выйти из нее обернулась бы для них куда большими потерями. Легкая конница, фронтом принявшая удар литовской кавалерии и не успевшая полностью войти в сражение, разворачивалась и отступала. И отступление это, которое сопровождала пушечная канонада, с каждым новым выстрелом гремящих из леса орудий все больше напоминало бегство.

– Это что же – поражение?! – подъехавшего к нему вплотную Дмитрия слышно было плохо – рев пушек, вой ядер и лязг вступившей в переломный момент битвы наполнили воздух густым грохотом. – Они же сейчас пойдут в преследование и на плечах нашей же конницы вырвутся в тыл большому полку! И окружат!

– Вот и радуйся, что мы придумали ударить по их ставке! Что ты сейчас еще сможешь сделать?

– Тебя, гадина, порешить. Как боярином Челядином велено было.

Только сейчас Денис заметил саблю, стиснутую дрожащими пальцами Дмитрия. Которую тот покуда держал в опущенной руке.

– Ты же весь полк левой руки в засаду привел!

– А до этого прорвал оборону, если ты не забыл. А после сам поскакал прямо под огонь пушек. Любая из которых могла меня превратить в кольчужный голубец, нафаршированный потрохами. Я об этой засаде знал не больше твоего!

Во время короткой перепалки к ним подъехал Кузьма. Краем глаза Денис успел заметить, что он тоже сжимает в кулаке готовую пуститься в ход саблю.

– Слышь, Дмитрий-не-Иваныч. – Уловив нить их разговора, одноглазый тут же решил в него встрять. – Как думаешь, где мой распрекрасный шелом? Я ж в эту погоню в нем метнулся, коль внимание обратил. Что? Не знаешь? Пуля сшибла. Прям в голову попала, зараза. Дзинь – и волосы свободно по ветру разметались. Ну, ладно хоть не мозги.

Дмитрий еще раз бросил полный мучительной тоски взгляд назад, туда, где теснили русское воинство. Пушечным огнем, залпами пищалей и мушкетов да клинками наседающей на пятки конницы посполитого рушения.

На маленький отряд, успевший прорваться сквозь эту мясорубку, никто не обращал внимания. Пока. Что, конечно, долго продолжаться не могло.

– Может, еще не все потеряно. – Денис впился немигающим взглядом в глаза головы полусотни. Таким взглядом, чтобы тот понял: именно сейчас им обоим совершенно нечего терять. А дорога назад – заказана. – Может, Голица сумел переломить дело на своем фланге и сейчас тоже движется в обход. Ничего не изменилось! Делаем все, как условились! Не стой! Глядя на тебя, и твои люди в ступор впадут. Марш вперед, воин!

Ротмистр Торунский глядел на гетмана Острожского с очень поверхностно замаскированным пренебрежением. Что побудило короля Сигизмунда поставить командующим союзным войском этого схизматика, в толк взять не мог не только он. Многие шляхтичи, прибывшие добровольцами в литовское войско, не были довольны таким назначением. А они, к слову сказать, составляли большинство рати, без которого Великое княжество Литовское попросту выбросило перед московитами белый флаг. Десятилетиями вся его надежда перед растущим могуществом Москвы основывалась на неприступности главной пограничной крепости – Смоленска. А когда он пал, оказалось, что рассчитывать больше не на что. Посполито рушение, созванное биться с единоверцами, на зов Сигизмунда по сути не явилось, а города-крепости помельче Смоленска сдавались русским, едва только на окоеме показывались их стяги. Не сделала этого лишь Орша. Крепкая твердыня, основной гарнизон которой составляли немецкие наемники. Они продержались до подхода основных сил объединенной польско-литовской армии и последующего спешного отступления от крепости московита. Неудивительно, что именно германцев Константин Острожский определил во фронт большого полка. Они должны были сдержать натиск схизмы во что бы то ни стало – иначе вся затея с опрокидыванием флангов врага засадными огненными нарядами и последующим окружением их большого полка не стоила росы под сапогами.

Не доволен был Торунский и тем, как галичанин Острожский вдруг изменил первоначальный план битвы. По которому орудийные засады должны были прикрывать оба фланга армии – и левый полк, куда определили польскую шляхту, и правый, где дрожали коленки у литовского посполитого рушения. В последний момент гетман приказал расположить все пушечные наряды в роще напротив литовцев. Поляков, которые благородно вызвались на защиту вотчины Сигизмунда, оставили совершенно без прикрытия. Держитесь, мол, как хотите, нам главное своих уберечь. И это не говоря о том, что четыре тысячи этих самых «своих» Сигизмунд вообще отказался вводить в битву, оставив при себе в Борисове. Пусть, дескать, польское мясо идет на убой.

Однако больше всего Торунский был недоволен тем, как обошлись с ним. Поставили руководить личной охраной Константина Острожского. Иными словами, отгородили от возможности набить карманы по итогам выигранной битвы. Его, человека, который выманил именно на это заранее подготовленное поле слабо готовую к битве рать Москвы. И наказал при этом перебежчиков Глинских. Чтобы все бояре и магнаты Литвы, посматривающие в стороны восточного соседа, знали – руки Сигизмунда достаточно длинны, чтобы дотянуться до предателей даже при дворе Василия. Но вместо должной награды за труды свои он получил «почетную» должность телохранителя. Причем едва ли не личного. Гетман Острожский уже был бит при Ведроше старым Щеней, взят в плен, но обласкан московским двором и пожалован гетманским званием. Что не помешало ему при первой же возможности сбежать обратно в Вильно. А потому Константин Иванович понимал: если потерпит поражение и сегодня и снова окажется в числе вязней – не сносить ему головы. Василий III припомнит ему все с особым удовольствием. Именно поэтому, едва пришла весть о том, что смутьян Булгаков, несмотря ни на что, смог-таки смять левый фланг, гетман запаниковал. Да, он немедленно велел выдвинуть в бой хуф тяжелой конницы надворного гетмана польского Яна Сверчовского, как и было запланировано изначально. Но мерой этой остался явно не доволен. Походив нервно взад-вперед, он велел сторожевому полку, охранявшему ставку и обоз, сниматься с места и занимать позиции, оставленные тяжелой кавалерией. А когда прискакал вестовой с сообщением о том, что отброшен и полк правой руки, отправил ему в помощь две сотни личной охороны. Вот и вышло так, что стражу у шатра гетмана несло десятка полтора-два караульных во главе с Торунским.

С правой стороны раздался слитный грохот орудий, который перекрыл гул конной сечи. Раскаты сражения то затихали, то вспыхивали с новой силой. Причем со всех сторон. Гонец с левого крыла привез известие, что тяжелая конница действительно внесла перелом в ход сражения и разметала московитов на левом крыле. Но – не разбила. Они отступили и теперь перестраиваются для нового удара. Центр держался. Германцы не позволяли вклиниться в свои ряды и разорвать обороняющийся строй. Все сейчас решалось на правом фланге. Орудийная засада была тем новшеством, неожиданное использование которого могло как разбить схизматиков, так и дать им неожиданную фору. А что, если залп в суматохе сечи придется по своим полкам? Или пушки выстрелят слишком рано, обнаружив себя? В таком случае Ян Целядин мог выдвинуть в лес какой-нибудь пеший хуф, захватить орудия – и расстрелять из них же большой полк Сигизмундова войска. Или еще: попавшая под обстрел конница русских могла не отступить, а, напротив, понестись, спасаясь от огня, во вражеский тыл. То есть прямо сюда, где посошная рать, сначала организовавшая переправу орудийного наряда, затем нарыла невысокий курган, на котором и был установлен гетманский шатер. Возвышение получилось, конечно, так себе, но на равнине и оно давало хоть какое-то преимущество в обзоре. К тому же, когда его обнесли рвом и хоть и редким, но частоколом, оно еще стало походить хоть на какое-то подобие оборонительного сооружения.

Единственное, что защищать его теперь было, по сути, некому.

Острожский расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину и всякий раз бросая взгляд в ту сторону, откуда наиболее отчетливо доносились, то вспыхивая, то затухая, рокот боя и уханье орудийных залпов. А раскаты эти слышались то справа, то слева, укрытые от глаз гетмана лесным пологом, то по центру, где лениво плыла над сечей пелена серого дыма.

Ощущение неизвестности и тяжелой настороженности угнетало и ощутимо давило на плечи.

– Что там? – нетерпеливо уставился гетман в ту сторону, куда совсем недавно отправил две сотни личной дружины. Перекаты канонады начали постепенно затухать, сначала разбившись на разрозненное уханье орудий, а затем и на одинокие выбухи. – Где вестовой? Куда он провалился? Пан Торунский! Отправить гонца! Мне нужно знать диспозицию.

– Думаю, мы и без вестовых скоро все узнаем, – проворчал Торунский, но спорить с самим паном гетманом не стал. Он спустился с насыпи и отправился к коновязи.

Именно в этот момент и подтвердились его слова. В самом отрицательном смысле.

Сначала послышался дробный перестук, который может издавать только несущийся во весь опор конный отряд. Он приближался, нарастал, добавляя к топоту копыт звон сбруи и бряцанье оружия. А затем из-за поворота, образованного выдающимся из лесного массива рукавом рощи, выметнулся отряд. Гнал он во весь опор, и было совершенно очевидно, что это вовсе не спешащие с докладом к гетману гонцы. И вообще не воины посполитого рушения.

– Москва идет! – выкрикнул кто-то из гетманского окружения. И ставка сразу взорвалась нестройным ором.

– Прорвались!

– Сабли вон!

– Отходим, отходим!

– Коня!

– МОЛЧАТЬ! – Густой голос Острожского громыхнул не хуже мортиры под стеной Смоленска. Лицо его вмиг сделалось серым, осунувшимся и постаревшим. Но по всему было видно, что гетман вознамерился умереть героем. – Заряжай орудия! Второе выкатывай на этот рубеж! Готовим огненный бой!

Ротмистр Константина Ивановича понимал. Хоть тот и был схизматиком. Потерпеть второе подряд поражение в битве с московитом и при этом бежать, бросив войско? Сигизмунд бы такого больше не простил. Вон, сдавшего Смоленск Сологуба, который, между прочим, покинул крепость с гордо поднятыми хоругвями и со всеми пожелавшими уйти с ним частями, король соизволил казнить. Не поглядев на то, что тот ушел из города не просто так, а оставив там Варсонофия с боярской верхушкой, готовящих бунт против завоевателей. Перспектива же попасть вдругорядь в полон к Василию обещала гетману еще большие неприятности. Поэтому ничего удивительного, что гетман приготовился к почетной смерти в битве.

Но Торунскому-то умирать было совсем не с руки. А значит, их пути с Константином Ивановичем Острожским здесь расходились.

Он оглядел остатки своего отряда. Жалкая горстка. Ни богатого Новака, ни верного Стася, ни хитрого Гловача. Вообще с начала этой военной кампании он лишился очень многих добрых воинов. А навоевал при этом не сказать что довольно прибытку. Единственным его ценным приобретением осталась княжна Глинская. Но и ее Варсонофий со Стефаном велели припрятать. Стало быть, сиюминутного дохода она не принесет. Ну, хоть так. Остаться сейчас при Острожском – лишиться и этого. Да, скорее всего, еще и вместе с жизнью.

– Вы двое, – кивнул он паре воинов из своего отряда, – за мной. Остальные – занять оборону.

Торунский невольно поморщился, когда с холма громыхнуло орудие. Ядро унеслось навстречу приближающейся коннице. Но нападающие уже успели растянуться в широкую редкую цепь, и теперь попасть в них оказалось непросто. Ядро врубилось в землю меж скачущими воинами, выстрелив фонтаном ошметков земли и никому не причинив вреда. Треск мушкетных выстрелов тоже не произвел на атакующих впечатления. С гиканьем, свистом и криками они приблизились на расстояние выстрела из короткого лука. Вжикнули первые выпущенные ими стрелы.

Когда ротмистр взлетел на своего коня, с пригорка ухнула вторая пушка. На сей раз – успешно. Приблизившийся к ставке отряд поневоле сомкнул ряды, что стоило ему двух опрокинутых ядром всадников.

Странно, но за этой парой-тройкой десятков конников, которых все дружно приняли за авангард прорвавшей оборону московской рати, больше не было видно никаких вражеских сил. Но стоять на месте, пытаясь разрешить эту задачу, не стал.

– К обозу, – коротко бросил он отобранным в сопровождение воям – и их троица под гневные крики людей, оставшихся верными гетману и приготовившихся быть с ним до самого последнего мига, сорвалась в галоп. Объезжая холм со стороны, противоположной той, которую атаковали московиты. И только отъехав на более-менее приличное расстояние, Торунский оглянулся.

И похолодел.

Весь отряд московитов, миновав командную ставку Острожского, устремился за ним.

А хуже всего было то, что он узнал троих всадников, гнавших впереди. Вернее, двоих. Бабу, которую до сих пор полагал своей союзницей, и белобрысого типа, с которым столкнулся в том памятном хуторке. Третьего не знал. Но доспехи, в непробиваемости которых он мог убедиться лично и которые оказались напялены на двоих из троицы преследователей, перепутать было нельзя ни с какими другими.

Дополнительную неприятность осознанию этого факта придавало понимание: ни Гловача, ни Стася он, видимо, больше не увидит никогда.

* * *

– Надо за теми тремя! – гаркнул Денис, стараясь перекричать свист ветра в ушах и грохот копыт.

– Куда?! – проорал в ответ Дмитрий-не-Иванович. – Нас и так мало осталось! На беглецов еще внимание обращать?!

Они вынеслись к подножию холма, и люди Челядина принялись осыпать стрелами врага уже более прицельно. Правда, и по ним тоже теперь могли садить точнее. По крайней мере, в теории. Ладно, хоть обслуга пушек завозилась, разворачивая орудия, и пока опасности не представляла.

– Давайте за нами, – отрезал Денис. Он точно знал, что Острожский сейчас на этом холме, а они собираются преследовать совсем другого человека. Но и бросить горстку оставшихся от русского войска людей на верную смерть тоже не мог. Даже если они смогут пробиться к гетману и захватить его – что потом? Им просто повезло, что у Острожского сейчас не оказалось под рукой достаточного количества охраны. Но очень скоро она вернется. С вестью о победе. И тогда остатку полусотни Дмитрия-не-Ивановича просто некуда будет бежать. – Я точно знаю, что Острожский среди тех троих беглецов.

– Что? – вытаращился Кузьма.

– Откуда ты это знаешь? – недоверчиво нахмурился Дмитрий.

Вокруг них засвистели пули. Благо местные фитильные гладкостволы по-прежнему не отличались особой точностью стрельбы. Даже на таком расстоянии.

– Просто верьте мне. Теряем время!

И он рванул в погоню. Опередив всех. Вроде бы в первый раз в этих соревнованиях по скачкам, в которые превратились для него последние несколько дней.

Троица беглецов улепетывала во все лошадиные лопатки. Неслись они, судя по всему, к обозу, который угадывался развевающимися там знаменами, куполами шатров и горбатыми тентами крытых повозок. Само собой, его охранял караул, выделенный из сторожевого полка. Но сколько там настоящих воинов, а сколько посошной рати – отсюда видно, разумеется, не было. Зато стало заметно охватившее лагерь оживление. Появление в глубоком тылу врага многие оценили соответствующе – и бросились к переправе. Мало кто решился на сопротивление.

Продолжая нестись за троицей беглецов, они ворвались в кое-как огороженный лагерь, раскидав хилый строй на скорую руку выстроившихся на их пути пешцев. Метающиеся вокруг обозники не столько оказывали сопротивление, сколько вносили панику, разброд и сумятицу.

– Жгите тут все. – Остановив продолжающую гарцевать лошаденку, Денис дождался, когда к нему подъедет Дмитрий. – Чем больше уничтожите добра и посеете паники, тем больше поможете конюшему. Когда ляхи увидят дым над своим обозом, в тылу, их боевой дух это не порадует. А беглецов мы берем на себя.

– Но я тоже хочу взять гетмана!

– Да черт с ним! Не возьмем – и ладно. Горящий обоз сейчас важнее. Как поймешь, что они пришли в себя, – отступай. Переправляйтесь через Днепр и уходите через литовские земли. Собьете погоню со следа.

Кузьма и Ярина ждали его у полыхающей повозки. Что именно в ней хранилось, Денис не знал, но дым от вгрызающегося в нее огня вонял прилично. То ли кожей, то ли каким-то мокрым мехом.

– Туда подались, – кивнул Кузьма в сторону реки.

Пока они сновали по накрытому волной паники и начавшему полыхать обозу, в них пару раз стреляли. И из рушниц, и из арбалетов. Пытались достать рогатинами. Один раз стрела, выпущенная скрытым где-то в дыму лучником, звякнула по шлему. Словом, к тому моменту, когда они вынеслись на открытую площадку, до которой еще не добрался пожирающий все вокруг пожар, Денис чувствовал, что спасшая его жизнь броня полностью уберечь от повреждений все же не могла. Все тело немилосердно ломило. Но он успокаивал себя тем, что дальше будет только хуже.

Словно в подтверждение, у него подстрелили лошадь. Она громко вскрикнула и хлопнулась на бок. Денис успел выпростать ноги из стремян и выброситься из седла. Упал, охнул, заподозрив, что сломал пару ребер, перекатился в грязи. Встать на ноги ему постарались помешать. Удар чеканом отбросил обратно на землю, а выпад здоровенным бердышом должен был укоротить на голову. Правда, его обладатель никак не ожидал, что предполагаемая жертва вместо того, чтобы уклоняться или на худой конец отскакивать, наоборот, кинется вперед. Нижняя часть лезвия топора проскрежетала по железным пластинам куяка. А Денис, не собираясь растрачивать драгоценные моменты растерянности оппонента, двинул его шлемом в переносицу.

Именно в этот момент он увидел, как спесивый лях, наградивший его дырой в ухе, вытащил из какого-то воза упирающийся и извивающийся сверток. Что в нем находится, видно не было. Как, впрочем, не было и сомнений, что это «что-то» на самом деле «кто-то». Мелкий, вредный и постоянно действующий на нервы. Торунский без особого почтения к статусу княжны бросил ее поперек седла. И оглянулся. Они встретились глазами. Поляк надменно ухмыльнулся, отчего вздернутая шрамом правая бровь придала его лицу максимально гадостное выражение. Ему оставалось только сесть в седло. И умотать вместе с пленницей. Через переправу.

А на пути к Торунскому стояло двое. Они явно знали свое дело и имели приказ во что бы то ни стало задержать погоню. Денис ринулся на них так, словно это он всю жизнь провел в сражениях с саблей в руке. Шансов у него было совсем немного, но ему попросту надоело их считать. Бой превратился для него в какую-то мешанину судорожных движений, которыми двигал исключительно инстинкт. После половины тех ударов, что он получил, любой менее бронированный индивид давно бы вышел из игры. И, скорее всего, из жизни – тоже. А он смог остаться. Тому молодчику, что размахивал бердышом, скаля окровавленное лицо, Денис выломал локоть. Но не успел уследить, как второй с коротким замахом и ложным движением воткнул клюв чекана ему в бедро. И хотя удар прошел по касательной, скользнув по броне, рана получилась что надо. Рваная и кровоточащая. Но больше поднять свой молоток-переросток он поляку не позволил. Вывернул руку, заставив выпустить оружие из перехваченных судорогой пальцев, и как следует саданул по шее. Куда-то в район горла. После чего отпустил хрипящего и захлебывающегося то ли воздухом, то ли кровью ляха. Тот скорчился под телегой с понуро уткнувшимися в землю оглоблями. Денис же поковылял сквозь дым в ту сторону, где в последний раз видел Торунского.

Разумеется, того уже не было.

Он во весь опор несся к переправе, а на пятки ему наседали двое преследователей. Один в такой же броне, которую носил Денис, а вторая – степнячка с бьющей по спине тугой косой.

От обоза поднимались клубы черного дыма, в небо выстреливали языки пламени вместе с большущими лоскутами сажи. Вокруг стоял крик и плескалась через край паника. И тем не менее в этом кипящем котле суматохи его сумел отыскать Дмитрий-не-Иванович.

– У меня заводная, садись.

Два раза приглашать не пришлось.

– Где твои люди? – выдохнул Денис, забравшись в седло.

– Скомандовал отход. К переправе. От ставки выдвинулся отряд ляхов, скачут сюда. – Голова отряда укоризненно посмотрел на Дениса. – Острожский же был там, на холме?

– Да.

– Почему?

– Не дал тебе его взять? А что бы это изменило? Ну, убили бы вы его. Ну, полегли бы там, сначала штурмуя курган, а потом отбиваясь от подоспевшей подмоги поляков.

– Лучше так, чем бежать.

– А кто бежит? Мы навели страху на их гетмана. Дали ему понять, насколько он висит на волоске, даже не вступив в саму битву. Мы пожгли их обоз. Без него далеко они уйдут? Даже если они сегодня выиграли битву, мы не дали им выиграть войну. Они не пойдут дальше, глядя на этот столб дыма у себя в тылу. Ты хотел спасти своих соратников? Ты их спас. Сколько смог. В любом случае больше, чем воеводы, которые приволокли сюда не готовое к битве войско. Так что если по-прежнему считаешь меня предателем – убей. Все эти игры мне уже осточертели. Но для начала надо догнать вооооон того ляха, видишь, к переправе несется?

– Что ж. – Полусотник кашлянул от забивающего горло дыма. – Переправу беру на себя. Подожгем в лучшем виде. Встретимся на той стороне?

– А может, и на том свете. Тут уж как пойдет.

* * *

Он не знал, что понтонную переправу люди наловчились делать еще в Средневековье. Вернее, как не знал? Просто никогда об этом не задумывался. Пока его конь не пролетел по дощатому настилу, громко барабаня по дереву копытами. Раненая нога вовсе не добавила способности лучше держаться в седле, и пару раз Денис думал, что навернется из седла прямо в днепровские воды. Во время этого полета вряд ли успеет выпрыгнуть из своих лат, а значит, гарантированно пойдет на дно. Что-то подсказывало, что отправившие его в Средневековье яйцеголовые вряд ли встроили в броню еще и спасательный жилет.

Но – обошлось.

А едва он выехал на песчаный берег и поднялся по крутому речному склону, то понял, что мог бы и не нестись, рискуя сломать шею, утонуть или подарить коню удовольствие растоптать себя.

Кузьма и Ярина именно здесь, где на развилке изрядно вытоптанной проселочной дороги был вбит в землю столб с указателями направлений, настигли Торунского. Все-таки его коняга несла на спине не только самого ротмистра, но и брыкающуюся и всячески мешающую править поклажу.

И, видимо, цели своей она добилась. Выпала из седла. Насколько успешно – в этом стоило убедиться чуть погодя. Хотя бы потому, что признаки жизни она подавала будь здоров, пытаясь, словно здоровенная гусеница, отползти как можно дальше от своего пленителя. Который, впрочем, был настроен дать фору содержимому завязанной мешковины.

Потому что дать фору его вынуждали. Два, как и он, спешившихся человека. Они как раз заходили к нему с боков, стараясь взять в клещи. Кузьма вертел в руках невесть где добытый при нападении на обоз бердыш, а Ярина была не из тех, кто готов расстаться с оружием, которое искренне считала своей гордостью.

– Какого черта ты творишь, блаженная? – с ненавистью процедил Торунский. – Если смоленский епископ узнает, на чьей стороне ты выступила в битве…

– На стороне крымского хана. И он об этом знает. Вряд ли удивится.

– Ой ли? Сомневаюсь, что это хан поручил преследовать меня.

– Тебя? Да кому ты нужен, – просипел Кузьма. – Оставь княжну – и проваливай.

Денис еле сполз с седла, оставляя на попоне кровавый след. Нога налилась свинцом и пульсировала болью.

– Ого! – Торунский ощерился в улыбке, которая приподняла кончики его щегольски загнутых вверх усов еще выше. Но не сделала выражение тощей физиономии чуть менее мерзким. – Я-то думал, что попал в безвыигрышное положение. А у нас тут один из преследователей, оказывается, не боец. Что ж, тогда шансы уравниваются.

– Считать разучился? – хмыкнул Кузьма.

И тут же понял, что имел в виду поляк. Ротмистр выхватил торчащий спереди из-за пояса пистолет. Тот самый, колесцовый, из которого продырявил Денису ухо. То есть бивший по сравнению с остальными местными аналогами огнестрельного вооружения более-менее точно. А затем жестом фокусника-триумфатора выхватил из-за спины второй ствол. С тлеющим уже фитилем.

– Да чтоб тебя! – выкрикнул Денис, бросаясь на ляха с обнаженной саблей. Но одеревеневшая нога в этой ситуации вовсе не была его козырем.

Два выстрела последовали один за другим. Кузьма бросился на Торунского первым и первым же получил от него пулю. Ротмистр прекрасно видел, в какого рода доспех облачен одноглазый, поэтому пальнул в него из колесцового ствола. Для большей точности. В ногу. Которая тут же подломилась, и безухий тать с проклятием рухнул на землю.

На долю Ярины достался фитильный пистолет. Но с такого расстояния даже из него промахнуться было трудно.

Девушка тонко вскрикнула – и упала ничком. Куда ей попала пуля, сказать было сложно.

– Ну что ж, – отшвыривая в стороны пистолеты, оскалил лях рот в улыбке. Симпатизировать друг другу им с Денисом причин не было, а вот поводов для обоюдной ненависти успело набраться с избытком. Поляк с удовольствием потащил из ножен клинок. Рубанул им воздух. Так, чтобы Денис точно понял – шансов у него нет вообще.

Хотя расстроиться по этому поводу не успел. Помешало удивление. Кузьма, захлебываясь рыданиями и волоча за собой ногу, полз к неподвижно лежащей Ярине и, словно ничего вокруг больше не замечая, причитал:

– Нет… Нет! Неееееееет.

Воспользовавшись замешательством Дениса, лях ринулся в наступление. Сабля летала в его руке так, словно каждое движение кулака, сжимавшего рукоять, изначально было немыслимо без нее. Он наскакивал и тут же отклонялся, нанося рубящий удар совсем не с той стороны, где ожидал Денис. Сек непробиваемый панцирь своего врага и тут же уходил на другой угол атаки. Одним из таких хитрых финтов, картинно крутнувшись на месте, он словно в танце полоснул Дениса по шлему. Шишак, беспомощно звякнув, тут же сорвался с головы и улетел куда-то в сторону обрыва над рекой. А его ставший простоволосым обладатель упал лицом в землю. Правда, понимая цену даже секундной заминки, немедленно поспешил откатиться в сторону.

Оказалось, зря старался.

Увидев, что враг на земле и подняться, учитывая характер ран, сможет еще не скоро, Торунский навис над все еще невнятно поскуливающим около Ярины одноглазым.

– Я думал, будет сложнее, – пожав плечами, признался поляк. – А вышло так, что и заложницу оставлю себе, – он бросил взгляд в сторону тщетно пытающегося уползти полотняного кокона, в который была замотана Елена, – и верну себе эту броню, что едва не потерял по дурости.

Он занес саблю над Кузьмой. Денис, сто раз видевший, как умеет зубами цепляться за последнюю соломинку жизни его спутник, очень сильно удивился, осознав, что на сей раз одноглазого совсем не волнуют вопросы самосохранения. Он не обращал на ляха ровным счетом никакого внимания.

Тот, впрочем, не расстроился.

– Эх, что за день? Сказка, – почти мечтательно протянул он перед тем, как опустить клинок на шею Кузьмы.

– Тогда держи волшебную палочку!

Надо сказать, реакция у ляха все-таки была отменная. Он успел перегруппироваться, уйти немного в сторону и лишь после этого развернуться к Денису, чтобы мимолетным профессиональным взглядом оценить уровень исходящей от того опасности. А уровень оказался будь здоров. До такой степени, что вскинутая в судорожном защитном махе сабля уже не решала практически ничего.

Бердыш Кузьмы, на который свалился Денис после атак ляха, конечно, не годился в разряд метательного оружия. Но тяжеленный его вес, торчащий широким копьем верхний край лезвия и небольшое расстояние до Торунского другого варианта использования не оставляли. Как, строго говоря, и другого шанса выжить.

Поляк успел кое-как увернуться в самый последний момент. Что спасло ему жизнь. По крайней мере, на какое-то время. Потому что массивный топор рассек ему грудь, с мерзким чавкнувшим звуком врубившись в ребра. Из развороченной раны тут же хлынула кровь, а захлебнувшийся пошедшей горлом розовой пеной ротмистр рухнул на одно колено. Бердыш шлепнулся поручь. А поляк сумел не упасть – оперся на саблю, как на костыль. Постоял немного так, похрипел, поводил по сторонам налившимися красными глазами. Встретился взглядом с Денисом. Оскалился окрасившимися в розовый цвет зубами.

И вдруг прохрипел какую-то команду.

Денис поначалу не догадался, что предназначалась она лошади. А когда понял, стало уже поздно. Торунский из последних сил сумел взвалить себя в седло – и коняга споро потрусила в ту сторону, куда показывала вторая стрелка указателя на перекрестке.

Бросаться в преследование было просто некому.

Едва отыскав в себе силы подняться, Денис доковылял до своих соратников, валяющихся в придорожной пыли.

Ярина дышала. Пуля угодила ей в левый бок, и, какие именно органы повреждены, сказать было, конечно, сложно. Может, желудок, может, селезенка. Не дай бог печень. А может, и пронесло, и не задето ничего, а свалил болевой шок.

Но в любом случае она была жива.

И при любом раскладе ее отсюда нужно было вытаскивать. Как можно скорее.

– Кузьма, – не узнав собственный голос, прохрипел Денис. – Она жива. Не наваливайся так на нее. Слышишь? Уйди отсюда! Надо хотя бы перевязку сделать. Иди, вон, к княжне. Задохнется сейчас в том мешке. Вытащи. Ну! Давай! Двигай!

Пока он занимался перевязкой – настолько умело, насколько мог себе позволить, – Ярина несколько раз приходила в сознание. Но он сомневался, что узнавала кого-то и понимала, что происходит.

Потом перетянул свою рану. Крови потерял столько, что шумело в ушах и в глазах плавал туман. Потом собрался с силами и перевязал ногу Кузьмы. Тот будто не обращал внимания на увечье, как наседка, квохтал вокруг Ярины и даже не глядел на свою малолетнюю «дочь», ради которой кинулся с головой в эту кипящую кровью свистопляску. Княжна Елена – настоящая, Денис на всякий случай присмотрелся внимательнее – вела себя непривычно тихо. Как мышка. Боялась проронить хоть слово. Видимо, поняла, что не так уж много в этом мире осталось людей, готовых ради нее рискнуть жизнью. Пусть и не особенно благородной. Но от того ничуть не менее ценной. И теперь из всех этих людей буквально на ее глазах утекала жизнь.

Спустя какое-то время по понтону простучали копыта. Много. И когда Денис с каким-то отрешенным чувством уже приготовился принять смерть, на откос бодрым поскоком выметнулись остатки полусотни Дмитрия-не-Ивановича.

Денис с трудом поднялся ему навстречу.

– Ну, что там?

– Обозу хана. Переправу подожгли. Деревянная вроде, должна сгореть. Но… Боюсь, не успеет как следует полыхнуть, прежде чем ляхи подойдут. Надо уходить. Быстрее.

– Какой там быстрее? Видишь, нас трое ранено. Да ребенок еще.

– Кто такая?

– Княжна Елена Глинская! – гневно сверкнула глазищами девчонка. – А сам-то, холоп, чьих будешь?

Дмитрий перевел удивленно-недоверчивый взгляд на Дениса. Тот лишь кивнул. Да, мол, все так и есть.

– Так это вы за ней погоню устроили?

Денис снова лишь вымученно кивнул.

– Добро. Берем с собой. Но… девка эта ваша, степнячка… Ее не довезем.

– Довезем! – притопнула ногой маленькая княгиня. – Она из-за того, что меня спасала, раны получила. А теперь я ее спасу! Видите, мешок валяется? В котором меня лях, как репу, на седле вез. Берите его, найдите на берегу две жердины, изготовьте волокуши и привяжите меж двух коней. Так и пойдем.

– Но… ваша светлость. У нас нет столько времени. Погоня на плечах. Будем двигаться медленно – догонят!

Полусотник обратил взгляд на Дениса, будто хотел найти у него поддержки. Естественно, не нашел.

– Без нее мы никуда не едем.

– Да ладно бы мостки сгорели. Тогда еще куда ни шло. Но не успеют! Они либо раньше переправятся, либо потушат огонь. Тогда точно догонят.

– Не догонят.

Кузьма, прокряхтев, встал на ноги. Одна из которых, похоже, утратила способность сгибаться. Стоять на ней он еще худо-бедно, опираясь на бердыш, мог. Но вот ходить…

Впрочем, походы в его планы, судя по всему, не входили.

– Это как – не догонят? – не понял Дмитрий.

– А так, что я их подержу тут маленько, пока мост этот не сгорит. Что тут неясного? Вы мне только оружия побольше оставьте. Там прямо на мосту, набросайте, чтобы хоть где под рукой было. Есть у кого берендейки да пули? Два пистоля, вон, лях оставил. А стрелять нечем…

– Кузьма! – оборвала его рассуждения княжна Елена. – Ты едешь с нами! Мое тебе повеление. Слышишь? И знать ничего не желаю! Или пусть все эти вои срубят этот мост!

– Саблями-то? Долго придется. Уж лучше не терять времени и отходить. Пока я тут…

Безухий тать подковылял к девчонке, нежно потрепал ее по щеке, бережно провел заскорузлой рукой по волосам.

– Ишь ты. Надо же. Велит она мне. Боярыня какая. Молода еще мне указывать. Так-то. Вот как подрастешь, так поглядим.

– Когда я подрасту?! – в голосе Елены послышался слезный надрыв. – Думаешь, я такая маленькая и ничего не понимаю? Ты сейчас умирать идешь! Дядька Кузьма! Не надо! Пожалуйста…

– Эк, придумала. Дядька. Вроде ж говорила, только твоя родня благородных кровей так зваться может. А я-то куда со своим рылом? Устал я уже от всех да от всего бегать. Притомился. Так что, – глянул он на вызволенную ими уже во второй раз пленницу, потом перевел свой полный тоски взгляд на Ярину, которую ратники укладывали на наспех связанные носилки, – прощай… дочка. Не поминай лихом.

Княжна еще долго причитала, плакала и отказывалась сходить с этого места. Пока Денис не кивнул Дмитрию, а тот не дал знак своим людям увести ее.

– Ну что, Дмитрий-не-Иванович! – бодро подмигнул единственным глазом Кузьма. – Сложили оружие на мосту, как просил? Ну, добро. Что это у тебя? Берендейки? О, и сума с пулями. Что ж, теперь ты не подведи, выводи их отсюда. Не просри хоть время, что я вам даю.

Когда полусотник отошел, отдавая последние приказы, Денис помог охромевшему Кузьме спуститься с днепровской кручи к понтону. Его подожгли во многих местах. Видно, что и пороху сыпанули, не жалея. Но горела переправа хоть и дымно, но без особого энтузиазма.

– Может, все-таки с нами? – не зная, что сказать еще, спросил Денис.

– Ой, да конечно, – отмахнулся Одноглазый. – Снова по этому обрыву наверх карабкаться? Вот еще. Мне теперь до середины энтого моста проще дойти будет. Там их и встречу. Да там и горит вроде веселее. Вона дымы какие. Ни в жизнь меня сквозь них не выцелят. Ну, все, давай, не тяни время. А то я его тут выиграть вам собираюсь, а ты уже профукивать наладился.

– Выиграть? Да уж. Та еще игра получается…

– Вот давай только без этих соплей. На меня тоже, что ли, собрался с поцелуями своими кидаться? Ну уж нет. Упердывай давай. И даже не вздумай лезть со своими прощаньями. Дуй.

Денис изогнул губы в кислой улыбке. Еще раз глянул на Кузьму. Медленно развернулся и побрел, сильно припадая на одну ногу, наверх.

– Эй, блаженный! – окрикнул вдруг его безухий.

Денис обернулся.

– Голову положи, но сделай так, чтобы она выжила. Понял? И береги. Так береги, как… Понял меня?

– Княжну Елену, что ли?

– Княжну… Конечно, княжну. Елену, стал быть. Конечно! И ее… тоже.

На мосту увереннее затрещало пламя. На том берегу послышались выкрики и топот. Пару раз бахнули выстрелы. Еще раз махнув рукой, Кузьма, сильно прихрамывая, побрел по скрипящим доскам к середине переправы. Там, где горело повеселее.

Эпилог

Что ни говори, а электричества здесь здорово не хватало. Особенно когда ты в возрасте, а работать приходится по ночам. При свете свечей. В лучшем случае. Или, вот, лучины, как сейчас.

В дверь постучали. Вежливо и ненавязчиво.

Должно быть, еще принесли этих расщепленных деревяшек. Дворня здесь, что ни говори, не особенно расторопная. Хоть и достаточно обходительная.

– Войдите!

– Разрешите, Шеф?

– Что?!

В дверь, пригнувшись, чтобы не долбануться башкой об косяк, втиснулся старый знакомый. Заметно припадая на одну ногу.

Современник. Как его там…

Почему-то живой. И даже вроде бы со здоровым румянцем на щеках. На губах блуждает непонятная улыбка, отросшие за то время, когда виделись в последний раз, волосы вьются волнистой челкой, в голубых глазах хитро приплясывают искры. Что особенно контрастировало с осунувшимся бледным лицом.

Шеф тут же вытащил из-под столешницы пистолет, взвел курок. Конечно, местную примитивную технику и механику он не привечал, но этот экземпляр был хотя бы надежнее остальных своих собратьев начала XVI века.

– Я гляжу, снова в бронежилете? Похвально. Только я его сразу узнал, поэтому, предупреждаю, стрелять буду в голову.

– Не придется, – небрежно отмахнулся Денис, но на всякий случай стоять остался там, где его застал маневр с выуживанием из-под стола огнестрельного довода в споре. – У меня всего пара вопросов. И все.

– Странная причина для тайной вылазки. Не слишком ли дешевую цену запрашиваете за это?

– Больше не надо.

– Что ж. Раз так… хорошо. Спрашивайте.

Денис отметил, что, видимо, произвел впечатление на бывшего патрона. По крайней мере, опять заслужил обращения на «вы».

– Где Стефан?

– Простите, что?

– Да я вроде бы всего два слова сказал. Какое из них не расслышал? «Где» или «Стефан»?

– Спасибо, конечно, за пояснение, но я несколько другое имел в виду. Вы врываетесь сюда среди ночи, рискуя, насколько я могу судить, жизнью, для того лишь, чтобы задать столь глупый вопрос?

– Извини, что разочаровал. Но в истории заговора, в котором мы оказались замешаны, очень много завязано на этом персонаже. Я познакомился со всеми фигурантами дела, как говорят в прокуратуре, кроме него. Хотелось бы восполнить досадный пробел.

Шеф скупо улыбнулся. С видом человека, ведающего всеми тайнами, до сути которых окружающие его бандарлоги ни за что в жизни не докопаются.

– Молодой человек. Вас, кажется, Денис зовут? Память мне не изменяет?

– Память – нет.

– Чудесно. Так вот, Денис. Почему вы вообще так уверены в существовании этого Стефана?

– Потому, наверное, что верю глазам своим. Это ведь именно он стрелял по Смоленску из Павлина. В то самое место, которое ты ему указал заранее. В заминированную башню. Я имел удовольствие видеть его в тот день за работой. Вот почему мне в его существовании усомниться трудно. Где он сейчас скрывается? Вернулся обратно в Священную Римскую империю?

– Понимаю, понимаю… Трудно смириться с уходом из жизни, не получив ответы на все волнующие вопросы. Если уж вам не жаль было положить собственную жизнь ради этих ответов – а ведь я полагал, что вы давно уже стали частью пищеварительной системы могильных червей, и потому даже думать забыл о вашем существовании, – то кто я такой, чтобы этому противиться? Итак, Стефан. Вынужден вас разочаровать, но такого человека действительно не существует в природе. Да-да, несмотря на то, что вы лично видели его за работой. Мне сейчас даже стало искренне жаль вас убивать после такого разочаровывающего ответа на ваш вопрос. Но… Что поделаешь. Как говорится, ничего личного.

– Говорится теми, кто ставит деньги выше человеческой жизни.

– Совершенно верно. Именно поэтому те, кто не ставит, и прозябают в честной нищете. Так вот – мы отвлеклись, – могу лишь сказать, что никакой Стефан не стрелял по Смоленску, точно так же никакой Стефан не перемещался сюда в паре с вашим покорным слугой.

– Кто же тогда переместился?

– Как, вы еще не догадались? Разумеется, моя дочь. Алена. Почти Елена, не правда ли? Та самая девица, которую вы спасли, вытащив из полыхающего города. И которая сейчас стала официально признанной княжной Еленой Глинской. И в таком случае делаем вывод, что пушкарь Стефан – это…

– Это?

– Молодой человек, право же слово, вы снова начинаете меня разочаровывать. Все ведь лежит на поверхности. Ну, разумеется, Стефан – это я сам! Или вы думаете, я положился бы на слепой случай и доверил какому-нибудь пустоголовому профану стрелять из огромной пушки по сооружению, где в тот момент находится моя дочь? Естественно, я все предпочел сначала точно рассчитать и только затем – сделать. Лично. Риск, сами понимаете, в этом случае был неприемлем.

– Вообще-то со стен нам вслед стреляли.

– Ну, разве что символический риск.

– То есть ты затеял все это для того, чтобы сделать свою дочь княгиней?

– Не просто княгиней. Князей да князьков в этой временной эпохе, как вы, должно быть, обратили внимание, как грязи. Если бы вы больше интересовались историей государства, пламенным патриотом которого себе видитесь, то, несомненно, знали бы, что Елена Глинская – в будущем вдова нынешнего государя Руси Василия III. Какое-то время она будет единоличной правительницей страны. И если уж говорить до конца, то она еще и мать Ивана Грозного. Этого-то исторического персонажа вы, должно быть, знаете. Вот для чего я убрал с игрового поля и саму малолетнюю Елену, и ее отца с дядей.

– Но с чего ты взял, что великий князь Василий посмотрит на твою дочь? Может, ему приглянулась именно настоящая Елена. А на Аленушку он и внимания не обратит.

– Молодой человек, не рассуждайте привычными вам категориями применительно к данной исторической эпохе. Разумеется, я очень основательно углубился в изучение предмета, прежде чем смелую теорию претворить в практическое исполнение. Поверьте, в этом выборе Василия Ивановича не было и тени вопроса о физической привлекательности Елены Глинской.

– Тогда с чего ты решил, что Аленушка сможет… хм… произвести на свет Ивана Грозного? Каждый человек – сумма двух слагаемых. И если вы одно из них – гены настоящей Елены Глинской – подмените своей цепью ДНК, то настоящего Ивана IV, боюсь, не получится.

– С чего вы решили, будто я считаю отсутствие этого тирана в истории страны отрицательным фактором?

– Почему именно эта эпоха?

– Не от нас зависело. Говоря понятным вам языком, куда дверь открылась, туда мы и вошли.

– И когда это случилось?

– Когда переместились сюда?

– Нет. Когда ученый вдруг возжелал стать государем всея Руси? Ведь, как я понял, Елена какое-то время побудет регентом? Марионеточным в данном случае. А настоящим, конечно, будет ее отец. Усадивший ее на этот трон.

– Опять мимо. Ученый не доживет до этих времен. Ему в принципе-то жить осталось не долго. Онкология, знаете ли… Странно, не находите? И жутко не честно. Для того чтобы добиться чего-то стоящего в жизни, мы должны все остальное отодвинуть на периферию своих интересов. Включая семью и детей. Так уж все устроено. По-другому – никак. Начнешь пытаться делить время и внимание между ними поровну – ничего не добьешься ни там ни там. Либо дом, либо карьера.

– А если быть точнее, либо семья, либо деньги.

– Не совсем точное определение.

– Да нет, наоборот – более точное. Что такое карьера? Способ заработать деньги. Чем она успешнее, тем больше денег. Разве нет? Поэтому в случае, когда ты стоишь перед выбором – либо карьера, либо семья, думаю, стоит посмотреть правде в глаза: ты просто обдумываешь, как обменять свою семью на деньги. То есть продать. Просто звучит это уже не так напыщенно и благородно.

– Может, и так. Не хочу сейчас пускаться в полемику. Могу лишь возразить тем аргументом, что заработанные посредством успешной рабочей деятельности финансовые средства ты все-таки привносишь в семью. И делаешь ее жизнь лучше. Хотя в моем случае это не сработало. Когда я понял, что действительно по-настоящему добился в своей профессиональной деятельности всего, чего хотел, вдруг узнал, что – все. Жизнь прошла. Отмеренное мне время вышло. А я мало того что не видел, как растет мой ребенок, так еще и ничего ему после себя не оставил. Вот я и решил оставить все. В буквальном смысле.

– Целая страна в подарок? Очень щедро.

– Я уверен, что человек, познавший наши с вами современные нравственные ценности, обладая такими могучими управленческими рычагами, несомненно, изменит жизнь нашей страны к лучшему. На самой заре ее государственности.

– А я в этом не уверен. Что может натворить на троне девчонка, которая точно знает, что ради ее вознесения к звездам были принесены в жертву тысячи жизней, но принимающая это как должное? Что-то не вижу особой разницы с теми, кого вы хотите на нее заменить. Может, разве что цинизма у них поменьше. Да и жоп в соцсетях они не видели ни одной…

– Молодой человек, мы вновь свернули на топкую тропку никому не нужного диспута. Вы получили ответы на свои вопросы? Удовлетворены?

– Нет.

– Перед смертью не надышитесь. В вашем случае, видимо, в прямом смысле. Прекратите тянуть время.

– Последний вопрос. Правда.

– Что ж…

– Интригу с Глинской ты провернул. Ладно. Смоленск-то зачем обратно хочешь отдать? Чем он в составе России не нравится?

– Принципом. Если хотите, я вижу у истоков становления государства исключительно право. Иначе опять получится некое монструозное образование, которое в XVI веке аннексирует Смоленск, потому что, де, это наша, когда-то отнятая у нас земля, а в XXI веке под тем же соусом захватывает Крым. Оставаясь и тогда, и сейчас страной-изгоем, с которой не хочет иметь дело никто в цивилизованном мире.

– То есть ты хочешь с этим миром жить… в мире. И согласии.

– Что же в этом плохого?

– Да нет. Плохого – ничего. Но если это согласие не позволит нам стать такими, какими мы стали?

– Тот же ответ. Не вижу в том ничего плохого.

– Вот как. Что ж. Жаль.

– А мне жаль, что этот разговор еще продолжается. Прощайте, молодой человек.

Шеф поднял пистолет. Замок его уже был взведен. Черный провал дула смотрел Денису куда-то в район переносицы.

Щелчок спущенного курка. Короткое жужжание раскручиваемого замка. И… ничего.

Именно в этот момент приоткрылась дверь, и в нее просунулась голова местного аборигена. С бородкой и возбужденным румянцем на щеках.

– Денис, – заговорщицким полушепотом с укоризной проворчал он. – Сколько можно. Всех повязали, только этот один и остался. Наместник Василий Шуйский гневаться изволит. Спрашивает, что это там, мол, за птица такая, которую ему – ему! – столько ждать приходится.

– Да, Дима… ммм… Дмитрий. Конечно. Забирай его. Я уже узнал все, что хотел.

* * *

Октябрь принес холодные ливни. Леса, богато осыпанные золотом с драгоценными вкраплениями рубиновых и изумрудных ожерелий, теперь увязли в печали и унынии. Под серой завесой угрюмых ливней вся нарядная напыщенность сентября растаяла и утонула в раскисшей грязи. Как и дороги, превратившиеся в чавкающие, разбитые и тонущие в болотцах хляби. Особенно те, что вели на запад. В раскисшее непроходимое месиво их превратило ушедшее из-под Смоленска войско Сигизмунда. Победившее в битве под Оршей, но не сумевшее добиться главной цели своего освободительного похода – вернуть город под власть Литвы.

О его недавнем стоянии под стенами крепости напоминали изломанные повозки, серые кострища, постепенно киснущие в лужах, расплывающиеся и обрушивающиеся под дождями земляные валы, орудийные брустверы да заполненные водой рвы, от которых сильно несло тиной. А еще укоризненно притулившееся у кромки леса кладбище, ощерившееся печально покосившимися крестами. Сбитыми в основном наспех и из чего попало. Большую часть лежащих в земле людей, которые явились под стены гордыми оршанскими триумфаторами, под ковер дерна уложили не отчаянные штурмы и боевые столкновения, а мор. Верный спутник любого осаждающего ту или иную твердыню войска. Особенно в том случае, если оно к такому сложному мероприятию, как осада, совершенно не готово.

– Так они что, даже осадных орудий с собой не притащили? – Лягушачий рот татарина, и так-то достаточно широкий, тянулся, улыбаясь, как резиновый, и пределов его гуттаперчивости не проглядывалось. – У них же для того почти три седмицы было.

– Пытаешься вытянуть из меня что-то, чего сам еще не знаешь?

Чувство благодарности. Избавиться от него было сложно. В конце концов, не топтать бы Денису даже средневековую землю, если бы этот степняк его не спас, вытащив из-под клинка Стася. А затем еще и в максимально сжатые по здешним меркам сроки доставил в расположение русского войска. И все же подтачивала мыслишка, что крымский деятель – такой же друг, как и ротмистр Торунский. Просто сейчас обстоятельства для них обоих сложились таким причудливым образом, что сотрудничество получилось взаимовыгодным. Правда, свою выгоду Денис уже поимел, а что потребует взамен татарин, знать не мог. Хотя и подозревал, что стоимость ответной услуги может оказаться заметно выше оказанной. Вот и старался держаться с ним приветливо, но осторожно.

Степняк хмыкнул:

– Я знаю много.

– Ну, еще бы. Сомневаюсь, что кружил все это время вокруг Смоленска из любви к местным пейзажам.

– Знаю, например, почему гетман Острожский вместо того, чтобы сразу после победы под Оршей идти на Смоленск, полмесяца просидел на заднице.

– Говорят, поляки возмутились. Тем, что лили кровь и гибли в изрядных количествах за интересы Литвы да под началом литовского гетмана, не особенно дорожившего их жизнями, а в это время четырехтысячный корпус литовцев спокойно прохлаждался в Борисове. Это уж не говоря о других панах литвинах, которые вообще предпочли остаться дома.

– Все так. В летописях так, наверное, и напишут.

– Что же, по-твоему, не напишут?

– За каким шайтаном Острожскому надо было впустую терять столько времени и ждать подкрепления? Явился он под стены без осадных пушек, с какой-то рухлядью вместо обоза. С такой голой задницей он мог прийти сюда и сразу после Орши. Ну, вытребовал он этого подкрепления из Борисова, ну, дождался его, привел с собой – и что это изменило? Почему на штурм не пошел, раз народу хватало, а он при этом точно знал, какую из башен острога урусы сначала взорвали, а потом заделали эту брешь в обороне в такой спешке, что в нее можно было бы из лука выстрелить, чтобы снова развалить. Встал в осаду. К которой был вообще не готов! И чего, сидя в ней, дождался? Осени, дождей, распутицы, нехватки еды и болезней, которые начали выкашивать его войско. То есть только того, что пришлось сниматься отсюда и уходить.

– Да уж, – пожал Денис плечами, поглядывая в сторону богатого крытого воза с занавешенными дорогой тканью дверцами и четверкой запряженных в него лошадей. Он полагал, что разговор, протекающий сейчас там, будет более коротким. И шумным. Но стояли здесь они уже прилично, и никаким скандалом вроде бы пока не пахло. – Нам больших воевод не понять.

Денис не стал говорить о прорыве в тыл литовской рати некоего отряда, который навел шороха и паники в никем не защищенной ставке Острожского. И который наверняка заставил гетмана почувствовать, что это такое – пройти по самому краю и заглянуть в глаза смерти. Он, разумеется, был опытным воином, который всю жизнь провел в битвах. Вряд ли на него произвел такое неизгладимое впечатление их отчаянный рейд.

И все же именно после него Острожский принялся излишне осторожничать и допускать ошибку за ошибкой. Будто что-то в нем на оршанском поле надломилось.

– Может, на заговорщиков излишне понадеялся пан гетман? – немного помолчав, снова закинул пробный шар степняк. В местной военной иерархии Денис разбирался слабовато, а о крымской так вообще не имел даже малейшего представления. Но очень сильно подозревал, что этот тип на самом деле является не таким уж простачком, мелкой сошкой и простым полевым командиром, которым старается прикинуться. Такому сболтнуть чего-нибудь лишнего – себе дороже станет.

– На каких?

– На тех самых, которых урусы вывесили на городской стене, едва ляхи подошли к Смоленску. Говорят, все они, когда город сдался Василию, присягнули ему на верность. За что были пожалованы богатыми дарами. Шубами, золотом да драгоценностями. Именно в них они потом на виду осаждающих и висели. Много их там было, странно, что ты не заметил. Почти вся боярская верхушка. Как только, интересно, удалось их раскрыть?

– Так, может, всех подряд похватали, да и все. А там уж под пытками в чем угодно признаешься.

– Епископа только среди повешенных не было. Говорят, пощадили. В монастырь отправили. Потому что именно он собрал всех заговорщиков в своем доме – дать им послушать, что расскажет его человек, вернувшийся после битвы под Оршей. А заодно и договориться о начале восстания против московитов. Да только дом его почему-то оказался под колпаком, и всех мятежников в нем и повязали. Наместник Василий Шуйский, говорят, лично поимкой руководил. И ведь верно, что Тишайшим прозвали. Как все ловко да тихо провернул. Да только кто ж ему весь этот заговор раскрыл? Не знаешь, случайно? Сам-то сюда когда после Орши вернулся?

– Да я на календарь не смотрел.

Крымцу знать о том, что Шуйского о заговоре предупредил именно он, Денис, не следовало. Тень тогда могла пасть на приставленную к Варсонофию в качестве двойного шпиона Ярину. Владыка, как только узнал о возвращении своей лазутчицы, примчался выспрашивать о проигранном русскими сражении. Потирал руки и вслух строил планы на предстоящее восстание. За чем его и застал заранее приглашенный Денисом в качестве скрытого зрителя Шуйский. И надо сказать, в засаде своей он сидел действительно эталонно тихо. Как только епископ понял, что раскрыт, тут же начал спасать свою жизнь, активно «сотрудничая со следствием». Лично вызвал к себе всю верхушку заговорщиков. Прекрасно зная, что ждет этих людей. И, кстати, даже сам указал на место, где скрыто держит пистоль его некий очень дорогой гость. После чего приказал своим слугам незаметно для владельца оружие это разрядить.

Таинственного гостя этого, кстати, тоже в итоге не оказалось среди повешенных. Его знания и услуги, которые он может оказать благодаря этим знаниям, очень заинтересовали сильных мира сего. Когда Денис увиделся с ним в последний раз перед отправкой пленника в Москву, тот торжественно-спесивый тон общения сменил на максимально умоляющий. Умолял, естественно, позаботиться о его дочери. Что было совершенно лишним. Денис, хоть едва и не лишился из-за нее головы, ничего, кроме жалости, к девчонке не испытывал. Оказаться в абсолютном одиночестве в максимально дикие времена в совершенно враждебном мире – такое смог бы выдержать не всякий подготовленный взрослый. А уж ребенок…

Мысли его прервала открывшаяся дверь повозки. Распахнули ее таким порывистым движением, что та стукнулась о борт.

– Зайди, – прозвучал из открывшегося проема тонкий девичий голосок. Ноток властности в нем было достаточно для того, чтобы не спорить.

Денис глянул на «лягушечье лицо», пожал плечами, давая понять, что и на этот вопрос у него ответа нет, и шагнул в «карету».

Тут же в нос пахнуло какими-то травами и мазями. Судя по резкому запаху, лечебного происхождения. Ярина навалилась на спинку мягкого сиденья спиной к вознице. Бледная и осунувшаяся. Но главное – живая. В белой полотняной рубахе на забинтованном, как у мумии, теле. В глазах ее диким образом мешались решительность и сожаление. Возле нее, потупив глаза, сутулилась Алена. Дочь Шефа. О которой он обещал ее отцу позаботиться. С чем была совершенно не согласна княжна Елена, чьим и доверенным лицом, и телохранителем являлся теперь Денис. Просто потому, что мало кому еще она теперь могла доверять. Княжна сидела тут же, напротив, и с недовольным видом глядела, как дворняга на коротеньких лапках, забравшаяся на колени к самозванке, без устали тычется ей в лицо, стараясь лизнуть его буквально каждую секунду. Хоть в этом отношении Шеф не солгал. Псина действительно чуяла и совершенно явно выделяла своих современников.

Так как свободным в этом «плацкарте» осталось только одно место – рядом с Еленой Васильевной и прямо напротив Ярины, – Денис опустился на него. На раненую девушку старался не глядеть. С тех самых пор, как она призналась: об артиллерийской засаде прекрасно знала. Но не рассказала ничего специально: союзников под Оршей у нее не было. Слова эти Денис слышал неоднократно. Но именно эти, сказанные уже в Смоленске, стали последней каплей. Что-то внутри него перегорело.

– Я хочу, чтобы последнее слово осталось за тобой, – у Дениса всегда возникало чувство диссонанса, когда он слышал эти совсем не детские распоряжения, произнесенные тоненьким девчачьим голоском. – Имеешь на то право. Как скажешь, так и будет.

– О чем речь?

– Изменница говорит, что хочет забрать самозванку с собой.

Видимо, предательство притягивается друг к другу.

– Что ж, – впервые за многие дни взглянув в запавшие глаза Ярины, развел руками Денис. – Если последнее слово за мной, то пусть едут.

– Что? – не смогла скрыть разочарования Глинская. Видно было, что рассчитывала она совсем на другой ответ. – Но ведь из-за нее тебя чуть не казнили.

– Чуть не считается. Ваша светлость, ты же сама понимаешь, что ничего хорошего эту девочку тут не ждет. И в первую очередь – от тебя. Так зачем ты так хочешь ее оставить? Не хотелось бы думать, что ради издевательств.

– Ты за кого меня принимаешь? – осерчала княжна. – Вообще-то я в первую очередь думала о тебе. – Проследив за ее ревнивым взглядом, которым она зыркнула на ластящуюся к самозванке собаку, Денис в этом очень сильно засомневался. – Ну, и ладно. Если ты так решил – пусть.

И больше не удостоив никого ни словом, ни взглядом, она порывисто поднялась и вышла вон.

– Смотрю, расставание обошлось без слез? – сказал Денис просто для того, чтобы заполнить чем-то неловкое молчание. Они с Яриной все друг другу уже сказали, и добавить больше было нечего. И тем не менее он поймал себя на мысли, что хочет оттянуть миг неминуемого расставания.

– Береги ее. Ты же знаешь – она не такая каменная княгиня, какой ее учили быть. Вот, видишь, даже пришла попрощаться. С предательницами. Постарайся уж, чтобы больше не попала в такой переплет. Выйти из него, оставшись человеком, очень дорогого стоит.

«Я вот не смогла», – читалось в ее глазах.

– Думаю, вместе мы справимся, – сказал Денис, открывая дверь повозки.

В этот миг дворняга, которая уже некоторое время проявляла признаки беспокойства, поскуливая, с удвоенным тщанием пытаясь лизнуть лицо понурой Алены и нетерпеливо ерзая у хозяйки на коленях, вдруг громко гавкнула, прыгнула на пол – и выскочила в открывшуюся дверь на улицу.

– Прошка! – обрадованно взвизгнул счастливый девчачий голосок снаружи. – Ты остаешься со мной?! Ой, мой хороший!

Сначала Денис подумал, что надоедливая псина просто решила попрощаться со своей неожиданной подругой по путешествию в Смоленск. Все-таки против природы не попрешь. Если уж инстинкт тянет к «своим», ничего с этим не поделаешь. Но собака продолжала счастливо повизгивать. И, судя по тому, что ее звонкий лай и радостный девчачий смех начали удалятся, обратно она не собиралась.

Выходит, хвостатая доходяга все это время в повозке прощалась как раз таки с Аленой. И со своим привычным миром, заранее решив для себя, с кем хочет остаться. Несмотря ни на что.

У людей, разумеется, все не так. Люди любят все усложнять.

Несмотря ни на что.

– Давай не будем все усложнять. – Практически слово в слово повторив мысли Дениса, Ярина все-таки умудрилась прийти прямо к противоположному выводу. К тому же которым мучался и он сам. – Нам пора.

– Да. Конечно.

Он порывисто взял ее руку, нежно сжал пальцы.

– Мы ведь еще встретимся? – Такими глазами она смотрела на него, пожалуй, в первый раз.

– Да. Обязательно. Конечно, увидимся. Другое дело, будем ли мы сами этому рады… Береги себя.

И вышел из повозки.

Она тронулась почти сразу, как по команде. Денис смотрел вслед удаляющемуся экипажу и понимал, что впервые за долгое время не считает самой большой своей проблемой то, что находится в треклятом Средневековье.

– Попрощались?

Люди жабоголового трусили следом за фургоном, а сам он, похоже, все не мог унять фонтан своего любопытства. Или, скорее, профессионального интереса. Денис, конечно, по-прежнему испытывал к нему чувство искренней благодарности, но откровенничать из-за этого не собирался.

– Как видишь.

– Почему не пришел тот, второй?

– Решил остаться…

– Надеюсь, не замышляет на нас никакого нападения?

– Да уж будь уверен.

– Странно все это. Я-то ждал, что сегодня либо вырежу ему второй глаз, либо он мне перережет наконец глотку.

– Послушай, скажу честно – мне плевать.

– Подожди. Так он что же, ничего не сказал? Ни тебе, ни ей?

– Не сказал что?

– Глаз. Это я лишил его глаза.

– Да, помню. Ты уже хвастался. Это случилось во время первой вашей встречи.

– Выслеживал меня много лет. Выследил. Настиг. Это ведь я сжег его деревню. И угнал его дочь в рабство. Правда, рабыней она не стала.

– Умерла?

– Нет. Наоборот. Оказалась на диво живучей. Упертой. И озлобленной. В него, наверное. Я ему это там, когда освободили вас, и сказал. А ты думаешь, с чего он тогда вдруг успокоился? Узнал, что она жива. Да не просто жива, а стала воином. Одним из лучших у мурзы Аяза. За что он приблизил ее к себе и назвал своей приемной дочерью. Дикой лозой. Лично приказал изготовить ей клинок. Тонкий, изящный, крепкий. И чтобы он обязательно был с витой гардой в виде вьющейся лозы.

Content

Антон Николаевич Скрипец
Московит. Игра на выживание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог